Хлоя Лиезе — После долго и счастливо

(Братья Бергманы #3)

Пролог. Эйден

Плейлист: Patrick Watson — Melody Noir

В день, когда я встретил Фрейю Бергман, я знал, что хочу жениться на ней.

Однажды жарким летним воскресеньем наши общие друзья организовали любительский футбольный матч и пригласили нас обоих. Я играл в футбол в старших классах, участвовал в матчах любительской лиги на последнем курсе колледжа. Будучи в то время бедным докторантом, я достаточно любил игру и ценил возможность развлечься безо всякой платы. Никаких неловких выходов в свет, где я не купил билет, потому что только что оплатил аренду квартиры и тем самым обнулил свои накопления, никаких доброжелательных друзей, которые (к моему унижению) настаивали, что заплатят за меня. Просто время и место, где я мог расправить плечи и чувствовать себя равным со всеми. Ленивое утро под ярким калифорнийским солнцем, возможность гонять мячик и дурачиться с друзьями.

Но потом вошла она, и всё дуракаваляние вылетело в окно. Каждый мужчина на том после застыл, все спины выпрямились, взгляды обострились, а всяческая глупость испарилась, когда над травой воцарилась тишина. Я прошёлся взглядом по полю, затем заметил высокую блондинку с хвостом волнистых волос, льдисто-голубыми глазами и уверенной улыбкой на розовато-красных губах. По моей спине пробежала дрожь, когда её прохладный взгляд остановился на мне, и её улыбка погасла.

Затем она отвела взгляд.

И я поклялся Господу, что снова завоюю её глаза, даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни.

Я наблюдал, как она старалась не красоваться, пока вела мяч и баловалась с разными абсурдными приёмами, которые ей чаще удавались, нежели проваливались; и как она без проблем находила баланс между навыками и игривостью. Я наблюдал за ней и хотел лишь оказаться ближе. Больше. Но когда мы разделились пополам, я с разочарованием понял, что нас поместили в разные команды. Так что я вызвался отражать её атаки, преисполнившись высокомерия, типичного для двадцати-с-чем-то-летних парней, и думая, что мужчина моих габаритов, способный быстро бегать, имел возможность поспевать за женщиной вроде неё.

Это был последний раз, когда я недооценил Фрейю.

Я чуть не угробил себя на поле, пытаясь следить за её проворными ногами, предугадывать её манеру игры, найти ту же взрывную скорость, с которой она носилась по полю, выдавая физическую подготовку, с которой я не совсем мог тягаться. Я помню, как поражался силе её длинных мускулистых ног, что заставляло меня грезить о том, как они обхватят меня за талию и докажут её выносливость в куда более приятных упражнениях. Я уже знал, что хотел её. Боже, как я её хотел.

Возможно, я воспринимал свою роль защитника чуть серьёзнее, чем все остальные на том поле. Возможно, я приклеился к ней как банный лист. Но Фрейя источала магнетизм человека, знающего себе цену, и я со вспышкой отчаяния осознал — я хочу, чтобы она увидела, что я тоже могу быть достойным, что я могу поспевать, держаться поблизости и никогда не уставать от её необузданной, захватывающей энергии.

Пребывая в ауре Фрейи, я забыл обо всём, что тяготило мой разум — деньги, работа, деньги, еда, деньги, моя мать, о, и конечно же деньги, ибо их никогда не хватало, и эта извечная тень омрачала моменты, которые должны быть яркими. Как солнце, затягивающее холодную одинокую планету на свою орбиту, Фрейя требовала моего присутствия. Здесь. Сейчас. Буквально несколько головокружительных минут в её гравитационной тяге, и та настойчивая тьма рассеялась, оставив лишь её. Прекрасную. Яркую. Головокружительную. Я оказался на крючке.

Так что, поддавшись своему интеллекту молодого парня, я решил продемонстрировать свой интерес, запустив в неё когти, следя за каждым её движением как гончая, и делая всё возможное, чтобы выбесить её.

— Боже, ты такой раздражающий, — пробормотала она. Сделав обманный манёвр вправо, она метнулась мимо меня слева и бросилась бежать.

Я нагнал её, положил ладонь на её талию, пока она обороняла мяч и прислонилась своим длинным телом прямо ко мне. Не в романтическом плане, но я помню, как именно ощущалась её округлая попка, прижавшаяся прямо к моему паху. Я чувствовал себя животным, а такое поведение было мне не свойственно — по крайней мере, до Фрейи. Но она ощущалась правильно, пахла правильно, она сама была правильной. Вот так всё просто.

— Тебе больше донимать некого? — спросила она, обернувшись через плечо, и эти поразительные глаза говорили нечто полностью противоположное. «Останься. Попытайся. Докажи мою неправоту».

— Неа, — пробормотал я, сжимая свою хватку во всех смыслах слова, и моё отчаянное желание заполучить её уже было слишком сильным. Борясь за обладание, я парировал каждое её движение своим в путанице потных конечностей и спешных усилий, пока наконец-то не отвоевал мяч на кратчайшее мгновение и сделал нечто чрезвычайно глупое. Я поддразнил её.

— Кроме того, — сказал я, когда она устремилась за мной. — Мне весело подначивать тебя.

— Весело, да? — Фрейя слишком легко увела у меня мяч, замахнулась и пнула его с такой силой прямо мне в лицо, что мои очки разлетелись на две половинки.

Как только я грохнулся на землю, она упала на колени и смахнула обломки с моего лица.

— Чёрт! — её руки дрожали, палец прошёлся по моей переносице. — Мне так жаль. У меня вспыльчивый нрав, а ты как будто настроен давить на все мои кнопки.

Я улыбнулся ей, хотя мои глаза слезились.

— Я так и знал, что между нами есть связь.

— Я правда сожалею, — прошептала она, игнорируя мой подкат.

— Можешь загладить свою вину, — сказал я, вложив в это как можно больше плавящего трусики обаяния Эйдена Маккормака. Что было... непросто, учитывая, что я только что получил по роже и выглядел просто кошмарно. Но если я и обладал какой-то чертой, так это упорством.

Фрейя прекрасно поняла, что я имел в виду. Опустившись на пятки, она выгнула бровь.

— Я не пойду на свидание с тобой просто из-за того, что нечаянно разбила тебе очки.

— Эм, ты намеренно расколошматила мои очки. И вполне вероятно, что и мой нос тоже, — я медленно сел и опёрся на локти, когда ветерок донёс до меня её запах — свежескошенная трава и высокий прохладный бокал лимонада. Я хотел вдохнуть её, провести языком по каждой капельке пота на её горле, а потом поймать зубами её мягкую нижнюю губу... ощутить её сладкий и терпкий вкус.

— Всего лишь один маленький поцелуй, — я постучал пальцем по своему носу, затем вздрогнул от боли в щиплющем ушибленном порезе от разбившихся очков. — Вот сюда.

Она упёрлась ладонью в мой лоб, заставив меня плюхнуться обратно на траву, затем перешагнула через меня.

— Я не раздаю поцелуи, очкарик, — бросила она через плечо. — Но после матча я куплю тебе пиво в знак извинения, а там посмотрим, с чем я буду готова расстаться.

И по сей день Фрейя клянётся, что метила в ворота (которые, знаете ли, были на шесть метров правее моей головы), но мы оба знаем, что на деле случилось не это. На деле в тот день мы оба выучили урок:

Эйден может напирать лишь до определённой степени.

Фрейя может терпеть лишь до поры до времени.

А потом что-то ломается.

Весьма плохо ломается.

Глава 1. Фрейя

Плейлист: Orla Gartland — I Go Crazy

Раньше я постоянно пела. В душе. Во время долгих поездок на машине. Во время покраски нашего дома. Во время готовки с Эйденом. Потому что я человек чувств, а музыка — это язык эмоций.

Затем неделю назад я снова легла в постель в одиночестве, устроилась со своими котами, Редиской и Огурчиком, и осознала, что не помню, когда пела в последний раз. И так уж случилось, что я осознала, что мне пи**ец как надоело терпеть своего мужа. Давно уже. Месяцами.

Так что я вышвырнула его. И, возможно, с тех пор всё покатилось под откос.

Икая, я смотрю на шкаф Эйдена.

— Ты всё ещё там? — голос моей лучшей подруги Мэй раздаётся по громкой связи из телефона, лежащего на кровати.

— Ага, — ик. — Всё ещё слегка пьяная. Прости.

— Главное за руль не садись, и всё будет хорошо.

Я опять икаю.

— Думаю, со мной что-то не так. Я настолько зла на него, что фантазировала, как подложу в его офисные туфли шоколадный пудинг...

— Что? — восклицает она. — С чего бы тебе так делать?

— Он подумает, что это кошачье говно. У Редиски бывает диарея, когда она ест мои комнатные цветы.

Пауза.

— Иногда ты меня реально пугаешь.

— Это правда, — происходя из семьи с семью детьми, я знаю весьма креативные способы отомстить. — У меня определённо шарики за ролики зашли. Я подумываю воскресить свои самые коварные розыгрыши, и я настолько перевозбуждена, что смотрю на его шкаф и нюхаю его запах.

Мэй сочувственно вздыхает в телефоне.

— Всё с тобой нормально. У тебя не было секса уже... сколько там, напомни?

Я хватаю бутылку вина с комода и делаю большой глоток.

— Девять недель. Четыре дня... — я прищуриваюсь, одним глазом глядя на часы. — И двадцать один час.

Она присвистывает.

— Ага. То есть, слишком долго. Ты оголодала без секса. И если ты обижена, это не означает, что ты не можешь по-прежнему хотеть его. Брак — это намного более сложная и запутанная штука, чем нас предупреждали. Ты можешь хотеть оторвать ему яйца и при этом так скучать по нему, что аж дышать невозможно.

На мои глаза наворачиваются слёзы.

— У меня такое чувство, будто я не могу дышать.

— Но ты можешь, — мягко говорит Мэй. — По одному вдоху за раз.

— Почему нас не предупреждают?

— О чём?

— Почему никто не говорит, как сложно будет в браке?

Мэй тяжело вздыхает.

— Потому что в противном случае я не уверена, что мы бы пошли на такое.

Шагнув поближе к вешалке с безупречно выглаженными рубашками Эйдена, я утыкаюсь носом в воротник его любимой рубашки.

«Голубой как зимнее небо, Фрейя. Цвет твоих глаз».

Я чувствую скручивающую смесь ярости и тоски, вдыхая его запах. Океанская вода и мята, тёплый, знакомый запах его тела. Я сжимаю ткань в кулаке, сминая, потом отпускаю и наблюдаю, как она расправляется, будто я к ней и не прикасалась. Именно так я в последнее время чувствую себя в отношении своего мужа. Будто он ходит по нашему дому, а я с таким же успехом могла бы быть призраком. А может, призрак — это он.

Может, мы оба призраки.

Хлопнув ладонью по дверце шкафа и захлопнув её, я снова хватаюсь за бутылку вина. Один последний глоток, и она закончилась. Фрейя: 1. Вино: 0.

— Вот тебе, алкоголь, — говорю я бутылке, с гулким ударом ставя её на комод.

— Он всё ещё в Вашингтоне? — спрашивает Мэй, на цыпочках лавируя в моей пьяной болтовне.

Я смотрю на его пустую сторону кровати.

— Ага.

Мой муж, выполняя мою просьбу, уехал за тысячу миль к северу от меня, зализывая свои раны с моим братом и по праву паникуя, потому что я упёрлась и сказала ему, что такое дерьмо не пройдёт. Я дома, с котами, и тоже паникую, потому что я скучаю по своему мужу, потому что хочу придушить этого самозванца и потребовать вернуть того парня, за которого я вышла замуж.

Я хочу, чтобы синие как океан глаза Эйдена искрили, глядя на меня. Я хочу его долгие крепкие объятия, прямолинейные рассуждения о жизни, прагматизм, рождённый одновременно из трудностей и стойкости. Я хочу, чтобы его высокое тело прижимало меня к кафелю в душевой, чтобы его грубые руки блуждали по моим изгибам. Я хочу его вздохи и стоны, его пошлые словечки в моих ушах, пока он наполняет меня каждым дюймом своей длины.

Отвлёкшись на этот яркий мысленный образ, я ударяюсь большим пальцем ноги о корпус кровати.

— Бл*дские сраные сиськи! — плюхнувшись на матрас, я смотрю в потолок и стараюсь не расплакаться.

— Ты в порядке? — спрашивает Мэй. — Ну типа, я знаю, что ты не в порядке. Но... ты поняла.

— Ударилась пальчиком на ноге, — пищу я.

— Ооо. Отпусти и забудь, Фрей. Отпусти и забуууудь, — распевает она. — В конце концов, ты же Эльза, королева Эренделла, если верить моим детям.

— Но с бёдрами, — в унисон говорим мы.

Я смеюсь сквозь слёзы, которые лихорадочно стираю с лица. Плакать — это не слабость. Я это понимаю. Умом. Но я также знаю, что мир не поощряет слёзы и не считает эмоциональность за проявление силы. Я сильная и прямолинейная женщина, которая проживает все свои чувства и борется с культурным давлением, требующим сдерживать их, привести своё эмоциональное дерьмо в порядок. Даже когда мне хочется лишь разразиться рыданиями, обнимая своих котов со съедобными кличками и сквозь слёзы подпевать своему эмо-плейлисту из 90-х. К примеру. Возможно, этим я и занималась ранее. Когда открыла и начала лакать вино.

В мире, который говорит, что чувства, подобные моим — это «чересчур», пение всегда помогало. В доме, по большей части полном стоиков, которые любили моё большое сердце, но в основном переживали свои чувства совершенно иначе, пение было способом выпустить всё то, что я чувствовала и не могла (или не желала) скрыть. Вот почему на прошлой неделе я испугалась, когда осознала, что перестала петь. Потому что тогда я поняла, насколько я онемела, насколько опасно приблизилась к подавлению своей боли.

— Фрейя? — аккуратно зовёт Мэй.

— Я в порядке, — хрипло говорю я, снова вытирая слёзы. — Или... буду в порядке. Просто мне хотелось бы знать, что делать. Эйден сказал, в чём бы ни была проблема, он хочет её исправить, но как исправить что-то, когда ты даже не знаешь, что сломалось? Или когда всё кажется настолько сломанным, что ты вообще это не узнаешь? Как он может давать такие обещания и вести себя так, будто вообще, бл*дь, не понимает, почему я испытываю эти чувства?

Огурчик, будучи неизменным эмпатом, чувствует моё расстройство и запрыгивает на кровать, громко мяукая, а потом принимается мять мою грудь когтями, и это больно. Я мягко отталкиваю его, после чего он перебирается на мой живот, и это уже приятнее. У меня капец какие сильные спазмы. Редиска более медлительна, но наконец запрыгивает и присоединяется к своему брату, после чего начинает лизать моё лицо.

— Не знаю, Фрей, — говорит Мэй. — Но я знаю одно — тебе надо с ним поговорить. Я понимаю, почему тебе больно, и почему тебе меньше всего хочется проявлять инициативу, когда он так отстранился, но ты не получишь ответов, если не будешь разговаривать, — она выжидает мгновение, затем говорит: — Возможно, визит к семейному психологу будет мудрым решением. Если ты готова... если ты сделаешь такой выбор. Тебе надо решить, хочешь ли ты этого, даже если тебе кажется, что всё зашло слишком далеко.

И вот тут накатывают слёзы, как бы быстро я ни стирала их со щёк. Потому что я не знаю, остались ли у меня варианты для выбора. Я боюсь, что мы уже слишком сильно отстранились. Я плачу так сильно, что болит горло, и каждое надрывное рыдание будто разламывает мою грудь на куски.

Потому что последние шесть месяцев я смотрела, как само сердце моего брака рассыпается, и теперь я не знаю, как выстроить всё обратно. Потому что в какой-то момент критический урон уже нанесён, и не вернуться к тому, что было прежде. В человеческом теле это называется «необратимая атрофия». Будучи физиотерапевтом, я с таким знакома, хотя борюсь с этим в меру своих возможностей, работаю с пациентами, пока они не начинают потеть, плакать и материть меня.

Это не самая любимая часть моей работы — когда они достигают дна, дрожащие, вымотанные и измождённые, но правда в том, что это хорошая боль, которая предшествует исцелению. В противном случае мышцы скукожатся без нагрузки, кости без испытаний сделаются хрупкими. Используй или потеряешь. Есть тысяча вариаций третьего закона Ньютона: Действию всегда есть равное и противоположное противодействие. Чем меньше ты требуешь от чего-либо, тем меньше оно даёт, тем слабее становится, пока однажды не превратится в тень прежнего себя.

— Я так устала плакать, — говорю я Мэй сквозь ком в горле.

— Я знаю, Фрей, — тихо говорит она.

— Я так зла на него, — рычу я сквозь слёзы.

Шесть месяцев медленного, безмолвного упадка. Это не была одна ужасная ссора. Это была тысяча тихих моментов, накапливавшихся до тех пор, пока я не поняла — я не узнаю его, нас или, чёрт, даже саму себя.

— И ты имеешь право злиться, — говорит Мэй. — Тебе больно. И ты постояла за себя. Это важно. Это значимо.

— Да. Я постояла за себя, — я вытираю нос. — А он повёл себя так, будто ни черта не понимает, в чём проблема, будто проблем нет.

— Справедливости ради, многие парни такие, — говорит Мэй. — Ну типа, Пит научился лучше нести эмоциональную нагрузку нашего брака, но на это потребовалось время и усилия. Ты помнишь, как я выгнала его два года назад?

— Эм. Да. Он же спал на моём диване.

— Вот именно. Так что ты не одна. Парни так делают. Они лажают и обычно поначалу не понимают, в чём дело. Многих мужчин не учат анализировать отношения. Их учат гнаться за девушкой на максимальной скорости, а получив её, переключаться на автопилот. Я имею в виду, не все мужчины такие. Но их достаточно, чтобы это стало прецедентом.

— Ладно, хорошо, большинство из них не обучено самоанализу. Но когда всё разваливается вот так, как они могут быть счастливы?

— Я не могу сказать, что они счастливы. Возможно, смирились?

— Смирились, — это слово оставляет кислый привкус на языке. — Нах*й такое.

— О, ты же знаешь, что я согласна.

Эйден ведь никак не может быть счастлив в этом браке, напоминающем труп, ведь нет? И смирение? Это последнее слово, которым я бы описала своего мужа. Эйден решительный, ведомый внутренней силой, целеустремлённый и самый трудолюбивый из всех, кого я встречала. Он никогда не довольствуется синицей в руке. Так с чего ему смиряться с чем-то в нашем браке? Что случилось?

Неужели ему нормально прийти домой, обменяться теми же семью репликами про то, как прошёл день, принять душ по отдельности, потом лечь в постель и повторять это день за днём? Ему хватает быстрого чмока в щёку, его удовлетворяет то, что у нас не было секса несколько месяцев?

Раньше мы пылали таким огнём, такой страстью друг к другу. И я знаю, что со временем это меркнет, но мы перешли от пылающего пламени к размеренному тёплому свечению. Я любила то свечение. Я была счастлива. А потом однажды поняла, что оно ушло. Я оказалась в одиночестве. И оно было очень, очень холодным.

— Это так отстойно, Мэй, — я сморкаюсь и бросаю салфетку куда попало. Я почти мечтаю, чтобы Эйден оказался здесь и содрогнулся от всего бардака, который я устроила в доме. Я бы наблюдала, как его левый глаз начинает подёргиваться, и получала извращённое удовольствие, потому что добилась от него хоть какой-то реакции. — Просто капец как отстойно.

— Знаю, дорогая. Хотелось бы мне всё исправить для тебя. Я бы сделала что угодно.

По моим щекам катятся новые слёзы.

— Знаю.

Охранная система в нашем доме в Калвер-сити пищит, сообщая, что кто-то вошёл и ввёл код.

— Мэй, кажется, он пришёл домой. Я вешаю трубку.

— Ладно. Держись, Фрейя. Звони в любое время.

Сев, я промокаю глаза.

— Обязательно. Спасибо. Люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Я нажимаю кнопку сброса вызова как раз в тот момент, когда дверь тихо закрывается. Огурчик и Редиска спрыгивают с меня и выбегают из комнаты вдоль по коридору.

— Надо было назвать их Бенедикт и Арнольд, — бормочу я. — Предатели. Это я вас кормлю!

— Фрейя? — окликает Эйден. За этим следует грохот, глухой удар, затем приглушённые ругательства. Кажется, я оставила кроссовки прямо за дверью, а он, наверное, споткнулся о них.

«Упс».

Замок двери со щелчком запирается.

— Фрейя? — повторно зовёт он. — Это я, — его голос звучит хрипло.

Я подавляю свежий приток слёз и стараюсь вытереть лицо. Можно подумать, что спустя неделю я готова, знаю, что и как сказать. Но моя боль кажется... бессловесной, запутанной и острой. Раскалённый, колючий узел эмоций, раздирающий мою грудь.

Оттолкнувшись от матраса, я спешу в прилегающую ванную и сбрызгиваю лицо, надеясь, что холодная вода скроет следы моего плача. Затем смотрю в зеркало и стону, увидев отражение. Мои глаза покраснели, отчего радужки выглядят неестественно бледными. Нос розовый. Лоб покрылся пятнами. Все свидетельства того, что я хорошенько порыдала. Превосходно.

Отражение Эйдена появляется рядом с моим в зеркале, и я застываю как добыча, чувствующая, что хищник вот-вот набросится на неё. Он стоит на пороге ванной, его синие как океан глаза не отрываются от моего лица. У него отросла недельная борода, того же каштаново-чёрного оттенка, что и остальные волосы, и от этого он кажется незнакомцем. Он никогда не отращивал растительность на лице, если не считать лёгкой щетины, и я не знаю, нравится мне это или нет. Я не знаю, рада ли его возвращению домой или же страдаю из-за этого.

Между нами воцаряется молчание, пока капля воды не падает с крана с оглушительным плюхом.

Мой взгляд проходится по его широкому и сильному телу. Это ощущается как первый проблеск дома после затянувшегося отпуска. Я осознаю, что скучала по нему, что никуда не делся порыв развернуться, броситься в его объятия, уткнуться носом в его шею и вдохнуть. Это желание приглушилось, но не ушло.

Может, это хороший признак.

Может, это-то и пугает меня до усрачки.

Может, я пьяна.

Боже, у меня уже мозг болит. Я так устала думать об этом, что я даже не знаю, что почерпнуть из того факта, что какая-то часть меня хочет очутиться в объятиях Эйдена, чтобы он повернул голову и поцеловал меня в местечко за ушком, а потом прошептал моё имя, руками обхватив мою талию. Что я хочу это ощущение возвращения домой, хочу, чтобы он смотрел мне в глаза как раньше — будто он видит меня, будто он понимает моё сердце.

— Т... — мой голос срывается от соплей и слёз, затем вырывается очередное икание. Я откашливаюсь. — Ты уже вернулся.

— Прости, я... — он хмурится. — Ты пьяна.

Я приподнимаю подбородок.

— Неверно.

— Ты хотела сказать «наверное»? — он хмурится ещё сильнее. — Фрейя, ты в порядке?

— Ага. Супер. Бл*дь, я же выгнала тебя из дома, потому что я на седьмом небе, Эйден.

Его выражение меняется. Он роняет сумку на пол, и я стараюсь не наблюдать за тем, как сгибается его бицепс, как рубашка облегает округлые мышцы плеч.

— Я знаю, что прошло не так много времени. Но уборщик выгнал меня из моего кабинета.

— Ты... — я снова дёргаюсь от икоты. — ...спал в своём кабинете?

— Несколько дней назад в хижину приехала Фрэнки. Не мог же я оставаться, пока они с Реном... — он откашливается в кулак. — Мирились.

Мой брат Рен — третий по очереди рождения после меня и Акселя — несколько недель обитал в семейном «шалаше» в Вашингтоне, залечивая разбитое сердце. Я подумала, что если отправлю туда Эйдена, у них хотя бы будет какое-то душевное родство. Рен нежный и чувствительный, и он страдал после расставания. Естественно, я надеялась, что бывшая Рена, Фрэнки, одумается, и они сумеют наладить отношения. Но до тех пор Эйден мог предложить ему утешение.

Похоже, мои надежды на счастливый конец для них оказались не пустыми.

Я слегка улыбаюсь, представляя облегчение своего брата, хотя в каком-то маленьком, печальном уголке своей души я ему завидую. Для нас с Эйденом такая возможность кажется очень далёкой.

— Я рада за них, — шепчу я. — Это здорово.

— Ага, — Эйден смотрит в пол. — Я никогда не видел, чтобы Рен так улыбался.

Это о многом говорит. Рен только и делает, что улыбается. Он чёртово ходячее солнышко.

— Поэтому, — продолжает Эйден, — я приехал обратно и обходился сам, спал на диване в своём кабинете, принимал душ в спортзале, пока уборщик не заметил меня и не вышвырнул, потому что они чистили ковры шампунем. Прости. Я постараюсь не слишком попадаться тебе на глаза. Когда ты будешь готова... мы поговорим.

Я шмыгаю носом, смаргивая слёзы.

— Знаю, ты сказала, что не уверена, можно ли всё исправить, — говорит Эйден. — Но Фрейя, я пришёл сказать тебе, что сделаю всё возможное, чтобы всё исправить. Это я тебе обещаю.

Кивнув, я смотрю на раковину.

После долгой паузы он говорит:

— Я посплю на диване. Дам тебе время...

— Не надо, — я вытираю нос, промокаю глаза. — Кровать большая. Мы оба высокие и не сможем нормально спать на диване. Просто... спи на своей стороне, а я буду спать на своей. Мы оба можем надеть пижамы. Отдохнём, а утром решим, какая ситуация со сном будет оптимальной впредь. Может, поставим дешёвую кровать в кабинет.

Я моргаю и замечаю отражение Эйдена в зеркале, его лицо искажается от эмоций.

— Ладно.

Я выхожу из ванной, спеша мимо него, и закусываю щёку изнутри, когда его ладонь мельком задевает моё запястье.

— Давай, прими нормальный душ, — говорю я ему. — Я дам тебе уединение.

Я оставляю его одного в ванной, и между нами повисает молчание.

***

Итаааак, возможно, я забывала ходить за продуктами, пока Эйдена не было дома. Есть кочан цветной капусты (фу), два яйца и яблоки сомнительной свежести.

Я себя знаю. Я хорошо так навеселе, и если остаток вечера я буду ходить на цыпочках вокруг своего мужа и стараться не взорваться, то мне надо поесть. Взяв список наших мест с доставкой, прикреплённый на холодильнике, я просматриваю названия.

Я щурюсь, пока буквы не перестают скакать, и решаю, что пицца звучит заманчиво. С другой стороны, Эйден придирчив в выборе пиццы. Может, я и хочу с плачем наорать на него, но меня тошнит от мысли отказаться от ритуала и не убедиться, что он согласен заказать. А может, тошнит меня от бутылки каберне-фран, которую я вылакала на пустой желудок.

Ну и похрен. Неважно. Я могу быть цивилизованной и обиженной одновременно. Я могу спросить у парня, какую начинку он хочет видеть на своей пицце, и при этом не делать вид, будто всё прощено и забыто.

Я виню лёгкое опьянение и голод, машинальную привычку в том, что я просто вхожу в ванную, не задумываясь о том, что мой отстранившийся муж голый в душе. Уже собираясь заговорить, я слышу это — его тихий, голодный рык. Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

Он хрипло выдыхает, и его дыхание сопровождается тихим надрывным звуком, сродни плачу, который он пытается подавить. Моё сердце ёкает в груди, когда я заглядываю за угол, через стеклянную дверцу душевой кабины, и застываю.

