ПЕРЕВОДЧИК - t.me/HotDarkNovels

Пожалуйста, обратите внимание: Эта книга представляет собой отдельный темный хулиганский роман, предназначенный для зрелых читателей. Он содержит нacилие и графический сексуальный контент, включая сомнительное согласие. Если вы не уверены, пожалуйста, подумайте о предупреждении содержания перед чтением.

1

ОЛИВИЯ

Говорят, что каждый человек в какой-то момент своей жизни испытывал отчаяние. Каждый чувствовал эту душераздирающую тяжесть, которая обхватывает тебя, как стальные ленты, когда ты хочешь чего-то так отчаянно, что едва можешь дышать. Чего-то, над чем у вас нет никакого контроля. Но, изучая хорошо одетых студентов, которые движутся к массивным дубовым дверям Университета Хантингсвелла, я не могу не задаться вопросом, сколько из этих богатых людей на самом деле испытывали хотя бы каплю отчаяния. В конце концов, деньги – это ключ к миру.

Глубоко вдохнув свежий сентябрьский воздух, я прогоняю свои размышления и привычное беспокойство, которое всегда появляется, когда я думаю о своем будущем. Я качаю головой. Нет. Не тогда, когда я думаю об этом, эта та тревога, которая возникала раньше, когда я думала о своем будущем. Я здесь и сейчас, а значит, будущее, которого я так отчаянно хотела, уже наступило.

Ветер, пахнущий листьями и мокрым камнем, треплет мою одежду, когда я вслед за другими первокурсниками вхожу в величественное здание из бледного камня. Уже одна архитектура говорит о том, что университет старый, но в сочетании с почти благоговейной атмосферой, царящей в этих залах, все вокруг источает историю.

Мое сердце трепещет в груди.

Я не могу поверить, что нахожусь здесь. Пожертвовав всем, чтобы стать выпускницей и получить одну из неуловимых стипендий я наконец-то здесь. В одном из лучших университетов страны.

Трудно не таращиться, как крестьянка, когда я иду по богато украшенным залам к аудитории, где декан произносит речь, приветствуя новых студентов этого года. Но, с другой стороны, для многих из этих людей я вполне могу быть крестьянкой, так что я не сдерживаю себя и сколько угодно пялюсь на прекрасные картины, украшающие белокаменные залы.

Из открытых дверей впереди доносится негромкий рокочущий звук. Я отрываю взгляд от невероятной архитектуры и сосредотачиваюсь на комнате передо мной, когда, наконец, переступаю порог и попадаю в огромное пространство за дверью.

Зрительный зал имеет форму полукруга. Сиденья из темного дерева и плюшевой красной ткани расположены ярусами и ведут к безупречной сцене внизу. Не раздумывая, я спускаюсь по ступенькам, пока не добираюсь до первого свободного места, расположенного как можно ближе к сцене. Может, я и студентка-стипендиантка из маленького городка, о котором здесь никто даже не слышал, но меня не запугать богатством и властью, которыми обладает большинство этих людей.

Я более чем заслужила свое место.

Пробравшись мимо уже собравшихся студентов, я опускаюсь на единственное свободное место в третьем ряду. С него открывается отличный вид на сцену. Улыбка расплывается по моему лицу, пока я жду, когда придут остальные первокурсники и декан начнет свою речь. Здесь мое место. Здесь. В Университете Хантингсвелл с другими людьми, которые увлечены своей учебой и хотят создать жизнь, достойную жизни. А не застрять в маленьком городке с ограниченными возможностями.

Эти эйфорические чувства продолжают бурлить в моей груди, когда декан, темноволосая женщина лет пятидесяти, наконец появляется и произносит речь, которая почти полностью повторяет мои собственные мысли. Возможности. Страсть. Жизнь. Все это можно взять. И, ей-богу, я собираюсь это сделать.

Когда декан заканчивает свою речь, по аудитории прокатываются аплодисменты.

— Спасибо, — говорит она, вежливо кивая. — А теперь настало время для традиционного приветственного слова от великого благотворителя нашего университета, семьи Хантингтон. Пожалуйста, поприветствуйте на сцене Александра Хантингтона IV.

Раздаются аплодисменты, когда декан отходит от микрофона и направляется к темноволосому молодому мужчине, который сейчас шагает по сцене. Я вежливо хлопаю, стараясь не закатить глаза.

Александр Хантингтон IV. Четвертый? Как будто он какой-то представитель британской королевской семьи. Из моего горла вырывается очень несвоевременное хихиканье, когда я представляю его в напудренном парике и косоворотке.

Я слегка вздрагиваю, когда пара острых голубых глаз смотрит прямо на меня. Паника пронзает мою грудь. Неужели он меня услышал? Нет, он не мог услышать это слабое хихиканье под шум аплодисментов.

Мое сердцебиение замедляется, пока его проницательные голубые глаза продолжают сканировать остальную толпу, пока он преодолевает последнее расстояние до микрофона. Вокруг меня люди смотрят на него так, словно он на самом деле королевская особа.

Раздражение сжигает предыдущую вспышку паники в моей груди. Почему меня должно волновать, услышал ли он мое хихиканье? Такому, как он, не помешало бы побольше презрения и поменьше обожания.

— От имени своей семьи я хотел бы поприветствовать всех вас в Университете Хантингсвелл, — говорит он голосом, от которого практически разит властью.

Скрестив руки, я откидываюсь на спинку кресла и принимаю бесстрастное выражение лица, пока он продолжает говорить.

Александр Хантингтон IV. Несмотря на то, что я не местная, я точно знаю, кто он такой. Я знаю о нем и его семье все, что только можно знать. Хантингтоны основали город Хантингсвелл в 1692 году и практически построили его с нуля. Они финансировали первую школу, первую больницу, первое пожарное депо и полицейский участок. И, конечно, этот университет. Их семье принадлежит та самая земля, по которой мы ходим.

Скрестив руки на груди, я внимательно разглядываю хорошо одетого молодого мужчину на сцене.

Ему всего двадцать три года, он учится на последнем курсе университета, но его бледно-голубые глаза обладают удивительной уверенностью и проницательностью, когда он наблюдает за тем, как толпа реагирует на каждое его слово. Он не использует никаких жестов руками, когда говорит. Сила, которую он излучает всем своим существом, более чем достаточна, чтобы покорить аудиторию.

Я провожаю взглядом его подтянутое тело. На нем темно-серый костюм-тройка, который идеально подчеркивает его скульптурную фигуру. Добавьте к этому острые скулы и гладкие темно-каштановые волосы, и даже я не смогу отрицать, что он потрясающе красив.

Еще одна волна раздражения захлестнула меня. Он горяч, богат и могущественен. И что хуже всего, он это знает. Горечь подкатывает к горлу. Я презираю таких людей. Людей, у которых весь мир лежит у ног и которым никогда не приходилось за что-то бороться.

Я еще раз окидываю его насмешливым взглядом. Ну, по крайней мере, он не увидит, что я перед ним преклоняюсь.

— По нашему обычаю, студенческий совет также проведет церемонию посвящения в первокурсники, — продолжает Александр, несмотря на то что я мысленно отмахнулась от него. — — Поскольку я являюсь президентом студенческого корпуса, вы снова встретитесь со мной на этом мероприятии. — Его глаза сверкают, а в уголках губ затаилась легкая ухмылка, когда он снова осматривает толпу. — Но об этом вы узнаете позже.

И снова мне приходится бороться с желанием закатить глаза. Конечно, он же президент студенческого корпуса. Наблюдая за тем, как он милостиво кивает восхищенным ученикам, я ненадолго задумываюсь о том, смог бы он выжить в обычной школе без всех своих денег и власти. Наверное, нет, по крайней мере, в моей школе.

Как только Александр покидает сцену, и декан произносит заключительные слова, я встаю со своего места и направляюсь обратно в общежитие. Занятия начнутся завтра, и я хочу успеть все подготовить до этого момента.

Я с удовольствием вдыхаю чудесный воздух ранней осени, пока иду обратно через кампус. Университет расположен в получасе езды от города Хантингсвелл, и его окружают прекрасные леса, поля и чистые озера. Поэтому ветра всегда несут свежие ароматы природы, проносясь между каменными зданиями, из которых состоит университет.

Миновав величественные дома, где живет самая богатая часть студенчества, я иду к общим общежитиям, специально отведенным для студентов-стипендиатов. Здесь не на что смотреть, но меня это не беспокоит.

Я здесь. Это все, что мне нужно.

Ключи звенят, когда я достаю их из сумочки и вставляю в замок на двери. В этом коридоре живут еще семь студентов, и мы делим кухню и две ванные комнаты в конце коридора. Я еще ни с кем из них не познакомилась, но мы все только приехали сегодня утром, так что для этого будет достаточно времени позже.

Захлопнув за собой дверь, я засунула ключи обратно в сумочку и положила ее на маленький столик рядом с дверью. Мой чемодан все еще ждет меня там, где я его оставила посреди комнаты, поэтому я подхожу и опрокидываю его на бок, прежде чем расстегнуть молнию.

Остаток дня уходит на распаковку вещей и осмотр здания.

Когда все готово, я переодеваюсь в рубашку для сна и ложусь на кровать, чтобы немного почитать. Завтра начинается мой первый урок истории, и я хочу прийти подготовленной. Но вскоре мои глаза начинают опускаться. Путь сюда был долгим, а работа с чем-то новым и незнакомым всегда выматывает меня.

Потирая глаза, я откладываю учебник по истории и скатываюсь с кровати. Прежде чем заснуть, мне нужно запереть дверь, ведь я понятия не имею, насколько честны и порядочны люди в этом кампусе.

Как раз когда я подхожу к двери, откуда-то из коридора доносится приглушенный звук. Я замираю. Напрягая слух, я жду, не повторится ли этот звук. Через дверь доносится слабый звук шаркающих ботинок. Я хмурюсь, глядя на ручку.

Что бы это ни было, скорее всего, это не мое дело. Но что, если кому-то нужна помощь?

Я стою перед дверью еще несколько секунд, пока во мне просыпается нерешительность. Мой взгляд скользит по голым ногам. И тогда я принимаю решение. На мне даже нет штанов, так что нет, я не собираюсь выходить в коридор и изучать странные звуки.

Покачав головой, я поднимаю руку, чтобы запереть дверь, как раз в тот момент, когда ручка опускается вниз.

Тревога проносится по позвоночнику, когда дверь распахивается.

По ту сторону стоят четверо мужчин.

Я открываю рот, чтобы закричать, но из него не вырывается ни звука, потому что ближайший мужчина резко подается вперед и зажимает мне рот рукой, а двое других хватают меня за руки. Паника пронизывает все мое тело, когда я пытаюсь отбиться от них, но это бесполезно.

Мне скручивают руки за спиной, затем кто-то связывает запястья веревкой, а кто-то другой с помощью толстого рулона ткани вставляет мне кляп.

Из моего горла вырывается лишь невнятное бормотание, когда я пытаюсь позвать на помощь, изо всех сил сопротивляясь их захвату.

Затем мне на голову накидывают мешок и уводят в ночь.

2

АЛЕКСАНДР

Напряжение наполняет комнату. Оно витает в воздухе, как молния перед сильной грозой. На полу под возвышением собралось множество людей, и все они с тревогой смотрят то на меня, то на фракции. Я сижу на стуле с высокой спинкой из темного дерева и наблюдаю за всеми с ухмылкой на губах.

У студенческого корпуса есть свое собственное здание. Оно предназначено для собраний по важным вопросам, которые мы хотим вынести на рассмотрение факультета. В основном же оно используется для вечеринок. И, конечно, для церемонии посвящения.

Свет костра мерцает над нервно выглядящими людьми под помостом. Естественно, под потолком есть обычные лампы, которые мы могли бы использовать, но для этого конкретного мероприятия мы предпочитаем зажигать только свечи в канделябрах на полированном полу и в подсвечниках, установленных на темных деревянных стенах. Это отбрасывает на комнату изменчивые тени и придает ей зловещий вид. В этом, конечно, и есть смысл.

Несколько человек вскакивают, когда двойные двери снова распахиваются. Я лениво наблюдаю за тем, как несколько человек из фракций заталкивают в комнату очередную группу первокурсников. Они срывают с новичков мешки, затем развязывают им запястья и вынимают кляп.

По моим губам скользит довольная улыбка.

Церемония посвящения стара, как сам университет, и призвана напомнить первокурсникам, что они должны уважать своих старейшин. Сам я никогда не участвовал в ней с этой стороны, потому что, как только я ступил на порог университета, предыдущий президент отрекся от престола и передал мне корону. Чего и следовало ожидать. В конце концов, никто не хочет рисковать, обижая Хантингтона.

Поэтому последние четыре года я сидел в этом кресле, когда первокурсников похищали из общежитий и приводили сюда, чтобы они присягнули на верность.

Герман захлопывает массивные двери. Его глаза находят мои через море встревоженных людей, половина из которых одета в пижамы. Он кивает мне.

Хорошо. Теперь все здесь.

Я поднимаюсь со стула и поправляю манжеты пиджака. После короткого выступления в зале я переоделся в другой костюм-тройку. Полностью черный. Потому что я заметил, что люди еще больше пугаются, если я ношу черное.

Остановившись на краю помоста, я окидываю взглядом собравшуюся толпу. Некоторые из них слегка отступают назад. Во мне пульсирует самодовольное удовлетворение.

— Добро пожаловать на церемонию посвящения. — Я делаю паузу на несколько секунд, чтобы проверить, не осмелится ли кто-нибудь указать на то, что я сказал им на приветственной речи ранее, что они получат больше информации до того, как это произойдет. Никто не осмеливается. — У нас в Университете Хантингсвелла очень мало правил, но к тем, что у нас есть, мы относимся очень серьезно.

В толпе раздается тихий шелест одежды: кто-то из присутствующих нервно переминается с ноги на ногу.

— Первое правило, — продолжаю я. — Мы не вовлекаем город в незаконную деятельность. Это значит, что если вам нужен алкоголь или наркотики, если вы хотите заключить незаконное пари, если вы хотите, свести с кем-то счеты, или что-то еще, что не является респектабельным, делайте это на территории кампуса.

Поскольку мы делали это уже несколько раз, мне не нужно подавать сигнал лидерам фракций. Как только я прекращаю говорить, они впятером подходят и занимают место перед помостом. Они стоят спиной ко мне, чтобы собравшиеся первокурсники могли видеть их лица.

Подняв руку, я указываю на блондинку слева.

— Это Дженна. Она - лидер фракции алкоголиков. Если вам нет двадцати одного года или вы просто хотите избежать выхода в город и вам нужен алкоголь, обращайтесь к ней. — Я протягиваю руку к кареглазому мужчине рядом с ней. — Это Кеннет, лидер фракции наркоторговцев. Если вам нужны наркотики, обращайтесь к нему. — Я указываю на следующего мужчину. — Это Томас. Он возглавляет группировку громил. Если вам нужно кого-то избить или запугать, но вы не хотите пачкать свои руки, ищите его.

Шок и беспокойство мелькают на лицах нескольких человек, когда они оглядываются по сторонам. Если они думают, что насилия в нашем кампусе не существует, то они сильно ошибаются. Мы просто нашли лучший способ избежать наказания.

Я указываю на рыжую голову рядом с Томасом. — Это Морейн. Она - лидер фракции азартных игроков. Если вы хотите сделать ставку на что-то, связанное с незаконными действиями или их исходами, делайте это через нее. — Перемещая руку, я делаю движение в сторону последнего человека, стоящего перед помостом. — А это Герман. Мы любим называть его Разным Германом. Если вы хотите сделать что-то незаконное, не относящееся к четырем другим фракциям, обращайтесь к нему.

Герман подносит два пальца ко лбу и лениво салютует первокурсникам.

— Это первое правило, — говорю я, скользя жестким взглядом по толпе. — А вот правило номер два. Вы можете делать все, что хотите... пока вас не поймают. А если вас поймают, то вы пойдете на дно в одиночку. Если тебя поймают за пьянство или наркотики, или за сексуальные услуги, чтобы уладить проигранное пари, или вообще за что угодно, ты будешь отвечать один. Вы не станете уличать лидеров фракций. Потому что, если вы это сделаете, мы вас уничтожим.

Оглушительная тишина заполняет освещенную свечами комнату.

Я устремляю на них тяжелый взгляд.

— Понятно?

— Д-да, сэр, — заикается примерно половина из них.

— Хорошо. Вот последнее правило. Этот университет - мой. Вы точно знаете, что я могу сделать с людьми... и для людей. Не подходите ко мне бездумно. Если вам что-то нужно от меня, лучше иметь что-то стоящее на обмен. И если я отдаю вам приказ, вы его выполняете. Люди, которые меня не слушаются, долго в этом кампусе не живут.

Первокурсники обмениваются неуверенными взглядами, когда пять лидеров фракций отходят от помоста и занимают позиции вдоль стен. Но никто не осмеливается ничего сказать.

— Сейчас вы поклянетесь в верности университету и мне, — заявляю я.

Часть этой толпы состоит из очень богатых и очень влиятельных людей. Сказать, что им непривычно склонять голову в покорности, – значит преуменьшить значение десятилетия. И именно поэтому я люблю этот день. Может, они и привыкли к власти, но сейчас они на моей земле. В моем университете. Моем городе. Моей вселенной. И здесь мое слово - закон.

Я наблюдаю за ними с ухмылкой на лице, пока Герман инструктирует их, что делать и говорить.

Когда он заканчивает, я делаю паузу на несколько секунд и позволяю тишине затянуться, пока самые нервные из них не начинают неловко смещаться.

— На колени, — приказываю я.

Одежда шуршит, когда вся комната первокурсников опускается на колени.

— Поклянитесь в верности, — приказываю я.

Как один, они произносят слова, которые я жду услышать.

— Я клянусь в верности Университету Хантингсвелл. Клянусь подчиняться правилам, установленным президентом. Клянусь никогда не выдавать лидеров фракций. И я клянусь во всем подчиняться Александру Хантингтону IV, начиная с сегодняшнего дня и до моего последнего дня в кампусе.

Внутри меня пульсирует удовлетворение. Не так много вещей приносят мне радость, но я люблю, когда люди встают передо мной на колени и предлагают свою полную покорность.

Я осматриваю стоящую на коленях толпу, впитывая редкое чувство возбуждения.

Мой взгляд останавливается на чем-то в глубине комнаты. Нет. На ком-то в глубине комнаты.

Удивление наполняет мою грудь, когда мой взгляд падает на единственного человека, который все еще стоит на ногах.

На ней простая белая футболка, спадающая до середины бедер. Ее ноги и ступни голые, что означает, что ее, скорее всего, похитили из постели. Волнистые светлые волосы каскадом спадают по плечам и спине, и даже с такого расстояния, клянусь, я вижу несколько веснушек на ее носу и щеках. Она была бы великолепна, если бы не невероятно наглое выражение ее лица.

Скрестив руки на груди, она смотрит прямо на меня острыми карими глазами, которые буравят меня. Как будто у нее есть какое-то право смотреть на меня таким неуважительным образом.

На моем лице появляется опасное выражение, и я выжидательно поднимаю брови, а затем бросаю острый взгляд на пол.

Она насмехается, действительно насмехается, и лишь бесстрастно пожимает плечами.

Меня охватывает недоверие. Неужели она думает, что ей сойдет с рук такое неповиновение? Но остальные первокурсники уже закончили приносить клятву, поэтому я отрываю взгляд от разъяренной блондинки и окидываю им остальных.

— Встать.

Они поднимаются на ноги.

— У вас есть полчаса, чтобы представиться и обменяться контактной информацией с фракциями, чьи услуги вам могут понадобиться. На всякий случай предлагаю всем.

Затем, не говоря больше ни слова, я отхожу от помоста и подхожу к Дэниелу. Быть Хантингтоном означает, что у меня есть и личная охрана, а Дэниел - мой самый надежный человек.

Повернувшись лицом к толпе, я киваю в сторону наглой девушки.

— Приведите ее ко мне.

— Да, сэр, — отвечает Дэниел.

Бросив несколько колких взглядов, он сообщает трем другим охранникам, которых я привел сегодня вечером. А потом они все уходят. Я не смотрю, как они спускаются к ней. Вместо этого я пробираюсь в соседнюю комнату.

Она думает, что может просто отказаться встать на колени и поклясться в повиновении? Мне никто не отказывает. И я собираюсь дать ей один шанс исправить свою ошибку.

Ради нее самой, ей лучше им воспользоваться.

3

ОЛИВИЯ

Как только его нелепая речь о преклонении перед его величеством закончилась, я направилась к дверям. Мне не нужны незаконные фракции, поэтому нет причин задерживаться. Пальцы едва успевают нащупать ручку, как рука обхватывает мое предплечье, останавливая движение. Секунду спустя вокруг меня появляются еще трое мужчин.

— Пожалуйста, пройдем со мной, — говорит один из них.

У него каштановые волосы и темно-карие глаза. Я молча смотрю на него несколько секунд, прежде чем просто ответить:

— Нет.

— Это была не просьба.

— Тогда почему ты сформулировал свою речь как просьбу?

Он вздергивает подбородок, и двое других хватают меня за руки.

— Пойдем.

Мои босые ноги скользят по полированному полу, и я безуспешно пытаюсь упереться каблуками, чтобы остановить их.

— Что вы делаете? Вы не можете просто...

Остальные люди в комнате оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, но никто из них не делает ничего, чтобы помочь мне. Я пристально смотрю на них, пытаясь пристыдить, чтобы они помогли. Но они лишь отводят взгляд.

— Придурки, — бормочу я себе под нос.

Толпа расступается передо мной, когда меня тащат к одной из боковых дверей. Я дергаюсь от рук, обхвативших меня, но они не двигаются.

— Я могу идти сама, — рычу я.

— Тебе следовало подумать об этом, прежде чем отказываться, — говорит темноглазый мужчина.

Прежде чем я успеваю выплюнуть ответ, мы доходим до боковой двери. Он поднимает руку и стучит один раз.

— Входите, — раздается знакомый голос из-за двери.

Деревянная дверь бесшумно открывается, и меня затаскивают внутрь. Все четверо моих похитителей присоединяются ко мне и закрывают за нами дверь. Я снова вырываю свои руки из их рук, и на этот раз они позволяют мне освободиться.

Расправив футболку, я поднимаю голову и вижу, что Александр Хантингтон IV смотрит на меня холодными голубыми глазами.

— Спасибо, я достаточно устала за день, — огрызаюсь я, откидывая плечи назад.

Он качает головой.

— Я сказал тебе, что ты можешь говорить?

— Я не знала, что для этого нужно разрешение.

— Ну, теперь ты знаешь.

Я фыркнула.

Его бледные глаза вспыхивают. Затем холодная маска снова опускается на его красивые черты.

— Я заметил, что ты не приняла участие в клятве верности.

На моих губах появляется насмешливая улыбка, и я пожимаю плечами.

— Извини. Больные колени.

— Тебе девятнадцать, верно?

— Да.

— Ты слишком молода, чтобы иметь больные колени, тебе не кажется?

Я снова бесстрастно пожимаю плечами.

Его ухмылка обостряется.

— А может, это потому, что ты уже провела большую часть своей жизни, стоя на коленях на твердом полу и работая губами.

Мои щеки мгновенно пылают жаром. Отбросив вспышку смущения, я изображаю на лице невинное выражение.

— О, я не знала, что слишком частые минеты могут привести к проблемам с коленями. — Мило улыбаюсь я ему. — Но кто я такая, чтобы спорить с человеком, который явно судит по собственному опыту?

Все четверо его телохранителей слегка отпрянули назад, словно не в силах поверить в то, что только что прозвучало из моих уст. Но я не смею отвести взгляд от стоящего передо мной человека, поэтому не могу не обделить их вниманием.

На несколько секунд в комнате воцаряется гробовая тишина.

Глаза Александра, словно осколки бледного льда, изучают меня, кажется, целую вечность.

— У тебя неплохой не закрывающийся рот, — говорит он в конце концов, его тон обманчиво ровный. Затем он скользит взглядом вверх и вниз по моему телу. — Как тебя зовут?

Я одариваю его холодной улыбкой.

— Попробуй угадай.

В его глазах мелькает еще одна искра раздражения.

— Дэниел.

— Это мужское имя, — отвечаю я, прежде чем понимаю, что он обращается не ко мне.

Охранник с каштановыми волосами и темными глазами, стоящий рядом со мной, даже не поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Он не сводит глаз с Александра и говорит:

— Ее зовут Оливия Кэмпбелл.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. По-прежнему не глядя на меня, он просто продолжает наблюдать за Александром.

— Оливия Кэмпбелл, — говорит Александр, словно пробуя имя на язык.

По моему позвоночнику пробегает теплая дрожь. Несмотря на сложившуюся ситуацию и мое презрение к этому высокомерному человеку, мне почему-то очень нравится, как он произносит мое имя.

— Ты не из семьи Вирджинии Кэмпбелл, — констатирует он. — Так кто же ты?

Снова встретившись с ним взглядом, я пожимаю плечами.

— А кто сказал, что я не оттуда?

— Я.

Поскольку я понятия не имею, кто такая Вирджиния Кэмпбелл, я держу рот на замке, но она звучит важно, и, если я смогу убедить его, что я имею принадлежность к ней, он, возможно, отступит.

Когда я продолжаю молчать, он снова переводит взгляд на Дэниела.

— Она студентка со стипендией, — очень некстати сообщает Дэниел.

Я бросаю на него взгляд, а затем снова поворачиваюсь к Александру. И в этот момент я чувствую разницу в классе, между нами. Огромную, как океан. Он стоит в безупречном дизайнерском костюме, который, наверное, стоит больше, чем аренда моего общежития, а на мне простая белая футболка, которую я купила в Target за пять баксов.

По лицу Александра пробегают удивление и веселье, и он поднимает на меня брови.

— Студентка со стипендией?

Скрестив руки на груди, я рычу:

— И что?

Он не отвечает. Вместо этого он просто наблюдает за мной со своей чертовой ухмылкой на лице. Так как я отказываюсь прерывать его первой, я просто молча смотрю на него в ответ.

Он весело выдыхает, а затем цокает языком:

— Я дам тебе один шанс исправить свою ошибку, — объявляет он.

— Какую ошибку?

— То, что ты не приняла участие в клятве верности.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Я совершенно не намерена приносить клятву верности. Ни ему, ни кому-либо еще.

— Это не было ошибкой, — говорю я ему, слегка приподнимая подбородок.

— Я не согласен. Это была очень серьезная ошибка. Но меня можно убедить забыть об этом. — Он машет рукой в сторону пола перед своими ногами. — Встань на колени, прижмись лбом к полу и поклянись мне в послушании, а потом вылижи мои туфли.

Из моего горла вырывается смех. Это шокирующий и совершенно невероятный звук.

Александр лишь продолжает смотреть на меня, его лицо мертвенно серьезно.

— Я так не думаю, — выдавливаю я, поскольку он явно не в состоянии расшифровать это по одному только моему смеху.

— На колени. Поклонись. Оближи мои туфли. И покорись мне.

— Я не буду делать ничего подобного. Это Соединенные Штаты Америки. Это свободная страна.

— Мне кажется, ты сильно переоцениваешь значение этой страны.

— Мне все равно, что ты думаешь. Я не буду преклоняться перед тобой ни сейчас, ни в будущем, потому что независимо от того, нравится тебе это или нет, свобода - один из краеугольных камней этой страны.

— Свобода? — Медленная улыбка искривляет его губы. — Деньги – это свобода. Власть – это свобода.

— А честность – это сила, — бросаю я ему в ответ.

С его губ срывается смех. Я моргаю от неожиданного звука. Несколько секунд он выглядит искренне озадаченным, а затем на его лице появляется опасное выражение.

Непроизвольный всплеск страха пробегает по моему позвоночнику.

— Нет, это не так. — Его холодные голубые глаза блуждают по моему телу, вызывая ледяные мурашки по коже. — Хочешь, я покажу тебе, что такое сила?

Я делаю шаг назад.

— Это настоящая сила. — С жестокой улыбкой на губах он щелкает пальцами. — Держите ее.

Не успеваю я сделать вдох, как его телохранители хватают меня за руки. Я дергаюсь от их хватки, а Александр приближается ко мне. Сердце гулко стучит в груди.

— Ты уже несколько раз пыталась унизить меня этим вечером. — Он останавливается так близко, что я почти чувствую, как его дорогой костюм касается моей голой кожи. — Позволь мне научить тебя, как это делается.

Потянувшись вверх, он крепко берется за воротник моей футболки.

На мгновение мой разум не может осознать происходящее.

Затем он разрывает ее.

Я отшатываюсь назад, когда звук рвущейся ткани заполняет комнату, но охранники, держащие меня за руки, не дают мне отступить.

Прохладный воздух обдувает мою кожу и обнаженную грудь, заставляя соски затвердеть.

Александр, похоже, этого не замечает, так как быстро разрывает рукава, чтобы потом просто стянуть с моих плеч ее всю. Она падает на пол, лужицей белой ткани.

Меня охватывает паника.

— Стой!

Но он не останавливается на достигнутом. Загибая пальцы на трусиках, он спускает их по моим бедрам, пока они тоже не падают на гладкий деревянный пол. От прикосновения его пальцев к моим голым бедрам по коже пробегают молнии. Сердце колотится о ребра, а я стою перед ним совершенно голая.

Ублюдок разглядывает меня с ног до головы. Медленно. Скрупулезно. Жар его взгляда пронзает мою душу, и от его пристального взгляда в моей душе начинается непроизвольная пульсация. На мгновение я не могу вспомнить, как правильно дышать.

Он снова встречает мой взгляд.

А потом ухмыляется.

Чертова ухмылка.

Унижение захлестывает меня, как приливная волна. Желая, чтобы в полу разверзлась дыра и проглотила меня, я делаю короткие вдохи, отчаянно пытаясь прогнать стыд и страх, которые теперь борются в моей груди. Пульс стучит в ушах. Не похоже, что у него есть намерение прикасаться ко мне, но я достаточно выросла на ужастиках, чтобы волноваться.

Резко отвернувшись, он подходит к двери и распахивает ее.

Еще одна волна ужаса обрушивается на меня, когда остальные первокурсники в комнате снаружи оборачиваются и смотрят на меня. На их лицах отражается шок, и некоторые из них отводят глаза. Но далеко не все.

— Любой, кто поможет ей, ответит передо мной, — заявляет Александр голосом, который эхом разносится по комнате, освещенной свечами. — Ясно?

— Да, сэр, — поспешно отвечают они.

Александр поворачивается ко мне. Власть пульсирует в его скульптурном теле, когда он смотрит на меня.

— Это сила. — Он вздергивает подбородок. — А теперь убирайся с глаз моих.

Его телохранители тут же отпускают мои руки. Я бросаю быстрый взгляд на свою одежду. Александр ловит этот взгляд, и на его губах появляется улыбка, полная вызова, как будто он дает мне шанс осмелиться попробовать. Но я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я проиграла. Сегодня, по крайней мере, я проиграла И теперь пришло время покончить с этими потерями, пока они не стали еще хуже.

Глубоко вздохнув, я выпрямляю позвоночник и выхожу за дверь, словно мне наплевать на все на свете.

Александр провожает взглядом мою обнаженную фигуру, когда я прохожу мимо него, но ничего не делает, чтобы остановить меня.

Толпа снаружи, кажется, застыла между тем, чтобы смотреть на меня, и тем, чтобы пытаться смотреть на что угодно, только не на меня. Я не обращаю на них внимания, проходя через зал и направляясь к дверям. Проблема, конечно, в том, что я понятия не имею, где нахожусь. Поскольку меня привезли сюда с накинутым на голову мешком, и я не знаю, как вернуться в общежитие.

И теперь мне придется пытаться найти дорогу назад в темноте. Да еще и совершенно голой.

Переступив порог и выйдя в прохладную сентябрьскую ночь, я не могу отделаться от мысли, что, возможно, совершила ошибку, затеяв драку с кем-то вроде Александра Хантингтона.

Но затем ко мне возвращается стальная решимость.

Я не совершала ошибки. Это он ошибся.

Если он думает, что этот жалкий трюк сломает меня, то его ждет совсем другое.

Потому что Александр Хантингтон никогда не выходил против такого человека, как я.

4

АЛЕКСАНДР

Должен признать, я удивлен ее огнем. Прислонившись плечом к дверному косяку, я наблюдаю, как Оливия Кэмпбелл гордо вышагивает через комнату. Несмотря на свою наготу, она держит позвоночник прямо, а подбородок поднят, словно она здесь королева, проходящая через комнату полную крестьян. Я ожидал, что она сгорбится и попытается прикрыть свои сиськи и киску, проходя через комнату со смущением, обжигающим ее щеки.

Но она этого не делает.

От удовольствия у меня поджимаются губы. Я не могу дождаться, чтобы сломать ее.

Остальные первокурсники реагируют по-разному. Половина из них бросает обеспокоенные взгляды в мою сторону, вероятно, задаваясь вопросом, что она сделала и как им избежать ее участи. Другая половина смотрит на нее. Я узнаю выражение их глаз. Когда я заявил, что никому не позволено помогать ей, я мог бы сказать, что на нее открыт сезон. Большинство из этих людей богаты и имеют права, а я только что заставил их встать на колени и поклясться в повиновении мне. Им это не нравится. Но теперь я дал им кого-то, на ком они могут выместить свое разочарование. И пока они не мешают моим планам в отношении нее, я не против, чтобы они усиливали давление.

Мой взгляд снова скользит по ее обнаженной фигуре, пока она движется к дверям. У нее действительно прекрасное тело. А ее лицо вблизи еще красивее, чем то, что я видел из другого конца комнаты. Единственная проблема – это ее слишком умный рот.

Еще одна волна недоумения захлестнула меня.

Студентка со стипендией. Я до сих пор не могу поверить, что она стипендиантка. Судя по тому, как она говорила и вела себя, я предположил, что она из одной из самых влиятельных семей. Это было единственным объяснением, почему она осмелилась бросить мне такой вызов. Я не ожидал, что она окажется случайным ничтожеством, у которого язык острее, чем здравый смысл.

Неужели она не понимает, что я могу сокрушить ее, даже не потрудившись? Это мой мир. Никто не может даже дышать в этом кампусе без моего разрешения.

Злая улыбка скользит по моим губам, когда я в последний раз провожаю взглядом ее тело, прежде чем она исчезает в ночи. О, я собираюсь насладиться этой игрой.

Оттолкнувшись от дверного косяка, я выпрямляюсь, а затем вздергиваю подбородок.

— Лидеры фракций, со мной.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и иду обратно в маленькую комнату. Они, естественно, подчиняются и следуют за мной через дверной проем. Герман закрывает ее за собой, как только они все оказываются внутри. Я молча встречаю взгляд каждого из них, прежде чем заговорить.

— Это Оливия Кэмпбелл. Пока я не скажу иначе, она отрезана.

— От чего именно? — Спрашивает Томас, его серые глаза уже блестят от предвкушения.

— От всего. — Я окидываю их всех властным взглядом. — Вы ничего ей не даете. Вы не помогаете ей ни в чем. Мне плевать, что ее одежда горит, вы не должны даже мочиться на нее, чтобы помочь потушить огонь. Понятно?

— Ага, понятно.

Я смотрю от одного человека к другому, пока все они не вскинули подбородки и не подтвердили приказ.

В комнате воцаряется тишина. Свет от настенных свечей мерцает на их лицах, пока они наблюдают за мной. Дженне и Кеннету не терпится вернуться в зал собраний. Наверное, потому, что их фракции самые популярные. Кеннет даже барабанит пальцами по бедру, оглядываясь через плечо, но никто из них не решается ничего сказать.

Рядом с ними Морейн наблюдает за мной интригующими зелеными глазами, а Герман сохраняет на лице обычное непринужденное выражение. Он проводит рукой по своим вьющимся светлым волосам, а затем снова убирает ее в карман. Оба они также держат рот на замке.

Все четверо достаточно долго были лидерами фракций, чтобы понять, что на меня нельзя давить. Единственный, кто, похоже, готов говорить, - Томас. Хотя он учится в Хантингсвелле на третьем курсе, он стал лидером фракции громил только в этом году, после того как предыдущий лидер фракции выпустился в начале лета. Он еще не переступил черту, но у меня есть ощущение, что мне придется вводить его в курс дела более непосредственно, чем его предшественника.

— Мы можем... — Он показывает большой палец в сторону двери. — Пойти обратно?

Остальные четверо почти незаметно напрягаются. Дженна даже бросает тревожный взгляд на меня и на него. Но я просто медленно оглядываю Томаса.

Он высокий. Такой же высокий, как я. Но гораздо крупнее. Его выпуклые мышцы напрягаются на обтягивающей темно-синей рубашке, даже когда он расслаблен. Не зря он стал лидером громил. Но, к несчастью для него, его мускулы всегда будут не в состоянии противостоять той силе, которой обладаю я.

Холодная улыбка растягивает мои губы.

Томас, кажется, вспомнил себя и моргнул, прежде чем прочистить горло.

— Я имею в виду, ты хочешь, чтобы мы сделали что-нибудь еще? — Он замолкает на секунду, а затем поспешно добавляет: — Сэр.

Я позволяю молчанию тянуться неловко долго. Он переместил свой вес, а его взгляд метался по комнате. Заставив его еще немного поерзать, я наконец щелкаю запястьем.

— Это все. Вы можете идти.

Все они наклоняют голову и быстро выходят за дверь. Взмахнув подбородком, я приказываю своим охранникам тоже покинуть комнату, а сам отхожу к окну.

Сцепив руки за спиной, я изучаю ночь за окном.

Листья шелестят на деревьях, ветер кружит между белокаменными зданиями, а желтый свет уличных фонарей рассеивает темноту. Но на улице пусто. Ну, почти пусто…

Злость закручивается внутри меня, когда мой взгляд падает на одинокую фигуру, идущую по дороге слева от меня.

Оливия Кэмпбелл.

Она исчезает из виду, когда продолжает идти по дороге. Это тупик, но, похоже, она этого не знает. И действительно, через несколько минут она топает обратно по улице. Повернувшись кругом, она изучает окружающие ее здания.

Ее обнаженная кожа светится в темноте, когда она останавливается под уличным фонарем. Очередной ночной ветер проносится по улице, заставляя ее волнистые светлые волосы развеваться по лицу. Сердитым движением она снова заправляет их за уши. Затем она бросает последний взгляд на окружающие ее здания, после чего идет по другой улице.

Я усмехаюсь.

Я играю в игры с чужими жизнями с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понять, какой властью обладает моя семья. А тут какой-то случайный человек думает, что сможет перехитрить меня. Думает, что сможет бросить мне вызов.

Никто не может бросить мне вызов. Я здесь закон.

Я смотрю, как ее обнаженное и дрожащее тело снова исчезает в темноте, и на моем лице появляется улыбка, полная угрозы.

Она понятия не имеет, против кого играет. Но я собираюсь показать ей.

Я сделаю так, что она будет так отчаянно нуждаться в моем милосердии, что ей придется приползти ко мне и умолять меня о привилегии стоять на коленях у моих ног и лизать мои туфли, вымаливая прощение.

О, это будет очень весело.

5

ОЛИВИЯ

Когда я открываю двери в столовую, по коридору разносится возбужденный ропот. Внутри меня все еще бурлит радость от увлекательной лекции по истории Египта, которую я посетила сегодня утром. Сейчас я чувствую себя гораздо более оптимистично. Прошлая ночь была не самым лучшим способом начать семестр, но после утренней лекции я чувствую, что все это уже позади. Сегодня наступил новый день, и я не позволю этому наглецу испортить мой год.

С улыбкой на лице я переступаю порог и вхожу в зал с высокими потолками.

Приятный рокот тут же стихает.

От неожиданности и паники все студенты, сидящие за столами, оборачиваются и смотрят на меня. В большой круглой комнате вдруг становится так оглушительно тихо, что, клянусь, все они слышат, как колотится мое сердце.

Потом кто-то кашляет.

— Шлюха.

Это разрушает чары.

Парень в круглых очках в черной оправе встречает мой взгляд с двух столиков, говоря при этом достаточно громко, чтобы вся столовая услышала:

— Это правда, что ты пыталась трахнуть Александра Хантингтона на церемонии посвящения прошлой ночью?

Жар заливает мои щеки.

— Что? Нет!

— Тогда почему он вышвырнул тебя из комнаты? Совершенно голой?

Еще одна волна унижения обрушивается на меня. Сжав челюсти, я пытаюсь сдержать ее, а вместо этого бесстрастно поднимаю брови.

— Потому что он высокомерный засранец, который не любит, когда ему говорят "нет"?

Несколько резких вдохов эхом прокатились по комнате.

Прежде чем кто-то успевает высказаться, я шагаю в сторону ближайшего ресторана.

Помещение полностью круглое, а вдоль стен по всему периметру выстроились различные рестораны. Хотя ресторан – это, пожалуй, слишком щедрое слово. Это скорее маленькая кухня с металлическим прилавком, установленным там, где должна быть изогнутая стена. На каждой маленькой кухне продается разная еда, так что скучать студентам не приходится. Ведь в этом месте мы завтракаем, обедаем и ужинаем.

Поскольку вся столовая по-прежнему смотрит на меня, я не хочу ходить вокруг и проверять все места, поэтому просто выбираю первое попавшееся. Судя по всему, это итальянская кухня, которую я, к счастью, люблю.

На стене рядом с прилавком висит считывающее устройство, и я достаю свою столовую карту, подходя к женщине за металлическим прилавком. Я прижимаю карту к блестящей черной поверхности и говорю:

— Здравствуйте. Я бы хотела...

Громкий звук доносится из устройства для считывания карт.

Меня охватывает удивление. Остановившись на середине фразы, я поворачиваюсь к считывающему устройству и снова прижимаю к нему карту. Раздается тот же звук ошибки, и лампочка мигает красным.

Я хмурюсь.

Опустив карту, я вытираю ее о свою белую юбку на случай, если на ней осталась пыль или что-то еще. Затем я снова прижимаю ее к считывающему устройству.

Еще один звук ошибки.

Женщина за прилавком смотрит на меня карими глазами, полными беспокойства, но ничего не говорит.

Я прочищаю горло и неловко указываю в сторону соседнего ресторана.

— Я просто попробую вон там.

В следующем ресторане, похоже, продают только сэндвичи, но я возьму то, что смогу получить, поэтому я подношу свою карту к считывающему устройству и молю Бога, чтобы она сработала.

Мигают красные огоньки, и в зале раздается еще один звук ошибки.

Студенты за ближайшими столами позади меня хихикают.

— Ты уверена, что положила на нее деньги? — Насмешливо произносит кто-то. — Еда и аренда не входят в стипендию, знаешь ли.

Я действительно положила на нее деньги. На самом деле я перевела на эту карту почти все деньги, которые у меня остались, после того как оплатила аренду общежития за этот месяц.

Я почти разломила блестящую черную карточку пополам, когда снова раздалось визгливое сообщение об ошибке.

Люди за моей спиной разразились очередным взрывом смеха. Не обращая на них внимания, я достаю бумажник.

— Давайте, я просто заплачу наличными.

Женщина за прилавком бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Мы не принимаем наличные. Извините.

— Тогда что же мне делать? — Говорю я с большей силой, чем собиралась. Поморщившись, я добавляю более мягким голосом: — Простите. Просто... Что мне делать, если моя карта не работает, даже если я знаю, что у меня на ней достаточно денег?

— Я бы посоветовала обратиться в офис администрации. Они должны быть в состоянии помочь вам.

Стиснув зубы, я делаю длинный вдох через нос и напряженно киваю. Затем я засовываю карточку обратно в сумочку, поправляю плечевой ремень и иду обратно к дверям.

— Эй, — окликает меня парень. — Если ты разденешься для меня, я разрешу тебе воспользоваться моей карточкой.

Со столиков за моей спиной раздается смех. Я сжимаю пальцы в кулаки и продолжаю идти, вместо того чтобы ответить.

Мудаки.

В коридорах пустынно, так как все остальные на обеде, поэтому я быстро пробираюсь через них и, к счастью, без лишних проблем добираюсь до офиса администрации.

За деревянной стойкой сидит мужчина, которому на вид около тридцати лет. Остальные столы пустуют, так что я предполагаю, что у большинства сотрудников тоже обеденный перерыв.

— Привет, — говорю я, подходя к стойке. — Моя карта для столовой не работает.

— О, мне очень жаль это слышать. — Он разглаживает свою зеленую рубашку-поло, встает и подходит ко мне. — Давайте я посмотрю, что можно сделать.

Вытащив карту, я протягиваю ее ему.

— На ней есть деньги, но по какой-то причине она выдает сообщение об ошибке каждый раз, когда я ее использую.

— Как странно. — Он хмурится, принимая ее из моих рук. — Могу я посмотреть ваш студенческий билет?

— Конечно.

Я лезу в сумочку и достаю из бумажника свой студенческий билет, а затем протягиваю ему и его. Его рука движется к карточке, но затем останавливается.

Наступает тишина.

Он бросает быстрый взгляд на карточку и на мое лицо.

— Что-то не так? — Спрашиваю я.

— Нет, нет, совсем нет. — Он приходит в себя и берет мою идентификационную карту, ободряюще улыбаясь мне. — Я просто...

Не закончив фразу, он уходит к своему компьютеру. Я изучаю его руки. Я хмурюсь, наблюдая, как он просто нажимает на случайные кнопки на клавиатуре, почти не глядя на экран.

Он возвращается ко мне с извиняющимся выражением лица.

— Мне очень жаль. Боюсь, я ничего не могу сделать.

— Что значит "ничего не могу сделать"?

— Карта должна работать нормально, так что исправлять ничего не нужно.

— Но она, очевидно, не работает.

Он обводит взглядом комнату.

— Мне очень жаль. Я ничего не могу сделать.

— Вы уже говорили это. — Я показываю на пустые столы. — Может, тогда кто-нибудь из ваших коллег что-нибудь предпримет?

Он возвращается к стойке и кладет обе карты на гладкую деревянную поверхность, а затем делает шаг назад, как будто желая сохранить дистанцию.

— Мне очень жаль. Мы действительно не можем вам помочь.

Я вскидываю бровь и бросаю на него пристальный взгляд.

— Не можете? Или не хотите?

Отступив еще на шаг, он гримасничает и извиняюще пожимает плечами.

Во мне вспыхивает раздражение.

Схватив свои карты, я засовываю их обратно в сумочку и разворачиваюсь. Мои сердитые шаги эхом отражаются от белых каменных стен, когда я топаю к двери и распахиваю ее. Она бьется о стену снаружи, но меня это не волнует, так как я бросаюсь прочь.

Пройдя половину коридора, я замечаю парня, прислонившегося к мраморной стене на небольшом расстоянии.

Александр Хантингтон.

На нем темно-синий костюм, а руки он скрестил на груди, прислонившись одним плечом к стене. В его глазах пляшет веселье, когда он наблюдает за мной.

Раздражение внутри меня перерастает в ярость.

— Ты! — Я срываюсь с места и подхожу к нему, тыча обвиняющим пальцем ему в грудь. — Это ведь твоя заслуга, не так ли?

Он по-прежнему небрежно прислоняется к стене, лениво приподнимая брови.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Остановившись на расстоянии одного шага, я пристально смотрю на него.

— Столовая карточка. На ней есть деньги, но она не работает.

— Как жаль. Но почему это моя вина?

— Потому что как только этот мужик, — я ткнула рукой в сторону кабинета администрации, — увидел мое удостоверение, он даже не попытался помочь мне.

На его губах играет ухмылка, пока он разглядывает меня с ног до головы.

— Как ужасно неудобно для тебя.

— Для меня? Это ты сделал, придурок!

Мой желудок подпрыгивает.

Я настолько шокирована его скоростью, что не успеваю среагировать, как он внезапно бросается вперед и хватает меня за горло. Развернув меня, он прижимает меня к стене. Я ударяюсь спиной о холодный мрамор, и дыхание вырывается из моих легких. Прежде чем я успеваю сделать глубокий вдох, чтобы наполнить их воздухом, его рука крепко сжимает мое горло.

В его холодных голубых глазах затаилась опасность, когда он уперся другой рукой в стену рядом с моей головой и наклонился.

— На твоем месте я бы очень тщательно выбирал слова.

Его пальцы снова расслабляются, позволяя мне наконец-то сделать вдох. Но его рука остается на моем горле, твердым грузом напоминая мне о том, кто здесь хозяин.

Не позволяя себя запугать, я вздергиваю подбородок и отвечаю:

— Или что?

В его глазах пляшут искорки. Как свет, сверкающий в смертоносном осколке льда.

Медленная улыбка расплывается по его лицу, когда он проводит большим пальцем по моей шее и вдоль челюсти, прежде чем добраться до нижней губы. Почти любящим жестом он проводит большим пальцем по моему рту.

Мое сердце учащенно забилось.

Затем в его глаза возвращается жестокий блеск, и он просовывает большой палец между моими губами и оттягивает нижнюю губу вниз, прижимая ее к подбородку достаточно сильно, чтобы я вздрогнула.

— Или я найду другое применение твоему непочтительному ротику, — наконец отвечает он, его голос подобен полуночному ветру.

В моей голове происходит короткое замыкание. Не задумываясь, я выдергиваю руку и бью его по лицу.

Он отшатывается назад, его левая рука падает со стены, а правая с моего горла, и он, спотыкаясь, делает шаг назад. От него исходит полное неверие, и он смотрит на меня. У меня возникает непреодолимое и абсолютно безумное желание рассмеяться. Потому что, судя по тому, как Александр смотрит на меня, кажется, что никто и никогда не давал ему пощечин.

Никогда. За всю его жизнь.

И мне нравится, что эта первая пощечина теперь принадлежит мне.

Прежде чем он успевает оправиться от шока, я проскальзываю мимо него и мчусь по коридору.

Обеденный перерыв уже почти закончился, поэтому я бросаю попытки купить еду и направляюсь прямиком в лекционный зал. Часть меня убеждена, что Александр собирается выследить меня и убить за то, что я посмела прикоснуться к его привилегированному лицу.

Остаток дня я провожу, незаметно оглядываясь через плечо, чтобы понять, не собираются ли меня убить.

Но он так и не приходит.

Когда после обеда заканчиваются занятия, я возвращаюсь в столовую, чтобы снова попробовать свою карту. Каждый раз, когда я пытаюсь отсканировать ее, мне отвечают только сердитые звуки ошибки и красные мигающие огоньки. И я перепробовала все устройства для считывания карт в этом месте.

Смирившись, я вынуждена признать, что карта не работает. Но я находчива и не сдаюсь, поэтому переодеваюсь в джинсы и надеваю свои самые удобные кроссовки. И начинаю двигаться к воротам. Я знаю, что примерно в часе ходьбы от кампуса есть круглосуточный магазин. Я не могу позволить себе взять туда такси, но час ходьбы, это не так уж и плохо.

Александр думает, что сможет так легко победить, да?

Не думаю, что он хоть раз самостоятельно ходил в круглосуточный магазин. Его слуги и повара наверняка делают это за него. Поэтому он даже не подумал о том, что я могу легко решить проблему, которую он для меня создал. Если я не могу купить еду в столовой, мне придется пойти в магазин и купить еду, чтобы принести ее сюда.

В этом и заключается проблема таких избалованных людей, как он. Они понятия не имеют, как перехитрить того, кто играет на совершенно другом уровне.

6

АЛЕКСАНДР

Я до сих пор не могу поверить, что она действительно дала мне пощечину. Никто никогда раньше не давал мне пощечин. Это был очень неприятный опыт. Я намерен заставить ее дорого заплатить за это.

Держась на небольшом расстоянии позади, я слежу за ней, пока она идет через кампус. Она переоделась в бледно-голубые джинсы, черную рубашку с длинными рукавами и кроссовки и идет уверенным шагом.

Я сужаю глаза, глядя на нее. Что она задумала?

Поскольку я попросил администрацию ограничить ее карточку еще до открытия столовой сегодня утром, я точно знаю, что малышка Оливия Кэмпбелл сегодня не завтракала, не обедала и не ужинала. А вчера был день заезда, значит, и тогда она не смогла поесть в столовой. Значит, единственное, что она ела со вчерашнего утра, это тот завтрак, который она съела перед отъездом из родного города. Должно быть, она умирает от голода. Так почему же она идет таким бодрым и решительным шагом?

Слегка нахмурившись, я иду за ней, пока она пересекает кампус и добирается до главных ворот.

Передние ворота? Почему она...

Меня осеняет осознание.

О. Я улыбаюсь. Умная девочка.

С моих губ срывается злобный смех.

Действительно, умная. Но недостаточно умна.

Резко повернув направо, я позволяю ей пройти через ворота, а сам направляюсь к парковке. Далеко не все студенты здесь имеют машину, поскольку все необходимое уже есть в кампусе. К тому же до города можно доехать на такси. Но я предпочитаю свободу и возможность приезжать и уезжать по своему усмотрению, поэтому припарковал свой черный спортивный автомобиль на одной из немногих крытых площадок.

Как только я подхожу к двери, сзади раздается голос.

— Сэр? — Говорит Дэниел.

Я узнаю этот тон. Это значит, что он раздумывает, следовать ли ему за мной или нет.

Повернув голову, я встречаю его взгляд через плечо и отвечаю:

— Все в порядке. Ты можешь идти домой.

Он вскидывает подбородок.

— Да, сэр.

Злая улыбка расплывается по моим губам, когда я сажусь в машину и уезжаю. То, что я запланировал для Оливии, Дэниел не увидит. Это для моих и только моих глаз.

Дорога, ведущая к магазину, а затем и к городу, с обеих сторон обрамлена пышным лесом. Листва только начала окрашиваться в желтый и местами оранжевый цвет, придавая зеленому пейзажу яркие цвета. Здесь только по одной полосе в каждом направлении, и поскольку эта дорога предназначена для автомобилей, тротуары отсутствуют. Менее чем через минуту езды я проезжаю мимо Оливии. Она идет по небольшому участку асфальта за пределами сплошной линии на другой стороне дороги, так что стоит лицом к машинам, которые направляются в сторону университета.

Она не оборачивается, чтобы посмотреть на мою машину, когда я проезжаю мимо нее. Да и зачем? Она понятия не имеет, что это я.

Набирая скорость, я смотрю на нее в зеркало заднего вида. Она по-прежнему идет с прямым позвоночником и высоко поднятой головой. Так полна решимости. Я смеюсь, качая головой над ее глупостью. Я собираюсь сломать ее. И первый удар будет нанесен прямо сегодня вечером.

Разноцветные листья расплываются вокруг меня, пока я еду к магазину, в который, как я знаю, она направляется. Она учится на стипендию, поэтому я знаю, что она не может позволить себе доставку еды из города. По этой же причине она идет в магазин пешком, а не вызывает такси.

Господи, быть бедным, наверное, так неудобно.

На маленькой парковке безлюдно, когда я добираюсь до нее. Прежде чем выйти из машины, я бросаю взгляд на часы. Семь минут. Семь минут езды на такой скорости – это примерно час ходьбы. Закрыв дверь машины, я поворачиваюсь и осматриваю окрестности.

Это комбинированная заправка и круглосуточный магазин, окруженный деревьями. Отсюда не видно главной дороги, но я слышу, как мимо проезжают машины. Я окидываю взглядом здание. Здесь есть одна камера наблюдения, но она направлена на входную дверь, а это значит, что ничего, что происходит на парковке, не будет записано, так что мне не придется выкупать и ее.

Поскольку здесь больше никого нет, я даже не пытаюсь запереть машину, направляясь к магазину. Ветер, пахнущий влажной землей и листьями, дует по асфальту и смешивается со слабым запахом пролитого бензина. Я обхожу стороной насосы и подхожу к двери.

Маленький колокольчик звякает над ней, когда я открываю дверь и вхожу внутрь. Это довольно маленькое здание, но полки плотно заставлены товарами, чтобы вместить как можно больше продуктов. Остановившись перед прилавком, я смотрю на разноцветные пакетики с чипсами, разложенные на полке рядом с прилавком.

За ним стоит парень примерно моего возраста, который сейчас что-то ищет в шкафу под столешницей.

— Сейчас буду, — окликается он.

К шуму от гудящих холодильников присоединяются унылые лязги и шуршание пластика, когда он продолжает копаться в шкафу. Наконец он говорит:

— Ага! — И выныривает, держа в руках нечто похожее на новый рулон бумаги для квитанций.

Затем его глаза фокусируются на моих, и цвет исчезает с его лица. Несколько секунд он просто работает ртом, не издавая никаких звуков.

Я качаю головой, наблюдая за ним.

Боже, мне нравится, когда они так извиваются.

Прочистив горло, он медленно откладывает рулон чековой бумаги на поцарапанную деревянную стойку и проводит рукой по своим непокорным каштановым волосам.

— Мистер Хантингтон. Чем я могу вам помочь?

— Девушка придет сюда примерно через... — Я оттягиваю рукав пиджака и смотрю на часы. — Пятьдесят минут.

Кассир смотрит на меня, в его карих глазах мелькает замешательство.

— Я... что?

— Девушка придет сюда через пятьдесят минут. — Я устремляю на него пристальный взгляд. — Постарайся сосредоточиться. Я не люблю повторяться.

— Да, сэр. То есть, нет, сэр. Я... э-э-э... — Он запинается.

— У нее светлые волосы, карие глаза и веснушки. На ней джинсы, черная рубашка с длинными рукавами и кроссовки.

— Понятно.

— Она попытается купить еду, но ты ей ничего не продашь.

— Не продам?

— Что я только что сказал о повторении?

— Не буду, — подтверждает он, вкладывая в голос убежденность.

— Хорошо. Что бы она ни пыталась купить, ты ей отказываешь.

— Да, сэр.

Потянувшись в карман, я достаю бумажник и вытаскиваю пару стодолларовых купюр. У кассира чуть глаза не заползают на лоб, когда я кладу их на прилавок перед ним.

— Это за твое сотрудничество. — Положив пальцы на купюры, я смотрю ему в глаза. — И за твое благоразумие. Ты понял?

Его глаза возвращаются к моему лицу, и он решительно кивает.

— Отлично.

Я убираю руку, и кассир тут же забирает деньги.

Повернувшись к нему спиной, я иду к открытому холодильнику с различными видами сэндвичей и салатов в пластиковых контейнерах. Просматриваю скудный ассортимент и выбираю один из них. Это не что иное, как два треугольных куска белого хлеба с унылым ломтиком сыра, засунутым между ними.

— Сколько за это? — Спрашиваю я, возвращаясь к прилавку.

Кассир смотрит на две стодолларовые купюры в своей руке, а затем встречает мой взгляд неуверенными глазами. Я лишь выжидательно поднимаю брови.

— Четыре доллара и 95 центов, — отвечает он.

Я достаю двадцатидолларовую купюру и бросаю ее на прилавок, продолжая идти к двери.

— Сдачу оставь себе.

Раздается дзиньканье, когда он пытается открыть кассовый аппарат и говорит мне вслед:

— Спасибо, сэр.

Не утруждая себя ответом, я просто открываю дверь и шагаю обратно к парковке. Еще один вечерний ветерок треплет мой пиджак, пока я возвращаюсь к машине.

Сев на водительское сиденье, я бросаю нелепый сэндвич на пассажирское.

А затем устраиваюсь поудобнее, чтобы ждать.

Через пятьдесят три минуты моя цель наконец-то соизволила появиться. Я сижу, выпрямившись, и наблюдаю за тем, как Оливия Кэмпбелл бредет по небольшой грунтовой дороге, разделяющей основную трассу и парковку. И она действительно идет.

Когда она покидала кампус, ее позвоночник был прямым, а осанка уверенной. Теперь же ее плечи ссутулились, а голова слегка наклонилась вперед. Она идет медленными и тяжелыми шагами. Она выглядит совершенно изможденной.

Наверное, почти два дня без еды так действуют.

Она даже не смотрит на окружающую обстановку, пока преодолевает последнее расстояние до двери. Потянув ее на себя, она переступает порог. Затем она останавливается на несколько секунд, словно пытаясь перевести дыхание. Я изучаю кассира через окна. Моя машина припаркована достаточно далеко, и я едва могу разобрать выражение его лица.

Сначала он приветствует ее с улыбкой. Затем он замирает, и кажется, что его взгляд устремлен на мою машину.

Оливия, кажется, не замечает этого, потому что собирает еду с некоторых полок.

Кассир снова смотрит между ней и моей машиной.

Затем Оливия подходит к прилавку и вываливает на него охапку еды.

Подняв руки, кассир что-то говорит, качая головой. Оливия отшатывается назад, как будто он дал ей физическую пощечину. Затем она показывает на вещи на прилавке и достает бумажник. Кассир снова качает головой.

Даже с такого расстояния я вижу, как гнев пульсирует в ее маленьком теле.