Длинное тело Эйдена. Спиной ко мне. Крепкие мышцы его задницы напрягаются, впадинки на бёдрах глубокие и тёмные, капли воды стекают всё ниже. Одна ладонь распластана на кафеле, другая скрыта и движется.

Мои щеки заливаются румянцем, когда я понимаю, что он мастурбирует — я не видела Эйдена за этим занятием годами, с тех пор, когда мы были сексуально игривыми и делали разные забавные штуки — например, удовлетворяли сами себя, наблюдая друг за другом и проверяя, кто продержится дольше перед тем, как мы накинемся друг на друга и закончим так, как нам хотелось на самом деле: вместе, столь глубинно соединившись...

Очередное низкое рычание перебивает тихий, надломленный, сдавленный звук, а потом…

— Фрейя, — шепчет он.

На мои глаза наворачиваются слёзы. Моё имя на его губах эхом раздаётся между нами.

Он тихо повторяет моё имя снова и снова, затем прислоняется лбом к кафелю и стонет. Его рука стремительно движется, звуки скользящего в его ладони члена становится всё более быстрыми и влажными.

Моё тело послушно реагирует, вспоминая, каково это, когда каждая нежная и чувствительная клеточка моего тела горит заживо, когда мои ладони проходятся по его спине и ниже, привлекают ближе, пока я умоляю дать мне всё.

Желание и негодование схлестываются во мне лобовым столкновением противоположных эмоций. Он хочет меня так сильно, что трахает свою руку с моим именем на губах, но при этом месяцами даже не пытался заняться со мной любовью? Он хочет всё исправить, но говорить должна я?

Движения Эйдена сбиваются. Гортанный, израненный рёв вырывается из его горла, когда он поднимает руку и ударяет ей по стене.

— Бл*дь, — стонет он. Уронив лоб на кафельную стену, он начинает ритмично колотить по ней кулаком.

А потом... стоны становятся размеренными, срывающимися, сиплыми. У него вырывается звук, которого я никогда не слышала. Эйден... плачет.

Должно быть, я тоже издаю какой-то звук, потому что он поднимает голову. Он меня услышал. Медленно оборачиваясь через плечо, он встречается со мной взглядом. Его синие как океан глаза так же покраснели, как мои, челюсти крепко стиснуты под тёмной бородой. От душа его волосы сделались чёрными, длинные ресницы слиплись. Он смотрит на меня так, как не смотрел очень долго.

Наши взгляды встречаются, и почему-то я знаю, что мы вспоминаем одно и то же. Последний раз, когда у нас был секс. Здесь, в душе. Как дико всё начиналось, будто мы продирались, старались уцепиться за то, кем мы были когда-то, делали то же, что и раньше — играли. Я потирала себя до оргазма под водой, он грубо дрочил себе, пока я смотрела.

Я помню, как затрепетали его веки, как дрогнула его рука и приоткрылся рот, когда с губ слетел последний вздох. Как он пролился на кафель, неизменно не отводя от меня взгляда. Как он вытащил меня из душа, вытер полотенцем и опустился на колени у моих ног. Я снова и снова кончала от его рта... А потом мы сделали это ещё раз, так торопливо, что даже не расстелили постель — подобно ярко полыхнувшей солнечной вспышке. Пока всё не погасло. И не похолодело. Пустота оказалась намного темнее без поразительной красоты, только что озарившей её.

Я вытираю слёзы, руша момент. Эйден моргает и встаёт глубже под струи душа.

— Прости, — бормочу я, глядя куда угодно, только не на его тело. — Я не хотела...

— Всё хорошо, Фрейя, — тихо говорит он, вспенивая шампунь на волосах. Но я понимаю, что он неискренен. Я смутила его. Вторглась в его личное пространство.

Видимо, теперь нам оно нужно. Личное пространство.

Я повелеваю своим глазам не смотреть на него. Не на ту часть его тела, что я знаю так интимно, не на его длинные ноги и мощные квадрицепсы, более белые вверху, загорелые от середины бедра и ниже, потому что этот мужчина — причуда природы, и обретает золотисто-коричневый загар в тот же миг, когда наступает лето, но зимой у него очаровательная алебастрово-белая кожа. Это намного сложнее, чем должно быть.

— Я зашла, — говорю я, делая свой голос твёрдым, — спросить, хочешь ли ты пиццу. Я собиралась заказать, потому что не купила продуктов.

— Я схожу за продуктами завтра.

— Ладно. Но сегодня мне нужно поесть, так что я спрашиваю о пицце.

Он споласкивает шампунь с волос.

— Пицца устроит.

— Ладно. Спасибо.

Я вылетаю из ванной, моё сердце бешено стучит. А потом я чувствую соль на ране — усиливающаяся боль спазмов, которые весь день терзали мой живот. Первые признаки того, что я и так знала, но всё равно ждала с ужасом: начало нового цикла и отсутствие ребёнка. Ещё 28 дней прошло с мужем, который практически не реагировал на этот факт за последние полгода с тех пор, как мы решили отказаться от контрацептивов. Никаких заботливых вопросов, как я себя чувствую, нет ли у меня задержки, и что мне нужно. Всего лишь ещё один месяц с мужем, который всё позже приходит домой с работы, вечно висит на телефоне и делает паузу в разговоре, когда я вхожу в комнату. Муж, которого я едва узнаю.

Я бросаю листовку с едой на вынос, набираю номер пиццерии и открываю новую бутылку вина. Налив себе большой бокал красного, я делаю глоток. Затем ещё и ещё, повторно наполняю бокал. Такими темпами я проснусь со знатным похмельем от вина. Завтрашний день будет отстойным. Но мой муж вернулся домой.

День всё равно обещает быть отстойным.

Глава 2. Эйден

Плейлист: Jaymes Young — What Should I Do

— Чего ты сделал?

Я смотрю на небо. Считанные мгновения назад оно было ясно-голубым, а теперь оказалось затянуто зловещими чёрными тучами. Напоминает мою бл*дскую жизнь.

— Я вернулся домой.

— Нет, приятель, — Пит вздыхает. — Нельзя так. Чёрт, ты сам мне так сказал, когда Мэй два года назад вышвырнула мою задницу за порог.

Это правда. Но главным образом потому, что я беспокоился, как бы его жена не придушила его в буквальном смысле слова. Ему надо было дать ей остыть. У меня же противоположная проблема. Фрейя уже холодна, что, вопреки её светлым волосам и ледниковым серо-голубым глазам, не естественное для неё состояние. Она немного сдержанная с незнакомцами, но как только она привыкает к человеку, то сразу становится любящей и выразительной, полной тепла, шуток и хрипловатого смеха.

Ну, или она была такой.

Так я понял, что что-то всерьёз не так. Я пришёл домой, и такое чувство, будто солнце спряталось за густыми облаками, будто все певчие птицы в радиусе миль улетели с деревьев. Фрейя была тихой. Очень, очень тихой. Я осознал, что не помню, когда в последний раз слышал, как она поёт в душе или тихонько мурлыкает себе под нос, перебирая почту.

Затем я посмотрел себе под ноги. Увидел собранную сумку и сверху билет на моё имя. Тогда я понял, что мой мир разваливается на куски.

— Эйден, — зовёт Пит. — Поговори со мной. Чем ты думал?

— А что мне оставалось делать? Прийти к тебе? Твоя жена насадила бы мои яйца на шампур.

Жена Пита, Мэй — лучшая подруга Фрейи и несомненно знает о происходящем. Она бы убила меня во сне, если бы я попытался пожить у них.

— А что насчёт твоего приятеля, с которым ты проворачиваешь своё секретное бизнес-дерьмо? Дэйв?

Я закатываю глаза от этого укола.

— Дэн живёт слишком далеко от работы. И его зовут не Дэйв, — Пит сердится, что я так занят приложением и не рассказываю ему ничего, кроме мелких деталей.

«Ага, и твоя жена тоже не в восторге».

Мою грудь резко сдавливает.

— Пит, мне надо идти. Я и так висел на телефоне с Дэном, и если проторчу здесь ещё дольше, придётся идти домой пешком.

— Иди. Позвони мне попозже.

— Ага. Пока.

Я вешаю трубку и смотрю внутрь, мысленно готовя себя к толпе и шуму, к клаустрофобному натиску людей, когда мой разум и без того кишит мыслями, пульсирует нервной энергией; из-за этого моё тело умоляет выйти на пробежку, но я слишком долго не находил на это времени. Сегодня моя тревожность просто пи**ец как зашкаливает. Не то чтобы в последнее время бывало лучше.

Однажды я пытался объяснить Питу, когда он как хороший друг спросил, что происходит. Я сказал, что тревожность напоминает игру «ударь крота». Непредсказуемая, вечно притаившаяся под поверхностью. Иногда есть триггер, который ты можешь определить и устранить, но даже тогда тревожность неожиданно накатывает, и ты теряешь почву под ногами, мечтаешь найти ту причину... мечтаешь, чтобы была конкретная причина, вызывающая такое состояние, и её можно было определить и размазать нахер по стенке... или, точнее, исправить. Каким-то образом.

Тревожное расстройство не всегда лишает возможности нормально жить и в моём случае чаще всего не доводит до депрессии, поскольку лекарства помогают в этом плане. Но тревожность не уходит полностью. Она всегда есть. Маячит за углом. Напоминает тебе, что она есть. Выжидает свой момент. По крайней мере, у меня так.

Мне потребовалось много времени и много часов с психологом, чтобы принять один факт — тревожность усложняет мою жизнь, но не делает меня неправильным, увечным или... ну, сколько-нибудь плохим. Она просто... есть. Иногда она тихая, иногда громкая, но я научился справляться, несмотря ни на что. Я стойкий. Я многое преодолеваю. А в некоторые дни я много мечтаю о том, чтобы была какая-то волшебная пилюля, от которой тревожность навсегда исчезла бы из моей жизни.

Мой психолог поощряет меня сострадать себе, а не желать исправить себя или изменить свою натуру. И слушайте, мне нравится мой психолог. Она хорошая. Чёрт, я даже могу признать, что она права. Но это не означает, что мне это нравится. Принятие — это не решение проблемы. А я хочу решений. Я хочу иметь возможность всё исправить.

Потому что мне нравится исправлять всякую фигню. Мне нравится помогать людям — мой шурин Райдер и его девушка Уилла могут подтвердить, потому что я прекрасно свёл их вместе. Мои студенты скажут вам, что мне нравится применять математику, чтобы решать их проблемы с бизнесом и составлять планы достижения успеха. Фрейя как никто другой знает, как я люблю чинить сломанные вещи, собирать мебель, латать крышу, превращать бардак в опрятность. Бл*дь, я получаю от этого кайф.

Если не считать изредка шлёпанья меня по руке, когда я слишком увлекаюсь сводничеством, да того раза, когда я чересчур зациклился на попытках склеить безнадёжно развалившийся стул, Фрейя всегда вызывала у меня чувство, что мои попытки вечно исправить что-то и сделать нашу жизнь лучше вызывают у неё восхищение. Она никогда не заставляла меня сомневаться в том, что она любит меня таким, какой я есть. И я люблю её за это.

Но пусть она принимающая, сочувствующая (безгранично, невероятно сочувствующая), есть же предел тому, что я готов взвалить на её плечи. Она не знает, что моя тревожность, которая временами сильна, но обычно контролируема щедрой дозой антидепрессанта и периодическими визитами к психологу, сейчас откровенно парализует. Я об этом позаботился.

Да, я знаю. Скрывать категорически нельзя. Но вот в чём дело. Фрейя и без того слишком сопереживает мне и другим людям. Я как никто другой знаю, насколько это обременяет её, и что когда становится слишком тяжело, она плачет в душе и поёт грустные песни, работая в саду. Она ночью льнёт ко мне в объятиях и беззвучно рыдает, пока её печаль не переходит в прерывистый сон. Я знаю, как она сюсюкается с котами и крепко обнимает их после тяжёлого дня работы с пациентами. Фрейя несёт весь мир в своём сердце. Я лишь закрываю её от самого худшего, разделяю сферы своей жизни, чтобы ей было на кого опереться, когда мы вместе.

Я думал, что проделываю хорошую работу.

Но поскольку она провела пресловутую линию на песке, я начинаю задаваться вопросом — может, я скрывал свои тяготы не так хорошо, как думал; может, я не так хорошо защищаю её, как хотелось бы. Я задаюсь вопросом, не рвануло ли всё мне в лицо, и я гадал об этом с тех самых пор, как пришёл домой с работы, а она в буквальном смысле собрала мне сумку и приложила билет в оба конца.

Я пытался сосредоточиться на том, что билет был не в один конец. Это ведь хороший признак, так?

Я должен был надеяться.

Убрав телефон в карман и приготовившись к взрыву раскатистых звуков, я вхожу в галерею современного искусства — похожее на склад помещение в вычурном, эклектическом районе Лос-Анджелеса под названием Фэйрфакс. Здесь выставляются работы моего шурина Акселя. Дверь ещё не захлопнулась за мной, а мои глаза уже находят Фрейю, и весь организм замирает. Какой-то парень улыбается ей с нескрываемым интересом. Огненная вспышка страха, беспокойства и собственничества обжигает меня.

Я не ревнивый мужчина. Фрейя — моя спутница жизни, а не собственность. Тем не менее, моя реакция кажется оправданной, когда засранец смотрит в декольте платья моей жены, а моя жена (как это было в прошлом) не пытается «нечаянно» расплескать свой напиток на его дорогие ботинки и не одаривает его своим взглядом Миссис Мороз. И я чувствую, что мои ноги быстро шагают, направляя меня к ней.

Я рассекаю толпу, собравшуюся в галерее, и не свожу с неё взгляда. Локоны почти белого блонда, опускающиеся чуть ниже подбородка, сияющая кожа и соблазнительные изгибы. Подол её чёрного платья трепещет вокруг колен и ритмично покачивается, потому что Фрейя не может не двигаться, когда слышит музыку. Она склоняет голову набок и пьёт через трубочку, пока он улыбается ей. Чёрт, она флиртует?

Не то чтобы я не зол на неё. Нет, это моя вина. Мы в таком положении, потому что я облажался. Ну, мне в принципе повезло, что мы находимся в одном помещении. Фрейя не выразила восторга, когда я сам напросился прийти на выставку Акселя, отчаянно желая провести время с ней, показать, что я рядом, что я верен нам, даже если ненавижу такие шумные и хаотичные пространства. Она почти не разговаривала со мной, пока мы ехали сюда или сразу после прибытия, вместо этого общалась со своими братьями и Руни, лучшей подругой Уиллы по колледжу, которая так часто бывает с нами, что уже стала почётной Бергман.

Но я не позволяю этому смутить меня. Я исправлю это, чёрт возьми. И моей жене надо это увидеть — что я здесь и я никуда не денусь.

— Фрейя, — я кладу руку на её поясницу и вздыхаю с облегчением, когда она не отстраняется. Более того, я готов поклясться, что она даже прислоняется ко мне. Самую чуточку. Это кажется чем-то колоссальным.

— Эйден, это Джордж Харпер. Его работы тоже выставлены здесь. Джордж, это мой муж, Эйден Маккормак.

«Ха. Вот тебе, Джордж. Я её муж».

Я протягиваю руку и принимаю рукопожатие, напоминая себе, что стискивать его пальцы до состояния фарша — это неразумно. Фрейя — красивая женщина. Ему надо быть слепым, чтобы не поразиться этой красоте. Так что я позволяю ему отделаться лишь чуточку крепковатым пожатием.

— Поздравляю, — говорю я ему. — Чертовски прекрасная выставка.

— Спасибо. Так и есть, — говорит он. — А вы здесь ради кого, повторите?

— Аксель Бергман, — Фрейя кивает в тот угол галереи, что отведён её брату. Акс стоит спиной к нам, высокий и худой, держа руки в карманах и глядя на одну из своих картин. — А которые работы ваши?

Отвечая ей, Джордж показывает через плечо; мой взгляд, а затем и моё внимание переключаются с их разговора на помещение вокруг. Сначала на брата Фрейи Рена, форварда лос-анджелесских «Кингз», которого явно застал врасплох фанат хоккея, пока он брал нам напитки в баре галереи. Затем я замечаю Руни, которая бродит по той секции галереи, что отведена Акселю.

Аксель. Рен. Руни. Фрейя. Девушка Рена, Фрэнки, не придёт. Остальная родня Фрейи — тоже, так что мне нет необходимости их высматривать. Райдер и его девушка Уилла до сих пор в штате Вашингтон. Зигги, младшенькая в семье, не ходит в такие людные места. Оливера и Вигго, «щенков» семьи, нельзя подпускать к хрупким вещам. А их родителям, по словам Акселя, «запрещено приходить», потому что эта выставка «слишком откровенная».

Они посетят галерею и посмотрят его работы после того, как Аксель улетит обратно в Сиэтл, где он и живёт. На каждой выставке он выдумывает оправдание, почему им нельзя приходить, и они никогда не спорят с ним из-за какого-то негласного дерьма Бергманов, которое я не понимаю. А потом приходят позже, чтобы он не узнал. Они всегда так делают.

Выискивание моих людей понижает просчитывающий гомон в моём мозгу до размеренного базового гула. Все на месте. Я делаю глубокий вдох и снова сосредотачиваюсь на разговоре Фрейи и Джорджа. Я не следил, кто что сказал, но предположу наобум, что Джордж в основном говорил о себе.

— ...Так что в этом суть моего подхода, — говорит он.

В яблочко.

Фрейя смотрит то на работы Джорджа, то на работы своего брата.

— Интересно. Весьма сильно отличается от Акселя.

— Можно и так сказать, — Джордж через плечо бросает взгляд на Акселя, которого хлопает по плечу незнакомец с камерой на шее и нервной улыбкой. Его суровый профиль, когда он смотрит на посетителя — это настолько типичный Аксель, что я готов рассмеяться. Этот бедняга ненавидит публичность ещё сильнее, чем я ненавижу бардак в шкафу.

— Аксель... — Джордж почёсывает затылок и пожимает плечами. — Ну... он плодовитый. Этого ему не занимать.

Глаза Фрейи становятся ледяными.

— В смысле? — будучи старшей в семье, Фрейя любит своих братьев и сестру свирепой, оберегающей любовью. Как только она улавливает, что кто-то на них наезжает, она переходит в режим мамы-медведицы.

Нервный смешок Джорджа быстро стихает, когда он подмечает её злость.

— Ну... — аккуратно произносит он, на цыпочках идя по вербальному минному полю, — в том смысле, что ему удалось написать немало картин.

— Вообще-то я в курсе, что означает слово «плодовитый», — едким тоном отвечает Фрейя, сжимая зубами трубочку.

Джордж оттягивает воротник рубашки от шеи, начиная потеть.

— Буду честен. Его работы кажутся мне странными. И сам он тоже странный.

Фрейя стискивает свой бокал с такой силой, что я ожидаю, что он разлетится на осколки в её хватке.

— Некоторые наиболее почитаемые творцы мира, их эксцентричность и видение, оставались непонятыми в их время. Лично мой любимый пример — Ван Гог.

Джордж моргает, лишившись дара речи.

— Возможно, вы усомнитесь в своём недовольстве насчет моего брата и его искусства, а также обдумаете всё это, когда ваши работы и все остальные жалкие попытки творить будут давно забыты, а Аксель и его труды окажутся увековечены. Хорошего дня, сэр!

Мама-медведица Фрейя в наилучшем её проявлении. Она разворачивается, хватает меня за руку и марширует мимо него к своему брату.

— Ты только что швырнула в него фразочку Вилли Вонки? — спрашиваю я.

Её губы изгибаются, а моё сердце пропускает удар. Фрейя только что почти улыбнулась мне. Это ощущается как первая капля дождя после засухи.

— Ему повезло, что я не швырнула в него проклятье в духе Фрэнки.

Девушка Рена, Фрэнки, обладает весьма ведьмовской натурой и имеет яркую привычку указывать на обидчиков своей тростью как волшебной палочкой и швырять в них проклятья. Я скорее ожидал, что Фрейя опрокинет ему в лицо свой напиток.

— Он бы это заслужил, — говорю я ей.

— Вот именно. Акс! — окликает Фрейя, проходя мимо меня.

Аксель поворачивается и встречается взглядом с Фрейей, приветствуя её без слов. У этих двоих есть то, чему я, стыдно сказать, завидую — негласное понимание. До них я никогда не видел, чтобы два человека умудрялись пререкаться, используя всего три слова и каменно суровые взгляды, но я также замечал между ними и такие моменты — безмолвная, чистая связь. Фрейя встаёт рядом с ним, один раз сжимает его ладонь и смотрит на картину перед ними. Много красного цвета на безупречно белом холсте, и от паттерна у меня слегка кружится голова. Чёрт, теперь я рассуждаю как тот засранец Джордж.

— Так много эмоций, верно? — Руни присоединяется ко мне за одним из высоких узких столиков, стратегически раскиданных по помещению. Её сине-зелёные глаза скользят вдоль стены с работами Акселя. — Визуальное искусство, подобное его работам, всегда говорит так много, не произнося ни слова. У меня такое чувство, будто я только и делаю, что болтаю, но в то же время не могу передать и капли того, что выражает его искусство.

Её взгляд мечется между Фрейей и Акселем, и черты лица искажаются от той же зависти, что чувствую я. У меня было предчувствие насчёт этих двоих, Акса и Руни. Я хорошо умею подмечать искру, и именно поэтому из меня получается хороший сводник. Так Райдер и Уилла завязали отношения — я сделал их напарниками по проекту, когда они проходили мой курс по бизнес-математике в колледже. Возможно, я немножко переборщил, но суть остается прежней. У меня хорошая интуиция на такие штуки.

— Так и бывает с любым из Бергманов, — говорю я ей. — Они весьма экономны со своими чувствами, если не считать Фрейи и их отца...

— И меня, — говорит Рен.

Я подскакиваю и хватаюсь за сердце, готовое выскочить из груди.

— Ты чертовски тихий.

А я чертовски дёрганый.

— Куда ж без этого, — говорит он, поднимая невероятно скоординированное скопление коктейлей в своих больших руках. — Берите своё и молитесь, чтобы ничего не упало.

Руни смеётся, забирая свой джин с тоником. Я беру свою диетическую колу и то, что по словам Рена является напитком Фрейи, который слегка расплёскивается мне на руку. Я слизываю капельки, ожидая ощутить жжение водки, но это... всего лишь газированная минералка.

Минералка. Я едва не роняю бокал.

Без алкоголя. Почему? Почему без алкоголя? Тем вечером, когда я пришёл домой, она была навеселе. Но что, если с тех пор она осознала...

Пол подо мной пошатывается, когда мой взгляд останавливается на Фрейе, и моё сердце начинает лихорадочно колотиться. Я лихорадочно перебираю факты. Когда я в последний раз покупал тампоны и прокладки при походе в магазин? Когда она в последний раз жаловалась на спазмы и просила грелку? Моё дыхание учащается.

Чёрт.

Чёрт.

Последние несколько месяцев проносятся перед моими глазами, припечатывая ошеломительной, убедительной ясностью. Я отвлёкся на работу, добывал финансирование для приложения, пересматривал презентацию для потенциальных инвесторов, делал всё возможное, чтобы будущее ощущалось финансово стабильным, с тех самых пор, как мы решили, что она бросит принимать противозачаточные, и мы перестанем предохраняться от наступления беременности...

Шесть месяцев назад.

Прошло шесть бл*дских месяцев, и я не помню, когда мы в последний раз говорили об этом, когда я в последний раз замечал, что у неё начались месячные или задержка. Мне казалось, будто бремя наших жизней удвоилось с надвигающимся обещанием ребёнка — ребенка, которого я хочу, да, но я чувствую колоссальную ответственность, потребность убедиться, чтобы у него/неё не было такого детства, как у меня... и с тех пор я был поглощён этими задачами.

О Боже. Я понятия не имею, какой у неё срок, как она себя чувствует. Почему она мне не сказала?

«Потому что ты не спрашивал, мудак».

Бл*дский ад. Неудивительно, что она вышвырнула меня.

«Дело не только в этом, и ты это знаешь».

Я заталкиваю эту тревожную мысль глубоко в уголки своего сознания, и тут Рен кладёт руку на моё плечо. Я смотрю на своего шурина, нежного рыжего гиганта, чьи хоккейные волосы небрежно свисают, а борода подстрижена до аккуратной рыжей щетины, поскольку плей-офф завершился. У него те же поразительно светлые глаза, что у Фрейи, и сейчас они обеспокоенно изучают меня.

— Ты в порядке, Эйден? Выглядишь расстроенным.

Рен хорошо разбирается в эмоциях. Это ему я излил душу, когда Фрейя меня выпнула. Конечно, он был не в лучшем состоянии, чтобы сочувствовать (он и Фрэнки пытались обрести почву под ногами, но теперь всё у них крепко), но он знает о происходящем больше остальных.

— Нормально, — выдавливаю я, проведя по потному лбу рукой, на которой осел холодный конденсат от напитка Фрейи. — Я, ээ... подумываю разбить это гнездышко братско-сестринской любви и отдать Фрейе её напиток.

Рен улыбается.

— Удачи. Но я бы рекомендовал подождать, пока всё не закончится.

Руни отпивает свой коктейль.

— Хотелось бы мне иметь братьев и сестёр.

— Не стану врать, — говорит Рен, делая глоток своего напитка. — Я не знаю, что бы я делал без большой семьи. И я очень рад, что Фрэнки хочет полный дом детей.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то осторожное в духе: «Вы вместе всего несколько месяцев. Разве стоит уже строить такие планы? Разве ты не в ужасе от перспективы, что всё может развалиться?». Но потом я вспоминаю, как я чувствовал себя после двух месяцев отношений с Фрейей — будто она была воздухом и солнечным светом, водой и жизнью, будто если я потеряю её, то просто перестану существовать. И я никогда не переставал воспринимать её так. Просто я лучше научился беспокоиться, что потеряю её... так беспокоиться, что это начало лишать меня тех часов, что я раньше упивался ею, купался в её радости, её страсти, смехе и поцелуях.

Вздохнув, я жадно пью свою колу и не впервые мечтаю, чтобы я не был так строг в своём отношении к алкоголю. Мне сейчас не помешало бы лёгкое опьянение, приглушающее разум. О чёрт, как бы мне это пригодилось.

Руни улыбается Рену.

— Когда у вас с Фрэнки родятся дети, они будут такими милыми. С её большими красивыми ореховыми глазами и твоими волосами. Уф. Рожайте побольше, чтобы я могла их тискать.

— Своих рожай! — шутливо огрызается Рен. — Я их всех присвою, вдыхая этот...

— Запах новорождённого малыша, — хором говорят она.

Мой желудок скручивает двойными узлами. Ребёнок.

— Как Фрэнки? — спрашивает Руни.

Рен улыбается как влюблённый идиот.

— Отлично. Просто ей казалось, что сегодняшний вечер будет чересчур.

Фрэнки, как и младшенькая Бергман, Зигги, имеет аутизм — яркая, лишённая фильтра и быстро пасующая перед оживлёнными шумными пространствами вроде дома Бергманов или людной галереи.

Моя тревожность тоже не фанат таких мест.

— Умная женщина, — бормочу я.

Рен кивает.

— Ага. Поэтому она проводит тихий вечер дома.

Руни приглаживает свои волосы цвета тёмный блонд и мягко улыбается.

— Ну, я рада, что она делает то, что ей комфортно, но я скучаю по ней. Она мне очень нравится, Рен.

Рен снова улыбается.

— Ага. Она лучшая.

— Кто, я? — спрашивает Фрейя, вклиниваясь и выхватывая свой напиток. — Ах, братик. Ты слишком милый.

Рен качает головой и улыбается.

— Кто милый? — спрашивает Аксель, не сводя глаз с Руни.