Ее рот двигается, пока она многократно ударяет пальцем по прилавку. К счастью, кассир держит свое слово и лишь продолжает качать головой и поднимать руки. Она ударяет рукой по прилавку. Это заставляет его подпрыгнуть, но он все равно отказывается принять ее покупку.

На мгновение все замирает.

Затем Оливия закрывает лицо руками.

Улыбка скользит по моему лицу.

Она стоит так еще минуту, пока кассир смотрит на нее. Затем она опускает руки по бокам. Ее грудь быстро поднимается и опускается, когда она смотрит на еду, все еще лежащую на прилавке.

Мои брови взлетают вверх. Неужели она собирается попытаться украсть ее?

Проходит еще несколько секунд.

Затем она разворачивается и идет к двери. Она толкает ее и, спотыкаясь, переступает порог и выходит на темную парковку. Но даже с такого расстояния я могу прочитать каждую восхитительно безнадежную эмоцию на ее лице. И мне это нравится. Потому что я хочу, чтобы она была в отчаянии.

Я хочу, чтобы она была сломлена.

Открыв дверь машины перемещаясь по салону, я выскальзываю наружу, прежде чем прислониться к пассажирской стороне.

А потом я жду, пока она заметит меня.

7

ОЛИВИЯ

Отчаяние захлестывает меня. Оно такое тяжелое, что я почти тону под его холодной черной тяжестью. Я глубоко вдыхаю, пошатываясь, по направлению к двери, но мне кажется, что в воздухе не хватает кислорода.

Боже, я так голодна. И так измучена.

Слезы наворачиваются на глаза, грозя вылиться наружу.

Я прошла весь этот путь, а он отказался продать мне товар. Как он мог вот так просто отказать мне? После всего, через что я прошла, чтобы добраться сюда. Черт, я даже подумывала украсть еду. Вот в каком отчаянии я нахожусь. Но я знаю, что в таком ослабленном состоянии я даже не смогу выбраться с парковки с украденной добычей. Все, что я сделаю, это разрушу свое будущее.

Мой разум кружится от усталости и недостатка еды, поэтому я даже не чувствую прохладного ветра, который бьет мне в лицо, когда я, спотыкаясь, возвращаюсь в темноту.

Слезы наворачиваются на глаза, и я пытаюсь убедить себя, что это из-за ветра.

Слишком много сил уйдет на то, чтобы поднять руку и вытереть слезы, поэтому я позволяю им затуманить мое зрение, пока я, пошатываясь, иду по асфальту к дороге. Но когда я подхожу ближе, что-то появляется в уголке моего глаза, и я быстро смахиваю слезы и поворачиваюсь к нему. Я очень надеюсь, что это может быть добрый незнакомец, который поможет мне.

У меня кровь застывает в жилах, когда мой взгляд падает на молодого человека, небрежно прислонившегося к пассажирской двери черного спортивного автомобиля.

— Александр, — пролепетала я.

— Привет, Оливия, — говорит он, на его губах играет ухмылка. — Какие-то проблемы?

— Ты... — Гнев пронзает мое изнеможение, заставляя его распадаться, пока не остается только ярость, и я подхожу к нему, тыча рукой в сторону магазина. — Ты сказал ему не продавать мне.

На этот раз ублюдок даже не пытается отрицать это.

— Да.

— Ты сукин сын!

Он качает головой и говорит так, словно я какой-то непослушный ребенок.

— Ты действительно так хочешь начать переговоры?

— Переговоры? Я не намерена ни о чем с тобой договариваться, ублюдок.

Я достаю из кармана телефон и открываю Google maps, чтобы найти продуктовые магазины поблизости. Но прежде, чем результаты успевают загрузиться, Александр выхватывает у меня телефон из рук и смотрит на него сверху вниз. Его острые скулы пляшут от удовольствия, когда он поднимает голову и встречает мой взгляд, возвращая телефон.

— Еще один магазин, да? — Он пробегает глазами по моему телу. — Ты действительно упрямая, не так ли?

Запихнув телефон обратно в карман, я просто поворачиваюсь и делаю шаг к дороге. Но его голос останавливает меня прежде, чем я успеваю сделать еще один.

— Ты действительно думаешь, что сможешь добраться туда раньше меня?

Холодный ужас разливается по моим венам. На несколько секунд я едва осмеливаюсь даже дышать. Не говоря уже о том, чтобы двигаться. Затем я медленно поворачиваюсь лицом к дьяволу в его темно-синем костюме.

Александр просто наблюдает за мной, приподняв брови.

— Ты бы не стал, — удается мне выдавить из себя.

— Ты явно меня совсем не знаешь.

— Людям нужно есть, чтобы жить, Александр. Мне нужно есть.

— Я знаю.

Я раскидываю руки и почти кричу:

— Почему ты так со мной поступаешь?

Он выпрямляется. Сделав шаг ближе, он поднимается и проводит пальцами по моей челюсти. Это вызывает непроизвольную дрожь в моем измученном теле.

Ветер, пахнущий влажной листвой, кружит вокруг нас, заставляя мои волосы развеваться.

Александр крепко сжимает мою челюсть и смотрит на меня властными глазами.

— Потому что я должен показать тебе, где твое место.

— И где же это место?

— На коленях, милая.

Сила и уверенность в его голосе пробирают меня до костей, и мой желудок переворачивается. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, он отпускает мою челюсть. Я тут же делаю полшага назад, чтобы оставить, между нами, хоть какое-то расстояние.

— Хочешь, чтобы я дал тебе поесть? — Спрашивает он. Когда я не сразу отвечаю, его голос понижается, и он добавляет: — Не заставляй меня повторять.

— Да, — удается мне выдавить из себя. — Да, я хочу иметь возможность есть.

— Тогда ты должна показать мне, что заслуживаешь того, чтобы положить в рот такую ценную вещь, как еда.

— Я... что?

— Если ты сможешь снять с меня напряжение, используя только свой рот, твоя карточка будет работать завтра.

Мой мозг отказывается переваривать то, что он только что сказал. И я уверена, что у меня отпадает челюсть, когда я просто молча смотрю на него.

Он выглядит совершенно спокойным. На его дорогом костюме-тройке нет ни единой морщинки, а его темно-каштановые волосы остаются идеально уложенными, даже когда над нами проносится очередной порыв холодного воздуха. Единственное, что выдает его злобное волнение, это лукавый блеск в глазах, когда он изучает меня.

— Ты хочешь, чтобы я... — начала я, но запнулась.

— Отсосала мне — закончил он за меня нейтральным голосом. — Да.

Покачав головой, я делаю шаг назад.

— Если ты силой засунешь свой член мне в рот, клянусь Богом, я его откушу.

— Силой? — Он поднимает брови, выглядя искренне оскорбленным. — Я не собираюсь ничего заталкивать тебе в рот. Я просто предоставляю тебе выбор.

— Выбор? — Я вскидываю руки. — Это шантаж!

— Шантаж? — Он секунду смотрит на меня, словно не может поверить, что у меня хватило смелости сказать что-то подобное. — Я был великодушен, предлагая тебе решение твоей проблемы, а ты плюешь на мое милосердие? — С насмешкой он поворачивается и направляется к водительской стороне машины. — Что ж, тогда я просто оставлю тебя в покое.

Моя рука вырывается и хватает его за запястье, прежде чем он успевает уйти.

— Подожди!

Он вскидывает бровь и смотрит вниз, на пальцы, помявшие его безупречный костюм. Я откидываю руку обратно, а он поднимает глаза на меня.

— Передумала?

Внутри меня бушует война. Часть меня хочет снова дать ему пощечину. И на этот раз гораздо сильнее. Другая часть меня с мрачной ясностью осознает, что я проиграла этот раунд. Мне нужно поесть. Я не выживу, если у меня не будет доступа к еде, а этот проклятый ублюдок будет и дальше отнимать ее, если я не признаю поражение прямо сейчас.

Я еще секунду смотрю в эти расчетливые глаза. Он просто смотрит на меня, неприкасаемый, как бог.

— Да, — наконец выдавливаю я из себя.

— Ну, тогда за дело.

Я обвожу взглядом пустынную парковку, прежде чем снова встретиться с его бесстрастным взглядом.

— Здесь?

Не успевает он открыть рот, как я понимаю, что знаю ответ.

По его губам скользит самодовольная улыбка, и он бросает укоризненный взгляд на землю перед своими ногами.

— На колени, милая.

Меня захлестывает унижение. Боже, я не могу поверить, что делаю это.

Глубоко вздохнув, я отбросила смущение и гнев. Я проиграла только одну битву. Но это не значит, что я проиграла войну.

Подготовившись к очередной волне унижения, я опускаюсь на колени перед ухмыляющимся ублюдком. Поскольку он ничего не делает, чтобы расстегнуть брюки, я нерешительно протягиваю руку, чтобы сделать это за него. Его глаза следят за каждым моим движением, но он не вмешивается.

Металл слабо звякает, когда я расстегиваю его ремень. Затем я расстегиваю пуговицу на его брюках и расстегиваю молнию. Он продолжает молча наблюдать за мной.

По главной дороге проезжает машина, заставляя меня повернуть голову в ее сторону. Но она проезжает мимо, не останавливаясь. Я бросаю взгляд через плечо. Парня из магазина нигде не видно.

— Я бы предложил тебе начать, пока я не отказался от предложения, — говорит Александр.

Предложение, черт возьми. Скорее угроза. Шантаж. Принуждение.

Но я с трудом сдерживаю язвительные слова и вместо этого просовываю руку под его темные трусы и освобождаю его член.

От его размера меня пронзает дрожь. И на мгновение я просто сижу на коленях, как идиотка, а мои пальцы продолжают обхватывать его член.

— Я сказал только рот, — прорезает тишину его голос, выводя меня из ступора.

Отпустив его, я опустила руки на колени.

Сердце колотится в груди.

Боже, я действительно, действительно не могу поверить, что делаю это. Я действительно собираюсь сосать член незнакомца. За еду.

Александр испускает раздраженный вздох, и я понимаю, что сейчас упущу этот шанс, поэтому поднимаюсь на колени и беру его член в рот.

Из его груди вырывается тихий звук. Я бросаю обеспокоенный взгляд на его лицо, но он закрыл глаза и не выглядит сердитым, поэтому я провожу языком по его стволу, а затем начинаю сосать еще сильнее.

Я не в первый раз делаю кому-то минет, но я и не совсем эксперт, поэтому я наблюдаю за выражением его лица, продолжая работать губами. Как будто он чувствует, что я наблюдаю за ним, его глаза распахиваются и устремляются прямо на меня. В этих голубых осколках льда пляшет вызов, пока он удерживает мой взгляд, как будто он не думает, что я действительно могу заставить его кончить.

Я сужаю глаза и глубже втягиваю его в рот.

Его рука вырывается и хватает меня за челюсть, на секунду останавливая мои движения. В его голосе звучат командные нотки:

— Следи за зубами.

Поскольку его член у меня во рту, я не могу ничего ответить. Похоже, он тоже это понимает, потому что в конце концов отпускает меня.

Расслабив челюсти, я снова начинаю движения. Я втягиваю щеки и посасываю, затем отстраняюсь, чтобы провести языком по его кончику, и снова погружаю его глубже.

Из его горла вырывается томный стон, и он закрывает глаза.

Во мне мелькает самодовольная победа. И в этот момент мне нравится то, что я с ним делаю. Мне нравится видеть, как трескается его холодный фасад, как я мало-помалу разрушаю его контроль и черпаю удовольствие из его тела. Это дает мне ощущение, что я контролирую ситуацию.

Он снова вытягивает руку вперед, но на этот раз вместо этого запускает пальцы в мои волосы. Я продолжаю сосать и облизывать, подгоняя его все ближе и ближе к краю, пока из его груди не вырывается стон.

Вцепившись в мои волосы, он крепко удерживает меня на месте, когда на него обрушивается разрядка. Соленый вкус наполняет мой рот, когда он кончает, но из-за его крепкой хватки я не могу откинуть голову назад.

Еще несколько мгновений он держит меня в таком положении. На коленях, с рукой в волосах и членом во рту. Затем он медленно выходит из меня.

Я тут же готовлюсь выплюнуть сперму на его дорогие туфли, но прежде, чем я успеваю это сделать, он зажимает мне рот другой рукой. Я пытаюсь откинуть голову назад. Но он лишь крепче вцепился в мои волосы, пока боль не пронзила меня. Пальцы его другой руки впиваются в мою щеку, когда он наклоняется ближе к моему лицу.

На его смертельно красивом лице пляшет жестокая забава.

— Я думал, ты голодна. — Со злобной улыбкой на губах он смотрит на меня властным взглядом, кивая в сторону моего рта. — Глотай.

С его рукой перед моим ртом я не могу ничего сделать, кроме как выполнить его приказ. Глядя на него яростными глазами, я глотаю его сперму.

Он хихикает.

Затем он убирает руку от моего рта. Но вместо того, чтобы просто отпустить мои волосы, он опускает мою голову вниз, так что мне приходится вытянуть руки вперед и упереться ладонями в землю перед его ногами, чтобы не упасть вперед.

Медленно подняв голову, я устремила на него взгляд.

— Ну и о чем же мы договорились?

Он засовывает член обратно в брюки и застегивает их, прежде чем ответить:

— Твоя карточка начнет работать завтра.

Холодная тяжесть опускается в мой желудок, когда я наконец-то осознаю его слова. Именно его слова.

— Завтра?

Он одаривает меня знающей улыбкой.

— Да, завтра.

Все еще стоя на коленях, я смотрю в сторону магазина, а в груди зарождается ужас. Как по команде, мой желудок урчит. От одного этого звука усталость наваливается на меня так, что я готова разрыдаться. Мне придется час идти пешком до кампуса. И без еды.

— Но... — начинает Александр, заканчивая застегивать ремень.

Я возвращаю взгляд к нему, и надежда трепещет в моей груди своими нежными крылышками.

— Но?

— Если ты поблагодаришь меня за привилегию сосать мой член, я могу дать тебе кое-что сегодня вечером.

Мое сердце замирает. Но я колеблюсь всего секунду. Я уже пережила унижение, когда отсосала ему посреди темной парковки. Солгать сквозь зубы и поблагодарить его за это - ничто по сравнению с этим.

— Спасибо, — говорю я.

Он весело вздыхает.

— Конечно же, ты можешь сделать это получше.

Я проглатываю язвительный ответ и вместо этого выдавливаю:

— Спасибо, что позволил мне отсосать твой член.

— Сэр.

Мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы не вскочить и не придушить этого высокомерного засранца. Вместо этого я делаю глубокий вдох через нос, а затем добавляю:

— Сэр.

Он хихикает.

— Хорошая девочка.

Открыв дверь со стороны пассажира, он достает небольшой пластиковый контейнер и бросает его мне в ноги. Я смотрю на него снизу вверх. Ошарашена.

Это два треугольных куска белого хлеба. Между ними, похоже, один ломтик сыра.

— Наслаждайся, — говорит Александр, обходя машину и открывая дверь со стороны водителя.

— Ты это заслужила.

Прежде чем я успеваю собрать воедино свои разрозненные мысли, он садится в машину и заводит ее.

Я поднимаю глаза от жалкого подобия сэндвича и смотрю, как этот чертов ублюдок уезжает на своем черном спортивном автомобиле, оставляя меня здесь. На коленях. С его спермой в горле. И гребаным бутербродом с сыром у меня в ногах.

8

АЛЕКСАНДР

Вспышка волнения пронзает мою грудь, когда я наконец-то замечаю те самые волнистые светлые волосы, которые, кажется, всегда развеваются вокруг нее, даже когда нет ветра. Прислонившись к стене и скрестив руки, я наблюдаю, как Оливия выходит из столовой и направляется по коридору в другую сторону. Сегодня утром за завтраком она практически съела половину столовой. На самом деле, она была настолько отвлечена едой, что даже не заметила, как я за ней наблюдаю. Хотя я за ней наблюдал. Мне нравится знать, что единственная причина, по которой ей разрешено есть, это моя милость.

Воспоминания о прошлой ночи проносятся в моей голове, и кровь приливает к члену в ответ.

Вчерашний вечер был необычно незабываемым. После всех ее выходок и отказов подчиняться мне понадобилось меньше двух дней, чтобы выиграть первую битву. Я буду вечно воспроизводить этот момент в своей голове. Упрямый наклон ее подбородка, когда она сообщила мне, что не будет вести со мной переговоры. Ужас, охвативший ее великолепное лицо, когда она поняла, что я действительно собираюсь объехать все магазины и рестораны в этом городе, только чтобы убедиться, что она не сможет поесть без моего разрешения. А потом это прекрасное отчаяние в ее глазах, когда она была вынуждена признать свое поражение и подчиниться мне.

Но больше всего я помню ощущение ее губ вокруг моего члена. Я делал это в основном для того, чтобы унизить ее, а не для собственного освобождения, поэтому я не ожидал, что получу от этого такое удовольствие, какое получил.

Но, клянусь Богом, мне понравилось, как никогда.

Все еще прислонившись к стене, я позволил своим глазам снова скользнуть по телу Оливии. Мой член мгновенно возбуждается при виде ее в этих узких джинсах. Неужели они те же самые, что были на ней прошлой ночью? Боже, я хочу снова почувствовать ее губы на своем члене. И еще я хочу увидеть, как она снова стоит передо мной на коленях. Она должна быть там. На коленях и с моим членом во рту.

Я поднимаю брови, когда группа людей внезапно преграждает Оливии путь. Она тоже с визгом останавливается. С этого ракурса мне видна только ее спина, поэтому я не могу прочитать выражение ее лица. Но ее поза напряжена.

В коридоре воцаряется гробовая тишина, все оборачиваются, чтобы посмотреть.

— Извините, — говорит Оливия, ее голос теперь отчетливо слышен в тихом коридоре. — Не могли бы вы немного подвинуться, чтобы я могла пройти?

Блондин, в котором я узнаю одного из первокурсников, скрещивает руки и пристально смотрит на нее.

— Мы слышали, что ты не только пыталась поиметь Хантингтона за особые услуги, но и отказалась присягнуть на верность университету.

Ее спина выпрямляется.

— Я не пыталась трахнуть Александра.

— Александр? Ты действительно думаешь, что ты настолько высока и могущественна, что общаешься с королем университета?

— Я... — Она издала разочарованный звук и взмахнула руками. — Просто уйди с дороги.

— Теперь ты пытаешься отдавать мне приказы? — Он поднимает на нее бровь. — Ты хоть знаешь, кто я такой?

— Мне плевать.

— А не стоило бы. — Он делает шаг к ней. Остальные члены его группы следуют за ним. — Потому что ты никто. Студентка со стипендией. Если бы ты хоть немного знала, из каких мы семей, ты бы нашла свои несуществующие манеры и проявила бы к нам хоть какое-то чертово уважение.

Она качает головой.

— То есть ты хочешь сказать, что я здесь потому, что получила стипендию за то, что была самой умной ученицей во всем моем родном штате, а ты здесь потому, что... твоя семья богата? И ты считаешь, что я должна проявлять к тебе уважение? — Издевательский смех срывается с ее языка. — Все наоборот, Искорка. Но ты бы знал это, если бы в твоей огромной голове был хоть один мозговой центр.

Удивление пронзает мою грудь, когда я смотрю на нее, приподняв брови. Черт, она точно не принимает никакого дерьма. Ни от кого. Я даже немного впечатлен.

А вот блондин, напротив, не впечатлен. Ни в малейшей степени. На его лице вспыхивает ярость, и он бросается вперед. Схватив Оливию за руки, он крутит ее вокруг себя, в то время как другой из его группы открывает дверь в кладовку рядом с ними.

Я понимаю, что эта засада, должно быть, была заранее спланирована, потому что им каким-то образом удалось заполучить ключи от этой кладовки. Такие ключи есть только у обслуживающего персонала.

Оливия сражается всем, что у нее есть, но, учитывая ее размеры, это не так уж и много по большому счету.

Задрав голову, я наблюдаю, как парень заталкивает ее в маленькую комнату. С этого ракурса я не вижу, что там происходит, но коридор заполняют звуки лязгающих банок и стучащих ручек швабр.

— Такие, как ты, всегда будут убирать за такими, как мы, — говорит блондин, а его друзья хихикают вокруг него. — Вот где твое место, сучка.

Со злобной улыбкой на лице он захлопывает дверь и закрывает ее с помощью одолженных ключей. Мгновение спустя, с другой стороны, в нее врезается груз.

— Пошел ты! — Кричит Оливия изнутри кладовки.

Затем она то ли пинает дверь, то ли бьет по ней кулаком. Первокурсники снаружи смеются и похлопывают блондина по спине.

Оттолкнувшись от стены, я пробираюсь к ним.

По их лицам пробегает шок, когда они замечают меня, а затем они все поворачиваются лицом ко мне, бросая неуверенные взгляды между мной и дверью. Гладкая деревянная плита продолжает вибрировать, когда Оливия стучит по ней еще три раза.

— Прости, — нерешительно говорит блондин, когда я останавливаюсь перед дверью. — Ты не одобряешь...

— Нет, все в порядке, — перебиваю я. Щелкнув пальцами, я протягиваю руку. — Но дальше я сам.

— Конечно. — Он пытается передать ключи. — Ты уверен, что все в порядке, что мы...

— Да. — Я перевожу взгляд на него, перебирая пальцами ключи на своей ладони. — А теперь уходите.

Он и вся его компания друзей тут же исчезают в коридоре.

Дверь перестала вибрировать, и теперь в комнате царит тишина. Я хмурю брови, вставляя нужный ключ. Что она там делает? Неужели она так быстро сдалась?

Я со щелчком отпираю дверь и распахиваю ее.

Свет заливает небольшое темное помещение, освещая удивленное лицо Оливии.

Она стоит, сгорбившись, едва ли на полшага передо мной. Я опускаю взгляд на ее пальцы и шпильки, которые она держит в руках.

Секунду мы просто молча смотрим друг на друга.

Затем она прочищает горло и выпрямляется, позволяя своим рукам снова опуститься по бокам.

— Спасибо.

Прежде чем она успевает сделать шаг вперед, я перемещаюсь так, чтобы загородить дверной проем. Прислонившись плечом к дверному косяку, я скрещиваю руки. Она смотрит на меня и делает шаг назад.

Я киваю в сторону ее рук.

— Это отмычки?

— Нет. — Она бросает на меня раздраженный взгляд. — Это шпильки для волос.

— С помощью которых ты пыталась взломать замок?

Она не отвечает. Только засунула шпильки в карман и скрестила руки, глядя на меня в упрямом молчании.

— Ты умеешь взламывать замки? — Настаиваю я. Когда она не отвечает, я добавляю: — Чем быстрее ты ответишь на мои вопросы, тем быстрее сможешь выбраться из этого шкафа.

Из ее горла вырывается раздраженный звук. Разжав руки, она поднимает ладони и проводит ими по своим теперь уже слегка взъерошенным волосам. И мне очень нравится ее беспорядочный и растрепанный вид. Хотя в следующий раз я хочу быть ответственным за это.

— У меня была подруга в моем родном городе, — наконец говорит она. — И она верила в школу жизни, а не в... школу.

— Понятно.

— Ну что, теперь ты можешь уйти с дороги?

Я ухмыляюсь.

— Мне нравится, когда ты вежливо просишь.

— Засранец.

— Не очень вежливо. — Я бросаю на нее порицающий взгляд, от которого она только закатывает глаза. Меня охватывает жар, и мне приходится бороться с внезапным порывом перегнуть ее через стол и отшлепать за наглость. Вместо этого я приманиваю ее вопросом: — Ты ничему не научилась прошлой ночью?

Она хмурится.

— Что случилось прошлой ночью?

На мгновение я действительно верю, что она говорит серьезно. Что то, что произошло прошлой ночью, было настолько несущественным, что она даже не помнит об этом. От этого по моим венам пробегает очень странное ощущение холода. Затем я замечаю блеск в ее умных карих глазах.

Улыбка с угрозой скривила мои губы.

— Ты хочешь сказать, что тебе нужно, чтобы я освежил твою память практической демонстрацией?

Она фыркает и откидывает волосы за плечо.

— Я бы хотела посмотреть, как ты попытаешься.

Я закрываю глаза, а затем открыв их некоторое время просто смотрю на нее. Она смотрит прямо в ответ. Ее подбородок даже наклонился вверх в этой ее пьяняще упрямой манере.

Когда молчание начинает затягиваться, я взмахом руки указываю на шкаф с припасами, в котором она сейчас заперта.

— Знаешь, я могу сделать так, чтобы все это исчезло.

Ее глаза сужаются.

— Что именно?

— Издевательства. Притеснения. Грязные взгляды и ехидные замечания.

— Правда?

— Да. — Я одариваю ее улыбкой, полной вызова. — Все, что тебе нужно сделать, это сдаться мне.

Она издает озадаченный смешок.

— Сдаться? Дорогой, мне не хочется тебя огорчать, но моя мама не воспитывала сдающихся.

Это вызывает не менее озадаченный смех из моей груди. Несмотря на то, что я качаю головой в недоумении, я не могу не поразиться ее стойкости.

Сменив тактику, я игнорирую ее ответ и вместо этого спрашиваю:

— Как прошел обед?

В ее глазах мелькнула осведомленность.

— Вкусно.

— Хм. — Я покачал головой. — Ты же понимаешь, что я могу так же легко отнять его снова.

Волнение бурлит во мне, пока я жду, когда она запаникует. Жду, когда страх проступит на ее лице. Жду, что это прекрасное отчаяние заставит ее снова подчиниться мне.

Но этого не происходит.

Вместо этого она поднимает брови и цокает языком.

— Понятно. Я думала, ты человек, который держит свое слово. Человек, который соблюдает свои сделки. Но, похоже, я ошибалась. — Она бесстрастно пожимает плечами. — Ну что ж. Давай, забирай. Я разберусь с этим, а пока прослежу, чтобы все знали, что Александр Хантингтон IV не выполняет свои обещания.

Вспышка ошеломленного удивления ударяет меня в грудь. Неужели она только что...?

— Сейчас начнется мой следующий урок, — продолжает она, прежде чем я успеваю сообразить, что ответить. — Так как насчет того, чтобы ты любезно отвалил, чтобы я могла выбраться из этого шкафа?

Это выводит меня из ступора, и я трясу головой, чтобы прояснить ситуацию, прежде чем одарить Оливию еще одной злобной улыбкой.

— Я смог бы. Если ты в настроении для очередной сделки.

Ее губы вокруг моего члена прямо сейчас были бы идеальным завершением этой маленькой стычки. Но у этой разъяренной девочки, очевидно, другие планы.

Двигаясь как гадюка, она схватила огнетушитель, стоявший у одной из полок, и выставила его перед собой как оружие.

— У тебя есть три секунды, чтобы отойти, прежде чем я испорчу твой дорогой дизайнерский костюм.

Шок прокатывается по моим венам. И на мгновение я могу только смотреть на нее.

— Один.

Дерзость. Абсолютная дерзость этой девушки.

— Два.

Неверующий смех вырывается из моей груди, когда я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Что ж, полагаю, у меня нет выбора, когда ты вот так наставляешь на меня пистолет, милая.

Сделав пару шагов назад, я отхожу от двери. Оливия смотрит на меня сузившимися глазами. Я с изумлением смотрю, как она выходит из шкафа, все еще держа перед собой огнетушитель. Она отходит назад, пока, между нами, не остается достаточно места, чтобы я не смог ее схватить. Затем она швыряет огнетушитель на пол и бросается прочь.

Со своего места у все еще открытой двери я улыбаюсь, наблюдая за ее бегством.

Вот именно это мне в ней и нравится.

Благодаря тому, что я такой, какой есть, люди всегда отступают и кланяются, когда я появляюсь. И без каких-либо вызовов моя жизнь иногда становится ужасно скучной. Но она не такая. Она не отступает. Ее не пугает ни моя власть, ни мое богатство. Ее пугаю я.

Она борется, борется и отказывается сдаваться без полной войны.

А я люблю вызов.

9

ОЛИВИЯ

— Тебе, наверное, не стоит видеться со мной.

Он моргает, удивление загорается в его темно-синих глазах.

— Если только ты не хочешь навлечь на себя гнев Божий, — продолжаю я. — А под Богом я подразумеваю Александра Хантингтона IV. — Я наклоняю голову в сторону. — И весь остальной университет.

С его губ срывается тихий смешок.

— Я не боюсь Хантингтона. Или остальных. Чего я боюсь, так это провалить этот урок. — Он одаривает меня многострадальной улыбкой. — Опять.

— Ну, тогда, полагаю, нам пора начинать.

Бумага шуршит, когда я открываю учебник и перехожу к первой главе. Я изучаю стоящего передо мной молодого человека, пока объясняю ту часть, о которой он спрашивал ранее.

Филипп - хороший парень. Вообще-то он учится на третьем курсе, но завалил историю и на первом, и на втором. Теперь он, как и большинство учеников школы, узнал, что я одна из стипендиатов. И это сказало ему о двух вещах. Во-первых, я действительно хорошо учусь. А во-вторых, мне нужны деньги.

Стипендия покрывает плату за обучение и стоимость всей учебной литературы. Однако она не покрывает расходы на питание и аренду жилья. Из-за системы столовых и общежитий они предполагают, что все студенты-стипендиаты смогут покрыть такие мизерные расходы. Это потому, что они слишком богаты и не имеют реального представления о том, сколько стоят вещи. Поэтому большинство людей вроде меня в итоге занимаются с этими богатыми студентами, чтобы мы могли оплачивать аренду, и чтобы они могли сдавать предметы, на которые едва ли способны. Короче выигрыш. Или что-то в этом роде.

Сказать по правде, я благодарна Филипу за то, что он обратился ко мне. Я думала, что мои планы по репетиторству канули в лету, когда Александр сделал меня нежелательной персоной номер один. Но теперь я наконец-то зарабатываю деньги.

Вторая половина дня тянется, пока мы с Филипом разбираем первые несколько лекций и предстоящее задание. Вокруг нас появляются и исчезают люди. Несмотря на то, что библиотека полна, в ней нет ощущения переполненности. Группы студентов занимают диваны и кресла у окон, тихо обсуждая свои занятия. Другие студенты сидят в одиночестве за партами, выстроенными в несколько длинных линий, склонив головы над тетрадями и нацепив на уши наушники. А вокруг – полки с книгами. Это заглушает многие звуки и создает очень уютную атмосферу.

Когда мы подходим к концу сеанса, Филипп вытягивает руки над головой и громко зевает.

Женщина за соседним столиком бросает на него злобный взгляд, но он, кажется, не замечает. Мы сидим друг напротив друга за столом на четверых, и я медленно начинаю собирать все свои книги, в то время как он снова наклоняется вперед и загребает пальцами свои густые светлые волосы.

— Не могу поверить, что со мной занимается первокурсница, — комментирует он.

— Эй! — Я шлепаю его по руке тетрадью, прежде чем засунуть ее в сумку. — Я всегда могу перенести свою гениальность в другое место.

Он хихикает. Затем на его лице появляется серьезное выражение. В моей груди поднимается тревога.

— Было трудно? — Спрашивает он.

Я заканчиваю собирать свои книги, прежде чем встретить его взгляд.

— Что было трудно?

— Ну, ты знаешь. — Он пожимает плечами, но на его красивых чертах появляется задумчивое выражение. — Приходится так чертовски много работать ради всего?

Его вопрос шокирует меня настолько, что я просто молча смотрю на него. Наверное, больше всего меня удивляет тот факт, что он достаточно осознает, чтобы понять, что у нас были совершенно разные возможности в жизни.

— Да, — отвечаю я в конце концов. — Да, так и было.

— Хм... — Он некоторое время вертит ручку на столе перед собой, прежде чем поднять глаза и снова встретиться с моим взглядом. — Почему ты с ним миришься?

— С кем?

— Хантингтон. Я слышал о том, что он сделал с тобой на церемонии посвящения. И я видел, как он загнал тебя в угол в той кладовке сегодня.

— С чего ты взял, что у меня есть выбор? У меня нет могущественной и влиятельной семьи, которая могла бы вмешаться в мои дела.

— Полагаю. — Он снова покрутил ручку. — Жаль, что ты не можешь просто сообщить о нем.

— Донести на него? За что?

— Издевательства? Домогательства? Сексуальное нападение? — Он пожимает плечами. — Не знаю. В любом случае, мне пора идти. — Стул громко скребет по полу, когда он встает, чем заслуживает еще один злобный взгляд от темноволосой женщины рядом с нами. — Увидимся завтра в это же время?

Я киваю, немного рассеянно.

— Да. Увидимся.

Планы роятся в моей голове, пока Филипп поднимает свой рюкзак и выходит из библиотеки.

Донести на него. Вот это идея.

Александр обладает такой силой что, между нами, даже близко нет честной борьбы. Если я хочу уравнять шансы, мне нужен еще один вес в моем углу. Александр может быть президентом студенческого корпуса, но он все еще просто студент. Это университет. Университет, которым управляют взрослые люди.

Злобное волнение захлестывает меня, когда я хватаю свою сумку и спешу к офису студенческих ресурсов. Я слишком сильно толкаю дверь, заставляя женщину средних лет, сидящую за стойкой, вскочить со стула. С овечьей улыбкой на лице я протягиваю руку и хватаю дверь, прежде чем она успевает удариться о стену.

Я поморщилась.

— Простите.

— Все в порядке, — говорит она. Пригладив свои светло-каштановые волосы, она сдвигает очки на нос и подходит к деревянной стойке. — Чем я могу вам помочь, дорогая?

— Я бы хотела подать заявление.

— О. Какого рода заявление?

— На издевательства, домогательства и сексуальное нападение.

Ее глаза смягчаются.

— О, Боже. Мне очень жаль, что вам пришлось это пережить. — Протянув руку, она погладила меня по руке. — Я сейчас же принесу вам один из бланков.

— Спасибо.

Решимость просачивается в мой позвоночник, пока я жду, пока она достанет нужный документ.

Мне надоели избалованные богатые детишки, которые считают, что весь мир – это их игровая площадка, а все остальные существуют только для их удовольствия. Пришло время показать им, что реальный мир имеет последствия.

Ведешь себя как задница, и это заносится в твое личное дело. И навсегда.

На моих губах заиграла злобная улыбка.

Не могу дождаться, когда увижу лицо Александра, когда охрана кампуса, а возможно, и полиция, придут его допрашивать.

10

АЛЕКСАНДР

Должен признать, что у малышки Оливии Кэмпбелл яйца больше, чем у большинства парней в кампусе. Заявить на меня за издевательства, домогательства и сексуальное нападение? Я этого не ожидал.

Ропот заполняет бледный мраморный коридор, когда дверь в лекционный зал распахивается, и студенты начинают выходить. Я остаюсь на месте, наполовину спрятавшись за каменным бюстом одного из самых известных профессоров нашего университета. Студенты бросают на меня нервные взгляды, проходя мимо, но никто не осмеливается комментировать.

Наконец Оливия переступает порог. Сегодня на ней черная юбка и веселый желтый топ, а волосы собраны в высокий хвост. И все, чего мне хочется, это просто намотать ее волосы на кулак и откинуть голову назад, чтобы было удобнее дотянуться до ее горла.

Может, я так и сделаю.

Оливия смотрит на что-то прямо перед собой, поэтому не замечает меня, пока не становится слишком поздно. Она вскрикивает, когда я хватаю ее сбоку, выворачиваю ей руку за спину и прижимаю к стене.

Она вздыхает, когда ее грудь соприкасается с холодной, твердой поверхностью, но прежде, чем она успевает прийти в себя, я кладу другую руку ей между лопаток и сильнее прижимаю ее к стене, не отпуская ее руку, вывернутую за спину.

— Ты донесла на меня? — Спрашиваю я, мой голос низкий и мрачный.

Несколько студентов, все еще находящихся в коридоре, бросают в мою сторону шокированные взгляды.

— Пошевеливайтесь, — огрызаюсь я.

Они тут же спешат в коридор.

Оливия прижимает свободную руку к стене и пытается использовать ее как рычаг, чтобы оттолкнуться от прохладного мрамора. Не стоит и говорить, что ее сила не сравнится с моей.

Из ее горла вырывается раздраженный звук, и она ударяет ладонью по стене.

— Отпусти меня.

— Ты на меня донесла, — повторяю я. — За издевательства. Домогательства. И сексуальное нападение.

Она не отвечает. Я даю ей еще две секунды, чтобы поступить разумно. Она не делает этого. Я поднимаю ее руку выше по спине, пока с ее губ не срывается хныканье от боли.

— Отвечай, — приказываю я.

— Да, — пролепетала она, все еще прижимаясь щекой к стене. — Да, я донесла на тебя.

Я хмыкаю и качаю головой.

— Издевательства и домогательства я могу понять. Но сексуальное нападение? Я отчетливо помню, что ты охотно согласилась пососать мой член. И даже поблагодарила меня за это потом.

— Охотно? — Она практически выплюнула это слово. — Я же говорила тебе, это был шантаж!

— Семантика.

Она издаёт злобное рычание и снова пытается оттолкнуться от стены. Я толкаю ее руку дальше по спине. Из ее горла вырывается еще один хрип, она закрывает глаза и загибает пальцы к белому мрамору.

Мой член возбуждается. Боже, как мне нравится, когда она находится в моей власти.

— Ты не можешь этого сделать, — огрызается она. — Ты не можешь просто делать все, что хочешь. Я уже доложила о тебе. Так что удачи тебе в объяснении семантики твоего шантажа полиции, когда они придут.

Убрав руку с ее лопаток, я упираюсь предплечьем в стену и подхожу к ней ближе. Я придвигаюсь настолько близко, что чувствую, как ее идеальная попка прижимается к моим бедрам. Ее дыхание учащается.

Наклонившись, я прижимаюсь губами к ее уху.

— Мило, что ты все еще думаешь, что ко мне применимы обычные законы.

— Это заявление...

— Оно уже сожжено. Как и любое другое, поданное против меня по любой причине.

Она замирает. Даже дыхание почти останавливается. Затем она лепечет:

— Что?

Я ослабляю хватку и отступаю назад. На мгновение она остается в таком положении, прислонившись к стене. Затем она медленно поворачивается и встречает мой взгляд.

— Они сожгли мое заявление?

— Да.

— Но...

Я развожу руками, указывая на здание вокруг нас.

— Ты действительно думаешь, что люди здесь спасут тебя? Я могу выстрелить тебе в голову прямо в этом коридоре, и люди бросятся сюда и будут убирать кровь, только чтобы убедиться, что я не поскользнусь на ней.

Ее глаза расширяются, и она пытается сделать шаг назад, но снова натыкается на стену. Но потом в ее взгляд возвращается сталь, и она качает головой.

— Нет. Мир так не работает.

— Мой мир работает.

Из ее горла вырывается резкий смех.

— Ты так чертовски самоуверен.

— Правда? Хочешь, я наглядно покажу, насколько ты бессильна против меня?

Прежде чем она успевает ответить, я хватаю ее и перекидываю через плечо. После двух секунд ошеломленного шока она начинает брыкаться и кричать. Люди вокруг нас оборачиваются, чтобы посмотреть, но никто не вмешивается.

Прохладный сентябрьский ветер ласкает мое лицо, когда я распахиваю главные двери и выхожу во внутренний двор. Оливия продолжает пытаться бороться со мной, но я держу руку вокруг ее тела, как стальную ленту.

Она никуда не денется.

Взяв курс на флагшток посреди открытого пространства, я сую другую руку в один из карманов и достаю принесенные с собой наручники. Я планировал эту месть с тех пор, как узнал, что она пыталась донести на меня вчера.

Подойдя к шесту, я опускаю ее на землю, а руку опускаю к ее запястью.

— Кто ты? — Рычит она, выпрямляясь. — Гребаный пещерный человек, который...

Она осекается, когда раздается металлический щелчок. Неверие промелькнуло на ее лице, когда она опустила взгляд на запястье, скованное наручниками. Воспользовавшись моментом ошеломленного неверия, я дергаю ее за вторую руку, а затем сковываю и это запястье. Так как флагшток теперь находится между ее руками, он остается зажатым там.

— Ты... — Несколько секунд она просто смотрит на свое тело, приоткрыв рот в восхитительной улыбке. Потом ее глаза встречаются с моими, и в них вспыхивает ярость. — Какого хрена? Что за чертовщина!

— Следи за своим ртом.

Ее глаза еще больше расширяются, когда она смотрит на меня.

— Следить за своим ртом? — Металлический скрежет и лязг, когда она дергает за наручники, заставляя их биться о флагшток. — Следить за моим ртом! Ты с ума сошел! — Мотая головой из стороны в сторону, она смотрит на других людей, стоящих во дворе. — Сделайте что-нибудь!

— Я же сказал, они тебе не помогут. — Я сокращаю расстояние, между нами, одним быстрым шагом. Подняв руку, я провожу пальцами по ее челюсти в почти любовном жесте, а затем крепко сжимаю ее и устремляю на нее жесткий взгляд. — Итак, вперед. Кричи о помощи. Никто тебя не спасет. И знаешь, почему?

Она смотрит на меня так, словно может убить меня одним только своим яростным взглядом. Я ослабляю хватку на ее челюсти и вместо этого большим пальцем поглаживаю ее щеку. Это вызывает дрожь в ее теле, и ее глаза на секунду замирают. Затем они снова открываются, и она снова смотрит на меня.

Я провожу рукой по ее горлу, слегка поглаживая большим пальцем шею. Еще одна дрожь пробегает по ее позвоночнику.

— Ты знаешь, почему? — Спрашиваю я.

— Потому что ты психопат? — Предлагает она, на ее губах играет фальшивая улыбка.

Моя рука слегка сжимается вокруг ее горла. Я поднимаю другую, чтобы показать жестом на университет вокруг нас.

— Нет. Потому что я могу в считанные минуты уволить или исключить всех присутствующих. Я могу разрушить всю жизнь человека одним телефонным звонком.

— Очень зловеще с твоей стороны.

Я опускаю руку вниз и провожу пальцами по ее ключицам.

— Возможно.

Она снова дергает за наручники.

— Ты не можешь этого сделать.

Мои пальцы перемещаются к ее шее, и, когда я ласкаю это место, ее глаза снова трепещут в пьянящей манере. Я хватаю ее за волосы и наматываю их на кулак, откидывая ее голову назад и заставляя обнажить горло, прежде чем наклониться и прошептать ей в губы свои следующие слова.

— Я могу делать все, что захочу, милая. Потому что моя семья владеет всем этим городом.

Она взволнованно вдыхает.

Затем я резко отпускаю ее волосы и отступаю назад. Вытирая руки, я пожимаю плечами и бросаю на нее знающий взгляд.

— Но меня можно убедить освободить тебя от наручников.

Ее глаза сужаются.

— Если...?

— Если ты снова пососешь мой член. Прямо здесь. Прикованная к этому столбу. На глазах у всех этих людей. Тогда все узнают, что ты действительно моя сучка.

— Да пошел ты!

Я бесстрастно пожимаю плечами.

— Я просил только минет, но, конечно, мы можем сделать и это вместо него, если хочешь.

— Ты сумасшедший! — Металл лязгает, когда она снова яростно бьется о наручники. — Я никогда не встречала более высокомерного, властного...

— Значит, нет? — Перебиваю я.

— Да, это "нет", придурок. — Она повышает голос, практически выкрикивая слова. — Я бы не стала снова сосать твой крошечный член, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Злобная улыбка кривит мои губы. Крошечный член, да?

Сделав шаг ближе, я беру ее подбородок в карающую хватку. Затем наклоняюсь вперед и провожу губами по ее губам, едва касаясь, прежде чем произнести свои следующие слова прямо ей в рот.

— Я запомню, что ты это сказала. — Я отпускаю ее и, отстранившись, провожу по ее щеке двумя энергичными похлопываниями. — Ну, тогда удачи.

Гневные ругательства следуют за мной, когда я резко разворачиваюсь и ухожу. Они сопровождаются лязгом и скрежетом, когда Оливия снова бьет наручниками о столб, а я тихонько хихикаю.

Теперь мне остается только вернуться домой и ждать телефонного звонка. Никто здесь не поможет Оливии выйти из затруднительного положения, а значит, в конце концов она сломается и будет умолять кого-нибудь позвонить мне и сказать, что передумала.

Мне нравится, как упорно она пытается бороться.

Но против такого человека, как я, она всегда будет проигрывать.

11

ОЛИВИЯ

Самодовольная победа все еще искрится в моей душе, когда я встаю с кровати и вытягиваю руки над головой. Я мысленно представляю себе эту сцену. Примерно через час Александр врывается в этот двор, ожидая найти меня все еще прикованной к столбу, рыдающей и готовой молить его о пощаде.

С моих губ срывается усмешка. Не могу поверить, что он думал, что это сработает. Неужели он не обратил внимания?

Он никогда не сможет выиграть войну против такой, как я.

Я качаю головой над глупостью Александра, собирая полотенце и туалетные принадлежности, чтобы отправиться в душ. Оглянувшись через плечо, я проверяю, не забыла ли я чего-нибудь, пока открываю дверь в коридор. Но мои движения резко обрываются, когда я врезаюсь во что-то твердое. Я в замешательстве поворачиваю голову назад и смотрю на неожиданную преграду.

Мои глаза расширяются.

Черт.

Александр Хантингтон стоит прямо перед моей дверью, загораживая выход. На нем костюм-тройка темно-серого цвета, а его бледные глаза злобно блестят, когда он задирает голову и смотрит на меня сверху вниз. Оторвавшись от его твердого, мускулистого тела, я делаю шаг назад и роняю полотенце и туалетные принадлежности, пытаясь осознать происходящее. Александр следует за мной, заставляя меня отступить еще дальше в комнату.

Холодное чувство разливается по моей груди, когда он закрывает дверь за своей спиной.

— Ты не можешь здесь находиться, — пролепетала я.

Как только слова покинули мой рот, я пожалела о них. С таким же успехом я могла кричать на весь мир, что его неожиданное появление выбило меня из колеи.

Он одаривает меня знающей улыбкой.

— Кажется, вчера я сказал тебе, что могу делать все, что захочу. — Солнечный свет падает на его лицо, заставляя глаза блестеть, и он надвигается на меня медленными и осторожными движениями хищника. — Или, может быть, ты хочешь еще одну демонстрацию?

Наконец-то мой разум закончил собирать воедино мои разрозненные мысли, и я вновь обхватываю себя уверенностью, как щитом. Подняв подбородок, я перестаю отступать и вместо этого одариваю его насмешливой ухмылкой.

— Ах да, ведь это так хорошо сработало для тебя вчера.

Он продолжает идти вперед, хотя я уже не отступаю, и через несколько шагов он стоит так близко ко мне, что я чувствую, как его грудь задевает мою, когда он дышит. Не думая, я делаю шаг назад. Он ухмыляется, но не сокращает расстояние.

Вместо этого он пристально изучает мое лицо.

— Как ты освободилась от наручников?

— Я вывихнула большой палец, а потом выскользнула из них.

В его глазах на секунду мелькает удивление и... что-то еще. Затем его взгляд опускается на мои руки, и прежде, чем я успеваю среагировать, он хватает меня за оба запястья и переводит их на взгляд. Я дергаюсь против его хватки, но это бесполезно. Я никогда не смогу победить в битве за физическую силу, поэтому я просто стою, пока он изучает мои руки сузившимися глазами.

Спустя еще пару секунд он поднимает взгляд на мое лицо.

— Нет, это не так.

Я лишь бесстрастно пожимаю плечами в ответ.

— Как ты освободилась от наручников?

По моим губам скользит ухмылка.

— Тебе бы очень хотелось знать?

— Оливия... — Мое имя вырывается из его груди, как угроза.

Я продолжаю ухмыляться.

— Александр.

— У тебя есть три секунды, чтобы рассказать мне, как ты это сделала.

— Или что?

Он скользит взглядом по моему телу. Поскольку я только что встала с постели, на мне только футболка и трусики, но под его пристальным взглядом мне вдруг кажется, что я совершенно голая. Я пытаюсь отступить, но Александр все еще держит меня за запястья, поэтому мне удается сделать лишь полшага. Он тут же снова сокращает расстояние.

— Или... — Он снова поднимает взгляд к моему лицу. — Я оттащу тебя обратно к флагштоку и снова надену наручники. Только на этот раз я сниму с тебя эту рубашку и эти трусики и оставлю тебя там голой и в наручниках. А потом я буду стоять и наблюдать за тобой все это время, чтобы ты могла продемонстрировать, как именно ты выбралась в прошлый раз.

Сердце замирает в груди при мысли о том, что я буду обнаженной и в наручниках перед ним.

— Так что, если это не то, чего ты втайне жаждешь, я предлагаю тебе ответить на вопрос, — заканчивает он.

Вопрос? Какой вопрос? Мой разум свернул на полосу безумия, и теперь мне кажется, что я просто неконтролируемо вращаюсь в аэродинамической трубе, неистово пытаясь ухватиться за что-нибудь твердое.

Прежде чем я успеваю вернуть мысли в нужное русло, Александр издаёт прерывистый вздох.

— Три секунды уже давно прошли, милая. Но, полагаю, я все равно предпочитаю практические демонстрации.

Мой разум возвращается в настоящее, когда он крутит меня вокруг себя и переключает свой контроль на мои запястья. Воспользовавшись моментом, я выдергиваю их из его хватки и бросаюсь к двери.

Я бегу через всю комнату, и мои пальцы уже почти дотянулись до ручки, когда сильные руки обхватывают меня за талию. Из моего горла вырывается вопль, когда он поднимает меня на ноги. Я бьюсь руками, пока Александр кружит нас, а затем бросает меня лицом вниз на кровать.

Матрас подпрыгивает подо мной, и я с хрипом втыкаюсь в него грудью.

Прежде чем я успеваю подняться, Александр забирается на кровать и усаживает себя на меня. Опустив свой вес на мою задницу, он снова хватает меня за запястья и скручивает мои руки за спиной. Волосы упали мне на лицо, когда я приземлилась, поэтому я отчаянно трясу головой, пытаясь убрать светлые волны с глаз, чтобы увидеть, что происходит. Но это только усиливает их скольжение по моей щеке.

Прохладный металл обхватывает мои запястья, когда Александр защелкивает пару наручников, сковывая мои руки за спиной.

Я резко вдыхаю.

Затем его руки исчезают с моей кожи, но он остается лежать на кровати. Я вздрагиваю, когда его пальцы внезапно оказываются у моей щеки. Он нежно убирает мои волосы с лица и заправляет их за ухо.

Мое сердце колотится так сильно, что, клянусь, я слышу его сквозь матрас.

Прижавшись одной щекой к кровати, я пытаюсь оглянуться через плечо, чтобы увидеть выражение его лица. Но с такого ракурса это невозможно.

— Мне нравится, когда ты в наручниках и беспомощная подо мной, — комментирует он тоном, который я не могу полностью разобрать.

Я насмехаюсь.

— Я впечатлена.

Он проводит пальцем по моему позвоночнику, и я клянусь, что чувствую его жар даже сквозь ткань рубашки. Это вызывает непроизвольную дрожь в моем теле, и я сжимаю бедра вместе.

Еще несколько мгновений он остается в таком положении, и я задаюсь вопросом, что он делает.

Затем, без предупреждения, он слезает с кровати и хватает меня за плечи, подтягивая к себе. Повернув меня так, чтобы я оказалась лицом к нему, он бесцеремонно тянется вверх, чтобы схватить воротник моей футболки обеими руками.

— Ну что ж, полагаю, нам пора начинать, — говорит он и делает движение, как будто хочет разорвать мою футболку, как в прошлый раз.

Я отшатываюсь назад, и от резкого движения ткань выскальзывает из его рук.

— Нет, подожди.

Он надвигается на меня, а я отчаянно пытаюсь отступить. Вспышка паники пронзает мой позвоночник. Я не могу позволить ему приковать меня голой к флагштоку, чтобы все видели. Я многое могу пережить, но я не хочу, чтобы весь университет снова увидел меня голой, если это возможно.

Через секунду я натыкаюсь спиной на стену рядом с кроватью, и Александр тут же оказывается рядом, чтобы снова заключить меня в клетку. Я пытаюсь проскользнуть мимо него, но его руки взлетают вверх и снова хватают меня за воротник. На этот раз гораздо крепче. Я снова пытаюсь вырваться, но на этот раз его хватка на моей футболке не ослабевает.

— Нет, подожди, — повторяю я, когда его пальцы крепче сжимают ткань.

К моему удивлению, он действительно ждет. Остановившись, его руки все еще сжимают мой воротник, он поднимает бровь в немом вопросе.

— Я покажу тебе, — выдавливаю я. — Я покажу тебе, как я освободилась от наручников.

— Да, покажешь. Там, во дворе. Голая.

— Нет. — Покачав головой, я пытаюсь отойти, но места для этого больше нет. — Нет, я могу показать тебе здесь. Я могу показать тебе прямо здесь.

— Я давал тебе этот шанс раньше. Ты им не воспользовалась.

Его пальцы снова сжимаются вокруг моего воротника, и я понимаю, что у меня есть всего одна секунда, прежде чем он разорвет мою футболку.

— Ты заморочил мне голову, — пролепетала я.

В его глазах мелькает удивление, и он делает паузу.

— Ты здесь, в моей спальне, говорил о том, чтобы раздеть меня догола и надеть наручники, и это вскружило мне голову. — Это правда. И я уверена, что это единственное, что спасет меня сейчас. — Я собиралась рассказать тебе, как я это сделала, но из-за этого я просто перестала понимать, что происходит. И прежде, чем я успела привести мысли в порядок, установленное время уже вышло.

Тишина опускается на мою маленькую комнату. В кустах за окном щебечут птицы, а солнечный свет проникает внутрь, окрашивая противоположную стену изменчивыми тенями от ветра, шелестящего ветвями.

— Понятно, — в конце концов говорит Александр.

На его лице нейтральная маска, поэтому я не могу прочитать его эмоции. Но я решаю продолжать настаивать, раз уж мне удалось закрепиться.

— Так как насчет сделки? Вместо того чтобы рассказывать, я покажу тебе, как я это сделала. Прямо здесь, в моей спальне. А потом ты уйдешь.

Склонив голову, он несколько секунд молча изучает меня. Я чувствую себя так, словно я мышь, загнанная в угол огромным хищником. И на этот раз я искренне надеюсь, что он хочет поиграть со своей едой.

Как будто Александр может прочитать эмоции на моем лице, он скользит взглядом по моему телу, прежде чем снова встретиться с моим взглядом. Затем по его губам скользит надменная улыбка.

— Скажи, пожалуйста.

— Пожалуйста.

Он выжидающе поднимает брови.

Если бы мои руки не были скованы наручниками за спиной, я могла бы снова дать ему пощечину. Вместо этого я сглатываю вспышку раздражения и выдавливаю из себя:

— Пожалуйста, сэр.

Он ухмыляется. Самодовольно и победоносно, и мне хочется ударить его коленом по яйцам. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не сделать этого.

— Ну, я милосерден, если не милостив. — Наконец отпустив мой ворот, он делает шаг назад, а затем вздергивает подбородок. — Тогда вперед. Покажи мне.

Я выдерживаю его взгляд, глядя на него в молчаливом неповиновении, еще мгновение, прежде чем отползти от стены и направиться к юбке, которая была на мне вчера. Вернувшись в комнату, я бросила ее на стул, но она, видимо, упала, потому что теперь валяется на полу.

Подавив раздраженный вздох, я перемещаюсь так, чтобы стоять к нему спиной, а затем опускаюсь на колени, чтобы дотянуться до нее.

Александр перемещается так, что оказывается прямо передо мной. Скрестив руки на широкой груди, он смотрит на меня, стоящую на коленях, а на его острых скулах пляшет веселье. Я бросаю на него убийственный взгляд, проводя скованными наручниками руками по юбке, пока не нахожу карман, к которому стремилась. После нескольких попыток мне удается выудить пару шпилек, которые я там хранила.

Взяв их, я тут же поднимаюсь на ноги. Александр испускает забавный вздох, но, к счастью, не провоцирует меня дальше. Поскольку я обещала ему показать, я поворачиваюсь к нему спиной. Затем я использую шпильки, чтобы вскрыть замок на наручниках.

Через минуту они открываются с тихим щелчком.

Сняв путы с запястий, я поворачиваюсь и держу их перед лицом Александра.

— Вот так.

Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что он выглядит немного впечатленным.

Затем на его лице появляется понимание.

— Кладовка?

После того случая, когда другие студенты пытались запереть меня там, я стала носить с собой несколько шпилек в карманах, куда бы я ни пошла, на случай если они снова попытаются сделать что-то подобное.

— Да, — отвечаю я и поднимаю на него бровь. — Я думала, ты считаешь себя умным, так что представь мое удивление, когда ты забыл, что я умею взламывать замки.

— Осторожнее.

— Это твоя ошибка. Я просто указала на нее.

Он загибает пальцы вокруг наручников и забирает их у меня. В его глазах сверкают замыслы, когда он крутит наручники вокруг пальца, а затем полностью зажимает их в руке.

— Полагаю, в следующий раз, когда я буду надевать на тебя наручники, мне придется расположить тебя по-другому.

— В следующий раз?

— Да.

Дрожь пробегает по моему телу от того, как он смотрит на меня. Во рту внезапно пересохло, и мне приходится провести языком по губам, прежде чем я смогла сказать:

— Ты обещал уйти после того, как я тебе покажу.

— Да, обещал.

— Теперь я тебе показала.

— Да, показала.

Он по-прежнему не делает никаких движений, чтобы уйти. Он стоит передо мной и изучает меня, словно пытается прочесть мою душу. Его взгляд прожигает мою кожу, и мне приходится бороться с желанием отступить. Я снова остро осознаю тот факт, что я практически полуголая, когда он медленно скользит взглядом по моим голым ногам.

Я смещаю свой вес.

Когда он снова встречает мой взгляд, на его губах играет лукавая улыбка. Я напрягаюсь, когда он тянет руку к моему лицу, но он лишь проводит двумя пальцами по моей челюсти.

— Скоро увидимся, милая, — говорит он.

И прежде, чем я успеваю перевести дыхание, он поворачивается на каблуках и выходит из моей комнаты, ни разу не оглянувшись.

Спотыкаясь, я падаю на стул и провожу рукой по волосам.

Мое сердце все еще бьется о ребра.

Александр Хантингтон не должен так влиять на меня. Потому что, если я позволю ему залезть мне под кожу, я точно, точно проиграю эту войну.

12

АЛЕКСАНДР

Пар поднимается над чашкой ленивыми кругами, когда я наливаю в нее кофе. Поскольку сегодня воскресенье, мне не нужно идти на занятия, поэтому я не спеша ем завтрак, который приготовила для меня домработница. Пока масло тает на моих тостах, я достаю миску с фруктовым салатом и выкладываю несколько разноцветных кусочков на свою тарелку.

Солнечный свет падает в окна, проникая через живую изгородь на улице, и освещает кухню. Я смотрю в окно, как будто вижу весь кампус, и барабаню пальцами по гладкой столешнице из красного дерева.

Сегодня я должен заниматься, но в последнее время мне трудно сосредоточиться. Технически я могу провалить все занятия и все равно получить диплом юриста. Но я не хочу этого делать. Когда я покину этот университет и начну свою карьеру по-настоящему, я должен знать, что делаю. Если я просто получу степень, не приложив никаких усилий, то впоследствии окажусь в крайне невыгодном положении, потому что не буду знать, как на самом деле выполнять свою работу. А с этим я просто не могу смириться. Мне нужно все контролировать. А это значит, что мне нужно учиться.

Но в последнее время я чувствую себя... беспокойно.

Это меня беспокоит. Мне не нравится чувствовать себя таким расфокусированным. И это все из-за нее.

Я не видел Оливию с тех пор, как устроил засаду в ее общежитии в пятницу утром, но она все равно продолжает вторгаться в мои мысли. Должен признать, что она кажется мне довольно очаровательной. Люди из любого социального класса обычно падают ниц, пытаясь попасть ко мне на службу. А люди из ее экономической среды - в особенности.

Но она этого не делает.

Она не пытается мне угодить, и она не боится меня. И, насколько я могу судить, она мне даже не завидует. Вместо этого она просто полна упрямого неповиновения. Это довольно интригующе. И это заставляет меня продолжать играть с ней. Смотреть, сколько она сможет выдержать, прежде чем взмахнет белым флагом. И посмотреть, какой она будет, когда наконец сломается.

Хрустящий звук заполняет мои уши, когда я откусываю кусочек тоста.

Если бы я захотел, то мог бы завтра исключить Оливию, но я не хочу прибегать к этому. Возможно, именно это заставит ее сдаться мне, но если это не сломит ее, то просто преждевременно завершит нашу игру. А я не хочу рисковать.