— Она, само собой, — говорит Фрейя, обнимая Руни рукой за талию. Руни улыбаются, и её щёки розовеют, когда Фрейя вовлекает её в разговор.

Когда взгляд пронизывающих зелёных глаз Акселя наконец-то отрывается от Руни, он устремляется в мою сторону, сверля меня. Это заставляет меня гадать, не рассказала ли всё Фрейя, пока они стояли спиной к нам.

— Эйден, — говорит он низким и ровным голосом. Это не самое дружелюбное его выражение, но у Акселя часто бывает бесстрастное и нечитаемое лицо.

— Акс, — я киваю.

— Спасибо, что пришёл, — Акс редко обнимается, но когда ему этого хочется, он ясно даёт понять. Сейчас он так не делает. Так что мы пожимаем руки.

— Как всегда, отличная работа, — говорю я, показывая бокалом на его стену в галерее. — Просто невероятно.

Его взгляд возвращается к Руни.

— Мгммм.

Я делаю паузу, дожидаясь, когда его внимание вернется ко мне. Этого не происходит. Он наблюдает за Руни, пока та смеётся с Фрейей, и они с улыбкой поворачиваются к какому-то сотруднику галереи, предлагающему сделать их фото.

— Акс, ты вообще не деликатен, — шепчу я.

— Верно, — отвечает он, по-прежнему глядя на неё. — Никто и никогда не называл мою работу деликатной.

Фрейя и Руни фотографируются. Рен уткнулся в телефон, наверняка переписываясь с Фрэнки. Здесь только мы. Так что я иду на риск и говорю:

— Ты мог бы позволить мне попробовать свои своднические навыки..

— Эйден, — Акс перебивает меня и снова встречается со мной взглядом. На его скулах едва заметный румянец.

Я сдерживаю улыбку.

— Да, Аксель?

— Разве нет поговорки в духе «в чужом глазу соринку видишь, в своём бревна не замечаешь»? Разберись со своей жизнью, прежде чем пытаться наладить мою.

Моя улыбка меркнет. Она ему сказала.

Фрейя и Руни поворачиваются, закончив фотографироваться, и разговор нашей группы возвращается к обычному семейному гвалту Бергманов. Я тихо стою и пью свой напиток, как никогда чувствуя себя чужим для самого себя и для людей, которые когда-то казались моими близкими.

Глава 3. Фрейя

Плейлист: Maggie Rogers — Alaska

Я стараюсь не слишком задумываться, и уж тем более не поддаваться чувствам по поводу того, что это ужин в честь 35 годовщины свадьбы моих родителей. Что они выглядят как всегда влюблёнными — папа при каждой возможности прикасается к маме, мама прижимается к нему, и улыбка согревает её лицо.

А мой муж опаздывает.

В туалете я снова проверяю телефон, достав его из сумочки и дожидаясь, пока дамы сделают свои дела. Одно сообщение.

«Прости, опаздываю. Непредвиденная задержка в офисе».

— Слава Иисусу имениннику! — раздаётся голос Фрэнки из туалетной кабинки. — У меня наконец-то начались месячные.

Фрэнки любит красочные ругательства, но даже это не способно меня рассмешить. Потому что пусть я помню те годы, когда нервно смотрела на календарь и молилась, чтобы начались месячные, сейчас наоборот. Сейчас я задерживаю дыхание и молюсь, чтобы тупые ноющие спазмы не начинались, чтобы грудь болела по нужной причине.

Я не беспокоюсь о фертильности. Я знаю, что это требует времени, и у кого-то зачатие происходит быстро, а у кого-то нет. Просто мне так сильно этого хочется, что аж больно. Эта тоска никогда не покидает мою грудь, и каждый раз, когда я вижу какую-нибудь маму, беременную, с ребёнком, сидящим на руках или бегущим впереди, в моём сознании вечно звенит вопрос: «А когда это буду я?».

— У меня тоже! — отзывается моя сестра Зигги из соседней кабинки. — Эй, может, мы теперь синхронизировались. Такое ведь бывает? Мне кажется, я где-то читала, что женщины, проводящие время вместе, каким-то образом менструируют в одно и то же время. Что-то там связанное с феромонами, гормонами или типа того. Жалко, Руни тут нет. Это её тема.

Руни — беззастенчивая фанатка науки, которая сейчас орала бы про изменяемость женских гормонов, будь она здесь. Пусть она пришла к нам через Уиллу, девушку Райдера, и Уиллы тут нет, для Руни всё равно было бы нормально прийти. Она настолько внедрилась в семью, что даже странно, когда она не приходит на собрания Бергманов. Но сегодня она отклонила приглашение, потому что готовится к экзамену на приём в адвокатуру.

И узнала я это от Акселя. Чьи щёки порозовели, когда я улыбнулась и спросила, откуда ему это известно. На это у него не нашлось иного ответа, кроме как сказать, что у меня помада на зубах. Я лихорадочно принялась выуживать телефон, чтобы посмотреть через селфи-камеру, но когда я осознала, что всё в порядке, он оказался уже на другом конце стола и разговаривал с папой.

Засранец. К сожалению, розыгрыши в семье Бергманов так же распространены, как кислород в воздухе.

Личная жизнь Акселя всё равно не моё дело. Но Эйден — неисправимый сводник, и за те десять с лишним лет, что мы вместе, его наклонности начали сказываться на мне. Теперь я постоянно вижу потенциальные пары, искры и химию между ними. Но в отличие от Эйдена мне по большей части хватает здравого смысла оставить людей в покое, позволить им разобраться самим.

Раздаётся шум сливаемой воды, и мгновение спустя двери отпираются. Фрэнки и Зигги одновременно выходят из своих кабинок, присоединяясь ко мне у раковины, где я колдую над своими волосами, которые сегодня не желают лежать нормально.

Наши отражения напоминают начало анекдота — блондинка, рыжая и брюнетка. Я, потом Зигги с её стройным телом, доставшимся от мамы, рыжими волосами как у папы, и яркими зелёными глазами того же оттенка, что и её платье. Фрэнки хмуро смотрит на своё отражение: длинные тёмные локоны и ореховые глаза, её типичная цветовая схема из чёрного платья и серой акриловой трости — помощи в передвижении с болью и нестабильностью из-за артрита в бёдрах.

— Я должна была догадаться, что они начнутся, — говорит Фрэнки, показывая на маленький бугорок на подбородке. — Прыщ перед месячными.

— Почему ты так беспокоишься о беременности? — спрашивает Зигги. — Ты же принимаешь таблетки, верно?

Фрэнки глухо смеётся.

— Да. Но у меня паранойя, что Рен всё равно обрюхатит меня чисто силой воли рыжего гиганта. Он смотрит на младенцев так, как я смотрю на бургеры — будто их вечно мало, и они жизненно необходимы для существования. Он думает, что не палится, но это не так.

— Когда я с парнем, — говорит Зигги, — предпочту перестраховаться дважды. Презервативы и таблетки...

— Зигги, — перебиваю я. — Ты же ещё не занимаешься сексом, нет? — ей всего семнадцать, и она до сих пор такая юная в эмоциональном плане.

Зигги делается ярко-красной.

— Боже, Фрейя. Нет. Но мама уже дышит мне в затылок насчёт воздержания и безопасного секса, ясно?

Я стараюсь не обижаться на то, как мой вопрос её расстроил. Будь мы ближе, надеюсь, ей было бы комфортнее довериться мне, особенно когда она из подростка превратится в женщину. Но она всего лишь подросток, я почти вдвое старше её, и из-за этого мы никогда не были близки, пусть я люблю её и обожала возиться с ней, когда она была маленькой. Мама говорит, что мне стоит проводить с ней больше времени, но Зигги постоянно играет в футбол, а я всегда работаю. Найти пересечение в наших расписаниях практически невозможно.

Снова повернувшись к зеркалу, Зигги выключает воду и вытирает руки.

— Я просто пыталась сказать, что когда буду заниматься сексом, то не стану рисковать своей футбольной карьерой. Я хочу детей позже, но только после ухода из профессионального спорта.

— То есть... — Фрэнки поднимает взгляд к потолку, проводя мысленные подсчёты. — Тебе будет сколько? Лет тридцать пять? Я понимаю, но к тому времени хочу уже закончить. Закончить с детьми. Закончить с работой.

Зигги выгибает бровь.

— Ты поступаешь на юрфак, чтобы проработать спортивным агентом восемь лет?

Фрэнки хохочет.

— Ладно, справедливо. Может, проработаю до сорока. А потом сделаю Рена своим туземцем и куплю остров для всех этих детей, которых мы видимо родим, поскольку этот парень уже купил для них минивэн. Вам всем рады в любой момент.

Дети. Минивэн. Я кладу ладонь на свой живот, ненавидя тот факт, что там точно никого нет.

«Такие вещи требуют времени», — любит говорить мне мама своим философским голосом. Легко ей говорить. Она беременела от одного взгляда моего папы.

«Будь терпелива, Фрейя Линн. Будь терпелива».

Я стараюсь быть терпеливой. Правда стараюсь. Но терпение никогда не было моей сильной стороной.

Фрэнки бросает бумажное полотенце в мусорку и сжимает трость.

— Давайте выйдем, пока мальчики не сожрали всю хлебную корзинку. Мне ранее досталась всего одна булочка.

— Точно, — я открываю дверь.

Мы снова собираемся за столом со всеми братьями и сёстрами; не хватает только Уиллы, которая уехала на игру, и Эйдена, где бы его черти ни носили. Я чувствую на себе взгляды братьев, их беспокойство и любопытство. Думаю, многие из них, если не все, знают, что между мной и Эйденом что-то происходит. На выставке я рассказала Акселю с намёком, что мы не будем втягивать в это маму и папу, пока я не скажу им сама. Я ожидала, что он в своей краткой и прямой манере расскажет моим братьям, подчеркнув то же ожидание секретности. И если на братьев и сестёр Бергманов можно в чём-то положиться, так это в умении чертовски хорошо хранить секреты от родителей, когда нужно.

Даже если Аксель не говорил им, и они ничего не подозревали, то начали подозревать теперь. Эйден посещает семейные вечера так же регулярно, как солнце поднимается в небе. Он всегда со мной. Он держит обещания и приходит.

Во всяком случае, до этого момента.

Я прочищаю горло и ослепительно улыбаюсь, приказывая своим эмоциям успокоиться. Мама похлопывает меня по ладони и улыбается, спрашивая с мягким шведским акцентом.

— Sötnos, где Эйден?

— Опаздывает, — бормочу я в свой бокал вина, делая большой глоток. — Мы можем заказать без него.

Папа хмурится и наклоняется ближе, обнимая маму одной рукой.

— Я не хочу исключать Эйдена.

— Всё нормально, папуль. Он поймёт.

Мой папа вскидывает брови. Несколько мгновений он изучает меня взглядом, и я отвожу глаза. Он всегда слишком легко читает меня.

— Фрейя Линн. Что-то случилось?

В моём горле встает ком.

— Нет! — говорю я слишком бодро, следя за выражением лица. — Нет. Ты же знаешь Эйдена. Просто в последнее время он занят работой.

Мама слегка поворачивается на стуле и изучает меня.

— Фрейя.

Я смотрю на неё.

— Да, мам?

— Скоро ты придёшь домой на fika. Я бы хотела поговорить.

Я изображаю фальшивую улыбку и моргаю, пытаясь придумать ответ. Она почуяла проблемы. Вот почему она хочет, чтобы я пришла. И от fika с Элин Бергман нельзя отказываться. Это пауза посреди дня, неизменная для шведской жизни, чрезвычайно важная для моей матери, которая покинула родную страну, когда вышла за моего папу. Наши традиции, моё воспитание, философия и ритуалы моих родителей пропитаны её культурой.

Fika внедрена нам на подкорку. В Швеции компании делают паузу, сама жизнь отдыхает, и ты на короткое мгновение просто пьёшь кофе и ешь вкусняшки с друзьями и коллегами вокруг. Это сводится к возвращению в исходную точку, установлению связей, восстановлению перед тем, как снова погрузиться в рабочий день. А в мамином доме fika даёт возможность разобраться со всяким дерьмом.

— Мам, — виновато говорю я. — Я не знаю, когда у меня будет время. У меня пациенты...

— Найдёшь время. Этому я тебя учила. Надо выбирать то, что важно, а остальное последует. Возьми перерыв на обед, м? — настаивает она, и выражение её лица почти зеркально вторит моему.

Иногда почти нервирует смотреть на лицо своей матери и понимать, что принесёт с собой время. Не то чтобы я боялась старения или считала, что моя мать стала менее красивой по сравнению с годами её молодости. Просто это подчёркивает спешность момента, показывает перед моими глазами каждую минуту между «сейчас» и «потом». Когда я стану матерью? Когда маме было столько лет, сколько мне, она уже родила половину своих детей. Буду ли я сидеть рядом с Эйденом, окружённая целым столом наших детей и их вторых половинок? Со свечами и вкусной едой? Праздновать наш брак не только между нами двоими, но с шумной семьей?

— Я приду к тебе, — настаивает она, когда мне остаётся лишь промолчать. — В пятницу. У Зигги школа, а потом сразу вечерние тренировки, так что я свободна.

— Ладно, — вздыхаю я.

— Позвольте попросить всеобщего внимания! — говорит Вигго, вставая. Он высокий и худой, с шоколадными волосами как у Акселя и светлыми глазами как у меня. Я буквально чую исходящее от него озорство. Оливер, мой двойник по внешности, всего на двенадцать месяцев моложе Вигго, его вечный напарник по проказам, откидывается на спинку стула. Улыбнувшись мне, он подмигивает, затем поворачивается обратно к Вигго.

— Мама и папа, — продолжает Вигго, — дети хотели бы вручить вам особенный подарок. Вы дали нам так много, терпели намного больше, чем должны были...

Папа поднимает бокал в жесте тоста за это и улыбается.

— И наш способ сказать спасибо, наш подарок вам в этом году — это...

Оливер изображает барабанную дробь по столу, а Вигго вытаскивает фото из конверта и передаёт родителям. Роскошный дом на пляже, пальмы и золотистый песок.

— Отпуск со всей семьей, — говорит он.

Мои родители потрясены. Благодарны. Пребывают в восторге.

А я понятия не имела, что такое будет.

Моё сердце ухает в пятки, когда я смотрю на своих братьев и сестру, которые ни капельки не выглядят удивлёнными, как я. Я кошусь на Рена, который обычно быстро ломается. Он целиком и полностью сосредоточен на Фрэнки и определённо избегает моего взгляда. Лицо Райдера бесстрастно, пронизывающие зелёные глаза остаются непроницаемыми, а рот прячется за светлой бородой, которая слишком много скрывает и усложняет попытки его прочесть. Аксель невинно смотрит на меня, будто я была в курсе всего, ну или он так думал. Зигги такая же, просто улыбается и наверняка предвкушает поездку, потому что она вечно торчит одна дома с мамой и папой. С щенками я даже не пробую. Они упиваются возможностью позлить меня.

Я поворачиваюсь к Райдеру и понижаю голос.

— Это что такое?

Он слегка наклоняется и говорит:

— Подарок на годовщину. У нас есть традиция дарить что-то нашим родителям каждый год в день их свадьбы.

— Райдер, — я пихаю его. — Будь серьёзен.

— Ты была занята другим. Ты всегда занималась подарком, и это несправедливо по отношению к тебе. Так что братья позаботились об этом.

— И как мы можем позволить себе подобное?

Райдер косится на Рена. Я бледнею.

— Нет, — бормочу я. — Он не должен платить за всех...

— Это уже решено, — говорит Райдер. — Фрейя, он профессиональный хоккеист. Для него это капля в море. Кроме того, Рен щедрый, и это делает его счастливым. Дом принадлежит его товарищу по команде, и он откроет его для нас на неделю, безо всякой оплаты. Вклад Рена (признаюсь, это немало) — оплата перелёта, когда мы все выберем неделю, в течение которой мы все свободны. Мы договорились, что каждый сам платит за своё питание, напитки и всё остальное во время пребывания там.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Райдер награждает меня выразительным взглядом.

— Фрейя, — тихо говорит он, — ты знаешь, какое блаженное счастье это подарит маме и папе, если все мы будем там.

Блаженное счастье. Целая неделя в тесной близости к Эйдену, и для поддержания этого блаженства мне придётся вести себя так, будто всё хорошо, хотя мы разваливаемся на куски. Я не знаю, как вынести день и не слететь с катушек, что уж говорить про неделю. И если Эйден не поедет, это заставит моих родителей беспокоиться и проткнёт пузырь их счастья, что напрямую противоречит смыслу этого подарка.

— Я сейчас не могу ехать в отпуск с семьёй, — шепчу я. — Я сейчас едва могу находиться под одной крышей со своим мужем.

Райдер хмурится.

— Настолько всё плохо?

Глядя на свои руки, я вздыхаю.

— Да. Довольно плохо. Я на пределе, Рай. Я не могу сейчас пойти на такое.

Райдер передаёт корзинку с хлебом Оливеру, который шумно её требует.

— Ну, тогда останься дома.

— Я не могу остаться дома, засранец. Это ранит маму и папу.

Он слегка улыбается и отпивает пиво.

— Тогда, видимо, ты едешь на Гавайи.

Глава 4. Эйден

Плейлист: Beirut — Gallipoli

Я опаздываю. Пи**ец как опаздываю, не дав Фрейе ясного объяснения, почему. Но чёрта с два я скажу ей, что грандиозно опаздываю, потому что обосрался. После визита в штат Вашингтон с его сквозняками я подхватил простуду, затем осложнение в виде синусита, и от антибиотиков мой кишечник просто в ужасе. Ранее в офисе мой живот урчал, и у меня честно не было времени опять бежать в туалет ради того, что может оказаться всего лишь смачным пердежом, так что я рискнул.

И проиграл.

Выбросив штаны и боксёры в мусорку, приняв душ и переодевшись в запасную одежду, которую всегда держу в офисе (спасибо моей осторожной, излишне предусмотрительной натуре), я теперь сижу в безнадёжной пробке.

— Проклятье! — я ударяю руками по рулю. Приходит сообщение от Фрейи.

«Мы расходимся».

— Нет, — стону я, дёргая себя за волосы. — Нет, нет, нет.

Набрав её номер, я подключаю телефон к вспомогательной системе в машине. Идут гудки. Ещё гудки. И ещё гудки. Затем включается голосовая почта.

Естественно, она не отвечает. Она не желает со мной разговаривать. Я сам с собой разговаривать не желаю.

Она наверняка зла. Определенно обижена. Я её не виню. Семья — это сердце жизни Фрейи. Её родители чрезвычайно важны для неё (чёрт, да они чрезвычайно важны для меня), а я пропустил ужин в честь их годовщины. А я всегда любил этот день, поскольку это семейное собрание, а не просто праздник для них двоих.

Включив подкаст, я пытаюсь отвлечь себя, сворачиваю на первый же доступный съезд и направляюсь обратно к нашему дому в Калвер-сити. С точки зрения пробок ехать домой проще, чем протискиваться к ресторану, и вскоре я паркуюсь на нашей маленькой подъездной дорожке и запираю машину.

Внутри горит свет, но лампочка на крыльце не включена, и это фишка Фрейи. Эта женщина чертовски зациклена на экономии энергии, а я чертовски зациклен на безопасности. Лампочка на крыльце — это предмет мягких стычек между нами. Она выключена, хотя включал её, когда уходил на работу этим утром — значит, Фрейя дома.

Это также означает, что я окружён темнотой и прислушиваюсь к окружающим звукам, пока иду по дорожке к дому. На полпути я чувствую, как волоски на шее сзади встают дыбом. Ломается веточка. Резко развернувшись, я ищу источник услышанного звука. Да, моя тревожность зашкаливает, и стресс из-за опоздания и пропущенного ужина вовсе не способствует уровню адреналина, но кто-то находится поблизости и наблюдает за мной. Я в этом уверен. Нельзя вырасти в таких условиях, как я, и не научиться оглядываться через плечо и защищаться.

Внезапно раздаётся шум, и два мужчины надвигаются на меня, их лица неразличимы во тьме. Включаются инстинкты, и я подножкой сшибаю одного из них, но другой стискивает мою голову в захвате и волочит назад.

Я не кричу, потому что мне меньше всего надо, чтобы Фрейя выбежала и вмешалась во всё это. После того, как большая ладонь одного из парней зажимает мне рот, я не смог бы заорать, даже если бы захотел.

Другой парень уже хватает меня за ноги, поднимая, и теперь меня несут по газону. Дверь фургона открывается, потом меня заталкивают внутрь, хотя я усиленно стараюсь сопротивляться. Дверь захлопывается, щёлкнув замком, и машина быстро трогается с места. Я моргаю, чтобы глаза адаптировались, и я сумел сориентироваться.

Наконец, ко мне возвращается зрение, и не будь я так зол на них, я бы напинал самому себе за то, что не предвидел чего-то подобного. Рен везёт нас как каких-то грабителей с места преступления. Аксель едет на переднем сиденье. Оливер уселся мне на колени, Райдер устроился на соседнем сиденье, а Вигго выглядывает с третьего ряда.

— Это что такое, чёрт возьми? — ору я, спихивая с себя Оливера. Он приземляется на пол фургона, охнув. — Не отвечайте, пока не пристегнётесь, — я сердито смотрю на всех них. — Неужели так сложно было сказать «Эй, Эйден, нам надо с тобой поговорить»?

Райдер уклончиво хмыкает. Рен молчит, Аксель тоже.

— А ты бы пришёл? — спрашивает Вигго.

Я открываю рот, чтобы ответить. И понимаю, что не могу искренне сказать ему «да».

— Вот именно, — говорит он.

Оливер забирается на третий ряд и пристёгивается, затем подаётся вперёд, встречаясь со мной взглядом.

— Возможно, мы с Вигго немного переборщили в физическом плане, но мы все согласились, что тебя придётся активно уговаривать.

— Немного переборщили? — пылко огрызаюсь я. — Вы напугали меня до усрачки. Иисусе, ребята. Это вам не боевик с Лиамом Нисоном.

Вигго фыркает.

— Я тебя умоляю. От изначального плана меня отговорил Райдер.

Райдер холодно улыбается.

— Рен, — умоляю я. — Я думал, что могу на тебя рассчитывать, дружище. Это что такое?

Рен встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида, и его глаза нехарактерно холодны.

— Я отказываюсь от ночи со своей девушкой, чтоб ты знал.

— Эй, я не просил, чтобы меня похищали мои шурины. В чём вообще дело?

«Как будто ты не знаешь. Вот насколько сильно ты облажался. Братья Бергманы пытаются тебя спасти. О, как низко ты пал».

— Когда вы с Фрейей начали встречаться, папа посадил нас всех и очень ясно дал кое-что понять, — говорит Оливер.

— Не вмешивайте Эйдена, — продолжает Вигго. — Вот что сказал нам папа. Никаких братских шуточек и обрядов посвящения, никаких коварных сговоров. Будьте добры к нему. Что самое важное, не лезьте в его отношения с вашей сестрой.

— И? — спрашиваю я.

— И это работало, — рявкает Райдер. — Пока ты не пустил всё по пи*де.

— Иисусе, — я тру лицо. Мне это меньше всего надо.

— И в этот момент, — ровно произносит Аксель, — мы осознали, что необходимо вмешательство.

Вигго кладёт ладони на мои плечи и сжимает.

— Добро пожаловать на твой первый Саммит Братьев Бергманов, Эйден. Тебя ждут бурные сюрпризы.

***

— Я не буду обсуждать мой брак с вашей сестрой, — говорю я им. — Не бывать этому.

Рен опускается на стул на его задней террасе с видом на Тихий океан. У него прекрасный дом на Манхэттен-бич с захватывающим видом, потому что генетика создала его для хоккея, и он живёт и дышит этой игрой. Я счастлив за него. Никто не заслуживает этого так, как Рен, который столь щедрый и здравомыслящий в своём успехе. Но я не могу сказать, что никогда не завидовал ему и его колоссальным атлетическим способностям.

Конечно, я сильный и имею неплохую координацию. Я могу постоять за себя, когда дело касается борьбы с братьями Бергманами. Но я весьма посредственно владею футбольным мячом, имею среднюю выносливость в беге и поднятии тяжестей. Я не могу притворяться, будто не задумывался, какую жизнь я мог бы дать Фрейе, если бы был таким, как Рен. Он за год зарабатывает столько, сколько я заработаю за всю жизнь.

Если только это приложение не выстрелит.

Словно зная, что я думаю о нашем проекте, Дэн начинает атаковать мой телефон. Уговаривая себя не предвкушать некую катастрофу, я выуживаю телефон и просматриваю его быстро поступающие сообщения. Пробежавшись по содержимому, я вижу, что там ничего критичного. И выдыхаю с облегчением.

— Дай мне телефон, — говорит Райдер, протягивая руку.

— Это всего лишь мой бизнес-партнёр, — я кладу телефон экраном вниз на стол, вокруг которого мы расселись. — Я поставлю на беззвучный.

— Слушай, Эйден. Хочешь верь, хочешь нет, — говорит Вигго, — но мы не хотим знать подробности твоей личной жизни с нашей сестрой.

Всех пятерых передёргивает.

Рен похлопывает меня по плечу.

— Нам всего лишь нужна картина в целом.

— Картина чего? — спрашиваю я.

Аксель потирает переносицу.

— Как Мистер Романтик-Сводник, который кишит уверенностью и знаниями в этой сфере и больше десятилетия делал нашу сестру счастливой, умудрился так знатно облажаться.

— Аксель, — говорит Рен уголком рта. — Я думал, мы договорились о более деликатном подходе.

— Упс, — бесстрастно отзывается Акс.

Рен вздыхает.

— Аксель хотел сказать, что ты кажешься нам современным мужчиной со зрелыми романтическими убеждениями. Феминистским парнем, который понимает свою партнёршу и поддерживает её.

— По сути, — переводит Оливер, — ты не засунул башку себе в задницу.

— Поправочка, — вмешивается Вигго. — Ты кажешься нам таким. Очевидно, твоя башка находится у тебя в заднице. Ну или там находится что-то другое, потому что Фрейя выглядит несчастной. И ты тоже.

Я стискиваю свой стул до побеления костяшек пальцев.

— Мы не будем это обсуждать.

— Даже если мы можем помочь? — спрашивает Райдер.

— Мне не нужна ваша помощь. Мне ничья помощь не нужна.

Они все награждают меня выразительными взглядами.

— Ага, — говорит Вигго после тяжёлой, затянувшейся паузы. — Ты определённо не нуждаешься в нашей помощи, когда пропустил семейный ужин...

— Хотя ты такое никогда не пропускаешь, — добавляет Оливер.

— И наша сестра всё это время готова была расплакаться, — выразительно подчёркивает Аксель. — Я как никто другой здесь понимаю, что значит быть независимой натурой, но есть самостоятельность, а есть глупость. Не позволяй гордости встать на пути здравого смысла. Позволь нам помочь.

Помочь.

Я сердито смотрю на них. Мне тридцать шесть лет. В этом сентябре будет десять лет, как я женат. Половина братьев Бергманов холостые, и не считая Акселя, всем им по двадцать с хвостиком. Как, чёрт возьми, они могут сказать мне что-то, чего я не знаю? Какой мудростью они могут обладать?

— Как, — натянуто говорю я, — по-вашему, вы можете помочь?

— Ну, — Райдер прочищает горло. — Мы могли бы дать какие-нибудь подсказки, поскольку знаем Фрейю...

— В два раза дольше, чем ты, — говорит Рен.

— Ребят, вы меня пугаете, — сообщаю я им, — когда вот так заканчиваете друг за другом предложения.

Рен пожимает плечами.

— Мы просто хотим поддержать тебя. Быть рядом. И если, эм...

— Если ты продолжишь лажать с ней, мы можем указать тебе верное направление, — говорит Райдер. — И это было бы намного проще, если бы ты сказал нам, что случилось.

Я обмякаю на стуле. Ни за что, бл*дь.

— Если мы будем знать, что происходит, — говорит Оливер, закидывая в рот кубики сыра. Похоже, он собирается затолкать в рот как можно больше кубиков, предположительно соревнуясь с Вигго, который тихо считает их и наблюдает за ним. — Мы можем помочь вам наладить отношения, — продолжает он с набитым ртом. — Особенно во время отпуска с семьей.

И вот тут пластинка с визгом останавливается.

— Отпуска?

— Ага, — говорит Вигго, всё ещё считая вместимость кубиков сыра в рот Оливера. — Подарок маме и папе на годовщину. Мы все подстроим свои расписания, чтобы на неделю вместе поехать на Гавайи, отдохнуть и расслабиться.

Перспектива таких неожиданных расходов вызывает у меня панику. Я могу поискать билет со скидкой, но мысль о том, чтобы сейчас потратить такие деньги, заставляет мою грудь сжиматься.

— Это дом моего товарища по команде, — тихо говорит Рен, словно читая мои мысли. — Там живут его родственники, но они всё лето путешествуют по Европе, а он не сможет жить там так долго, как планировал, так что с радостью позволит нам использовать это место безо всякой арендной платы.

— Супер, — я массирую виски. Перелёт всё равно влетит в копеечку.

— Скоро, — говорит Вигго, — мы все окажемся там, и будет лучше, если братья узнают, с чем мы имеем дело в плане вас двоих.

— Я не стану это обсуждать, — рявкаю я. — Вас это не касается.

— Вот тут ты ошибаешься, — говорит Райдер. — Всё, что касается тебя и Фрейи, касается и нас. Мы семья.

Аксель смотрит на воду, барабаня пальцами по подлокотникам.

— Возможно, нам стоит пояснить. Мы не в полном неведении. Я рассказал им то, что узнал от Фрейи в галерее. Посредством электронной почты. Ибо нахер групповые звонки.

Моё сердце ухает в пятки.

— Что она сказала?

— Не могу сказать, что ты заслужил мою информацию, когда сам ничего не рассказываешь, — холодно отвечает Аксель.

— Чёрт возьми, Аксель.

Его резкие зелёные глаза пронизывают меня.

— Это ты скрываешь. Доверься нам, мы доверимся тебе.

— Эйден, — говорит Оливер. — Я знаю, подход Лиама Нисона несколько противоречит этому, но ты можешь нам довериться. Я люблю тебя. Мы все тебя любим. Ты наш брат.

Меня пронизывает горько-сладкая боль. Он понятия не имеет, как много это значит для меня — слышать такое от мужчины, который при нашей первой встрече был ещё мальчиком со светлыми волосами, узловатыми коленками и навыками в футболе, знатно превосходящими мои. Странно, как можно понимать что-то в когнитивном плане — что братья Бергманы любят меня — но насколько иначе, насколько сильно это воспринимается, когда они говорят, и когда я чувствую, пусть даже в такой извращённой манере, что им не всё равно.

«Я люблю тебя. Мы все тебя любим».

— Мы хотим, чтобы у вас с Фрейей всё было хорошо, — продолжает Оливер. — Мы просто хотим помочь.

— Вот именно, — произносит Вигго, который уже набил свой рот кубиками сыра.

— Ты когда-нибудь перестаёшь есть? — спрашиваю я у него.

Он бросает в меня кубик сыра, попав мне в плечо.

— Мне надо затолкать ещё четыре, чтобы победить его.

Оливер сердито смотрит на него.

— Да ты ни за что не затолкаешь ещё четыре.

— А вот смотри, — неразборчиво говорит Вигго, напоминая шизанутого бурундука.

Я вздыхаю и тру лицо, выдавая то, чем готов поделиться.

— У меня много дел в профессиональном плане. Я работаю как никогда много. Думаю, Фрейе надоела моя вечная занятость.

— Ладно, — мягко говорит Рен. — И это... всё?

Чёрт, нет. Отношения между нами не просто холоднее и тише. Интимная близость разрушилась. И я знаю, что это моя вина, но чтоб мне провалиться, если я знаю, как начать это решать. Не то чтобы я собирался говорить им об этом.

— Ребят, мне некомфортно рассказывать больше. Это между мной и Фрейей.

Вигго переносит весь свой вес на одну ягодицу и выуживает маленькую книжку из заднего кармана.

— Это что? — спрашиваю я.

— Любовный роман, — отвечает Вигго, активно жуя. — Уф. Слишком много сыра. Ты должен мне двадцать баксов, — сообщает он Оливеру.

Оливер сверлит его хмурым взглядом.

— Любовный роман, — недоверчиво повторяю я.

Он бросает на меня взгляд.

— Ты верно расслышал. Любовный роман. Хотя ты бы его не узнал, даже если бы он свалился с полки и ударил тебя по члену.

— Я бы запомнил любое, что ударило меня по члену.

— Ну в таком случае, — говорит Вигго, бросаясь в мою сторону.

— Эй! — Рен толкает его обратно на сиденье. — В этом доме никакой агрессии.

Всё верно — это хоккеист-пацифист. За почти четыре года в НХЛ он ещё ни разу не подрался в баре.

— Итак, — спокойно говорит Аксель, пока Вигго листает свою книжку. — Почему ты так много работаешь?

Я смотрю на свои руки, и моё нутро скручивается узлами, пока я думаю, когда всё начало меняться. Потому что это ужасно несправедливо. Потому что я тоже хочу ребёнка. Я хочу маленького человечка, которого буду любить и обеспечивать. Даже если он/она будут лишь вполовину такие же милые, как детские фото Фрейи — пухлые щёки и широко распахнутые светлые глаза с пучком почти белых волос... я знаю, что буду безвозвратно утерян. Просто безвозвратно.

Но тогда-то всё и покатилось под откос. Тогда-то во мне щёлкнуло что-то, что я с тех пор не смог взять под контроль. Тогда работа стала тем, на чём я не перестаю зацикливаться; тогда финансовые приготовления к ребёнку захватили всё.

— На вечеринке Зигги она была раздражительной, — говорит Рен. — Тогда уже было непросто?

— Ага. В тот день я вёл себя как засранец. Я висел на телефоне по поводу... — я стискиваю зубы. — Одного проекта, над которым я работаю, но пока не могу обсуждать. Мы столкнулись с препятствиями в финансировании, я был расстроен, подавлен и погружён в свои мысли. Простите, ребята. Я знаю, что это звучит ужасно подозрительно, и я знаю, что вы любите Фрейю, но я просто хочу вернуться домой и сказать моей жене, как ужасно я сожалею о том, что опоздал.

— И под «опоздал» ты имеешь в виду «вообще не пришёл», — напоминает Райдер.

Оливер подаётся вперёд.

— А почему ты опоздал, собственно?

— В это я тоже вдаваться не стану.

— Что-то много секретов, Эйден, — говорит Рен. — Почему ты скрываешь что-то от нас? Мы же семья. Ты можешь доверить нам что угодно.

Это так сложно объяснить людям, которые выросли не в такой обстановке, как я. Когда всё становится тяжело, я полагаюсь на себя. Потому что когда жизнь научила, что для выживания можно рассчитывать лишь на себя, мысль о том, чтобы открыться другим людям в своей уязвимости кажется... почти невозможной. То, что я умудрялся делать это на протяжении всего своего брака (надо признать, не так хорошо в последнее время) — это свидетельство того, как сильно я люблю Фрейю.

Я молча смотрю на океан. Потому что я мог бы попытаться объяснить, но как они могут понять такое?

— Ты же спрашиваешь, как у неё дела в эмоциональном плане, да? — уточняет Вигго. — Ты держишь всё своё дерьмо при себе, отгораживаешься от неё. Ты же понимаешь, что это смертный приговор для брака, верно?

Это ударяет прямо по больному месту.

— Я работаю над этим, — бормочу я.

— Нет. Я думаю, ты работаешь над чем угодно, кроме этого, — говорит Вигго.

— Господи Иисусе, Вигго. Ты кто? Психолог доморощенный?

Вигго невозмутимо откашливается и зачитывает из книги:

— По словам неподражаемой Лизы Клейпас, «Брак — это не конец истории, а её начало. И он требует усилий от обоих партнёров, чтобы всё увенчалось успехом».

— Прекрасно сказано, — говорит Рен.

— Кто такая Лиза Клейпас, чёрт подери? — спрашиваю я.

Вигго трёт лицо и тяжело вздыхает.

— Вот какое дерьмо мне приходится терпеть. Она автор любовных романов, Эйден. И её книги сочатся мудростью, которую тебе не помешало бы впитать. «Усилия от обоих партнёров», — многозначительно повторяет он.

— Я прикладываю «усилия», — огрызаюсь я. — Но у меня ведь не безграничное количество часов, не безграничное место в мозгу, не безграничный эмоциональный диапазон. На краткий период времени я направил всё на финансовую стабильность и работу, ясно? У меня такое чувство, будто мне нужно выбрать между обеспечением нас, чтобы мы были готовы к тому, что Фрейя хочет от меня, и тем, чтобы дать Фрейе желаемое. Одно должно идти впереди другого.

Райдер наклоняется, опираясь локтями на колени.

— Чего такого она хочет от тебя, что ты не можешь ей дать, работая над этим проектом?

Моё сердце оглушительно стучит. Я пытаюсь придумать, как сказать это, не говоря прямым текстом.

— Я... я... — нервно сглотнув, я смотрю на свои руки. — Я осознал, что то, как я работал, чтобы обеспечить нас, делает её несчастной, но она хочет создать семью, и это было необходимо. Я думал, что могу просто поднапрячься и выложиться на полную, а потом всё будет хорошо. Но всё это обернулось против меня, и мне ненавистно это осознавать. Потому что всё это делается ради её счастья. Я всегда хотел лишь защитить её счастье.

— А как же твоё счастье? — спрашивает Вигго. — Работа в таком режиме делает тебя счастливым?

— Счастливым? Бл*дь, да я просто пытаюсь выжить, — правда вырывается из меня, и Боже, что бы я сделал, чтобы затолкать её обратно.

— Выжить? — Оливер кладёт ладонь на моё плечо. — Эйден, что ты имеешь в виду? У тебя отличная работа. У Фрейи тоже. Вы оба здоровы, у вас есть крыша над головами...

— Вы не понимаете, — говорю я, вскакивая со стула, и мои лёгкие лихорадочно раздуваются. — В-вы не понимаете давление, б-бремя всего этого. Я не вырос с таким отцом, как у вас. У меня отца не было. Моя мама весь день убирала чужие дома. Я посещал школу, сам приходил домой, сам готовил себе ужин, делал домашнюю работу. Мама приходила домой, подтыкала мне одеяло, а потом шла работать позднюю смену в круглосуточной закусочной, а наш сосед напротив прислушивался, всё ли нормально, пока я спал один.

Глаза Оливера отягощаются печалью. От этого у меня бегут мурашки.

Я смотрю на братьев и вижу практически одно и то же во всех их взглядах.

— Мне не нужна ваша жалость, ваше беспокойство или ваше чёртово вмешательство. Мне просто нужно, чтобы вы поняли, чему я противостою: у меня тревожное расстройство. Я всё катастрофизирую. Но в то же время я чертовски амбициозен и решительно настроен не дать этому навредить моей любимой женщине.

— Я сейчас расшибаюсь в лепёшку, потому что у меня, в отличие от вас, нет подушки безопасности, на которую можно было бы рассчитывать. У меня никогда её не было. Фрейя заслуживает лучшего. Она заслуживает надёжности и безопасности, особенно если мы станем родителями. Тут я не могу идти на компромисс. У моей жены и будущих детей будет то, чего не было у моей матери и меня. Деньги на банковском счету и абсолютная защищённость. Чтобы если со мной что-то случится, они не...

Я стискиваю переносицу и стараюсь взять себя в руки. Мой пульс грохочет в ушах.

— Эйден, — тихо произносит Рен. Он встаёт и кладёт ладонь на мое плечо. — Ты прав. Мы не имеем ни малейшего понимания, каково это — вырасти в таких условиях, как ты, и мы не представляем, как это влияет на тебя в эмоциональном плане. Но Эйден. Такая семья? Такая подушка безопасности? Она у тебя уже есть.

Оливер тоже встаёт и любовно похлопывает меня по спине.

— У тебя есть мы.

— Это не то же самое, — бормочу я.

— Нет, приятель. Не верь в эту херню, — говорит Вигго, шарахнув книгой по столу. — Это убеждение, будто ты сам по себе, будто твой финансовый успех или провал равняется твоему успеху или провалу как мужчины. Это серьёзно травмирует, и это ложь, которой капиталистическое патриархальное общество хочет нас поработить.

Все братья моргают, уставившись на него.

— Вау, Вигго, — тянет Райдер. — За живое задело, да?

Вигго всплёскивает руками.

— Это правда! Жизнь достаточно сложна и без этого брутального финансового давления, которое общество оказывает через токсичную маскулинность. И это ещё сложнее для того, кто ведёт неравный бой с тревожностью, как это делает Эйден каждый сраный день.

Он поворачивается ко мне.

— Неважно, что бы ни принесла жизнь, какие бы тяготы ни настигли, ты будешь окружён людьми, которые любят тебя и готовы помочь, Эйден. Людьми, которые знают — ты сделал всё возможное, чтобы справиться. Сложности не делают тебя худшим мужчиной или худшим мужем для Фрейи. Сложности означают, что ты храбр. Что ты не пасуешь перед жизнью и стараешься. И этого достаточно, приятель. Более чем достаточно.

Люди, которые не выросли в таких условиях, как я, всегда так говорят. Они думают о своей стороне ситуации — милосердные решения проблемы и то, какими они щедрыми будут в худшей ситуации, ибо «Само собой! Для этого и нужна семья!». Но они не понимают, каково это — чувствовать себя столь беспомощным в системе, где так легко остаться незамеченным. Каково это — когда свет выключают, и тебе приходится лихорадочно искать ресурсы, доказывать своё отчаянное желание. Они никогда не пытались расплатиться картой, на которую переводится пособие, и не видели, что платёж не прошел. Они не понимают, что я защищаю от этого не только себя — прежде всего я защищаю Фрейю и этого ребёнка, которого мы хотим родить. Чтобы им никогда не приходилось беспокоиться и столкнуться с тем, с чем имел дело я. Потому что я обещал любить Фрейю. А любовь не бросает; любовь не оставляет благополучие жены и ребёнка на милость окружающего мира. Любовь защищает, обеспечивает и готовится к худшему, чтобы когда это худшее настало, они были в безопасности.

Я отхожу от парней. Проведя руками по волосам и взяв телефон, я вызываю себе такси.

— Мне пора, — бормочу я. — Мне надо...

— Эйден, — окликает Райдер.

— Что? — напряжённо произношу я, не сводя глаз с телефона.

— Я знаю, что мы делаем и говорим всякие тупые вещи, — отвечает он. — Но в этом мы правы. И я, наверное, как никто другой (может, не считая Рена) могу дать совет, основанный на практическом опыте: не изолируй себя от людей, которые тебя любят. Не скрывай от них свои проблемы. Я люблю девушку, которая провела дохрена часов с психологом, учась быть уязвимой, потому что мост между любовью ко мне и умением открыться мне почти полностью рухнул от боли в её прошлом. У тебя есть партнёрша, которая готова отдать тебе всю себя, которая хочет всего тебя, включая твои тяготы. Не разбрасывайся этим. Потому что если ты будешь держать эту дверь закрытой достаточно долго, а однажды откроешь, и что тогда?

Я смотрю на него, хрипло сглатывая.

— На другой стороне уже никого не будет.

— Вот именно. Так что поезжай домой. Поговори с Фрейей.

В моё солнечное сплетение прилетает книга.

— И прочти чёртов любовный роман, — рявкает Вигго, затем с топотом уходит внутрь и захлопывает за собой стеклянную дверь.

Я убираю книгу в задний карман и смотрю на оставшуюся четвёрку.

— Я ценю ваши намерения, но теперь вам надо держаться подальше от моего брака. Я знаю, что лажаю, чёрт возьми. Я знаю, что подвёл свою жену. Но чтобы мы прошли через это, мне надо самому разобраться во всём вместе с ней.

Они моргают, уставившись на меня.

— При всём уважении, — говорит Райдер, — я думаю, ты неправ.

— Кардинально неправ, — добавляет Оливер.

— Ну, если так, мне не впервой. Далеко не впервой.

Повернувшись, я прохожу вдоль дома Рена, чтобы подождать своё такси и приготовиться к тому, что ждёт дальше. Как бы мне ни хотелось затолкать эту книгу в глотку Вигго, он или эта Лиза Как-Её-Там правы. Брак часто кажется концом истории в этих романтических фильмах, в книгах, которые Фрейя читает, а потом закрывает с мечтательным вздохом, но в реальной жизни брак — это начало.

Начинается всё незнакомо и волнительно, как поездка на американских горках с закрытыми глазами — ты знаешь, что тебя ждут кочки, повороты и головокружительные падения, но не догадываешься, когда и как они настанут. И когда ты взбираешься на первую массивную вершину, затем чувствуешь момент, когда всё меняется, превращается в безумное невесомое падение, вот тогда ты узнаёшь, что брак — это не финальная точка назначения. Он сам по себе дорога, в один момент — гладкое плавание, в следующий — тряска и непредсказуемый шторм. Это дорога столь переворачивающая всё с ног на голову, столь изменяющая и стоящая, что мы хотим оставаться на этом пути и идти по нему снова и снова и снова.

По крайней мере, так должно быть. У меня долгое время так и было. Раньше я просыпался и предвкушал возможность быть хорошим мужем в такой манере, которая никак не связана со сбережениями, собственностью или бизнес-идеями. Я хотел узнавать всё о Фрейе — что заставляет её улыбаться и смеяться, что заставляет её светиться и петь во всё горло. Но потом навалились требования реальной жизни, лопнувшие наш пузырь счастья. И время для таких моментов стало роскошью, а не чем-то гарантированным. А теперь они практически исчезли.

Я хочу их вернуть. Я хочу больше часов в сутках, чтобы смотреть, как рассвет окрашивает её профиль, чтобы будить её поцелуями как раньше, а потом спускаться по её телу и будить терпеливым, дразнящим оргазмом. Я хочу слушать, как Фрейя напевает себе под нос, пока я жарю блинчики, а она наливает кофе. Я хочу массировать её ступни, а потом щекотать, пока она не скинет меня с дивана.

Но если я сделаю это, будут потеряны минуты, часы — время, которое я должен посвятить укреплению нас, защите, предугадыванию худшего. Именно этого мой отец никогда не делал за то время, что ещё был с нами, и в результате моя мама так никогда и не оправилась. И я также не уверен, что я сам оправился.

Я застрял между молотом и наковальней, поверженный и разбитый. Я не знаю, как начать восстанавливать то, что сломалось между нами. Потому что это выходит за пределы целительного касания Фрейи, за пределы всего в моём арсенале чинильщика. Нам с Фрейей нужна помощь. Профессиональная помощь.

Дожидаясь такси, я смотрю на своё обручальное кольцо и верчу его на пальце, наблюдая, как оно поблёскивает в свете луны. И тогда я понимаю, что именно должно случиться дальше, чтобы у нас был шанс восстановиться от этого.

Запись к семейному психологу.

Глава 5. Фрейя

Плейлист: Camila Cabello — Something’s Gotta Give

Я открываю дверь ванной, прилегающей к нашей спальне, и визжу.

Эйден поднимает взгляд, сидя на краю нашей кровати.

— Прости, что напугал.

Я одёргиваю футболку, жалея, что не надела лифчик, потому что сейчас Эйден не заслуживает видеть мои соски даже через футболку. Особенно потому что они затвердели. Ибо я хочу свернуть ему шею, но этот мужчина слишком горяч, чёрт возьми. Он садится более прямо на кровати и дёргает свой галстук, не сводя с меня глаз — такое простое движение посылает в мою сторону его запах океанской воды.

Я смотрю на тёмные волны его волосы, лазурно-синие глаза и бороду, которую он до сих пор не сбрил. А сама подхожу ближе, пока пальцы наших ног не соприкасаются. Он поднимает на меня взгляд и перестаёт теребить свой галстук. Это всё равно что смотреть на незнакомца.

Очень сексуального незнакомца.

«Заткнись, мозг».

— Где ты был? — спрашиваю я.

Он хрипло сглатывает.

— Я, ээ.. на работе. Я был на работе. Потом... оказался на совещании... своего рода.

Я приподнимаю бровь.

— Божечки, Эйден. Притормози. Столько деталей, я прям не поспеваю за тобой.

Он вздыхает.

— Фрейя...

— Знаешь что? Забудь, — я разворачиваюсь, потому что если останусь стоять на прежнем месте, то могу сделать нечто безумное. Например, схвачу его за галстук и буду трясти, пока не вытрясу всю правду, явно застрявшую внутри. Ведь если потрясти достаточно сильно...

И в этом моя проблема. Я измотала себя попытками, но это ничего не дало. И я. Больше. Не буду. Пытаться. Хватит. Я спрашивала. «Как ты? Что происходит? Что у тебя на уме? Как работа?»

На что я получала: «Нормально. Ничего. Просто работа. Занят».

Я бросаю свою одежду в корзину для грязного белья и случайно натыкаюсь на свой список, должно быть, выпавший из кармана юбки. Мой список чувств и мыслей, который я носила с собой. Мои недовольства, разложенные по пунктам. Чернила поплыли от слёз. Я смотрю на бумагу, затем комкаю так сильно, что знаю — когда разверну, она просто рассыплется у меня в руках.

Я составила список, потому что если я человек чувств, то Эйден — мыслитель, и я всегда скрывала давление в наших отношениях, побуждавшее меня справляться с моими эмоциями в его манере. Быть «рассудительной», когда я расстроена. Быть «рациональной», когда мы спорим. Потому что я хочу, чтобы мою точку зрения воспринимали серьёзно, и когда я говорю рассудительно, Эйден как будто слушает. Если я говорю спокойнее, чем чувствую себя внутри, я не рискую спровоцировать тревожность Эйдена до такой степени, где он уже не может меня нормально выслушать.

Конечно, это работает, но это ложь. Не так я устроена. Настоящая я плачет и говорит, когда её чувства не опрятны, а запутаны в беспорядочную массу эмоций. Я прорабатываю свои мысли, когда говорю. Я перевариваю всё эмоционально, словесно, но подавляла эту потребность десять лет, лишь время от времени давая себе волю. И я чувствую себя такой сдавленной, что неизбежно детонирую. Нет, взорвусь.

Составление списка, упорядоченного перечня обид, признаний и слов о чувствах должно было дать мне передышку, почувствовать себя очищенной и готовой, когда настанет время, поговорить, а потом примириться с любимым мужчиной. Но написание списка лишь сильнее и сильнее сердило меня, заставляло обиды нагноиться. Тот факт, что мне пришлось составить чёртов список, взбесил меня. Где его список? Где его претензии? Где Эйден?

Здесь, но не здесь. И я пи**ец как устала от этого.

Я смотрю на него, сидящего на краю нашей кровати и смотрящего на свои ноги — тёмно-синий галстук ослаблен, на белоснежной рубашке расстёгнуто две пуговицы. Эйден проводит руками по волосам, ероша их, затем бросает очки на постель и трёт мешки под глазами с густыми ресницами.

Опустив руки, он поднимает взгляд на меня.

— Я хочу записать нас к семейному психологу.

Мой желудок совершает кульбит.

— Что?

— Я сказал, я хочу записать нас к семейному психологу.

— Мы даже не говорили о том, по какому вопросу нам нужна помочь психолога.

— Вот для этого и нужна помощь, Фрейя, — говорит он хриплым и низким голосом. — Я хочу, чтобы мы обсудили... случившееся, с чьей-то помощью. Потому что я даже не знаю, с чего начать.

— Начать с правды будет хорошим вариантом. Например, чем ты на самом деле занимался сегодня.

Огурчик запрыгивает на кровать и трётся об Эйдена, мяукая. Тот отрешённо почёсывает кота и вздыхает.

— На работе у меня случилась неприятность. Запачкал одежду.

Я хмурюсь.

— Что?

— Затем наткнулся на... друзей, которые меня отвлекли. Теперь я дома.

— Да уж, ненамного лучше.

Эйден напряжённо удерживает мой взгляд.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Я знаю, что не лучшим образом справляюсь... да со всем. И поэтом я спрашиваю: ты пойдёшь со мной к семейному психологу? Я пытаюсь сказать тебе, что мне нужно, чтобы выполнить свою часть работы в отношениях, Фрейя. Я хочу всё исправить.

Когда я не отвечаю сразу же, он смотрит в пол и снова проводит дрожащими руками по волосам, тяжело вздыхая. Я буквально чувствую вкус его тревоги в воздухе — острый и болезненный, давящий на него.

Не то чтобы он мне говорил. Не то чтобы я знала, на каком уровне его тревожность в последнее время, и что его беспокоит. Когда я в последние месяцы подозревала, что ему тяжело, он притворно ослепительно улыбался, затем ссылался на работу и скрывался в нашем маленьком домашнем кабинете. В комнате, которая должна была превратиться в детскую.

Я гадаю... гадаю, вдруг всё было тяжело, тяжелее обычного, а он мне не сказал. Если так, то почему? Если его отстранённость вызвана бременем, которым он не хочет делиться, то как я честно могу сказать, что люблю его, но при этом отказать ему в шансе обсудить всё это на приёме у психолога? Волна сочувствия нарастает во мне и унимает испепеляющую боль в сердце.

Я откашливаюсь, затем говорю ему:

— Я пойду с тобой к психологу, Мишка.

Чёрт. Это слово слетает с языка прежде, чем я успеваю осознать.

Эйден резко вскидывает голову и наши взгляды встречаются.

Печаль сплетается с ностальгией, образуя тугой, ноющий узел под моими рёбрами. Я так долго не называла его Мишкой, не ощущала это лёгкое и тёплое прозвище на кончике своего языка. Его прозвище зародилось, когда мы только начинали встречаться, когда его черные медвежьи волосы щекотали меня по утрам, когда он прижимался, обнимая меня обеими руками. Когда он рычал мне в шею, вжимая в матрас и будя медленным, чувственным сексом. Это прозвище — пережиток той глупой романтической ерунды, которую мы делали поначалу, как те недавно влюбившиеся пары, столь уверенные, что не разобьют друг другу сердце, не подведут и не развалятся как другие пары.

Хреново высокомерие.

Сдерживая слёзы, я отворачиваюсь и копошусь в ящиках своего комода, заново складывая одежду. Это явно уход от темы, потому что я никогда так не делаю. Я неряха, и мы оба это знаем.

Эйден встаёт, и корпус кровати поскрипывает от этого движения. Я слышу, как мягко сминается ковёр под его ногами, когда он встаёт позади меня — мы месяцами не находились так близко друг к другу.

— Почему ты назвала меня так? — мягко спрашивает он.

По моей щеке скатывается слеза. Я сердито стираю её ладонью.

— Не знаю. Нечаянно вырвалось.

Его ладонь скользит по моей талии, привлекая меня к нему. Смелое движение. Чертовски наглое. И эти две фразы лучшим образом описывают Эйдена Маккормака.

«Мужчина похуже никогда бы не сумел завоевать твоё сердце, Фрейя Линн».

Я слышу в голове голос папы, его тост на нашей свадьбы, когда он поднимал за нас бокал. Я плакала, когда он сказал это. Потому что я верила, что это правда.

Эйден зарывается носом в мои волосы, другой рукой обвив меня и прижав к своему тёплому и твёрдому телу позади меня. Моя голова предательски опускается на его плечо.