Что, если я...

Мой телефон завибрировал на столе, выбивая меня из колеи. Я опускаю взгляд на экран и хмурюсь, увидев там имя Бенедикта. Потом вспоминаю, что сегодня воскресенье.

Проглотив кусок тоста, я делаю глоток кофе, а затем беру трубку.

— Да? — Говорю я.

— Что значит "да"? — Бенедикт хмыкает на другом конце линии. — Разве так можно приветствовать своего драгоценного младшего брата?

Я закатываю глаза.

— Ах, мои извинения. Доброе утро, Бенедикт. Так приятно слышать твой голос. Как дела?

— Гораздо лучше.

— Это был сарказм.

— Эй, не разрушай мой идеальный момент семейного блаженства.

Я весело выдохнул и покачал головой, а затем отправил в рот виноградину.

— Как стажировка?

На другом конце раздается стон.

Съев несколько кусочков киви, я снова спрашиваю:

— Плохо, да?

— Мне скучно до безумия Четвертый. Мы просто делаем одно и то же изо дня в день. Каждый день недели.

— Обычно люди так и поступают, когда работают.

Он снова застонал.

— Я не создан для этого.

Я склоняю голову набок в знак молчаливого признания. Он действительно не создан для обычных вещей. На самом деле, я никогда не встречал никого, кому было бы так легко скучать, как моему дорогому брату.

Ему всего двадцать один год, так что технически он должен был бы начать второй год обучения в Хантингсвеллском университете, но он перестал посещать занятия после первого семестра. А к концу первого года он чуть не поджег свой дом, экспериментируя с кучей легковоспламеняющихся материалов, просто потому что ему было скучно.

Поэтому наш отец, великий Александр Хантингтон III, организовал для него годичную стажировку. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он приступил к работе, но, судя по всему, ему снова скучно до безумия.

— Итак, что ты собираешься делать? — Спрашиваю я.

— Не знаю. — Я слышу, как он возится с вещами по телефону. — Но папа говорит, что я должен продержаться хотя бы до конца года.

— Ничего себе, крутое условие.

— Расскажи мне об этом. В любом случае, как у тебя дела? Я знаю, что церемония посвящения была на прошлой неделе. Было весело?

Перед моими глазами промелькнуло прекрасное лицо Оливии Кэмпбелл. Сначала образ того, как она смотрела на меня, пока все остальные стояли на коленях и клялись в верности во время церемонии. А затем ее взволнованное лицо двухдневной давности. Мой член возбуждается при одном только воспоминании о том, как она выглядела, когда была скована наручниками, когда я лежал на ее кровати.

Отбросив все мысли, я отвечаю:

— Да.

— Ну и что...? Случилось что-нибудь интересное? Какие-нибудь происшествия?

— Ничего такого.

— Не пытайся меня обмануть, Четвертый. — В его голосе слышится и порицание, и веселье. — Я тебя знаю. Ты всегда играешь с людьми. Интригуешь и манипулируешь. Так что происходит?

Я толкаю клубнику по своей тарелке, размышляя. Часть меня хочет оставить Оливию при себе. Но мы с Бенедиктом заключили сделку. После смерти мамы мы поклялись, что никогда не отдалимся друг от друга. Мы всегда будем оставаться на связи и помогать друг другу. Именно поэтому он звонит мне каждое воскресенье.

Выпустив длинный выдох, я отложил вилку и провел рукой по волосам, откинувшись на спинку стула.

— Одна из первокурсниц отказалась присягать на верность.

— Серьезно? — Он звучит так же потрясенно, как и я. — Такое уже случалось?

— Не при мне.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Я пытаюсь сломать ее.

Он хихикает.

— Естественно. И как это происходит?

— Она гораздо упрямее, чем я ожидал.

— Хорошо, теперь тебе действительно нужно рассказать мне все об этой девушке и о том, что ты с ней делаешь.

Я глубоко вздыхаю, потому что не могу выразить словами то, что происходит между мной и Оливией. По крайней мере, пока не могу. Поэтому я решаю отвлечь своего любознательного брата, без труда сменив тему на его всегда очень хаотичную личную жизнь.

Это срабатывает.

Но когда он приступает к подробному объяснению своих последних эскапад, лицо Оливии снова проплывает перед моим мысленным взором. И чем больше я думаю о ней: об этом вызывающем наклоне ее подбородка, об интеллекте в ее глазах, о скрытых талантах вроде взлома замков, которыми она обладает, и о ее стойкости, которую она демонстрирует, тем больше мне хочется заставить ее приползти ко мне и сдаться.

Оливия Кэмпбелл воздействует на меня так, как я не ожидал. Она делает меня одержимым так, как я не могу себе позволить.

И я заставлю ее покориться мне, даже если это будет последнее, что я сделаю.

13

ОЛИВИЯ

За все выходные ничего не произошло. Это почти обескураживает. После того как Александр устроил засаду в моей комнате в общежитии, он держался на расстоянии. А сегодня он просто прислонился к стене, скрестив руки, и с бесстрастным выражением лица наблюдал за тем, как меня донимают другие студенты. Как будто ему вдруг стало приятно наблюдать за тем, как другие издеваются надо мной. Но это не похоже на его стиль, поэтому мне кажется, что он просто готовится к чему-то большому.

Я оглядываюсь через плечо, одновременно пытаясь съесть купленную курицу с пармезаном. Студенты громко разговаривают за своими столами, пока едят свою еду. Я изучаю их лица в сером свете, падающем с пасмурного неба за окнами.

Но Александра, к счастью, нигде не видно.

Напряжение в моих плечах немного ослабевает, и я начинаю чувствовать вкус еды, а не просто вдыхать ее. Голоса, смех и звон посуды наполняют столовую с высокими потолками. Ни один из них не доносится с моего стола. Ну, может быть, слабый звон, который издает моя вилка, когда я вонзаю ее в миску с макаронами. Но больше ничего.

В груди зарождается нотка сожаления. Возможно, я совершила ошибку.

Когда я увидела высокомерное лицо Александра, все, что я хотела сделать, это спровоцировать его, пробить дыру в его самовлюбленном пузыре и показать ему, что мир ему не принадлежит. Но сейчас, когда я сижу здесь в одиночестве, ем и одновременно пытаюсь следить за своей спиной, я не могу отделаться от ощущения, что совершила глупую ошибку, бросив ему вызов.

Я не ожидала, что мое пребывание в университете будет таким. Половина студентов открыто издевается надо мной. Другая половина не осмеливается даже посмотреть в мою сторону, чтобы не навлечь на себя гнев Александра.

Я глубоко вздыхаю, доедая свой обед.

Это должно было стать моим великим будущим: учиться в одном из самых престижных университетов страны, изучать историю, которой я всегда увлекалась, заводить новых замечательных друзей и получать удовольствие от жизни. Но вместо этого я повсюду ношу с собой отмычки на случай, если кто-то попытается запереть меня в кладовке или приковать наручниками к флагштоку.

Подняв руки, я провожу ими по волосам и издаю еще один вздох.

Чертов ад.

Но сейчас уже слишком поздно сожалеть. Сделанного не воротишь. Все, что мне остается, это продолжать в том же духе, пока Александр не потеряет интерес и не уйдет. Потому что в конце концов он должен потерять интерес. Таким людям, как он, всегда надоедают их игрушки, и они решают найти новую блестящую игрушку.

Вновь укрепив свою решимость, я встаю из-за стола и направляюсь к двери. До следующего урока еще половина обеденного перерыва, и я хочу подышать свежим воздухом, чтобы проветрить голову.

Поправив сумку на плече, я открываю дверь и выхожу в серый свет. Прохладный воздух овевает меня, словно шелковое одеяло. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох, вдыхая запах сырого леса и мокрого камня. Спокойствие возвращается в мое тело. Чувствуя себя снова немного похожей на себя, я открываю глаза и направляюсь к одной из скамеек у фонтана.

Я не успеваю сделать и шага, как мне зажимают рот рукой.

Я вскрикиваю, когда меня оттаскивают в сторону и ставят в угол рядом с дверьми, но шум заглушается рукой, закрывающей мой рот, поэтому никто не смотрит в мою сторону. Или, по крайней мере, мне кажется, что никто не смотрит. Трудно сказать, потому что группа людей образует вокруг меня кольцо, закрывая и обзор, и путь к бегству, а меня прижимают к холодной каменной стене.

— Оливия Кэмпбелл, — говорит высокий мускулистый парень с короткими светлыми волосами и серыми глазами.

Я сразу узнаю в нем Томаса, лидера группировки громил. Остальные парни вокруг него незнакомы, но я предполагаю, что они тоже принадлежат к его фракции, потому что все они сложены как боксеры.

Мое сердце упало в желудок.

Кто-то заплатил этим людям, чтобы они меня избили?

Я мечусь взглядом из стороны в сторону, ища выход. Но его нет. Я зажата в углу между входом и внешней стеной, и семь мускулистых парней образуют непроницаемую стену между мной и остальной частью двора.

— Я слышал, ты изучаешь историю, — говорит Томас, стоя в центре полукруга. — И ты студентка со стипендией, что означает, что ты должна быть умной.

Я едва слышу из-за учащенного сердцебиения, бьющегося в ушах, но мне удается ответить:

— Наверное.

В голове крутится мысль, что я пытаюсь осмыслить происходящее и одновременно придумать способ сбежать. Но если бы они были здесь, чтобы избить меня до полусмерти, они бы со мной не разговаривали. Верно?

— Работа, которая должна быть сдана в среду, — продолжает он. — Ты напишешь ее для меня.

— Я... — Я совсем не ожидала такого развития событий. — Что?

Его серые глаза застывают.

— Ты меня слышала.

— Да, но... — Покачав головой, я в замешательстве уставилась на него. — Ты вообще учишься в этом классе? Я ни разу не видела тебя на лекциях.

Темноволосый парень справа от него хихикает.

— Это потому, что он посещал этот курс на первом курсе, но провалил именно это задание.

— Уже три раза, — добавляет тот, что слева.

— Заткнись, — рычит Томас. Бросив острый взгляд на своих подчиненных, он устремляет тяжелый взгляд на меня. — Дело в том, что на этот раз мне действительно нужно сдать эту работу, поэтому ты напишешь ее за меня.

— Нет, — прошептала я.

По его угловатым чертам пробегают тени. И дело не только в густых серых тучах, застилающих небо. Прохладный ветер проносится по двору, и мне приходится подавлять дрожь, которая вызвана не только этим порывом. Томас смотрит на меня так, будто в любую секунду может ударить меня по лицу, но я все равно поднимаю подбородок.

— Если меня поймают за тем, что я делаю за кого-то работу, меня тоже исключат, — объясняю я.

— Тогда не попадайся.

— Я не могу рисковать. — Отчаяние захлестывает меня, когда я качаю головой. — На кону мое будущее. Я не могу...

— У тебя нет выбора.

Я в отчаянии развожу руками.

— Работа должна быть сдана менее чем через два дня! Я потратила половину прошлой недели и все выходные на ее написание!

Он раздраженно выдыхает через нос, а затем вздергивает подбородок.

Тут же двое его парней бросаются вперед и хватают меня. В панике я пытаюсь отбиться от них, а Томас подходит ко мне.

— Нет, подождите, подождите, — пробормотала я.

Но они не останавливаются.

Зажмурив глаза, я готовлюсь к боли, которая вот-вот наступит.

Но ее нет.

Удивление пронзает меня, когда я чувствую, как вместо этого срывают мою сумку. Я снова открываю глаза, когда Томас достает из сумки два учебника по истории. Держа их одной рукой, он достает из кармана зажигалку и чиркает ею.

По моим венам пробегает лед.

— Нет. — Это слово едва ли больше, чем шепот. Я дергаюсь, пока их лидер медленно подносит пламя к моим книгам. — Не надо.

Эти учебники стоят сотни долларов, и единственная причина, по которой я могу их себе позволить, это то, что они были включены в мою стипендию. Но если их уничтожат, я не получу новых. И у меня точно не хватит денег, чтобы купить их самой.

Злоба светится в глазах Томаса, когда он проводит пламенем по всей длине книги. Он не настолько близок, чтобы поджечь ее. Пока еще нет. Но уже близко. Очень, очень близко.

— Ты напишешь эту работу для меня, — повторяет он, его голос тверд.

— Да, — пролепетала я. — Да, я напишу ее за тебя. А теперь, пожалуйста, опусти зажигалку.

— И она будет закончена до конца дня в среду.

— Да. Да. Пожалуйста, положи зажигалку.

— И она будет достаточно хороша, чтобы я в конце концов сдал курс.

— Да, будет. Я обещаю. А теперь, пожалуйста...

Он ничего не говорит. Только продолжает держать зажигалку под книгами. Мое сердце замирает, когда кажется, что он действительно может поджечь книги. Мне отчаянно нужны эти учебники, если я хочу сдать экзамен. Если он их уничтожит, мне придется умолять кого-то другого одолжить мне свои. А при том шатком положении, в котором я нахожусь благодаря Александру, никто не решится это сделать.

Пульс стучит в ушах.

Затем он гасит зажигалку.

Облегчение накатывает на меня, как мощная волна, и из моего горла вырывается вздох.

— Хорошо, — говорит Томас.

Он с грохотом бросает книги на камни перед моими ногами. Меня охватывает гнев за то, как небрежно он с ними обращается, но я прикусываю язык.

Несколько мгновений он просто наблюдает за мной, словно ожидая, не осмелюсь ли я проклясть его за это. Я оглядываюсь на него, но ничего не говорю.

Он тихонько хихикает, а затем вздергивает подбородок.

Его головорезы отпускают мои руки и возвращаются к нему. Ухмыльнувшись напоследок в мою сторону, он поворачивается и удаляется, а его люди обходят его с флангов.

Приседая, я поднимаю свои драгоценные книги и осторожно стираю с них пыль. Я переворачиваю их и осматриваю каждую сторону, чтобы понять, насколько сильно идиот их повредил. Один угол немного помят, а некоторые страницы выглядят слегка потрепанными. Но в остальном они выглядят почти невредимыми.

Ярость пылает в моей душе, когда я смотрю вслед этому проклятому грубияну.

Неужели он думает, что я так легко прогнусь?

О, я заставлю его пожалеть об этом.

Очень сильно.

Потому что, как и Александр, этот парень понятия не имеет, с кем связался.

14

АЛЕКСАНДР

Скомканная обертка от сэндвича попадает ей в висок. Она отскакивает от ее головы и приземляется на стол, а затем перекатывается через край и падает на пол рядом с ее белыми кроссовками.

— О, прости, — окликает парень из-за стола слева от нее. — Я подумал, что ты мусорный бак. Виноват.

Его друзья разражаются хохотом. Некоторые из них бьют по столу, продолжая смеяться, а один из них хлопает парня по спине. Он ухмыляется от уха до уха. Я снова перевожу взгляд на Оливию. Изучая ее лицо, я жду, когда она сорвется. Жду, когда гнев промелькнет в ее прекрасных чертах. Чтобы она вскочила на ноги, повернулась лицом к другому столу и закричала на них.

Но она этого не делает.

Более того, она вообще никак не реагирует. Даже не взглянув в их сторону, она просто продолжает есть свой салат, как будто ничего не произошло.

— Легко ошибиться... — присоединяется девушка. Она сидит рядом с парнем, который бросил обертку, и в ее бледных глазах появляется злобный блеск, когда она смотрит на Оливию. — Раз уж ей место среди мусора.

Тем не менее Оливия продолжает есть. С прямой спиной и поднятым подбородком она похожа на королеву, которую просто не волнует мнение крестьян.

Когда я наблюдаю за ней, у меня по позвоночнику пробегает дрожь. И в этот момент я вынужден признать, что уважаю ее силу. А еще мне еще больше хочется подчинить ее своей воле.

Отодвинув пустую тарелку, я направляюсь к столику Оливии.

Люди, которые приставали к ней, бросают на меня взгляды. Но когда они понимают, что я пришел за ней, а не за ними, они откидываются на стульях и ухмыляются.

Хотя Оливия продолжает есть, я вижу, как ее глаза украдкой бросают взгляд в мою сторону. Она знает, что я иду, но ничего не предпринимает.

Деревянный стул громко скребет по полу, когда я отодвигаю его. Она по-прежнему не смотрит на меня.

Вокруг нас вся столовая, кажется, затаила дыхание. Я бросаю на них острый взгляд.

Утварь зазвенела, голоса начали заикаться, и все тут же вернулись к своей еде и разговорам. Убедившись, что никто не смотрит в нашу сторону, я наконец-то сажусь на стул напротив Оливии.

— Могу я тебе чем-то помочь? — Говорит она, все еще не поднимая глаз от своего наполовину съеденного салата Цезарь.

— Как мило с твоей стороны спросить, — отвечаю я.

Протянув руку вперед, я отщипываю гренку от ее тарелки, прежде чем отступить. Ее рука поднимается из-за стола, и она шлепает меня по руке. Сильно. От этого гренка вылетает из моих пальцев и падает обратно на ее тарелку.

На секунду время полностью останавливается. Мы просто сидим друг напротив друга и смотрим друг на друга с одинаковым ошеломленным удивлением.

Затем реальность снова возвращается.

Я медленно опускаю взгляд на свою руку, затем на гренку, после чего снова встречаюсь глазами с Оливией.

Ее глаза расширяются, а рот приоткрывается, как будто она только сейчас осознает, что сделала. Тревога проступает на ее лице. Затем она обводит взглядом столовую, как будто проверяя, не видел ли кто-то еще то, что она сделала, и снова встречается с моими глазами.

— Я... э-э-э... — начинает она.

Она прерывается и снова окидывает взглядом столы вокруг нас. Она должна понимать, что я не потерплю такого вопиющего неуважения. Особенно когда у нас есть аудитория. К счастью для нее, я уже позаботился о том, чтобы никто не смел смотреть в нашу сторону, так что ее маленький трюк остался незамеченным.

Но я, черт возьми, не собираюсь говорить ей об этом.

Не сводя с нее взгляда, я протягиваю руку вперед и снова беру гренку. На этот раз она мне позволяет. Ее карие глаза ничего не выдают, пока она смотрит, как я кладу гренку в рот и медленно жую ее.

Хрустящий звук заполняет тишину.

Проглотив, я просто сижу, наблюдая за ней. Жду, что она будет делать. Она больше не выглядит обеспокоенной. На самом деле, я вообще не могу прочесть на ее лице никаких эмоций.

— Что сделало тебя такой упрямой? — В конце концов спрашиваю я.

Она моргает – единственное свидетельство того, что вопрос ее удивил. Но она быстро приходит в себя и вместо этого непринужденно пожимает плечами.

— Мне всю жизнь приходилось добиваться всего своим трудом.

— Правда?

— Да. — Она одаривает меня улыбкой, полной вызова. — Уверена, ты не знаком с этим понятием.

Я зеркально отражаю ее острую улыбку.

— Осторожнее. Я могу раздавить тебя, даже не вспотев.

— Ну, ты уже пытался, но пока ничего не вышло.

— Пытался? — Я поднимаю на нее брови. — Я просто играю.

— Правда?

Я бросаю на нее покровительственный взгляд.

— Да ладно. Ты должна понимать, что для меня это просто развлечение, хобби. Проект домашнее животное.

— Как грустно. Неужели у тебе нет настоящего хобби?

Удивление промелькнуло во мне. Хобби? Есть ли у меня настоящие увлечения?

— А чем ты вообще занимаешься в свободное время? — Она поднимает на меня бровь. — Ты просто играешь с людьми в интеллектуальные игры?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не ответить: "Да". Потому что это именно то, чем я занимаюсь. Это то, что я всегда делал. Я играю с людьми, заставляя их делать все, что я хочу, чтобы я мог питаться контролем, который это мне дает.

Мне требуется все, что у меня есть, чтобы не хмуриться. Неужели у меня действительно нет никаких увлечений?

— Понятно. — Она окидывает меня пренебрежительным взглядом с ног до головы. — Значит, ты просто одинокий маленький богатый мальчик без настоящих увлечений и цели в жизни, да?

Неожиданная боль пронзает мою грудь.

Вслед за этим накатывает волна гнева. Меня бесит, что ей удалось так ужасающе близко подойти к сути со своими насмешками.

Как эта девушка, это ничтожество, смогла так меня раскусить?

Моя рука вылетает вперед, и я одним движением выхватываю ее все еще наполовину наполненную тарелку со стола, одновременно поднимаясь на ноги. В ее глазах вспыхивает шок, и она вскакивает со стула.

Наклонившись вперед, она пытается забрать тарелку. Я обхватываю ее горло свободной рукой, когда она оказывается рядом. Крепко удерживая ее на месте, я пристально смотрю на нее, а затем медленно откидываю тарелку в сторону.

Салат, гренки и кусочки курицы переваливаются через край и падают на пол под дождем еды.

Вся столовая теперь смотрит на нас. И на этот раз я не возражаю.

В карих глазах Оливии пульсирует ярость, и она безуспешно пытается оторвать мою руку от своего горла. Я не сжимаю ее. Просто держу ее так, чтобы она поняла, кто здесь хозяин.

Когда вся еда оказывается на гладком мраморном полу перед моими туфлями, я снова ставлю тарелку на стол. Затем перемещаюсь так, что оказываюсь почти за спиной Оливии. Крепко обхватив рукой ее шею, я толкаю ее вниз.

Она пытается сопротивляться, пытается убрать мою руку и остаться в вертикальном положении, но ее сила не сравнима с моей.

В конце концов ее колени подгибаются, и она падает на пол.

По-прежнему держа руку на ее шее, я заставляю ее опуститься еще ниже, пока ее лоб не прижимается к клочьям салата, покрывающим пол. Ее ладони упираются в пол, и она пытается с их помощью снова подняться, но я безжалостно держу ее в ловушке.

Наклонившись над ней, я говорю низким и мрачным голосом.

— Раз уж ты такая грубая девчонка, которой, очевидно, не хватает элементарных манер, можешь есть с пола, как нецивилизованное существо, которым ты и являешься.

— Пошел ты, — рычит она.

Я сильнее прижимаю ее лицо к полу, заставляя повернуть голову так, чтобы ее щека оказалась прижата к грязному полу. Соус размазан по ее лбу, а кусочки салата застряли в волосах.

— У меня нет желания трахаться с тобой, милая, — говорю я, и мой голос приобретает злобный оттенок. — Потому что ты для меня никто и ничто, как, впрочем, и для всех. Запомни это.

Затем я в последний раз толкаю ее об пол, после чего выпрямляюсь и ухожу.

15

ОЛИВИЯ

Прохладный ночной воздух обволакивает меня, когда я выхожу из библиотеки. Вытянув руки над головой, я осматриваю темный двор перед собой. Прошла почти целая неделя после инцидента в столовой, и, хотя Александр больше не преследовал меня, я все еще регулярно проверяю свое окружение. Но сейчас, впервые после той проклятой церемонии посвящения, я начинаю чувствовать надежду, потому что думаю, что Александр, возможно, наконец-то потерял интерес к тому, чтобы мучить меня.

Его замечание о том, что я ни для кого ничего не значу, немного задело меня, но я уверена, что он знает, что я услышала его слова и это к лучшему. С тех пор он больше не задирал меня и не пытался преследовать. Более того, он вел себя так, будто меня вообще не существует. Он постоянно наблюдал за мной. Я чувствовала на себе его взгляд, когда ела или ходила по коридорам, но теперь ничего нет. Он вообще не смотрит в мою сторону. А если мы случайно проходим мимо друг друга, он смотрит прямо сквозь меня.

Часть меня испытывает такое облегчение, что мне кажется, будто я могу улететь и присоединиться к облакам над головой. Преследование со стороны неприкасаемого короля университета превратило мою жизнь в ад, и я так рада, что с этим наконец-то покончено. Раз он больше не интересуется мной, значит, и все остальные скоро перестанут издеваться. Может быть, тогда я смогу начать все сначала. Завести друзей и наконец-то жить той жизнью, о которой мечтала.

От одной этой мысли мне хочется ухмыляться, как идиотке.

Другая часть меня испытывает странное чувство потери, которое я не могу объяснить. Как будто какая-то часть меня получает удовольствие, пытаясь перехитрить Александра. Это, конечно, было бы нелепо. Но то, что он теперь относится ко мне так, будто меня не существует, ранит сильнее, чем я ожидала.

Встряхнув головой, я отбрасываю эту абсолютно бессмысленную мысль. Я не скучаю по спаррингам с Александром. Я счастлива и благодарна, что он наконец-то оставил меня в покое. Как и должно быть.

Снова взяв себя в руки, я спускаюсь по ступенькам и иду через двор. Здесь совершенно безлюдно, ведь уже глубокая ночь. Я была последним человеком в библиотеке, и сотрудникам пришлось практически выгнать меня. Но дни, проведенные за написанием эссе Томаса на прошлой неделе, заставили меня отстать от своих собственных занятий.

Самодовольная улыбка расползается по моим губам, когда я думаю о том сочинении. Сегодня мы получили за него оценки. Я, естественно, справилась с заданием на отлично, но интересно, как оценили его.

Словно вызванные только моими мыслями, из тени внезапно появляется группа парней. Томас стоит впереди и смотрит на меня так, будто хочет убить. Тревога пробегает по позвоночнику.

Набирая скорость, я направляюсь к ближайшей улице. Как только я меняю направление, они начинают бежать.

Мое сердце подскакивает к горлу.

Их ноги стучат по земле позади меня. Я пытаюсь обойти большой фонтан, но, с другой стороны появляется еще одна группа. Я с визгом останавливаюсь и мотаю головой из стороны в сторону. Но теперь я зажата между двумя группами и бассейном у основания фонтана.

— Куда-то собралась, крыса? — Дразнит Томас, подкрадываясь ближе.

Собравшись с духом, я стираю панику с лица и поворачиваюсь к нему лицом.

— Вообще-то, да. Так что, если ты не против, отойди в сторону.

На его угловатом лице вспыхивает ярость.

— Ну и наглость у тебя. Ты слишком легкомысленна, когда ты прекрасно знаешь, что натворила.

— И что же?

— Ты сдала меня. — Он останавливается в двух шагах от меня, и в его серых глазах вспыхивает гнев, когда он смотрит на меня. — Ты сказала профессору, что не я писал то задание.

Ну, технически, я не говорила профессору. Я просто включила в середину работы абзац, в котором говорилось: «Томас не писал это эссе. Я не могу сказать вам, кто я, но могу сказать, что Томас шантажировал меня, чтобы я написала эту работу за него».

Затем я отправила его Томасу. Я рассчитывала на то, что он даже не удосужится прочитать его до конца, прежде чем сдавать. И вот, о чудо, именно это и произошло.

— Я ни с кем не разговаривала, — говорю я.

— Не лги, — рычит он.

— Это правда. Ты можешь спросить любого из преподавателей. И у студентов в классе тоже. Я не разговаривала с профессором.

— Ну, значит, ты что-то сделала. Потому что они знают, что я не писал это эссе. — В его голосе появились опасные нотки. — И знаешь, что они из-за этого сделали? Они снова завалили меня и запретили мне снова посещать этот класс. А потом они попытались меня исключить. Меня.

Победа пульсирует в моей груди. Я знала, что они завалят его, но не ожидала, что они зайдут так далеко.

Подняв подбородок, я с презрением смотрю на него.

— Ну, может, тебе стоило подумать об этом, прежде чем поручать кому-то другому писать за тебя работу.

Что-то щелкает в его глазах, и за несколько секунд из него вытекает вся человеческая сущность. Остается только холодная смертельная ярость, с которой он смотрит на меня.

Моя кровь холодеет.

И тут я понимаю, что только что совершила ошибку. Гигантскую, мать ее, ошибку. Я недооценила его. Я знала, что он будет в ярости от того, что снова провалил задание. Я даже приготовилась к избиению из-за этого. Но, глядя в его холодные серые глаза, я поняла, что сильно недооценила, на что способен этот человек.

Все тревожные звоночки в моем черепе загудели в полную силу, когда я обвела взглядом окрестности в поисках выхода из этой безумно опасной ситуации.

Вокруг больше никого нет.

Только Томас и его люди, которые образовали вокруг меня полукруг, прижав меня к низкой каменной стене у основания фонтана.

Прежде чем я успеваю сообразить, что делать, Томас делает шаг вперед.

Не думая, я снимаю сумку и с размаху бью его. Тяжелые книги по истории, лежащие внутри, ударяются о его руки, отбрасывая их в сторону, прежде чем они успевают дотянуться до меня.

Но это лишь на секунду.

Холодная ярость отражается на лице Томаса, когда он хватает сумку и тянет ее к себе. Я вынуждена отпустить ее, иначе меня потянет прямо к нему.

Паника бьется в каждой моей жилке, когда он отбрасывает сумку в сторону и снова надвигается на меня. Я кручусь на месте и перепрыгиваю через край фонтана. Вода разлетается вокруг меня, когда я приземляюсь на другой стороне. Из моего горла вырывается шипение от холода воды, которая доходит до середины бедер, но я заставляю себя отбросить шок, отчаянно пытаясь проскочить через нее и перебраться на другую сторону.

Я успеваю сделать всего один шаг, как очередной всплеск эхом отдается в тишине ночи. Мои джинсы и кроссовки насквозь промокли, а вода хлещет по животу, пока я пытаюсь пробраться через нее. Мне удается сделать еще один шаг, прежде чем огромный вес врезается мне в спину.

Мой живот вздрагивает, и я падаю лицом в воду.

Холод повергает мое тело в еще большую панику, когда моя грудь, а затем и голова погружаются под воду. Я яростно бью ногами, пытаясь сбросить с себя груз. Ноги ударяются обо что-то, и сила, удерживающая меня на дне, исчезает.

Я поворачиваюсь и снова поднимаю голову над водой. Воздух наполняет мои легкие, и я делаю глубокий вдох. Но прежде, чем я успеваю подтянуть под себя ноги, две большие руки обхватывают мое горло.

Томас стоит надо мной, холодный и бесчувственный, как статуя. Все, кроме его глаз. Они горят нечеловеческой яростью, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Умри.

Страх, подобного которому я никогда не испытывала, обрушивается на меня, как приливная волна.

Затем он снова погружает мою голову под воду.

Инстинкты выживания в панике кричат, когда его большие руки держат меня за горло под водой. Я бьюсь и бьюсь изо всех сил, пытаясь убрать его руки, но он словно из камня. Пузырьки всплывают на поверхность, когда он сильно трясет меня. Мне хочется кричать, плакать и рыдать одновременно, но я заставляю себя держать рот закрытым и беречь те крохи воздуха, которые у меня есть.

Вокруг меня мир представляет собой лишь размытое месиво из клокочущей воды, которое венчает огромная темная тень над головой. Сначала я пытаюсь выбить его ноги, но я не в том положении, чтобы это сделать, поэтому вместо этого я сосредоточиваюсь на том, чтобы попытаться разорвать его хватку на моем горле. Мои пальцы впиваются в его руки, ногти царапают кожу, как у дикого животного, но он, кажется, даже не чувствует этого.

Я чувствую, как слабею. Борьба покидает мои конечности, а в уголках глаз закрадывается темнота. Мои легкие горят от нехватки воздуха.

И тогда приходит холодное и жесткое осознание.

Сегодня я умру.

Этот человек утопит меня в фонтане прямо здесь, в кампусе. Все, ради чего я так упорно трудилась в своей жизни, оказалось напрасным. Мне так и не удалось почувствовать вкус свободы за пределами маленького городка, в котором я выросла. Я так и не смогла продолжить свою страсть к истории. Я так и не смогла влюбиться. Я так и не смогла по-настоящему жить.

И все потому, что я пыталась перехитрить психа, который хотел, чтобы я ему подчинилась.

Какая чертова ирония.

Горечь заполняет мою грудь, обжигая горло, словно кислота. А может, это вода из фонтана, которую я вдыхала, в сочетании с нехваткой воздуха.

Перед глазами проплывают черные пятна, а руки опускаются и бесполезно парят рядом со мной. У меня не осталось сил. Больше ничего не осталось.

Вот и все.

Как раз в тот момент, когда я собиралась закрыть глаза и принять холодные объятия смерти, руки исчезают с моей шеи.

Используя последние остатки сил, мне удается поднять голову над водой.

Зрение расплывается, в ушах звенит, но я откашливаюсь от воды, а затем глубоко вдыхаю прохладный воздух, по вкусу напоминающий нектар богов.

— Тебе повезло, сучка, — рычит Томас мне в лицо. — В следующий раз, когда я тебя увижу, я закончу работу.

Вода хлюпает вокруг меня, и звуки брызг эхом отдаются в ночи, когда Томас выпрыгивает из фонтана. Я едва слышу из-за звона в ушах, но могу поклясться, что кто-то кричит:

— Что ты делаешь? Немедленно остановись!

Подползая к стене фонтана, я умудряюсь вскарабкаться на нее и перелезть через нее. Но у меня нет сил, чтобы поймать себя, поэтому я просто перекатываюсь через край и падаю на твердую каменную землю с другой стороны. Ботинки стучат по камню, а Томас и его люди бегут прочь.

Я переворачиваюсь на бок, попеременно выкашливая воду и делая отчаянные вдохи.

Но все, что я слышу, – это последнее предложение, бесконечно повторяющееся в моем черепе.

В следующий раз, когда мы увидимся, я закончу работу.

16

АЛЕКСАНДР

Звонок в дверь.

Перевернувшись в кровати, я смотрю на часы на тумбочке. Уже одиннадцать. Никто не звонит в дверь в такое время. Ну, во всяком случае, никто не звонит в мою дверь в это время суток.

Я уже собираюсь проигнорировать звонок, когда человек за дверью звонит снова. Из моего горла вырывается раздраженный стон, когда я встаю с кровати и натягиваю серые треники и белую футболку.

Дверной звонок раздается снова.

Мои ноги стучат по деревянным ступенькам, когда я спускаюсь по лестнице и направляюсь к входной двери. Я провожу рукой по волосам, прежде чем отключить сигнализацию и отпереть дверь. Затем я открываю ее, готовый откусить голову самонадеянному незнакомцу, стоящему снаружи.

Удивительно, но вместо случайного человека, желающего умереть, на пороге стоит Оливия Кэмпбелл.

— Что тебе нужно? — Говорю я, придавая себе самое высокомерное выражение лица.

Она бросает обеспокоенный взгляд через плечо, словно ожидая, что кто-то выследит ее и воткнет нож в спину, прежде чем снова встретиться с моим взглядом. Ее карие глаза расширены, а дыхание учащено. Если бы я не знал лучше, я бы подумал, что она в ужасе.

— Можно войти? — Спросила она на удивление мягким голосом.

Я сужаю глаза, изучая ее. И тут я понимаю, что она вся мокрая. Ее джинсы и рубашка с длинными рукавами стали намного темнее, чем утром, и прилипли к коже. На маленьком каменном крыльце, где она стояла, даже образовалась лужа.

Мое замешательство усиливается.

— Пожалуйста, — говорит она, глядя на меня умоляющими глазами.

И теперь я понимаю, что она в ужасе.

Я совершенно не понимаю, что происходит, но теперь мне даже любопытно. Вернувшись в прихожую, я вскидываю подбородок, приглашая ее войти.

На ее лице отражается облегчение.

Она переступает порог и захлопывает за собой дверь. Но прежде, чем она успевает сделать хотя бы один шаг с половика, я поднимаю руку.

— Раздевайся, — приказываю я.

В ее глазах мелькают удивление и растерянность, а рот слегка приоткрывается.

— Вся эта вода, стекающая с тебя, испортит мои полы из красного дерева.

Несколько секунд она смотрит на свою мокрую одежду. Затем она тут же начинает стягивать с себя футболку.

Теперь я настолько растерян, что даже не знаю, что думать. Она даже не протестовала. Не пыталась сопротивляться. Она просто... подчинилась.

Что, черт возьми, с ней сегодня не так?

Стоя в нескольких шагах от нее, я наблюдаю, как она снимает с себя мокрую одежду. Смущение окрашивает ее щеки, когда она снимает нижнее белье, но она не жалуется. Когда она заканчивает, то просто стоит, совершенно голая, на моем ковре, держа в руках свою мокрую одежду.

Я планировал заставить ее вести этот разговор, вот так, голой, в качестве расплаты за то, что она посмела постучать в мою дверь без приглашения, и за то, что она наговорила в столовой на прошлой неделе. Но сегодня она настолько выбита из колеи, что я решил проявить несвойственное мне милосердие.

— Отдай мне это, — говорю я, кивая в сторону мокрой одежды.

Это единственное, что позволяет ей хоть немного поскромничать, поэтому она колеблется секунду. Затем она сглатывает и протягивает мне мокрый сверток.

— Подожди здесь, — говорю я ей.

Взяв с собой ее одежду, я иду в прачечную и бросаю ее в сушилку. Затем я достаю чистую рубашку для нее. Брюк здесь сейчас нет, поэтому я просто беру рубашку и полотенце и возвращаюсь в прихожую. К тому же я и так достаточно щедр.

— Надень это, — приказываю я, бросая ей белую рубашку.

Неподдельное удивление светится в ее глазах, когда она ловит рубашку. Но она колеблется лишь секунду, прежде чем натянуть ее. Она падает вниз, прикрывая половину бедер, так что, полагаю, брюки ей все равно не нужны.

Как только она закончила застегивать рубашку, я бросаю ей полотенце.

— Вытри волосы.

Она просто ловит полотенце и делает то, что ей говорят.

Я наблюдаю за ней, пока она выжимает воду из своих волнистых светлых волос.

Боже, как же она красива. Скульптурные ноги и изгибы во всех нужных местах. И без лифчика ее твердые соски упираются в белую ткань рубашки. Моей рубашки. И Боже, как же она сексуально выглядит в моей рубашке.

Закончив, она поднимает глаза и неуверенно встречает мой взгляд. Я подергиваю двумя пальцами в ее сторону. Оставив промокшие кроссовки на половике, она осторожно придвигается ко мне.

Я забираю у нее полотенце и бросаю его обратно в прачечную, говоря через плечо:

— Иди за мной.

Ее босые ноги едва слышно ступают, когда она следует за мной в кабинет.

Вдоль одной стены расположен камин, но он не зажжен, так как на улице еще не так холодно. Вдоль перпендикулярной стены книжные полки, заставленные дорогими антикварными книгами, которые не предназначены для чтения. Напротив них у стены стоят большой письменный стол и кресло. Но я взял курс на кожаное кресло, которое стоит рядом с камином. Оно обращено к остальной части комнаты, и когда я сажусь в него, то замечаю, что Оливия остановилась на мягком ковре в центре комнаты.

Она судорожно застегивает одну из пуговиц на рубашке, и вид у нее такой неуверенный и неловкий, каким я ее еще никогда не видел. Неожиданная боль ударяет мне в грудь.

Я отмахнулся от этого чувства.

Ничто не изменит того факта, что Оливия - проклятая зануда, которой нужно узнать свое место. И сейчас я собираюсь сделать так, чтобы она это сделала.

— Почему ты мокрая? — Спрашиваю я, в моем голосе пульсирует властность.

Она наконец перестает ерзать и встает прямо. Сделав глубокий вдох, она встречает мой взгляд.

— Потому что Томас пытался утопить меня в фонтане.

В моей голове закипает необъяснимая ярость, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зарычать: что он сделал?

Вместо этого я сохраняю на лице маску незаинтересованности и спрашиваю:

— Почему он пытался убить тебя?

— Потому что он шантажировал меня, чтобы я написала за него эссе, а я сделала так, что профессор узнал, что он его не писал, поэтому он завалил весь курс и чуть не был исключен.

Удивленный смех едва не вырывается из моего горла, но я снова едва сдерживаюсь. Конечно, она могла сделать что-то подобное.

Сохраняя самообладание, я наклоняю голову и бросаю пристальный взгляд на ее тело.

— Если лидер фракции громил пытался убить тебя, почему ты до сих пор жива?

— Потому что кто-то помешал ему.

— Понятно. Но это все равно не объясняет, что ты здесь делаешь.

— Перед тем как сбежать, он сказал мне, что когда увидит меня в следующий раз, то закончит работу. — Она прикусывает нижнюю губу, и все, что мне хочется сделать, это провести большим пальцем по ней и освободить ее от зубов. — И я ему верю.

— Я тоже. Но я не понимаю, как это может быть моей проблемой.

Я почти вижу, как за ее глазами бушует война. Что бы она ни собиралась сказать, она не хочет этого говорить. Но я все равно заставлю ее это сделать, потому что, если ей что-то нужно от меня, я заставлю ее сказать это по буквам.

Откинувшись в своем кожаном кресле, я держу ноги в нарочито высокомерной позе и выжидательно смотрю на нее. И когда я говорю, то слежу за тем, чтобы каждое слово звучало безошибочным авторитетом.

— Почему ты здесь, Оливия?

Она опускает взгляд на ковер перед своими ногами. Кровь приливает к моему члену. Мне нравится видеть ее такой покорной.

— Чтобы просить... — Подняв подбородок, она снова встречает мой взгляд, а затем прочищает горло. — Я здесь, чтобы попросить тебя о помощи.

Я поднимаю бровь и смотрю на нее.

Она неловко переместила свой вес, а затем снова прикусила губу, пока ее пальцы суетливо теребили подол рубашки. Выдохнув с силой, она опускает руки на бока, как будто наконец готова внести поправки в свое предыдущее заявление.

Так оно и есть.

Не сводя с меня взгляда, она говорит:

— Я пришла просить тебя о помощи.

17

ОЛИВИЯ

Я нуждалась в защите. Когда я решила разоблачить Томаса, я совершила ужасную, ужасную ошибку. Теперь я это понимаю. Я ожидала, что он разозлится. Я не ожидала, что он действительно попытается меня убить. И когда он сказал мне, что вернется, чтобы закончить работу, я без сомнений поняла, что он это имел в виду.

Учитывая мой статус в кампусе, никто не посмеет встать между Томасом и мной. Я, наверное, могла бы заявить на него в полицию. Но, как и большинство людей в этом кампусе, Томас – выходец из богатой и влиятельной семьи. Мое слово будет против его. А в этом мире, куда я попала, такие люди, как Томас и Александр, даже не играют по тем же правилам, что и я. Если я сообщу об этом, то, скорее всего, все будет замято. Или, по крайней мере, отложено до тех пор, пока Томас действительно не сможет меня убить. Он выглядит как человек, способный скрыть убийство. Да и вообще, кто будет по мне скучать? Студентка-стипендиантка, которую никто не любит. Поэтому я не могу положиться на других людей в кампусе и не могу обратиться в полицию. Но если я ничего не предприму, то не доживу до следующего восхода солнца.

Мне нужна защита. И есть только один человек, способный спасти меня.

Стоя босиком на ковре, в одной лишь одолженной рубашке, я смотрю на человека, в руках которого сейчас находится моя жизнь.

Александр Хантингтон.

Когда мои слова доходят до него, клянусь, я вижу, как в его бледно-голубых глазах искрится восторг.

— Ну... — Он усмехается и бросает укоризненный взгляд на пол. — Если ты пришла просить, то должна стоять на коленях.

Проглотив вспышку гнева и унижения, я опускаюсь на колени на мягкий ковер и умоляю:

— Пожалуйста.

— Что пожалуйста?

— Пожалуйста, помоги мне.

— С чего бы это? — Он пренебрежительно махнул рукой. — С того самого дня, как ты ступила на порог моего кампуса, ты только и делаешь, что проявляешь неуважение ко мне.

— Он убьет меня, если ты этого не сделаешь.

— Я знаю. И опять же, почему это моя проблема?

Отчаяние сквозит в моем голосе.

— Пожалуйста, ты должен.

Его взгляд ожесточается.

— Я должен?

Я вздрогнула.

— Нет, я не имела в виду... Я просто хотела... — В конце я жалобно произношу: — Пожалуйста.

Кожа застонала, когда Александр резко поднялся на ноги. Направляясь к двери, указывая на меня запястьем:

— Убирайся.

Паника накатывает на меня, как бронепоезд. Вскочив с пола, я бросаюсь к дверному проему и скольжу по полированному полу из красного дерева так, чтобы оказаться там раньше, чем он успеет уйти. С отчаянием, подступающим к горлу, я вскидываю руки, чтобы преградить ему путь.

Он останавливается в двух шагах от меня. Окинув мое тело насмешливым взглядом, он насмехается. Затем на его губах появляется смертоносная улыбка, и он снова смотрит на меня.

— Правда? Ты так хочешь это сделать?

У меня голова идет кругом от страха. Я не могу позволить ему отослать меня. Завтра я буду лежать мертвой в канаве, если не смогу убедить человека, который меня ненавидит, спасти мне жизнь. А судя по выражению его лица, ему абсолютно все равно, буду я жить или умру. Мне хочется кричать. Или плакать. Но я не могу сделать ни того, ни другого, поэтому я делаю единственное, что могу.

Я умоляю.

И я торгуюсь.

Опустившись на колени перед его ногами, я смотрю на него умоляющими глазами.

— Пожалуйста, я умоляю тебя помочь мне.

Он молча смотрит на меня, его лицо - маска. У меня болит сердце и угасает гордость от того, что я так жалко умоляю своего злейшего врага о пощаде. Но сейчас мне все равно. Я переживу это унижение. Чего я не переживу, так это еще одной попытки убийства со стороны Томаса.

— Что ты можешь дать мне такого, что стоило бы твоей жизни? — Наконец говорит он.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. — Он смотрит на меня так, словно я нечто, что он соскреб с подошвы своего ботинка. — Ты для меня бесполезна.

И с этими словами он как будто снова начинает идти. Паника пронзает мои конечности.

— Я могу быть твоей игрушкой, — шепчу я.

Александр приостанавливается. Переместив свой вес на прежнее место, он медленно поворачивает голову назад, чтобы встретить мой взгляд.

— Я могу быть твоей игрушкой, сэр, — добавляю я, потому что знаю, что ему это нравится.

Он лишь поднимает брови в немом вопросе.

— Я видела тебя, — объясняю я, и даже мне слышно, как отчаяние окрашивает мой голос. — Я знаю, что тебе нравится играть с людьми. Манипулировать ими. Заставлять их делать то, что тебе нужно. Я позволю тебе сделать это со мной.

Слабо, но я клянусь, что вижу, как одобрение пробегает по его красивым чертам. В моей груди зарождается надежда. Несколько секунд Александр ничего не говорит.

Затем он слегка наклоняет голову в сторону.

— Я слушаю.

— Я буду давать тебе один час каждую неделю, когда ты сможешь делать со мной все, что захочешь.

Он насмехается.

— Один час в день.

Мои инстинкты берут верх, и я говорю:

— Нет.

— Ладно, хорошо. Два часа в день.

— Нет, подожди...

— Хорошо, тогда три.

Я поднимаю руки, делая умиротворяющие жесты.

— Хорошо, хорошо, один час в день.

Он изучает меня умными голубыми глазами, и на мгновение мне кажется, что он собирается настаивать на еще большем времени. Но потом он пожимает плечами.

— Хорошо. Один час в день.

— Да.

— И, если я не использую его в этот день, он переходит на следующий день, и на следующий, и так далее.

В моем черепе звенит тревога. Мне не нравится это условие. Это значит, что он сможет накопить достаточно часов, чтобы отнять у меня целый день. Это может быть день, когда мне действительно нужно заниматься. Или, что еще хуже, в день, когда у меня важный экзамен. И если он прикажет мне пропустить его, я не смогу ему отказать. Мне не нравится давать ему такую власть. Мне вообще не нравится давать ему власть над собой, но это конкретное условие, похоже, может сильно мне навредить.

Облизывая губы, я пытаюсь придумать, как отказаться от этой части, не заставив его отказаться от всего предложения.

Он выжидающе поднимает брови.

Я сглатываю, но у меня все еще нет решения этой проблемы.

Фыркнув, он пожимает плечами.

— Похоже, моя помощь тебе все-таки не нужна.

Он быстро делает шаг в сторону, чтобы обойти меня. Поскольку я все еще стою на коленях, все, что я могу сделать, это протянуть руку и схватить его за штанину, чтобы остановить его.

— Нет, подожди, пожалуйста, — выдавливаю я, все еще держась за мягкую ткань его брюк. — Да, хорошо, час переходит на следующий день и так далее.

— Хорошо. — Он бросает взгляд на мою руку, а затем поднимает на меня бровь. — Если ты не собираешься спустить с меня штаны и сделать мне минет, могу я попросить тебя убрать руку с моей одежды?

Я отдергиваю руку, как будто ткань обжигает меня. Александр мрачно усмехается.

Наклонившись, он проводит пальцами по моей челюсти, а затем берет мой подбородок. Он крепко держит его, чтобы мои глаза оставались запертыми на его.

— Что ж, полагаю, мы договорились.

Из моего горла вырывается рваный вздох, полный облегчения, и я на несколько секунд закрываю глаза. Александр проводит большим пальцем по моей щеке.

— И поскольку ты так мило умоляла сегодня, я разрешаю тебе провести сегодняшний вечер отдохнув. Твой первый час начнется завтра.

Я делаю еще один вздрагивающий вдох и киваю.

— Вставай, — приказывает он.

Как только он отпустил мой подбородок, я медленно поднимаюсь на ноги. Он не отодвигается, чтобы дать мне больше пространства, и я остаюсь зажатой между закрытой дверью и его телом, стоя так близко к нему, что мои сиськи задевают его грудь, когда я дышу.

Проведя ладонями по одолженной рубашке, я поднимаю взгляд, чтобы снова встретиться с ним глазами. А потом спрашиваю, потому что мне нужно услышать, как он произносит это вслух:

— И теперь ты не дашь Томасу убить меня?

Он подходит ближе, вжимаясь в мое пространство. Моя спина соприкасается с темной деревянной дверью позади меня, когда Александр придвигается ближе, удерживая мой взгляд своими напряженными глазами.

— Томас не тронет тебя, — обещает он.

Еще один вздох облегчения вырывается у меня.

— Теперь никто тебя не тронет. — Он слегка проводит пальцами по моим ключицам. — И знаешь, почему?

Сердце колотится в груди, поэтому в ответ я только качаю головой.

Он обхватывает рукой мое горло и с неимоверной силой прижимает меня к двери.

— Потому что теперь ты моя.

Мне вдруг кажется, что в воздухе не хватает кислорода. И это не из-за руки на моем горле. Он даже не сжимает меня, просто держит, чтобы продемонстрировать свою силу, но мне все равно кажется, что я больше не могу нормально дышать. Его глаза блестят, когда он наклоняется и проводит своими губами по моим. Затем он шепчет мне в губы свои следующие слова.

— Разве ты не собираешься поблагодарить меня?

— Спасибо, — умудряюсь выдавить я.

И думаю, что, возможно, я действительно имела в виду и это. С властью и авторитетом Александра на моей стороне Томас не посмеет больше преследовать меня. Я в безопасности. Меня не убьют сегодня во сне.

Но когда я смотрю в эти злые голубые глаза, меня не покидает ощущение, что я только что продала душу дьяволу в обмен на свою жизнь.

18

АЛЕКСАНДР

К тому времени, когда Томас появился у меня дома, я уже надел костюм-тройку и уложил волосы, несмотря на то что сейчас глубокая ночь. Восприятие – это все, и я собираюсь сделать так, чтобы Томас покинул это здание с четким напоминанием о том, кто является настоящим судьей, присяжным и палачом в этом кампусе.

Небрежно прислонившись к краю своего большого стола, я скрещиваю ноги в лодыжках, а затем скрещиваю руки на груди. Томас стоит на мягком темно-красном ковре, недалеко от того места, где меньше часа назад стояла Оливия. Хотя я этого не видел, перед глазами мелькает образ того, как он пытался утопить ее в фонтане, и мне приходится бороться с желанием достать из сейфа охотничье ружье и выстрелить ему в лицо.

Томас проводит рукой по своим коротким светлым волосам и прочищает горло.

— Ты хотел меня видеть?

— Да. — Я позволяю молчанию затянуться на несколько секунд, пока держу его взгляд жесткими глазами. — Ты знаешь, почему ты здесь?

— Полагаю, это как-то связано с тем, что произошло ранее возле библиотеки.

— Действительно. Почему бы тебе не начать с объяснения того, что именно произошло?

— Ну... — Он снова прочистил горло. — Итак, ты знаешь, что я уже три раза проваливал историю.

— Я в курсе. Поскольку ты уже три года безуспешно пытаешься убедить меня вмешаться.

— Да, но в этот раз я решил действовать по-другому. Я заполучил эту студентку-стипендиатку...

— Оливию Кэмпбелл.

— Да, ее. Чтобы она написала задание за меня. Но она каким-то образом умудрилась настучать на меня профессору. — Он сжимает челюсти и сжимает руки в кулаки, отчего вены на его коже выступают. — И теперь я провалил весь курс. И если бы не мой отец, практически подкупивший начальство, меня бы отчислили. — Гнев горит в его глазах, когда он качает головой. — Эта маленькая крыса заслуживает того, что с ней приключится.

Холодная ярость пронзает меня насквозь.

Словно почувствовав мой гнев, он возвращает взгляд к моему лицу и поднимает руки.

— Послушай, мне жаль, что я все испортил. Меня прервали до того, как я успел закончить работу, и я знаю, что первое правило Хантингсвелла не вмешивать в дела город. Но мои связные следят за полицейской станцией, и я не думаю, что она сообщила об этом. Клянусь, я прикончу ее прежде, чем она успеет сообщить об этом и доставить неприятности всем присутствующим.

В комнате воцаряется смертельная тишина. За темными окнами шелестят ветки, откуда-то изнутри дома доносится скрип дерева. Я просто стою, изучая стоящего передо мной человека. В его серых глазах появляется неуверенность, и он смещается.

— Думаешь, ты здесь из-за этого? — Спрашиваю я.

— Я... — Он смущенно хмурит брови. — Ну, да. А почему бы еще?

— Почему еще? — Мои слова рассекают воздух, как лезвие. — Почему еще?

Его замешательство углубляется, и он качает головой, словно не зная, что сказать.

— Возможно, тебе нужна более практическая демонстрация.

Прежде чем он успевает ответить, я отталкиваюсь от стола и иду прямо к сейфу, расположенному рядом с одной из книжных полок. Томас остается неловко стоять на ковре посреди комнаты, пока я поворачиваюсь к нему спиной и открываю сейф.

Затем я поворачиваюсь и направляю на него свое охотничье ружье.

Шок и страх пробегают по его лицу, и он, споткнувшись, отступает на шаг, поднимая руки вверх.

— Александр... Сэр... Что...?

Я не отвечаю. Вместо этого я приближаюсь к нему. С поднятыми руками он отступает по полу, пока не упирается в стену.

Я продолжаю наступать.

Только когда я оказываюсь так близко, что дуло прижимается к его груди, я останавливаюсь. Он быстро вдыхает, наблюдая за мной обеспокоенными глазами.

Я наклоняю голову.

— Хочешь, я расскажу тебе, в чем твоя ошибка?

— Д-да.

— Ты действовал без моего разрешения. Ты уже должен знать, Томас, что этот университет принадлежит мне. Я судья, присяжный и палач. Всегда. Неужели ты думал, что я позволю тебе убить кого-то без моего разрешения? Убить ее?

— Я…

— Оливия Кэмпбелл - моя. Ее жизнь - моя, и только я поступаю с ней, как хочу. И мне не нравится, когда другие смеют прикасаться к тому, что принадлежит мне.

— Мне жаль. Мне очень жаль. Я не знал. — Заметив острый взгляд в моих глазах, он выдавливает: — То есть, я знал. Я просто... я не подумал. Пожалуйста. Прости меня. Конечно, я должен был спросить у тебя разрешения, прежде чем нападать на нее.

— Да, следовало.

— Этого больше не повторится, клянусь.

— Нет, не повторится.

Несколько секунд я просто молча смотрю на него. Он нервно переводит взгляд с моего лица на винтовку в моих руках, словно опасаясь, что я все равно застрелю его. Честно говоря, у меня есть искушение. Очень большое искушение.

— Если ты еще хоть раз переступишь черту, я добьюсь, чтобы тебя исключили из университета. И никакие папины деньги тебя не спасут. — Я поднимаю винтовку вверх, чтобы она была нацелена ему между глаз. — И, если ты приблизишься к Оливии Кэмпбелл на расстояние шести футов, я прикажу тебя застрелить. Ты понял?

— Д-да. — Должно быть, он понимает, что я имею в виду каждое слово, потому что сглатывает и быстро поправляет: — Да, сэр.

Мрачное веселье и злобное удовлетворение разливаются по моей груди.

«Да, сэр», очень действенно для меня.

19

ОЛИВИЯ

Перед тем как покинуть его шикарный дом вчера вечером, диктатор Хантингсвеллского университета приказал мне вернуться туда завтра в восемь часов вечера. Поэтому ровно в восемь часов я стою на каменном крыльце Александра и звоню в дверь.

Сердце замирает, когда он открывает дверь. На нем тот же черный костюм, что и на церемонии посвящения. Бледно-голубые глаза еще больше выделяются на его фоне. Я провожу быстрым взглядом по его телу, и, может быть, он и воплощение дьявола, но я должна признать, что он чертовски горяч.

— Пунктуальная, — комментирует он.

— У меня был средний балл 4,0. Неужели ты думаешь, что я добилась этого опозданиями?

Он хихикает, а затем вздергивает подбородок.

— Заползай.

Подавив грубое приглашение, я переступаю порог и захлопываю за собой дверь. Затем я наклоняюсь и снимаю обувь.

— Также хорошо воспитана, — говорит Александр, в его голосе отчетливо слышится веселье.

Поставив туфли в сторону, я выпрямляюсь и откидываю волосы на плечо.

— Ну, в прошлый раз ты так суетился из-за своих драгоценных полов из красного дерева, и я решила, что избавлю нас обоих от необходимости спорить об этом.

— Умный выбор.

Не дожидаясь моего ответа, он разворачивается и идет прямо к тому самому кабинету, который мы использовали прошлой ночью. Поскольку он не дал никаких других указаний, я предполагаю, что он хочет, чтобы я последовала за ним, и я так и делаю.

Когда я была здесь прошлой ночью, я была в такой панике и не в себе, что едва заметила, как выглядит комната. Но теперь, переступив порог, я изучаю каждый ее сантиметр.

Она сделана из темного дерева, заставлена мебелью и предметами, которые выглядят очень дорого. Я не очень разбираюсь в древесине, но массивный письменный стол, книжные шкафы и приставные столики имеют тот же цвет и текстуру, что и пол, поэтому я предполагаю, что они также сделаны из красного дерева.

Я быстро осматриваю книжные полки, не торопясь закрывать за собой дверь. Все они заполнены очень старыми книгами в кожаных переплетах, и я уверена, что они используются только для украшения.

С тех пор как солнце село, лампа на потолке была включена. Это антикварная штука, которая, наверное, стоит больше, чем все мое общежитие, и она освещает всю комнату теплым светом.

— Томас доставил тебе сегодня какие-нибудь неприятности? — Спрашивает Александр.

Я заканчиваю закрывать дверь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Нет. На самом деле он чуть не убежал в противоположном направлении, когда я увидела его в одном из коридоров.

На его губах появляется довольная ухмылка.

— Хорошо.

Еще раз окинув взглядом комнату, я подхожу ближе к Александру.

— Другие ученики все еще издеваются надо мной.

Он поднимает на меня бровь.

— И что?

— Мы заключили сделку.

— Я обещал не дать Томасу убить тебя. Я ничего не говорил о том, чтобы все остальные перестали над тобой издеваться.

— Но... — Раздражение и замешательство захлестывают меня. — Но ты сказал, что меня никто не тронет. Потому что я...— Я неловко опускаю руки и прочищаю горло, прежде чем закончить фразу. — Потому что теперь я принадлежу тебе.

Эта чертова ухмылка на его лице растет. Но он ничего не говорит, пробираясь ко мне.

Когда он достигает меня, он не останавливается. Его мускулистое тело продолжает двигаться, и если я не хочу быть сбитой им, то должна позволить ему оттеснить меня к стене. Моя спина соприкасается с гладкими деревянными панелями, раздается тихий стук.

Александр двигается, пока не оказывается всего в одном шаге от меня.

— Да, теперь ты принадлежишь мне. А это значит, что я решаю, кому и что с тобой делать.

— Значит, ты позволишь им и дальше издеваться надо мной?

— Ты не дала мне повода быть великодушным, так что да.

— Я умоляла тебя вчера на коленях.

Его пальцы пробегаются по моим ключицам, вызвав у меня непроизвольную дрожь удовольствия.

— И ты выглядела так хорошо, что я заключил с тобой сделку, чтобы Томас не убил тебя. Но я ничего не обещал насчет издевательств остальных. — В его глазах появляется злобный блеск, когда он качает головой. — Но, если ты хочешь заключить еще одну сделку на этот счет, я слушаю.