— Поговори со мной, Фрейя, — шепчет он. Один горячий поцелуй в местечко прямо за моим ухом — местечко, которое я люблю, и он это знает. — Скажи мне, что причиняет тебе боль. Пожалуйста.

Я втягиваю прерывистый вдох и зажмуриваюсь.

— Эйден, я не знаю, почему я знаю, что не так, а ты нет. Почему мне больно, а ты в порядке...

— Я не в порядке, — хрипло отвечает он, прижимая меня к себе и гладя ладонью мой живот. — И я знаю, что мы... сейчас немного отстранились.

У меня вырывается жалкий смешок.

— Немного отстранились. Всё намного хуже, Эйден. Мы не разговариваем. Мы не поддерживаем связь. Ты скрытный, ты занят больше, чем раньше. Мы не... занимаемся сексом.

Страх, который я снова и снова пыталась прогнать, стискивает меня за горло и вырывается наружу.

— Ты изменяешь мне? — хрипло шепчу я. — Появилась другая?

Тело Эйдена делается мертвецки неподвижным. Он стискивает мой подбородок, поворачивая лицом, и я вижу, что его лицо мрачнеет как небо, угнетённое ожесточённым штормом.

— Как ты вообще можешь спрашивать меня о таком? — его голос срывается, на подбородке дёргается мускул.

Я вырываюсь из его объятий, ударившись о комод позади меня.

— Т-ты ведёшь себя иначе. Ты выглядишь иначе. Ты сделался более подтянутым и привлекательным... Стоп. Ну то есть. Дерьмо, — я прикрываю лицо ладонью, смущаясь этой оговорки и сердясь из-за того, что его поведение причиняет мне такую боль, но моё тело безусловно горит от его прикосновений.

Он приподнимает брови.

— Фрейя, я ужасно нерегулярен в плане тренировок. Времени нет. Я настолько занят, что забываю поесть. Я неизбежно потерял вес.

— Вот именно! — я цепляюсь за это, благодаря свои счастливые бл*дские звёзды, раз он не заострил внимание на том, что я считаю его привлекательным. — Ты занят. Постоянно. И ты спешно завершаешь разговор, когда я вхожу в комнату. Это, типа, классические признаки экзистенциального кризиса, перешедшего в измену. И ты мне не ответил.

— Потому что это вообще не заслуживает ответа, — произносит он опасно тихо, и в его голосе слышится боль. — Разумеется, я тебе не изменяю, Фрейя! — он подаётся ближе, и я отшатываюсь, но наши тела всё равно соприкасаются. Жёсткие линии его тела скользят по моим мягким изгибам. — Ты думаешь, я захотел бы кого-то другого, помимо тебя?

По моей щеке скатывается слеза. Раньше я могла безоговорочно ответить на такой вопрос.

— Я не знаю.

Он хмурится, его лицо искажается от боли.

— Фрейя, я люблю тебя. Я хочу тебя. Только тебя. Ты единственная женщина, которую я замечаю или желаю, и если ты думаешь, будто я не замечаю, что ты месяцами не оказывалась подо мной, что я не был в тебе и не заставлял тебя кончать, то ты очень сильно ошибаешься.

Я сипло сглатываю.

— Всё, что я делаю — для тебя, Фрейя. Для нас. Но раз я работаю чуть больше обычного, то ты думаешь, будто я тебе изменяю?

Я проталкиваюсь мимо него, отчаянно желая немного свободы, пока бесчисленные эмоции стискивают меня.

— Ты не просто «работаешь чуть больше обычного». Не приуменьшай происходящее, не списывай это со счётов. Ты отвечаешь на звонки и не говоришь мне, что происходит. Ты чаще путешествуешь и бросаешь мне всего лишь реплики про «изучение потенциальных бизнес-возможностей». Откуда я должна знать? Я тебя не узнаю, Эйден! Ты отвлечённый. Ты скрытный. Ты не рассказываешь мне, что у тебя на уме, что происходит у тебя в жизни. Откуда я должна знать, что ничего не изменилось?

— Потому что ты доверяешь мне, — говорит Эйден, и его голос окрашивается неверием. — Потому что ты полагаешься на двенадцать лет, что мы знаем друг друга, одиннадцать с половиной из которых мы были парой, почти десять из которых мы провели в браке, и говоришь: «Я знаю своего мужа. Я знаю, что он верный и любит меня. Что должно происходить что-то другое».

Во мне вскипает злость.

— Ты думаешь, я об этом не думала? Думаешь, я не пыталась? Не пыталась говорить с тобой, прикасаться к тебе, наладить с тобой связь? И что я получаю? Отход ко сну в разное время и краткие, расплывчатые ответы. Как я должна «знать» об этой любви, Эйден? Где любовь, когда нет интимной близости? Нет слов, нет ласки. Нет рук, тянущихся ко мне в темноте.

Он моргает и отводит взгляд. Виновато.

— Где любовь, — настаиваю я, — если раньше ты рассказывал мне, что тебя тяготит, просил моих идей и поддержки? Где любовь, если ты не тянешься ко мне, а вместо этого уходишь дальше по коридору и закрываешь дверь? Если мы уже несколько месяцев не говорили о беременности, и ты вообще не спрашиваешь об этом?

Он вздрагивает.

— Я был занят работой и отвлечён. Я это признаю. Прости. Мне надо было... уделять больше внимания...

— Ты бы и уделял, — говорю я, подавляя рыдания, — если бы тебе было до этого дело! У тебя, Эйден, есть силы и внимание на то, что для тебя важно — работа и ещё раз работа.

— Это несправедливо, — резко произносит он. — Работа делается для нас. Работа — это то, как я показываю любовь к тебе... — он срывается, глядя в пол. — Я не... я не совсем это имел в виду. Работа — это один из способов, которыми я показываю свою любовь. Работаю усердно, чтобы мы были защищены и имели финансовую стабильность.

Я вздыхаю и опускаюсь на матрас. Этот разговор.

Снова.

Эйден вырос в чрезвычайной бедности. Мать-одиночка еле сводила концы с концами. Отец свалил в закат, когда Эйден был ещё детсадовцем. И я понимаю это, как минимум абстрактно — бедность травмирует. Эйден беспокоится о деньгах — ему надо вбивать все счета в эксель-таблицу, расписывать по пунктам, оплачивать ровно на неделю раньше установленного срока, как можно раньше выплачивать займы, работать, работать и ещё раз работать... И всё потому, что в детстве он в некоторые дни вообще не ел, носил слишком маленькую одежду и обувь, незаконно устраивался на работу с физическим трудом, когда ему было всего десять лет. То, как он сейчас работает и живёт, происходит из этого. И вдобавок тревожность, неразрывно связанная с тем, как он вырос, и как в принципе устроен его мозг.

И я люблю его таким, какой он есть. Я никогда не хотела его переделать. Но это не означает, что я всегда понимаю, как сильно на него влияет его прошлое. Я всю свою жизнь была в комфорте и безопасности. Мой папа — онколог, ветеран армии с пенсией. Моя мама экономна. Конечно, у нас была пара непростых лет, когда быстро накапливались непредвиденные расходы, но мы всегда справлялись и восстанавливались, в отличие от множества людей в этой стране, для которых один неудачный поворот судьбы означал необходимость выбирать между жизненно необходимыми лекарствами и электричеством, перспективой выселения, нехваткой еды, полным крахом их жизни.

Людей вроде Эйдена и его мамы.

Так что я всегда старалась уважать то, как он справляется с отголосками этого во взрослом возрасте, поддерживать его больше всех, поощрять его мечты об успехе, и я чрезвычайно горда им. Он профессор на хорошей должности в превосходном университете. Он поощряет студентов быть уверенными в себе, поддерживает креативные бизнес-умы и выступает наставником для детей вроде него самого, не имеющих поддержки или навыков распоряжения финансами.

Эйден — это мужчина, который добился многого и заслуживает восхищения. Просто он стал дерьмовым мужем. И я не могу говорить, что это взаимоисключающие понятия. Он может быть и тем, и другим одновременно. Он может быть хорошим с другими и плохим со мной.

— Фрейя, — тихо произносит он, приближаясь ко мне так, будто я рычащее, загнанное в угол животное. Именно так я себя и чувствую.

— Что, Эйден?

Он нервно сглатывает.

— Тем вечером в галерее. Твой напиток не был... В нём не было алкоголя.

Я моргаю, пытаясь понять, что он спрашивает. Затем до меня доходит. Он хочет знать, не беременна ли я.

— Ну, чтобы зачать ребёнка, надо заниматься сексом.

Он вздрагивает.

— Так что нет, Эйден, я не беременна, — правда вырывается наружу, огненная и горькая. Но затем происходит нечто, отчего боль удваивается. Плечи Эйдена опускаются. Будто он испытал облегчение.

У меня отвисает челюсти.

— Что это было?

— Что? — переспрашивает Эйден. — Что где было?

— Ты только что... Эйден, ты только что вздохнул, будто увернулся от пули.

— Я... да?

— Да, — я вскакиваю с кровати и делаю шаг к нему. — Ты только что расслабился.

Он трёт лицо.

— Ладно, — выдавливает он низким, натянутым голосом, и его руки опускаются. — Я расслабился. Уж прости, что я испытал немного облегчения из-за того, что ты не беременна, будучи готовой уйти от меня. Прости, что мне хотелось бы разобраться с этим дерьмом прежде, чем мы добавим к этому ребёнка...

— Потому что надо же всегда со всем разбираться, прежде чем — Боже упаси! — мы сделаем что-то, поддавшись велению страсти, желания или любви. Чёрт возьми, Эйден! — я с топотом разворачиваюсь спиной и сдираю с себя футболку.

Я слышу, как он резко втягивает вдох, чувствую его реакцию с противоположной стороны комнаты. Ну и пошёл он нахрен. Мне плевать. Может целую вечность жить с посиневшими от недотраха яйцами. Я за последние два месяца определённо настрадалась достаточно.

Натянув лифчик, я надеваю футболку обратно и выхожу в коридор. Сунув руки в кроссовки, я хватаю сумочку.

— Ты куда? — резко спрашивает Эйден.

В машину. Потом в бургерную In-N-Out. Где я закажу большую порцию картошки фри, клубничный молочный коктейль и буду заедать свои чувства на парковке, плача и подпевая своему плейлисту с прекрасным названием «Всеееее Эмоооцииии». И это будет пи**ец каким катарсисом.

— Не твоё дело, — я хватаю ключи и бросаюсь к двери.

— Фрейя, — зовёт он, идя за мной в прихожую. — Не уходи от меня. Останься и борись. Мы же так делаем. Мы же всегда так делали.

Я застываю, держа ладонь на дверной ручке. Оглянувшись через плечо, я смотрю ему в глаза.

— Ты прав. Делали. Но потом ты перестал. Теперь и я тоже перестаю.

— Фрейя!

Я закрываю дверь и ору через плечо.

— Не иди за мной.

***

— Это не совсем то, что я представляла себе на fika, — бормочет мама, просматривая купальники. — Поскольку это самая быстрая встреча за кофе и маффином в моей жизни, и мы почти не говорили.

Я смущённо улыбаюсь ей.

— Прости. Просто на работе сейчас творится безумие.

«И я знаю, что если бы пришла домой, выпила твоего кофе с кардамоном, поела торт kladdkaka, который я люблю, и ты это знаешь, то я бы выплакала себе глаза и рассказала тебе всё».

И я нихрена не буду ей говорить. Потому что мы выбрали дату для этой поездки в отпуск. Та неделя, что подходит для графика каждого из нас, по большей части совпадает с футбольной карьерой Уиллы и возможностью папы оставить своих пациентов — до неё осталось всего семь тошнотворно коротких дней. Я не стану монополизировать эмоциональную энергию моей мамы тревогой за мой брак настолько близко к её поездке. И я определённо не стану портить ей отпуск.

Мы с Эйденом будем воплощением супружеского счастья в этой поездке. Улыбаться, целоваться, когда абсолютно необходимо, вести себя нормально. Мои братья уже поклялись молчать и понимают, что я не хочу портить своей драмой то, что должно стать подарком нашим родителям. Все согласны с моим планом провести это время гладко.

Неудачное ли это время? Да. Нам меньше всего это нужно? Да. После того взрыва в спальне отношения между мной и Эйденом сделались неловким и дискомфортными. Мы скоро начнём ходить к семейному психологу, и от одной лишь мысли об этом на меня накатывает тошнота. И ещё планирование поездки, которое требует перемен в привычном графике, новых мест, дополнительных расходов — что усиливает тревожность Эйдена. Вдобавок ко всему, когда я едва могу держаться за надежду, что мой брак можно спасти, мне придётся целую неделю притворяться, будто всё намного лучше, чем есть на самом деле.

Это отстойно, но это нужно сделать.

— А как Эйден? — спрашивает мама.

Я перебираю купальники, чтобы выиграть себе время.

— Стрессует из-за работы, но в порядке.

— А вы двое? Как вы?

Я вскидываю голову.

— Что?

— В браке есть свои взлёты и падения, само собой, — говорит она, возвращая взгляд к вешалке передо мной. — У нас с твоим отцом они определённо были.

Я приказываю своему сердцу прекратить попытки вырваться из груди.

— Правда? Вы, ребята, всегда казались исключительно... идеальными.

— Иногда, Фрейя, мы видим то, что хотим видеть, а не то, что есть на самом деле. У нас с твоим папой были сложности. Но мы старались справиться с ними в такой манере, которая была бы уместна для наших детей. И через эти тяготы мы научились, как действовать лучше. Ты видишь плоды этого труда.

Моё нутро скручивает узлами, и я пошатываюсь, порываясь рассказать ей всё. Я люблю свою маму. Я ей доверяю. И я знаю, что у неё найдётся для меня мудрость. Но я просто не могу заставить себя вывалить всё это несчастье прямо перед тем, как мы отправимся праздновать их годовщину. Потом, когда мы вернёмся, и всё немного усядется. Потом я ей расскажу.

— Хм, — говорит мама, поднимая сексуальный раздельный купальник чёрного цвета и прикладывая его к моему телу. — Он прямо создан для тебя, Фрейя. Что думаешь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. Продавщица, собиравшая вещи, которые уже кто-то примерил, говорит:

— О, на вас это будет отлично смотреться.

Она говорит это моей маме. Моей маме, которая обладает внешностью в духе Клаудии Шифер — высокое стройное тело, большие глаза, драматичные скулы. Пусть у меня её бледные глаза и черты лица, её светлые волосы и едва заметная щёлка между передними зубами, ниже шеи я точно копия папиной родни — широкоплечая, мускулистая, с полными бёдрами и грудью.

Скандинавской худышкой меня не назвать.

Пусть даже теперь открыто признают красоту самых разных тел, пусть магазины белья и купальников приглашают более фигуристых моделей демонстрировать их товар, такое происходит постоянно. Такие мимолётные комментарии и напоминания, что люди просто не могут уложить у себя в голове, как я могу быть полной и реально не испытывать желания прикрыться. Видимо, идея того, что «кто-то вроде меня» может носить раздельный купальник, действительно революционная. Если я надену что-то, что на стройном человеке не вызовет никаких вопросов, то это автоматически делает меня воительницей за бодипозитив, а не женщиной, которая просто носит то, что ей хочется, чёрт возьми.

Обычно меня это не тревожит, потому что я понимаю — есть люди, которые просто не понимают, что они стыдят кого-то их весом или тупо ведут себя как засранцы. Я стараюсь о них не беспокоиться. Но по какой-то причине это ранит. Я бывала здесь не раз. Эта женщина уже обслуживала нас прежде. И когда это кто-то знакомый, всё иначе. Это больно.

— Это, — произносит моя мать, — для моей дочери.

Продавщица замирает, смотрит в мою сторону и окидывает долгим взглядом. Моргает несколько раз.

— О! — нервно отзывается она. Её щёки розовеют. — Глупенькая я. Я не думала, что у нас есть товар её размера.

— Что? — переспрашивает моя мама. Её интонации достигают арктических температур.

Продавщица бледнеет быстрее, чем я успеваю пробормотать себе под нос «О чёрт», потому что я, может, и мама-медведица, но я училась у лучших, и по сравнению с моей матерью я безобидна. Вид Элин Бергман, спровоцированной угрозой для кого-то из её детей, пугает меня, а ведь она защищает меня саму.

— Я уверена, будет смотреться отлично! — неловко говорит женщина, безуспешно пытаясь прикрыть тылы.

Мама закатывает глаза и резко суёт купальник обратно на вешалку.

— Пошли, — говорит она мне на шведском. — Она вызывает у меня отвращение. Сходим в другое место.

Взгляд продавщицы мечется между нами. Моя мать как всегда спокойная и невозмутимая, но она умеет деликатно подначивать тех, кто её сердит. Американцы терпеть не могут, когда люди вокруг них говорят на других языках. Это выдаёт наш неотъемлемый эгоизм — мы всегда убеждены, что это про нас. Иронично, конечно, поскольку мама играет на этом.

— Мам, у меня нет времени...

— Нет, на это у тебя время есть, — говорит она. — Кроме того, это по дороге к твоему офису.

Я оборачиваюсь через плечо, когда дверь за нами захлопывается. Это любимый бутик моей мамы. Не слишком вычурный или дорогой, просто принадлежащий местному владельцу и стильный. Когда мы оказываемся вне пределов слышимости, я переключаюсь на английский.

— Но ты же любишь это место.

Мама переплетает наши руки.

— Любила. До этого момента. Никто не имеет права принижать мою прекрасную Фрейю, — она подмигивает мне и крепко сжимает мою ладонь. — Кроме того, я знаю отлично подходящее местечко.

Глава 6. Эйден

Плейлист: Harry Styles — From the Dining Table

Фрейя почти не разговаривает со мной с тех пор, как вернулась оттуда, куда она ушла три вечера назад. С другой стороны, я и сам был тихим, хоть я и знаю — она всё ещё злится, что я не откровенен с ней. Да, я всё ещё не рассказал ей, что обосрался, а потом её братья похитили меня. Уж извините меня за желание сохранить крупицу собственного достоинства.

— Как ты сумел так быстро получить запись? — спрашивает Фрейя, и её взгляд мечется по сторонам.

Здание, где расположен офис психолога, весьма пафосное. Целая стена стеклянных окон даёт вид на воду, колышущиеся на летнем ветерке деревья и вечернее солнце, купающее всё в лютиковом свете. Тут пахнет эвкалиптом, зелёным чаем и миром во всём мире. Я так отчаянно хочу, чтобы это стало решением нашей проблемы, чёрт возьми.

«Открыть рот — тоже хорошее решение проблемы».

Проще сказать, чем сделать. Я надеюсь, что эксперт поможет мне разобраться, как это сделать. Потому что я не знаю, как признаться во всём этом Фрейе, как рассказать ей все свои страхи и недостатки и верить, что от этого она не сбежит и не сдастся, даже не начав.

Я знаю, что веду себя не как тот, кем я был в момент свадьбы с Фрейей. Для неё я всегда был Эйденом: упорядоченным, прилежным, внимательным. Теперь я хаотичный и разрывающийся, помешанный на работе и отвратительно отвлечённый. Я чувствую себя таким сломанным, бл*дь. И я ужасно боюсь сломаться перед своей женой.

— Эйден? — настаивает она.

Я сбрасываю с себя ступор.

— Прости. Доктор Дитрих дружит с моей коллегой, которая замолвила за нас словечко. Вот почему она сделала исключение и примет нас позднее обычных рабочих часов.

— Что за коллега? — спрашивает Фрейя.

— Она — друг в департаменте.

— Она? — Фрейя останавливается как вкопанная. — Кто она?

Я останавливаюсь вместе с ней, мягко беру за локоть и отвожу в сторону, чтобы мы не загораживали дверь.

— Она в смысле психолог? Или она в смысле...

— Твоя коллега, Эйден.

— О. Луз Эррера.

Фрейя прищуривается.

— И ты достаточно близок с Луз, чтобы обмениваться контактами?

Я открываю рот и делаю паузу. Всматриваясь в лицо Фрейи, я наклоняюсь поближе.

— Почему ты задаешь такие вопросы?

Нет ответа.

— Ты что-то подозреваешь? — робко спрашиваю я. — Я же сказал, что верен тебе, Фрейя.

Фрейя стискивает челюсти.

— Ясно.

— Ладно, — непонимающе моргнув, я показываю в сторону офиса Делайлы Дитрих. Фрейя идёт вперёд.

— Ты мне не отвечаешь, — говорит она.

Я всё ещё перевариваю её упорство. Даже если она не подозревает ничего, ей любопытно. Ей не всё равно, и это ведь хорошо, так? Если бы она была готова окончательно вышвырнуть мою задницу, ей было бы плевать, с кем я «обмениваюсь контактами».

— Мы были совместными наставниками для нескольких студентов, — говорю я ей. — У одного из них возникли проблемы с психическим здоровьем, и когда мы с Луз старались поддержать его, Луз быстро нашла рекомендацию специалиста. Она объяснила, что это исходило от доктора Дитрих, её подруги, и поэтому она так быстро нашла помощь для студента. В какой-то момент разговора Луз упомянула, что Делайла занимается только семейной психотерапией для пар. Вот и всё.

— Хм, — отвечает Фрейя, отведя взгляд.

Мы не успеваем сесть в кресла в комнате ожидания у кабинета доктора Дитрих, как наш психолог влетает в комнату — нимб пушистых серебристых кудрей и очки в проволочной оправе, значительно увеличивающие её глаза.

— Добрый вечер, дорогие, — говорит доктор Дитрих, переплетая пальцы. На ней шалфейно-зелёное платье в пол, шерстяные носки и сандалии-биркенштоки. Кутаясь в вязаный свитер песочного цвета, она машет рукой. — Заходите. Сюда.

Доктор Дитрих проходит в свой кабинет и хлопочет за столом, на котором царит бардак — поднимает кружку чая от листка бумаги, который прилипает и рвётся от её попыток разъединить их. Бардак заставляет меня вздрогнуть. Однако Фрейя будет чувствовать себя как дома в этом бодром хаосе.

— Комфортно? — спрашивает доктор Дитрих, когда мы усаживаемся, и по-совиному моргает через очки.

Фрейя кивает. Я снимаю свитер и стараюсь игнорировать кучу всякого дерьма на столе доктора Дитрих. Она, похоже, замечает моё внимание, ибо откидывается назад и улыбается.

— Это вызывает дискомфорт? — спрашивает она. — Мой организованный хаос?

Я ёрзаю на диване, желая сделать то, что всегда делал с Фрейей — а именно обвить её рукой и притянуть к себе. Уткнуться носом в её волосы и вдохнуть знакомый лимонный и летний запах. Но я не могу. Каждый атом её тела кричит «не трогай меня».

Так что я переплетаю пальцы и зажимаю ладони между коленями.

— Немного, — признаюсь я.

Фрейя закатывает глаза.

— Он такой аккуратист.

— Если под аккуратистом ты имеешь в виду, что я поддерживаю наш дом организованным, чтобы ты реально могла находить нужные вещи.

— Я нахожу вещи, — обороняется Фрейя.

Я выгибаю бровь.

— Большую часть времени, — поправляется она, отводя взгляд и приподнимая подбородок в слегка бунтарской манере. Когда она в прошлом делала так, я хватал её за подбородок и целовал. Сначала крепко прижаться к губам. Потом языком уговорить её приоткрыть рот. Её руки комкали мою рубашку, и она льнула пахом ко мне. А потом я прижимал её к стене в коридоре, и мы целовались до самой спальни.

Мои руки чешутся от желания сделать это — дотронуться до линии её подбородка, погладить гладкую тёплую кожу и привлечь её мягкие губы к моим. Потому что прикосновения всегда связывали нас. Но это часть нашей проблемы. Даже знакомое любящее касание, которое говорило так много, когда мне было тяжело, уже не связывает нас воедино.

Мы далеко миновали тот этап, где обнимались и мирились. Теперь я это знаю.

Доктор Дитрих улыбается и отпивает чай.

— Значит, вы двое — весьма разные натуры?

— Оооо да, — быстро отзывается Фрейя. — Практически полные противоположности.

Я хмуро смотрю на неё.

— Почему ты говоришь об этом в такой формулировке?

Доктор Дитрих ставит свой чай на стол. Фрейя не отвечает.

— Я забегаю вперёд, — мягко говорит доктор Дитрих. — Сначала скажите мне, зачем вы здесь.

Между мной и Фрейей воцаряется тишина. Наконец, я говорю ей:

— Я попросил Фрейю прийти, и она согласилась.

— А почему ты попросил её прийти?

— Потому что несколько недель назад она выгнала меня из дома...

— Я тебя не выгоняла, Эйден, — натянуто говорит Фрейя. — Я попросила дать мне немного свободного пространства.

Я медленно выдыхаю, стараясь не обороняться, не выдавать, как сильно меня ранила просьба уехать.

— Ты собрала мне сумку, Фрейя, и приложила билет на самолёт...

— В хижину моей семьи, которая для тебя как второй дом, — перебивает Фрейя.

— Фрейя, позволь Эйдену закончить мысль, а потом можешь возразить, — буднично говорит доктор Дитрих.

У Фрейи отвисает челюсть.

Я нервно откашливаюсь.

— Фрейя попросила меня уехать, чтобы у неё было время подумать. С тех пор, как я вернулся, мы застряли в замкнутом круге, который я не хочу поддерживать и дальше. Я думаю, нам нужна помощь, чтобы выбраться из этого. По крайней мере, помощь нужна мне. Фрейя согласилась прийти, когда я сказал ей об этом.

— Фрейя, — произносит доктор Дитрих. — Давай. Теперь выслушаем тебя.

Фрейя отводит взгляд, её глаза сосредоточиваются на виде за окном.

— На протяжении последних... шести месяцев, наверное, я ощущала перемену в нашем браке, будто связь между нами ускользала словно песок сквозь пальцы, и как бы я ни старалась ухватиться, я не могла не терять её. Я пыталась спрашивать у Эйдена, что происходит, но он отвечает уклончиво. И я просто чувствовала себя... поверженной. Так что я попросила дать мне время, потому что уже не могла дальше притвориться.

— Если бы вы спросили меня после свадьбы, могу ли я представить, что наше общение настолько фундаментально разладится, что я буду чувствовать себя такой онемелой и лишённой надежды, что Эйден отстранится и не будет видеть моих чувств, я бы рассмеялась вам в лицо. Но вот мы здесь.

Доктор Дитрих серьёзно кивает.

— Ладно. Спасибо вам обоим. Итак, Эйден, ты сказал, что по-твоему, вам нужна помощь, чтобы выбраться из замкнутого круга. Можешь поделиться, с чем именно тебе нужна помощь?

Моё сердце гулко стучит, слова Фрейи эхом отдаются в моём сознании. Мои худшие страхи подтвердились — все мои попытки скрыть худшие проявления своей тревожности, перетерпеть и протолкнуться сквозь это стрессовое время, скрыть, как сильно это на меня влияет, и защитить Фрейю — всё это обернулось против меня.

«Но дело не только в твоей тревожности, — шепчет тот голос в моей голове. — Дело в том, что тревожность сделала с твоим телом. С твоей личной жизнью. И ты слишком горд, чтобы признаться».

— Я... — взглянув на Фрейю, я так сильно хочу взять её за руку и рассказать всё. Но как? Я смотрю на неё, не в силах найти слова.

— Да? — мягко подталкивает доктор Дитрих.

— В изначальном опроснике я упомянул, что у меня было непростое детство, и это оставило некоторые триггеры. И у меня общее тревожное расстройство, — слова вырываются из меня потоком. — Ну, последние несколько месяцев, когда всё между нами стало... натянутым, мой уровень тревоги часто бывал высоким.

Я думал, что могу исправить всё прежде, чем она заметит, начнёт задавать вопросы и выпытывать ответы. В прошлом я лучше справлялся с тревожностью и сопутствующими симптомами. Я мог сделать это снова. Просто надо стараться усерднее. Бороться сильнее. Тренироваться. Хорошо питаться. Делать физические упражнения. Следить за режимом сна. Практиковать глубокое дыхание. Медитировать по дороге на работу...

«Ага, с этим отлично вышло, когда у тебя случилась та паническая атака, и пришлось свернуть на обочину».

— А именно? — спрашивает доктор Дитрих. — Что усиливает твою тревогу?

Пот покрывает мою кожу, сердце начинает колотиться чаще.

— Ну, на работе я весьма целеустремлённый, стараюсь укрепить свою позицию, но я также тружусь над разработкой одной бизнес-возможности, которая подарит нам финансовую стабильность. И да, отчасти я занимаюсь этим, чтобы унять свои беспокойства по поводу денег, но и потому, что это попросту ответственный поступок. Это правильно для моей семьи. Проблема в том, что риски и возможные провалы на работе часто провоцируют мою тревожность, так что это своего рода порочный круг. А потом, когда всё настолько плохо...

«Выкладывай. Скажи это. Скажи ей, что планирование ребёнка заставило твою тревожность просто зашкаливать, бл*дь. Скажи, что твой мозг переполнен кортизолом и адреналином, бешено перебирает опасения, "что если" и негативные сценарии...»

Мой рот открывается и закрывается, руки сжимаются в кулаки так, что ноют пальцы.

«Скажи, что тебе практически невозможно расслабиться достаточно, чтобы испытывать возбуждение, оставаться возбуждённым или закончить, а если ты увеличишь дозировку лекарств от тревожности, станет ещё хуже».

«Скажи ей».

Я прикусываю щёку до крови, боль и стыд сплетаются во мне. Я знаю, что скрывал это от неё дольше, чем хотел; прекрасно понимаю, что честность — это золото, и главное — открытая коммуникация. Но Боже, у меня были свои причины. Потому что я знаю свою жену. Я точно знаю, что она сделала бы, если бы я рассказал ей о своей проблеме. Она бы отложила свои планы, приглушила надежды. Начала снова принимать контрацептивы, заверила, что мы можем отложить беременность...

Это по-тихому сокрушило бы её. А я не собираюсь сокрушать свою жену.

Фрейя с любопытством смотрит на меня.

— Почему ты мне не сказал, Эйден?

— Потому что дело не только в моей тревожности, Фрейя. Это... — я прерывисто выдыхаю, напрягая руки, проводя ими по волосам. — Моя тревожность... повлияла на моё либидо. Я не знал, как говорить об одном, не упоминая другое, поэтому молчал. Мне не стоило так поступать. Прости.

Вот. Частичная правда.

Также известная как ложь посредством умолчания.

Фрейя отшатывается, всматриваясь в моё лицо. Я шокировал её.

Доктор Дитрих кивает.

— Спасибо, Эйден, что открылся и поделился этим. Я бы хотела задать уточняющий вопрос. Почему ты чувствовал себя неспособным сказать Фрейе о том, что твоя тревожность обострилась и сказывается на твоей сексуальной жизни?

Я смотрю Фрейе в глаза.

— Я не хотел обременять её. Фрейя и без того так сильно меня поддерживает. Я просто... Я пытался сосредоточиться на том, чтобы разобраться самому, и не взваливать ещё больше на её плечи.

— Ты мог бы сказать ей и работать над этим, — говорит доктор Дитрих.

И в комнате воцаряется сгустившееся молчание.

Но тогда мне пришлось бы признаться... во всём. Что тревожность делает с моим телом, как сильно она отстраняет меня от неё.

— Я думаю... — я хрипло откашливаюсь. — Думаю, я боялся даже самому себе признаться в том, насколько серьёзно всё стало, что уж говорить о признании Фрейе.

Доктор Дитрих медленно кивает.

— Если мы не честны сами с собой, мы не можем быть честны с нашими супругами. Это хорошее понимание себя. Я рада это слышать. Ты принимаешь препараты от тревожности и посещаешь психолога, верно?

— Да.

— Ты заслуживаешь заботы и поддержки, Эйден. Пожалуйста, следи и не забывай про это.

Ага. Во всё моё скудное свободное время.

— Находи время, — говорит доктор Дитрих, будто прочитав мои мысли. — Фрейя? — мягко спрашивает она. — Есть мысли после услышанного?

Фрейя смотрит на меня, и её лицо выражает боль.

— Мне хотелось бы знать, Эйден. Ты обычно прозрачен в отношении своей тревожности, и я всегда готова выслушать, чтобы поддержать тебя. Но узнать только сейчас... это тяжело. Я чувствую себя исключённой, отгороженной. Опять.

Я соприкасаюсь костяшками пальцев с Фрейей.

— Прости.

Она долго смотрит на меня, затем стирает ускользнувшую слезинку.

— Что ж, теперь, когда мы озвучили некоторые изначальные чувства, у меня есть представление, с чем мы имеем дело, — говорит доктор Дитрих. — Позвольте мне на мгновение вернуться назад и поделиться своим ключевым тезисом. В нашей культуре бытует ложь, якобы наш романтический партнёр должен буквально на экстрасенсорном уровне читать наши эмоции и мысли, и это служит индикатором интимной близости. Если мы чувствуем, что они нас «не понимают», то рассуждаем, что потеряли ту волшебную интимную связь.

— Но это не так. Правда заключается в том, что за свои взрослые годы мы меняемся и значительно вырастаем, и чтобы сохранить близость с постоянным партнёром, мы должны продолжать узнавать их, изучать, является ли наш рост совместимым или отклоняющимся. Однако мы не можем узнать это, пока не предпринимаем активных действий, чтобы узнать нашего партнёра, особенно когда он или она меняются до такой степени, что мы будто их не узнаем. Если мы понимаем, что можем наладить контакт, оценить и поддержать их развитие, и они отвечают тем же, то мы заново открываем для себя интимную близость.

— Так как это применимо к нам? — спрашиваю я. — Вы говорите, что мы изменились?

Она склоняет голову набок.

— Разве нет?

Фрейя слегка ёрзает на диване.

— Я толком не задумывалась об этом, но да. Очевидно же, что мы уже не те, какими были в двадцать с чем-то.

— И возможно, ваши привычки в практике и создании интимной близости не изменились вместе с вами, — говорит доктор Дитрих. — Не подстроились под ваши мечты и желания, под ваше ментальное здоровье и эмоциональные потребности.

Она награждает нас выразительным взглядом. Мы оба съёживаемся.

— Но ведь интимная близость просто... есть... разве нет? — спрашивает Фрейя после короткой паузы. — Если вы оба до сих пор преданы друг другу, она должна быть, верно?

— О Боже, нет, — доктор Дитрих потягивает чай, затем переводит взгляд между нами. — Близость — это не интуиция. Это даже не знакомость привычки. Близость — это работа. Иногда это счастливая работа, как собирать поспевшие на солнце яблоки, которые сами так и падают с веток. А иногда это всё равно что искать трюфельные грибы — ползать на коленях, безуспешно возиться; приходится рыться в грязи, и первые попытки могут оказаться безрезультатными, прежде чем вы найдёте золотую жилу.

Фрейя морщит нос. Она ненавидит грибы.

Доктор Дитрих, похоже, замечает.

— Да, эта метафора тяжело даётся привередливым в еде. Но что поделать, мы не можем быть хорошими для всех!

В комнате воцаряется тишина. Улыбка доктора Дитрих медленно угасает.

— Я знаю, это непросто, и я больше нагружаю вас, чем избавляю от бремени, как вы ожидаете от психолога. К сожалению, начинается всё именно так. Безобразно, ошеломительно и тяжело. Но знаете что? Сегодня вы выбрали друг друга. Вы выделили время в своём занятом графике, отстегнули немного с трудом заработанных денег и сказали, что вы верите друг в друга достаточно, чтобы прийти и попытаться. Так что похлопайте себя по плечу.

Когда мы оба не воспринимаем её буквально, она снова улыбается.

— Нет, правда. Давайте.

Мы неловко похлопываем себя.

— Великолепно, — продолжает она. — Итак, семейная психотерапия подобна любому новому виду физических упражнений: мы усиленно работаем, затем отдыхаем, давая мышцам передохнуть и остыть. Вы сегодня многое сделали, так что теперь мы переключимся.

Я моргаю.

— Мы разговаривали пятнадцать минут.

— Двадцать, вообще-то. И какие это были минуты! — бодро восклицает она.

Фрейя трёт лицо.

— Итак, — говорит доктор Дитрих, заводя руку за себя. — Без дальнейших предисловий...

Коробка с грохотом падает на стол.

Я смотрю на игру родом из моего детства.

— Твистер?

— Да, ребята. Мы разомнёмся — при условии, что никто не чувствует себя физически не в безопасности или не может выносить прикосновения. В ваших опросниках такого не было, но я переспрошу ещё раз. Что-нибудь поменялось?

Фрейя покачала головой.

— Нет. Я в порядке, — говорит она.

Я киваю.

— Я тоже.

— Супер. Снимаем носки... о, вы посмотрите, — доктор Дитрих нагибается и разворачивает коврик Твистера, шевеля ногами в носках и биркенштоках. — На вас обоих сандалии без носков. Интересно.

Фрейя косится на меня, и в уголках её губ играет намёк на улыбку. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение это снова с нами — искра в её глазах. Легчайший намёк на взаимосвязь.

— Тогда на пол, — командует доктор Дитрих, отодвигая свой стул назад. — Да начнётся игра!

Глава 7. Эйден

Плейлист: Ben Gibbard, Feist — Train North

Доктор Дитрих отпивает чай, затем крутит рулетку.

— Левую руку на красное.

Рука Фрейи проскальзывает под моей грудью, задевая мои грудные мышцы. Её волосы, мягкий запах лимона и скошенной травы, такой мягкий и неизменно манящий, окружает меня. Я вдыхаю её, чувствуя, как она прерывисто выдыхает подо мной. Дальше мне надо сделать свой ход, отчего мой пах задевает её задницу. Мы оказываемся в весьма недвусмысленной позиции, но доктора Дитрих, похоже, это не смущает. Она крадёт ещё глоточек чая и снова щелчком пальца заставляет рулетку крутиться.

— Правую ногу на зелёное.

— Это жестоко, — бурчит Фрейя.

— Я безжалостна, — доктор Дитрих изображает злодейский хохот. — Но это для вашего же блага.

Фрейя тянется правой ногой и оказывается вплотную ко мне, прижата к моему паху. Я закрываю глаза и представляю, как целую её в шею, покусываю местечко между лопатками. Я тянусь к зелёному кружку, вжав бедро между ногами Фрейи. Моё тело напрягается от нужды, внизу живота нарастает горячее ноющее ощущение, которое удивляет меня не меньше, чем её.

Она втягивает воздух, когда вес моего тела ложится на неё, моё тёплое дыхание обдаёт её шею. Я хрипло выдыхаю, затем медленно делаю глубокий вдох.

Доктор Дитрих снова щёлкает по рулетке.

— Левую ногу на жёлтое.

Мы соответствующим образом смещаемся и от сексуального напряжения переходим к откровенному дискомфорту. Моё тело не создано, чтобы сгибаться под таким углом.

— Эм, доктор Дитрих? — слабым голосом зовёт Фрейя. — Вы не могли бы ещё раз крутануть рулетку?

Доктор Дитрих хмуро смотрит на предмет в своих руках.

— Хм. Рулетка, кажется, сломалась, — она швыряет ту через плечо, и рулетка падает в беспорядочную кучу других вещей на её столе. — Полагаю, мне придётся просто задавать вам вопрос, а когда вы дадите ответ, я выберу вам новую точку.

— Чего? — пищит Фрейя.

— Назови мне одну вещь, которую ты любишь в Эйдене.

— Помимо его задницы?

Я хмуро смотрю на неё.

— Фрейя, будь серьёзнее.

— Эйден, мы играем в твистер и находимся в такой изобретательной позе, в которой мы никогда даже не тр...

— Фрейя!

Она прочищает горло.

— Простите. Ладно. Я люблю приверженность Эйдена. О Господи, у меня спина болит.

Доктору Дитрих плевать на дискомфорт в позвоночнике.

— Приверженность чему?

— Это уже второй вопрос! — верещит Фрейя.

— Ооо, какая жалость, — отзывается доктор Дитрих. — Так уж получилось, что я капитан этого Твистера, и мне решать. Ты всё равно дала неполный ответ. Лучше надейся, что я не выберу «правую ногу на зелёное».

Я смотрю на это место. Думаю, Фрейя переломится пополам.

Мои руки трясутся, очки запотели, в глаза стекает пот.

— Фрей, можешь просто ответить?

— Иисусе, Эйден, я же думаю.

— Тебе надо размышлять над тем, приверженность чему тебя восхищает во мне?

— Заглохни, здоровяк, — советует доктор Дитрих.

— Я люблю его приверженность, — выпаливает Фрейя, — тому, чтобы извлечь максимум из всего, что даёт ему жизнь. Он наслаждается маленькими дарами жизни, выжимает каждую каплю смысла и возможности, а потом применяет ту же приверженность в общении со студентами, в его работе... — её голос срывается. — В наших отношениях. По крайней мере, он делал это раньше. А теперь, пожалуйста, можете выбрать место, пока я не заработала себе смещение позвоночного диска?

Моё сердце ухает в пятки. Боже, как же сильно я облажался. Всё это было для неё, но я заставил её чувствовать себя так, будто она последняя в списке моих приоритетов.

— Хорошая работа, — говорит доктор Дитрих. — Левую руку на синее.

Фрейя немедленно принимает комфортную позу собаки мордой вниз. Я просто пи**ец как завидую.

— А теперь, любезный сэр, — доктор Дитрих поправляет свои очки. — Одна вещь, которую ты любишь в своей жене.

— Она проживает свою любовь так, что это невозможно не почувствовать. Как только я понял, что Фрейя любит меня, я сразу это знал. Мне не приходилось гадать. Мы встречались не так долго. Я слёг с гриппом, а она оставалась со мной, даже когда я был заразным. Когда я наконец-то перестал бредить и молить о смерти (да, я хуже маленького ребенка, когда болею), я спросил, что она делает, зачем рискует и остаётся со мной. А она просто погладила меня по волосам и сказала: «Мне и в голову не придёт быть где-то ещё».

Я хрипло сглатываю, косясь на Фрейю. Она свесила голову и шмыгает носом.

— Я посмотрел ей в глаза и увидел любовь, — шепчу я вопреки узлу, сдавившему грудь. — Я ощутил любовь. И я хочу вернуть это. Я хочу снова чувствовать любовь вместе с Фрейей.

Фрейя падает на коврик для Твистера, закрыв лицо, и начинает плакать. Прежде чем доктор Дитрих успевает что-то сказать, прежде чем сознательная мысль формируется у меня в голове, я уже притягиваю Фрейю в свои объятия.

Доктор Дитрих приседает на корточки, размеренно и мягко гладя Фрейю ладонью по спине.

После нескольких минут её плача, показавшихся вечными и вызвавших у меня такое ощущение, будто моё сердце пилой вырезают из груди, Фрейя выпрямляется и вытирает глаза.

— Извините, что я сорвалась, — шепчет она.

— Давайте закончим с игрой. Присаживайтесь оба, — говорит доктор Дитрих, снова садясь на свой стул.

Мы с Фрейей встаём, затем опускаемся на диван, и наши тела оказываются чуть ближе друг к другу, чем в начале. Я стараюсь не замечать это, не наделять смыслом. Если Фрейя и обращает внимание, то не показывает.

— Фрейя, меня беспокоит, что ты извинилась за плач, — говорит доктор Дитрих. — Я горжусь тобой за то, что ты плакала. Прочувствовать наши чувства — это смелое и здоровое поведение.

Фрейя слабо улыбается доктору Дитрих сквозь слёзы, затем сморкается.

— Чем вызваны твои слёзы? — спрашивает доктор Дитрих. — Назови свои эмоции словами.

Фрейя прикусывает губу.

— Боль. Смятение. Злость.

— Хорошо. Продолжай, если хочешь.

— Я не понимаю, почему мы здесь. Если Эйден хочет чувствовать любовь со мной, почему наша коммуникация изначально пострадала? Почему он скрывал всё от меня — его работу, его тревожность и её влияние на физическую близость? Это действительно потому, что он разбирался сам с собой? Он не мог сказать мне... всё это по ходу процесса?

Доктор Дитрих покачивается на стуле.

— Ну, думаю, тебе стоит спросить у него. А ещё я думаю, тебе надо спросить себя: ты тоже утаивала от Эйдена мысли или чувства, о которых ему стоит знать?

Фрейя смотрит на свои ладони, затем поднимает взгляд на меня, и в её глазах блестит новая уязвимость.

— Я... — она прочищает горло. — Иногда я вроде как закупориваю свои чувства внутри и стараюсь разобраться с ними, прежде чем говорить ему.

— Ладно, — мягко произносит доктор Дитрих. — Почему?

Фрейя нервно косится на меня, затем отводит глаза.

— Я не хочу беспокоить Эйдена, когда мои эмоции зашкаливают. Я знаю, его расстраивает, когда я слетаю с катушек.

— Фрейя, — я сжимаю её ладонь. Так больно слышать, что она скрывает себя, причиняет себе такую боль, чтобы защитить меня.

«Продыши это, Эйден. Дыши».

— Фрейя, — шепчу я. — Я всегда хочу знать, что ты чувствуешь.

— Кто бы говорил, — огрызается она сквозь слёзы.

— Потому что это я страдаю от тревожности, а не ты! Тебе не нужно тащить на себе всё то ментальное бремя, что и я. Я стараюсь вносить коррективы, чтобы было справедливо.

— Ах, — доктор Дитрих поднимает ладонь. — Насчет этого слова, «справедливо»... идея «справедливости» в браке или любых отношениях попросту невозможна. Никакой брак не является справедливым. Он комплементарный, взаимодополняющий. Идея справедливости — это в лучшем случае абсурд, в худшем случае эйблизм.

Мы оба резко поворачиваем головы и смотрим на неё.

— Эйблизм? — переспрашивает Фрейя.

— Эйблизм, — подтверждает доктор Дитрих. — Потому что утверждение, будто отношения должны быть «справедливыми», намекает, что лишь определённый баланс и распределение навыков и возможностей имеет ценность. Это утверждает деспотичную, вредоносную идею, что для нормального партнёрства необходима некая «нормальность» или «стандарт». Тогда как в реальности нужны лишь два человека, которые любят то, что они дают друг другу, и вместе делят работу любви и жизни.

Доктор Дитрих по-доброму улыбается нам.

— Эйден, ты пытаешься уберечь Фрейю от необходимости эмоционально нести на себе «больше», чем она должна по твоему мнению. Фрейя, ты избегаешь честности насчёт чувств и мыслей, которые по твоему мнению заставят Эйдена чувствовать «больше», чем по-твоему должен. У вас обоих хорошие намерения, но это ужасная идея. И многие пары так делают. Даже после того, как ты, Фрейя, поклялась любить его всего, а ты, Эйден, поклялся отдавать ей всего себя.

Фрейя моргает, глядя на меня, и у неё глаза на мокром месте. Я смотрю на неё, так сильно желая обнять и поцелуями высушить её слёзы.

— Фрейя просто пыталась меня защитить, — говорю я доктору Дитрих, не сводя глаз с Фрейи. — И я тоже пытался защитить её.

— Да, — говорит доктор Дитрих. — Но мы защищаем своих супругов от тех вещей, которые способны нанести настоящий урон — насилие, жестокость — а не от наших врождённых уязвимостей и потребностей. Эти вещи они должны любить и взаимодополнять. В противном случае, — выразительно дополняет она, — страдает наша близость, наша связь... наша любовь.

Фрейя всматривается в мои глаза.

— Логично.

— И ещё, Фрейя, — говорит доктор Дитрих, — мои клиенты-женщины часто осознают это на приёме — они утаивают свои чувства, потому что наша культура диктует, что нас не воспринимают всерьёз, когда мы «эмоциональны». Но я скажу тебе — твоему мужу нужно слышать твои слова о чувствах. Эйден, надеюсь, ты понимаешь их значимость.

Я киваю.

— Понимаю. Но может, я не давал это ясно понять. Я хочу, чтобы ты говорила мне, Фрейя. Я постараюсь получше демонстрировать это.

Фрейя поднимает на меня взгляд.

— Хорошо, — тихо говорит она.

Наши глаза встречаются, взгляды изучают лица. Это всё равно что впервые за долгое время стереть туман с зеркала и поистине увидеть, что передо мной. Я гадаю, чувствует ли Фрейя то же самое.

— Итак, — говорит доктор Дитрих, руша момент. — Это сказалось на вашей сексуальной близости. Эйден сказал тебе, что когда его тревожность настолько сильна, это влияет на его либидо. Как у тебя дела, Фрейя? В сексуальном плане.

Щёки Фрейи розовеют.

— Бывало и лучше.

К моему лицу тоже приливает жар. Это ощущается как абсолютный провал.

Доктор Дитрих вопросительно приподнимает брови.

— Ты не могла бы рассказать подробнее?

— Ну, — произносит Фрейя. — Прошли... месяцы. Я точно не знаю, что пришло первым — ощущение, что Эйден работает намного больше, или что он не проявляет инициативу как раньше. Так что я чувствовала себя отверженной. Как будто он меня не хотел. А потом и я перестала хотеть секса. Я не желала, чтобы он отстранялся от меня эмоционально, но думал, что всё равно может получить мое тело.

— Я так не думаю! — говорю я ей. — Я никогда не хотел безэмоционального секса с тобой.

Доктор Дитрих переводит взгляд на меня, склонив голову набок.

— Так что ты чувствуешь?

— Что рождение ребёнка — это немалый подвиг, — признаюсь я прежде, чем мне удается остановить себя. — Что воспитывать ребёнка в одном из самых дорогих городов Америки, с нашими-то студенческими займами — это немало, и это потребует большего, чем я делал прежде. Я немного зациклился на работе, чтобы подготовить нас к этому, и каким-то образом всё превратилось в то, что я отвергаю её, хочу её тело, но не её сердце?

Бл*дь, это обвинение ранит.

— Эйден, ты так говоришь, будто один несёшь на себе эту ответственность, — рявкает Фрейя. — А это не так. Я в курсе, сколько стоит проживание и обеспечение ребёнка. У меня есть подруги с детьми, которым пришлось принять невероятно сложные решения касаемо карьеры и материнства. Я несла это в себе и много обдумывала, учитывая, что я тоже работаю и помогаю оплачивать счета.

Помогает? Да её последняя зарплата была крупнее моей, а значит, она всё же получила то повышение, к которому стремилась. А я снова, как последний засранец, забыл сказать что-нибудь. Я вздохнул с облегчением и перенёс сумму в накопления, мой пульс чуть успокоился, когда та цифра сделалась чуть больше, а потом на электронную почту упало письмо насчёт приложения, поглотило всю мою радость и затащило обратно в мир нескончаемых списков дел.

— Я не пытаюсь намекать, что ты этого не делаешь, Фрейя, — говорю я ей. — Просто ты иначе относишься к грядущим расходам, будучи уверенной, что мы справимся. Я намного лучше знаком с тем, что бывает, когда ты не готов финансово, и я веду себя соответствующе. Ты счастливо напеваешь себе под нос, открывая счета. Я стискиваю зубы и провожу мысленные подсчёты, что потребуется сделать, чтобы поддерживать уровень наших сбережений. Я пытаюсь сохранять баланс между двумя позициями, и это означает обеспечение дополнительного дохода, стабильности для нас, чтобы когда ребёнок родится, мне не приходилось постоянно работать. Чтобы я уже разделался с этим аспектом. И тогда я смогу заботиться о вас обоих, активно присутствовать в роли мужа и родителя.

— Ага, — говорит Фрейя, скрещивая руки на груди. — Вот опять это.

Доктор Дитрих переводит взгляд между нами.

— Что тут таится в прошлом? Я так понимаю, вы пытаетесь забеременеть?

Фрейя напряжённо кивает.

— Таков был план, да.

Доктор Дитрих смотрит на меня.

— Эйден?

— Да. Таков был план.

— И? — настаивает она.

— Я вырос в бедности, — говорю я доктору Дитрих. — Отец свалил в закат, когда я был ребенком, мама от этого так и не оправилась. Всю жизнь мне приходилось усердно вкалывать за каждую копейку, чтобы наконец-то, впервые в жизни, обзавестись нормальными накоплениями. Поскольку рождение ребёнка сулит внушительными расходами, я стремился к финансовой стабильности и работал над проектом...

— О котором он мне не рассказывал, — встревает Фрейя.

Я бросаю на неё взгляд.

— Не рассказывал, да. Просто потребовалась бешеная гонка и постоянная перестановка деталей, чтобы дойти до нынешнего этапа, иметь некое подобие результата, способного действительно прийти к успеху. Я не собирался скрывать это вечно.

— Но зачем вообще было скрывать? — спрашивает доктор Дитрих. — Доверие и открытость в браке чрезвычайно важны.

— Как я и сказал, поначалу это была голубая мечта. Я просто хотел взрастить её, прежде чем говорить Фрейе, чтобы уже миновал риск, что это окажется абсолютным разочарованием, — я поворачиваюсь к Фрейе и говорю ей. — Я собирался сказать тебе сразу же, как только убедился, что есть шанс на успех. Это стало бы подарком, позитивным шагом к лучшей жизни для нашей семьи. В тот день, когда я пришёл домой, а ты собрала мне сумку, я готов был рассказать тебе.

Лицо Фрейи искажается от боли.

— Почему ты не сказал мне после?

— Потому что мы почти не разговаривали, Фрейя, и я был практически уверен, что ты меньше всего хочешь слышать от меня разговоры о работе, — она опускает взгляд на свои руки, так что я продолжаю, надеясь, что смогу успокоить её, хоть немного достучаться. — Для нас нет никаких финансовых рисков, я не рискую нашим капиталом. На тебя это никак не повлияет...

— Вот только это влияет на тебя, Эйден, и тем самым влияет на меня, потому что я твоя жена, твоя спутница по жизни, которая переживает за тебя! — Фрейя встаёт и хватает сумочку. — Вот это дерьмо я терпеть не могу. Одно дело — то, о чём мы говорили ранее, как мы на цыпочках ходили вокруг твоей тревожности и моих чувств. Думаю, тут в её словах есть смысл. И я это услышала. Но это? Это дерьмо про деньги?

Она показывает на меня, вся бурлит и обращается к доктору Дитрих.

— Он оправдывает тот факт, что отгораживается от меня, ведёт себя как Джордж Бейли, который оставляет жёнушку дома, шарахается по сраному Бедфорд-Фоллз и заламывает руки из-за денег.

Я обожаю этот фильм, «Эта замечательная жизнь», но держу рот на замке. Фрейя может вышибить дверь с пинка, если я скажу об этом.

— Я твой партнёр, — сердито говорит она мне. — Я должна брести с тобой по сугробам, а не торчать в доме, в который мы всё вложили, и гадать, когда ты вернёшься. Ты сам запер дверь, оставив себя на улице, Эйден Кристофер Маккормак...

Чёрт. Меня отчитали с упоминанием полного имени.

— ...и теперь недоволен тем, что я там и осталась? Ну так кто ж виноват?! Зайди обратно, иначе всё кончено, и хватит с меня.

Фрейя вылетает из кабинета и с грохотом захлопывает за собой дверь.

Доктор Дитрих переводит взгляд на дверь, затем на меня.

— Похоже, я задела больную мозоль.

Вздыхая, я тру лицо.

— Ага.