Во мне вспыхивает гнев, и я толкаю его в грудь.

— Пошел ты!

Его рука взлетает вверх и обхватывает мое горло. Затылок бьется о дерево, когда он прижимает меня к стене и теснит в моем пространстве. Я чувствую, как его мощные мускулы надавливают на мое тело.

Меня обдает жаром.

— Следи за языком, — предупреждает он низким голосом. — Или я могу сделать именно это.

У меня учащенно забилось сердце, и странное чувство темного желания охватило меня.

Александр медленно проводит взглядом по моему телу. Когда он снова встречается со мной глазами, на его губах появляется лукавая улыбка.

— Тебя это возбуждает?

Да. Понятия не имею, как и почему, но, ей-богу, то, как он командует ситуацией, действительно меня заводит. Черт, должно быть, со мной что-то не так. Мое тело трепещет от запретного возбуждения, но я отказываюсь дать ему это понять, поэтому вместо ответа я просто молча смотрю на него.

Он снова скользит взглядом по моему телу, ухмыляется, а затем наконец отпускает мое горло. Я провожу по нему рукой, пока он отступает назад.

Подойдя к одному из книжных шкафов, он берет старинные песочные часы с бледным песком в них. Затем он подходит к своему столу. Я отхожу от стены и придвигаюсь к нему, а он поворачивается ко мне лицом.

— Когда я переворачиваю эти песочные часы, начинается наше время, — заявляет он. — И пока в них еще есть песок, ты принадлежишь мне. Телом, разумом и душой.

— Я не твоя рабыня.

— На ближайший час - да.

Я насмехаюсь и цокаю языком, отводя взгляд.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Во мне вспыхивает раздражение, но я возвращаю взгляд к нему.

Власть и абсолютный авторитет накатывают на него, как черные волны, когда он смотрит мне в глаза.

— В течение следующего часа ты не сможешь возражать против того, что я тебе прикажу. Ты будешь беспрекословно подчиняться каждому моему приказу. Ты поняла?

Сердце нервно трепещет в груди.

Когда я слишком долго медлю с ответом, он резко бросает:

— Отвечай.

— Да, я поняла.

— Хорошо.

Несколько секунд он просто молча смотрит на меня, а на его губах играет острая улыбка.

Затем он переворачивает песочные часы.

Они ударяются о деревянный стол со зловещим стуком.

Я сглатываю вспышку беспокойства, глядя в непоколебимые глаза Александра.

— Все началось с того, что ты отказалась принять присягу на верность во время церемонии посвящения, — говорит он. — В той подсобке я предложил тебе шанс исправить эту ошибку. Ты им не воспользовалась. Сегодня ты, наконец, примешь все.

У меня сводит желудок.

По-прежнему стоя рядом со своим столом, он подергивает двумя пальцами в мою сторону.

— Идем.

У меня в животе словно буря бабочек кружится, но мне удается сохранить нейтральное выражение лица, пока я сокращаю расстояние, между нами.

— Помнишь, что я просил тебя сделать тогда? — Спрашивает он, когда я останавливаюсь в двух шагах от него.

— Ты хотел, чтобы я присягнула тебе на верность в частном порядке.

— Именно так, Оливия.

Я качаю головой.

— Я не помню.

Он весело вздохнул.

— Ну, после сегодняшнего вечера ты никогда не забудешь. Я сказал тебе, что меня можно убедить забыть о твоем неповиновении, если ты встанешь на колени, прижмешься лбом к полу и поклянешься мне в повиновении, а потом вылижешь мои туфли.

У меня неестественно пересохло во рту.

С жестокой улыбкой на губах он бросает укоризненный взгляд на пол перед своими ногами.

— Ну что ж, тогда вперед.

На мгновение я не могу заставить свое тело двигаться. Мой разум застыл, а сердце колотится так громко, что я слышу, как кровь хлещет из ушей. Александр действительно собирается заставить меня вылизывать его ботинки.

Черт, может, мне стоило позволить Томасу убить меня вместо этого?

На меня нахлынула стальная решимость. Нет, я сильнее этого. Я пережила гораздо худшее. Что бы ни случилось, я не позволю кому-то вроде Александра Хантингтона сломить меня.

Глубоко вздохнув, я опускаюсь на колени. Его блестящие глаза следят за мной. Я отгоняю странную дрожь, пробежавшую по позвоночнику от того, как он смотрит на меня, и вместо этого разрываю зрительный контакт. Сделав еще один вдох, я упираюсь ладонями в пол перед его ногами, а затем наклоняюсь, чтобы прижаться лбом к полированным половицам.

Я ломаю голову, отчаянно пытаясь вспомнить клятву, которую нам велели произнести лидеры фракций. Через четыре очень напряженных секунды слова, наконец, зазвучали в моей голове.

— Я клянусь в верности Университету Хантингсвелл, — говорю я, склонив голову. — Я клянусь подчиняться правилам, установленным президентом. Я клянусь никогда не выдавать лидеров фракций. И я клянусь во всем подчиняться Александру Хантингтону IV, начиная с сегодняшнего дня и до моего последнего дня в кампусе.

В комнате воцаряется тишина. Она настолько громкая, что я почти чувствую, как она давит на мои барабанные перепонки.

Затем дьявол в черном костюме наконец заговорил.

— Да, так и будет.

Я стискиваю зубы, но остаюсь на месте.

Сверху доносится вздох веселья.

— Ты ничего не забыла?

Все мои инстинкты кричат мне, что я не должна этого делать. Что я не могу позволить ему видеть меня такой. Но мы заключили сделку. Час в день быть его игрушкой, его добровольной рабыней в обмен на мою жизнь.

Сжав глаза, я набираю последние крупицы решимости, которые только могу собрать. А потом поднимаю голову и снова открываю глаза.

На нем пара начищенных черных оксфордов, которые выглядят невероятно чистыми. По крайней мере, я так считаю. Мое сердце бьется о ребра, и унижение заливает мои щеки, когда я наклоняюсь вперед и облизываю бок его ботинка.

Из его груди вырывается звук одобрения.

— Еще раз, — приказывает он.

Я облизываю бок его второго ботинка.

— Хорошая девочка.

Сердце замирает в груди, и пульс пронзает всю мою душу. И вдруг жар на моих щеках вызван не только унижением.

Подняв голову, я снова сажусь на пятки и поднимаю глаза, чтобы встретить его взгляд.

Его обычно такие бледно-голубые глаза, кажется, стали еще темнее, и он наблюдает за мной с такой интенсивностью, что мое сердце снова начинает колотиться.

— Если бы ты могла увидеть себя сейчас. Если бы ты могла увидеть, как идеально ты сейчас выглядишь. — Потянувшись вниз, он проводит рукой по моей челюсти, нежно поглаживая ее. — Разве я не говорил тебе, что здесь твое место? На коленях у моих ног.

Его прикосновение вызывает дрожь в моем растерянном теле. Он скользит пальцами вниз, к моей шее. Несколько секунд он просто гладит ими мой трепещущий пульс. Затем он крепче прижимает меня к себе и, схватив за горло, поднимает на ноги.

Когда я снова стою, он держит руку на моем горле и изучает каждый сантиметр моего лица, словно пытаясь прочесть мои эмоции.

— Тебе нравится, когда я так тебя унижаю?

— Нет. — Я думаю, что это правда.

Он качает головой, но, похоже, принимает мой ответ, потому что не обращается ко мне. Вместо этого он спрашивает:

— Тебе нравится, когда я доминирую над тобой?

— Нет.

— Врешь.

— Это не так. Я не хочу.

Меня пронзает дрожь, когда он крепче сжимает мое горло и наклоняется ближе.

— Нужно ли напоминать тебе, что ты не можешь отказать мне прямо сейчас. Ты не можешь жаловаться, протестовать или уклоняться. Поэтому я дам тебе еще один шанс... Тебе нравится, когда я доминирую над тобой?

— Не знаю, — шепчу я.

На несколько нервных секунд кажется, что он снова назовет меня лгуньей. Но затем на его губах появляется лукавая улыбка.

— Что ж, полагаю, тогда нам придется узнать.

Смятение разливается по моей груди. Узнать? Как узнать?

— Сними трусики.

Я втягиваю воздух между зубами, и мои глаза расширяются, когда я в шоке смотрю на него.

Его голос понижается.

— Не заставляй меня повторять.

Когда его рука все еще зажата у меня на горле, я забираюсь под черную юбку длиной до колен и просовываю пальцы под трусики. Он не сводит с меня глаз, пока я спускаю ткань по бедрам, а затем слегка покачиваю бедрами, чтобы она упала на пол.

Александр удерживает мой взгляд еще несколько секунд, а затем опускает глаза на них. На его губах появляется еще одна лукавая улыбка.

Другой рукой он просовывает ее под юбку. По моему телу пробегает дрожь, когда костяшки его пальцев касаются моей обнаженной киски.

Я закрываю глаза от унижения, потому что знаю, что он там найдет. Я мокрая. Очень мокрая.

Но он лишь говорит:

— Теперь мы знаем.

Его пальцы проводят по моему пульсирующему клитору, срывая с моих губ стон.

Он переставляет руку, а затем проводит ленивые круги по моему клитору. Всплески удовольствия пронзают меня, и я извиваюсь всем телом. Но его рука, обхватившая мое горло, заставляет меня оставаться на месте, пока он продолжает забавляться со мной.

Я вдыхаю с содроганием, когда два его пальца касаются моего входа. Его большой палец продолжает выводить круги на моем клиторе. Когда с моих губ срывается очередной стон, он резко вводит в меня два пальца.

Мои глаза распахиваются, и я задыхаюсь от удивления и удовольствия.

— Хорошо, — говорит он, начиная медленно вводить пальцы. — Не своди с меня глаз.

Напряжение нарастает в моем теле, когда он вводит и выводит пальцы, продолжая мучить мой клитор. Сердце стучит о ребра, и я вдыхаю все быстрее, пока удовольствие внутри меня растет.

— Тебе нельзя кончать.

Мои глаза расширяются, и я заикаюсь:

— Ч-что?

— Если ты кончишь, я заставлю тебя вылизать все с пола. — На его губах играет темное веселье, пока он удерживает мой взгляд. — Не могу допустить, чтобы ты испортила мой драгоценный пол из красного дерева и все такое.

Меня охватывает паника. Как я могу остановить приливную волну, которая нарастает внутри меня?

— Прошу, — выдавливаю я.

— Что просишь?

Я даже не помню, о чем должна просить, и прежде, чем я успеваю сообразить, его большой палец посылает мне вспышку сильного удовольствия, которое заставляет меня стремительно взлететь к краю. Его пальцы входят и выходят из моей киски, создавая умопомрачительное трение. Я пытаюсь отстраниться, чтобы оставить хоть какое-то расстояние между моей ноющей киской и его слишком ловкой рукой, но его хватка на моем горле заставляет меня оставаться на месте.

Внутри меня пульсирует сдерживаемое напряжение. Оно настолько сильное, что я почти чувствую, как вибрирует все мое тело. Край так близок.

Я не смогу его остановить.

— Пожалуйста, — снова умоляю я.

— Что пожалуйста?

— Пожалуйста, можно я кончу?

— Нет.

Отчаянный звук вырывается из моего горла, когда его большой палец безжалостно теребит мой пульсирующий клитор, а он снова вводит в меня свои пальцы. Я стону. Напряжение бурлит в моей груди, как шторм, который только и ждет, чтобы разразиться.

Он загибает пальцы внутри меня на выходе, и я полностью освобождаюсь, когда волна сильного удовольствия обрушивается на меня.

Бессвязные стоны срываются с моих губ, когда я сильно кончаю на его руку. Ноги трясутся от удовольствия, и, если бы не его рука, обхватившая мое горло, я бы не смогла удержаться на ногах.

Мои щеки заливает жар, а внутренние стенки трепещут вокруг пальцев Александра, когда он продолжает входить в меня ими.

Когда последние волны удовольствия утихают, он наконец-то убирает руку с моей киски. Другая его рука остается у моего горла.

Я просто стою, полностью обессиленная, как использованная кукла. Мои руки просто свисают по бокам, а ноги даже не поддерживают меня по-настоящему. В груди сердце так сильно бьется о грудную клетку, что я боюсь, как бы оно не раздробило кости.

Моргнув глазами, я смотрю на опасно красивое лицо.

Александр говорит и качает головой.

— Ты действительно решила испортить мне полы, да?

Прежде чем я успеваю ответить, он отпускает свою хватку на моем горле.

Лишившись его поддержки, я падаю на пол рядом с небольшой лужицей, которая теперь видна на нем. Моя грудь все еще вздымается от оргазма, поэтому несколько секунд я просто сижу на коленях, глубоко вдыхая.

Затем я поднимаю взгляд на Александра.

В своем строгом черном костюме он выглядит как безжалостный диктатор. Неприкасаемый, как бог. И сейчас он именно такой.

Его глаза сверкают в теплом свете, когда он усмехается и бросает пристальный взгляд на свидетельства моего оргазма.

— Ты кончила без разрешения. Так что продолжай. Вылизывай.

И пока я снова выгибаюсь на полу, чтобы повиноваться его приказу, я не могу отделаться от ощущения, что, возможно, я влипла по уши.

20

АЛЕКСАНДР

Низкий ропот наполняет библиотеку вокруг меня. Сейчас только ранний вечер, поэтому здание заполнено людьми, готовящимися к различным курсам. Я не собирался идти сюда сам, так как предпочитаю учиться дома, но Оливия часто приходит сюда, и я хотел посмотреть, чем она занимается.

Теперь, похоже, я знаю.

Она сидит за столом на небольшом расстоянии от меня. И еще один парень рядом. У него светлые волосы и голубые глаза, и он выглядит на год или два старше ее. Если бы со мной был Дэниел, я мог бы спросить у него, кто именно этот клоун. Поскольку в обязанности Дэниела входит защита меня от любых угроз, он знает имена и лица всех студентов и преподавателей в кампусе. Но я сказал Дэниелу оставаться дома, потому что... Вообще-то, я не уверен, почему. Может, потому что не хочу, чтобы кто-то знал, что я присматриваю за Оливией.

Это заставляет меня казаться заинтересованным. А мне это не нравится.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как мы заключили с ней сделку, и я каждый вечер звонил ей, чтобы она отрабатывала свой час. Самая первая ночь была... неожиданной. Я был удивлен тем, как мне нравится наблюдать за тем, как краснеют ее щеки и как она разваливается на части под моей рукой. Мне понравилось слушать эти милые звуки, которые она издавала, когда кончала. Это довольно возбуждающе. Она не должна так влиять на меня.

Она не должна оказывать на меня никакого влияния.

Поэтому после той первой ночи я в основном использовал свой час, чтобы просто унизить ее. Чтобы выплеснуть свою силу ей в лицо. Чтобы подталкивать ее все дальше и дальше к краю.

Но она никогда не ломается.

Прошлой ночью я надел на нее наручники и заставил стоять на коленях рядом со мной, пока я целый час притворялся, что читаю. Она даже не пикнула. Ни единой трещины в ее решительном фасаде.

Должен признать, что ее стойкость, ее упрямство меня восхищают. И кажутся весьма привлекательными.

Отбросив эти нелепые мысли, я подплываю ближе к их столику. Они сидят друг напротив друга, и с этого ракурса я могу видеть только половину лица Оливии. Она меня не замечает, поэтому я остаюсь спрятанным за рядами полок, а сам придвигаюсь ближе, чтобы услышать, о чем они говорят.

История.

Я чуть не закатываю глаза. Конечно, это история. А что же еще?

Оливия взволнованно жестикулирует руками, объясняя ключевые моменты временного периода, и даже в немилосердном свете люминесцентных ламп сверху ее карие глаза блестят, когда она говорит. Стоя тут, прислонившись к полке, я слушаю ее несколько минут. Я слышу страсть в ее голосе с каждым словом и вижу ее в каждом движении рук.

Это вызывает странные эмоции в моей груди. Я ничем так не увлечен. Да и увлечен ли я вообще чем-нибудь? Я изучаю право, потому что этого от меня ждут. Мне это нравится, но особого удовольствия не доставляет.

В голове снова проносится фраза Оливии, сказанная ранее. Неужели у тебя нет никаких настоящих увлечений? Чем ты вообще занимаешься в свободное время?

До этого момента я даже не осознавал, что у меня нет никаких увлечений. И сейчас, стоя здесь и слушая, как Оливия увлечена историей, я понимаю, что ни к чему не испытываю таких чувств.

Это посылает еще одну порцию холодных змей, извивающихся внутри меня.

Из размышлений меня выдергивает звонкий смех Оливии.

Моргнув, я возвращаюсь в настоящее.

За столом Оливия смеется над чем-то, что я пропустил. Она откидывает голову назад, отчего ее распущенные локоны колышутся по спине. Другой парень тоже смеется. Я сужаю глаза, когда он тянется вперед и кладет руку на ее руку.

Меня пронзает необъяснимая вспышка гнева и ревности. Он не имеет права прикасаться к ней. Она моя.

Оттолкнувшись от полок, я иду к ним, пока гнев собирается вокруг меня, как темные тучи.

Оливия замечает меня, когда я уже в двух шагах от их столика. Удивление проступает на ее красивых чертах, когда она смотрит на меня. Секундой позже другой парень тоже замечает меня.

Я встречаюсь с ним взглядом, когда подхожу к их столику.

— Уйди.

Его рот слегка приоткрывается, и он неуверенно смотрит то на меня, то на Оливию.

— Ты плохо слышишь? — Требую я, мой голос прорезает внезапную тишину, как сталь. — Уйди.

Парень опускает взгляд на стол и тут же начинает собирать свои вещи. Но Оливия, уже в бешенстве, и она кладет руку ему на плечо, останавливая его. Еще одна вспышка ярости пронзает меня, и все, что я хочу сделать, это просто оторвать ее руку от него.

— Нет, Филипп, — говорит она, не обращая на меня внимания. — Ты не должен уходить. У нас еще есть полчаса до начала занятий.

— Да, Филипп, — перебиваю я. — Тебе действительно нужно уйти.

Наконец она возвращает свой яростный взгляд на меня и рычит:

— Я работаю.

— Мне все равно.

— Ты не можешь просто...

— Я беру свой час. Прямо сейчас.

В ее карих глазах вспыхивает гнев.

Скрежеща зубами, она выглядит так, будто собирается со мной спорить. Я лишь выжидающе поднимаю брови.

На другом конце стола сидит Филипп с трясущимися руками, собирая свои вещи. Его взгляд мечется туда-сюда между нами.

Из ее горла вырывается низкое рычание, и она с силой вздыхает.

— Ладно. — Ее глаза смягчаются, когда она поворачивается к Филипу и бросает на него извиняющийся взгляд. — Прости меня. Я заглажу свою вину завтра.

— Нет, не загладишь, — перебиваю я, прежде чем он успевает ответить.

Филипп снова бросает взгляд между нами.

— Я...

Бросив на меня испепеляющий взгляд, Оливия ободряюще улыбается ему.

— Я буду на связи.

— Нет, не будешь, — повторяю я.

Ярость пылает на ее лице, но прежде, чем она успевает что-то предпринять, я хватаю ее за локоть и оттаскиваю от стола. Она едва успевает подхватить свои книги и сумку, как я уже тащу ее по ближайшему проходу в сторону приватных комнат, которые, как я знаю, находятся дальше.

— Отпусти меня, — рычит она и пытается вырвать свою руку из моей хватки.

Я лишь крепче сжимаю ее и продолжаю тащить за собой.

— Мой час уже начался, а значит, ты не имеешь права протестовать.

— Ты настоящий ублюдок, ты это знаешь?

— Следи за языком.

Мы доходим до первой комнаты, и я распахиваю дверь. Трое студентов, сидевших за столом внутри, удивленно вскакивают со своих мест, когда я втаскиваю Оливию в комнату. Она немного спотыкается, но потом снова выпрямляется.

— Убирайтесь, — рявкаю я на трех глазеющих студентов.

Бумаги шуршат, а книги захлопываются, когда они спотыкаются о себя, спеша выполнить мой приказ.

— Сейчас же, — огрызаюсь я.

Они практически выбегают за дверь. Я захлопываю ее за ними, как только они оказываются за ней, и поворачиваюсь лицом к Оливии. Это довольно маленькое помещение. Бледный деревянный стол и четыре стула вокруг него были поставлены в самом центре комнаты, и они составляют всю мебель в ней. Окон нет, поэтому круглый светильник на потолке – единственный источник освещения.

Я еще раз обвожу комнату взглядом, прежде чем встречаюсь глазами с назойливой девчонкой, стоящей перед столом.

Она кладет свои вещи на столешницу и смотрит на меня с яростью, способной испепелить весь мир.

— Ты больше не будешь заниматься с этим парнем, — объявляю я, мой голос пульсирует властью. — Вообще-то, ты больше не будешь ни с кем заниматься.

— Нет, я буду. — Она смотрит на меня такими же жесткими глазами. — Ты можешь распоряжаться часом моего времени каждый день, но с остальным я буду поступать по своему усмотрению.

— Это не обсуждается.

— Согласна, не обсуждается. Я буду продолжать обучать Филипа или любого другого, кого выберу, те двадцать три часа дня, которые тебя не принадлежат.

Я надвигаюсь на нее. Она поднимает подбородок и стоит на своем, а я крадусь к ней, пока нас не разделяют всего два небольших шага. Гнев накатывает на меня, а заодно и на нее, пока мы смотрим друг на друга.

— Нет, — наконец отвечаю я, мой голос низкий и мрачный. — Ты не сделаешь этого.

— Да, я сделаю это! — Она вскидывает руки. — Мне нужны деньги, чтобы платить за комнату в общежитии и за еду. И в отличие от тебя, привилегированного придурка, мне приходится работать.

Из моей груди вырывается раздраженный вздох. Потянувшись в карман, я достаю свой черный кожаный бумажник.

— Сколько ты зарабатываешь?

Она просто смотрит на меня в ответ в упрямом молчании.

— Сто баксов? — Я поднимаю брови. — Двести?

В ответ лишь сердитое молчание.

Я достаю из бумажника две стодолларовые купюры и бросаю их на пол между нами.

— Вот.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что зарабатываешь больше двухсот баксов на одном занятии репетиторства?

— Дело не в этом!

В моем голосе проскальзывает смертельная нотка, когда я указываю рукой на лежащие на полу деньги.

— Подними их.

— Нет. — Она качает головой, а упрямство пульсирует во всем ее существе. — Я не беру вещи просто так. Я их зарабатываю.

Я издаю смех, наполовину издевательский, наполовину раздраженный.

— Отлично. Если ты хочешь их заработать, тогда встань на колени и поработай.

— Я не проститутка!

Сделав шаг вперед, я прижимаю ее к краю стола.

— А разве нет? — Я провожу рукой по ее челюсти. — Ты продаешь себя мне каждый день.

Она отбрасывает мою руку.

— За безопасность! За обещание, что меня не убьет во сне сумасшедший маньяк!

— Безопасность... Деньги... Разве это имеет значение? Ты все равно принадлежишь мне.

— Да пошел ты!

Моя сдержанность срывается. Обхватив рукой ее шею, я притягиваю ее упрямый рот к своему.

21

ОЛИВИЯ

Наши губы сталкиваются в яростном поцелуе. В нем нет ничего чувственного или романтичного. Только гнев и сдерживаемое разочарование.

Я сцепляю пальцы на его шее и сильнее притягиваю его к себе, впиваясь в его рот. Наш поцелуй похож на битву. Война, в которой нужно победить, чтобы решить, кому принадлежит власть между нами.

Он скользит руками по моим бокам, а затем запускает их под рубашку. Не прекращая вырывать дыхание из моих легких, он проводит ладонями по моей обнаженной коже, посылая по ней молнии.

Меня пронзает дрожь, когда он касается нижней части моих грудей. Затем он резко отстраняется и стягивает мою рубашку через голову. Я едва успеваю перевести дыхание, как его губы снова оказываются на моих.

Я тяну руки к пиджаку, но не успеваю дотянуться до первой пуговицы, как он уже расстегивает мой бюстгальтер. Он сдвигает его в сторону умелыми движениями, и бретельки скользят по моим плечам.

Прохладный воздух обдувает мою обнаженную кожу, и соски затвердевают от этого.

Пока я пытаюсь расстегнуть пуговицы на его пиджаке, он проводит пальцами по моему животу. По моему телу пробегает приятная дрожь.

Ловкими пальцами он расстегивает пуговицы на моих джинсах и тянет вниз молнию, пока я успеваю расстегнуть только одну пуговицу на его пиджаке. Его теплые руки скользят по моим бедрам и проникают под ткань моих брюк и нижнего белья, когда он спускает их вниз.

Его губы неистово впиваются в мои, пока он стаскивает мои джинсы и трусики с задницы и спускает по бедрам. Я задыхаюсь в его губах, расстегивая последнюю пуговицу на его пиджаке. Расставаясь, мы заканчиваем последний этап сами. Пока я выхожу из одежды, сбившейся вокруг моих коленей, он снимает пиджак.

Меня обдает жаром, когда я выпрямляюсь и понимаю, что стою совершенно голая, в то время как он все еще более или менее полностью одет. Но прежде, чем я успеваю что-то предпринять, он снова сокращает расстояние между нами и проводит руками по моим бокам. По коже пробегает электричество, и с моих губ срывается стон.

Он хватает меня за бедра и поднимает на стол, а я снова обхватываю его за шею. Холодная деревянная поверхность посылает толчок по моему телу, когда моя задница соприкасается со столешницей.

Но Александр не останавливается.

Осыпая поцелуями мое горло, он начинает расстегивать ремень. Я откидываю голову назад, полностью открывая ему свое горло, а он продолжает водить губами по моей чувствительной коже.

Наслаждение захлестывает меня.

Боже, как мне нравится ощущать его губы на своей коже. Их вкус в моем рту. Ощущение его рук на моем теле.

Ткань шуршит, когда он заканчивает с ремнем, а затем расстегивает брюки. Я задыхаюсь, глядя в потолок, когда он целует мои ключицы. Затем его сильные руки оказываются на моих бедрах и крепко сжимают их. Я едва успеваю откинуть голову и встретиться с ним взглядом, как он вводит в меня свой член.

Из моего горла вырывается громкий стон.

Черт, какой же он большой.

Впиваясь пальцами в мою кожу, он держит меня в ловушке со своим членом внутри, давая мне привыкнуть к его размерам. Его бледно-голубые глаза смотрят на мои, и от их взгляда у меня перехватывает дыхание.

Гнев пронзает меня изнутри. Почему он заставляет меня чувствовать себя так? Как он может так влиять на меня? Он сделал своей миссией в жизни унижать меня, и каждый день тратит час на это. Он заставил меня вытирать остатки оргазма с его пола языком, черт возьми!

— Черт, как же я тебя ненавижу, — выдавливаю я.

Злая улыбка искривляет его губы.

— Я знаю.

И прежде, чем я успеваю ответить, он отстраняется и снова вводит в меня свой член. Из моего горла вырывается очередной стон. Я откидываю голову назад, когда он отстраняется, а затем снова входит в меня. Моя грудь быстро поднимается и опускается, дыхание учащается.

Держа одну руку на моем бедре, чтобы удержать меня, он проводит другой по моему животу. Я с содроганием вдыхаю, пока он вводит в меня свой член, а костяшки его пальцев касаются нижней части моей груди. Он двигает рукой медленными круговыми движениями, дразня мою кожу и все ближе приближаясь к соску.

Наслаждение разливается по моему телу.

Я издаю еще один блаженный стон.

Как будто только этот звук дал ему понять, что он дает мне именно то, чего я хочу, он крепче сжимает мое бедро и увеличивает темп.

Стол скребет по полу, когда он начинает входить в меня с дикой силой. Это создает умопомрачительное трение и заставляет меня приближаться к оргазму. Мои глаза трепещут. Я впиваюсь пальцами в его плечи, пока он толкается в меня, подталкивая все ближе и ближе к краю.

Боль пронзает мое тело, когда он внезапно хватает меня за сосок и сильно выкручивает его. Мои глаза распахиваются, я задыхаюсь, но его губы прижимаются к моим. Я стону ему в рот, а он проводит большим пальцем по моему чувствительному соску. Словно вспомнив себя, он снова сильно сжимает его, прикусывая мою нижнюю губу.

Рука на моем бедре исчезает, когда он оттягивает мои губы зубами и обхватывает рукой мое горло. Используя это как рычаг, чтобы удержать меня на столе, он вколачивается в меня с такой силой, что моя задница скользит взад-вперед по гладкой столешнице. И все это время он крутит, вертит и щиплет пальцами мой сосок.

Это уже не сброс сдерживаемого напряжения.

Речь идет о доминировании.

Он трахает меня так, будто претендует на меня. Телом, разумом и душой. Как он и обещал, когда мы заключили эту сделку.

Я обхватываю руками его предплечье, чтобы держаться, пока он продолжает входить в меня, но при этом он сам крепко держит руку на моем горле, чтобы не дать мне соскользнуть со стола. Его глаза впиваются в меня, клеймя меня, когда он смотрит на меня, вдалбливаясь в меня.

Напряжение нарастает внутри меня, как взрыв, ожидающий своего часа.

Белые огоньки мелькают в моем мозгу, когда он продолжает применять эту пьянящую пытку к моему соску, одновременно вонзая в меня свой член.

Затем его член попадает в точку глубоко внутри, и меня настигает разрядка.

Мой клитор пульсирует, а киска сжимается вокруг его члена, пока он продолжает входить в меня, переживая оргазм вместе со мной, пока темный стон не вырывается из глубины его горла, и он тоже кончает.

Сердце гулко стучит в груди, и я задыхаюсь от удовольствия, заставляя ноги подрагивать на столешнице. Я впиваюсь пальцами в его напряженные предплечья. Не сводя с меня взгляда, он продолжает крепко сжимать мое горло.

После того как последние остатки наслаждения исчезают, в комнате воцаряется густая тишина.

Некоторое время никто из нас не двигается. Александр так и стоит, обхватив мое горло одной рукой, его член глубоко внутри меня, а я просто сижу на столе и наблюдаю за ним.

Я чувствую головокружение, и эйфория бурлит в моих венах. Боже, я даже не могу вспомнить, когда в последний раз испытывала нечто подобное. Чувствовала ли я что-то подобное раньше? И я не уверена, что это из-за тех безумных чувств, которые сеют хаос в моем сознании, но я клянусь, что вижу странные эмоции и в его глазах.

В этот момент он разрывает связь и резко отстраняется.

Отпустив мое горло, он делает пару шагов назад, убирая член обратно в штаны. Я остаюсь сидеть на столе, внезапно ощутив странную пустоту.

Застегнув ремень, он нагибается, чтобы взять пиджак и две стодолларовые купюры, лежавшие под ним. Я наблюдаю за тем, как он надевает пиджак и застегивает пуговицы, прежде чем он поднимает голову и снова встречается с моим взглядом.

Холодная безжалостная маска кровавого диктатора снова вернулась на его черты.

Несколько секунд никто не говорит.

Затем на его губах появляется жестокая улыбка.

— Вот. — Он бросает две стодолларовые купюры передо мной, как будто это пустяк. Потому что для него, конечно, это ничто. — Ты это заслужила.

Боль, а также холодное чувство стыда разрывают мой желудок.

Окинув меня насмешливым взглядом, он разворачивается и направляется к двери, не говоря больше ни слова.

— Пошел ты, придурок! — Кричу я ему вслед, когда он распахивает дверь и выходит.

22

АЛЕКСАНДР

Мои шаги гулко отдаются от деревянных стен, когда я расхаживаю взад-вперед по гостиной. И снова это ужасное чувство беспокойства бушует в моей груди, как ураган. Мне хочется побарабанить пальцами по чему-нибудь. Или распахнуть входную дверь и броситься бежать. Но на самом деле я не хочу делать ни того, ни другого.

Я бросаю взгляд на темноту за окном. Сегодня вечер пятницы. Я должен быть на одной из многочисленных вечеринок, которые, несомненно, идут полным ходом в разных местах кампуса. Но вместо этого я брожу по своей гостиной. В одиночестве.

Ну, не совсем один.

В очередной раз повернувшись к дивану, я бросаю быстрый взгляд на другую стену. Дэниел стоит там прямо у дверного проема. Его темные глаза непринужденно смотрят на противоположную стену, а на лице нейтральное выражение. Несмотря на то, что я уже некоторое время веду себя так странно, он никак это не прокомментировал. Он даже не хмурится, когда думает, что я не смотрю. Он не осуждает меня. И никогда не осуждал. Это одна из многих причин, почему он был моим ближайшим телохранителем на протяжении многих лет.

Пытаясь остановить постоянное бурление эмоций в голове, я заставляю себя остановиться. Проводя пальцами по волосам, я откидываю голову назад и испускаю долгий вздох.

Я не привык к такому. Всю свою жизнь я был спокойный и контролировал себя. Всегда. Но сейчас я чувствую себя не в своей тарелке.

Не в своей тарелке. И все из-за нее.

С тех пор как Оливия Кэмпбелл вошла в мою жизнь, я едва узнаю себя. Она выбивает меня из колеи так, как я и не ожидал.

Прошло уже больше недели с тех пор, как мы с ненавистью трахнули друг друга в той маленькой комнате в библиотеке. И с тех пор я оставил ее в покое. Потому что не могу перестать думать об этом.

О ней.

Мне это слишком нравилось. Мне слишком нравилось трахать ее. То, как она командовала. То, как она целовала меня, словно это была битва, которую она была полна решимости выиграть. Отчаянная война между нашими телами, которую она не хотела проиграть. Мне нравилось, как она вырывала удовольствие из моей души. И то, как в конце концов ее тело отдалось моему, когда я отправил ее за грань, и она задрожала от разрядки на столе. Ее стоны, которые она издавала, когда кончала. Как блестели ее глаза. И осознание того, что во всем этом виноват я.

Тряхнув головой, я сделал еще один вдох. Черт, это плохо. Я понял это еще тогда. Там, в комнате, после того как последние волны разрядки обрушились на наши тела. Именно по этой причине я потом бросил ей деньги. Мне нужно было сделать что-то, чтобы вывести ее из себя, потому что я не могу допустить, чтобы она думала, что это что-то значит. Что это было что-то большее, чем просто секс. Простой и понятный секс с ненавистью, чтобы снять мое разочарование из-за нее, из-за ее абсолютно бесячего, настойчивого нежелание делать то, что ей, блядь, говорят.

И это все. Просто секс. Так что я бросил ей деньги, а потом оставил ее в покое на неделю, пока остывал и пытался выкинуть ее из головы. Ну, вообще-то, последние девять дней, два часа и четырнадцать минут, если быть точным. Но кто считает?

Только когда я слышу, как мои шаги отражаются от пола из красного дерева, я понимаю, что снова начал вышагивать. Низкое рычание вырывается из моего горла, когда я заставляю себя остановиться.

— Могу ли я внести предложение, сэр?

Я моргаю при звуке всегда такого спокойного голоса Дэниела, а затем принимаю спокойное выражение лица, прежде чем повернуться к нему лицом.

— Конечно.

— Позвоните своему брату.

Удивление промелькнуло во мне.

— Разговор с ним обычно помогает все обдумать, — продолжает он.

Я поднимаю брови в удивлении и молчаливом вопросе. На его губах появляется небольшая улыбка.

— Если вы забыли, сэр, замечать разные вещи – это моя работа.

Задыхаясь от смеха, я киваю ему в знак признательности.

— Да, пожалуй, так и есть.

Сунув руку в карман, я достаю телефон и набираю последние набранные номера. Имя Бенедикта находится в самом верху.

— Я буду в холле, — говорит Дэниел и вскидывает подбородок, после чего исчезает в открытом дверном проеме.

Я перехожу к просторному дивану у телевизора и опускаюсь на него. Бежевые подушки вздымаются, когда на них опускается мой вес.

Затем я звоню Бенедикту.

Он берет трубку после третьего гудка.

— Четвертый? — Кричит он в трубку.

Я хмурюсь и отодвигаю трубку подальше от уха. На заднем плане звучит громкая музыка, к которой примешивается шум разговоров и смеха людей.

— Ты на вечеринке? — Спрашиваю я.

— Я на вечеринке? — Отвечает он, как будто это самый глупый вопрос, который я когда-либо задавал. — Лучше спросить, почему ты не на вечеринке?

Улыбка срывается с моих губ.

— А кто сказал, что я нет?

— Этот задумчивый тон твоего голоса.

Я гримасничаю. Это так очевидно, да? Внезапно пожалев о своем решении, я отвечаю:

— Ничего страшного. Поговорим в воскресенье. Развлекайся.

— Нет, нет, нет, — протестует он. — Ты позвонил мне в пятницу вечером, а это значит, что тебе действительно нужно о чем-то поговорить. Подожди. — Музыка на заднем плане становится все слабее, как будто он удаляется от нее. Затем раздается звук, похожий на щелчок двери, и музыка и разговоры стихают. — Итак, что случилось?

Откинувшись на подушки, я провожу рукой по волосам и смотрю в потолок.

— Кажется, я становлюсь одержимым.

— Хорошо.

Я слегка вздрагиваю. Повертев в руках телефон, я на секунду хмуро смотрю на него, гадая, не ослышался ли я.

Нахмурив брови, я снова поднес телефон к уху.

— Хорошо? Что значит хорошо?

— Да ладно, Четвертый. — Он вздохнул, как будто все это должно было быть очевидно для меня. — Когда в последний раз тебя что-то волновало? На самом деле заботило?

— Она мне безразлична.

Слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их остановить. Подняв свободную руку, я прикрываю ею глаза и массирую брови. Проклятье.

Я практически слышу ухмылку в голосе Бенедикта, когда он отвечает:

— Она?

— Я вешаю трубку.

— О нет, не вешаешь!

— Бенедикт.

— Так кто же эта таинственная девушка, которая тебе безразлична?

— Я не знаю. — Опустив руку обратно на диван, я вздыхаю. — То есть, конечно, я знаю. Я просто...

— Значит, она не твоя девушка?

— Нет!

— Пока. — Он хихикает, как будто очень доволен собой. — Что же тогда происходит между вами?

Она отказалась кланяться мне, и я решил отомстить, превратив ее жизнь в ад, издеваясь над ней до усрачки. А потом другой парень попытался ее убить, так что ей пришлось продаться мне в обмен на безопасность, и теперь она практически моя рабыня на час каждый день. Но я также не могу перестать думать о ней, потому что она не похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо встречал, и это выбивает меня из колеи: я должен держаться от нее на расстоянии, но я также хочу быть рядом с ней, но это только усугубляет одержимость.

Я смотрю на черный экран телевизора, стоящего на низком столике, пока это объяснение прокручивается у меня в голове.

Нет, я не собираюсь говорить ему об этом.

— Это... — начинаю я. — Сложно.

— Разве не всегда так? Окей, чего ты хочешь от нее?

— Я не знаю, — честно отвечаю я.

— Тогда, возможно, тебе стоит начать с выяснения этого.

Я фыркаю и закатываю глаза, хотя он этого не видит.

— Да, спасибо, Эйнштейн.

— Не за что, неудачник. — Он отпускает легкий смешок, от которого на моих губах появляется еще одна улыбка. — Но послушай, тебе нужен мой совет?

— Именно поэтому я и позвонил, идиот.

— Эй, не обижай своего мудрого наставника, крестьянин. — Прежде чем я успеваю бросить в него ответное оскорбление, он продолжает. — Мой совет? Мой серьезный совет? Иди за ней. Что с того, что ты не знаешь, что это такое и чего ты хочешь? Ты никогда не поймешь этого, просто вышагивая по своей гостиной.

Боже, мой брат слишком хорошо меня знает.

— Добивайся ее, — продолжает он. — Посмотри, что произойдет. Я уверен, что по пути ты поймешь, что это такое и чего ты хочешь. А если все это превратится в полное дерьмо, значит, так и должно было быть.

— Теперь ты начинаешь говорить как гороскоп.

Он застонал, и я почти вижу, как он отчитывает меня по телефону.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Кроме того, это звучит как вызов. А я никогда не видел, чтобы ты отступал перед вызовом.

Вызов, да? Мне нравится, как это звучит. Оливия Кэмпбелл – это вызов. Что-то, что мне нужно изучить, разгадать секрет, а затем разбить в пух и прах, чтобы уничтожить ее странное влияние на меня. С этим я могу работать.

— Это... на самом деле здравый совет, — говорю я.

— Серьезно? Что ты имеешь в виду?

Я хихикаю.

— Спасибо, Бенедикт.

— Не за что. — На другом конце линии что-то лязгает, а затем скрипит деревянная мебель. — А теперь я возвращаюсь на вечеринку. Кстати, я был так близок к тому, чтобы перепихнуться, когда ты позвонил. Так что спасибо за то, что не даешь мне покоя, хуепутало.

— Как будто у тебя когда-нибудь были проблемы с сексом, шлюшка.

Он хмыкает, и я слышу ухмылку в его голосе, когда он отвечает:

— Правда. Спасибо за ободряющую речь!

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он вешает трубку. Еще один смешок вырывается из моей груди, когда я качаю головой над своим телефоном и странным младшим братом.

Диван слабо стонет, когда я поднимаюсь на ноги и убираю телефон обратно в карман. Проведя руками по волосам, я приглаживаю их, направляясь к двери. Дэниел стоит там на небольшом расстоянии. Я киваю ему, натягивая пиджак. Он был прав. Разговор с Бенедиктом действительно помог мне все обдумать.

На лице Дэниела появляется небольшая улыбка.

Я открываю дверь и выхожу в темный вечер. Поскольку я не просил его оставаться, Дэниел тоже следует за мной и закрывает за нами дверь.

Прохладный вечерний воздух овевает мое лицо, когда я беру курс на библиотеку. Либо туда, либо в ее общежитие, а у меня такое чувство, что моя маленькая стипендиатка занята учебой, несмотря на то что сегодня вечер пятницы.

Из открытых окон дома, расположенного дальше по улице, льется грохочущая музыка. Меня пригласили на эту вечеринку. Ну, технически, меня приглашают на все вечеринки. Но на эту, в частности, пригласила богатая семья, которая находится в хороших отношениях с моей. Если бы я не был так не в духе, я бы появился там сегодня вечером.

Но я этого не сделаю. Потому что сейчас у меня другая цель.

Я быстро добираюсь до библиотеки, и на этот раз мне даже не нужно заходить внутрь. Подойдя к зданию, я обнаруживаю Оливию, сидящую за одним из столов у больших окон. Желтый свет заливает просторное помещение изнутри, поэтому я прекрасно вижу ее. Но из-за темноты снаружи она не сможет увидеть меня.

На ней белая блузка, подчеркивающая ее идеальную фигуру, а волосы она собрала в хвост. Это обнажает ее стройную шею, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Я хочу поцеловать эту шею. Или обхватить ее руками. Или и то, и другое.

С коварными планами в голове я направляюсь к входным дверям. Но как только я собираюсь войти в здание, у ее столика появляется еще одна фигура.

Ярость пронзает меня, как молния.

С визгом остановившись, я наблюдаю, как тот Филипп садится за стол напротив нее. Она улыбается ему, когда он устраивается на своем месте. И это настоящая улыбка. Такая, что доходит до глаз.

Голова внезапно раскалывается, и мне приходится несколько раз разжимать пальцы, прежде чем мне удается достать телефон.

Пролистав список контактов, я нажимаю на тот, которому никогда раньше не звонил.

Проходит десять сигналов, прежде чем нервный голос наконец отвечает:

— Мистер Хантингтон?

— Да.

— Я... э-э... Чем могу вам помочь?

Я смотрю на Оливию, которая проводит рукой по шее, откидывая хвост, а затем смеется над тем, что сказал Филип.

— Мистер Хантингтон? — Мужчина на другом конце линии звучит еще более обеспокоенно. — Вы здесь?

— Да, — снова отвечаю я.

— Чем я могу вам помочь?

Филипп наклоняется вперед и кладет руку на стол, рядом с ее рукой. Слишком близко.

Во мне закипает ярость.

— Это касается одного из ваших арендаторов.

23

ОЛИВИЯ

Прошло почти две недели с тех пор, как я в последний раз видела Александра. После того безумного дня, когда мы трахались в библиотеке, он больше не обналичивал часы. Это значит, что теперь ему осталось накопить двенадцать часов. Беспокойство извивается в моем животе, как змея. Я не могу отделаться от ощущения, что он готовится к чему-то грандиозному.

— Алло?

Я моргаю, выныривая из своих тревожных мыслей, когда очень знакомый и очень напряженный голос наконец-то раздается на другом конце линии.

Поправляя телефон в руке, я говорю:

— Привет, мама.

Несколько секунд с ее конца линии доносятся крики и лязг, а затем ее собственный голос приказывает кому-то успокоиться. Затем она наконец возвращается к разговору:

— Оливия? Это ты?

— Да. Как ты, мама? Как дела дома?

Мои братья и сестры снова кричат где-то на заднем плане.

— Перестаньте кричать, — призывает мама. Потом она смеется. Это натянутый и измученный звук. — Ну, знаешь. Все как обычно. Как дела в Хантингсвелле? Уже начались занятия?

Вздох почти срывается с моих губ. Да, месяц назад. Но я не говорю ей об этом. Вместо этого я говорю:

— Да, начались. Я так много узнала о...

Откуда-то с заднего плана доносится громкий грохот. Вслед за ним раздается истошный вопль, заставляющий меня отодвинуть телефон подальше от уха.

— Джим Фредерик Кэмпбелл, — строгим голосом говорит моя мама. — Сколько раз тебе повторять? Мы не бросаем футбольные мячи в доме. А теперь ты еще довел свою сестру до слез.

— Но мама... — кричит Джим.

Его прерывает звук, похожий на то, как моя младшая сестра Дженни издает очередной вопль банши.

— Прости, милая, — говорит мама в трубку. — Мне нужно идти.

Разочарование захлестывает мою грудь, но я набираю бодрый тон и говорю:

— Да, конечно. Ты можешь позвонить мне, когда...

Вздох вырывается из моих легких, когда я понимаю, что она уже повесила трубку. Холод, не имеющий ничего общего с полуденным воздухом, проникает в мое тело, когда я убираю телефон обратно в карман и продолжаю идти к своему общежитию.

Конечно, ей нужно идти. Конечно, у нее нет времени. У нее никогда нет времени. И никогда не было. Я старшая из пяти братьев и сестер, поэтому всегда находился кто-то, кому мама была нужна больше, чем мне, а это значит, что мне практически пришлось воспитывать себя самой. Я всегда все делала сама. Сама готовила еду. Сама чистила и стирала свою одежду. Делала домашние задания и ездила на велосипеде на внешкольные мероприятия.

Я не виню своих родителей за то, что они меня не поддерживали. С пятью детьми ни у кого нет времени на все, верно? Но иногда я задумываюсь, каково это - быть на первом месте. Чтобы о тебе заботился кто-то другой, а не приходилось рассчитывать только на себя.

Тряхнув головой, я отгоняю эти глупые мысли. Если ты хочешь, чтобы что-то было сделано, ты должен сделать это сам.

Влажный воздух окутывает меня, как плотное одеяло, когда я вхожу в наш коридор. Наверное, кто-то опять слишком долго принимал душ в слишком горячей воде. Поправляя сумку на плече, я отбрасываю в сторону волосы, которые уже начали прилипать к затылку к тому времени, как я дошла до своей двери.

Двое других студентов бросают на меня странные взгляды, когда я вставляю ключ. Но в наше время все смотрят на меня странно, поэтому я не придаю этому значения, отпирая дверь и открывая ее.

Несколько секунд я не могу понять, что вижу. Я просто стою там. На пороге. Глядя на свою комнату в общежитии.

Затем я опускаю взгляд на ключ в своей руке и снова выхожу в коридор, чтобы убедиться, что это действительно та самая дверь. Нарисованная на стене рядом со мной цифра четыре непонимающе смотрит на меня в ответ. Или, может быть, это я смотрю на нее непонимающе.

Встряхнув головой, я возвращаю свое внимание к маленькой комнате.

Она пуста.

Совершенно пустая, если не считать мебели, принадлежащей зданию.

Она выглядит точно так же, как и тогда, когда я только въехала. До того, как я распаковала все свои вещи и превратила эту убогую комнату в свое место. Мой дом.

Пошатываясь, я переступаю порог и медленно поворачиваюсь по кругу, глядя на голую комнату. Все мои вещи исчезли. Как будто я никогда здесь не жила. Неверие все еще звенит в моем черепе, как колокол, когда я завершаю круг и мой взгляд падает на стену рядом с дверью.

На ней висит записка на желтом стикере.

Нахмурившись, я подхожу к ней и читаю слова, написанные аккуратным почерком. Это адрес. Какой-то знакомый адрес. Откуда я его знаю?

Осознание рассветает, как красное солнце.

О нет, он не сделал этого. Ни хрена он не мог это сделать.

Во мне закипает гнев, и я срываю стикер со стены и выбегаю из комнаты. Двое студентов, которые проводили меня странными взглядами, когда я пришла, отпрыгивают в сторону, когда я топаю по коридору и распахиваю входную дверь.

Я практически чувствую, как дым клубится за моей спиной, пока я несусь по кампусу, пылая, как разъяренная грозовая туча.

Когда я добираюсь до места назначения, я не звоню в дверь. Я бью кулаком в дверь и кричу имя дьявола во всю мощь своих легких.

— АЛЕКСАНДР! Открой эту дверь сейчас же, или, клянусь Богом, я выломаю ее к чертовой матери.

Удары эхом разносятся между белыми каменными зданиями вокруг меня, пока я продолжаю колотить в его резную деревянную дверь. Примерно через полминуты замок наконец-то открывается. Я вынуждена отступить назад, так как дверь выталкивают наружу.

Целый грузовик бензина выливается на бурлящий внутри меня гнев, и я вижу Александра, стоящего в своей идеальной прихожей, на лице которого пляшут веселые нотки.

— Осторожно, — говорит он и бросает взгляд на дверь. — Сломаешь - купишь.

Я швыряю скомканную записку ему в грудь.

— Ты не имел права!

Она отскакивает от его мускулистой груди и безупречного темно-серого костюма и падает на пол перед его начищенными оксфордами. Он опускает на нее ленивый взгляд, прежде чем снова встретиться с моим взглядом.

— Ты не имел права! — Кричу я ему.

Он ухмыляется и поднимает на меня брови.

— Думаю, ты скоро поймешь, что у меня есть полное право делать все, что я хочу.

— Ты выгнал меня из моей комнаты в общежитии! Моего дома. Ты гребаный ублюдок! Где вообще мои вещи?

— Поосторожнее со своим острым язычком. — Он смотрит на меня покровительственно. — Не хочешь ли зайти в дом и закончить этот разговор, как взрослые люди? Или ты намерена и дальше стоять на крыльце и кричать, как обиженный ребенок?

Мне требуется вся моя немалая доля самообладания, чтобы не броситься вперед и не задушить его. Сделав длинный вдох через нос, я собрала последние крохи самообладания и переступила порог. Но только потому, что я не мелкая сучка, я захлопываю за собой дверь с такой силой, что дребезжат стекла.

Бледные глаза Александра заостряются, но он ничего не говорит.

Я выжидающе поднимаю брови.

Не говоря больше ни слова, он разворачивается и идет в свой кабинет. Боже, мне кажется, что я уже знаю каждый дюйм этой комнаты после всех часов, которые я здесь провела.

Золотистый полуденный солнечный свет проникает через окна и падает на половину лица Александра, когда он поворачивается и снова встречается с моим взглядом. Он скрещивает руки на груди, а я закрываю за собой дверь.

И вдруг вся борьба вытекает из меня. Вместо этого я просто чувствую усталость.

Обессиленно вздохнув, я выдавливаю из себя:

— Что, черт возьми, ты сделал, Александр?

— Я аннулировал твой договор аренды, — говорит он совершенно серьезно.

Я качаю головой.

— Почему?

— Нет общежития. Не нужно платить за аренду.

— Тогда что же мне делать? — Я выкидываю руку и тычу ею в сторону окон. — Спать на улице?

На его губах появляется угрожающая улыбка.

Это посылает вспышку паники по моему позвоночнику. Неужели он действительно собирается заставить меня спать на улице? На дворе октябрь. Ночью будет чертовски холодно. А у меня нет ничего, кроме одежды, которая на мне.

Он позволяет молчанию тянуться до тех пор, пока я не оказываюсь на грани того, чтобы сорваться и спросить его, действительно ли он собирается заставить меня это сделать. Прежде чем я успеваю открыть рот, он наконец говорит.

— Я перевез все твои вещи сюда.

Смятение бурлит в моей груди.

— Что значит сюда?

Разжимая руки, он показывает на помещение вокруг нас.

— Сюда. В мой дом.

— Зачем?

— А ты как думаешь?

На мгновение я просто смотрю на него. Не может быть, чтобы он имел в виду...? Коротко покачав головой, я взяла себя в руки и спросила:

— Ты ожидаешь, что я буду жить здесь?

— Да. — Он пожимает плечами. — Никакой арендной платы. Бесплатная еда. А это значит, что тебе больше не придется заниматься с Филипом.

Он практически выплевывает имя Филипа, как проклятие.

Гнев вытесняет усталость и неверие, которые все еще звенят во мне. Я сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как во мне разгорается ярость. Опять чертово репетиторство! Мы уже говорили об этом. Почему он так зациклился на этом?

— Я не брошу свою работу, — выдавливаю я из себя сквозь стиснутые зубы, не сводя с него пристального взгляда. — Я знаю, что для тебя это чуждое понятие, но мне нужны деньги, чтобы жить.

— Я могу дать тебе деньги.

— Мне не нужны твои деньги! — Наступая, я ударяю рукой по его твердой груди. — Как это, блядь, так трудно для тебя понять? Мне не нужны твои деньги. Мне ничего от тебя не нужно. Мне нужна моя работа и мое общежитие, которое я сама себе купила.

Он поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, как будто что-то ищет.

— Что? — Я огрызаюсь, обводя взглядом комнату.

Вернув внимание на меня, он поднимает брови в наглом жесте.

— Я ищу все те трахи, которые ты мне должна.

— Ты безумен! — Я пихаю его прямо в грудь, что не приводит его в движение. — Ты...

Его руки взлетают вверх и хватают меня за запястья, удерживая их в крепком захвате, прежде чем я успеваю попытаться толкнуть его снова.

— Слушай меня, и слушай внимательно, потому что я повторю это еще раз. С этого дня ты больше не будешь заниматься с Филипом. И вообще ни с кем.

— Этого не случится! Я буду делать то, что хочу, потому что...

Оставшаяся часть моего предложения обрывается вскриком, когда Александр берет меня за запястья и тащит к своему массивному столу. Я упираюсь в его руки и пытаюсь упереться каблуками в пол, но это не помогает даже замедлить его движение.

— Какого черта ты делаешь? — Рычу я. — Убери от меня свои руки.

Он отпускает меня и толкает к столу, когда мы наконец до него добираемся. Затем он поднимает антикварные песочные часы на гладкой столешнице и переворачивает их.

— Я возьму и следующий час еще через час, — объявляет он.

У меня сводит живот от непреклонной силы, которая пульсирует во всем его теле, когда он смотрит на меня. Это посылает пульсацию темного желания прямо в мою сердцевину.

— Спусти штаны, — приказывает он.

По телу пробегает толчок, но я медленно расстегиваю пуговицу и опускаю молнию на джинсах. Затем я начинаю стягивать их по заднице.

— И трусики тоже, — огрызается он.

Не сводя с него взгляда, я делаю то, что он говорит, и сдвигаю джинсы и трусики вниз. Как только я дохожу до середины бедер, он приказывает мне остановиться. Я хмурюсь, но молча смотрю на него, опустив руки по бокам.

— Теперь перегнись через стол, — приказывает он.

Мое сердце снова делает эту странную вещь, когда оно падает, а затем бьется в два раза сильнее.

— Не заставляй меня повторять, — предупреждает он.

Быстро двигаясь, я поворачиваюсь лицом к почти пустому столу и перегибаюсь через него. Так моя голая задница оказывается у него на виду. Закрыв глаза, я отгоняю вспышку смущения.

— Держись за край стола, — прорезает воздух его темный голос рядом со мной.

Я скольжу руками по массивному столу, пока не дотягиваюсь до другого края. Затем обхватываю край пальцами.

Шлепок.

Я слышу звук раньше, чем чувствую укус. Из моего горла вырывается возглас удивления от неожиданной боли, пульсирующей в моей заднице. Но прежде, чем я успеваю осознать, что Александр только что сделал со мной, это происходит снова.

Его рука ударяется о мою голую кожу со шлепком, который, кажется, эхом разносится по всей комнате. Я резко вдыхаю воздух сквозь зубы и извиваюсь, чтобы освободиться от его руки.

— Я сказал, держись за стол, — рычит он. — Не смей двигаться.

Шлепок.

С моих губ срывается хныканье, и я впиваюсь ногтями в дерево, когда его рука снова прижимается к моей заднице. И еще раз.

Я склонилась над столом, с голой задницей в воздухе, пока Александр Хантингтон шлепает меня...

Никогда в жизни я не чувствовала себя более униженной и более возбужденной.

Жар заливает мои щеки, а клитор пульсирует от внезапной отчаянной потребности, которую я даже не уверена, что понимаю. Я стону в полированную столешницу, пока Александр снова шлепает меня. Моя киска становится все более влажной с каждым шлепком. Жжение заставляет меня шевелить попкой, чтобы получить хоть какое-то облегчение, но мне удается подчиняться его приказам и оставаться согнутой над столом в таком положении.

После еще нескольких ударов он останавливается и опускает руку к моей киске. Я зажмуриваю глаза. Я знаю, что он найдет.

Черт возьми, что со мной не так?

Он выдыхает, когда чувствует, какая я мокрая, и я не могу понять, забавляется он или доволен.

Затем его ботинок упирается во внутреннюю сторону моей ступни, и он раздвигает мои ноги, расширяя мою позицию. Он пару раз проводит руками по моей заднице, успокаивая боль. Как раз в тот момент, когда я собираюсь сдвинуть свою задницу, чтобы помочь ему, он вставляет свой член в мою киску с достаточной силой, чтобы я вскрикнула.

Удовольствие бурлит в моих венах, когда он вытаскивает член, а затем снова погружается в меня.

Край стола впивается в мои бедра, пока Александр задает жестокий темп, трахая меня с доминированием, которое заставляет мое сердце колотиться, а сердце сжиматься.

— Ты... Здесь, — начинает он властным голосом, каждое слово сопровождается мощным толчком. — Чтобы. Бросить. Свою. Работу.

— Александр...

Он вонзается глубоко в меня, заставляя меня вскрикнуть и сильнее вцепиться в край стола, так как напряжение нарастает во мне, как гроза.

— Послушай меня. — Он продолжает входить в меня. Притязая на меня. Владея мной. — Я не хочу, чтобы он прикасался к тебе. Я не хочу, чтобы он даже дышал рядом с тобой. Поэтому ты перестанешь учить этого гребаного ублюдка. Я понятно объясняю?

Меня охватывает смятение. Почему его так волнует, что я провожу время с кем-то другим? Почему его волнует, что Филипп прикасается к моей руке или смеется над моими шутками? В любом случае это какая-то пещерная логика. Я могу общаться с кем хочу. С любым мужчиной, с которым захочу.

И это не его гребаное дело.

Хотя, должна признать, мне нравится неприкрытая ревность и мрачное собственничество в его тоне. И мне втайне приятно, что его раздражает тот факт, что я провожу время с другим мужчиной. Это заставляет его казаться неравнодушным. И как будто он теряет контроль. Как будто я заставляю его потерять контроль над своим идеальным миром, который в остальном всегда подчиняется его воле.

Напряжение пульсирует во мне, когда Александр снова впивается в меня.

— Я так хочу, — рычит он, снова подкрепляя каждое слово доминирующим толчком. — Я ясно выражаюсь?

Мое сознание мерцает, когда я подлетаю к краю. Я открываю рот, чтобы ответить, но он так и не узнает, что я хотела сказать, потому что его член попадает в идеальное место внутри меня, и удовольствие взрывается по всему телу.

24

АЛЕКСАНДР

Ее тело содрогается от ударов о гладкую деревянную столешницу, когда через нее прорывается оргазм. Это заставляет ее киску сжиматься вокруг моего члена. Я продолжаю входить в нее, а она хнычет и бессвязно стонет.

Я тоже разряжаюсь. Боже, мне безумно нравятся звуки, которые она издает, когда кончает.