— Вот в чём дело, Эйден, — доктор Дитрих подаётся поближе. — Отношения подобны человеческому телу, и без кислорода коммуникации они протянут недолго, если один человек отстраняется и лишает их общения так сильно, как это, похоже, сделал ты. Я знаю, уязвимым быть непросто. Я знаю, ты хотел защитить Фрейю. Но твоя защита удерживает тебя на расстоянии вытянутой руки. Если ты хочешь близости с женой, тебе надо подойти ближе, довериться ей, даже если ты ужасно боишься... нет, потому что ты ужасно боишься. Вдохни жизнь обратно в этот брак.

Пока я перевариваю слова доктора Дитрих, мой разум зацикливается на выбежавшей Фрейе, и мой организм переполняется адреналином. Мне надо погнаться за ней, убедиться, что она не вскипела настолько, что пойдёт к шоссе, пересечёт заграждения и убьёт себя по дороге к метро просто чтобы насолить мне.

Ужасающий образ того, как это происходит, промелькивает перед моим мысленным взором. Я знаю, что умею мыслить креативно, и это преимущество, но оно не кажется таковым, когда я закрываю глаза и представляю, как моя жена умирает под автобусом.

Я вскакиваю с дивана, хватаю свой свитер и бегу к двери.

— Я это сделаю, обещаю.

— Подожди! — окликает она.

Выругавшись себе под нос, я разворачиваюсь на пороге.

— Да?

— Никакого секса, — говорит она, морщась. — Мне никогда не нравилось говорить паре такое, но вы двое не в той ситуации, когда хватит купить занавесочки и обновить краску на стенах. Вы в той ситуации, когда нужен капремонт. Пока что без секса. Это поможет, хочешь верь, хочешь нет. Это... приносит ясность.

Милостивое облегчение. Если секса не ожидается, то это минус одна вещь, с которой мне сейчас надо разобраться. Я готов расцеловать доктора Дитрих. Ну то есть, не буквально.

«Фрейя, засранец ты этакий! Иди за своей женой!»

Доктор Дитрих снова читает мои мысли.

— Иди за ней, — она отмахивается от меня. — Иди уже.

Выбежав на парковку, я вижу, что Фрейя добралась лишь до машины и сердито присела на капоте.

Я медленно иду к нашей Хонде Сивик, разблокировав двери своим брелком. Должно быть, она забыла свои ключи. Не в первый раз. На моих губах играет печальная улыбка, потому что в этих знакомых паттернах чувствуется странная интимность. Фрейя каждую неделю теряет ключи, но мне втайне всегда нравилось, что она чувствует себя достаточно в безопасности, чтобы изначально оставлять их где попало. Это означало, что она доверяет мне, ведь я их найду.

— Фрейя...

Она поднимает руку.

— Я не хочу сейчас разговаривать.

— Но настанет ли момент, когда ты захочешь?

— Ты, — она встаёт и топает в мою сторону. Её палец тычет в мою грудь. — Ты вообще не имеешь чёртова права вякать. Ты начал это молчание. Не смей винить меня в этом. А теперь садись в машину и отвези меня домой или дай мне ключи, Эйден.

Я иду к её стороне и открываю дверцу. Фрейя садится и выдёргивает дверцу из моей хватки. Я думал, что всё между нами уже не может быть хуже. Я был так уверен, что мы достигли дна.

Я ошибался.

Глава 8. Эйден

Плейлист: The Lumineers — Sleep on the Floor

После сессии с психологом Фрейя по приходу домой сразу скрывается в ванной, и замок запирается с громким, выразительным щелчком.

Я говорю себе, что мне стоит остаться, подождать, когда она выйдет, принявшая душ и остывшая, а потом попытаться поговорить. Но я не могу. Я понятия не имею, что сказать, понятия не имею, как ободрить её, когда я едва могу ободрить себя. Я не могу больше ни секунды оставаться в этом доме. Так что я быстро пишу записку, оставляю её на кухонном столе для Фрейи и собираю сумку со спортивной одеждой и теннисными туфлями.

Припарковавшись у кампуса, я захожу на местный беговой трек и бегу. Бегу и бегу, пока ноги не превращаются в желе, а лёгкие не начинают гореть. Я слишком долго не выходил на пробежку, потому что был так занят, но мне стоит находить на это время — я всегда чувствую себя лучше после пробежки, когда прилив эндорфинов и других мощных гормонов приятных ощущений переполняет мой мозг. Они помогают от тревожности и всего остального, что как будто душит меня, как только я переступаю порог нашего дома.

Вымотав себя до изнеможения и приняв душ в раздевалке, я надеваю обратно ту же одежду, в которой был у психолога, затем прячусь в своём кабинете и слетаю с катушек. Будучи профессором колледжа, который занимает отнюдь не низшее положение в иерархии департамента, я располагаю неплохим маленьким офисом — диван, стол, книжный шкаф, нормальное окно и кондиционер. И пусть это далеко от дома, для меня здесь безопасное пространство. Если быть честным, то тут я и прятался, когда не знал, как быть для Фрейи тем мужем, которым мне хотелось быть.

И поэтому я снова здесь. Потому что я не знаю, что делать. Как пойти домой и посмотреть ей в лицо; что я могу ей пообещать после того, через что её братья пропустили меня у Рена дома, после того, что доктор Дитрих сказала на приёме сегодня.

Я знаю, что её братья хотели как лучше. Я знаю, что они по-своему хотели показать, что они прикрывают мне спину, хотят помочь нам с Фрейей в этот тяжёлый период. Но чёрт возьми, это лишь добавило давления. Давления и снова давления. Необходимости функционировать как они — показывать эмоции, обращаться за помощью, чувствовать, спорить, быть неидеальным во всей той манере, которая даётся Фрейе легко, и в которой я до сих пор запинающийся новичок.

После укора доктора Дитрих в том, что я своим поведением душил наши отношения, тогда как я всего лишь хотел защитить нас от несправедливой жестокости и угроз внешнего мира... бл*дь, это просто сокрушает. Потому что её слова ясно дали понять, насколько я искажён. Мой разум саботирует меня, всегда видя худшее в ситуации. Моё сердце — это засранец-предатель, оно всегда слишком сильно колотится из-за неправильных вещей, вроде денег, безопасности и порядка, но при этом любит женщину, которой пофиг на материальные блага, чьё сердце жаждет дикости, страсти, процветает в суматошные, живые моменты жизни.

Я никогда не чувствовал себя настолько фундаментально неподходящим для Фрейи, настолько непригодным любить её так, как она заслуживает. И когда я плюхаюсь на свой офисный диван и смотрю в потолок, моё сердце бьётся как птичка в слишком тесной клетке. И я знаю: это поворотный момент.

Остаться и бороться за неё. Заставить себя вернуться в то состояние, в котором душой знаю, что нам суждено быть вместе вопреки всем нашим различиям. Бороться, чтобы снова чувствовать близость и родство с женщиной, которую я люблю каждой фиброй своей души...

Или наконец-то поддаться тому голосу, который врёт и нашёптывает ужасные вещи. Что я подведу её, что я разобью ей сердце, что я саботирую нас и испорчу всё, что мы построили вместе, и даже то будущее, что мы ещё не создали.

Я хочу быть сильным. Я хочу быть храбрым для Фрейи. Потому что она заслуживает, чтобы за неё боролись, чтобы её прощение заслуживали, чтобы её доверие вновь завоёвывали. Я хочу поехать домой и попросить прощения, сказать, что я всё исправлю. Но могу ли я обещать ей это, когда понятия не имею, как нас исправить?

Мой взгляд мечется по комнате, полной книг на встроенных полках, по столу с аккуратными стопками папок. Столько знаний и порядка. Но нигде здесь нет нужных мне ответов.

Застонав, я тру лицо.

— Бл*дь.

— Даже так, да?

Я едва не падаю с дивана, испугавшись голоса позади меня. Выгнув шею, я вижу, что это Том Райан, наш уборщик. Как всегда, на нём выцветшая чёрная бейсболка, надвинутая низко на лоб, серая униформа уборщика. Он высокий и худой, с кустистой седеющей головой, представляет собой внушительного типа, но при этом язык его тела сгорбленный, подобострастный. Он никогда никому не смотрит в глаза, всегда держит взгляд опущенным, говорит тихо. Мы месяцами пересекались здесь, когда я приходил на вечерние пары и часы для консультаций, и он не говорил ни слова. Но однажды я задержался допоздна, импульсивно завёл с ним разговор, а потом он отпустил шуточку, которую я даже не запомнил, и я осознал, что у него отличное сухое чувство юмора.

Теперь... ну, теперь я могу вроде как назвать его другом. Одним из тех людей, которые неожиданно приходят в твою жизнь, и между вами всё просто щёлкает. Теперь мы регулярно общаемся — каждый раз, когда я допоздна работаю в офисе, а он приходит опустошить мусорные корзины, пропылесосить и навести порядок.

Он составляет хорошую компанию, напоминает добродушного дядю (не то чтобы у меня такие имелись). Я просто предпочитаю не быть застанным врасплох и не дёргаться с такой силой, что сердце готово вырваться из груди.

— Я застал тебя врасплох? — спрашивает он, заходя в кабинет.

Я обмякаю на диване и выдыхаю, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу.

— Ты напугал меня до усрачки.

— Вот не надо, — говорит он, нагибаясь над мусорной корзиной и высыпая её содержимое в большой бак, который он толкает перед собой на колёсиках. — Я слишком стар, чтобы убирать дерьмо. Но прости, что напугал. Я думал, ты слышал, как я подошёл.

— Нет, приятель, ты бесшумный как шпион.

Он бросает мусорку, затем придерживает её, не давая опрокинуться. Я замечаю, что его рука дрожит, и поскольку мой мозг гениален в воображении худших сценариев, я начинаю беспокоиться, вдруг он нездоров, вдруг он становится хилым, вдруг однажды этого уборщика, с которым я образовал странную связь, уже не будет здесь и...

Том уверенным и быстрым движением вытягивает шнур пылесоса, выдёргивая меня из спирали негативных мыслей.

— Почему ты до сих пор здесь? — спрашивает он. — Ужасно позднее время, чтобы торчать в офисе.

— Просто... думаю, — я встаю с дивана, проводя пальцами по своим волосам. Мне стоит уйти. Я всегда чувствую себя виноватым, когда сижу, пока он работает; особенно учитывая то, что человек его возраста должен отдыхать на пенсии, а не пылесосить ковры, полировать полы и нагибаться за мусорными корзинами. — Я пойду, не буду мешать, — говорю я ему.

— Уж пожалуйста. Тебе пора быть дома. Я тебя уже один раз выгонял.

— Ага, — я почесываю шею сзади. — Ну. Иногда жене надо побыть без меня. И приходя сюда, я могу ей это дать.

Том качает головой.

— Неа. Это не хорошо. Иди домой и оставайся там, — он подходит к моему столу, хватает мою спортивную сумку и кидает к моим ногам. — Когда женщина говорит оставить её в покое, когда она отстраняется и ведёт себя так, будто хочет, чтобы вас разделяли километры — на самом деле это последнее, чего она хочет.

— Ну, видишь ли, на самом деле это опасный ход мысли...

— Я не говорю тебе навязываться ей силой. Иисусе. Я говорю, что когда твоя жена ведёт себя так, будто хочет, чтобы ты ушёл, на деле она просит доказать, что ты хочешь её достаточно сильно, чтобы остаться и бороться.

Я смотрю на спортивную сумку, не в силах найти слов и чувствуя себя таким потерянным, бл*дь. Потому что часть меня думает, что Том прав. А часть меня боится, что Фрейя поистине считает мой эпичный провал непростительным, и её вспышка злости у психолога не утихнет, а лишь нарастёт и углубится.

— Я бывал на твоём месте, — говорит Том. — И выучил это на своей шкуре. Иди домой.

— Том, я это ценю, но каждый брак по-своему уникален.

— Может, но проблемы в браке одинаковые, — отвернувшись, он поднимает предметы с пола, готовясь пылесосить. — Самодовольство. Вот что их убивает. Бесстрастность. Смирение. Дни превращаются в недели. Недели превращаются в месяцы. Месяцы превращаются в годы.

Он показывает на старенькое издание «Поэтики» Аристотеля, которое я храню ещё с последнего курса колледжа.

— Ты, наверное, читал это несколько лет назад. Помнишь, что Аристотель говорил про трагедию?

— Да, — медленно отвечаю я, не понимая, к чему он ведёт.

— Вот об этом моменте он говорит — перипетия, поворотная точка, и развязка, момент узнавания — когда твоя жена говорит тебе уйти, когда ты наконец-то видишь ваши отношения и её чувства в такой манере, которой не видел прежде. «Переход от незнания к знанию, или к дружбе, или вражде тех, кого судьба обрекла... на счастье или несчастье», — цитирует он. — Что идёт дальше?

Я хрипло сглатываю.

— Сцена страдания.

— Сцена страдания, — говорит он. — Верно. «Действие, производящее гибель или боль, например, разные виды смерти на сцене, припадки мучительной боли, нанесение ран».

— Ну, теперь я полон оптимизма.

Он вздыхает.

— Да нет, конечно. Потому что ты человек. И я тоже. Разве есть что-то более человечное, чем желание избежать боли? Я думал, что если какое-то время побуду на расстоянии, то смогу избежать этого, дать всему остыть, а потом вернусь, когда напряжение спадёт. Это не казалось таким опасным — желание отстраниться от боли из-за того, что расклеилось между нами.

Он натягивает бейсболку пониже и говорит:

— Но избегание как наркотик. И каждый день, что проходит без напряжения, беспокойства или разочарования, убаюкивает тебя обещанием умиротворения и лёгкости. Ты даёшь ей время, говоришь себе, что всё затихнет, а на деле обернуться не успеешь, как всё слишком затихло, а потом у тебя в офисе оказываются бумаги, и не те, которые ты оцениваешь как преподаватель.

При одной лишь мысли об этом боль пронзает меня ножом.

— Нет. Фрейя со мной не разведётся.

Ещё нет. Она не может. Она должна дать мне шанс. Должна.

— Поверь мне, — сообщает он, — когда женщина говорит тебе, что достигла переломной точки, на деле она миновала эту точку некоторое время назад. Теперь настал твой момент, как говорит Аристотель. Теперь тебе нужно совершить рывок и сделать всё возможное, чтобы исправить ситуацию. Это единственный способ. Ты сам только что сказал мне.

— Том, это размышления Аристотеля о трагедии.

— Вот именно. В какой-то момент любая любовь — это трагедия. Просто она необязательно должна оставаться таковой. Мы выбираем свои финалы. В этом и есть посыл Аристотеля. Трагедия выстраивается, она имеет структуру. И если ты не хочешь такого финала, ты убираешься с этой траектории. Ты меняешь повествование.

Я стою там, ошеломлённый.

Я только что получил лучшую в своей жизни лекцию по Аристотелю от уборщика. Не то чтобы я удивлён. Том умный, и я как никто другой знаю, что работа с низким доходом — вовсе не показатель, по которому можно судить об интеллекте или мудрости человека. Просто... я не ожидал, что в этом объяснении будет столько смысла.

Это прозрение озаряет тёмный фон моей безнадёги подобно молнии — мы с Фрейей не способны вернуться в прежнее состояние, но можем проникнуться этим болезненным моментом, извлечь урок и вместе стать чем более сильным, более хорошим.

Трагедия выстраивается, сказал Том.

А это значит, что я могу изменить курс и найти такой путь вперёд, который не продолжит нас разлучать, а снова сблизит. Я парень, специализирующийся на бизнесе и цифры. Я понимаю, как менять траекторию. Я понимаю, что когда один подход не работает, ты корректируешь формулу и пробуешь снова.

«Если ты не хочешь такого финала, ты убираешься с этой траектории. Ты меняешь повествование».

Слова Тома эхом отдаются в моей голове, превращаясь в шепоток надежды. Надежды, что помимо необходимой работы с психологом, я могу вернуться домой и справиться со своей похеренной башкой. Я могу схватить наш распад и увести его от арки трагедии обратно к тому пути, с которого мы начинали. К пути долгих жарких ночей и тихих вечеров, прикосновений, разговоров, доверия друг другу; к дороге, которая вымощена смехом, игривостью и усердной работой, бл*дь. Я могу показать Фрейе то, чего не показывал слишком долго — как много она значит для меня, как сильно я её люблю.

— А теперь убирайся, — ворчит он.

Прежде чем я успеваю ответить Тому или хоть поблагодарить за совет, он включает пылесос. Я понимаю намёк. Разговор завершён. Так что я подхватываю свою спортивную сумку и ухожу.

Снаружи царит одна из тех редких ночей, когда реально можно видеть звёзды, несмотря на городское освещение. Я смотрю на этот бархатно-чёрный свод, испещрённый бриллиантами звёзд, и вспоминаю наш медовый месяц. Тогда мы мало могли себе позволить, поэтому запланировали провести большую часть его в доме её семьи в Вашингтоне. Но её родители удивили нас неделей в Плайя дель Кармен по программе «всё включено».

Я вижу перед своим мысленным взглядом Фрейю, в её полупрозрачной белой сорочке, трепещущей поверх загорелой кожи; её светлые волосы длинные и растрёпанные, как экзотический ночной цветок, распустившийся в естественной среде обитания. Она кружилась перед нашим уединенным бунгало на берегу, и волны с мягким шумом накатывали  на песок. Затем она остановилась и вытянула руку.

— Смотри, Мишка, — сказала она, и тёплая привязанность придуманного ей прозвища переполняла её голос. Я взял её за руку и обнял, чувствуя ошеломительный, прекрасный вес ответственности за эту женщину, которая каким-то невероятным образом выбрала меня. От неё пахло солёным воздухом и цветочным венком, который она утром носила в волосах, и я обнял её так крепко, что она пискнула. — Эйден, смотри.

Там было столько звёзд. Столько много звёзд. И они ничего для меня не значили... нет, это неправда, не совсем ничего. Просто в тот момент, в нашу первую брачную ночь, моя жена приковывала всё моё внимание, и в отличие от Фрейи, я не вырос, сидя на коленке папы, глядя на звёзды и слушая истории про них.

— Ошеломительно, — прошептал я ей в шею.

Она улыбнулась. Я почувствовал это виском.

— Ты мне подыгрываешь.

— Мне нравится тебя слушать. Просто я немного отвлёкся на эту чрезвычайно очаровательную женщину в моих объятиях.

Фрейя вздохнула. Тем сладким, прерывистым вздохом, который означал, что я начинал одерживать над ней победу. Мои губы прошлись по её шее, легче звёздного света целуя её кожу, и она счастливо задрожала.

— Это Лира, — прошептала она, показывая на скопление звёзд. — Арфа... ну, лира то есть... Орфея, великого музыканта.

— Хм, — одна лямка спала, обнажив её загорелое плечо. Я поцеловал её туда, упиваясь жаром её кожи, плотью и кровью, живостью её тёплого тела рядом.

— Ну, Орфей был очень популярным, типа как древнегреческая версия горячей рок-звезды, — сказала она. — И он влюбился в Эвридику, которая была по сути заурядной Джейн. Простой смертной. Однажды, пока Орфей был в дороге, занимался своими делишками рок-звезды, Эвридика оказалась в гуще войны, а в те времена это было очень опасно для женщины. Так что она сбежала ради спасения своей жизни. При этом она наступила на ядовитую змею, и та её укусила. И она умерла.

Я остановился и взглянул на неё.

— Иисусе, Фрейя. К чему всё это идёт?

Она повернулась, скользнула своим носом по моему и украла быстрый, слишком короткий поцелуй.

— Орфей отправился в Преисподнюю, чтобы спасти Эвридику, и играл на лире, очаровав Аида своими зашибенными навыками.

Я хрюкнул, не отрываясь от её кожи, но почувствовал, что мой смех быстро угас.

— Что случилось?

Её бледные как лунный свет глаза всматривались в мои.

— Аид сказал Орфею, что он может забрать Эвридику и вернуть её обратно к жизни на одном условии: он обязан не оборачиваться, пока они покидали преисподнюю.

Мои объятия сжались крепче.

— И что случилось? Он обернулся, да?

Фрейя кивнула.

— Что? — я слышал, что почти ору, увлёкшись намного сильнее, чем в начале, но Фрейя такая же, как её папа. Она говорит, а ты слушаешь. Она делится, а ты хочешь быть частью этого. Она меня заворожила. — Ну то есть, разве так сложно, — спросил я у неё, — не делать одной-единственной вещи, которая всё испортит? Чтобы защитить любимую, ему надо было всего лишь не оборачиваться и смотреть перед собой.

Фрейя печально улыбнулась.

— Думаю, в этом и урок. Это сложнее, чем кажется. Эвридика устала после времени, проведённого в преисподней, и отставала от него. Орфею сложно было поверить, что она последует за ним до конца. Его любви оказалось недостаточно, чтобы перебороть его страх. Так что в самом конце пути Орфей запнулся и обернулся, тем самым навеки обрекая Эвридику на преисподнюю.

— Потом он остаток своей жизни играл на лире... — она показала на россыпь звёзд, которая мне вовсе не казалась похожей на арфу. — Бродил без цели, отказываясь жениться на другой.

Я помню, как крепко обнимал её, глядя ей в глаза, когда она закусила губу и сказала:

— Извини. Я забыла, какая это печальная история. Просто помню, что меня это тронуло.

Затем я развернул её в своих объятиях и прижал к себе.

— Я обещаю, что буду смотреть вперёд, Фрейя.

Она улыбнулась и сказала:

— Я знаю, что так и будет, — а потом скрепила моё обещание и её веру долгим, глубоким поцелуем.

Моя грудь ноет, когда я останавливаюсь на парковке рядом с нашей старой и потрепанной Хондой Сивик. Я бросаю сумку на капот и выдёргиваю цепочку, на которой висит металлическая подвеска с отпечатанным текстом — тёплая от моей кожи, спрятанная под моей рубашкой. Мой подарок от Фрейи в первую брачную ночь.

Эйдену

Спасибо за это «долго и счастливо», превосходящее мои самые смелые мечты.

С любовью, Фрейя.

От «долго и счастливо» к такому. Боже, как это произошло?

Резкие, тугие уколы боли пронзают мою грудь. Я сделал ровно то, чего обещал не делать. Как и Орфей, я оглянулся. Я оглянулся на ад, который познал в детстве, и почувствовал, как пламя поднимается выше, как страх хватает меня за обе руки. И я затащил Фрейю с собой.

Но это не какая-то древняя история, не какой-то обречённый мрачный миф. Том правильно сказал... это необязательно должно закончиться трагедией. Мы выбираем свои финалы, и я выбрал свой.

Я выбрал Фрейю.

Я хватаю сумку, сажусь в машину и завожу двигатель. Я еду домой. И я не оборачиваюсь.

Больше нет.

Глава 9. Фрейя

Плейлист: Imogen Heap — Hide and Seek

— Фрейя? — Кэсси, наш администратор регистратуры, заглядывает в комнату отдыха.

Я поднимаю взгляд от своей чашки чая.

— Да?

Она улыбается, сверкнув брекетами.

— Там к тебе кое-кто пришёл.

— Что? Ты же сказала, что мой последний пациент...

— Отменил приём. Да. Это не пациент. Почему ты до сих пор здесь, кстати?

Я смотрю в кружку.

— Ник меня подвозит.

Кэсси непонимающе смотрит на меня, но не спрашивает, почему я не позвонила Эйдену.

Я рада, что она не спрашивает. Потому что я бы не знала, что ей сказать. Я бы никогда не сказала, что боюсь попросить мужа забрать меня вместо того, чтобы ждать своего коллегу Ника. Я бы никогда не призналась, что боюсь, вдруг Эйден опоздает или скажет, что не может приехать. Любое проявление небрежности окажется последней каплей для меня, когда я и без того такая чувствительная после приёма у психолога, после рыдания в душе, а потом выхода на тихую кухню и обнаружения записки, нацарапанной его аккуратным почерком и сообщавшей, что он пошёл на пробежку.

Пробежку, которая продлилась так долго, что он вернулся лишь через несколько часов, когда я легла в постель. Я ощутила, как прогнулся матрас, и мои предательские лёгкие вдохнули его чистый запах океанской воды. Буквально на мгновение моя ладонь скользнула по кровати к теплу, исходившему от его тела, от широкой спины под мягкой белой футболкой. А потом я вспомнила. Как сильно он меня ранил. Как долго я чувствовала одиночество. Я отдёрнула руку и повернулась лицом к стене.

Мне потребовались часы, чтобы заснуть.

Моя голова пребывает в раздрае. Моё сердце болит. Такое чувство, будто хватит одного неверного действия от Эйдена или меня, и я рухну. Вот почему я прячусь в комнате отдыха и жду, когда Ник закончит со своим пациентом.

— Кто это? — спрашиваю я.

Кэсси улыбается.

— Сама посмотри.

Я щурюсь.

— Какой ты хороший администратор.

— Я администратор, а не вышибала, — говорит она, подмигивая.

Вздыхая, я встаю и иду за ней в лобби, затем спотыкаюсь.

— Эйден?

Он робко улыбается.

— Привет.

— Надо срочно проверить факс! — восклицает Кэсси. — Не обращайте на меня внимание.

Я смотрю на свои теннисные туфли и поднимаю взгляд, когда Кэсси ускользает в подсобку. Эйден суёт руки в карманы и склоняет голову набок.

— Старший физиотерапевт. Тебе идёт.

Моё сердце совершает кульбит. Значит, он видел мою зарплатную квитанцию; он знает, что я получила повышение. Я ненавижу себя за то, как жадно впитываю эту крошку, легчайший намёк на заботливое внимание.

— Медкостюм тот же, — ровно говорю я. — Но спасибо.

Он мгновение колеблется, затем делает шаг ближе и вскользь задевает костяшки моих пальцев своими.

Я закрываю глаза.

«Будь сильной, Фрейя. Не смей поддаваться. Один знающий комплимент. Его рука дотрагивается до твоей. Прикосновение пальцев — это не нечто романтическое, чувственное, соблазнительное или эмоциональное».

Ну, а вы попробуйте почитать «Доводы рассудка» после десяти недель целибата и сказать такое же про себя. Триста страниц тоски и многозначительных пауз, дней в обществе друг друга, таких уязвимых и раненых, и ни один из них не желает посмотреть в глаза тому, что они значат друг для друга, и уж тем более признаться в этом себе.

Я тону в нужде и одиночестве. Я не могу ничего поделать с тем, что тёплые шершавые пальцы Эйдена, переплетающиеся с моими, пробуждают жар под моей кожей. Так что я отвожу руку.

Но Эйден — это Эйден, а это означает, что у него стальные яйца. Он проводит ладонью вверх по моей руке и притягивает к своей груди, в объятия.

— Я горжусь тобой. Я тебе не сказал. А должен был. Прости меня.

Я обвиваю руками его крепкую талию прежде, чем успеваю себя остановить. Объятия нужны мне как воздух. Я переполнена нерастраченной любовью и лаской, которые месяцами не выливались в мою интимную жизнь, и сейчас сдерживаю слёзы, потому что это ощущается опасно приятным. Нетвёрдо вздохнув, пока Эйден прижимает меня к себе, я впитываю его присутствие, тёплый и чистый, мягкий аромат одеколона с запахом океанской волны и мятной конфетки за его щекой. Я утыкаюсь лицом в его воротник.

— Спасибо, — шепчу я.

Крепко сжав мою шею сзади, он целует меня в волосы, затем делает шаг назад.

— Что за повод? — спрашиваю я, смаргивая слёзы и надеясь, что они не так очевидны. — Что ты делаешь здесь?

— Я пришёл спросить, не хочешь ли ты... — он прочищает горло. — В смысле, когда закончишь. Со своими пациентами. Я пришёл спросить, не хочешь ты поесть мороженого... в смысле сходить на свидание со мной... и поесть мороженого.

Моё нутро совершает кульбит.