Она так крепко вцепилась в край стола, что ее пальцы побелели. Я позволяю своему взгляду скользить по ее совершенному телу, пока заканчиваю опустошать себя внутри нее. Я уже знаю, что она принимает противозачаточные, потому что я заставил ее сказать мне об этом в самом начале нашего знакомства. А также потому, что я позвонил ее врачу, чтобы убедиться в этом.

Когда оргазм вытекает из нее, она просто полностью опускается на стол. Ее грудь вздымается, а на щеках появляется румянец. По крайней мере, та щека, которую я вижу, поскольку другой она упирается в столешницу. В ее глазах - шок.

Я остаюсь на месте. Мой член все еще глубоко в ней, я наклоняюсь вперед и упираюсь одной рукой в стол, а другую кладу на шею Оливии.

— Раз уж ты отказываешься понимать, позволь мне объяснить тебе все по буквам. — Я крепче сжимаю ее шею, сильнее прижимая ее к гладкому дереву. — Ни одно из общежитий на территории кампуса не примет от тебя заявление. Так что сейчас у тебя есть только два варианта. Либо ты продолжаешь заниматься с Филипом и спишь на улице. Либо прекращаешь с ним все контакты и живешь здесь.

— Ты не можешь просто...

Ее протест прерывается резким вдохом, когда я выпрямляюсь и резко вытаскиваю свой член из ее киски, а затем снова застегиваю штаны. Она пытается подняться со стола, как только моя рука исчезает с ее шеи, но я кладу ладонь ей между лопаток и толкаю ее обратно вниз, обходя стол.

— Лежи, — приказываю я.

Она скрипит зубами, но возвращается в исходное положение. Подойдя к другому краю стола, я открываю один из ящиков. Затем я хватаю ее за запястье и пристегиваю наручниками к ножке стола.

— Какого черта, — огрызается она.

Металл дребезжит о дерево, когда она дергается, пытаясь быстро оторвать вторую руку от края. Я хватаю ее раньше, чем она успевает, и защелкиваю на ней вторую пару наручников, а затем пристегиваю и ее к другой ножке стола.

Поскольку стол широкий, она не может передвигаться по нему, когда ее руки зафиксированы в таком положении. А это значит, что она оказалась в полной ловушке. Склонившись над столом, штаны наполовину спущены с ее ног, а голая задница выставлена на всеобщее обозрение.

— Александр, — рычит она, пытаясь повернуть голову так, чтобы встретить мой взгляд. Но в ее нынешнем положении это невозможно. — Ты...

— Ты помнишь, какой выбор я тебе предоставил? — Прервал я ее.

— Выбор? — Она практически выплюнула это слово. — Это не выбор. Это шантаж...

— Так ты помнишь?

— Да, — выдавила она из себя.

— Хорошо.

Я провожу рукой по ее щеке и шее, отводя волосы от лица. Это вызывает дрожь в ее теле. Убираю руку и беру песочные часы с другой стороны стола. Песок лениво падает вниз, образуя небольшую кучку на дне. Я передвигаю их так, чтобы они оказались прямо перед лицом Оливии, а затем ставлю их на место.

— Я оставлю тебя здесь до конца часа, чтобы ты могла обдумать свой выбор. — Направляясь к двери, я провожу пальцами по ее позвоночнику. — На твоем месте я бы выбирал с умом.

Злобные ругательства следуют за мной, когда я выхожу из комнаты. Она снова дергает за наручники, заставляя их дребезжать о дерево, и топает ногой. Я оставляю ее в покое, поднимаюсь по лестнице и направляюсь в свою ванную.

Вода плещется о темно-серый кафель, когда я включаю душ и снимаю с себя одежду. Я оставляю ее в нехарактерно беспорядочной куче, заходя в воду.

В голове все бурлит, а в груди бушует буря эмоций.

Закрыв глаза, я провожу руками по лицу, а затем загребаю их в волосы, пока теплая вода обрушивается на меня. Вздох вырывается из моих легких.

Боже, как же она меня бесит. Я предлагаю ей возможность жить здесь, в моем роскошном доме без арендной платы и с бесплатной едой, а не в ее убогой комнатушке в общежитии. А она ведет себя так, будто это участь хуже смерти. Почему она не может просто делать то, что ей говорят? И проявить при этом хоть какую-то благодарность?

Хотя, должен признать, мне нравится, что ей не нужны мои деньги. Для меня это впервые. Всю свою жизнь я с болью осознавал, что любой, кто обращается ко мне, делает это с какой-то целью. Они никогда не делают это просто для того, чтобы стать друзьями или партнерами. Они делают это потому, что знают, кто я такой, и знают, что я могу им дать, если они окажутся на моей стороне. Это дает мне власть, которой я наслаждаюсь, но это также означает, что я никогда не смогу установить настоящие связи с кем-либо за пределами моей ближайшей семьи. Потому что все остальные всегда чего-то хотят.

Поэтому очень приятно встретить человека, которому от меня абсолютно ничего не нужно, даже когда я стараюсь быть милым и предлагаю все безвозмездно.

Теплая вода успокаивает вихрь странных эмоций в моей груди, и я провожу под ней чуть больше времени, чем нужно.

Закончив принимать душ, я прохожу в свою спальню и бросаюсь на массивную двуспальную кровать. Толстый матрас прогибается под моим весом, когда я опускаюсь на подушки и беру в руки телефон.

Пока я жду, пока высохнут волосы, я снова пролистываю аккаунт Оливии в Instagram. Она не опубликовала ничего нового за несколько часов, прошедших с тех пор, как я проверял его в прошлый раз, но я все равно пролистываю фотографии. На некоторых из них - кампус, на других - странные исторические мемы, которые я не понимаю, а на нескольких - она сама. На фотографиях она выглядит счастливой, ее карие глаза блестят на солнце, когда она улыбается в камеру.

И я не могу не задаться вопросом, действительно ли это так, или это всего лишь притворство, чтобы обмануть весь остальной мир, что она на самом деле счастлива.

Меня охватывает паника.

Какая разница, счастлива она или нет? Я не пытаюсь сделать ее счастливой. Я пытаюсь сломить ее. Пытаюсь заставить ее сдаться и признать, что она совершила серьезную ошибку, бросив вызов моей власти. Это не имеет никакого отношения к ее счастью.

Бросив телефон на кровать, я закрываю лицо рукой и закрываю глаза.

Когда час почти истек, я надеваю свежую рубашку и черные брюки, а затем провожу рукой по сухим волосам. Спускаясь по ступенькам, я закатываю рукава, обнажая предплечья. По какой-то причине, которую я так и не смог выяснить, женщины находят невероятно сексуальным, когда мужчина вот так закатывает рукава. И мне нравится наблюдать за тем, как у Оливии сбивается дыхание, когда она иногда изучает мое тело. Она думает, что я не замечаю. Но с ней я всегда замечаю.

Последние песчинки падают в большую кучу внутри песочных часов, как только я переступаю порог и вхожу в свой кабинет. Оливия все еще ждет там, где я ее оставил.

Кровь приливает к моему члену, когда я провожаю взглядом ее тело.

Боже, как же я люблю ее такой. В наручниках, перегнувшись через мой стол, с голой задницей и моей спермой, стекающей по ее голым бедрам.

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не подойти к ней и не взять ее снова.

Вместо этого я скрещиваю руки и задираю голову, наблюдая за ней сзади.

— Итак, ты приняла решение?

— Да. — Она практически рычит на меня, давая понять, что ничуть не остыла за час, прошедший с тех пор, как я оставил ее в наручниках на этом столе.

Меня охватывает веселье. Она точно упрямая.

Но я сдерживаю смех в своем голосе и вместо этого властно требую:

— И?

— Я брошу репетиторство и останусь здесь.

Я мрачно усмехнулся.

— Умный выбор.

Подойдя к столу, я заглядываю во все еще открытый ящик и достаю ключ от наручников. Спина Оливии поднимается и опускается, как будто она с трудом сдерживает гнев. Я с ухмылкой смотрю на нее еще несколько секунд, прежде чем наконец снять наручники с ее запястий.

Как только они исчезают, она резко поднимается на ноги и натягивает трусики и джинсы. Я снова хихикаю, бросая наручники обратно в ящик, а затем обхожу стол так, чтобы оказаться прямо перед ней.

Закончив застегивать брюки, она поднимает руки и толкает меня в грудь, а ее глаза вспыхивают от ярости.

— Ты гребаный засранец!

Поскольку ее очаровательный толчок не делает абсолютно ничего, чтобы вывести меня из равновесия, я просто протягиваю руку и обхватываю ее челюсть. Крепко держа ее, я наклоняюсь ближе к ее лицу.

— Следи за языком. — Прежде чем она успевает выплюнуть свой ответ, я с силой надавливаю на нее, чтобы она откинула голову в сторону. — Не заставляй меня брать еще час.

Она медленно поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на меня. Вернее, уставиться на меня. Она скрежещет зубами так сильно, что в ее челюсти дрожит мускул. Но она ничего не говорит.

В моей груди искрится веселье. Наконец-то она научилась подчиняться.

Вздёрнув подбородок, я направляюсь к двери.

— Теперь следуй за мной. Я покажу тебе твою комнату.

Ее шаги гулко отдаются между темными деревянными стенами, когда она в сердитом молчании идет за мной.

25

ОЛИВИЯ

Пока мы идем к лестнице, я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы ударить его в спину. К счастью для него, в пределах досягаемости ничего нет. Я скольжу взглядом по дорогим картинам на темных деревянных стенах, пока мы преодолеваем последнее расстояние до лестницы, а затем начинаем подниматься вверх.

Сердце гулко стучит в груди, когда мы поднимаемся на второй этаж. Учитывая все, что я знаю об Александре Хантингтоне, он наверняка заставит меня спать в чертовом шкафу или еще где-нибудь. Но другого выхода не было. Он позаботился о том, чтобы я не смогла снять ничего другого в кампусе, так что либо так, либо никак. И какая-то часть меня, которую я едва ли хочу признать существующей, втайне испытывает облегчение. Больше не нужно беспокоиться о том, смогу ли я заработать достаточно денег, чтобы хватило и на еду, и на аренду жилья, с моих плеч свалился огромный груз. Даже если для этого мне придется спать в чулане.

Удивление промелькнуло в моей груди, когда Александр открыл дверь в настоящую спальню. Спальню, в которой хранятся все мои вещи. С приоткрытым ртом я медленно поворачиваюсь, чтобы охватить взглядом всю комнату, когда переступаю порог.

Она в два раза больше, чем моя комната в общежитии. Здесь есть большой шкаф, набор ящиков и книжный шкаф из темного дерева, зеркало в полный рост и даже удобное кресло из бежевой ткани. У задней стены стоит двуспальная кровать с кремовыми простынями, а через дверной проем справа от меня, похоже, находится ванная комната. Я оглядываю комнату вокруг себя. Все мои вещи аккуратно разложены по полкам.

Я поворачиваюсь лицом к Александру.

Золотистый послеполуденный солнечный свет проникает через окна и заставляет его глаза блестеть, когда он наблюдает за мной. И вдруг я не могу придумать, что сказать.

— Ванная комната там, — говорит он, прежде чем я успеваю сообразить, а затем кивает в сторону дверного проема справа от меня. — Просто складывай одежду в корзину для белья, и моя экономка позаботится об этом.

Встряхнув головой, я выхожу из шокового состояния и вскидываю бровь.

— Твоя экономка? У тебя есть домработница?

Он тоже поднимает брови.

— Я правда похож на человека, которому нравится пылесосить и стирать?

— Нет. — Я фыркнула, а затем одарила его дразнящей ухмылкой. — Ты похож на человека, который ни дня в своей жизни не работал.

— Эй. — Он бросает на меня предупреждающий взгляд, но в уголках его губ тоже притаилась улыбка. — Осторожнее.

— Ага.

Он качает головой.

— Завтрак будет готов за час до начала занятий.

— Твоя домработница также готовит тебе завтрак?

— И обед, и ужин. Так что тебе больше не придется питаться в столовой.

— Серьезно?

— Да. — На его губах играет лукавая улыбка, когда он бросает взгляд на мою киску. — А теперь могу я посоветовать сразу же положить эти джинсы в корзину для стирки, если ты не хочешь, чтобы моя сперма оставила на них несмываемые пятна. — Он пожимает плечами. — Кстати, я только за, но знаешь... Просто дружеский совет.

Я яростно краснею при напоминании о том, что на моих бедрах все еще есть его засохшая сперма.

Он удовлетворенно смеется и возвращается к двери, бросив через плечо:

— Добро пожаловать домой, Оливия.

***

Я действительно последовала его совету и положила одежду прямо в корзину для белья. Затем я приняла долгий душ, чтобы смыть с себя все следы его присутствия, что оказалось более отвлекающим, чем я предполагала, потому что заставило меня вспомнить, как я безумно возбудилась, когда он отшлепал меня, а затем трахнул, прижав к своему столу.

Боже, со мной действительно что-то не так.

Закончив принимать душ и надев свежую одежду, я провела следующий час или около того, проверяя каждый дюйм комнаты, чтобы увидеть, куда он все положил. Когда я осматривала комнату, меня удивило, с какой тщательностью Александр расставил мои вещи. Когда он сказал мне, что перевез сюда мои вещи, я наполовину ожидала, что он все уничтожит в процессе. Но все было аккуратно разложено по полкам или сложено и убрано в ящики.

Закрыв нижний ящик, я выпрямилась и подошла к книжному шкафу. Там вся моя курсовая литература. Слава Богу. Как и другие книги, которые я принесла. Но книг на полках больше, чем должно быть. Я провожу пальцем по корешкам, читая названия тех, что ждут на полке внизу.

Мое сердце почти останавливается.

Опустив руку, я с открытым ртом смотрю на десять книг в твердом переплете на последней полке. Это книги по истории. Серия из десяти книг о мировой истории с того момента, как человечество научилось пользоваться огнем, и до сегодняшнего дня. Я разглядываю их. Они невероятно дорогие. Я знаю, потому что давно мечтала их купить.

Очень осторожно я достаю одну из них с темной деревянной полки и открываю. Корешок скрипит, сообщая мне, что книга действительно новая и никогда не открывалась.

Счастье порхает в моем животе, как бабочки. С нелепой ухмылкой на лице я спешу к мягкому креслу и опускаюсь в него, а затем снова открываю книгу. Кажется, я все время улыбаюсь, перелистывая страницы.

Прошло несколько часов, когда я наконец вспомнила, где нахожусь. Оторвав голову от книги, я смотрю в окно. На улице уже темно.

Аккуратно положив книгу обратно на полку, я пробираюсь к двери и прижимаю к ней ухо. Из дома не доносится ни звука. Я хмурюсь. Где же Александр?

Толкнув дверь, я на цыпочках пробираюсь в прихожую. Свет горит, но дверь в спальню Александра, как я полагаю, закрыта. Я продолжаю идти к лестнице. Мои ноги почти не издают звуков, когда я спускаюсь вниз и попадаю в коридор, расположенный внизу. Здесь тоже горит свет, но нет никакого движения. И никаких звуков. Насколько я могу судить, в доме вообще никого нет.

Я все так же бесшумно пробираюсь к ближайшей двери и заглядываю внутрь. С тех пор как мы заключили сделку, я бывала только в этом коридоре и в кабинете. И мне любопытно посмотреть, как выглядит остальная часть дома.

Продвигаясь по зданию, я вынуждена признать, что у Александра или того, кто оформлял эти комнаты, безупречный вкус. Дорогой вкус, но, тем не менее, безупречный. Все сделано из блестящего темного дерева и богатой ткани. Кроме кухни, где все столешницы сделаны из какого-то гладкого темно-серого камня, а холодильник и вся остальная техника сияют безупречным блеском нержавеющей стали.

Мои пальцы скользят по рукояткам ужасно дорогих на вид кухонных ножей. Именно их я бы вонзила в спину Александра, окажись они чуть ближе раньше.

— Я могу помочь тебе найти что-нибудь?

Я практически выпрыгиваю из кожи от неожиданности его голоса. Как будто только мои мысли вызвали дьявола, я обернулась и увидела Александра, наблюдающего за мной с забавным выражением лица.

— Э-э-э... — начинаю я, очень красноречиво, но потом сбиваюсь и прочищаю горло, не в силах придумать ничего умного.

Он прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Рукава его белой рубашки все еще закатаны до локтей, обнажая натренированные предплечья, и это так по-дурацки возбуждает, что я на мгновение теряю нить разговора. Он качает головой, наблюдая за мной своими слишком проницательными глазами.

— Знаешь, тебе не обязательно красться, — говорит он и указывает подбородком на помещение вокруг нас. — Ты теперь живешь здесь.

— Я... — Прочистив горло, я снова пытаюсь собрать свои разрозненные мысли. — Я не хотела никого беспокоить.

— Здесь нет никого, кого можно было бы потревожить.

— А как же твоя экономка? Или тот охранник, который постоянно таскается рядом с тобой?

— Дэниел бывает здесь, когда я хочу, чтобы он был здесь, а сейчас я не хочу. А что касается Мерил, то она приедет завтра утром.

— Понятно.

Он кивает в сторону ножей, которые я изучала ранее.

— Планировала воткнуть один из них мне в спину?

Меня пронзает тревога от такого точного предположения, но я быстро прихожу в себя и вместо этого мило улыбаюсь ему.

— Да.

— Так почему же ты этого не сделала?

— Когда я была в настроении сделать это, они были вне досягаемости.

— Понятно.

— Очень подходящий способ умереть. Для тебя, я имею в виду.

— О?

— Быть заколотым чем-то дорогим. Мы бы не хотели, чтобы великий Александр Хантингтон IV был убит чем-то обыденным, вроде пятидолларового столового прибора из ИКЕА, не так ли?

— Конечно, нет. Представляешь, какой зазубренный порез он оставит на моем костюме? Неприемлемо.

Из моего горла вырывается тихий смех. Его глаза блестят, когда он наблюдает за мной, все еще прислонившись к дверному косяку.

— Насчет учебников истории, — прошептала я, не успев остановиться.

Он поднимает брови.

— Да?

— О тех, что у меня в комнате. Серия из десяти книг по всемирной истории.

— Я все еще жду вопроса, милая.

— Ты купил их для меня?

Вопрос звучит совершенно нелепо, и я жалею об этом, как только слова слетают с языка. Конечно, он не покупал их для меня. Когда бы у него нашлось на это время? И, что еще важнее, зачем ему это делать? Его единственное удовольствие в жизни - превращать мою жизнь в ад. Не говоря уже о том, что ему принадлежит час из всех моих дней на ближайшие четыре года, в течение которых он может заставить меня делать все, что захочет, так что ему незачем тратить энергию на подобный милый жест.

— Да, — непринужденно отвечает он.

Мои брови взлетают вверх. Он купил их для меня? Я уверена, что мой рот уже открыт, но Александр просто стоит на месте, прислонившись к дверному косяку, и наблюдает за мной с нейтральным выражением лица.

— Почему? — Мне удается выдавить из себя.

— Тебе нравится история, так что... — Он пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

Неожиданное тепло разливается по моей груди, а на губах появляется улыбка.

— Спасибо.

Наконец-то эта маска на его лице раскололась. И от взгляда, которым он смотрит на меня, мое сердце замирает. Я открываю рот, но из него не вырывается ни слова. Александр тоже молчит.

Он просто улыбается и опускает подбородок в знак признательности.

26

АЛЕКСАНДР

То, что Оливия живет в моем доме, отличается от того, как я себе это представлял. Я ожидал, что она будет красться, едва заметная, и постоянно избегать меня. Как в ту первую ночь. Но все оказалось совсем не так.

Естественно, большую часть дня она проводит на занятиях. Я тоже. Но она завтракает со мной перед тем, как мы вместе уходим, потом каждый день приходит домой и обедает со мной, а вечером ужинает вместе со мной.

И теперь дом кажется другим.

Несмотря на то, что сейчас она занимается в своей спальне с закрытой дверью, я чувствую ее присутствие с другого конца дома. Это как теплый свет. Яркий очаг в центре, который придает дому душу.

Для меня дом всегда был просто стенами, мебелью и всем прочим. Но теперь это не так. Теперь это... нечто большее. Я не могу этого объяснить. Это звучит нелепо даже в моей голове. Как человек может создать ощущение, что у здания есть душа?

Это абсурд.

Качая головой, я расхаживаю взад-вперед по гостиной. Но через каждые несколько шагов мой взгляд устремляется к потолку, туда, где находится комната Оливии.

Как мотылек на пламя.

Мы поужинали вместе всего час назад, но я все еще не удовлетворен. Я не могу насытиться ее присутствием. Вместо того чтобы пытаться подавить это чувство, я поддаюсь ему и шагаю к лестнице. Поднимаюсь по ней по две ступеньки за раз и быстро оказываюсь перед ее дверью. Сначала я подумываю постучать, но решаю не делать этого. В последнее время она так часто морочит мне голову, выводит из равновесия и заставляет терять контроль над окружающим миром, поэтому мне нужно сделать что-то, чтобы напомнить себе, что я контролирую ситуацию.

Не она.

Она резко поднимает голову и направляется к двери, когда я открываю ее и делаю шаг внутрь. На ее лице слегка растерянное выражение. Такое выражение я видел у других людей, когда они настолько теряются в своих делах, что забывают, где находятся. Сам я такого не испытывал, но видел достаточно раз, чтобы распознать его в других. И когда я вижу это выражение на лице Оливии, в моем сердце возникает странное колющее чувство.

Затем ее взгляд фокусируется на моем лице, и на его чертах появляется что-то похожее на отчаяние, смешанное с раздражением. Откинув голову назад, она тяжело вздыхает, прежде чем снова встретиться с моим взглядом.

— Пожалуйста, уйди, — говорит она. — Я пытаюсь заниматься.

Я просто закрываю за собой дверь и прохожу дальше в комнату.

— Я беру свой час сейчас.

Еще одно ведро отчаяния обрушивается на ее лицо. Со стоном она закрывает книгу и начинает подниматься с кровати, так как, вероятно, ожидает, что я поведу ее в свой кабинет.

— Нет, — говорю я, прежде чем она успевает слезть.

Она замирает с ногами на краю матраса и вопросительно поднимает на меня брови.

— На этот раз мы останемся здесь, — объясняю я.

По ее лицу пробегает удивление, а взгляд устремляется на кровать, на которой она сидит.

— Здесь?

Мне нравится заставлять ее нервничать, выводить из равновесия, как она это делает со мной, поэтому я не отвечаю, а просто пробираюсь к кровати. Она смотрит на меня своими проницательными глазами, когда я сажусь на матрас так, чтобы спина оказалась у изголовья. Небрежно прислонившись к нему, я раздвигаю ноги больше, чем нужно, и поднимаю их вверх, слегка согнув.

Она меняет свое положение на кровати так, что оказывается на коленях, лицом ко мне. Затем она бросает неуверенный взгляд между моих ног, словно пытаясь понять, стоит ли ей оседлать или пососать мой член. Тот факт, что это был ее первый инстинкт, посылает пульсацию глубокого удовлетворения в мою душу.

Это также заставляет кровь приливать к моему члену. Теперь я действительно хочу, чтобы она сначала отсосала мне, а потом оседлала мой член, пока не кончит на него, издавая при этом такие любимые мной милые звуки.

Я почти трясу головой. Сосредоточься. Я не за этим сюда пришел.

— Расскажи мне об истории, которую ты изучаешь, — говорю я.

Она моргает. В течение нескольких секунд кажется, что она пытается перестроить свой мозг, чтобы обработать то, что я только что сказал. Но все, что вылетает из ее рта через эти пять секунд, – это простое:

— Что?

Я киваю в сторону стопки учебников и тетрадей по истории, разбросанных на постельном белье кремового цвета.

— Расскажи мне об истории, которую ты изучаешь.

— Ты действительно так хочешь провести свой час?

— Да.

Смущение и неуверенность проступают на ее лице, но она говорит:

— Хорошо.

Бумага шуршит, когда она перекладывает книги на матрас так, чтобы они оказались перед ней, а сама она меняет положение так чтобы, сидеть скрестив ноги. Открыв книгу, она ищет страницу, которую, предположительно, читала, когда я вошел.

— Я читаю о монголах в тринадцатом веке, — говорит она, не отрывая глаз от книги и перелистывая страницы.

— Звучит ужасно скучно, — говорю я, чтобы разозлить ее и заставить выйти из замешательства.

Это срабатывает. В ее глазах мелькает очаровательная вспышка гнева, когда она садится прямо и встречает мой взгляд.

— Это не скучно.

— Правда? И почему же?

— Они завоевали половину континента! Как ты можешь называть это скучным?

— Подожди, это ты сейчас про Чингисхана?

— Да! — Она поднимает палец в воздух, и самый невероятный свет заливает ее глаза, когда она добавляет взволнованным голосом: — Хотя, технически, его зовут не Чингисхан. Это всего лишь титул, означающий Великого правителя. На самом деле его настоящее имя - Тэмуджин.

— Я... не знал этого.

— Правда? Я тоже не знала, пока не начала читать об этом, потому что всегда слышала, как люди называют его Чингисханом.

Покачивая головой, я изучаю ее, пока она начинает объяснять, как Темуджин оказался в уязвимом положении после смерти отца, но затем начал завоевывать последователей благодаря своим навыкам и храбрости, пока в конце концов не был провозглашен Чингисханом на большом собрании вождей племен, что позволило ему начать завоевания всерьез.

Она возбужденно жестикулирует руками и указывает на различные рисунки и отрывки в своей книге, пока говорит, а ее карие глаза сверкают так ярко, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.

— Почему ты так любишь историю? — Спрашиваю я, не в силах остановиться.

Она смотрит на меня так, словно ответ на этот вопрос должен быть очевиден.

— Потому что это мы.

Я лишь хмуро смотрю на нее в немом вопросе.

— История – это то, кто мы есть. — Она постукивает рукой по книге, лежащей перед ней. — Все, что происходило раньше, причина того, что мир выглядит так, как выглядит сегодня. И каждая ошибка, которую кто-то может совершить, уже была совершена в той или иной форме на протяжении всей истории. Почему монголам удалось завоевать такие огромные территории, когда многие другие потерпели неудачу? Они были кочевниками, которых значительно превосходили по численности завоеванные ими общества, так почему же они победили? Ну, они были невероятно талантливыми наездниками и лучниками. Они также были открыты для того, чтобы попробовать новые военные технологии из разных культур, а не просто полагали, что их собственные лучше. И они были очень искусны в использовании внутренних разногласий и натравливании людей внутри общества друг на друга. — Она проводит пальцем по карте. — И поскольку они завоевали все эти территории, распространение технологий по континенту увеличилось, что привело к развитию событий, которые сформировали...

Она прерывается, и по ее лицу пробегает смущенное выражение, как будто она только сейчас осознает, что говорила без остановки, почти не переводя дыхания. А может, это потому, что она заметила, что я ее изучаю. Точно не знаю. Но она немного неловко проводит рукой по волосам, а затем прочищает горло.

— Так что, да, думаю, именно поэтому мне это нравится, — заканчивает она.

Боль пронзает мою грудь, как лезвие, и я вдруг чувствую необъяснимую зависть. Зависть к тому, как задыхается ее голос и как слова сыплются изо рта, когда она говорит об истории. Завидую тому, как загораются ее глаза и быстрее двигаются руки.

Хотел бы я быть таким же увлеченным.

Это чувство пробирается в мой желудок, как холодная змея. Оно вызывает вспышку паники, потому что я никогда раньше не испытывал подобных чувств. Насильно отодвинув эту ужасную эмоцию в сторону, я пытаюсь вернуть свой обычный холодный контроль.

— Понятно. — Я позволил лукавой улыбке скользнуть по своим губам. — И должен признать, что нахожу тактику монголов довольно интересной.

Она фыркнула.

— Конечно, находишь.

Я приподнял бровь.

— Что это было?

— Я просто хочу сказать, что, если бы ты был монгольским кочевником тринадцатого века, я уверена, что вы с Тэмуджином были бы лучшими друзьями. Он уничтожал целые города, когда завоевывал их, а затем отправлял в соседние города весть о том, что они могут либо сдаться ему еще до того, как он доберется до них, либо разделить ту же участь. — Она одаривает меня знающей ухмылкой и пожимает плечами. — Просто звучит так, как будто ты бы это сделал.

Из моей груди вырывается смех.

— Действительно, так и звучит.

— Я же говорила. — Она подмигивает. — Диктатор.

Прежде чем я успеваю придумать умный ответ, она скатывается с кровати и подходит к книжной полке. Затем она достает одну из книг, которые привезла с собой в кампус. Вернувшись к кровати, она бросает ее мне на колени.

— Вот, — говорит она, забираясь обратно на матрас. — Ты можешь взять ее, если хочешь.

Взяв книгу, я взглянул на название. Чингисхан: взлет и падение монгольской империи. Удивление бурлит в моей груди, когда я поднимаю глаза и снова встречаюсь с ее взглядом.

Я поднимаю брови.

— Ты действительно даешь мне одну из своих драгоценных книг по истории?

— Да.

Она пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного. Хотя для нее, я знаю, это так.

Затем она сужает глаза и поднимает палец вверх.

— Но, если ты испортишь хотя бы одну страницу, я возьму один из тех дорогих ножей на кухне и перережу тебе горло, пока ты спишь.

Еще один удивленный смешок вырывается из моей груди. Покачав головой, я одариваю ее улыбкой, полной вызова.

— Ты всегда можешь попробовать, милая.

Она закатывает глаза и тоже качает головой.

Когда она снова встречает мой взгляд, я удерживаю его и слегка киваю, говоря уже более серьезным голосом:

— Я буду очень заботиться о ней.

В ее глазах загорается теплый огонек, и она улыбается мне в ответ.

И в этот момент мне кажется, что, между нами, что-то безвозвратно изменилось.

27

ОЛИВИЯ

Веселая музыка уже доносится из нескольких зданий по всему кампусу. Мне никогда не нужен календарь, чтобы сказать, когда начнутся выходные, потому что все вечеринки делают это за меня. А студенты Хантингсвеллского университета действительно знают толк в вечеринках. Не то чтобы я была на одной из них. Но все же. Судя по тому, что я видела во время прогулок по утрам после вечеринок, похоже, что все они провели ночь, которую никогда не забудут. Или забудут, смотря с какой стороны посмотреть.

Я поправляю сумку на плече, когда сворачиваю за угол и начинаю идти по улице, где живет Александр. Где живем мы. Я до сих пор не привыкла так говорить.

Александр... странный. С тех пор как я переехала к нему две с половиной недели назад, я начала видеть в нем другую сторону. Раньше это был просто чертов диктатор, который приказывал мне и превращал мою жизнь в ад.

Но теперь... Теперь я не знаю, что и думать.

В основном он использует свой час, чтобы послушать, как я рассказываю об истории. Меня это озадачивает, и я до сих пор не могу понять, зачем ему это нужно. Но он приходит, прислоняется к изголовью кровати и просто сидит, и слушает, пока я рассказываю о лекциях, которые я посетила, и о том, что нам задали прочитать. И он действительно слушает. По-настоящему слушает. Иногда он просит меня уточнить или объяснить что-то, и когда я это делаю, он наблюдает за мной с таким напряжением, что трудно вспомнить, что я должна была сказать.

Это такой странный опыт. Но это заставляет меня чувствовать себя значимой так, как я никогда раньше не чувствовала. Это такое сильное чувство, и оно заставило меня с нетерпением ждать тех моментов, когда он обналичивает свои часы.

Правда, он не всегда использует их для этого. Иногда он вообще не использует их, а просто позволяет им накапливаться и наращивать часы, которые у него уже есть в запасе. А иногда он использует их, чтобы наказать меня.

Обычно это происходит по самым нелепым причинам. Например, два дня назад он сказал мне, что я слишком много улыбалась одному из парней, с которым была в паре во время задания. Слишком много улыбалась. Какой идиот. Но да, он сказал мне, что я слишком много улыбалась одному парню, поэтому, когда я вернулась домой, Александр приковал меня наручниками к лестнице, а потом издевался надо мной, пока я не призналась, что мой мозг взрывается. А потом мы с ненавистью трахались, прижавшись к перилам.

Забавно. Всякий раз, когда он использует свой час, чтобы наказать меня или унизить за какие-то воображаемые проступки, это обычно приводит к сексу. И это чертовски хороший секс.

Но в остальном последние недели были практически такими же, как и все предыдущие.

Я замираю на улице, когда внезапное осознание бьет меня как кирпичом по лицу.

Нет, эти недели были не совсем такими, как все остальные. Есть одна вещь, одна очень важная вещь, которая изменилась.

Сердце учащенно бьется, и я в замешательстве спешу преодолеть последнее расстояние до дома Александра. Дверь не заперта, и я просто захожу внутрь. Сняв обувь и куртку, я бросаю сумку на пол в прихожей и прохожу в гостиную.

Ни там, ни на кухне никого нет, поэтому я беру курс на кабинет Александра.

Он сидит в кожаном кресле у незажженного камина.

Войдя внутрь, я открываю рот, чтобы задать ему вопрос, который сейчас горит у меня внутри, но, заметив, чем он занят, теряю мысль о том, что собиралась сказать.

Он сидит и читает книгу о Чингисхане, которую я ему одолжила. И, судя по открытой странице, он уже почти закончил. Невероятность пульсирует во мне. Он действительно прочитал ее? Всю книгу?

Его бледно-голубые глаза поднимаются со страницы и смотрят прямо на меня.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь, Оливия?

Коротко тряхнув головой, я заставляю себя вернуться в нужное русло, но это очень трудно, когда он так на меня смотрит.

— Ну, да.

— И?

— Никто больше не издевается надо мной, — пролепетала я.

В уголках его губ играет веселье, когда он снова смотрит на меня.

— Это не был вопрос?

— Никто не трогал меня. Никто не говорит мне ни одного плохого слова. Никто даже не смотрит на меня как-то не так. Ничего, за последние две недели. — Я качаю головой в недоумении. Как я только сейчас это осознала? — Это твоя заслуга?

Он просто поднимает свои подтянутые плечи, бесстрастно пожимая плечами.

— Так это твоих рук дело? — Я удивленно поднимаю брови. — Ты сказал всем отвалить?

— Мне не нравится, когда люди трогают мои вещи.

Я фыркнула.

— Твои вещи?

— Завтра вечером будет ежегодная вечеринка в честь Хэллоуина, — говорит он, как будто я не говорила.

Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя после внезапной смены темы, поэтому я успеваю только ответить:

— И?

— И ты идешь.

— Нет.

Он закрывает книгу со зловещим стуком, а затем медленно кладет ее на приставной столик из красного дерева рядом с собой. Власть пульсирует в его мускулистом теле, когда он снова встречается с моим взглядом.

— Это была не просьба.

— Да, я поняла это по твоему высокомерному тону, но ответ все равно отрицательный.

— Это обязательно для первокурсников.

— Мне все равно.

— Ты будешь там. — Смертоносная улыбка кривит его губы, и злобные обещания проносятся по его лицу, когда он устремляет на меня властный взгляд. — Не заставляй меня приходить и забирать тебя, потому что, обещаю, тебе это не понравится.

— Точно. — Я закатываю глаза и отвешиваю ему насмешливый поклон. — А что еще вы хотите, чтобы я сделала хозяин?

Его глаза темнеют от желания, а опасная улыбка превращается в хитрую ухмылку.

— Можешь называть меня так всегда.

Я фыркнула.

Он удерживает мой взгляд еще несколько секунд, в то время как напряжение гуляет по комнате, как электричество. Затем он отводит подбородок в сторону своего стола.

— Ты наденешь это на вечеринку.

Повернувшись в указанном им направлении, я обнаруживаю на его аккуратном столе большую белую коробку. Подозрение закрадывается в мою грудь, когда я подхожу к ней и поднимаю крышку. Нахмурившись, я достаю лежащий внутри предмет одежды и протягиваю его перед собой.

Сердце замирает в груди.

— Нет! — шикнула я. Покачав головой, я повторяю: — О нет, я не буду это надевать.

Он качает головой.

— Это также не было просьбой.

Из моих легких вырывается возмущенный вздох, когда я бросаю абсолютно скандальный наряд обратно в коробку и поворачиваюсь лицом к своему дьяволу в его безупречной белой рубашке.

— Ты не убьешь себя, если я скажу пожалуйста?

— Да, я абсолютно уверена, что сгорю в огне, если это слово прозвучит из твоих уст.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться вслух. Я должна была злиться на него. А не смеяться над его остроумными ответами.

Положив руку на бедро, я приподнимаю бровь.

— Ты когда-нибудь просил о чем-нибудь? Умолял о чем-нибудь? Хоть раз, за всю свою жизнь?

Он издал нечто среднее между фырканьем и недоверчивым смешком, а затем поднял на меня брови.

— Просил? Нет, милая, я не прошу.

— Правда? А если бы кто-то угрожал убить тебя, и ты бы знал, что тебя отпустят, если ты будешь только умолять, разве бы ты тогда не сделал этого?

— Нет. Я бы не встал на колени, даже если бы мне приставили пистолет к моей голове. Я не стою на коленях и не умоляю ни о чем. Он бросил на меня пристальный взгляд. — Итак, ты закончила пытаться отвлечь меня от темы разговора? Или ты хочешь, чтобы я поставил тебя на колени и заставил умолять?

— И мы снова возвращаемся к угрозам, — бормочу я и закатываю глаза. Затем я снова бросаю взгляд на коробку. — Мне действительно нужно?

— Да. У меня накопилось четырнадцать часов. Шесть из них я обналичу завтра.

Я издаю покорный вздох.

— Отлично.

— Ты придешь на вечеринку в восемь часов. — Он кивает в сторону коробки. — Наденешь это. И будешь следовать всем традиционным обычаям для новичков на вечеринке. Понятно?

Одарив его сладкой улыбкой, полной насмешки, я снова глубоко кланяюсь.

— Да, господин.

От его ответной улыбки у меня подкашиваются ноги, а по позвоночнику пробегают мурашки.

— О, я так люблю, когда ты меня так называешь.

28

АЛЕКСАНДР

Парень, стоящий в начале очереди, нервно подходит ко мне. На нем черный костюм, как и было указано в приглашении, хотя он довольно плохо сидит на его грубой фигуре. Когда он доходит до места перед резным деревянным троном, на котором я расположился, он останавливается и глубоко кланяется.

— Да здравствует король, — говорит он.

У меня по позвоночнику пробегает смешок. Мы заставляем первокурсников делать это каждый год на вечеринке в честь Хэллоуина, но мне все равно не надоедает смотреть, как люди склоняются передо мной.

Я подергиваю пальцами, пока лидеры фракций объясняют остальным в очереди, что делать.

Он осторожно подходит.

Я протягиваю ему маску серебряного цвета.

— Добро пожаловать в ад.

Немного цвета исчезает с его лица, но он берет маску и быстро отходит в сторону, чтобы пропустить следующего человека. Я повторяю этот процесс со всеми молодыми людьми и девушками, стоящими в очереди.

В этом году всем удалось соблюсти дресс-код. Черный костюм для парней. Белое платье для девушек. Я продолжаю раздавать серебряные маски, пока за девушкой, которая сейчас делает реверанс передо мной, не появляется всплеск цвета.

Оливия.

Мое сердце замирает, и я не могу вспомнить, как дышать.

Я едва успеваю завершить церемонию приветствия с девушкой, которая уже стоит передо мной, потому что не могу оторвать глаз от Оливии. Боже, она великолепна. И только моя.

Мой взгляд блуждает по ее совершенному телу.

К счастью для нее, на ней платье, которое я подарил ей. Она оглядывает уже заполненную комнату с выражением ужаса на лице. На моих губах появляется лукавая улыбка.

Как только другая девушка отошла в сторону, Оливия подходит ко мне. Она открывает рот, как будто хочет выплюнуть гневное обвинение, и я поднимаю брови и бросаю на нее острый взгляд, чтобы напомнить ей о приказе, который я отдал ей вчера. Она должна следовать всем традиционным обычаям первокурсников.

Видимо, поняв мое молчаливое напоминание, она стискивает зубы и останавливается в указанном месте, делая реверанс. Но в ее глазах все еще плещется ярость. Мой член возбуждается от этого зрелища.

— Да здравствует король, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы.

Ухмылка на моих губах расширяется, и я дергаю пальцами в ее сторону. Она подходит ко мне.

— Это черно-белая вечеринка, — шипит она тихо, так, что слышу только я.

— Да.

— А я в красном, — рычит она. — Я единственная, кто одет в чертово красное.

Я одариваю ее победной ухмылкой.

— Да.

Платье, которое я выбрал для нее, не только красное, но и гораздо более откровенное, чем все остальные. Глубокий V-образный вырез продолжается до половины ее грудной клетки, открывая дразнящий вид на изгиб ее груди. Тонкие бретели проходят по плечам, а затем открывают спину. Нежные золотые цепочки перекинуты между краями так, что лежат на ее обнаженных лопатках.

Обычно людей не пускают в здание, если они не соблюдают дресс-код. Но я заранее предупредил лидеров фракций, чтобы они пропустили Оливию.

Потянувшись за своим троном, я достаю маску и протягиваю ей.

Она не берет ее. Только смотрит на мою руку, а по ее телу пробегает гнев.

— Это золото.

— Да.

У всех остальных маски сделаны из серебра. Она окидывает быстрым взглядом зал с высокими потолками, который мы используем в качестве бального зала для подобных мероприятий. Все декорации либо белые, либо черные. Все - от скатертей до больших ваз и цветов в них. Не говоря уже о людях в зале. Даже я одет в костюм-тройку во все черное. Все и все, кроме нее, одеты в эти цвета. Так что в море черного и белого она выделяется, как сверкающий красный рубин.

— Ты чертов ублюдок, — огрызается она, выхватывая золотую маску из моих пальцев.

— Следи за языком. — Я скольжу взглядом вверх и вниз по ее телу. — Или я найду ему другое применение.

Скрежеща зубами, она качает головой, обещая отомстить. Я лишь ухмыляюсь ей в ответ.

— Добро пожаловать в рай, — говорю я, отступая от обычного сценария церемонии приветствия.

— Я буду твоим личным адом.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, она убегает, надвигая на глаза витую золотую маску.

Я хихикаю, глядя ей вслед.

Как только остальные первокурсники закончили кланяться мне и получили свои маски, я поднимаюсь с трона и подхожу к краю небольшой платформы. Лидеры фракций становятся по обе стороны от меня, и мы смотрим на море людей.

— Добро пожаловать на вашу ночь в аду, — приветствует Дженна справа от меня. — Пусть она будет славной.

Волнение гудит в толпе.

— Внутри маски, которую вы только что получили, есть номер, — подхватывает Герман. — Проверьте его, а затем найдите человека, у которого такой же номер, как у вас.

Одежда шуршит, украшения звенят, когда каждый снимает маску, чтобы прочитать выгравированный в ней номер. Я не свожу глаз с Оливии.

Ее тонкие пальцы несколько раз переворачивают маску, а на брови появляется хмурый взгляд. Затем она недоверчиво сужает глаза, поднимая голову и встречаясь с моим взглядом. Я улыбаюсь ей со знанием дела.

На маске нет номера.

Когда все остальные первокурсники разбились на пары в соответствии со своими номерами, я схожу с платформы и направляюсь прямо к Оливии. Мужчины и женщины, стоящие ближе всего к ней, отступают на пару шагов назад.

— Вы станцуете хотя бы один раз с тем партнером, которого вам дали, — объявляет Морейн с помоста. — Затем начнется праздник. Но сначала будет танцевать король. Один.

Обычно я не танцую. Но в этом году я сделал исключение.

Остановившись перед Оливией, я протягиваю ей руку.

В ее глазах мелькает паника, и ее взгляд на секунду обводит комнату, прежде чем вернуться ко мне. Затем она сглатывает и кладет свою руку в мою. Крепко сжав ее, я притягиваю ее к себе, а затем вывожу нас на середину танцпола.

— Я не умею танцевать, — выдавливает она низким голосом.

— Ничего страшного. — Я перемещаю ее на место. — Я умею.

И тут начинается музыка.

Положив одну руку на ее руку, а другую на талию, я перемещаю нас в танец. Поначалу она застывает как доска, страх скатывается с ее тела, когда она пытается не споткнуться. Но потом она, кажется, понимает, что я знаю, что делаю. Ее напряженные мышцы расслабляются, и она позволяет мне вести ее по полу. Однако она все еще бросает обеспокоенные взгляды на толпу.

— Все смотрят, — шепчет она.

— Ну и пусть.

— Не надо было заставлять меня надевать красное.

— Почему?

— Потому что все пялятся.

— Вот почему я это сделал. Чтобы они пялились. Чтобы они знали, что можно смотреть, но нельзя трогать. Потому что ты не одна из них. Ты моя.

Ее дыхание сбивается, и она чуть не спотыкается на шаге. Я крепче прижимаю ее к себе, поддерживая, пока она не восстановит равновесие.

— Не беспокойся о них. Пусть пялятся. Просто не своди с меня глаз.

Она делает взволнованный вдох, но ее глаза остаются прикованными к моим.

Весь остальной мир исчезает, пока мы с Оливией танцуем по залу. Я знаю, что все наблюдают за нами, ожидая окончания музыки, чтобы присоединиться к следующему танцу, но все, что я вижу, это ее блестящие карие глаза, и все, что я чувствую, это ее теплое тело, двигающееся под моей ладонью. Как и должно быть.

Когда музыка наконец заканчивается, мы замираем посреди зала. Кажется, что вся толпа затаила дыхание, пока мы с Оливией смотрим друг на друга. И у меня возникает странное желание поцеловать ее. Но это было бы слишком далеко. Это было бы переходом границы, которую нельзя переступать.

Ее нельзя переступать.

С огромным усилием я отпускаю ее и отступаю назад.

Толпа выдыхает, и напряжение исчезает из зала, когда остальные выходят на танцпол и занимают свои места. Оливия просто стоит и смотрит на меня, и на несколько секунд у меня возникает ощущение, что она собирается спросить меня о чем-то, на что я не захочу отвечать.

Затем она слегка встряхивает головой, как бы проясняя ситуацию, и вместо этого на ее губах появляется дразнящая улыбка.

— Итак, каковы мои приказы на остаток ночи, мой король?

Из моего горла вырывается облегченный смешок, когда мы возвращаемся к привычному шутовству. Потянувшись вверх, я провел легкими пальцами по ее челюсти.

— Танцуй. Веселись.

— И это все?

— И все.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, я резко разворачиваюсь и иду обратно к своему трону, потому что внезапно чувствую необходимость оставить, между нами, некоторое расстояние. Иначе я могу сказать что-то, чего не следовало бы.

Лидеры фракций спускаются с помоста и присоединяются к вечеринке, как только я возвращаюсь. Я перехожу к резному деревянному креслу, которое служит мне троном, и опускаюсь на него. Раздвинув ноги, я откидываюсь назад, опираясь локтем на подлокотник. На танцплощадке внизу все остальные первокурсники участвуют в обязательном бальном танце. Я упираюсь подбородком в кулак, наблюдая за ними. И за Оливией.

Как только первый танец заканчивается, все превращается в настоящую вечеринку. Из динамиков звучит громкая музыка, люди прыгают и танцуют в толпе, а группа Дженны угощает их алкоголем.

Сначала Оливия просто неловко стоит на краю толпы. Затем она пожимает плечами, словно говоря: "К черту все", и выпивает две рюмки, прежде чем отправиться на танцпол.

Я хихикаю.

В течение следующего часа я просто сижу и наблюдаю за ней, пока она пьет, танцует и... живет.

Когда я впервые встретил ее, она всегда выглядела так, будто тащила за собой огромную каменную глыбу, которая отягощала все в ее жизни. Я не уверен, было ли это потому, что она беспокоилась о деньгах, о своем будущем или о чем-то еще. Но она больше так не выглядит.

Теперь она улыбается, даже смеется, прыгая по танцполу и вскидывая руки вверх. От этого зрелища у меня в груди разливается тепло.

Мне нравится видеть ее такой счастливой.

Эта мысль шокирует меня настолько, что я сажусь на свой трон еще прямее. Это не первый раз, когда счастье Оливии приходит мне в голову. Моя миссия заключалась в том, чтобы сломить ее. Показать ей, что против такого человека, как я, она совершенно бессильна. Ее счастье не должно меня волновать. Так почему же я снова думаю об этом?

Не успеваю я закончить эту мысль, как мое внимание привлекает что-то еще. Парень. Он выглядит очень пьяным и танцует за девушкой в элегантном белом платье, пока она не ускользает. Затем он оборачивается и находит Оливию. У меня кровь стынет в жилах, когда он подходит к ней сзади и танцует у нее за спиной. Слишком близко.

Его рука касается ее обнаженного плеча.

Перед глазами вспыхивает красный цвет.

Вскочив с трона, я подбегаю к краю помоста и прыгаю вниз. Я приземляюсь с грохотом, заставляя ближайших ко мне людей удивленно обернуться. Толпа расступается передо мной, как Красное море, когда я приближаюсь к парню. Большинство из них даже поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Но поскольку и парень, и Оливия стоят ко мне спиной, они пока ничего не замечают.

Я обхватываю пальцами запястье парня и отрываю его от плеча Оливии. Когда я говорю, мой голос звучит как раскаты грома.

— Убери от нее руку.

— Эй, — протестует парень, поворачиваясь ко мне лицом. — Ты не можешь просто...

Он осекается, и его глаза становятся широкими, как обеденные тарелки, когда они фокусируются на мне. Его прежнее пьяное состояние исчезает в мгновение ока, а страх отрезвляет его. Оливия тоже оборачивается. Удивление пляшет на ее лице, когда она переводит взгляд с меня на парня, который прикасался к ней, и на руку, в которой я все еще сжимаю его запястье.

— О, черт, — наконец выдавливает он жалким голосом после нескольких неудачных попыток вымолвить слова. — Мистер Хантингтон. Мне очень жаль. Я не знал, что...

— Как тебя зовут? — Перебиваю я.

— К-Колин.

— Твое полное имя?

— Джонсон. Колин Джонсон.

Я крепко сжимаю его запястье, сжимая его до тех пор, пока кости не скрежещут, и он не вскрикивает от боли. Теперь все смотрят на нас.

Оливия поспешно встает рядом с ним, поднимая руки в успокаивающем жесте.

— Александр...

— Колин Джонсон, — говорю я, прерывая ее и устремляя властный взгляд на парня, который теперь трусит передо мной. — Твое зачисление в университет прекращено.

На его лице отражается страх, когда он произносит:

— Что?

— Ты больше не учишься в Университете Хантингсвелла. — Я отпускаю его запястье и отвожу в сторону. — У тебя есть время до утра, чтобы собрать свои вещи и покинуть территорию.

— Н-нет, подождите. — В его глазах вспыхивает паника, когда он смотрит на меня. — Пожалуйста, пожалуйста.

Подняв руку, я ткнул ею в сторону выхода.

— Убирайся.

— Нет, пожалуйста. — Из его горла вырывается задушенный всхлип. Задыхаясь от паники, он падает на колени перед моими ногами и смотрит на меня отчаянными глазами. — Пожалуйста, сэр. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль. Не делайте этого. Пожалуйста, не делайте этого. Пожалуйста. Все мое будущее зависит от этого...

Я набрасываюсь на него, упираюсь кулаком в воротник и рычу:

— Ты должен был подумать об этом, прежде чем трогать то, что принадлежит мне.

Прежде чем он успевает ответить, я резко дергаю его за воротник, отбрасывая в сторону, чтобы он рухнул на пол.

— Александр, какого черта... — начала Оливия, но я прервал ее.

— Ты. Со мной.

Крепко взяв ее за руку, я тащу ее прочь с танцпола и к двери в потайной подвал. Она бормочет проклятия в мой адрес, но следует за мной, пока я тащу ее за собой вниз по лестнице и распахиваю дверь.

Комната за дверью украшена черными розами в белых вазах, потому что сегодня вечером здесь будет проходить еще одна часть обычаев Хэллоуина. Но это произойдет только через несколько часов, так что нас никто не потревожит. К тому же у меня есть ключ.

Я затаскиваю Оливию в комнату и захлопываю дверь.

Замок зловеще щелкает, когда я поворачиваю ключ.

29

ОЛИВИЯ

Я поворачиваюсь к нему лицом, когда он запирает дверь, а затем снова поворачивается ко мне. Открыв рот, я приготовилась огрызнуться. Но дикая тьма в его глазах сбивает меня с толку, и я просто удивленно моргаю.

Он выглядит не просто злым. Он выглядит разъяренным и... не в себе.

Обычно все в нем говорит об абсолютном контроле. Но сейчас от его напряженного тела исходит какая-то беспокойная разрушительная энергия, когда он приближается ко мне.

Пару раз тряхнув головой, я выхожу из ступора и пихаю его в грудь, когда он настигает меня. Это абсолютно ничего не дает, чтобы оттолкнуть его, но мне все равно становится легче.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Я еще раз бесполезно пихаю его в грудь. — Ты не можешь просто так выгнать кого-то!

Смертельное спокойствие оседает на его чертах. Кажется, я почти предпочла бы хаотичное беспокойство этому, потому что смертоносный взгляд его глаз вызывает дрожь по позвоночнику. Обхватив мои запястья руками, он медленно спускает их со своей груди, после чего снова отпускает меня.

— Думаю, ты понимаешь, что для меня не существует границ, — говорит он, его голос наполнен властью.

— То, что ты можешь что-то сделать, не означает, что ты должен это делать. Ты разрушил его будущее!

— И что?

— Ты слишком остро реагируешь. Ты не можешь исключить его только за то, что он к кому-то прикоснулся.

Его глаза сверкают как молния. Я отшатываюсь назад, когда его рука вырывается вперед, но я опоздала. Сильные пальцы обхватывают мою челюсть, крепко удерживая меня на месте, пока Александр смотрит мне в глаза. Когда он говорит, его темный голос проникает в самую мою душу.

— Он не прикасался к кому-то. Он прикоснулся к тебе. А ты принадлежишь мне. Ты моя.

Последнее слово он практически прорычал.

Мой желудок переворачивается, а сердце колотится в груди. И Боже, помоги мне, но мне нравится, как он это говорит. Мне нравится, как он смотрит на меня. Как будто я - единственное, что имеет значение во всем мире. Он и на вечеринке так делал. Пока я танцевала, я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Следил за мной. Наблюдал за мной. Изучал каждое мое движение. Как будто никого больше не существовало во всем том зале. И это чувство заставляет мою душу петь.

Но я не могу сказать ему об этом.

Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что между нами никогда не может быть ничего большего, чем это. Сделка. Только сделка, чтобы спасти мою жизнь и удовлетворить его потребность во власти надо мной. Ничего больше.

Поэтому я блокирую эти эмоции и вместо этого насмехаюсь:

— Я никому не принадлежу.

На его губах расплывается злая улыбка.

— Хочешь поспорить?

Прежде чем я успеваю ответить, он отпускает мою челюсть и подходит к темному деревянному стулу, придвинутому к стене. Я сужаю на него глаза, пока он опускается на него. Раздвинув ноги с типично мужским высокомерием, он откидывается на спинку и обводит взглядом мое тело, отчего по позвоночнику пробегает дрожь.

— Разденься.

Мое сердце замирает. Я бросаю взгляд в сторону вечеринки наверху, где все еще полным ходом идет веселье, и снова встречаю непоколебимый взгляд Александра.

— Серьезно? Здесь?

— Нужно ли напоминать тебе, что мы находимся в середине шести часов, которые я сейчас обналичиваю?

— Нет, но... что, если кто-то войдет?

— Она заперта.

— А если кто-то услышит?

— Пусть.

— Александр...

— Раздевайся. — В его голосе звучит властный голос, а сам он смотрит на меня властным взглядом. — Не заставляй меня повторять.

Темное желание пульсирует в моем теле, заставляя пульсировать мой клитор.

Александр смотрит на меня своими напряженными глазами, пока я выхожу из своих черных туфель и сдвигаю их в сторону. Каменный пол холоден под моими ногами, но все остальное тело пышет жаром.

С колотящимся в груди сердцем я медленно снимаю с себя это скандальное красное платье. Не сводя глаз с Александра, я переставляю руку и резко бросаю платье на пол. Оно трепещет в воздухе, вздымая красный шелк, и падает на каменный пол, оставляя меня в одних черных кружевных трусиках.

Его глаза темнеют.

В моей душе вспыхивает удовлетворение.

Я ухмыляюсь ему.

— Видишь что-то, что тебе нравится?

— Да. — Его ответная улыбка становится белоснежной. — Хорошо, что это принадлежит мне.

— Я уже говорила тебе, что я никому не принадлежу.

С его губ срывается мрачная усмешка.

— Я бы посоветовал тебе впредь держать язык за зубами, милая.

— Или что?

— Продолжай и узнаешь. — Он покачал головой. — А теперь сними трусики и встань на колени.

По его приказу между моих ног разливается тепло, а по телу пробегает пульсация удовольствия.

Но я решительно отвожу взгляд от его лица, снимая трусики и бросая их поверх платья. Моя киска запульсировала от удовольствия, но я высокомерно подняла бровь.

— Ты действительно собираешься заставить меня стоять на коленях на этом холодном, твердом каменном полу? Это что, Англия четырнадцатого века? Хотя, полагаю, тебе бы понравилось это время. И, кроме того, почему ты называешь меня милой? Ты даже не англичанин.

На секунду кажется, что он борется с улыбкой. Затем на его красивых чертах снова появляется холодная маска абсолютной власти.

— Поскольку ты явно не способна держать свой милый ротик на замке... — Он бросает укоризненный взгляд в сторону кучи моей одежды. — Подними свои трусики. И пока ты это делаешь, вставай на колени. На его губах появляется ухмылка, когда он добавляет: — Милая.

Я фыркнула.

Одарив его самым невыразительным взглядом, я опускаюсь на колени рядом с кучей одежды. Пол безжалостно холодит мою разгоряченную кожу. С надменным выражением лица я поднимаю трусики и выжидающе поднимаю брови.

Его ответная ухмылка заставляет мои бедра сжаться.

— Положи их в рот, — приказывает он.

Мои глаза расширяются.

— В мой...?

— Тебе действительно стоило прислушаться к моему совету и закрыть этот милый ротик, когда я сказал тебе об этом. — Его голос понижается, когда он приказывает: — А теперь положи их в рот.

Я вдыхаю с содроганием, пока моя киска пульсирует. Затем я сворачиваю трусики и кладу их в рот. Со своего места у стены Александр наблюдает за мной бледными глазами, полными самодовольного удовлетворения.

— Ползи ко мне.

Мое сердце учащенно забилось. Но поскольку трусики сейчас у меня во рту, я могу только поднять брови в немом вопросе.

Он выпускает длинный выдох через нос.

— Сегодня я был очень терпелив, милая. Но сейчас это закончится. Если ты еще хоть раз заставишь меня повторить команду, я проведу остаток этой ночи, безжалостно лаская тебя, не позволяя кончить, пока твой разум не взорвется, и ты не превратишься в рыдающее месиво, дрожащее у моих ног. Я понятно объясняю? — Прежде чем я успеваю кивнуть в знак торопливого подтверждения, он произносит: — Ползи.

Я тут же наклоняюсь вперед и упираюсь руками в прохладный каменный пол.

А потом я ползу.

Медленно.

На руках и коленях.

Навстречу дьяволу в его черном костюме.

С трусиками во рту.

Это одна из самых унизительных вещей, которые я когда-либо испытывала. И в то же время моя киска полностью промокла.

Александр наблюдает за мной с ухмылкой на лице и взглядом, который заставляет желание гореть в моей крови. Я глубоко дышу через нос, пока мой клитор пульсирует, а сердце колотится от унижения и удовольствия одновременно.

Я останавливаюсь, когда дохожу до места перед ним, но он судорожно сжимает пальцы, приказывая мне подойти ближе, и я двигаюсь, пока не оказываюсь на коленях между его раздвинутых ног. Моя киска ноет от желания, я наклоняю голову и снова встречаюсь с ним взглядом.

Несколько секунд он просто смотрит на меня.

Затем он тянется вперед.

Упираясь рукой в мой подбородок, он проводит большим пальцем по моему рту, а затем вводит его между моих губ. Я открываюсь для него. Он проводит большим пальцем по внутренней стороне моей нижней губы еще несколько раз, а затем хватает мои трусики и вытаскивает их изо рта.

Я провожу языком по губам и сглатываю, а он бросает трусики на пол.

Его глаза снова встречаются с моими.

— Хорошая девочка.

Дрожь удовольствия пробегает по моему телу.

Александр проводит рукой по моему горлу, а затем проводит пальцами по ключицам. Еще одна дрожь пробирает меня до костей.

— Расстегни мои брюки, — приказывает он.

Потянувшись вверх, я выполняю его приказ.

— Вытащи мой член.

Я просовываю руку под его черные боксеры и обхватываю пальцами его твердый член. Сердце колотится о ребра, пока я вытаскиваю его член наружу, пока он не становится полностью видимым. Ощущение пульсации в моей киске быстро нарастает.

— Ты видишь это, милая? — Александр нежно ласкает мою щеку, прежде чем его рука крепко обхватывает мое горло. — Я могу заставить тебя ползать. Я могу заставить тебя дрожать от удовольствия. Я могу заставить тебя подчиняться каждому моему приказу. — Его хватка крепнет, перекрывая мне доступ воздуха. — Ты моя.

Мое сердце бешено бьется в груди.

— Хочешь, я снова дам тебе дышать?

Я быстро киваю.

— Видишь? Моя. — Он отпускает мое горло. — Скажи это.

Мой клитор пульсирует так сильно, что я уже на грани того, чтобы умолять его трахнуть меня. Задыхаясь, я выдавливаю:

— Твоя.

— Хорошо. А теперь соси мой член так, как будто ты это желаешь, как никогда.

Опираясь одной рукой на его крепкое бедро, я наклоняюсь вперед и обхватываю другой основание его члена. Из его груди вырывается глубокий стон, когда я провожу языком по его кончику, а затем беру его в рот. Усиливая хватку, я двигаю рукой вверх-вниз, пока обрабатываю ртом вторую половину его члена, чтобы он чувствовал все мое желание.

Его глаза трепещут.

Наслаждение пульсирует во мне. Мне нравится видеть его таким. Так далеко за пределами его обычного абсолютного контроля, когда он так полностью отдается на мою милость.

По своей прихоти я глубоко втягиваю его в горло, пока не захлебываюсь его членом. Он резко вдыхает и крепко сжимает мои волосы, когда по его мускулистому телу пробегает дрожь удовольствия. Я отстраняюсь. Еще раз проведя языком по его кончику, я снова погружаю его.

Его грудь быстро вздымается и опускается, пока я изо всех сил сосу его член.

Но прежде, чем я успеваю заставить его тело подчиниться мне, он, схватив меня за волосы, отталкивает меня назад.

Ошеломленный шок промелькнул в моем сознании, и я запаниковала, подумав, что, возможно, сделала что-то ужасно неправильное.

Но не гнев горит в его глазах, когда он поднимается со своего места. Это похоть.

Повалив меня на пол, он обхватывает мои бедра, а затем наклоняется вперед, чтобы провести губами по моей обнаженной груди. Каменный пол холодный под моей спиной, но я почти не чувствую этого, потому что моя кожа горит там, где его рот касается меня.

Мои соски твердеют, когда он целует меня, спускаясь вниз по животу и отклоняясь назад, пока его член не оказывается у моего входа. Я тянусь вверх и запускаю пальцы в его темные волосы, когда стон срывается с моих губ.

Он садится прямо. Взяв мои запястья в крепкий захват, он убирает их с волос и укладывает на пол. Мой клитор запульсировал, когда он склонился надо мной и прижал мои руки к полу рядом с головой.

Я смотрю в эти бледно-голубые глаза, и от их взгляда у меня перехватывает дыхание. Прежде чем я успеваю восстановить его, Александр вводит в меня свой член.

Приподнявшись с пола, я задыхаюсь, глядя в расписной потолок, когда его толстый член полностью заполняет меня. Его руки крепко держат мои запястья, прижимая их к полу, пока он выходит из меня, а затем снова входит.

Наслаждение пронзает меня.

— Смотри на меня, — прошипел он.

Мне требуется несколько попыток, прежде чем я смогу снова сфокусировать взгляд. Когда я это делаю, то вижу, что Александр смотрит на меня сверху вниз, как будто выбивает свое имя в моей душе.

Он снова вставляет в меня свой член.

— Кому ты принадлежишь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вырывается и снова погружает свой член глубоко внутрь меня, так что из моих легких вырывается только отчаянный стон.

Крепко сжимая мои запястья, он снова погружается в меня.

— Я спрашиваю, кому ты принадлежишь?

Наслаждение пульсирует во мне.

— Тебе, — задыхаюсь я.

Он впивается в меня.

— Скажи это еще раз.

Каждый мой нерв горит, напряжение пульсирует во всем теле, умоляя вырваться на свободу. Еще один стон срывается с моих губ, когда он продолжает свой жестокий темп, безжалостно валя меня на пол.

Я вдыхаю воздух, в котором, кажется, не хватает кислорода, прежде чем выдавить:

— Тебе.

Толчок.

— Еще раз, — требует он.

Толчок.

— Тебе. — Мой разум разрывается от нарастающего напряжения внутри меня, но он не сдается. Корчась под ним, я откидываю голову назад и отчаянно задыхаюсь.

— Тебе. Я принадлежу тебе.

— Хорошая девочка.

Освобождение взрывается в моем теле. С моих губ срывается жалкое хныканье, когда мои внутренние стенки дрожат, а моя киска сжимается вокруг его толстого члена.

Он не сбавляет темп.

Мои конечности трясутся на полу, пока он жестко трахает меня до оргазма, пока мой разум не начинает отключаться от бури удовольствия, которая бушует внутри меня.

Я дергаю его за запястья, умоляя позволить мне прикоснуться к нему. Мне нужно почувствовать его тело под своими ладонями. Мне нужно почувствовать его.

А он не дает.

Неприкасаемый, как бог, заставляя мои руки оставаться прижатыми к земле, пока он трахает меня с абсолютным превосходством, пока сам не кончает. Я выдавливаю из себя нечто среднее между хныканьем и стоном.

Когда последние волны оргазма выплеснулись из наших тел, я полностью обмякла на полу и просто лежу там, совершенно обессиленная.

Моя грудь вздымается, а щеки пылают жаром.

Не отпуская моих запястий, Александр остается на месте с глубоко запрятанным членом внутри меня и смотрит на меня сверху вниз.

Как только я моргаю глазами и встречаю его взгляд, он произносит одно слово.

Угрозу.

Обещание.

— Моя.

30

АЛЕКСАНДР

В моей груди что-то изменилось. Я не могу точно определить, что это, но мне кажется, что внутри меня что-то сдвинулось. Услышав, как Оливия сказала, что она моя, я не ожидал такого.

Она влияла на меня так, как я не ожидал.

Она может вызвать улыбку на моих губах, даже когда я этого не хочу. Она может заставить меня безумно ревновать, просто взглянув на кого-то другого. И она заставляет меня терять контроль. Ее прикосновения, ее блестящие карие глаза, ее умный рот... Каждый раз, когда я с ней, она заставляет меня чувствовать все так сильно, что я теряю себя. Она заставляет меня терять контроль над собой так, как я никогда не делал этого раньше. Это опасно. И невероятно захватывающе.

— Ты умеешь готовить?

Меня забавляет абсолютно озадаченный тон ее голоса. Повернув голову, я оглядываюсь через плечо и вижу Оливию, стоящую в дверях на кухню.

Мое сердце делает двойной удар.

На ней только безразмерная белая футболка, в которой, как я знаю, она спит, волосы убраны в свободный пучок, а на глазах следы вчерашнего макияжа. Но она все равно идеальна.

Проходит пара лишних секунд, прежде чем я снова могу привести в порядок свой мир после того, как она опрокинула его, просто войдя в комнату. Но как только я снова беру себя в руки, я поднимаю на нее брови.

— Я сказал, что не люблю готовить. — Я одариваю ее уверенной улыбкой. — Я никогда не говорил, что не умею готовить.

— Хм. — Она одобряюще кивает мне головой и направляется к кухонному острову. — Ну тогда извини меня, пока я пересчитаю твои шансы.

Мои брови слегка подрагивают, но мне приходится вернуться к сковороде и перевернуть бекон, чтобы не сжечь его.

— Какие шансы?

— На то, что ты выживешь после зомби-апокалипсиса.

Из моего горла вырывается оглушительный смех. Повернувшись, я оглядываюсь на нее, чтобы понять, не шутит ли она, но она выглядит абсолютно серьезной. Внутри меня поднимается еще одна волна веселья. Я подавляю ее, покачивая головой на эту очаровательную странную девушку.

Бекон шипит на сковороде, когда я снова переворачиваю его, а затем перемешиваю яичницу. Когда все почти готово, я кладу несколько ломтиков тоста в тостер. В это время Оливия наблюдает за мной со своего места на кухонном острове. Судя по выражению ее лица, она пытается разгадать какую-то великую загадку.

— Где твои друзья?

Удивление промелькнуло во мне от ее внезапного вопроса.

— Кто?

— Твои друзья. — Она слегка наклоняет голову, отчего ее светлые волосы колышутся. — Я знаю тебя уже почти два месяца и ни разу не видела, чтобы ты проводил время со своими друзьями.

Неожиданный укол боли пронзает мою грудь. Вместо того чтобы ответить сразу, я не спеша накладываю еду и убираю сковородки.

Тостер издает слабый щелчок, когда ломтики хлеба всплывают на поверхность. Я кладу их рядом со стопкой яичницы, а затем выставляю на прилавок контейнер с маслом. Затем я поворачиваюсь и ставлю перед нами две тарелки.

Когда я наконец поднимаю глаза от еды, чтобы встретиться с ней взглядом, она все еще молча изучает меня, ожидая ответа.

Сев на барный стул напротив нее, я непринужденно пожимаю плечами и беру вилку.

— У таких людей, как я, нет друзей.

— Почему?

Я смотрю на нее ровным взглядом.

— А ты как думаешь?

Она дразняще улыбается мне в ответ.

— Потому что ты - самодовольный засранец?

Мне требуется все, что у меня есть, чтобы подавить фырканье. Как ей это удается? Как ей всегда удается так легко сломить мое самообладание?

Спрятав забаву с лица, я сужаю глаза и бросаю на нее угрожающий взгляд.

— Осторожно.

Она только закатывает глаза.

— А теперь ешь, пока не остыло, — приказываю я.

Со знающим выражением лица она пару раз крутанула рукой в воздухе и отвесила мне шуточный поклон.

— Да, хозяин.

Мой член напрягается, и темное желание проникает в меня каждый раз, когда она это говорит. Мне требуется весь мой довольно впечатляющий самоконтроль, чтобы не перегнуть ее через эту стойку, не задрать белую футболку до пояса и не трахать ее до тех пор, пока она не начнет выкрикивать эти два слова так, как будто они для нее важны.

Прочистив горло, я вместо этого вонзаю нож в яичницу.

— И что? — Она откусывает кусочек тоста и жует, ожидая, что я отвечу на вопрос, который, по ее мнению, содержится в этом слове.

Я просто смотрю на нее, отрезая кусочек бекона.

— Почему у тебя нет друзей? — Спрашивает она, когда я ничего не отвечаю. Подняв руку, она начинает перечислять что-то на пальцах. — Ты сексуальный, богатый и влиятельный. У тебя есть все необходимые качества, чтобы быть популярным. Так почему же тогда у тебя нет друзей?

У меня все внутри переворачивается, но я отгоняю это чувство в сторону и вместо этого отвечаю:

— У тебя тоже нет друзей.

— Ну, нет. Но это потому, что ты превратил меня в нежелательную персону номер один в первый же день моего пребывания здесь и сделал так, чтобы все надо мной издевалась.

— Теперь над тобой никто не издевается.

— Нет, но теперь я рабыня короля университета. — Она бросает на меня пристальный взгляд. — И он даже не разрешает мне кого-то учить. Не говоря уже о дружбе.

Злая улыбка скривила мои губы.

— Действительно.

Вилки звенят о тарелки, пока мы продолжаем есть. Запах еды витает по всей кухне, и я втайне надеюсь, что он отвлечет Оливию настолько, что она тоже сосредоточится на еде и забудет, что я так и не ответил на ее вопрос.

— Ты так и не ответил на мой вопрос.

Я подавляю покорный вздох. Конечно, не ответил. Эта несносная девушка слишком умна для своего же блага.

Подняв взгляд от своей тарелки, я снова встречаюсь с ней глазами. Она пристально смотрит на меня, как будто пытается заглянуть в мою душу. От этого мне хочется ерзать на своем месте. А я никогда не ерзаю. Никогда. Боже, что она со мной делает?

Вздохнув, я откладываю вилку и провожу рукой по волосам.

— Ты сказала, что я богатый и влиятельный, и ты права. Я богат. Очень богат и очень влиятелен. А когда ты из такой семьи, как моя, когда ты такой, как я, ты быстро понимаешь, что все, кто к тебе приближается, всегда чего-то хотят. Некоторые люди открыто говорят об этом. Некоторые пытаются быть хитрыми. Но в конце концов все всегда чего-то хотят от меня. — Я пожимаю плечами. — Вот почему лучше держать здоровую дистанцию.

Несколько секунд она ничего не говорит. Она просто сидит, слегка наклонив голову, и изучает меня, словно пытается прочитать в моих глазах всю историю моей жизни. И снова я чувствую странное желание поерзать на своем месте.

— Звучит одиноко, — говорит она в конце концов.

Я просто пожимаю плечами в ответ.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но потом, видимо, передумывает, потому что резко берет вилку и начинает запихивать еду в рот.

Неприятные эмоции извиваются в моем животе, как змеи, но я изо всех сил стараюсь не обращать на них внимания, пока доедаю и наливаю себе кофе. Когда я поднимаю брови на Оливию, она тоже протягивает свою чашку.

Пар ленивыми дугами поднимается над темной жидкостью, когда я наливаю ее в кружку.

Закончив есть, она аккуратно кладет нож и вилку на тарелку, а затем обхватывает руками чашку с кофе. Я делаю глоток из своей, изучая ее. Утренний солнечный свет проникает через окна, освещая ее лицо. Благодаря этому милые веснушки на ее носу и щеках становятся еще заметнее, и мне приходится бороться с внезапным желанием провести по ним пальцами.

Она поднимает глаза и смотрит на меня.

— Что ты хочешь делать со своей жизнью?

Я моргаю. Ее вопрос застает меня врасплох, поэтому мне требуется дополнительная секунда, чтобы ответить.

— Что ты имеешь в виду? Я займусь семейным бизнесом.

— Это то, что ты хочешь делать?

— А разве имеет значение, чего я хочу?

Она пристально смотрит на меня, ее брови нахмурены.

— Да.

То, как она это говорит, как будто это самая очевидная вещь в мире, ошеломляет меня. Раньше я даже не задумывался о своем будущем. Я старший сын Хантингтонов, а это значит, что я стану во главе нашей империи. Хочу я этого или нет - неважно. Я даже не знаю, хочу ли я чего-нибудь вообще. Я знаю, что Оливия увлекается историей, но мне это чувство не свойственно. Передача нашего семейного бизнеса не является для меня бременем, но и не наполняет меня каким-то большим чувством радости. Но, впрочем, ничего другого тоже нет, так что это не имеет значения.

Как будто Оливия могла прочитать часть этого в моих глазах, она вдруг спрашивает:

— Тебе понравилась книга о Монголии?

— Да, — честно отвечаю я.

Мне показалось довольно интересным, как Чингисхану и его сыновьям удалось создать такую огромную империю. Это помогло мне лучше понять, о чем говорила Оливия, рассказывая о том, почему она любит историю. О том, как мы можем учиться на успехах и ошибках других людей.

Невероятный свет наполняет глаза Оливии при моем ответе, и она улыбается так, что у меня сердце замирает.

— Хорошо. Хочешь еще одну?

— О чем?

В ее глазах блеснул знающий блеск, и она покачала головой.

— О создании империи.

Я хихикаю, в очередной раз удивляясь ее проницательному уму.

— Конечно.

— Как насчет взлета и падения Римской империи?

— Давай попробуем.

На самом деле, если это позволит мне снова увидеть этот невероятный свет в ее глазах, я, возможно, просто прочту все книги, которые она порекомендует.

31

ОЛИВИЯ

У нас установилась определенная рутина.

Я снабжаю Александра книгами по истории, которые, как мне кажется, могут ему понравиться.

Ему понравились книги о Римской империи и ацтеках, поэтому в качестве полу-шутки я подарила ему экземпляр "Государь" Макиавелли. К всеобщему удивлению, он полюбил эту книгу. И большую часть своего времени он тратит на то, чтобы просто послушать, как я рассказываю об истории, что втайне стало моей любимой частью дня. Никому еще не было так интересно, что я могу рассказать о древних культурах, как Александру Хантингтону IV.

Впрочем, это лишь одна часть нашего распорядка дня.

Другая часть заключается в том, что он отпугивает любого парня, который хотя бы раз взглянет на меня. После этого он обычно забирает меня к себе домой и наказывает за это, что всегда приводит к тому, что мы с ненавистью трахаемся на его столе, на столе в столовой или на любой другой доступной поверхности.

Это стало нашей новой нормой: удивительно глубокие разговоры о жизни, культурах и истории, смешанные с его доминированием надо мной, заставляя меня умолять, просить и обещать, что я его, пока мы занимаемся умопомрачительным сексом по всему дому.

Так октябрь превратился в ноябрь, а ноябрь в декабрь.

Я смотрю, как за окном моей спальни кружатся белые снежинки, и устраиваюсь в кресле с книгой. На этот раз не с книгой по истории, поскольку финальные экзамены уже сданы и осенний семестр официально завершен. Вместо этого я взяла в руки роман, который одолжила в библиотеке. Это не милый и пушистый роман, а скорее мрачный. Я не так много читала книг в этом жанре, но решила попробовать, потому что хочу понять, поможет ли он разобраться в моих запутанных чувствах к Александру.

Наше знакомство началось с того, что он сорвал с меня футболку и заставил идти по кампусу голой, затем последовали сильные издевательства, голод, и он шантажировал меня, заставляя сосать его член в обмен на еду.

А теперь мы... что? Друзья? Любовники?

К моему полному изумлению, мне действительно нравится проводить с ним время. Раньше он был холоден и беспощаден, как темный океан, но за последние несколько месяцев я заставила его смеяться. Я вытащила искорку в его глазах и крошечный огонек в его душе. Мне это удалось. И мне нравится видеть эти изменения в нем. Мне нравится видеть, что я могу так влиять на него. Мне также нравится, как он влияет на меня. Как он заставляет меня чувствовать, что меня видят. Заставляет чувствовать, что меня ценят. Как будто мои слова как-то питают его душу. Не говоря уже о том, что он заставляет меня чувствовать себя физически. Один только взгляд на это смертоносное тело и эти острые голубые глаза заставляет мое сердце пульсировать, а киску сжиматься от потребности в нем.

Что совершенно бессмысленно.

Я должна ненавидеть Александра всем своим существом. После того, что он сделал со мной, я должна быть в ярости. Я должна хотеть отомстить ему. Жестоко отомстить. И, может быть, я все еще хочу? Может быть, какая-то часть меня все еще хочет отомстить. Но как я могу это сделать? Вся власть в этих неблагополучных отношениях принадлежит ему. Если он захочет покончить со мной, то может сделать это в любой момент. Но у меня нет ничего против него. Я не могу причинить ему боль. Никакой власти над ним.

Не успеваю я закончить эту мысль, как дверь в мою комнату бесцеремонно распахивается. Я бросаю взгляд на дверной проем, как раз когда Александр переступает порог.

Мое сердце учащенно забилось при виде его строгого черного костюма, идеально сидящего на его точеной фигуре. Пытаясь сдержать вспыхнувший во мне жар, я бросаю на него возмущенный взгляд.

— Слышал когда-нибудь о стуке?

— Да, я знаком с этим понятием. — Он пожимает плечами, останавливаясь перед моим креслом. — Я просто предпочитаю не практиковать его.

— Для человека, который хвастается безупречными манерами, ты просто невоспитанный засранец, не так ли?

— Следи за языком, милая. — Его глаза пляшут, когда он одаривает меня лукавой улыбкой. — Я все еще не обналичил сегодняшний час.

При виде этой острой ухмылки у меня по позвоночнику пробегает дрожь. Но прежде, чем я успеваю ответить, он оглядывает мою комнату, словно ища что-то. Не найдя ничего, что он искал, он снова поворачивается ко мне и хмурится.

— Почему ты еще не собралась? — Спрашивает он.

— Собралась? — Я нахмурила брови. — Для чего?

— Разве ты не едешь домой на Рождество?

— Нет.

— Почему нет?

Я слегка смущенно пожимаю плечами.

— Не могу позволить себе билеты на самолет.

— Я мог бы дать тебе денег.

— Я уже говорила тебе. — Я поднимаю подбородок и встречаюсь с ним взглядом. — Мне не нужны твои деньги.

Целый клубок эмоций проносится по его лицу, слишком быстро, чтобы я могла расшифровать хоть одну из них, прежде чем на его раздражающе красивом лице снова появляется уверенное выражение.

— Ну что ж. — Он ухмыляется. — Я обналичиваю сорок часов, которые у меня остались.

Шок пронзает меня.

Я вскакиваю с кресла и ставлю книгу на полку так быстро, что промахиваюсь. Книга тут же опрокидывается вниз, и мне приходится ловить ее, прежде чем она успевает упасть. Поставив книгу на темную деревянную полку, я наконец снова поворачиваюсь к Александру и задаю вопрос, который взорвался в моей голове после его заявления.

— Для чего?

— Ты поедешь ко мне домой на Рождество.

Мой мозг дает сбой.

С приоткрытым ртом я просто стою на гладких половицах и смотрю на него, пока мой разум пытается обработать слова, которые только что вырвались из его рта. За окном продолжает падать снег, медленно собираясь в небольшую кучку на подоконнике.

— Ты хочешь, чтобы я... — Когда он не закончил предложение за меня, я с недоверием закончила: — Поехала с тобой к тебе домой? На Рождество?

Он поднимает на меня темную бровь.

— Я ведь так и сказал, не так ли?

— Да, но... — Качая головой, я пытаюсь понять смысл происходящего. — Это же Рождество.

— Я в курсе.

— Почему?

— Почему сегодня Рождество?

— Нет. Почему ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

Он делает шаг ближе ко мне, и я вдруг забываю, как дышать. Дрожь пробегает по моему телу, когда он проводит легкими пальцами по моим ключицам, а затем по горлу. Затем он крепко сжимает мою челюсть и наклоняется, пока его губы почти не касаются моих.

— Я беру сорок часов, которые ты мне должна, а это значит, что мне не нужно объясняться с тобой.

Мой клитор пульсирует от того, как его теплое дыхание обтекает на моих губах, лаская их, словно любовник, и мне трудно думать о том, что пульсирует внутри меня.

— Ты отвезешь меня к себе домой, чтобы познакомить со своими родителями? — Пролепетала я, пока сердце колотилось в груди.

Александр отпускает свою хватку на моей челюсти и, к счастью, отходит достаточно далеко, чтобы я смогла сделать глубокий вдох, чтобы проветрить голову.

Он бесстрастно пожимает плечами и говорит:

— Только с отцом и братом.

— Твоей мамы не будет на Рождество?

— Она умерла.

Он не сказал это недоброжелательно, но я все равно вздрогнула, как будто он дал мне пощечину. Я должна была это знать. На самом деле, я это знала. Но логика и знания, кажется, ускользают от меня всякий раз, когда я чувствую его дыхание на своей коже. Встряхнув головой, я попыталась вернуть свой разболтанный разум в рабочее состояние.

— Мне жаль, — тихо говорю я.

Он снова пожимает плечами.

— Все в порядке. В любом случае, завтра вечером у нас ежегодная рождественская вечеринка с остальной социальной элитой.

— И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой... туда?

— Да.

Паника и ужас, а также что-то еще, что-то теплое и пушистое, что я зарыла глубоко внутри себя, пронеслось по моему телу.

— Мне нечего надеть.

Он сдерживает смех и бросает на меня пристальный взгляд.

— Не уверен, что ты в курсе, но я очень богат и очень влиятелен.

— И скромный к тому же, — пробормотала я себе под нос.

— Скромность – это для крестьян.

Я закатываю глаза.

— Достать тебе красивое платье до завтрашнего вечера для меня не проблема, — заканчивает он, как будто я и не говорила. Поймав мой взгляд, он качает головой. — Ну, что скажешь?

— О, я не думаю, что у меня есть выбор.

— У тебя его нет. — Он ухмыляется. — Я просто пытался быть вежливым.

— Уже слишком поздно для этого.

— О?

— Санта уже забрал свои списки, ты же знаешь.

Из его груди вырывается смех, полный искренности, который заставляет мою душу трепетать. Я люблю этот звук. Мне нравится, что я являюсь причиной этого звука.

Словно вспомнив себя, он прочищает горло, а затем разглаживает свой и без того безупречный костюмный пиджак, снова превращая свои черты в авторитетную маску.

— Собирай вещи, — приказывает он. — Мы уезжаем через час.

— Я все еще жду "пожалуйста".

Он обхватывает рукой мое горло, заставляя сердце заколотиться в груди, а в сердцевине закипает жар. Его бледно-голубые глаза сверкают, когда он снова наклоняется ко мне.

— Я владею сорока часами твоей жизни, милая. Мне не нужно говорить "пожалуйста".

Сердце тяжело бьется в груди, и часть меня хочет, чтобы он прижал меня к стене и вытряс из меня всю дерзость.

Его губы скользят по моей челюсти, едва касаясь ее. От их прикосновения по коже пробегает электричество, и я с трепетом втягиваю воздух.

— Ты же знаешь, почему? — Спрашивает он.

Я с трудом вспоминаю первоначальный вопрос, потому что мой пульс вздрагивает под его сильными пальцами, поэтому я просто качаю головой.

Он накрывает мои губы своими и дышит прямо мне в рот.

— Потому что ты не можешь мне ни в чем отказать.

Мой клитор пульсирует, и напряжение разливается по всему телу. Но прежде, чем я успеваю что-то предпринять, Александр резко отпускает меня и отступает на пару шагов. Развернувшись, он направляется к двери, ни на секунду не оглядываясь.

Я пошатываюсь назад от внезапной потери его руки вокруг моего горла и тепла его тела, прижатого к моему, пока не оказываюсь прижатой спиной к книжной полке позади меня.

В груди у меня все еще гулко бьется сердце.

Поскольку мне нужно спасти эту досадную потерю, я собираю свои разрозненные мысли и дразню его.

— Ладно, — начинаю я, дразня его голосом. — Раз уж мне нечем заняться, я, пожалуй, пойду с тобой.

По-прежнему стоя ко мне спиной, он лишь качает головой, переступая порог.

Но когда он поворачивается и направляется по коридору наружу, клянусь, я вижу, как на его губах заиграло веселье.

32

АЛЕКСАНДР

Рокот заполняет зал с высокими потолками. Не слишком громкий и не слишком тихий. Каждый держит свой голос на уровне, идеально подходящем для такого помещения. Ведь если богатые люди чему-то и учатся рано, так это тому, как вести себя безупречно в любой социальной ситуации.

В конце концов, у нас есть имидж, который нужно поддерживать.

Наш особняк был построен еще в семнадцатом веке, когда был основан город, поэтому в нем, естественно, есть специальный бальный зал. Конечно, за прошедшие годы мы достроили здание и модернизировали его, оснастив водопроводом и другими необходимыми вещами, но поскольку мы сохранили и оригинальные детали, в большом мраморном особняке по-прежнему царит атмосфера старины.

Сейчас бальный зал украшен гирляндами зеленого и красного цветов, а также десятью целыми рождественскими елками, которые были привезены прямо из нашего леса. Их привезли неделю назад для подготовки, и теперь они наполняют все пространство свежим ароматом пихты. Тысячи свечей сияют в сверкающей люстре наверху, а также в серебряных канделябрах вдоль пола, заливая бальный зал теплым светом.

Я обвожу взглядом людей, собравшихся в большом помещении, и ищу Бенедикта и отца. Ни одного из них не было здесь, когда мы с Оливией приехали вчера, а сегодня мы уехали рано утром, чтобы успеть забрать платье до вечера, так что я до сих пор не смог представить ее им.

Переливающиеся платья насыщенных цветов, сверкающие украшения и хорошо сшитые костюмы заполняют весь бальный зал, когда наши гости принимают участие в празднике. Все они выглядят комфортно и безупречно. Как будто они были рождены для этого. Потому что, конечно же, так и есть. Все до единого человека здесь. Кроме одного.

Я снова опускаю взгляд на великолепную девушку на моей руке.

Оливия одета в темно-зеленое шелковое платье, которое я сшил для нее на заказ, а ее волосы уложены вокруг лица и распущенными светлыми локонами рассыпаются по спине. Несмотря на то, что я видел ее в таком виде уже несколько раз, у меня до сих пор перехватывает дыхание.

Она идет с прямым позвоночником и высоко поднятой головой, и если бы я не знал ее так хорошо, то не смог бы понять, насколько она нервничает. Но я живу с ней уже несколько месяцев, поэтому вижу, как ее острые глаза перемещаются по бальному залу, как будто она сканирует его на предмет угрозы.

Я прижимаю руку к ее спине, чтобы поддержать, но не могу сказать, замечает ли она это, потому что продолжает изучать толпу вокруг нас.

Наконец я замечаю папу и Бенедикта, стоящих между двумя большими рождественскими елками на полпути к бальному залу. На моем отце темно-серый костюм и начищенные черные оксфорды. В его каштановых волосах появились намеки на седину, но он держит их безупречно уложенными, так что в свете свечей ее почти не видно. Стоя с прямой спиной в непринужденной позе командира, он наблюдает за толпой голубыми глазами, которые на тон темнее моих.

Рядом с ним стоит мой брат, хотя он выглядит гораздо менее собранным. Бенедикт тоже одет в костюм, только темно-синий, и он постоянно переминается с ноги на ногу, как будто ему скучно. И я знаю, что так оно и есть. Мой младший брат никогда не был из тех, кому нравится стоять у стены и наблюдать за всеми остальными, находясь на вечеринке.

Положив руку на спину Оливии, я поворачиваю нас влево и направляюсь к ним.

Ее проницательный взгляд устремляется прямо на них.

— Это твои отец и брат.

Это скорее утверждение, чем вопрос, но я все равно отвечаю.

— Да.

В ее глазах мелькает беспокойство. Я медленно провожу рукой вверх и вниз по ее позвоночнику, пока мы приближаемся.

Моя семья замечает нас, когда мы уже на полпути к ним. Отец слегка сужает глаза, когда видит Оливию рядом со мной, и это единственный признак его удивления и замешательства. Лицо Бенедикта, напротив, расплывается в широкой ухмылке, когда он замечает нас. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но папа бросает на него предостерегающий взгляд. Хантингтоны не кричат на весь зал. Мой младший брат закатывает глаза, чем заслуживает еще один резкий взгляд от папы.

На моих губах появляется небольшая улыбка.

Бенедикт выглядит как более молодая и дикая версия меня. И ведет себя так же. В то время как мои волосы прямые и всегда идеально уложены, его каштановые кудри вечно выглядят так, будто он только что встал с постели. И если я держу свои черты лица под строгим контролем, то он ухмыляется, подмигивает, и в его бледно-голубых глазах горит свет, куда бы он ни пошел. Понятия не имею, откуда у него это, учитывая общий темперамент обоих наших родителей.

— Как дела, Четвертый? — Говорит Бенедикт, на его губах все еще сияет улыбка, когда мы останавливаемся перед ними.

— Бенедикт, — отвечаю я, потому что он ненавидит, когда его называют Беном. Он считает, что это стариковское имя, поэтому я называю его так только тогда, когда хочу его разозлить. Я перевожу взгляд на отца, одновременно нежно надавливая рукой на спину Оливии, чтобы она еще больше приподнялась рядом со мной. — Папа, позволь представить тебе Оливию Кэмпбелл. — Я окидываю ее взглядом. — Оливия. Это мой отец, Александр Хантингтон III, и мой брат Бенедикт.

Она улыбается и кивает им.

— Приятно познакомиться.

— Кэмпбелл, — говорит отец, прерывая Бенедикта прежде, чем тот успевает вымолвить хоть слово. Его глаза все еще слегка сужены, когда он наблюдает за Оливией. — Из рода Вирджинии Кэмпбелл?

— Ты пропустил ту часть, где она сказала "приятно познакомиться"? — Спрашиваю я, поднимая на него брови.

— Все в порядке. — Оливия поднимает на меня глаза, на ее губах все еще играет приятная улыбка, а затем она снова встречает пристальный взгляд моего отца. — Нет, я не из рода Вирджинии Кэмпбелл. Но я слышу их имя каждый раз, когда представляюсь кому-то, так что они, должно быть, очень знаменитый род.

— Ха-ха! — Смеется Бенедикт, а затем шевелит бровями в мою сторону. — Она мне нравится.

— Если ты не из рода Вирджинии Кэмпбелл, — продолжает мой отец, как будто я и не прерывал его. — Тогда из какой ты семьи и откуда?

— Боюсь, не из той, которую вы знаете.

Его черты ожесточаются.

— Я знаю всех.

— Сомневаюсь, что вы знаете мою семью.

— Попробуй.

— Слышали когда-нибудь о Беллвью Филдс?

Отец нахмурил брови.

— Нет.

— Он находится в нескольких сотнях миль в ту сторону. — Она указывает в случайном направлении. А может, она и вправду знает, в каком кардинальном направлении. Затем она снова встречает хмурый взгляд моего отца. — Население три тысячи двести семьдесят пять человек.

Несколько секунд он просто молча смотрит на нее. Затем он переключает свое внимание на меня.

— Я не понимаю. Разве она не...?

— Богата? — Уточняет Оливия. — Знаменита? Из известной семьи? Нет, не богата.

Он бросает на нее взгляд, который заставил бы людей поменьше бежать, поджав хвост.

— Я хотел сказать, одна из нас.

Я вздрагиваю и перевожу взгляд на нее, ожидая увидеть, как на ее лице промелькнет обида за его резкие слова.

Но это совсем не то, что я обнаружил.

С уверенным выражением на прекрасном лице она одаривает моего отца знающей улыбкой.

— Нет, я точно не одна из вас.

Мое сердце делает сальто назад в груди.

Боже, эта девушка. Эта девушка, чье яростное неповиновение заставляло меня желать сломать ее... И теперь тот же самый упрямый отказ отступить заставляет мою душу трепетать, а грудь - болеть от потребности в ней.

Придвинувшись чуть ближе, я обхватываю ее за талию, чтобы дать понять отцу, что Оливия - одна из нас. Потому что она моя.

— Понятно, — отвечает папа с легким разочарованием. — Ну что ж, тогда я должен начать обход.

Прежде чем кто-то из нас успевает вымолвить хоть слово, он просто разворачивается и уходит. Качая головой, я смотрю ему вслед. Он никогда не был теплым и гостеприимным человеком. Вместо этого он - безжалостный бизнесмен, готовый на все, чтобы защитить свою империю и свое наследие. Частью которого являюсь и я. Возможно, он думает, что Оливия - просто злато- искательница, которая хочет выйти замуж за богатого и влиятельного человека, но вскоре он поймет, что она совсем не такая.

— Что ж, приятно познакомиться, Оливия. — Бенедикт широко ухмыляется. Его голубые глаза озорно блестят, когда он заговорщицки подмигивает ей. — Четвертый много говорил о тебе. Очень много.

Тревога пронзает меня, а на лице Оливии появляется удивление. Подняв брови и расширив глаза, она поворачивается и смотрит на меня.

— Правда?

— И это наш сигнал уходить. — Прочистив горло, я обхватываю ее за талию, чтобы отвести от надоедливого брата. — Пойдем, милая.

— Нет, подожди, — протестует она, поворачиваясь обратно к Бенедикту. — Я хочу услышать, что он говорил обо мне.

— Все только исключительно хорошее, — невозмутимо отвечает мой брат. — Например, что он не может думать, когда ты в комнате, потому что ты...

— Я. Сейчас. Надеру. Твою задницу, — предупреждаю я, мой голос понижается, когда я встречаюсь взглядом с моим ублюдком братом.

Он лишь оскаливается в злобной ухмылке.

— Осторожнее, золотой мальчик. Ты же не хочешь испортить папину шикарную вечеринку?

— О, я не буду портить никаких вечеринок. Но, возможно, я расскажу Мейси, почему ты бросил ее в прошлые выходные.

Задыхаясь, он резко схватился за сердце.

— Ты не расскажешь.

— Храни мои секреты, а я буду хранить твои.

— О, шантажировать свою плоть и кровь? — Он сжал зубы и покачал на меня пальцем. — Ты безжалостный ублюдок.

— С каких это пор для тебя это новость?

Сузив глаза, он изо всех сил старается выглядеть злым и опасным, но улыбка, растягивающая его губы, портит всю попытку.

С моих губ срывается тихий смешок.

От этого звука маска Бенедикта полностью трескается, и он тоже смеется. Повернувшись к Оливии, он беспомощно пожимает плечами, а затем проводит рукой по своим кудрям.

— Приятно было познакомиться с тобой, Оливия. Но, как ты понимаешь, меня шантажирует этот безжалостный ублюдок, так что, думаю, мне лучше замять дело. Если Мейси узнает, почему я ее бросил, она может задушить меня жемчугом своей бабушки.

— Эм... — начала Оливия, глядя, между нами, двумя. — Я вообще хочу это знать?

— Нет, — отвечаем мы в унисон.

Еще пара смешков проскальзывает мимо наших губ. Затем Бенедикт поднимает руку к брови и отдает нам шуточный салют:

— Увидимся позже.

Обхватив Оливию за талию, я притягиваю ее к себе, двигая нас в другом направлении. Она поднимает на меня глаза, и у меня замирает сердце от того, как сверкают ее карие глаза в свете свечей.

— Ну, твой брат кажется милым, — говорит она.

— Он такой и есть. Когда он не болтает без умолку и не выдумывает всякие штуки, чтобы поиздеваться надо мной.

— Выдумывает, да? — В ее глазах появляется коварный блеск. — Так ты не говорил обо мне?

— Нет. То есть да. Но не в том смысле, в котором он это озвучил.

— Правда?

— Да.

Она выкручивается из моей руки и вздергивает подбородок в сторону группы парней моего возраста, которые разговаривают и пьют виски у потрескивающего очага. Приподняв брови, она бросает на меня взгляд, полный озорного вызова.

— Тогда, может быть, мне стоит поискать компанию получше? Компанию, которая должным образом оценит мое присутствие.

Резкая улыбка расплывается на моих губах, когда я встречаюсь с ней взглядом.

— Нет, если только ты не хочешь, чтобы их всех уволили с работы.

— Ты действительно собираешься уволить их за разговор со мной?

Схватив ее за локоть, я тащу нас вокруг большой рождественской елки, стоящей рядом с нами, так, чтобы густые зеленые ветви закрывали всем остальным обзор на нас. Как только мы скрываемся из виду, я отпускаю ее, но делаю шаг прямо в ее пространство. Она слегка вздрагивает, обнаружив, что я смотрю на нее с расстояния всего в один вдох.

Я поднимаю руку и провожу большим пальцем по ее нижней губе.

— Мне казалось, что за последние несколько месяцев я ясно дал понять, что делаю с теми, кто осмеливается прикасаться к тому, что принадлежит мне.

По ее телу пробегает дрожь, когда я ласкаю уголок ее рта большим пальцем, заставляя ее глаза трепетать. Затем она прочищает горло и устремляет на меня пристальный взгляд.

— Я собиралась, поговорить с ними. А не трахаться с ними.

— Я знаю. Но если бы я был на их месте, я бы и минуты не продержался в разговоре, прежде чем начал бы думать, как затащить тебя в постель.

Ее щеки покраснели, а в прекрасных глазах мелькнул намек на удивление.

— Вот как?

— Да. Так что, если ты сделаешь еще хоть один шаг в их сторону, я затащу тебя вон в ту ванную, — я дернул подбородком в сторону коридора дальше, — перегну тебя через столешницу и буду трахать безжалостно, пока ты не вспомнишь, кому принадлежишь.

Ее рот слегка приоткрывается, а в глазах вспыхивает похоть.

От этого зрелища мой член возбуждается, и теперь я внезапно задумываюсь о том, чтобы выполнить эту угрозу, даже если она не ослушается меня.

— Это угроза? — Мое сердце замирает, когда на ее губах появляется лукавая улыбка, и она окидывает меня оценивающим взглядом. — Или предложение?

На моих губах появляется ответная ухмылка.

— Обещание.

— Понятно.

В ее глазах пляшет озорство, и она молча смотрит на меня еще секунду.

Затем она делает шаг в сторону группы парней.

33

ОЛИВИЯ

Дверь с грохотом закрывается, когда Александр пинает ее каблуком. Мы находимся в роскошной ванной комнате из белого мрамора с золотыми прожилками и зеркалом в золотой оправе, занимающим половину стены над раковиной и столешницей, но я почти ничего не замечаю, потому что слишком занята, упиваясь видом дьявола, который только что закрыл за собой дверь.

Его глаза темнеют, когда он окидывает взглядом мое тело. Я вдыхаю, сердце колотится в груди.

— Боже, ты прекрасна, — говорит он, его голос звучит хрипло.

Я сжимаю пальцы на его шее и притягиваю его рот к своему. Наши губы сталкиваются в яростном поцелуе, и он тянет руки вниз по моим бокам, посылая молнии по моему телу. Крепко ухватившись за мою задницу, он приподнимает меня, продолжая овладевать моим ртом. Я обхватываю его ногами за талию и углубляю поцелуй, опутывая его языком.

Он подводит нас к раковине и усаживает меня на гладкую мраморную столешницу. Я обхватываю его шею руками, прижимая к себе и целуя так сильно, что у меня болят губы, а он в это время отпускает свою хватку и проводит рукой по столешнице.

Дозаторы для мыла и крошечные декоративные растения срываются с края и падают на пол. Александра это, похоже, не волнует, потому что он просто берет меня за бедра и сильнее прижимает к стойке.

Затем он разрывает поцелуй.

Моя грудь вздымается, и я испытываю странное чувство пустоты от того, что его губы не касаются моих. Моргая, я пытаюсь вернуть глаза в фокус. Но прежде, чем мне это удается, Александр тянет руки к моим ногам, задирая темно-зеленое шелковое платье вверх.

От прикосновения его рук меня пронзает электрический ток, я откидываю голову назад и задыхаюсь, глядя в белый мраморный потолок, когда его пальцы проводят по внутренней стороне моего бедра. Переместив свой вес, я помогаю ему поднять платье так, чтобы оно оказалось на моей талии.

Сердце колотится о ребра, когда Александр проводит пальцами по верхней части моих трусиков, прежде чем зацепить их за край ткани. Я откидываюсь назад на локти, насколько это возможно, пока затылок не ударяется о зеркало, но этого достаточно, чтобы удержать свой вес, и я могу приподнять бедра, когда он спускает трусики по бедрам.

Он не торопится спускать трусики вниз, и ткань неровно прижимается к моей разгоряченной коже. Затем он перебрасывает их через мои колени и позволяет им упасть на пол. Моя киска остается полностью открытой для него, и у меня все сжимается от этой мысли.

Я начинаю отталкиваться от стойки, чтобы снова сесть прямо, но прежде, чем я успеваю продвинуться хотя бы на дюйм, Александр прижимает ладонь к моей груди и толкает меня обратно вниз.

— Не двигайся, — приказывает он.

С пульсом, бьющимся в ушах, я снова опускаюсь вниз, опираясь на локти и упираясь затылком в зеркало.

Сердце учащенно забилось, когда Александр крепко взял меня за бедра и широко раздвинул ноги. Я взволнованно вдыхаю, чувствуя, как жар приливает к моим щекам от того, что я так обнажена перед ним.

— Ты идеальна, — хрипит он, его голос пульсирует эмоциями.

Теплое искрящееся чувство вспыхивает в моей груди, словно звезды. Я открываю рот, чтобы сказать... что-то, но так и не узнаю, что именно, потому что в этот момент Александр проводит языком по моему клитору.

Еще один вздох вырывается из моего горла, когда я поднимаюсь со стойки.

Он проводит языком по моему шву, а затем снова обводит клитор, заставляя пульсации удовольствия проноситься по моему телу.

Моя рука вырывается вперед, и я запускаю пальцы в его волосы.

Он перекатывает мой клитор между своими губами.

Я крепко сжимаю его волосы, по коже пробегают молнии.

Его теплое дыхание ласкает мою чувствительную киску, когда он испускает томный смех.

— Ты не можешь кончить без разрешения. Поняла?

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вводит в меня два пальца прежде, чем я успеваю произнести первое слово, так что все, что мне удается, – это еще один вздох.

В глазах мерцает свет, когда он вынимает пальцы и снова вводит их в меня.

— Я спросил, ты поняла?

— Да, — выдавливаю я, когда он начинает водить пальцами в устойчивом ритме. Да, да, я понимаю. Я… — Мои ноги дергаются, когда он слегка загибает пальцы на выходе. — О, черт. Пожалуйста.

В ответ я слышу лишь самодовольный смех.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он проводит языком по моей киске, а затем снова засасывает мой клитор в рот. Удовольствие захлестывает меня, и я взмываю к краю.

Пока его пальцы продолжают творить свою умопомрачительную магию, Александр терзает мой клитор губами и языком, пока я не чувствую, что мой мозг вот-вот расплавится. Моя грудь вздымается, и я крепче вцепляюсь в его волосы, пока он продолжает толкать меня все ближе и ближе к этому сладкому освобождению.

Напряжение нарастает во мне, как ураган. Треск, вихрь, пульсация, требующая разрядки. Я чувствую, как приближается край.

— Пожалуйста, — выдавливаю я, задыхаясь от отчаяния. — Пожалуйста, можно я кончу?

— Нет, — бормочет он, прижимаясь к моей киске, но все равно продолжает безжалостно доводить меня до оргазма.

— Александр. — Его имя вырывается из моей груди, как молитва. — Пожалуйста, позволь мне кончить. Пожалуйста, я...

Хныканье срывается с моих губ, когда он снова слегка сгибает пальцы.

— Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты кончила без разрешения? — Он ждет, как будто ожидая, что я отвечу, но я уже почти не помню, как дышать, поэтому просто бессвязно стону. — Я заставил тебя слизать оргазм с пола. Не думай, что я не заставлю тебя сделать это снова.

Я отчаянно бьюсь о столешницу. Это только заставляет его крепче сжимать мое бедро, заставляя меня оставаться на месте, пока он применяет ко мне свою сладкую пытку.

Мое сердце так сильно бьется о ребра, и я боюсь, что они могут треснуть в любую секунду.

— Пожалуйста, Александр, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, я умоляю тебя. Я умоляю тебя.

— Правда?

Напряжение пульсирует во мне, как гром в стеклянной бутылке. Я крепко вцепляюсь в его волосы и вдыхаю рваными глотками, пока его пальцы и язык продолжают работать, а все мое тело трепещет от нахлынувшего возбуждения. Кажется, что в любую секунду мой мозг может замкнуться.

— Пожалуйста, Александр. Сэр. Господин. — Я даже не знаю, что вырывается у меня изо рта в этот момент. — Пожалуйста, можно я кончу? О боже. Блядь. Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Я практически рыдаю на последнем слове.

Он проводит языком по моему клитору.

С моих губ срываются жалкие звуки.

— Мне нравится, как ты умоляешь, милая. — Я слышу ухмылку в его голосе. — Я разрешаю тебе кончить.

Освобождение взрывается во всем моем теле, прокатываясь по нему, как приливная волна. Я задыхаюсь, глядя в бледный потолок, мои внутренние стенки содрогаются, а ноги бьются о мраморную стойку. Александр продолжает вводить и выводить пальцы, а я кончаю так сильно, что перед глазами вспыхивает свет.

Когда последние толчки стихают и Александр убирает свои ловкие пальцы, я просто откидываюсь назад к зеркалу, мои конечности слабеют, а грудь вздымается. Лежа там, я глубоко вдыхаю, пытаясь собрать воедино свой разрушенный разум.

Мягкие пальцы касаются моей шеи.

Затем Александр обхватывает рукой мое горло. Ухватившись за него, он переводит меня в сидячее положение. Мое тело совершенно обессилено, поэтому я просто позволяю ему делать все, что он хочет.

Как только я снова оказываюсь в вертикальном положении, на меня смотрит пара сверкающих голубых глаз. Александр некоторое время наблюдает за мной, его рука по-прежнему крепко сжимает мое горло. Затем он наклоняется ближе и крадет нежный поцелуй с моих губ.

Мой живот трепещет, словно облако бабочек.

Отстранившись, он снова встречает мой взгляд.

— Хочешь увидеть, как красиво ты выглядишь, когда кончаешь?

Поскольку я пока не доверяю своему голосу, я с готовностью киваю.

— Хорошо. — Он ухмыляется. — Потому что я еще не закончил с тобой.

Наклонившись вперед, он проводит по моим губам еще одним нежным поцелуем. Затем он отпускает свою хватку на моем горле и берет меня за бедра.

Я резко вдыхаю, когда он оттаскивает меня от края прилавка, но его крепкая хватка удерживает меня на месте. Расчесав несколько распущенных локонов, он поворачивает меня так, что я оказываюсь лицом к зеркалу.

Мой пульс учащается, когда он одаривает меня лукавой улыбкой в зеркале, а затем перемещает меня так, чтобы мои бедра плотно прилегали к краю.

— Наклонись, милая, — приказывает он.

Упираясь ладонями в прохладный мрамор, я опускаюсь, пока не упираюсь предплечьями в стойку. Когда я соскользнула с края, платье снова задралось вокруг моих ног, но Александр быстро задрал его на талию.

Я вскрикиваю, когда он шлепает меня по голой заднице.

— Раздвинь ноги.

Я подчиняюсь. Опираясь на предплечья, и раздвигая ноги, чтобы обеспечить ему лучший доступ, пока он расстегивает брюки. На его губах затаилась довольная улыбка, пока он наблюдал за мной в зеркало, вынимая свой член.

Как только я занимаю позицию, он берет мои бедра в крепкий захват и наклоняет мою попку вверх, чтобы он мог добраться до моей киски.

— Не отрывай взгляд от зеркала, — приказывает он. — Я хочу, чтобы ты смотрела на свое лицо, пока я тебя трахаю.

Я дразняще ухмыляюсь ему в зеркале.

— Да, сэр.

Его ответная улыбка заставляет мою душу воспарить.

— Хорошая девочка.

Дрожь удовольствия пробегает по мне прямо перед тем, как Александр вводит в меня свой член. Мои глаза в зеркале расширяются, а рот приоткрывается, когда из моего горла вырывается стон.

Он вытаскивает член, а затем вколачивает его в меня до упора.

Я задыхаюсь и сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как его член полностью заполняет меня, и по моему телу прокатывается новый импульс удовольствия. Он медленно выходит из меня, а затем снова входит.

Мои глаза трепещут от трения.

С моих губ срывается стон, когда Александр задает жестокий темп. Я наблюдаю за тем, как мой рот слегка приоткрывается при каждом его толчке, и за тем, как мои глаза разгораются от удовольствия, когда он двигается.

Искорки пробегают по моей коже, когда он ласкает мои голые бедра, а затем снова сжимает свою хватку.

Я издаю стон, когда он увеличивает темп. Внутри меня нарастает напряжение.

Шлепающий звук обнаженных тел эхом разносится по ванной, когда Александр с дикой силой вбивается в меня. Мои бедра ударяются о край стойки. Снова сжимая руки в кулаки, я вдыхаю рваный воздух, пока сдерживаемое удовольствие внутри меня растет, и я взлетаю к очередному оргазму.

Выгнув спину, я бросаю взгляд вниз, пытаясь снять напряжение, пульсирующее в моем теле.

Рука тут же хватает меня за волосы. Намотав мои белокурые локоны на кулак, он поднимает мою голову, заставляя снова повернуться лицом к зеркалу. Как только мои глаза снова оказываются на моем собственном лице, я жду, что он отпустит меня. Но он не отпускает. Его кулак остается в моих волосах, а он снова и снова вгоняет в меня свой член.

— Посмотри на свое личико — приказывает он между толчками. — Посмотри на свое прекрасное лицо.

Сердце бешено колотится в груди, когда я смотрю на собственное отражение. Вожделение мерцает в моих глазах, как золотые блестки, и волны удовольствия пробегают по моим чертам.

Я быстро приближаюсь к этому сладкому краю, пока Александр входит в меня с абсолютной уверенностью и контролем. Я чувствую, как он претендует на каждую частичку моего существа с каждым толчком его члена и каждым рывком моих волос.

Мое изображение слегка расплывается по краям, когда мои глаза выходят из фокуса. Сдерживаемая разрядка бьется во всей моей душе. Мне нужно кончить. Мне нужно...

Его член ударяет в точку глубоко внутри меня, и разрядка обрушивается на меня, как ураган.

Беспорядочные стоны срываются с моих губ, когда оргазм обрушивается на меня, заставляя мои внутренние стенки трепетать и сжиматься вокруг его члена. Он снова наматывает мои волосы на кулак, приподнимая мою голову так, что я вижу только собственное отражение. Удовольствие пляшет в моих глазах и мелькает на каждой черточке лица.

— Посмотри на это, — приказывает он, хватаясь за мои волосы и крепко встряхивая мою голову, пока продолжает трахать меня до оргазма. — Это личико предназначено только для меня. Никто другой никогда не увидит его таким. Никогда. Только я. Ты понимаешь?

Молнии сверкают в моих конечностях, и сама моя душа вибрирует, но мне удается выдавить:

— Только для тебя.

— Да. Потому что ты моя.

— Я твоя. — Мое сердце словно разрывается. — Я твоя, Александр. Черт, я твоя.

Темный стон вырывается из его груди, когда он освобождается.

Я задыхаюсь от этого ощущения.

От ощущения того, как он входит в меня. От невероятного опыта наблюдения за тем, что этот мужчина делает со мной: видеть эмоции, которые он может извлечь из меня, видеть блеск, который только он может добавить в мои глаза, видеть блаженство, которое только он может нарисовать на моих чертах.

Я понятия не имею, как мы сюда попали.

После того как наши отношения начались с издевательств, шантажа и унижений, как мы смогли дойти до того, чтобы создать вместе такой идеальный кусочек рая?

Я не знаю точного момента, когда между нами произошел сдвиг. Я не знаю, что послужило этому причиной. Я даже не знаю, понимаю ли я это.

Так что нет, я понятия не имею, как мы здесь оказались.

Но это не имеет значения.

Потому что сейчас я просто чертовски рада, что мы здесь.

Когда он наконец вынимает руку, я так и остаюсь стоять, облокотившись на столешницу, пытаясь восстановить дыхание и замедлить стук сердца.

Александр снова застегивает брюки, а затем аккуратно сдвигает мое платье так, чтобы юбка снова упала на ноги. Трусики все еще лежат на полу рядом со мной, поэтому я делаю вдох и поднимаюсь с прохладного мрамора. Повернувшись, я готовлюсь нагнуться и поднять брошенное белье, чтобы снова надеть его. Но Александр уже взял их.

Я протягиваю руку, когда он снова выпрямляется.

На его губах появляется дьявольская ухмылка, когда он встречает мой взгляд. И вместо того, чтобы отдать мне трусики, он кладет их в карман.

Мои глаза расширяются.

— Нет. Подожди.

Я бросаюсь к нему, но он легко хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю выхватить трусики из его кармана.

— Отдай их, — требую я.

Из его груди вырывается мрачная усмешка.

— Нет.

Вырвав запястье из его хватки, я вырываю руку и тычу ею в сторону двери.

— Я не могу выйти туда без трусиков! А вдруг кто-нибудь увидит?

— Полагаю, тебе просто придется держать ноги закрытыми до конца вечера. — Он обхватывает мою челюсть рукой и наклоняется, чтобы впиться в мои губы собственническим поцелуем. — Напоминание о том, кому ты принадлежишь.

— Ах ты злобный ублюдок!

— Да. — Он крадет еще один поцелуй, от которого у меня трепещет позвоночник и подгибаются пальцы на ногах. — Но ты уже знала это.

34

АЛЕКСАНДР

Музыка кружит в воздухе, словно шелковые ленты, свет свечей отражается от сверкающих люстр, но я едва замечаю все это, потому что все мое внимание приковано к великолепной девушке в моих объятиях.

Белокурые локоны Оливии развеваются в воздухе, когда я кручу ее вокруг себя, а затем притягиваю к себе. Она слегка спотыкается, но быстро приходит в себя. И все это время она держит подбородок так, словно ничего не произошло.

Это заставляет меня улыбнуться уголками губ.

— Бальные танцы – это обязательное внеклассное занятие для всех богатых детей или что? — Спрашивает она, бросая быстрый взгляд на пары, танцующие рядом с нами.

Из моего горла вырывается тихий смешок.

— Что-то вроде того.

— Черт. А я тут тратила время на углубленную математику.

Я поднимаю брови.

— Ты изучала математику? Я думал, ты ботаник по истории.

— Я ботаник по истории, спасибо большое. Но мне также нужно было стать лучшей, чтобы получить стипендию, а это значит, что я должна была быть отличницей во всем.

В ее голосе нет горечи. Это меня немного удивляет. Я получил весь мир в тот момент, когда родился, а ей пришлось влить кровь, пот и слезы во все, что она делала, только чтобы иметь шанс на будущее. Если бы меня заставили так много работать, я бы наверняка испытывал горечь по этому поводу.

— Почему ты не злишься из-за того, что тебе пришлось приложить столько усилий к учебе? — Спрашиваю я, потому что ничего не могу с собой поделать. — Когда ты могла бы заниматься другими делами?

— С чего бы это? — Она смотрит на меня с таким искренним открытым и любопытным выражением лица, что я чуть не пропустил следующий шаг в танце. — Никакие знания не пропадают зря. Начитанность по целому ряду предметов всегда будет преимуществом, чем бы я ни занималась.

— Полагаю, ты права. И это, безусловно, пригодится мне, когда я стану управлять империей.

На ее лице промелькнуло удивление, и я понял, как это прозвучало. Планы на будущее. Это не то, что мы обсуждали раньше. К счастью, песня заканчивается прежде, чем кто-то из нас успевает сказать что-то еще, и мы останавливаемся.

Какое-то время мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Затем она прочищает горло и делает шаг назад. Подняв руку, она указывает на столы у стены.

— Я просто собираюсь взять что-нибудь выпить.

— Да. Я... э-э... подожду здесь.

Кажется, она собирается сказать что-то еще, но потом просто качает головой и разворачивается. Я смотрю, как она уходит, а потом поворачиваюсь в другую сторону и ухожу с танцпола. Проводя пальцами по волосам, я издаю протяжный вздох.

Неуверенность переполняет мою грудь. Это одновременно ошеломляет и злит меня. Я никогда не бываю неуверенным. Но с тех пор, как я встретил Оливию Кэмпбелл, я начал испытывать всевозможные эмоции, которых раньше никогда не испытывал. Хотя я уверен, что это не так уж и плохо.

— Что она делает? — Шипит женщина откуда-то сзади меня.

— Она просто не знает, как вести себя в обществе. — Бормочет кто-то другой.

Подозрение пронзает меня. Подняв брови, я оборачиваюсь, чтобы проверить, в чем дело.

Из моего горла вырывается удивленный смех. Он настолько громкий, что двое наследников Сэндаллов оборачиваются и смотрят на меня. Но я не могу заставить себя беспокоиться. Я просто смотрю на Оливию с другого конца комнаты.

Она стоит перед главным столом с едой и разрезает причудливо украшенный рождественский торт.

Никто никогда раньше не разрезал торт. У нас всегда есть такой торт каждый год, но никто никогда его не ест. Это как негласное правило для всего нашего круга общения. У большинства людей на вечеринках и торжествах обычно есть большой торт, но он служит лишь для украшения. То есть, он вполне съедобен. Но его просто... не едят.

Совершенно не обращая внимания на изумленных людей вокруг, Оливия отрезает себе кусочек и вываливает его на маленькую тарелочку, которую поставила рядом. Ягода из красного марципана скатывается с отрезанного листа остролиста, также сделанного из марципана, когда торт падает на тарелку. Оливия в бешенстве роняет посуду на скатерть и хлопает рукой по ускользающей ягоде, останавливая ее прежде, чем она успевает перевалиться через край.

Еще один смех вырывается из моего горла. На этот раз еще несколько человек оборачиваются и смотрят на меня так, будто никогда не слышали, чтобы из моего рта вырывался подобный звук. Если честно, то, скорее всего, так и было.

Я не обращаю на них внимания, а направляюсь прямо к Оливии с искренней улыбкой на губах.

Наконец она оборачивается.

Удивление промелькнуло на ее красивых чертах, когда она заметила массу людей, уставившихся на нее. Но она быстро приходит в себя и нахмуривает брови, обращаясь ко всем вокруг.

— Что? — Громко говорит она. — Вы никогда раньше не видели, как девушка ест торт?

Люди вокруг нее бросают неуверенные взгляды друг на друга, как будто не знают, как на это реагировать. Я подхожу к Оливии прежде, чем они успевают сообразить.

— Почему все пялятся? — Спрашивает она, когда я останавливаюсь перед ней.

Я просто качаю головой.

— Это неважно.

— Расскажи мне.

— Просто... Обычно на таких мероприятиях никто не ест торт.

— Что значит "никто не ест"?

Я пожимаю плечами.

— Люди просто смотрят на него.

— Но это же торт. — Держа тарелку одной рукой, она выбрасывает другую и тычет ею в сторону нетронутого стола и теперь уже уничтоженного пирожного. — Он предназначен для того, чтобы его ели. Это буквально его единственная функция.

С моего языка срывается усмешка, и я снова пожимаю плечами.

— Я никогда не говорил, что в этом есть смысл.

Она задумчиво вздохнула и покачала головой.

— Неудивительно, что у тебя всегда такое плохое настроение.

Я смотрю на нее с немым вопросом, пока она берет крошечную вилку и вонзает ее в торт. Она подносит вилку ко рту, но затем замирает в воздухе, а вместо этого озорно ухмыляется.

— Раз уж тебе всегда приходится посещать все эти модные вечеринки, так и не попробовав вкусного торта, — заканчивает она.

Из моей груди вырывается еще один оглушительный смех.

Оливия лишь подмигивает и запихивает кусочек торта в рот. С ее губ срывается одобрительный стон, и она демонстративно трепещет ресницами, словно испытывает оргазм.

Я подхожу к ней ближе.

— Разве я не говорил тебе, что это лицо предназначено только для меня?

— Ты бы так не говорил, если бы знал, насколько вкусен этот торт на самом деле. — Она двигает бровями, поднося очередную порцию к своим сочным губам. — Уверен, что не хочешь? Тебе действительно стоит его попробовать.

У меня перехватывает дыхание, когда я снова придвигаюсь к ней.

Она быстро отодвигает тарелку.

— Но только не этот! Я прошла через огонь общественного остракизма, чтобы получить этот кусочек. Тебе придется взять свой собственный.

В уголке ее рта осталась крошка от бисквита, и я не могу удержаться от того, чтобы не протянуть руку и не смахнуть ее большим пальцем. Она удивленно смотрит на меня, и на ее щеках появляется румянец. Наклонившись, я целую ее рот в то место, где раньше была крошка.

— Знаешь что? — Шепчу я ей в губы, прежде чем отстраниться. — Думаю, я так и сделаю.

Я чувствую, как отец наблюдает за мной сузившимися глазами с другого конца бального зала, когда я отрезаю себе кусочек торта, но мне на самом деле все равно. Взяв одну из этих крошечных вилок, я поворачиваюсь обратно к Оливии.

И на мгновение забываю, как дышать.

Она улыбается мне с такой безудержной радостью, что я чувствую, как она излучает ее по всей комнате. Все эти мероприятия, на которых я бывал всю свою жизнь, всегда казались мне... жесткими. Неестественными, в каком-то смысле. Как будто мы все просто выступаем друг перед другом. Поддерживаем свой социальный статус перед лицом элиты этой страны.

Но сейчас вечеринка кажется другой. Здесь чувствуется все по-другому.

Она заставляет чувствовать меня по-другому.

Просто находясь здесь и оставаясь собой, она каким-то образом смогла наполнить всю комнату светом. Присутствием. Как будто здесь, между этими безупречными мраморными стенами, теперь есть душа.

И когда я смотрю на эту сверкающую улыбку, в моей груди ослабевает огромное напряжение.

***

— Спокойной ночи, — говорит мой отец, стоя на ступеньках нашего особняка. — Счастливого Рождества.

Джонсоны повторяют эту фразу и спускаются по припорошенным снегом ступеням, оставляя нас четверых наконец-то одних в нашем доме. Бенедикт стоит по другую сторону от отца, и его вьющиеся каштановые волосы выглядят еще более беспорядочными, чем обычно. Он также расстегнул верхнюю пуговицу на своей парадной рубашке, за чем я застал папу, хмурившегося ранее, но, кроме этого, сегодня он в основном вел себя хорошо.

Как только Джонсоны скрываются из виду, я обращаюсь к парковщику, стоящему внизу.

— Пригоните мою машину.

— Да, сэр, — отвечает он и тут же уходит.

Отец поворачивается ко мне.

— Ты уезжаешь?

— Мы едем в домик.

— Ооо... — Бенедикт многозначительно присвистывает, а потом ухмыляется. — В хижину, да?

— Заткнись, придурок, — бросаю я ему вслед.

— Язык, — ругается наш отец.

Оливия смотрит на нас троих. Я не сказал ей заранее, что мы едем в хижину, так что она понятия не имела, что на самом деле мы не будем проводить Рождество с моей семьей. В любом случае, мы не так уж часто празднуем Рождество.

— Эм, — начинает она, глядя на меня. — Мои вещи...?

— Они уже в багажнике, — отвечаю я.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, подъезжает моя машина. Наш камердинер паркует ее прямо перед ступеньками, а затем выходит и встает рядом с ней. Положив руку на спину Оливии, я начинаю спускаться вниз.

— Александр, — говорит папа, прежде чем я успеваю сделать хотя бы один шаг.

Приняв самое терпеливое выражение лица, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Да?

Несколько секунд он ничего не говорит. Только пристально смотрит на меня, словно взвешивает мою душу. Несколько снежинок медленно падают сквозь темную ночь и падают на его безупречно уложенные волосы. Я продолжаю смотреть на него, выражение моего лица спокойное и уверенное.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — наконец говорит он.

Я склоняю голову в кивке.

— Я всегда знаю.

Не дожидаясь ответа, я начинаю спускать нас по ступенькам. Оливия берет в руки свою темно-зеленую юбку и слегка приподнимает ее, пока мы движемся по заснеженной земле внизу. Я подхожу к пассажирской двери и открываю ее перед ней.

Ее брови взлетают вверх.

— Ты открываешь мне дверь?

— Конечно. У меня же безупречные манеры.

Она насмехается и закатывает глаза.

— Точно.

Я провожу пальцами по ее ребрам, направляя ее в машину. Наклонившись, я шепчу:

— Осторожнее. Или я заставлю тебя заплатить за эту насмешку, милая.

Разгладив платье на бедрах, она бросает на меня забавный взгляд.

— Ты действительно не видишь иронии, да? Манеры и все такое?

Я лишь одариваю ее злодейской улыбкой.

— Веселитесь, детки! — Кричит Бенедикт с вершины лестницы.

Закрыв пассажирскую дверь, я отмахиваюсь от него, даже не обернувшись, когда обхожу машину и сажусь на водительское место. Я чувствую, как наш отец качает головой, но он ничего не говорит, пока я скольжу в машину и закрываю дверь.

Снег развевается позади нас, когда я отъезжаю от ступенек и направляюсь к уже открытым воротам. Оливия оборачивается, чтобы посмотреть на них, когда мы проезжаем мимо. Затем она снова переключает внимание на меня.

— Так где же этот домик? — Спрашивает она.

— Примерно в двух часах езды.

— Понятно. И что мы будем там делать?

Я ухмыляюсь, убирая одну руку с руля, а другую использую для того, чтобы сдвинуть платье Оливии с ее ног. У нее перехватывает дыхание, когда я опускаю пальцы между ее бедер.

— Я могу придумать несколько вещей, — отвечаю я.

Она вздрагивает, когда я провожу ленивые круги по ее коже, приближаясь к ее киске.

— На мне все еще нет трусиков, — заявляет она, как будто я не знал, что весь этот вечер ее кружевное белье было у меня в кармане.

— Я знаю.

Мои костяшки пальцев касаются ее входа. С ее губ срывается слабый стон.

Не отрывая глаз от дороги, я снова и снова провожу большим пальцем по ее клитору. Она откидывает голову назад к подголовнику и прикусывает губу, чтобы подавить стон. И поскольку я совершенно не знаю пощады, я использую этот момент, чтобы ввести в нее два пальца.

Она ерзает на кожаном сиденье, и из ее горла вырывается еще один стон.

Пока мы едем по темной лесной дороге, я ввожу пальцы в ее идеальную киску, а большим пальцем дразню ее клитор.

Ее дыхание становится все тяжелее, а с губ срывается все больше стонов. Боже, как же я люблю, когда она издает эти милые жалобные звуки. Она толкает бедра вперед, как будто для того, чтобы мои пальцы сильнее уперлись в ее сладкое место. Я поворачиваю нас на другую дорогу, продолжая овладевать ею.

Как только я чувствую, что она вот-вот кончит, я останавливаюсь и отдергиваю руку.

— Что? — Шепчет она, распахнув глаза. Она практически корчится в кресле от нахлынувшего напряжения. — Нет. Подожди.

Я лишь одариваю ее злобной ухмылкой.

— Да ладно. — Скрестив руки, она бросает на меня свой восхитительный взгляд. — Серьезно?

Я хихикаю.

— Все хорошее приходит к тем, кто ждет.

— Ага. — Она фыркает. — По-моему, ты никогда ничего не ждал в своей жизни.

Пока она занята тем, что опускает юбку на ноги, я бросаю на нее долгий взгляд. Распущенные белокурые локоны ниспадают на ее плечи, словно водопад, смещаясь при ее движениях, а щеки раскраснелись от почти оргазма. Когда мы проезжаем под уличным фонарем, теплый свет освещает ее лицо и заставляет ее карие глаза искриться жизнью.

Сердце защемило.

До сих пор она была права. Как она и сказала, раньше я думал, что никогда в жизни ничего не ждал. Но теперь, глядя на восхитительную девушку рядом со мной, я понимаю, что всю свою жизнь провел в ожидании…

Ее.

35

ОЛИВИЯ

Пушистые белые снежинки падают с потемневших небес, пока мы идем по короткой тропинке к хижине. Она сравнительно небольшая, сделана из толстого бруса, с одной стороны торчит дымоход. Величественные ели окружают все вокруг, их темно-зеленые ветви теперь припорошены белым снегом.

— Здесь захватывает дух, — шепчу я.

На губах Александра играет улыбка.

— Я знаю.

Он отпирает дверь и распахивает ее, прокладывая колею в слое снега, покрывающего маленькое крыльцо. Повесив наши сумки на плечо, он приглашает меня следовать за ним и переступает порог.

Золотистый свет заливает пространство, когда он щелкает выключателем рядом с дверью. Я тоже прохожу внутрь и закрываю за собой дверь.

Внутри все так же живописно, как и снаружи. Здесь есть открытая кухня и гостиная с большим камином и мягким ковром перед ним. На стенах висят картины с лесными пейзажами, а по всем комнатам аккуратно расставлена красивая мебель из темного дерева.

— Вы проводите здесь много времени? — Спрашиваю я, наклоняясь и снимая обувь.

— Немного, — отвечает Александр, делая то же самое. — Мы приезжаем сюда, когда хотим отдохнуть от всего. Проверь свой телефон.

Во мне промелькнуло удивление. Закончив с обувью, я снова выпрямляюсь и достаю телефон из сумочки.

Я поднимаю брови.

— Нет приема, да? Это значит, что я не могу позвать на помощь. — Дразнящая улыбка скользит по моим губам, когда я снова поднимаю взгляд на Александра. — Скажи мне правду, ты действительно привел меня сюда, чтобы убить, как это делают в кино?

— Естественно. — Он ухмыляется и проводит медленным взглядом вверх и вниз по моему телу. — Никакого приема. И никого вокруг на многие мили. — Шагая назад, он широко разводит руки, указывая на окружающую нас территорию. — А это значит, что никто не услышит твоего крика.

— Хорошо. Потому что, признаться, я сдерживалась в твоем доме. Но теперь я могу по-настоящему кричать во время оргазма, не беспокоясь о том, что разбужу соседей.

Из его груди вырывается удивленный смех. Затем его голубые глаза сверкнули, а на губах появилась злая ухмылка.

— О, я позабочусь об этом.

Молния пробегает по моей коже.

Он еще раз ухмыляется, а затем разворачивается и идет к камину. Я с поднятыми бровями наблюдаю, как он складывает в него дрова, а затем зажигает.

Может, он и правда переживет зомби-апокалипсис?

Оранжевое пламя мерцает в очаге, когда дрова разгораются. Я перехожу на мягкий коричневый ковер перед очагом и сажусь. Но мое тело истощено после ночи танцев и стояния, а также после того, как Александр набросился на меня в ванной, поэтому я ложусь на бок.

Александр все еще наблюдает за огнем, проверяя, действительно ли он разгорается. Когда он, видимо, удовлетворен, то делает шаг назад и чуть не спотыкается об меня. Слегка споткнувшись, он поворачивается и смотрит на меня, приподняв брови.

— Вон там, в спальне, стоит отличная кровать, — замечает он.

— Я так и предполагала. Но оттуда не видно огня.

Он с веселым смешком качает головой. Но затем он снимает пиджак и вешает его на ручку коричневого дивана рядом с собой, а затем закатывает рукава рубашки. Я удивленно поднимаю брови, когда он опускается на ковер и ложится позади меня.

Тепло разливается по всему телу, когда он обнимает меня за талию и прижимает к себе. Я чувствую, как его грудь прижимается к моей спине, когда он делает глубокий вдох. Напротив меня весело потрескивает огонь.

— Я рад, что ты пошла со мной сегодня вечером, — пробормотал он, лаская своим дыханием мою шею.

— Опять же, я не думаю, что у меня был выбор, — поддразниваю я.

Он тихонько хихикает.

— Верно подмечено.

Мои мысли возвращаются к вечеринке. К тому, как все это было невероятно отрепетировано. Словно одна из тех шикарных фотосессий, которые иногда можно увидеть в журналах. Или реклама какого-нибудь дорогого парфюма. Все, вплоть до мельчайших украшений, идеально, и все ведут себя идеально. Как будто они следуют сценарию. Несмотря на то, что особняк был совершенно потрясающим и красиво украшенным, дом казался невероятно пустым.

— Там всегда так? — Спрашиваю я в конце концов.

— Ты о чем?

— Твой дом. Рождественский праздник. Он всегда такой... идеальный?

— Ты имеешь в виду бездушный.

— Я этого не говорила.

— Нет, но ты так подумала. — Он выдыхает долгий вздох, который щекочет мне шею. — И ты права. Потому что ответ - да, всегда.

Боль скручивает мое сердце, и я не могу не задаться вопросом, неужели вся его жизнь была такой. Моя семья тоже не идеальна, но, по крайней мере, наш дом был живым.

Он убирает руку с моей талии и переворачивается на спину. Прижатие его тела к моему - как удар в живот. Я тоже переворачиваюсь на спину и поворачиваю голову так, чтобы наблюдать за ним. Он поднимает руку и проводит пальцами по волосам, выпуская длинный выдох.

— Прости, — шепчу я, изучая его профиль. — Я не должна была спрашивать.

— Нет, все в порядке. На самом деле я тоже об этом думал. — Он опускает руку на грудь, но не сводит глаз с темного деревянного потолка над головой. — Сегодня вечером я впервые почувствовал, что вечеринка... Ну, что наш особняк как будто... живой.

Мое сердце неровно бьется о ребра.

— В нашем мире мы всегда должны поддерживать определенный фасад. Особенно на публике. Но не только это... — Наконец он поворачивает голову так, чтобы встретиться с моим взглядом. — Ты будешь насмехаться над этим, и справедливо, но дело вот в чем. У меня есть все. Все, что я захочу, я могу просто щелкнуть пальцами и сделать так, чтобы это произошло. И это делает практически все бесполезным. Бессмысленным.

Я не насмехаюсь над этим. Потому что я понимаю, к чему он клонит. Ему никогда не приходилось ни над чем работать. Он никогда ничего не желал. Ни на что не надеялся. Потому что он уже получил весь мир на блюдечке с голубой каемочкой. И это делает любую награду, любую цену, любое достижение, по сути, бессмысленным.

Хотела бы я, чтобы мне не приходилось так чертовски много работать ради всего в моей жизни? Да. Но в то же время я не хотела бы жить так, чтобы мне вообще не приходилось ни для чего работать. Когда нет усилий, нет и радости от выполненной задачи.

— В этом есть смысл, — говорю я.

— Правда?

— Да.

На несколько секунд мне кажется, что за его глазами бушует война. Как будто он пытается решить, сказать мне что-то или нет. Он открывает рот, но потом снова закрывает его. Я просто лежу на мягком ковре, подтянувшись на руках и положив щеку на тыльную сторону ладони, и молча наблюдаю за ним.

— Я беспокоюсь, что... — начинает он, но тут же осекается. Прочистив горло, он начинает снова. — Помнишь, я говорил тебе, что моя мама умерла?

— Да.

— Она... Все думают, что она умерла от сердечного приступа. — Он сглатывает, и в его глазах мелькает нерешительность. Но затем он продолжает. — Это не так. Это была просто история, которую мы придумали, чтобы сохранить имидж нашей семьи.

Мои глаза смягчаются.

— Что случилось?

— Она покончила с собой. — Он вздохнул с содроганием. — Она покончила с собой. Она годами страдала от апатии, потому что ей не для чего было жить. Ей не нужно было работать. У нее не было хобби. У нее не было никаких интересов или увлечений. У нее не было настоящих друзей.

— Мне жаль.

— Как и у меня. — Он подавился последним словом. Затем он делает еще один напряженный вдох, и в его глазах появляется паника, когда он смотрит прямо на меня. — Я не хочу закончить как она.

Мое сердце болезненно сжимается от отчаяния, звучащего в его голосе. Протянув руку, я провожу пальцами по его лбу, а затем беру его щеку в свою ладонь.

— Ты не будешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты пытаешься. — Я поглаживаю его скулу большим пальцем. — Ты знаешь о борьбе и борешься с ней. Ты читаешь учебники по истории, ради Бога. Хотя ты никогда не интересовался историей. Но ты все равно это делаешь. Так что подумай, есть ли там что-то, что тебе нравится. Что-то, о чем ты хотел бы узнать больше. А если ты решишь, что история тебе не очень нравится, мы просто попробуем что-нибудь другое. А потом еще что-нибудь. Пока ты не найдешь то, что подходит именно тебе. Пока не найдешь то, что заставит твою душу петь. А в это время ты можешь не волноваться, потому что ты работаешь над своими проблемами. Ты пытаешься. И в этом вся разница.

Благодарность переполняет его черты. Она настолько интенсивна, настолько невероятна, что у меня перехватывает дыхание. Обхватив меня руками, он притягивает меня к своей груди, и я клянусь, что чувствую, как его сердце бьется в ритм с моим.

— Ты слишком гениальна, знаешь ли, — говорит он, его дыхание ерошит мои волосы с каждым словом.

Я хихикаю.

— Ты же знаешь, что тебе это нравится.

Он крепко обнимает меня и целует в лоб.

— Да, действительно нравится.

Искорки танцуют в моей груди.

И впервые я чувствую, что баланс сил между нами выровнялся. До сегодняшнего вечера он обладал всей полнотой властью в наших прекрасных беспорядочных отношениях. Но теперь он открыл мне секрет, который никто не знает о его семье. И он поделился со мной своими страхами.

Всего несколькими фразами он наконец-то дал мне власть и над собой.

36

АЛЕКСАНДР

Я чувствую себя легче, чем когда-либо за последние годы. Я так долго носил в себе этот секрет. Я так долг носил в себе этот страх, даже не осознавая этого. С тех пор как умерла мама. И теперь я наконец-то чувствую, что снова могу нормально дышать.

Мы с Оливией провели в этом домике три дня. Никакого телефонного сигнала. Никакого интернета. Только мы вдвоем, ревущий огонь и сверкающий снег за окном. Это было лучшее Рождество за всю мою... вечность.

И естественно, я сдержал свое обещание и позаботился о том, чтобы у нее был шанс испытать свои голосовые связки, когда рядом никого не было, чтобы услышать. Точнее, много шансов. И, ей-богу, она использовала эту возможность. Мой член возбуждается при одном только воспоминании о тех днях и ночах у огня, в постели и на кухонном столе. Я даже не уверен, что мне больше нравится - ее милое хныканье или ее задыхающиеся крики.

Но теперь мы вернулись в реальный мир. В университетский городок.

Большинство студентов возвращаются после Рождества со своими семьями, чтобы посетить массовую новогоднюю вечеринку, которую каждый год устраивает студенческий совет. А поскольку я - действующий президент, то, естественно, должен присутствовать и на ней.

Слегка поправив брюки, я застегиваю пиджак и спускаюсь по лестнице. Мои шаги гулко отдаются от деревянных ступеней, являясь единственным звуком в тихом здании.

— Хорошо провел Рождество? — Спрашиваю я Дэниела, когда оказываюсь в коридоре внизу.

Мой верный телохранитель стоит, как статуя, у стены рядом с входной дверью, его темные глаза попеременно сканируют улицу снаружи и осматривают коридор. Но, услышав мой вопрос, он поворачивается ко мне.

— Да, сэр, — говорит он.

Я всегда даю ему пять выходных на Рождество, которые, как я знаю, он проводит со своей сестрой Джессикой и ее детьми в Висконсине.

— Джесс просила передать вам спасибо за Crock-Pot, который вы ей подарили, — говорит он, его глаза наполнены теплым сиянием, которое он редко позволяет видеть другим. — Вам действительно не нужно было этого делать.

Я машу рукой перед своим лицом.

— Ерунда.

— Совсем нет. Она давно хотела такую штуку.

Улыбка тянется к моим губам.

— Я рад, что ей понравилось.

— Она также сказала, чтобы я взял вас с собой в следующий раз, когда приеду в гости, чтобы она могла наконец встретиться с вами и угостить вас ужином. — Он гримасничает и бросает на меня извиняющийся взгляд. — Но я знаю, что вы занятой человек, поэтому я сказал ей не...

— Вообще-то, — перебиваю я, принимая решение в доли секунды. — По-моему, это отличная идея.

По чертам лица Дэниела пробегает шок.

— Правда?

— Да.

Оливия была права. Если я хочу не впасть в апатию и не закончить жизнь, как моя мать, я должен приложить усилия, чтобы делать вещи, которые заставляют меня что-то чувствовать. И я думаю, что встреча с сестрой Дэниела – это то, что мне понравится.

— Я иду в библиотеку, — говорю я, прежде чем Дэниел успевает ответить, потому что, хотя я и пытаюсь, я не знаю, как справиться со счастьем, которое заливает его глаза при моем ответе. — Оливия там, она пошла за книгами. Но ее нет уже целый час, так что я собираюсь пойти туда и вытащить ее обратно из книги по истории, в которой она, должно быть, застряла.

Дэниел снова взял себя в руки и кивнул мне.

— Да, сэр.

— Я скоро вернусь, — говорю я, натягивая пальто.

Холодный ветер с привкусом льда и сосен кружит вокруг меня, когда я выхожу на улицу и начинаю идти по ней. Снег хрустит под моими ботинками, пока я иду. Глядя на серые облака, закрывающие небо, я делаю глубокий вдох.

Кто-то врезается в меня.

Я отшатываюсь назад, когда мужчина в шляпе, почти полностью надвинутой на глаза, сталкивается с моей грудью, быстро огибая угол. Он шатается назад, почти теряя опору. Взмахнув руками, ему удается устоять на ногах, прежде чем он надвигает шляпу на лоб.

Его глаза расширяются, когда он видит мое лицо.

— О, Боже. Мистер Хантингтон, мне так жаль. Я не смотрел, куда иду.

Я тщательно стряхиваю с себя пыль.

— Ясно.

— Мне действительно жаль.

— В следующий раз смотрите, куда идете.

— Буду. Обязательно. — Жалость внезапно заливает его черты, и он еще больше смягчает голос. — И могу я просто сказать, что мне жаль вашу маму.

Холод, не имеющий ничего общего с погодой, проникает в мою грудь, и все, что мне удается выдавить:

— Простите?

— Вашу маму. — Он снова смотрит на меня с ужасной жалостью. — Я не знал, что она покончила с собой. Должно быть, это было таким ужасным потрясением для вас и вашей семьи.

Ощущение такое, будто лед вполз в каждую мою вену, и на мгновение я не могу прогнать ни одной мысли.

— Что?

— Ну, это было в газетах сегодня утром, и... Ну, я просто...

Даже я слышу в своем голосе стальные нотки, когда произношу:

— Уходи.

Не знаю, что он увидел на моем лице, но он отшатывается назад и практически бежит по улице. Холодный ветер кружится вокруг моих рук, когда я достаю телефон, но я почти не чувствую его, когда ввожу нашу фамилию в строку поиска.

На экране мгновенно появляются десятки статей. Все они были опубликованы за последний час. Сердце замирает в груди, когда я просматриваю заголовки.

ТРАГЕДИЯ СЕМЬИ ХАНТИНГТОН НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛА САМОУБИЙСТВОМ.

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ХАНТИНГТОНЫ ТАК СЧАСТЛИВЫ, КАК ОНИ ГОВОРЯТ?

МАТЬ ХАНТИНГТОНОВ: ЖЕРТВА ДЕПРЕССИИ.

САМОУБИЙСТВО, СКРЫВАЕМОЕ СЕМЬЕЙ ХАНТИНГТОН.

В моей голове воцаряется неестественная тишина, когда я набираю номер отца и нажимаю кнопку вызова.

Он звонит всего два раза, прежде чем взять трубку.

— Что, черт возьми, произошло? — Успеваю пробормотать я, прежде чем он успевает произнести хоть слово.

— Ты мне скажи, — рычит папа с другого конца линии. — Последний час я занимаюсь устранением последствий. Каждый, кто разместил статью, окажется без работы еще до конца дня. И если они не отзовут эти статьи и не опубликуют новые, объяснив, что были неправы, и принеся унизительные извинения, я обанкрочу этих ублюдков к обеду.

Мой отец почти никогда не ругается, поэтому его резкие слова выбивают меня из колеи настолько, что я не могу сразу сформулировать ответ.

— Как эти чертовы сопливые журналисты узнали об этом? — Огрызается он. — Ты кому-то рассказал?

Моя кровь становится невероятно холодной.

— Только не говори мне, что ты рассказал этой гребаной злато - искательнице? — Он выкрикивает еще одно ругательство, прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы произнести слова, которые мне очень не хочется, чтобы оказались правдой. — Я разберусь с этим. Ты разберешься со своей частью. И если позвонит твой брат, скажи ему, чтобы он позвонил и мне. Нам нужно сомкнуть ряды.

Прежде чем я успеваю ответить, он вешает трубку.

Я остался стоять посреди заснеженной улицы, глядя на величественное здание университета впереди.

Где-то там находится Оливия.

Человек, которому я доверил свой самый темный секрет.

Человек, который продал меня через день после того, как мы вернулись в реальный мир.

Ярость пробивается сквозь шок и ужас. Она горит так ярко, что я почти чувствую, как кровь закипает в моих венах. Я сжимаю телефон в руке так сильно, что едва не разбиваю экран.

Оливия, мать ее, Кэмпбелл.

Я доверял ей, а она воткнула нож мне в спину.

Сейчас она узнает, как я поступаю с людьми, которые меня предают.

***

Когда Оливия наконец возвращается, уже полдень. Но я рад, что она не торопилась. Это дало мне шанс исчерпать все возможные варианты, а когда я это сделал, у меня появилось время, чтобы привести все в движение.

Входная дверь открывается, а затем закрывается. Я остаюсь на месте, прислонившись к столу в своем кабинете и скрестив руки на груди.

— Александр? — Зовет Оливия.

Я не отвечаю.

— Ты здесь?

Из коридора снаружи доносятся ее шаги. Я не свожу глаз с дверного проема. Через несколько секунд она заглядывает внутрь и улыбается.

Чертова улыбка.

— Ты здесь, — говорит она. Опустив взгляд, она достает студенческий билет и говорит: — Странная вещь произошла в библиотеке. Моя карточка внезапно перестала работать, так что я едва успела вернуться из библиотеки.

— Это потому, что ты больше не студентка этого университета.

— Я... — Она поднимает взгляд на меня и замирает на полу на полпути ко мне. — Подожди, что?

— Ты действительно думала, что твои действия не будут иметь последствий?

На ее лице промелькнула паника.

— Какие последствия? О чем ты говоришь?

Я насмехаюсь.

— О, так теперь, когда ты поняла, что только что испортила все свое будущее ради мелкой мести, ты собираешься притвориться, что не делала этого?

— Чего не делала? — Она вскидывает руки, в ее глазах мелькает гнев. — Что, черт возьми, происходит, Александр?

Моя сдержанность лопнула. Оттолкнувшись от стола, я подхожу к ней, заставляя ее отступить к стене или быть сбитой мной. Но она не выглядит испуганной. Она просто злится. Что приводит меня в еще большую ярость, ведь это еще одно доказательство ее вины.

Когда она прижалась спиной к стене, я делаю шаг в ее сторону и устремляю на нее жесткий взгляд.

— Ты рассказала прессе о моей матери.

— Что? — У нее хватает наглости выглядеть шокированной. — Конечно, нет!

Я вскидываю руку и указываю в сторону улицы.

— Это во всех новостях! Теперь все, блядь, знают!

— И ты думаешь, это я рассказала?

— Ты единственная, кому я рассказал! А через четыре дня, всего через несколько часов после того, как мы вернулись из места, где нет ни сигнала, ни интернета, об этом узнает пресса. Неужели ты думаешь, что я поверю в такое совпадение? — Сделав шаг назад, я запустил пальцы в волосы и покачал головой, внезапно почувствовав себя скорее усталым, чем рассерженным. — Это был твой план с самого начала?

— План?

Моя ярость возвращается, пронзая мои вены.

— Не прикидывайся дурочкой. Я прекрасно знаю, какой умной и терпеливой ты можешь быть. В конце концов, именно благодаря этому тебе удалось получить стипендию. Так скажи мне, это был твой план с самого начала? Сблизиться со мной, выведать мои секреты, а потом ударить меня в спину в качестве мести за то, что я сделал с тобой в начале семестра?

— Что? Нет! Конечно, нет.

Она поднимает руки в успокаивающем жесте и делает шаг от стены, сокращая расстояние до меня. Я отхожу назад, потому что не могу позволить ей быть так близко ко мне прямо сейчас. Не сейчас, когда мое сердце все еще кровоточит от ножа, который она в него воткнула.

— Послушай меня, — говорит она. — Это ошибка. Что бы ты ни думал, я этого не делала.

— Хорошо, тогда объяснись. Я не хочу, чтобы ты жаловалась, что я просто поспешил с выводами. Что все это можно было бы решить, если бы я дал тебе шанс все объяснить. — В моей груди прорастает предательское семя надежды, потому что мне отчаянно хочется верить, что это просто недоразумение. — Так что продолжай.

— Я...

— Объяснись.

Отчаяние проступает на ее лице, когда она снова смотрит на меня.

— Я не знаю, что сказать. Я этого не делала.

— В той хижине, четыре дня назад, я впервые кому-то рассказал. Я впервые произнес эти слова вслух.

— А как же... Как же Дэниел? Он всегда следует за тобой, как тень. Он мог подслушать нас в хижине.

Дэниел сейчас на кухне на случай, если ситуация выйдет из-под контроля, и я знаю, что он слышит каждое слово нашего разговора.

— Ты прекрасно знаешь, что на многие мили вокруг никого не было. И кроме того, я доверяю Дэниелу свою жизнь, — добавляю я, и мой голос звучит жестко. — Он был в Висконсине в тот день. Я подтвердил это в авиакомпании.

Ее глаза мечутся из стороны в сторону, как будто она ищет выход.

— Может... может, там были камеры или...

— Может, комната прослушивалась? — Добавляю я. — Я уже думал об этом. Потому что, хочешь верь, хочешь нет, но я не хочу, чтобы это была ты. Пока ты была в библиотеке, я проверил все на наличие жучков. Там ничего не было. Я все проверил. Проверил все возможные варианты. Но все сводится к одному простому факту. Я рассказал тебе. И теперь, спустя всего четыре дня, все знают.

В ее глазах застыли паника и ужас, она открыла рот, но из него ничего не вышло.

— Если ты настаиваешь на том, что не говорила прессе напрямую, то кому же ты тогда сказала? — Требую я.

— Никому!

— Своей семье?

— Нет! Я никому не говорила.

— Тогда откуда пресса знает?

— Я не знаю! — Раскинув руки, она смотрит на меня умоляющими глазами. — Пожалуйста, Александр. Ты должен мне поверить. Я не делала этого. Клянусь, я этого не делала. Я не знаю, как они узнали, но клянусь, я им не говорила.

Мое сердце замирает.

Она выглядит такой искренней. Звучит так искренне. И я хочу ей поверить. Ей-богу, очень хочу. Именно поэтому я потратил несколько часов, перебирая все возможные варианты. И даже когда это не нашло другого объяснения, я все равно дал ей шанс объясниться. Потому что я не хочу, чтобы это была она. Но у нее нет объяснений. И как бы искренне она сейчас ни говорила, как бы сильно я ни хотел ей поверить, это не изменит того холодного, жесткого факта, что она - единственный человек, которому я когда-либо говорил.

Жгучая ярость внутри меня превращается в смертельное спокойствие, когда я принимаю душераздирающее решение и блокирую все свои эмоции по отношению к этой лживой змее. И холод, который поселяется в моей душе вслед за ними, ужасает меня. Но так и должно быть. Она предала меня. Предала так, как никто и никогда не предавал.

И теперь она заплатит за это.

— Твоя стипендия аннулирована, — заявляю я, мой голос безжалостен и холоден как смерть. — Если ты не сможешь выложить сто тысяч, у тебя есть время до конца дня, чтобы убрать свои вещи и покинуть помещение.

Она отшатывается назад, как будто я ударил ее по лицу. Паника, ужас и отчаяние проступили на ее лице. Она поставила все свое будущее на Хантингсвелл. И теперь, из-за того, что она решила отомстить, ее будущее безвозвратно разрушено.

— Ты не можешь этого сделать, — выдавливает она из себя.

— Смотри на меня.

В ее глазах что-то щелкает. Вытянувшись вперед, она упирается ладонями мне в грудь и со всей силы пихает меня назад.

— Ты ублюдок! Ты чертов ублюдок! Ты думаешь, что можешь играть в Бога, распоряжаясь жизнями всех людей? — Она снова толкает меня в грудь. — Я думала, ты стал другим. Я думала, что наконец-то узнала тебя настоящего. Но это шутка. Настоящий ты был тем, кто заставил меня сосать твой гребаный член на парковке в обмен на еду! Ты, неуверенный в себе маленький сопляк! Черт, как же я тебя ненавижу и как же я хочу, чтобы именно я разболтала твой чертов секрет, чтобы я знала, что это я разрушила тебя и твой идеальный образ.

Ярость и боль рвутся из моей груди, как волки.

— Ты думаешь, что ты настоящий человек? — Ледяная ненависть вспыхивает в ее глазах, когда она фиксирует их на моих. — Это не так. Ты просто оболочка. Ни сердца, ни души за этой холодной оболочкой. — Она делает секундную паузу, прежде чем выплюнуть: — Ты закончишь так же, как твоя мать.

Последние остатки моих упрямых чувств к ней разбиваются вдребезги, как разбитое зеркало.

С маской смертельного безразличия на лице я достаю телефон и нажимаю вызов на одном из своих контактов. После трех звонков мужской голос говорит:

— Хантингтон?

— Томас Джордж, — отвечаю я.

При звуке этого имени с лица Оливии исчезает весь цвет. Имя человека, который пытался утопить ее в фонтане и поклялся убить.

— Ты все еще хочешь заставить Оливию заплатить за то, что тебя чуть не исключили? — Спрашиваю я.

— Нет, нет, нет, — пролепетала Оливия. Подняв руки в умоляющем жесте, она отчаянно качает головой. — Нет, пожалуйста. Пожалуйста.

— Ты ясно дал понять, что она вне зоны доступа, — осторожно отвечает Томас.

Не сводя глаз с Оливии, я говорю:

— Я потерял интерес к своей игрушке.

На ее лице мелькает обида, но ее быстро заглушает паника.

— Поэтому я снимаю свою защиту, — заканчиваю я.

Ее черты заливает чистый ужас, и она падает передо мной на колени. Сжав ладони вместе, она смотрит на меня отчаянными, умоляющими глазами.

— Мне очень жаль. Прости меня. Я не хотела этого. Пожалуйста, я умоляю тебя. Я умоляю тебя. Не делай этого. Пожалуйста.

На другом конце линии Томас секунду молчит, прежде чем спросить:

— Значит, я могу делать с ней все, что захочу?

Я смотрю на Оливию. Стоящую на коленях у моих ног. Умоляя меня о пощаде. Но уже слишком поздно. Слишком поздно. Я впустил ее, и она причинила мне такую боль, какую никто и никогда не причинял. Мое сердце превратилось в кровавую массу в груди, а душа разбита вдребезги. Все из-за нее.

Удерживая умоляющий взгляд Оливии, я произношу слова, которые решат ее судьбу.

— Да, ты можешь делать с ней все, что захочешь.

Из ее горла вырывается рыдание. Зажав рот рукой, она сворачивается калачиком, задыхаясь между захлебывающимися рыданиями.

Я кладу трубку.

Оливия с трудом вдыхает воздух, прежде чем ей удается снова сесть прямо и встретить мой взгляд.

Я смотрю на нее безжалостным взглядом и поворачиваю подбородок в сторону двери.

— Я бы посоветовал бежать.

37

ОЛИВИЯ

Сердце кровью обливается, когда я бегу через кампус к воротам. Я успела запихнуть в рюкзак только самые важные вещи, прежде чем мне пришлось уходить. Поскольку у меня нет денег на такси, я должна попытаться добраться до города пешком, прежде чем Томас поймет, где я. Но я едва могу сосредоточиться, потому что с каждым шагом моя душа разрывается на части.

Как же так получилось?

Было время, когда я хотела причинить ему боль. Отомстить за то, что он сделал со мной. Но больше нет. Я никому не рассказывала о его матери. По крайней мере, не по своей воле. Должно быть, кто-то подслушивал, прослушивал наши телефоны или... что-то еще. Но как бы я ни пыталась выкрутиться, я знаю, что в том домике больше никого не было. А если он еще и прочесал все на предмет жучков, то...

Черт.

Еще одна волна ужаса захлестнула меня, когда я бросила бешеный взгляд через плечо. Я не должна была так выходить из себя. Я не должна была говорить, что он станет таким же, как его мать. Я даже не имела этого в виду. Я просто хотела сделать ему больно, как он делал мне. Я не ожидала, что он пошлет Томаса за мной.

Потому что я забыла, каким безжалостным он может быть. Каким жестоким он может быть.

Я забыла, что продала свою душу дьяволу в обмен на безопасность и что дьявол может в любой момент отнять эту безопасность, если сочтет мою душу недостойной.

Черт возьми, как все так быстро вышло из-под контроля?

Я понимаю, как это должно выглядеть с его точки зрения. Все улики указывают на меня, а у меня нет ни одного доказательства, даже правдоподобного объяснения, чтобы подкрепить свое утверждение о моей невиновности. Но часть меня все еще убита горем, что он считает меня способной на такое. Что он так мало мне доверяет. Потому что это значит, что я ошибалась. Я думала, что я ему небезразлична, но теперь я знаю, что всегда была лишь его игрушкой, которую он использует и выбросит по своему усмотрению.

А теперь он выбросил меня, и дал убийце разрешение выследить меня.

Еще одна волна паники захлестывает мою душу.

Снег летит на мои ботинки, когда я выхожу из ворот и несусь по дороге в сторону города. Сердце колотится о ребра, но я продолжаю бежать, пока не преодолеваю определенное расстояние между собой и университетом.

В конце концов мне приходится сбавить темп и перейти на ходьбу. Мои легкие болят, и каждый глоток холодного воздуха кажется мне осколками стекла, но я заставляю себя двигаться дальше. Я должна добраться до города. По крайней мере, там я смогу спрятаться от Томаса, пока не придумаю, что делать теперь, когда...

Боль пронзает мою душу еще до того, как я успеваю закончить эту мысль, и из горла вырывается рыдание.

Моей стипендии в Хантингсвеллском университете больше нет.

Я отказалась от всех других предложений в пользу этого университета, а значит, теперь у меня нет ничего. Никакого образования. Ни диплома. Никакого будущего. Теперь я никогда не смогу позволить себе учиться где-либо еще.

Паника и отчаяние захлестнули меня.

А это значит, что мне придется вернуться домой. В Беллвью Филдс. Население три тысячи двести семьдесят пять человек.

Все, ради чего я работала, все, чем я жертвовала все эти годы, просто... исчезло.

Я спотыкаюсь на обочине и едва не падаю на колени, когда на меня обрушивается очередная волна печали.

Что я наделала?

Мне следовало держаться как можно дальше от Александра Хантингтона. Мне следовало просто встать на колени и поклониться, как все остальные. Я должна была просто написать эссе Томаса, как он требовал. Я не должна была поднимать волну. Я должна была просто не высовываться и закончить свое чертово образование.

Слезы наворачиваются на глаза, затуманивая зрение. Я продолжаю спотыкаться на заснеженной дороге, ослепленная печалью и сожалением, а мое сердце разбивается в груди, как хрупкое стекло.

Боже, лучше бы я никогда не попадалась Александру на глаза. Лучше бы я никогда не узнала его. Лучше бы я никогда не впускала его в свое сердце. Лучше бы я никогда не давала ему силы причинить мне такую боль.

Я не могу дышать.

Прижав руку к груди, я пытаюсь избавиться от ужасной тяжести, которая грозит раздавить мои ребра.

Сзади раздается звук автомобиля, и я смещаюсь в сторону, чтобы убедиться, что он не заденет меня, проезжая мимо.

Фары отбрасывают лужи света на снег, когда она приближается. Я останавливаюсь, пытаясь отдышаться от боли и паники, раздирающих мои внутренности. Машина проносится мимо, разбрасывая снег вокруг своих шин, и бледный свет становится красным, когда задние фары светят мне в глаза.

Я делаю напряженный вдох.

Затем машина с визгом останавливается. Это происходит так внезапно, что машина на секунду теряет сцепление с дорогой, слегка заносясь в сторону, прежде чем остановиться на обочине.

Я отчаянно смахиваю слезы с глаз, надеясь, что водитель – это тот, кто может мне помочь.

Дверь со стороны водителя распахивается.

Моя кровь превращается в лед, когда Томас Джордж выходит из машины и смотрит на меня жесткими серыми глазами.

На его лице расплывается злобная ухмылка.

И я побежала.

38

АЛЕКСАНДР

Стекло разбивается о стену. Я подхватываю еще один стакан с виски и тоже бросаю его в стену, желая услышать приятный звук разбивающегося предмета.

Хоть что-то, кроме моего сердца.

Разбитые осколки падают вниз и со звоном падают на пол.

Дэниел стоит на небольшом расстоянии и молча наблюдает за мной. Но даже с другого конца комнаты я вижу беспокойство в его глазах, когда он смотрит на меня. От этого еще один удар боли пронзает мою грудь.

— БЛЯДЬ!

Это слово вырывается из моих легких с такой силой, что я почти чувствую вкус крови.

— Я не должен был доверять ей! — Кричу я на комнату. На весь мир. На все. — Я никогда никого не впускал. Но я впустил ее. — Мой голос почти срывается на этом слове. — И вот что я получил.

Мои туфли стучат по деревянным половицам, пока я расхаживаю взад-вперед по кабинету. Подняв руки, я снова и снова провожу пальцами по волосам, портя ранее идеальную укладку.

— Я должен был догадаться. — Я качаю головой. — Я должен был догадаться, что она играет в долгую игру. Черт. Она блестящая и находчивая, и она всю жизнь работала над одной целью. Что такое пара месяцев притворства по сравнению с этим? Я должен был это предвидеть… Я должен был это предвидеть.

Еще одно копье боли пронзает мою душу. Это настолько больно, что мне приходится остановиться и глубоко вдохнуть. Я действительно думал, что нашел кого-то. Того, кто понял меня. Кто принес свет в мою жизнь.

Повернувшись, я встречаюсь со спокойным взглядом Дэниела, и мне не нравится, как надломлено звучит мой голос, когда я выдавливаю: — И я почти поверил ей, когда она сказала, что не делала этого. — Я прижимаю руку к груди. — Вот как глубоко она впилась в меня своими когтями. Я почти поверил ей. Я хотел ей верить.

Глаза Дэниела смягчаются, когда он снова смотрит на меня.

— Вы уверены, что это сделала она, сэр?

— Да. Я проверил все возможные варианты. В хижине больше никого не было. На многие мили. Не было никаких жучков. Никаких скрытых камер. Никто не мог подслушать.

— Значит, это должна быть она?

— Да. Она единственная, кому я рассказал.

Он молчит несколько секунд, как бы раздумывая. Затем произносит пять слов, от которых у меня леденеет кровь и в панике сжимается сердце.

— Но только ли она знала?

Несколько секунд я не могу дышать, так как передо мной промелькнула ужасающая возможность. Возможность, которую я даже не рассматривал.

Что утечка произошла не по моей вине.

Мои пальцы дрожат, когда я пытаюсь вытащить телефон из кармана, и я чуть не роняю его на пол, прежде чем успеваю крепко за него ухватиться. Рука слегка дрожит, когда я звоню Бенедикту.

Ответа нет.

Я некоторое время смотрю на пустой экран, прежде чем мне удается снова нажать на кнопку набора.

И снова никакого ответа.

Я звоню снова.

И еще раз.

И снова.

На шестой попытке он наконец берет трубку.

— Мне очень жаль, Четвертый, — говорит он с напряжением и паникой в голосе.

Мое сердце замирает, а мозг дает сбой. Я не могу пронести в голове ни одной мысли, не говоря уже о словах, поэтому я просто стою посреди комнаты, прижав телефон к уху и глядя на разбитое стекло на полу.

— Мне очень жаль, — повторяет мой брат. — Хорошо? Я весь день уклоняюсь от папиных звонков, так что не говори ему, что ты со мной разговаривал.

— Почему? — Наконец-то мне удается выдавить из себя.

— Потому что я очень, очень не хочу с ним разговаривать, потому что я точно знаю, что он скажет, когда...

— Нет, — перебиваю я. — Почему ты сожалеешь?

— Слушай, я все исправлю. Обещаю. Я все исправлю.

— Бенедикт. — Мое сердце вдруг забилось в груди в два раза сильнее, как будто пытаясь наверстать время, когда оно совсем перестало биться. — Почему. Ты. Извиняешься?

— Слушай, я был под кайфом. Ясно? Но, наверное, это была плохая партия или что-то в этом роде, потому что у меня были такие глюки, каких я никогда раньше не ловил, и я просто... — Он болезненно вздохнул. — Это просто вырвалось. Я не хотел этого говорить. А потом там была Мейси, и она узнала, почему я ее бросил, так что, думаю, она хотела отомстить, и теперь... — Он с трудом вдохнул воздух. — Черт, Четвертый, мне так жаль. Я никогда не хотел, чтобы кто-то узнал, что на самом деле случилось с мамой. Я не хотел. Я просто... Блядь.

Я просто стою, уставившись в пустоту, пока мой разум пытается обработать слова, которые только что вырвались из уст моего брата.

Мейси рассказала прессе. Бенедикт рассказал Мейси.

А это значит, что утечка информации произошла не по моей вине. Я не имею никакого отношения к тому, что рассказал Оливии в хижине. Закончить эту мысль - все равно что бежать по грязи. Но последние слова, наконец, заканчивают обрабатываться в моем черепе, оставляя после себя мировоззренческое осознание.

Оливия не предавала меня.

Я перевожу взгляд на темнеющее небо за окном, и паника проносится по всем моим нервам с силой, достаточной для того, чтобы меня стошнило.

О, черт.

Оливия.

39

ОЛИВИЯ

Страх – это живое чудовище в моей груди. Когтями впивающиеся в мои легкие. Душащий мое горло. Сжимающий сердце железной хваткой. Я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах. И гулких шагов позади себя.

Холодный воздух врывается в мое горло, когда я отчаянно бегу прямо в мрачный лес. Заснеженные деревья мелькают перед глазами. Я понятия не имею, куда иду. Все, что я знаю, это то, что мне нужно бежать. Быстро.

— Ты действительно думаешь, что сможешь далеко убежать? — Злобный смех эхом разносится по лесу. — Ну, тогда вперед. Пробуй как следует. Но когда я тебя поймаю, я заставлю тебя заплатить за каждый ярд.

Паника пронзает мой позвоночник, и из горла вырывается рыдание. Я не успеваю оглянуться, но его голос звучит гораздо ближе, чем раньше. Слезы наворачиваются на глаза, затуманивая зрение, а я мчусь через лес. Снег кружится в воздухе, когда я продираюсь сквозь ветки и кусты.

Шаги позади меня становятся громче.

Ближе.

Ужас пронзает мою грудь.

Я втягиваю воздух, перепрыгивая через поваленное дерево, затем огибаю ствол другого дерева и меняю направление, прежде чем рука успевает схватить меня за куртку. Сердце колотится о ребра. Моргая от слез, затуманивающих зрение, я изо всех сил бегу к густой роще деревьев. Если мне удастся пробраться туда, может быть, я смогу его потерять. Может быть, я смогу...

Огромный вес врезается мне в спину.

Я вскрикиваю, когда меня прижимает к земле огромное тело. Боль пронзает мои локти, когда я врезаюсь в землю, вздымая вокруг нас тучи снега. Быстро крутанувшись, я успеваю откатиться в сторону, прежде чем Томас успевает обхватить меня руками.

Холодный снег просачивается сквозь одежду и прилипает к коже, но я его почти не чувствую, потому что страх и паника пылают в моем теле, как лесной пожар.

Руки скребутся вокруг моих лодыжек, и я изо всех сил бью по ним.

Томас резко вдыхает сквозь зубы, когда мой каблук попадает в цель. Перекатившись, я успеваю встать на колени, как вдруг в углу моего глаза что-то шевельнулось. Инстинкт подсказывает мне, что я расстегиваю рюкзак и сильно размахиваю им.

Грохот эхом разносится по сумрачному лесу.

Томас вскрикивает и падает назад, когда тяжелый учебник истории, лежащий в моем рюкзаке, ударяет его прямо в лицо. Он вскидывает руку, хватаясь за лямку рюкзака, но я отпускаю ее прежде, чем он успевает использовать ее, чтобы подтянуть меня к себе. Не теряя ни секунды, я вскакиваю на ноги и взлетаю между деревьями.

— Ты заплатишь за это, сука! — Кричит он мне вслед.

Пульс стучит в ушах, пока я бегу по снегу. Его ноги бьют за мной, как боевые барабаны. Выбросив руку, я обхватываю дерево, чтобы изменить направление. Он рычит, проносясь мимо меня, но через секунду снова наступает мне на пятки.

Безысходность захлестывает меня.

Что же мне делать? Как мне выжить? Я не смогу убежать. Я не смогу спрятаться. Я не смогу победить в физической схватке с ним. Здесь нет никого, кто мог бы мне помочь. Защитить меня. Спасти меня. Здесь только я, Томас Джордж и пустой лес, где он может не спеша убить меня. Медленно. Мучительно. Без помех.

Еще один прерывистый всхлип вырывается из моего горла.

Я умру здесь.

Его вес снова обрушивается на меня.

Я тяжело падаю на землю, а он на меня, и снег разлетается вокруг нас от удара. Набирая воздух в легкие, я пытаюсь повторить маневр и откатиться в сторону, но на этот раз он научился на своих ошибках.

Боль пронзает мое лицо, когда он врезается кулаком мне в щеку.

Он ударяет с достаточной силой, чтобы откинуть всю мою голову в сторону. Удар полностью обездвижил меня, и я даже не успела поднять руки, чтобы отбиться, как Томас толкнул меня на спину и обхватил за бедра.

Инстинкты выживания вопят в моем черепе, выводя меня из ступора. Томас наклоняется ко мне, его руки нащупывают мое горло. Я с трудом вдыхаю воздух, поднимаю руки и отбиваю его ладони.

В его серых глазах появляется жестокий блеск, когда он смотрит на меня, а от злобной улыбки на его губах у меня по позвоночнику пробегает лед. Скула пульсирует болью от его удара, но я блокирую ее, ударяя кулаками по его мускулистым предплечьям, а затем впиваюсь когтями в его лицо.

В его глазах вспыхивает ярость, и он рычит от боли, когда мои ногти успевают поцарапать его щеку.

Его кулак снова врезается в мое лицо.

Снег прижимается к моей щеке, когда удар откидывает мою голову набок. Волны боли проходят через меня, и в черепе что-то звенит. Я просто лежу, задыхаясь, пытаясь вернуть окружающему миру смысл.

Но прежде, чем мне это удается, две большие руки обхватывают мое горло. Мои глаза распахиваются, и я снова мотаю головой вперед. Томас наклоняется ко мне, на его губах играет злобная улыбка, и он начинает сдавливать горло.

Я бьюсь ногами, пытаясь сбросить его вес с себя, а сама хватаюсь за его толстые запястья и пытаюсь разорвать хватку. Он по-прежнему сидит на моих бедрах, как валун, его массивная рама давит на меня, а его руки остаются крепко зажатыми на моей шее.

— Ты должна была знать свое место. — Его серые глаза сверкают, как острая сталь, когда он ухмыляется. — Сначала ты пыталась задеть Александра. Затем ты попыталась задеть меня. — Он сильнее сжимает мою шею. — А теперь посмотри на себя.

Я впиваюсь ногтями в кожу на его запястьях, пытаясь заставить его вздрогнуть. Хоть немного ослабить хватку.

Мои легкие кричат от нехватки воздуха.

— Хочешь, чтобы я пощадил твою жизнь? — Спрашивает он.

Я отчаянно киваю.

— Хочешь поторговаться, как с Александром? Ты сделаешь все, что я захочу, и я оставлю тебя в живых?

Голова раскалывается, но мне удается дернуть подбородком в очередной паре отчаянных кивков.

— Видишь, вот где твое место. Молишь меня о пощаде. Отчаянно торгуешься за жизнь, которую я держу в своих руках. Если бы ты знала свое место до того, как чуть не уничтожила меня, нас бы здесь не было.

Я снова киваю, потому что думаю, что именно этого он от меня и хочет.

— Итак, ты хочешь поторговаться?

Мои легкие болят, когда я несколько раз дергаю подбородком. Его рот расплывается в холодной улыбке.

— Очень жаль. Слишком поздно для этого. Потому что я уже несколько месяцев мечтаю увидеть, как свет исчезает из твоих глаз.

Я снова впиваюсь когтями в его запястья, чувствуя, как ужас захлестывает все мое тело.

— Борись сколько хочешь. Но ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня от выжимания жизни из твоего никчемного тела.

Мои ноги подрагивают на земле, а в уголках глаз поселяется тьма. Я пытаюсь отогнуть его пальцы от своего горла, но мои руки слабы и тяжелы. Холод, не имеющий ничего общего со снегом, прижимающимся к моей спине, распространяется по моей груди, когда его слова оседают, как камень, в моем желудке.

Я умру здесь.

На этот раз я действительно умру здесь.

40

АЛЕКСАНДР

Паника вспыхивает в моем теле, как молния, когда я бегу через лес. Машина Томаса была припаркована на обочине дороги, и две группы шагов вели за деревья. Сердце колотится в груди, когда я следую за ними.

Пожалуйста, не дайте мне опоздать… Пожалуйста, не дайте мне опоздать.

Боже, что я наделал?

Как я мог быть таким идиотом?

Если он причинил ей боль...

Я даже не успеваю закончить эту мысль, как мчусь за ними. Закат уже близок, а небо затянуто плотными серыми облаками, и мне приходится щуриться, чтобы видеть в мрачном свете.

Где они? Где она?

Крик прорезает тишину леса.

Моя кровь превращается в лед.

Оливия.

Я удваиваю скорость, проносясь между деревьями и устремляясь на звук голоса. Следы превращаются в круг из истоптанного снега. Мое сердце почти останавливается, когда я вижу что-то, лежащее на его краю. Рюкзак Оливии. Я мотаю головой из стороны в сторону. Они сражались здесь.

Она сражалась с ним здесь.

По диагонали от того места, где я появился, снова начинаются следы. Я бегу в том же направлении. Такое ощущение, что меня сейчас вырвет.

Что я наделал? Что я наделал? Блядь. Она должна быть в порядке. Она должна.

Холодный воздух проникает в мои легкие и рвет волосы, когда я мчусь по снегу вслед за шагами.

И тут я вижу… Два человека на земле.

Томас.

И Оливия.

Ее ноги дергаются на снегу, и ее руки падают с его запястий, когда он садится на ее бедра и душит ее.

Ярость обжигает меня, как лед. Подняв охотничье ружье, я стреляю.

Выстрел эхом разносится по лесу. Птицы в панике разлетаются в стороны, когда шум разрывает тишину. Пуля врезается в дерево рядом с головой Томаса, разбрасывая в воздухе щепки коры.

Томас спрыгивает с Оливии и бежит прочь, пока я навожу на него винтовку.

— Черт. Черт. — Вскинув руки в знак капитуляции, он отступает назад, а на его лице мелькают шок и страх. — Я…

— Отойди от нее, — рычу я. — Сейчас же.

Он отступает еще дальше, ужас наполняет его взгляд, когда он смотрит между мной и винтовкой в моих руках.

Опустившись на землю, я вижу, как Оливия делает глубокий вдох. На меня накатывает облегчение. Оно настолько сильное, что я едва не задыхаюсь.

Она жива… Она жива.

Перевернувшись на бок, она несколько раз кашляет, прежде чем набрать в легкие побольше воздуха. Затем она снова падает на спину. Ее грудь вздымается и опускается от долгих вдохов, когда она смотрит на полог и темнеющее небо над головой.

Мое сердце разрывается при виде ее в таком состоянии. Я открываю рот, чтобы сказать ей... что-то, что угодно, но прежде, чем я успеваю сообразить, что именно я могу сказать в такой момент, мои глаза фокусируются на ее лице.

На ее щеке образовался большой синяк. И сердитые красные отпечатки рук на шее.

На секунду я замираю, глядя на эти жестокие следы.

Затем все внутри меня чернеет и наступает смертельная тишина.

В моей душе поселяется неестественное спокойствие, такое же огромное и смертоносное, как темный океан.

Повернувшись к Томасу, я бесцеремонно поднимаю винтовку и стреляю ему в колено. Крик разрывает холодный зимний воздух. Выстрел сносит Томасу коленную чашечку, и он падает на землю, так как его нога подгибается. Из его горла вырывается пронзительный крик: он упирается ладонями в землю и сворачивается калачиком. Боль затуманивает его черты, поэтому он даже не замечает меня, когда я подкрадываюсь к нему. Когда я настигаю его, я кладу ботинок на его запястье, прижимая его ладонь к земле.

А затем выпускаю три патрона прямо ему в руку.

Кровь брызжет в воздух, рваная плоть трепещет, когда пули разрывают тыльную сторону его руки, оставляя вместо нее лишь большую дыру. Из его легких вырывается еще один прерывистый крик, и он отчаянно пытается отдернуть руку. Я убираю свой вес с его запястья, позволяя ему отдернуть руку и прижать ее к груди.

Красные лужицы заливают девственно белый снег вокруг него.

Он смотрит на меня, ужас и боль пульсируют в его водянистых глазах. Слезы и сопли стекают по его лицу.

— Протяни вторую руку, — приказываю я, в моем голосе звучит смертельная властность.

Он отчаянно трясет головой, пытаясь отступить назад.

— Либо твоя рука. — Я переставляю винтовку так, чтобы она была направлена ему между глаз. — Либо голова. — Я держу его взгляд безжалостными глазами. — Выбирай.

С его губ срывается испуганный всхлип, но он медленно убирает руку от груди.

— На землю, — требую я.

Его рука яростно трясется, пока он не опускает ее, прижимая ладонь к снегу.

— Пожалуйста, — умоляет он, плача и фыркая, глядя на меня расширенными глазами. — Пожалуйста, не делай этого. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Я просто смотрю на него в проклятом молчании. Затем я выпускаю еще три патрона.

Его голос срывается, из горла вырываются ужасные крики. Наклонившись, он прижимается лбом к земле и снова и снова кричит от боли. Обе его руки теперь представляют собой груды разорванной плоти и раздробленных костей. Он больше никогда не сможет пользоваться ни одной из них.

— Посмотри на свои руки, — приказываю я.

Он продолжает плакать и кричать в землю, а все его тело содрогается от боли.

— Посмотри на них! — Кричу я, прижимая дуло к его шее.

Он поднимает голову и яростно моргает, пытаясь повиноваться моему приказу и посмотреть на свои искалеченные руки. Его сотрясают рыдания.

— Запомни этот день. Каждый раз, когда тебе будет трудно открыть дверь, каждый раз, когда ты не сможешь удержать даже чашку с соской, каждый раз, когда тебе придется позволить незнакомцу подтирать твою гребаную задницу, потому что ты больше не можешь пользоваться своими никчемными руками, я хочу, чтобы ты помнил этот день. Помнил, что у тебя больше нет твоих рук... — Я ставлю каблук на пальцы его правой руки и сильно вдавливаю их в землю, — потому что ты посмел прикоснуться к моей Оливии.

С его губ срываются жалкие всхлипы и прерывистые рыдания.

— Если ты еще хоть раз покажешься в Хантингсвелле, следующая пуля попадет тебе между глаз. — Я нажимаю на дуло именно в том месте, чтобы донести до него суть. — Понял?

— Д-да, — плачет он. — Да. Пожалуйста. Пожалуйста.

Оставив его рыдать на земле, я перекидываю винтовку через плечо и приседаю рядом с Оливией. Она все еще лежит на земле, но наклонила голову, словно наблюдая за тем, что я сделал с Томасом. Ее грудь вздымается и опускается от ровного дыхания.

— Оливия, — шепчу я, мой голос мягче, чем когда-либо прежде. — Ты в порядке?

В тот момент, когда слова слетают с моих губ, мне хочется взять винтовку и выстрелить себе в голову.

Конечно, она не в порядке.

— Мне так жаль. — Просунув руки под ее маленькое тело, я осторожно приподнимаю ее. — О, Боже мне так жаль.

Мое сердце разрывается при виде ее покрытой синяками кожи и широко раскрытых глаз. Прижав ее тело к своей груди, я бегу обратно к машине.

***

Расхаживая взад-вперед по гостиной, я запускаю пальцы в волосы.

— Ты уверен?

— Да. — Он уверенно кивает мне. — У нее нет сотрясения мозга, и горло не повреждено. А синяки на ее коже заживут.

— Уверен? — Повторяю я.

Доктор Олсен - личный врач нашей семьи, и он лучший из всех, кто есть на свете, так что, если он говорит, что с ней все в порядке, значит, все в порядке. Но мне все равно нужно услышать его слова еще раз.

— Да, Александр. — Он успокаивающе кладет руку мне на плечо, останавливая мой бег. — Я обещаю. Ей нужен отдых, но она будет в полном порядке.

Мне удается кивнуть.

Пока Дэниел провожает его, я сразу же поднимаюсь по лестнице. Сердце все еще бешено колотится в груди, а страх и паника от того, что я чуть не потерял Оливию, не дают мне покоя.

Осторожно приоткрыв дверь, я заглядываю в комнату Оливии. Просто чтобы убедиться, что она действительно здесь. Что она действительно жива.

Она перевернулась на бок, и черты ее лица разгладились от сна.

Я крепко хватаюсь за дверной косяк, когда на меня накатывает волна облегчения.

Она здесь.

Она спит.

Она жива.

Облегчение быстро сменяется жгучим чувством сожаления, и холодным липким чувством вины, от которого сводит желудок и хочется блевать.

Что я наделал? Господи, что я наделал?

Я все испортил.

41

ОЛИВИЯ

Белые стены бесстрастно смотрят на меня, когда я лежу на маленькой кровати в своей комнате в общежитии. Я выбралась из дома Александра, как только проснулась сегодня утром. Я знаю, что вернуть комнату в общежитии мне удалось только потому, что он потянул за какие-то ниточки, но мне все равно.

Пока я далеко от него, мне все равно.

Боль пронзает мое сердце, как ржавый нож, при одной только мысли о нем. Я зарываюсь лицом в подушку и кричу, позволяя ткани заглушить шум.

Чертов ад.

Я не могу поверить, что позволила ему причинить мне такую боль. Что позволила ему войти в мое сердце. Я знала, что это была плохая идея. Ради всего святого, этот человек провел половину семестра, издеваясь надо мной. И все равно я позволила ему войти. И все равно позволила себе думать о нем.

Я сжимаю руку в кулак и впечатываю ее в матрас.

Он каким-то образом узнал, что я действительно говорю правду, что это не я его продала, и звонил и писал миллион раз с тех пор, как я ушла из его дома.

Я проигнорировала все до единого.

Этот опыт только подчеркнул главную проблему наших запутанных отношений. Я жертвовала собой ради него. Я простила его за то, что он издевался надо мной. За то, что унижал меня. За то, что заставлял меня сосать его член в обмен на еду, когда я умирала от голода. Но он никогда не пойдет на жертвы ради меня. Наши отношения всегда были бы только на его условиях. И никогда - на моих. И в тот момент, когда ему станет скучно или он разозлится, он просто выбросит меня, как будто я ничто.

Перевернувшись на кровати, я прикрываю глаза рукой и делаю долгий вдох.

Синяки на щеке и горле - ничто по сравнению с синяками на сердце. Черт, мне на секунду показалось, что я ему небезразлична. Как я могла быть такой глупой?

В мою дверь стучат.

Я хмурюсь, убирая руку с глаз, и оглядываю комнату.

Снова раздается стук.

— Оливия.

Мое сердце замирает при звуке его голоса.

Сжав руку в кулак, я прижимаю ее к груди, чтобы заглушить боль в сердце.

— Оливия, — повторяет Александр. — Пожалуйста, открой дверь.

Я зажмуриваю глаза.

— Я просто хочу поговорить с тобой, — продолжает он. — Просто открой дверь, чтобы я мог все объяснить. Пожалуйста, просто позволь мне все объяснить.

Что объяснить?

Мне и так все душераздирающе ясно. Он никогда не доверял мне, потому что как только что-то шло не так, он тут же от меня отворачивался. Он никогда не считал меня настоящим партнером. Я всегда была для него лишь игрушкой. Чем-то, что удовлетворяло его потребность во власти и контроле.

Он снова стучит, на этот раз сильнее.

Я натягиваю одеяло на голову, сердце болезненно замирает в груди.

— Оливия.

Я крепко сжимаю простыни.

Он ударяет рукой по двери.

— Открой дверь сейчас же, или, клянусь Богом, я выломаю ее!

Я задыхаюсь. И маленькая, жалкая часть меня надеется, что он действительно выломает дверь только для того, чтобы поговорить со мной.

Но тут он снова заговорил, его голос звучит измученно и устало.

— Прости меня. Я не хотел этого. Но просто... пожалуйста, открой дверь.

Я поворачиваюсь так, что оказываюсь лицом к стене. Свернувшись в клубок, я просто лежу, уставившись на белые обои, пока Александр продолжает стучать в дверь, а я отгораживаюсь от него.

***

Вечером он снова возвращается и делает то же самое. И в пятницу утром тоже. Говорит мне, что ему очень жаль, и просит открыть дверь. Я знаю, что он мог бы взять ключи у хозяйки, если бы действительно захотел, но он этого не делает. Он также не выполняет свою угрозу выломать дверь. Вместо этого он просто стоит по ту сторону. Произносит мое имя. Приносит мне слабые извинения. И просит меня открыть дверь.

Я каждый раз игнорирую его.

К тому времени, когда наступает пятница, синяки на моей щеке и шее темнеют до глубокого фиолетового цвета. Те, что на щеке, уродливы, но я чертовски ненавижу отпечатки рук вокруг горла. Они напоминают мне о том ужасе, который я испытала, когда думала, что действительно умру в том лесу.

А еще они разрушают хорошие воспоминания, которые у меня остались с Александром.

Он обхватывал мое горло руками, целовал меня до потери сознания и трахал мои мозги прямо из своей головы. Но теперь все, что я чувствую, это руки Томаса на моей шее, когда он выкачивает из меня жизнь. Хотя, наверное, это и хорошо. Потому что от одной мысли о том, как Александр обхватывает мое горло и жадно впивается губами в мою кожу, мое сердце разрывается на части снова и снова.

Звонит мой телефон.

Сначала я даже не смотрю на него, потому что ожидаю, что это Александр, звонящий в миллиардный раз. Но потом, поскольку я, видимо, мазохистка, я приподнимаюсь на локте и смотрю на экран, чтобы увидеть там его дурацкое имя.

Это не он.

На экране высвечивается надпись «Huntingswell U: Офис администрации» светятся на моем экране.

Сердце подпрыгивает в горле, и я с трудом поднимаю трубку и отвечаю.

— Алло? — Говорю я.

— Мисс Кэмпбелл, — говорит женщина с другого конца линии. — Я прошу прощения за то, что звоню вам за день до Нового года, но, боюсь, нам нужно, чтобы вы пришли в офис администрации. Как вы знаете, в начале этой недели произошла небольшая путаница с вашей стипендией.

Я чуть не фыркнула. Путаница, черт возьми. Больше похоже на то, что Засранец Номер Один заставил университет лишить меня стипендии, а потом передумал.

— Мы снова возобновили вашу стипендию, — продолжает она. — Теперь нам нужно, чтобы вы пришли и подписали документы. Еще раз прошу прощения за беспокойство.

— Не беспокойтесь, — умудряюсь выдавить я, ведь она действительно не виновата в том, что Александр вел себя как осел. — Когда мне подойти?

— Прямо сейчас, если сможете.

— Конечно.

— Спасибо. Скоро увидимся.

Закончив разговор, я делаю длинный выдох и провожу рукой по грязным и беспорядочным волосам. Я опускаю взгляд на свое тело. Черт. Мне действительно нужен душ.

Выдохнув еще один вздох, я впервые за два дня встаю с кровати и направляюсь в душ.

42

АЛЕКСАНДР

Сердце замирает, когда я вижу ее за углом. Мне требуется все мое самообладание, чтобы остаться на месте и стоять в тени, чтобы она меня не увидела. Я скольжу внимательным взглядом по ее телу, проверяя, нет ли признаков боли.

Она идет, как всегда. С прямым позвоночником и высоко поднятой головой. От этого тоска ударяет мне прямо в грудь. За ней сразу же следует сожаление. Я не могу поверить, что позволил себе разрушить лучшее, что когда-либо случалось со мной.

И все из-за собственной неуверенности.

Оливия поднимает воротник пальто и засовывает руки в карманы, пока холодный зимний ветер проносится по улице, заставляя снег на земле взвихриваться маленькими белыми облачками. Я жду, пока она почти дойдет до меня, и выхожу из тени на улицу так, чтобы оказаться прямо на ее пути.

Ее взгляд устремляется прямо на меня, и мое сердце замирает от ярости в ее глазах.

— Нет, — рычит она, и это слово больше похоже на приказ, чем на протест. — Я не хочу с тобой разговаривать. Мне нужно в администрацию.

Не сводя с нее взгляда, я решительно встаю на ее пути.

— Нет, хочешь.

— Нет, не хочу. Потому что какой-то гребаный мудак решил лишить меня стипендии, прежде чем выяснил, что я все это время говорила правду. Так что теперь мне нужно идти туда и снова подписывать бумаги, чтобы я могла продолжить свое образование здесь.

— Нет, не нужно.

Она открывает рот, чтобы, без сомнения, выплюнуть очередную гневную отповедь, но слова не выходят. Я почти слышу, как в ее голове вращаются шестеренки.

Затем в ее глазах появляется понимание.

— Ты заставил их позвонить мне. Чтобы выманить меня сюда.

Это больше похоже на обвинение, чем на вопрос, но я все равно отвечаю.

— Да.

Ее руки взлетают вверх, и она сильно толкает меня в грудь.

— Ты, блядь, сумасшедший!

Я обхватываю ее запястья руками, прижимая их к своей груди. Она пытается выдернуть их обратно, но ее сила не сравнится с моей, поэтому она довольствуется злобным взглядом.

— Мне нужно было поговорить с тобой. — Я бросаю на нее укоризненный взгляд. — Но ты очень сопротивлялась, а я не терпеливый человек.

— И ты решил обмануть меня?

— Да. А теперь пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Она снова бесполезно сопротивляется моей хватке на ее запястьях.

— Я никуда с тобой не пойду, чертов ублюдок!

Огонь обжигает меня, и я вдруг не могу решить, хочу ли я прижаться губами к ее наглому рту и целовать ее, задыхаясь, или же перегнуть ее через стол и отшлепать за наглость.

— Ты можешь либо добровольно дойти до места назначения, — процедил я мрачным голосом. — Или, клянусь всеми богами всех религий, я надену на тебя наручники и понесу тебя туда, перекинув через плечо. Выбирай.

— Ебаный ад, — рычит она. Выдохнув с раздражением, она качает головой. — Ладно. Я пойду туда пешком.

— Хорошая девочка.

Я не упускаю из виду, что ее глаза на мгновение закрываются. Но она быстро подавляет этот порыв и вместо этого натягивает на лицо маску холодной ярости.

Мы молча идем по заснеженным улицам. Люди смотрят на нас, когда мы проходим мимо, но никто не осмеливается ничего сказать.

Благодаря усилиям моего отца пресса уже выпустила несколько статей, исправляющих их ошибку и приносящих извинения за то, что они поверили в историю брошенной женщины, которая явно жаждала мести. Половина из этого - правда, так что все, кажется, смирились. Но люди по-прежнему не знают, как вести себя со мной. А может, они смотрят на темно-фиолетовые синяки на щеке Оливии. Я не знаю точно. Но я бросаю смертельные взгляды на людей, чьи глаза задерживаются на ней слишком долго, и они тут же отводят взгляд.

Когда мы доходим до красивого дома из белого мрамора, я останавливаюсь. Оливия тоже останавливается. Скрестив руки на груди, она выжидающе поднимает брови, но в ее красивых чертах все еще мелькает раздражение.

— Ну что? — Требует она.

— Вот что. — Я киваю в сторону здания. — Этот дом.

— А что с ним?

— Я купил его для тебя.

В ее глазах плещется шок.

— Ты что?

— Я купил его для тебя, — повторяю я. — Я не хочу, чтобы ты была вынуждена жить в этой дрянной комнате в общежитии. Но я знаю, что ты, возможно, тоже не захочешь жить со мной, поэтому я купил тебе этот дом. Только для тебя. Без всяких условий. Клянусь.

Шок заливает ее лицо. За ним сразу же следует ярость. Жгучая, яростная ярость.

— Когда ты уже вдолбишь это в свой толстый гребаный череп? — Кричит она на меня, тыча рукой в сторону дома. — Мне не нужны твои гребаные деньги!

Отчаяние захлестывает меня.

Я не знаю, как с этим справиться. Как справиться с ней. Я никогда не встречал никого, кто бы не хотел чего-то от меня. Кому не нужны были бы мои деньги, мои подарки и мои услуги. И меня ошеломляет, что я наконец-то понял, без малейших сомнений, что Оливия никогда не хотела быть со мной из-за моего богатства и влияния.

Я дал ей защиту от Томаса, а она каждый день отдавала мне час своей жизни. Равный обмен. Никаких тайных замыслов. Никаких попыток добиться моего расположения. Никаких попыток использовать меня сверх того, о чем мы оба договорились с самого начала. И когда ее чувства изменились, и она действительно стала наслаждаться моим обществом, это произошло потому, что ей действительно нравилось. Ей действительно нравилось проводить со мной время. А я выбросил все это в один-единственный момент неуверенности в себе.

— Тогда чего ты хочешь? — Пробурчал я, потому что не знал, что делать дальше. И неважно, что она скажет мне, что хочет, я сделаю это. Я дам ей все, что угодно. Я просто хочу, чтобы она вернулась.

Мне нужно, чтобы она вернулась.

— Я хочу, чтобы ты отправился в ад! — Кричит она мне. Глубоко вздохнув, она снова берет себя в руки и качает головой. — Иди к черту, Александр.

— Оливия. — Я тянусь к ее руке, чтобы не дать ей отвернуться. — Пожалуйста, я...

— Не трогай меня, мать твою!

Опустив руку на бок, я просто смотрю на нее, чувствуя такое отчаяние, какого не испытывал за всю свою жизнь.

— Мне так жаль.

— Я говорила тебе, что невиновна, что не продавала тебя, а ты не поверил мне. Ты никогда не доверял мне.

— Я знаю, я...

— И вместо этого ты сказал Томасу, мать его, Джорджу, что он может делать со мной все, что захочет, хотя ты знал, что он хочет меня убить.

— Мне жаль. Мне очень, очень жаль.

— Сожаление не подходит! Меня чуть не убили, черт возьми!

Боль пронзает мою грудь, словно кто-то вонзил в нее лезвие. Потому что каждое ее слово - правда.

Люди вдоль и поперек улицы теперь останавливаются, чтобы поглазеть на нас. Много людей. Но мне все равно. Потому что все, что я вижу, это боль, которая пульсирует в обычно таких блестящих карих глазах Оливии.

— Неважно, сколько домов ты купишь, и неважно, сколько раз ты скажешь мне, что сожалеешь, это не изменит того простого факта, что ты никогда не доверял мне. Не полностью. — В ее глазах застыла ужасная боль, и она покачала головой. — И никогда не будешь. Ты можешь бросать в меня деньги, потому что они ничего для тебя не значат, но ты никогда не пожертвуешь тем, что имеет значение. Не ради меня. Благодаря тому, как легко ты выбросил меня и бросил на съедение волкам, я теперь знаю то, что должна была знать всегда. Я всегда была для тебя лишь игрушкой.

Ее голос срывается на этих словах, и ужасная боль заливает ее глаза. Это одно из самых ужасных зрелищ, которые я когда-либо видел. И от этого мне хочется вырвать свое сердце и отдать ей, чтобы она могла использовать его для лечения своего собственного.

Потому что она ошибается.

Ей-богу, за всю свою жизнь она никогда так не ошибалась.

Она не моя игрушка.

Она - мой мир.

Поэтому я делаю то, чего никогда раньше не делал. То, о чем я даже не помышлял до того, как встретил эту совершенно замечательную девушку, которая заставила меня почувствовать себя живым впервые за всю мою жизнь.

Я встаю на колени и умоляю.

43

ОЛИВИЯ

Мой рот раскрывается, и шок пронизывает всю мою душу, когда Александр Хантингтон падает на колени перед моими ногами. По всей улице вздыхают люди и делают снимки. Но Александр смотрит только на меня.

— Мне очень жаль, Оливия, — говорит он, глядя на меня умоляющими глазами и широко раскидывая руки. — Пожалуйста, я умоляю тебя. Просто выслушай меня.

Шокированное удивление все еще звучит в моем черепе, поэтому мне удается только кивнуть.

— Я знаю, что облажался. Сильно. И у меня нет оправданий. Никаких объяснений, кроме собственной неуверенности. — Сейчас его бледно-голубые глаза, самые уязвимые из всех, что я когда-либо видела, когда он удерживал мой взгляд. — Я так привык к тому, что люди пытаются воспользоваться мной. Всю мою жизнь все, кто приближался ко мне, делали это, потому что им что-то от меня нужно. Им нужна моя власть, мое богатство, мое влияние. Такой была моя первая реакция, когда я услышал эту новость. Мои худшие страхи тут же вырвались на поверхность, убеждая меня, что ты только притворялась, что заботишься обо мне, потому что тебе тоже что-то от меня нужно. Месть.

— Почему ты так думал?

— Потому что я был ужасен с тобой. Я издевался над тобой. Притеснял тебя. Унижал тебя. Господи, я заставил тебя сосать мой член в обмен на еду, а потом уехал, как будто это ничего не значило. Как после всего этого ты могла начать хорошо относиться ко мне?

— Это было еще в сентябре! Неужели эти несколько месяцев ничего для тебя не значили?

— Они значили все. — От силы его голоса я слегка отшатываюсь назад. Он опускает руки по бокам. Откинувшись на пятки, он наклоняет голову к серому небу над головой и испускает долгий вздох. — Но потом моя собственная неуверенность вернулась, чтобы преследовать меня. — Он снова наклоняет голову и встречает мой взгляд. — Я должен был поверить тебе, когда ты сказала, что невиновна. Даже если не было доказательств, я должен был поверить тебе.

— Да, ты должен был.

— Если ты хочешь, чтобы я провел остаток жизни на коленях, умоляя тебя о прощении, то я так и сделаю. И если ты больше никогда не захочешь меня видеть, я буду это уважать. Но я не могу позволить тебе уйти отсюда с мыслью, что ты была для меня всего лишь игрушкой.

От отчаяния в его голосе мое сердце болезненно сжалось. И то, как он смотрит на меня... Я могу сказать, что он подразумевает каждое свое слово. Я пытаюсь сделать вдох, но мои легкие, кажется, больше не работают должным образом.

— Каждый раз, когда ты входишь в дверь, кажется, что кто-то высасывает весь воздух из комнаты. — Его глаза прожигают меня насквозь, проникая в самую душу, когда он в отчаянии раскидывает руки. — Я не могу нормально думать, когда ты рядом со мной! Вот как сильно влияет на меня одно твое присутствие.

Я взволнованно вдыхаю, сердце бешено колотится о ребра.

— Я люблю тебя. — Он смотрит на меня с такой неприкрытой уязвимостью, что у меня в груди все трещит. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня.

— Я... — Я не знаю, как закончить предложение. Я даже не знаю, как сейчас дышать.

— Раньше я просто шел по жизни на автопилоте. Никаких взлетов. Никаких падений. Я жил, но никогда не был живым. Пока не встретил тебя.

— Александр... — И снова я не знаю, что сказать.

— Я никогда не смогу вернуться к той жизни, которая была до встречи с тобой, и та дыра, которую ты оставишь в моей душе, если уйдешь, будет самым болезненным, что я когда-либо испытывал. Но я выдержу это, если ты выберешь именно это. — Его глаза впиваются в мои. — Но никогда, никогда не сомневайся в том, что мои чувства к тебе настоящие. Я буду стоять на коленях ради тебя, ползать ради тебя, унижаться ради тебя каждый день до конца своей жизни, если ты этого хочешь. Потому что я люблю тебя, Оливия.

Последние отчаянные защитные стены, которые я пыталась возвести вокруг своего больного сердца, разбились, как стекло перед ударом кувалды.

Ухватившись за воротник его куртки, я рывком поднимаю его на ноги и прижимаюсь губами к его губам. Он обхватывает меня руками, крепко прижимая к себе, и отвечает на поцелуй с отчаянием и облегчением, от которых у меня перехватывает дыхание. Его тело идеально прилегает к моему, как будто создано специально для меня.

Он проводит пальцами по моим волосам, а затем проводит по моим щекам, продолжая целовать меня так, словно от этого зависит его жизнь. Я чувствую влажный холод на своих коленях от того, что его штанины полностью промокли от снега, когда он опустился передо мной на колени.

Александр Хантингтон стоял передо мной на коленях.

Умолял меня. Перед всеми этими людьми.

Неприкасаемый король этого университета, всего города, который поклялся, что никогда не будет стоять на коленях и просить о чем-либо. Он встал на колени ради одного человека…

Меня.

Я думала, что он никогда не пожертвует собой ради меня. Думала, что он никогда не сделает ничего, что стоило бы ему хоть капли дискомфорта. Но теперь у половины этой улицы есть кадры, где он преклоняет колени перед моими ногами. А ему все равно.

Сердце заколотилось в груди.

Он был готов терпеть это унижение не ради обещания моего прощения просто для того, чтобы я знала, что никогда не была для него просто игрушкой. Он был готов позволить мне уйти навсегда, если бы я этого захотела, даже после того, как он публично умолял меня о прощении.

И если это не доказательство того, что я была неправа, то что тогда доказательство?

Александр Хантингтон IV любит меня.

И да поможет мне Бог, но мне кажется, что я люблю его еще сильнее.

44

АЛЕКСАНДР

Смех, музыка и разговоры заполняют все здание. Женщины в блестящих платьях и мужчины в дорогих костюмах прыгают и танцуют на танцполе, а другие пьют и целуются в кабинках и на диванах вдоль стен. Свет льется из множества прожекторов, преломляясь в люстре на высоком потолке и заставляя тысячи сверкающих фигур перемещаться по комнате.

Но ничто не выглядит так блестяще, так великолепно, как она.

У меня перехватывает дыхание каждый раз, когда я смотрю на нее.

Оливия Кэмпбелл.

Темная улыбка расплывается на моих губах, когда я провожаю взглядом ее тело. Моя. Оливия Кэмпбелл полностью моя.

Я как раз опускаю руки, чтобы взять бокалы с игристым вином, которые попросила моя потрясающая маленькая стипендиатка, когда мое внимание привлекает движение. Мужчина в оранжевом бабочке дико танцует, стоя спиной к Оливии, и отпрыгивает назад, врезаясь в нее.

Во мне закипает ярость.

Хлопнув стаканами по столу, я пробираюсь сквозь толпу танцующих людей, устремив убийственный взгляд на пьяного мужчину. Он разворачивается, когда я подхожу к ним.

— О, я... — начинает он, обращаясь к Оливии. Затем его взгляд переходит на меня, и его глаза расширяются. — Мистер Хантингтон. Простите, я не хотел...

— Как зовут? — Требую я.

Его глаза мечутся из стороны в сторону. Облизав губы, он сглатывает.

— Джон Смит.

Прежде чем я успеваю уличить его в очевидной лжи, он разворачивается и практически бежит с танцпола, приговаривая:

— Простите! Простите!

Я делаю шаг к нему, намереваясь преследовать его, но прежде, чем я успеваю продвинуться дальше, Оливия кладет руку мне на плечо.

— Сегодня мы не будем выгонять людей, — говорит она, и в ее блестящих глазах пляшут и веселье, и отчаяние. — Ведь сегодня канун Нового года.

— Он прикоснулся к тебе. А мы знаем, что никто тебя не трогает.

Ее рука поднимается к шее, и она рассеянно проводит пальцами по темно-фиолетовым отпечаткам рук, которые все еще обвивают ее горло, словно жестокое ожерелье. Мое сердце разрывается от этого зрелища. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она опускает руку и переплетает свои пальцы с моими.

— Пойдем со мной.

Она ведет нас через битком набитый зал, полный пьяных и танцующих студентов. Музыка звучит из динамиков, отражаясь от стен достаточно громко, чтобы заставить окна вибрировать. Я сканирую толпу, пока мы движемся через здание, но Томаса Джорджа, конечно же, нигде не видно. К счастью для него.

Я возвращаю взгляд на Оливию, когда мы доходим до той самой комнаты, в которой мы встретились в первый раз. В тот раз, когда я попросил ее встать на колени и вылизать мои туфли, а она отказалась, тогда я сорвал с нее футболку и заставил идти обратно через кампус голой. Гнев вспыхивает во мне при этом воспоминании. Как я мог позволить кому-то еще увидеть ее голой?

Эта привилегия принадлежит мне и только мне.

Громкая музыка стихает до тупого гула басов, когда Оливия затаскивает меня в комнату и закрывает за нами дверь. Комната выглядит точно так же, как и всегда. Темные деревянные стены и дорогая мебель из того же материала.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Я удивленно моргаю, поворачиваясь лицом к Оливии. Она переместилась так, что стоит у стены на небольшом расстоянии от двери, и у нее решительное выражение лица, когда она смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я никогда не откажусь, — отвечаю я, сокращая расстояние, между нами, пока мои глаза ищут ее лицо. — Но в чем дело?

Обхватив своими тонкими пальцами мое запястье, она перемещает мою руку вверх, а затем кладет ее на свое горло. Прямо над теми ужасными синяками.

— Я хочу, чтобы ты стер воспоминания о его руках на моем горле. — Она пристально смотрит на меня. — Я хочу, чтобы ты заменил их воспоминаниями о тебе. О нас.

Мое сердце слегка разрывается, а глаза смягчаются, когда я понимающе киваю.

— Конечно, любимая. — Наклонившись, я завладеваю ее ртом в собственническом поцелуе. — Когда я закончу с тобой, ты никогда не вспомнишь, что на тебе были чьи-то руки. Только мои.

Обхватив рукой ее горло, я прижимаю ее к стене, а другой рукой раздвигаю черное с золотыми блестками платье на ее ногах. Дрожь пробегает по ее телу, когда я провожу пальцами по внутренней стороне ее бедер.

— Сбрось трусики, любимая, — приказываю я.

Не сводя с меня глаз, она просовывает руки под черную кружевную ткань трусиков и спускает их вниз по ногам, пока они не развеваются вокруг лодыжек. Озорная улыбка играет на ее губах, когда она выходит из них.

Затем она прикусывает губу.

Темное желание пульсирует во всем моем теле. Подавшись вперед, я втягиваю в рот ее нижнюю губу, освобождая ее от зубов, а затем овладеваю внутренней частью ее рта, проводя по ней языком.

— Хитрюга, — рычу я.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — дышит она мне в губы, в ее голосе отчетливо слышится веселье.

Я провожу костяшками пальцев по ее обнаженной киске.

Она вдыхает.

Боже, она уже мокрая.

— Неужели ты ничему не научилась за последние несколько месяцев? — Говорю я, отстраняясь, чтобы встретиться с ней взглядом. — Когда мы играем в эту игру, я всегда выигрываю.

Она дразняще вскидывает брови.

— А сейчас?

Я провожу большим пальцем по ее клитору.

Еще один резкий вздох вырывается из ее горла.

Я мрачно усмехаюсь.

— И сейчас.

Все еще прижимая ее к стене, я еще минуту обвожу ее клитор большим пальцем, а затем провожу пальцами по ее входу. С ее губ срывается стон. Я продолжаю теребить ее клитор и дразнить пальцами ее вход. Она издает протяжное хныканье.

— Ты хочешь, чтобы я был внутри тебя, любимая?

— Да, — шепчет она.

— Скажи, пожалуйста.

— Пожалуйста.

— Что "пожалуйста"?

— Пожалуйста, я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Я краду еще один поцелуй с ее губ, прежде чем снова отстраниться и ухмыльнуться.

— Тогда вынь мой член.

Мои пальцы продолжают мучить ее, пока она отчаянно пытается расстегнуть молнию на моих брюках и освободить мой член из боксеров. Я ввожу палец на один дюйм в ее киску. Ее пальцы подрагивают, и она откидывает голову назад к стене, ее глаза замирают, а по телу пробегает дрожь.

— Проблемы? — Поддразниваю я.

Проводя большим пальцем по ее клитору так, как, я знаю, она любит, я ухмыляюсь ей в ответ, пока она пытается сдержать еще одну приятную дрожь.

— Ублюдок, — пробормотала она.

Я хихикаю.

Сделав вдох, она успокаивается и возобновляет свои усилия, чтобы вытащить мой член. Вздох облегчения вырывается из ее горла, когда мой твердый член освобождается.

— Хорошая девочка.

Ее глаза закрываются.

Удовлетворение пульсирует во мне при этом зрелище. Убрав руку с ее мокрой киски, я хватаю ее за бедро и поднимаю ногу вверх. Она обхватывает мое бедро, а ее грудь вздымается в предвкушении. Моя вторая рука остается вокруг ее горла.

Насладившись видом ее великолепного лица и вожделением, которое плещется в ее блестящих глазах, я направляю свой член к ее входу и провожу им по ее влажной коже, мучая ее в последний раз, прежде чем засунуть его внутрь.

Из ее горла вырывается стон, когда я глубоко погружаюсь в нее.

Удовольствие разливается по всему телу от ощущения ее идеальной киски, обхватывающей мой член.

Она словно создана для меня.

Я медленно вытягиваю член, а затем снова ввожу его.

С ее губ срывается еще один тихий стон.

Я повторяю медленные движения еще несколько раз, а затем начинаю двигаться быстрее. За последние месяцы я понял, что моя маленькая идеальная студентка со средним баллом 4,0 любит грубость.

Ее нога слегка соскальзывает с моей талии, когда я вхожу в нее, вызывая очередную дрожь в ее теле, и я обхватываю рукой ее бедро, помогая ей удержать его. Затем я перемещаю ее немного выше, обеспечивая еще больший доступ, и мой следующий толчок становится еще глубже.

Она задыхается, глядя в потолок. Похоть пульсирует в ее глазах, когда она снова опускает голову и встречается с моим взглядом.

— Сожми шею сильнее.

Я сжимаю пальцы вокруг ее горла.

— Еще сильнее, — требует она.

Я подчиняюсь. Потому что, что бы Оливия ни попросила, я дам ей. Всегда.

Моя хватка становится все крепче, пока я полностью не перекрываю ей воздух.

Удовольствие вспыхивает на ее лице, и я увеличиваю темп, вбиваясь в нее с дикой силой. Она упирается затылком в стену, но ее глаза остаются крепко запертыми на моих. Как будто она выжигала в своем сознании образ меня, душащего ее.

Я жестко трахаю ее, чувствуя, как ее тело прижимается к моему, все ближе и ближе приближаясь к оргазму.

— Хочешь, чтобы я заставил тебя кончить? — Спрашиваю я.

Она отчаянно кивает.

— Умоляй меня об этом.

Я ослабляю хватку на ее горле. Она глубоко вдыхает, и воздух снова наполняет ее изголодавшиеся легкие. Стоны вырываются из ее рта между вздрагивающими вдохами, пока я продолжаю входить в нее.

— Я сказал, умоляй, — рычу я.

— Пожалуйста, — задыхается она. — Пожалуйста, я умоляю тебя.

Я выжидательно поднимаю бровь.

— Пожалуйста, сэр, — поправляет она, в ее голосе звучит отчаянная нужда. — Пожалуйста, мой господин, я умалю тебя позволить мне кончить.

Вместо ответа я снова смыкаю руку вокруг ее горла. Ее тело бьется о стену, пока я вгоняю член в ее сладкую киску. Она открывает рот, чтобы умолять, стонать или хныкать, но из него не выходит ни звука, потому что я снова перекрыл ей дыхательные пути.

Только так она должна задыхаться. Только так она должна чувствовать. Только меня.

Не гребанные руки Томаса Джорджа.

Только меня… Только меня, когда я довожу ее до сокрушительного оргазма, а она добровольно отдает свою жизнь в мои руки. Так же, как я отдаю свое сердце в ее руки.

Ее глаза закрываются, а тело слегка подрагивает, что говорит мне о том, что она вот-вот сорвется со скалы в этот сладкий миг.

— Когда я позволю тебе снова дышать, ты кончишь со мной, — приказываю я. — Понятно?

Ее голова покачивается в отрывистых кивках. Я расслабляю пальцы. Наслаждение взрывается в ее глазах, когда она делает глубокий вдох, переходящий в невнятный стон на полпути.

Ее киска сжимается вокруг моего члена.

Держа руку у ее горла, но не сдавливая, я удерживаю ее в вертикальном положении, пока ее конечности сотрясаются от силы оргазма. Я продолжаю входить в нее, наслаждаясь оргазмом вместе с ней, пока не чувствую, как нарастающее напряжение внутри меня достигает невыносимого уровня.

Наслаждение трещит в моих венах, когда разрядка обрушивается на меня. Я крепко сжимаю ее бедро и кончаю в нее, пока она еще кричит от бурного оргазма.

И я впечатываю этот образ в свое сознание.

Моя.

Эта идеальная женщина - моя.

Когда ее конечности перестают дрожать и ей удается снова перевести дыхание, я осторожно выхожу из нее, а затем направляю ее ногу обратно на землю. Убедившись, что она не собирается опрокинуться, я убираю руку с ее шеи.

Она откидывает голову назад, упираясь ею в темную деревянную стену, закрывает глаза и поднимает руку к шее. Я наблюдаю, как она проводит мягкими пальцами по синякам на коже, как будто запоминает ощущение моей руки.

Я поднимаю руку и провожу пальцами по ее щеке, отводя в сторону белокурый локон и пряча его за ухо.

— Память стерлась? Заменили ли мы ее лучшими воспоминаниями?

— Я не уверена.

Во мне промелькнуло удивление. Затем она приоткрывает глаза, и я вижу озорство, сверкающее в карих глубинах. Выпрямившись, она поднимает голову от стены и полностью встречает мой взгляд, а на ее губах играет довольная улыбка.

— Может быть, нам стоит сделать это еще несколько раз. — Ее глаза сверкают в золотом свете. — Просто чтобы быть уверенными.

Снова обхватив рукой ее горло, я наклоняюсь вперед и целую эти злые губы.

— Все, что ты хочешь, любимая. Все, что захочешь.

***

Звездный свет падает на нас с потемневших небес, когда мы стоим на заснеженной площадке перед зданием. Вокруг нас люди возбужденно болтают и смеются. Некоторые из них целуются. Другие звенят бокалами. Я поворачиваюсь и смотрю на потрясающую нимфу рядом со мной.

Оливия стоит, откинув голову назад, и смотрит на небо над головой. Клянусь, я вижу, как в ее глазах отражается серебряный свет звезд.

Мое сердце делает сальто назад в груди.

Изучая каждую черточку ее прекрасных черт и каждое мерцание света в ее глазах, я едва могу поверить в свою удачу. Эта женщина, этот совершенно невероятный человек - мой.

Она просто ворвалась в мою жизнь в один прекрасный день и отказалась кланяться, а затем заставила меня почувствовать, что значит жить. По-настоящему жить. Все считают, что у меня есть сила, но я никогда не встречал никого настолько сильного, как она. Никогда в самых смелых мечтах я не мог представить, что встречу кого-то, кто вот так перевернет мой мир с ног на голову.

Вокруг нас раздаются взволнованные возгласы, когда в темном небе вспыхивают первые фейерверки. Красные и золотые огни рассыпаются по небу дождем искр, а затем к ним присоединяются синие и фиолетовые блестки.

Улыбка на лице Оливии, когда она наблюдает за ними, стирает последние остатки холодной апатии в моей груди.

Она поворачивается ко мне, ее глаза теперь мерцают в свете разноцветных фейерверков, и на ее губах появляется мягкая улыбка.

— Я просто хотела, чтобы ты знал...

В небе над нами вспыхивает еще одна волна фейерверков, заставляя толпу ликовать. Но ее глаза остаются прикованными к моим, когда она говорит:

— Я люблю тебя.

Моя грудь напрягается, и сердце вдруг кажется слишком большим для моей грудной клетки.

Скользнув пальцами по ее мягким кудрям, я прижимаюсь к ее щекам и целую ее с такой страстью, что мир может загореться. Большой металлический колокол на главной башне университета начинает звенеть, возвещая о наступлении нового года. Оливия обхватывает мою шею руками, крепко прижимая меня к себе, и отвечает на поцелуй с тем же отчаянием и волнением, что и в моей груди.

Оливия Кэмпбелл.

Моя Оливия.

Единственный человек, который заставляет меня чувствовать себя живым.

И я не могу дождаться, когда проведу с ней остаток своей жизни.

ЭПИЛОГ

ГОД СПУСТЯ

Я удивленно поднимаю брови, когда кто-то окликает меня сзади. Обернувшись, я обнаруживаю Бенедикта и Александра Хантингтона III, идущих к нам. Остальные люди, болтающие и выпивающие на террасе на крыше, спешат убраться с дороги, пока семья, которой принадлежит весь этот город, движется по этажу.

— Черт возьми, Оливия, — говорит Бенедикт, когда они с отцом доходят до нас. — Ты выглядишь сексуально.

Александр обхватывает меня за спину и кладет руку на мое бедро.

— Осторожнее, Бен.

— Ах ты, засранец. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты меня так называешь!

— Веди себя хорошо, — приказывает отец, в то время как Александр ухмыляется своему брату.

Окинув сыновей неодобрительным взглядом, мистер Хантингтон наклоняется вперед и целует меня в щеку.

— Ты прекрасно выглядишь, Оливия.

В моей груди разливается тепло, а на губах появляется улыбка. Прошло несколько месяцев, прежде чем он понял, что мне действительно не нужны деньги или статус Александра. И как только он убедился в этом, его поведение по отношению ко мне кардинально изменилось. Я бы даже сказала, что, возможно, я ему нравлюсь. Когда я пришла на ужин в их особняк на той неделе, мне даже удалось рассмешить его.

Это, похоже, потрясло его не меньше, чем его сыновей.

— Спасибо, — говорю я. — Хотя я не могу приписать себе заслугу за платье. Это все Александр.

Мой красавец-дьявол в черном костюме ухмыляется, как довольный кот.

Несмотря на то, что я ясно дала понять, что мне не нужны его деньги, Александр все равно упорно пытается меня баловать. Однако я стала лучше принимать его щедрость. Это заняло некоторое время, потому что я всю жизнь не получала ничего, что не заработала. Но чем больше времени я провожу с Александром, тем больше понимаю, что не обязательно все время делать что-то самой. На самом деле это нормально - позволить тому, кто тебя любит, заботиться и о тебе.

— У Четвертого отличный вкус к платьям, — говорит Бенедикт с дразнящей ухмылкой на лице. Переведя взгляд на брата, он вздергивает брови. — Может быть, когда-нибудь мы даже увидим, как ты его надеваешь.

Александр фыркает и закатывает глаза. Затем в его взгляде появляется интригующий блеск, и он поднимает брови.

— Как Мира?

Бенедикт гримасничает.

— Все еще злится на меня.

— А Ребекка?

— Тоже злится.

— А Фрея?

— Ладно, ладно, я понял, о чем речь. — Он размахивает руками перед лицом. — Прости за замечание о платье, дорогой брат. — Быстро моргая, он смотрит на Александра самыми лучшими щенячьими глазами, которые я когда-либо видела. — Пожалуйста, прости меня?

— Ну, я щедрый Бог.

Бенедикт фыркнул.

С лукавой ухмылкой на губах Александр кивает на место позади брата.

— Поэтому я также скажу тебе, что Ребекка сейчас направляется сюда.

— Черт! — Бенедикт бросает панический взгляд через плечо. — Увидимся позже. — Поспешно удаляясь в другом направлении, он встречает взгляд Александра и подмигивает. — Удачи.

Я смотрю между ними, но Александр только в отчаянии качает головой.

— Пойдем, — говорит он, просовывает свою руку в мою и тянет меня к балкону. Прежде чем мы уходим, он кивает своему отцу. — Папа.

Тот очень серьезно кивает ему в ответ.

— Сын.

Даже спустя целый год после того, как мы официально встречаемся, я все еще не могу понять эту семью.

Прекрасная звездная ночь встречает нас, когда мы выходим на балкон. Крошечные лампочки покрывают стеклянные перила, заливая все пространство невероятным серебристым сиянием и создавая впечатление, что это продолжение ночного неба. Но, несмотря на прекрасное окружение, балкон подозрительно пуст.

Я поднимаю взгляд на Александра, когда он подводит нас к краю, где серебристые огни сияют ярче всего. Его бледно-голубые глаза, которые раньше казались мне смертоносными осколками льда, теперь напоминают скорее сами звезды.

Прохладный декабрьский воздух наполняет мои легкие, когда я делаю глубокий вдох. Под балконом город Хантингсвелл раскинулся вокруг нас, словно сверкающий океан.

Я перевожу взгляд с него на потрясающе красивого мужчину, стоящего передо мной.

Фейерверки должны начаться только через полчаса, когда колокола будут звонить в Новый год, так что я не уверена, что мы сейчас здесь делаем.

Я слегка вздрагиваю от того, как Александр смотрит на меня. Как будто он запоминает каждую черточку моего лица и каждый проблеск эмоций в моих глазах.

— Боже, — говорит он со вздохом, больше похожим на стон. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, у меня перехватывает дыхание.

Румянец заливает мои щеки. Опустив взгляд, я заправляю распущенный локон за ухо, в то время как сердце трепещет в груди. Он проводит пальцами по моему подбородку, откидывая мою голову назад, чтобы я снова встретилась с ним взглядом.

— Я никогда не думал, что кто-то может изменить мою жизнь так, как это сделала ты. — Его голос серьезен, а глаза смотрят мне в самую душу. — И с каждым днем я все больше влюбляюсь в тебя.

— Александр, я...

— Именно поэтому я хочу тебя кое о чем попросить.

Мое сердце замирает, когда Александр медленно опускается на одно колено. Кажется, я задыхаюсь, но я не могу быть уверена, потому что моя голова кружится, а мир накренился вокруг своей оси.

В глазах Александра сверкает серебристый свет, и он смотрит на меня с такой любовью, что у меня перехватывает дыхание и покалывает позвоночник.

— Ты пришла в мою жизнь и все изменила. Ты принесла свет в серое существование и научила меня, что значит жить по-настоящему. Я не могу нормально думать, когда ты рядом, и не могу дышать без тебя. Ты действительно лучшее, что когда-либо случалось со мной. — Он лезет в карман и достает маленькую бархатную коробочку. — И я не могу представить свою жизнь без тебя.

Мое сердце колотится в груди, как дикие лошади.

Он открывает коробочку, где таится совершенно потрясающее кольцо с бриллиантом, который сверкает в серебряном свете вокруг нас.

Я забываю, как дышать, когда он берет мою руку.

— Выйдешь за меня замуж, Оливия?

— Да! — Слезы радости наворачиваются на глаза, и мне приходится смаргивать их, яростно кивая. — Да. Да. Да.

— Хорошо. — Он надевает красивое кольцо на мой палец, а затем одаривает меня своей дьявольской улыбкой. — Потому что я действительно не принял бы отказа. И я не против шантажа, как ты прекрасно знаешь.

Из моей груди вырывается смех, и я качаю головой, ухмыляясь от уха до уха.

Он подносит мою руку к своим губам и целует ее тыльную сторону.

Молния пронзает всю мою душу, и я не могу сдержать еще один задорный смех, вырвавшийся из горла. Протянув другую руку, я провожу пальцами по его лбу и щеке.

— Посмотри на это. — Озорная улыбка расплывается по моему рту, и я бросаю на него знающий взгляд. — Ты снова стоишь на коленях.

Он хихикает. Поднявшись на ноги, он гладит меня по щекам.

— Только для тебя.

Искорки пробегают по моей коже, когда он крадет мои губы поцелуем. Затем он шепчет свои следующие слова мне в губы так, что у меня перехватывает дыхание:

— Всегда только для тебя, любимая.

БОНУСНАЯ СЦЕНА

Пикантная сцена, упомянутую в главе 27, где Александр наказывает Оливию за то, что она слишком много улыбалась другому парню.

Входная дверь щелкает, когда я закрываю ее за собой, и я поворачиваюсь лицом к коридору. Я слегка отшатываюсь назад: в нескольких шагах от меня стоит Александр, преграждая мне путь. Он скрестил руки на груди, и от мрачного выражения его лица у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

— Что случилось? — Спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу, пока снимаю обувь и бросаю сумку с книгами на пол.

— Сегодня весь день на занятиях ты была в паре с блондином, — говорит он с обвинительной ноткой в голосе.

Во мне вспыхивает раздражение.

— Ты шпионишь за мной?

— Отвечай на вопрос.

— Ты не задавал вопроса.

Он сужает глаза, и на его лице появляется смертельно опасное выражение. Это заставляет мой желудок вздрагивать. Сегодня ему не до смеха из-за моего умного рта. Слегка повернувшись, он тянется к стоящему рядом с ним столику. Мой взгляд сразу же останавливается на антикварных песочных часах, стоящих на нем.

Я сглатываю.

Не сводя с меня пристального взгляда, он медленно поворачивает песочные часы и ставит их на место. Бледные струйки песка стекают вниз.

— Разденься, — приказывает Александр, в его голосе звучит властность.

— Послушай, это просто...

— Не надо. Не заставляй меня. Повторять тебе еще раз.

У меня пересыхает во рту, и я нервно облизываю губы. Но в его тоне нет места для споров. К тому же, как мы и договаривались, этот час моей жизни принадлежит ему, и он может делать со мной все, что захочет.

Я отряхиваю пиджак и вешаю его на крючок рядом с собой, а затем снимаю рубашку. Сложив ткань кремового цвета, я кладу ее на пол рядом с туфлями. Затем расстегиваю пуговицы на джинсах и встряхиваю их, после чего бросаю туда же.

Взгляд Александра не отрывается от моего лица, пока я выпрямляюсь. Сердце стучит в груди, когда я снимаю бюстгальтер и трусики, оставляя себя стоять в коридоре совершенно голой.

Я делаю взволнованный вдох, и моя кожа покрывается колючками от такого обнажения.

Несколько секунд мы просто стоим так. Затем он судорожно сжимает пальцы. Я подчиняюсь, осторожно придвигаясь к нему. Но прежде, чем я успеваю дотянуться до него, он отступает. Я следую за ним.

Когда мы доходим до темной деревянной лестницы, он останавливается возле перил. В его глазах мелькает злобный огонек, от которого у меня сводит живот.

Я задыхаюсь, когда его рука вырывается и обхватывает мое горло. Ухватившись за него, он поворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к перилам, а затем прижимает меня к ним. Я издаю небольшой вздох, когда моя спина соприкасается с гладким деревом.

Он убирает руку с моего горла и сует ее в карман. Он вытаскивает пару наручников и извлекает из них металлический лязг. Я поднимаю взгляд на него, но он просто хватает меня за руку и защелкивает наручники на запястье. Затем он поднимает мою руку над головой. Даже если бы я захотела остановить его, я бы ничего не смогла сделать перед лицом его превосходящей силы. Но, учитывая жар, разливающийся по моей душе, я не думаю, что хочу его останавливать.

Взяв меня за запястье, он заставляет меня подняться на ноги, продевая наручники через круглые прутья перил. Металл щелкает, когда он закрепляет их на другом запястье. Я стою на цыпочках, едва доставая до земли, а мои запястья прижаты к перилам над моей головой.

Мой клитор запульсировал, когда Александр прошелся взглядом по моему обнаженному телу, а затем устремил на меня властный взгляд.

— А теперь ответь на вопрос.

Он все еще не задал вопрос, но я знаю, что он имеет в виду, поэтому я протяжно вздыхаю и говорю:

— Да, я была в паре с Джойсом во время занятий сегодня днем.

— Ты ему много улыбалась.

— Улыбалась?

— Отвечая на мой вопрос другим вопросом, ты сейчас не добьешься ничего хорошего, милая.

Мне едва удается удержаться от того, чтобы не заметить, что он до сих пор не задал ни одного вопроса. Вместо этого я закатываю глаза и говорю:

— Ну, да, наверное, я немного улыбнулась.

— Немного?

— Да.

Его бледно-голубые глаза становятся острыми, как осколки льда, а губы кривит жестокая улыбка.

— Похоже, мне нужно показать тебе, что бывает, когда ты слишком много улыбаешься другим парням.

— Я не улыбалась слишком много! — Я дергаю за наручники, заставляя их дребезжать. — Он просто рассказывал много исторических шуток, которые мне показались забавными.

— Мой приказ остается в силе. Ты не будешь так улыбаться другим парням. Понятно?

— Ты просто смешон.

Он усмехается. От его вида у меня по позвоночнику пробегает дрожь, а в сердце разгорается жар.

— Видимо, мне нужно что-то сделать с твоим непочтительным ртом, пока ты не будешь готова подчиниться. — Потянувшись в карман, он достает кляп.

Мое сердце замирает.

— Нет, подожди...

— Открой рот, милая.

Я бьюсь о перила, пытаясь вырваться, но наручники безжалостно удерживают меня в ловушке, и я балансирую на ногах. Унижение захлестывает меня, когда Александр сжимает мою челюсть, а затем заталкивает черный кляп в рот и закрепляет его ремнями вокруг моей головы.

Сердце колотится в груди. Я пытаюсь проклясть его сквозь черную резину, но у меня вырываются только нечленораздельные звуки.

Он мрачно усмехается.

Молния пробегает по моей коже, когда он проводит пальцами по ключицам, а затем по центру груди. Он пристально изучает каждую черточку моего лица, когда опускает руку ниже и проводит пальцами по моей киске.

Я дергаюсь, сопротивляясь своим ограничениям, и по моему телу пробегает дрожь.

Он проводит большим пальцем по моему клитору. Я откидываю голову назад и стону, когда дрожь пробирает меня до костей. Его большой палец продолжает работать, создавая чудесное трение. Напряжение нарастает внутри моего тела. Я зажмуриваю глаза и глубоко вдыхаю через нос, пока оргазм медленно нарастает внутри меня.

Сердце бьется о ребра.

Грань так близка. Так близка. Я почти чувствую это сладкое освобождение. Еще чуть-чуть...

И его рука исчезает.

Я резко открываю глаза, чувствуя себя растерянной и дезориентированной, так как сладостное освобождение, так и не наступило. Многократно моргая, я пытаюсь сфокусировать взгляд на лице Александра.

— О, ты думала, что я позволю тебе кончить? — Он ухмыляется. — Ты еще не заслужила этого. — Склонив голову, он скользит взглядом по моему телу. — Может, попробуем еще раз?

Поскольку я не могу говорить, я энергично киваю.

С полуулыбкой на губах он проводит пальцами по внутренней стороне моего бедра, медленно поднимая их выше. Меня пробирает дрожь. Он продолжает ухмыляться, пока его большой палец возвращается к тому идеальному месту на моем клиторе, потирая его мучительно медленными движениями. Но на этот раз его пальцы также касаются моего входа.

Из моей груди вырывается стон.

Он вводит в меня два пальца, а большой продолжает круговые движения. Мои глаза закатываются, когда удовольствие пульсирует в моем теле. Я пытаюсь сильнее прижаться к его пальцам, но так как я стою на ногах, я не могу даже сдвинуть свой вес. Александр медленно вынимает пальцы, а затем снова вводит их.

Я стону от новой волны удовольствия.

Его пальцы бьются внутри меня и слегка изгибаются на выходе. Я дергаюсь от наручников, когда по позвоночнику пробегает молния. Он с ужасающей точностью натирает мой клитор, в то время как его пальцы входят и выходят в ровном ритме. Моя грудь вздымается, и напряжение нарастает внутри меня, словно буря, ждущая своего часа.

Я отчаянно вдыхаю через нос, приближаясь к краю. Прямо перед тем, как я могу упасть с него, он останавливается.

Мой мозг дает сбой, и оргазм так и не наступает.

Металл дребезжит о дерево, я изо всех сил дергаю за скобы, но они не поддаются ни на дюйм. Бросив яростный взгляд на Александра, я проклинаю его, хотя все, что он слышит, это мое невнятное бормотание через кляп.

Страшное напряжение заперто в моем теле, но ему некуда деваться. Я пытаюсь сказать Александру, что он не может этого делать. Он не может. Я взорвусь, если он не позволит мне кончить в ближайшее время. Но он просто стоит и смотрит на меня со злодейской ухмылкой на своем дурацком красивом лице.

— Что это было? — Подначивает он. — Хочешь, чтобы я заставил тебя кончить?

Я отчаянно киваю.

Он проводит пальцами по моему животу, а затем начинает кружить ближе к соску, в то время как его правая рука возвращается в прежнее положение на моей киске. Глубокий вздох вырывается из моих легких, когда он вводит в меня свои пальцы, а его большой палец снова начинает теребить мой клитор.

Моя челюсть болит от большого кляпа, и я пытаюсь выплюнуть его изо рта, но ремни за моей головой крепко держат его на месте.

По моему обнаженному телу пробегает дрожь, когда пальцы Александра касаются моего соска. Он снова нежно дразнит его, в то время как пальцы его другой руки изгибаются на пути из моей киски.

В моих глазах меркнет свет. Я стону в кляп, и, если бы не наручники на запястьях, не думаю, что смогла бы удержаться на ногах, так как сенсорная перегрузка от его пальцев на моем клиторе, соске и киске одновременно пульсирует во мне.

Кажется, будто все мое тело вибрирует от накапливающегося напряжения. Я вдыхаю рваными глотками, наконец-то приближаясь к долгожданной разрядке. Еще один удар. Еще одна секунда, и тогда...

Он щиплет мой сосок, а затем сильно выкручивает его, посылая по моему телу вспышку боли, которая разрушает приближающийся оргазм.

Затем он снова убирает руки.

Я кричу в кляп. Я кричу так сильно, что в горле пересохло.

Я собираюсь сгореть в огне в любую секунду. Мой разум расплавится, а тело разлетится на куски от неистового напряжения, клокочущего во мне, как гроза. Мне нужна разрядка. Она нужна мне больше, чем воздух.

Слезы разочарования льются из глаз, и я в гневе топаю ногой по земле. По крайней мере, я пытаюсь это сделать, но пальцы едва касаются половиц, так что не получается даже стука.

— Оу. — Александр обхватывает мою челюсть грубой рукой и заставляет меня перевести взгляд на него. — Чувствуешь себя расстроенной?

Я выкрикиваю злобные оскорбления в его адрес из-за черного резинового шарика во рту.

— Я дам тебе один шанс. Я сниму этот кляп, и тогда ты скажешь мне именно то, что я хочу услышать. — Он указывает на песочные часы на приставном столике из красного дерева. — Или я буду продолжать делать это с тобой целый час.

Сердце заколотилось в груди. Я не переживу целый час этой гребаной пытки. Если он не даст мне кончить в течение следующих двух минут, я умру.

Потянувшись вверх, он расстегивает ремни за моей головой и вынимает шарик из моего рта.

— Прости, — пролепетала я. Но мне приходится сделать паузу и вдохнуть, прежде чем поработать челюстью, чтобы снять боль. Проведя языком по губам, я выдавливаю следующие слова так быстро, что едва не спотыкаюсь о них. — Прости, что я слишком много улыбалась Джойсу. Я больше никогда не буду так делать. Я больше никогда не буду слишком много улыбаться другому парню. Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне кончить.

Улыбка на его лице - чисто злодейская.

— Хорошая девочка.

С моих губ срывается хныканье.

Пробежавшись довольным взглядом по моему телу, он разворачивается и начинает уходить.

— Нет, подожди! — Во мне вспыхивает паника, и я изо всех сил дергаюсь за наручники, которые все еще держат меня прижатой к перилам. — Ты обещал! Ты обещал...

— Я обещал, что не стану продолжать ласкать тебя целый час. — Повернувшись ко мне, он одаривает меня злой улыбкой. — Я никогда не говорил, что позволю тебе кончить.

— Нет! Ты не можешь этого сделать! Ты не можешь оставить меня здесь вот так. — Я смещаю свой вес, как могу, отчаянно пытаясь сжать бедра вместе. — Пожалуйста. Ты не можешь...

Он снова подходит ко мне и берет мой подбородок в жесткий захват, а затем смотрит на меня бледными глазами, пульсирующими силой.

— Это разочарование, которое ты сейчас испытываешь... Именно это я чувствовал, глядя, как ты улыбаешься тому мудаку, словно влюбленный щенок.

— Прости меня, — умоляю я. — Пожалуйста, прости меня. Я больше не буду так делать.

— Конечно не будешь.

— Александр, — умоляю я, мой голос - жалкое нытье. Но мне все равно, потому что зажатое внутри меня напряжение скоро разорвет мой мозг, если я не получу разрядку. — Я умоляю тебя. Пожалуйста, позволь мне кончить. Пожалуйста, трахни меня. Пожалуйста.

Он издает мрачный смешок, крепче сжав мою челюсть.

— Вот для чего тебе нужно использовать свой рот. А не улыбаться Джойсу. Ты должна использовать его, чтобы умолять меня о моем члене.

— Да. Да, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, господин. Я умоляю тебя трахнуть меня.

Его рука скользит вниз к моему горлу.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь.

Я с содроганием вдыхаю, когда он расстегивает брюки и вытаскивает свой член. Обхватив руками мои бедра, он приподнимает меня, а затем опускает на свой твердый член.

Я чувствую облегчение, когда он полностью заполняет меня.

Мои руки все еще прикованы к перилам над моей головой, поэтому я не могу использовать их, чтобы удержаться на его плечах. Но вместо этого он прижимает меня спиной к деревянным панелям, и я обхватываю ногами его талию.

Он вытаскивает свой член почти до конца, а затем снова вставляет его.

— Ты больше никогда и никому не будешь так улыбаться, — заявляет он.

Удовольствие пульсирует во мне, когда он снова вводит в меня свой член.

— Я больше никогда и никому не буду так улыбаться, — повторяю я, задыхаясь, когда фрикции снова начинают нарастать.

Двигаясь, насколько это возможно из-за ограничений, я двигаюсь вверх-вниз на его члене и кручу бедрами. Он входит в меня с такой силой, что из моего горла вырывается крик. Придерживая меня одной рукой, он опирается другой на перила позади меня.

А потом он трахает меня.

Неистово.

В его глазах горит собственническая злость, когда он вонзает в меня свой член. Захватывая меня. Заставляя меня подчиниться его власти.

Наслаждение трещит по всему телу, и я задыхаюсь, приближаясь к сладкой грани.

— Как же я тебя ненавижу, — выдавливаю я, пока он продолжает трахать меня.

— Мне все равно.

Моя спина ударяется о дерево, когда он вбивается в меня, ярость, ненависть и разочарование делают наши движения достаточно сильными, чтобы стены зазвенели. Он наклоняется и крадет мой рот злобным поцелуем. В нем нет ничего романтичного. Только яростное столкновение губ, языков и зубов.

Напряжение внутри меня нарастает до невыносимых высот. Я дергаю за наручники. Александр врезается в меня.

Я задыхаюсь, когда его член попадает в ту самую идеальную точку глубоко внутри меня.

И эта сокрушительная разрядка наконец-то взрывается во всем моем теле, как молния.

ПЕРЕВОДЧИК - t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