— Мороженого? — наше первое свидание было в кафе-мороженом возле кампуса.

— Ага, — он почёсывает шею сзади. — И я подумал, что потом мы могли бы заказать пиццу, когда вернёмся.

— Почему?

Он смотрит на меня, не моргая.

— Ты знаешь, почему.

— Мне нужны слова, — шепчу я.

— Потому что я скучаю по тебе. Потому что я знаю, что десерт на ужин делает тебя счастливой, и... — его голос срывается. Он смотрит на свою обувь. — И я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Фрейя.

Моё сердце трепещет в груди, когда его слова откладываются в сознании, когда я пытаюсь бороться с тем, какой слабой я себя чувствую, с какой готовностью я хочу броситься на него и верить, что это означает, что мы вновь на верном пути, и всё будет хорошо.

Но потом я вспоминаю столько вечеров с задержками. Тихих ужинов. Кратких ответов. Одиночество, пустившее корни, пронизывающую до костей ноющую боль, плавно превратившуюся в гипотермическое онемение.

«Он старается. Дай ему шанс».

— На самом деле, мой последний пациент отменил запись, — говорю я ему после долгой паузы. — Так что я могу уйти прямо сейчас. И... я бы не отказалась от мороженого.

Широкая улыбка, которую я так давно не видела, озаряет его лицо, а потом меркнет, будто Эйден пытается скрыть своё облегчение точно так же, как я пытаюсь похоронить свою надежду.

— Супер.

Взяв сумку и заскочив в подсобку, чтобы попрощаться с улыбающейся Кэсси, я иду с Эйденом к нашей машине. Он как всегда открывает передо мной дверцу.

Как всегда.

Это заставляет меня помедлить. «Как всегда» — это формулировка, которую ты начинаешь использовать, когда вы вместе уже какое-то время. Определённые модели поведения становятся предсказуемыми, воспринимаются как должное. Даже такой добрый жест, как открыть для меня дверцу машины.

Я заставляю себя помедлить и насладиться этим — ощущением его так близко, шёпотом вечернего воздуха вокруг нас. Взглянув вверх, я смотрю, как опустившееся низко солнце купает Эйдена в своих золотистых лучах, заставляя его тёмные волосы искриться, отражаясь от сильной линии его носа, от крепко поджатых губ. Губ, по которым я раньше проводила пальцем, а потом целовала, пока они не становились мягкими и улыбающимися.

Глядя на него, я признаю, что знакомость приглушает блеск таинственности партнёра, но от этого он или она не становятся меньшей загадкой. Мы просто перестаём воспринимать их таковыми. Перестаём изучать, перестаём поражаться с потрясённым изумлением новых любовников. Я боюсь признать, что где-то по дороге я перестала видеть в Эйдене загадку, и, думаю, он перестал видеть загадку во мне.

Мне хотелось бы, чтобы всё было не так. И я гадаю, оказались бы мы в этой точке, если бы сделали всё иначе. Если бы мы не решили, что знаем друг друга вдоль и поперёк, и не начали вести себя соответствующим образом, опережая друг друга на один предсказанный шаг. Если бы мы не позволили этому так развести нас друг от друга, от того, как мы изменились, от того факта, что у нас всё равно есть потребности, обиды, интересы и страхи...

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Эйден. Его рука ложится на мою поясницу, жар ладони просачивается через медицинский костюм. Во мне нарастает тоска, тихое глубинное томление по тому, чего я так давно не чувствовала с ним.

— Я в порядке, — шепчу я.

Он нежно улыбается.

Когда я опускаюсь на сиденье, Эйден захлопывает за мной дверцу. Он обходит машину спереди, и я смотрю, как он идёт своими длинными целеустремлёнными шагами, как задумчиво прикусывает губу, доставая ключи и занимая водительское место. Окна наполовину опущены, наша поездка проходит с ветерком и в тишине, но я не возражаю. Мы оба погружены в свои мысли, печально не привыкли к такому времени, когда мы сознательно стараемся быть рядом друг с другом.

Я испытываю лёгкую нервозность, как на нашем первом свидании. Но я отталкиваю это чувство. Я не могу позволить прошлому смешаться с настоящим. Молодая, двадцатилетняя Фрейя понятия не имела, что ждёт впереди. Тридцатидвухлетняя Фрейя знает всё слишком хорошо и постарается не забывать.

Мы останавливаемся перед кафе-мороженым, где уже спокойно и миновала суета после ужина. Как только Эйден паркуется, я выбираюсь из машины, и Эйден тоже выходит. Захлопнув за мной дверцу, он мягко кладёт ладонь на мою спину и нажимает кнопку на брелке, чтобы запереть машину.

— Хм, — я смотрю на обширное меню с мороженым и хмурюсь.

Эйден скрещивает руки на груди и тоже хмурится.

— Хм.

Я смотрю на него, и моё сердце совершает кульбит, когда я читаю на его лице робкую игривость.

— Смеешься надо мной, да?

— Да я бы никогда, — он бросает на меня быстрый взгляд искоса, затем снова сосредотачивается на меню. — Просто провожу мысленные подсчёты.

— Какие такие мысленные подсчёты?

Он слегка наклоняется, и его плечо задевает моё.

Он флиртует со мной. Эйден... до безобразия хорош во флирте. Он носит своё обаяние так же, как и свою одежду — с генетически предопределённым комфортом и грацией. И когда он наклоняется ближе, понижает голос, когда его синие как море глаза сверкают, а тёмная плутовская прядь волос спадает на лоб, он превращает меня в большую лужицу с влюблёнными глазками.

Я стараюсь выпрямить спину и выдернуть себя из этого состояния, но всё это так искренне, и он явно застенчив, и на его скулах слегка проступает румянец. Когда ветер поднимается и обдаёт меня его запахом, мне приходится сдерживаться, чтобы не ткнуться носом в его крепкую руку и не вдохнуть.

Его взгляд опускается к моим губам.

— Мысленные подсчёты? — напоминаю я ему, сжимая пальцы в кулак, пока на ладони не остаются полумесяцы от ногтей.

— Ну... — он наклоняется ещё ближе, его тёплый шёпот обдает мое ухо. По моей коже бегут мурашки. — Это очень сложное уравнение позволяет мне рассчитать, сколько времени тебе понадобится, чтобы выбрать два вкуса мороженого для своего рожка, прежде чем ты решишь, что мои вкусы тебе нравятся больше.

Я вполсилы толкаю его.

— Я больше так не делаю.

У него вырывается фыркающий смешок, и он направляет меня вперёд, когда очередь подвигается. Я снова смотрю на меню и тяжело вздыхаю.

— Слишком много вариантов, — бормочу я.

Эйден закусывает губу.

— Прекрати надо мной смеяться, — говорю я ему.

Он приподнимает брови и смотрит на меня.

— Я не смеюсь!

— Но хочешь.

— Но не смеюсь же.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Так что за уравнение? И насколько оно точное?

— Это чрезвычайно сложная математика, — говорит он, поправляя очки на переносице. — Скажем так, если бы я мог его монетизировать, то так и сделал бы. Чертовски точное.

Я смотрю на него, сдерживая улыбку.

— Ты такой задрот

— Угу, — он улыбается. — Но и ты тоже.

— Я не такая, как ты. Просто я излишне азартна в викторине «Гонка за лидером».

— Ты? Излишне азартна? — он качает головой. — Ни за что. Ни разу не замечал.

Очередь сдвигается, и перед нами осталась всего одна группа посетителей.

— Прекрати флиртовать со мной. Мне надо выбрать вкусы.

Воцаряется пауза, после чего костяшки пальцев Эйдена вновь скользят по моим.

— Так ты сказала на нашем первом свидании.

Я бегло кошусь на него.

— Да? Как ты это вообще помнишь?

Его глаза удерживают мой взгляд.

— Я помню всё то свидание, Фрейя. На тебе был жёлтый сарафан без бретелек и золотистые сандалии, а ногти на твоих ногах были ярко-розовыми. Твои волосы были распущены сексуальными волнами, а потом ты собрала их в пучок, потому что было очень жарко. И бл*дь, ты была такой красивой, что я едва мог вспомнить собственное имя, что уж говорить о заказе мороженого. Так что я взял...

— Два шарика ванильного, — шепчу я. — Ты сказал, что тебе нравится ванильное.

— Оно неплохое, — говорит он, пока его глаза бродят по моему лицу. — Мне понравилось, что случилось после того, как я заказал ванильное.

Мои щёки заливаются румянцем.

— Я его съела.

— Слизала, — он подавляет улыбку. — Пока твоё шоколадное с арахисовой пастой и солёной карамелью таяло у тебя в руках.

— Так что мы поменялись.

Он кивает.

— А потом поделили пополам. И это ощущалось таким... интимным. Я был на свидании с тобой, Фрейей Бергман, такой сногсшибательной, ослепительной женщиной — страсть и жизненная сила озаряли тебя из столь глубинного места, что я отчаянно желал тебя узнать. Женщину, которая сделала ярко-розовый педикюр, подпевала песням из динамиков на улице и украла моё ванильное мороженое, — он всматривается в мои глаза. — Ты ощущалась как недостающая частица моей жизни.

Мои глаза щиплет от слёз.

— Ч-что... — он откашливается. — Что ты помнишь с того вечера?

Я смотрю на него, воюя с собой, пока его пальцы танцуют по моим ладоням, уговаривая взять его за руку. Наконец, я запускаю ладонь в руку Эйдена. Он сжимает меня будто тисками.

— Я не помню, во что ты был одет, или точную дату того свидания. Я просто помню, как стояла рядом с тобой, смотрела в твои глаза и знала, что я... именно там, где должна быть.

Наши глаза встречаются, и наши пальцы переплетаются меж собой.

— Чего желаете? — спрашивает кассир за стеклом, заставляя нас дёрнуться.

Я смотрю на меня, и меня захватывает нерешительность. Я беспомощно смотрю на Эйдена.

Он улыбается, затем поворачивается к кассиру и говорит:

— Два шарика ванильного в стаканчике, пожалуйста, затем шоколадное с арахисовой пастой и солёной карамелью в вафельном рожке.

Наши пальцы сцепляются ещё крепче, и он тихо говорит мне на ухо:

— По старой памяти.

Глава 10. Фрейя

Плейлист: Billie Eilish — when the party’s over

Уже будучи дома, Эйден благодарит доставщика пиццы. Я ловлю себя на том, что смотрю на волны его тёмных волос, сильные плечи, сужающиеся к талии и округлой крепкой заднице. В моей груди как будто включился блендер, взбивающий острую смесь эмоций — желание, печаль, тоска, страх... Наблюдая за этим мужчиной, который помнит, какое мороженое я заказала и во что была одета на нашем первом свидании, но при этом так скрывает часть себя, что я понятия не имела, что наш фундамент страдал, пока он совсем не обрушился. Мне хочется выбежать из дома, и в то же время хочется забраться к нему на колени и зацеловать до бесчувствия.

Мне кажется, будто я рассыпаюсь на куски.

Держа еду в руке, Эйден ногой закрывает дверь и едва не спотыкается о мою обувь. Он умудряется перепрыгнуть и развернуться, удержавшись на ногах, затем выпрямляется и окидывает меня столь привычным «Поверить не могу, что живу с такой неряхой» взглядом, что это вызывает во мне горько-сладкий укол ностальгии.

— Иисусе, Фрейя. Выплаты по моему страхованию жизни не такие уж хорошие.

Это заставляет меня действительно рассмеяться.

— Всё это часть моего грандиозного плана стать богатой вдовушкой-кошатницей.

Его это тоже смешит.

Пока Эйден кладёт на стол пиццу, я наливаю себе бокал красного вина, не предлагая ему. Эйден редко присоединяется ко мне, и если ему хочется, он сам говорит. Он редко пьёт, обычно лишь по каким-то праздникам, что-то с небольшим градусом, и то он редко допивает до конца. Он говорит, это потому что алкоголь не сочетается с его лекарством от тревожности и вызывает невероятную сонливость, но даже до начала приёма прозака он никогда не пил. У меня всегда складывалось ощущение, что это из-за алкоголизма его отца — как минимум, его мать говорит, что он был алкоголиком. Эйден ничего не помнит об отце. Просто знает достаточно, чтобы не хотеть быть на него похожим.

Несколько раз мы делили бутылку вина на двоих. Вместе слегка напивались и возбуждались. И мне это нравилось — делить вино, заниматься неуклюжим сексом на диване. Но это было давно. Вот почему я едва не роняю бутылку, когда Эйден берёт себе бокал и ставит передо мной.

— Пол-бокала, пожалуйста, — говорит он, а сам сосредотачивается на сервировке еды.

Я аккуратно наливаю вино, пока Эйден берёт два куска пиццы с артишоками и оливками, кладёт на тарелку, добавляет немного салата из миски и подвигает ко мне.

Он поднимает свой бокал. Я беру свой. Мы тихонько чокаемся на кухне. Делая глоток, Эйден не отрывает от меня глаз. Кухня ощущается такой тёплой, и когда я ставлю бокал, моя рука дрожит.

— Замри, — говорит Эйден, и его ладонь мягко накрывает мой подбородок. Его большой палец проходится по уголку моего рта и ловит капельку вина. Он подносит палец ко рту и облизывает, тихонько причмокнув.

Чёрт. Тут уже жарко.

Моргнув, я беру пиццу и откусываю кусок.

— Спасибо за это. Пахнет великолепно.

— Да не за что, — тихо отвечает он. — Ещё раз поздравляю с повышением, Фрейя. Ты должна гордиться собой.

Я кошусь на него, проглатывая пиццу, которая застряла в горле.

— Спасибо. Горжусь.

Он кивает.

— Вот и хорошо.

Как раз когда я собираюсь снова откусить пиццы, он выпаливает:

— Я работаю над приложением.

Огурчик и Редиска выбирают этот самый момент, чтобы начать путаться под ногами и громко мяукать, потому что я воспитала монстров, которые ожидают сыра с пиццы из моей любимой традиционной пиццерии, пекущей в дровяных печах.

— Прошу прощения?

— Я... — он нетвёрдой рукой проводит по своим волосам, игнорируя Редиску, которая встала лапами на его колено и мяукает. Он прочищает горло. — Это приложение. Оно... надеюсь, оно позволит уравнять возможности в получении высшего образования для студентов, изучающих экономику и бизнес.

Я поднимаю Редиску прямо посреди её мяуканья и сажаю себе на колени. Мне нужно, чтобы что-то удерживало меня на месте. Потому что такое чувство, будто мир накренился.

— Что? Как?

— Мы записали лекции по изначальным темам усложнённых уровней, начали бета-тестирование, создаём интерфейс приложения. Если всё пойдёт хорошо, если мы получим крупного инвестора, то свяжемся с другими преподавателями, чтобы те записали свои лекции. Самые яркие умы бизнес-сферы, эксперты по самым различным концепциям бизнес-экономики и менеджмента доступны любому студенту, который может позволить себе десять долларов в месяц. А не только для тех, кто платит за обучение в Лиге Плюща. Самая сложная часть была до этого момента, Фрейя. Мы начали презентовать идею потенциальным бизнес-ангелам¹. Как только у нас появится инвестор, я... свободен. Ну, я буду свободнее. Намного свободнее. Смогу расслабиться.

Я моргаю, пребывая в абсолютном шоке, и Эйден продолжает.

— Я работаю над тем, чтобы убедить потенциальных инвесторов на частичное финансирование, чтобы люди, не имеющие финансовых возможностей, могли попросить отсрочку в случае недостатка средств. Это может изменить... всё. Для нас, для студентов вроде меня в прошлом, терпящих такие сложности ради получения возможностей, которые они заслуживают. Так что... вот о чём были те тайные звонки. Прости, что я заставил тебя беспокоиться и создал странное впечатление этой скрытностью.

Приложение. Он разработал приложение, чтобы помогать детям надрать задницу колледжу вне зависимости от их прошлого или ресурсов, если они хотят податься в бизнес. Мне почти хочется рассмеяться от облегчения. Но обида спешно нагоняет удивление и поглощает его полностью.

— Почему ты не хотел говорить со мной об этом, Эйден?

Этот вопрос повторяется раз за разом. Не так ли?

— Потому что, как я и сказал у психолога, я пытался сделать так, чтобы у тебя было на одну проблему меньше. Это была идея, мечта, и я понятия не имел, выльется это во что-то или нет, — он напряжённо удерживает мой взгляд. — Что, если бы я обременил тебя этим, показал, насколько я этим увлёкся, а потом потерпел провал?

— Тогда ты бы шёл к мечте, пытался, провалился и научился чему-то, а я бы тебя поддержала.

— Наблюдая за моим провалом, — бормочет он. — Таща на себе это бремя.

Я закатываю глаза.

— Да брось, Эйден. Ты и прежде терпел провалы. Это меня не испугало и не прогнало прочь, так?

Он отрывает крохотный кусочек сыра от пиццы и наклоняется, чтобы скормить его Огурчику, при этом вскинув бровь.

— В чём это я провалился?

Уф. Мужское высокомерие.

— Ну... ты не умеешь вешать картины. Прям вообще. А я хотела здоровенную стену с фотографиями. Ты не умеешь играть в шарады, даже если бы от этого зависела твоя жизнь. Ты, типа, худший на свете игрок в шарады. Ты слишком буквален, и никто никогда не понимает, что ты там изображаешь руками. Ты не можешь вырастить розы — пытаешься каждый год, а они всё мрут и мрут...

— Окей, — он залпом выпивает воду, будто мечтает, чтобы это было вино, которое он ответственно пьёт по глоточку. — Спасибо, что перечислила мои различные личностные недостатки. Я имел в виду нечто крупное. В плане работы. В плане обеспечения.

— А. Так дело в твоём члене... то есть, в твоей работе.

Его лицо белеет. На кухне воцаряется тишина.

— Что? — спрашиваю я, поднимая кусок пиццы и откусывая. Редиска тоскливо смотрит на неё.

— Говоря, что моя работа сводится к моему члену, ты намекаешь, что всё дело в моём эго, Фрейя. Будто я пытаюсь что-то доказать.

— А разве нет?

Он резко выдыхает, будто я врезала ему кулаком в живот.

— Эйден, это была шутка, — которая, как и большинство задевающих шуток, слишком близка к правде. Эго мужчин в их работе всегда казалось мне отравленной потребностью в маскулинном признании.

— Да, я понял, Фрейя, — его голос звучит ровно. — Просто мне это не показалось смешным. Ты знаешь, что работа значит для меня.

— О, мне ли не знать, дорогой. Она была третьей в этом браке с самого Первого Бл*дского Дня.

На его подбородке дёргается мускул.

— Я знаю, что слишком серьёзно отношусь к работе. Я знаю, что зацикливаюсь, ладно? Я и так чувствую себя дерьмово. Мне не нужно, чтобы кто-то заставлял меня чувствовать себя ещё хуже.

Я всплескиваю руками, отчего Редиска дёргается и спрыгивает с моих колен.

— Боже, и мы ещё удивляемся, почему мы не говорили? Стоит мне открыть рот. и я сразу заставляю тебя чувствовать себя дерьмово.

— Бл*дь, — он зажмуривается и делает глубокий вдох. — Ладно. Извини. Давай просто... отложим шутки о работе. И членах. И да, я признаю, что реагирую излишне чувствительно.

Я откусываю агрессивно большой кусок пиццы, жую и глотаю. Эйден открывает коробку, берёт себе ещё кусок и подкладывает пару ложек салата. И наш недавний спутник, неловкое молчание, снова с нами.

Поев ещё немного, я чувствую, что в ушах больше не звенит от обороняющейся злости, и понимаю, что вовсе не помогла нам этой подколкой.

Застонав, я тру лоб.

— Эйден, прости. Я переборщила. Я... я чувствую, будто работа заменила тебе меня, и поэтому подначиваю тебя по этому поводу. Сложно не воспринимать это на свой счёт. Будто ты хочешь работать вместо того чтобы хотеть меня.

Эйден долго смотрит на меня, потом опускает вилку.

— Мне нужно, чтобы ты это поняла.

Он встаёт в пространство между моими ногами, запрокидывает мне голову, чтобы я посмотрела на него, и крепко обхватывает моё лицо ладонями.

— То, как я в последнее время относился к работе, заставило тебя думать, будто ты перестала быть центром моего мира. Это неправильно, и я это исправлю. Потому что ты должна знать, Фрейя: всё, что я делаю — это для тебя. Я хочу дать тебе всё, чего ты заслуживаешь. Я хочу положить мир к твоим ногам.

Я кладу ладони на его запястья, глажу большими пальцами точки, где грохочет его пульс.

— Но я никогда не хотела весь мир, Эйден. Я хотела тебя.

Он смотрит на меня с таким искренним выражением, что моё сердце ноет.

— Хотела? — переспрашивает он. — В прошедшем времени?

Я смаргиваю слёзы. Я вообще не могу понять, чего я хочу, помимо одного — чтобы Эйден понял, чтобы я достучалась до его твёрдой черепушки, потому что если этого не случится, то у нас реально не осталось надежды, и мой муж знает меня намного хуже, чем я когда-то думала.

— Я бы согласилась жить в хлипкой картонной коробке, — говорю я ему сквозь слёзы, сдавившие горло. — Под дерьмовым ветхим мостом, имея лишь ту одежду, что есть на теле, лишь бы с тобой.

Его глаза тускнеют.

— Говоришь как женщина, которая никогда не знала нищеты.

— Да, не знала, — я сглатываю слёзы. — Но в последние шесть месяцев у меня была крыша над головой. У меня была мягкая кровать, отопление, вода и еда в желудке, но я не чувствовала комфорта, тепла и удовлетворения. Я чувствовала себя пустой, замёрзшей и одинокой, потому что тебя не было по-настоящему рядом, Эйден.

Его глаза блестят от непролитых слёз, пока он смотрит на меня.

— Фрейя. Жизнь не так проста.

— Но моя любовь такова, — хрипло говорю я, сжимая его запястья. — И ты не можешь утверждать, будто это не так. Это моё сердце. Я его знаю. Я вижу, что для тебя всё иначе, даже если не понимаю. Так что я говорю тебе прямо сейчас: единственная причина, по которой мне важно это твоё приложение — это то, что оно делает нечто хорошее для других людей, и то, что оно важно для тебя.

— Я никогда не хотела, чтобы ты сделал нас миллионерами. Я не хочу более дорогую одежду или вторую машину. Мне не нужен дом побольше или новый холодильник. Мне нужны объятия, доверие, поцелуи и смех, и то чувство «мы вдвоём против всего мира», которое я прочувствовала до самых костей, когда стояла во дворе дома моих родителей, держала тебя за руку и сказала «Согласна».

Всматриваясь в его глаза, я шепчу:

— Что тебе нужно сильнее этого?

Он хрипло сглатывает.

— Сберечь тебя, а когда появится ребёнок, сберечь его или её. Мне это нужно, Фрейя.

Я провожу ладонями по его рукам.

— Мне лишь хотелось бы, чтобы это не обходилось тебе такой дорогой ценой. Мне хотелось бы, чтобы это не разлучало нас.

Эйден всматривается в мои глаза. Его руки запутываются в моих волосах.

— Мне бы тоже этого хотелось, — шепчет он, не отводя глаз. — Прошу, знай, Фрейя, я стараюсь. Стараюсь быть лучше. Я знаю, что это не идеально. Что этого далеко не достаточно. Но я стараюсь, — он поднимает меня со стула и обнимает, уткнувшись лицом в мою шею. — Просто мне нужно ещё немножко времени. Пожалуйста, не сдавайся. Пока что нет.

Я сглатываю слёзы, моё сердце ноет, желая пообещать ему нечто помимо правды.

— Я тоже стараюсь изо всех сил.

Он хрипло вздыхает, крепко обнимая меня. Я утыкаюсь носом в его волосы и вдыхаю — прохладный и свежий запах океана, лёгкий аромат мяты, потому что он чистит зубы трижды в день, после каждого завтрака, обеда и ужина. Потому что его мама так приучила его в детстве, поскольку они не могли позволить себе услуги стоматолога, и он говорит, что никак не может побороть эту привычку.

Я до сих пор помню первый раз, когда гостила в его квартире на выходных и заметила, как он чистил зубы после обеда. Он покраснел и смотрел на раковину, объясняя мне причину. Я обвила руками его талию, крепко обняла. А потом взяла свою щётку и почистила зубы вместе с ним.

Мои ладони скользят вверх по его груди и замирают. Я чувствую это под своими пальцами — тёплый и гладкий прямоугольник со скруглёнными углами. Мои пальцы поднимаются выше, прослеживают цепочку под его рубашкой. Подвеска, которую я подарила ему в первую брачную ночь.

Слезы жгут мои глаза, когда я вспоминаю его подарок — подарок, сказавший мне, как хорошо он меня знал: песня. Песня, которую он написал и тихо спел мне на ухо, пока мы танцевали в свете луны. Песню, которую он не мог сыграть на гитаре, как планировал, потому что мама и папа подкинули нам внезапный медовый месяц в отъезде, и вся наша одежда на холодную вашингтонскую погоду вместе с его гитарой остались дома, вместо них пришлось спешно упаковать шорты и майки, которые так никто и не надел. Потому что мы вообще не выходили из нашего крохотного бунгало у воды.

— Ты до сих пор её носишь? — шепчу я сквозь слёзы.

Ладонь Эйдена ложится поверх моей.

— Никогда и не снимал.

Я поднимаю взгляд, а он наклоняется ближе, и встречаются наши носы, а затем и губы. Дождь искр танцует на моей коже, когда Эйден обнимает меня, когда его хватка сжимается крепче, и он медленно, прерывисто выдыхает. Я подаюсь навстречу и чувствую его, такого крепкого, тяжёлого и тёплого. Обхватив его лицо ладонями, я глажу его щёки большими пальцами.

А потом он целует меня.

Наш поцелуй песней проносится по моему телу, от губ через вибрацию в горле к нежному томлению, нарастающему в сердце и растекающемуся по венам.

«Притормози. Будь осторожна».

Я не хочу. Я потерялась в его прикосновениях. В его вкусе. В силе объятий и в восторге быть желанной. Наш поцелуй ощущается как магия — как падающие звёзды, как голубая луна, как метеоритный дождь — и я заворожена его силой, его редкой ослепительной красотой. Я закрываю глаза, невесомая, затерянная в чём-то столь драгоценном в своей знакомости и в то же время волнительном из-за своей новизны. У него вкус Эйдена, и я вздыхаю, когда он делает то же, что и всегда — немножко напирает. Его язык проникает в мой рот, уговаривает, и лёгкое дразнящее касание переполняет моё тело теплом.

Эйден стонет мне в рот, и я мягко прикусываю его нижнюю губу. Мои ладони скользят по его плечам, сильным, мощным рукам, широкой груди и тяжёлым мышцам, напрягающимся, пока он обнимает меня.

Он ощущается как тот мужчина, что годами забирался на нашу крышу и латал её, когда стоимость новой крыши опустошила бы наши сбережения. Он ощущается как тот мужчина, который спас Редиску с грязного чердака, хотя он ненавидит тесные тёмные пространства; который вёз больного Огурчика в круглосуточную ветеринарную клинику как настоящий гонщик Формулы Один, хотя он твёрдо верит в необходимость соблюдать скоростные ограничения. Он ощущается как мужчина, с которым я красила стены, и его мышцы напрягались, пока он работал рядом со мной, а потом вернулся и аккуратно перекрасил всё ручной кисточкой, потому что я была слишком нетерпелива и неряшлива, чтобы сделать всё нормально.

Прикосновение к нему напоминает мне о мужчине, за которого я вышла замуж, которого я люблю. У меня такое чувство, что он реально здесь, целует меня, хочет меня, и я просто брежу от этого удовольствия.

— Фрейя, — произносит он мне в губы.

Я забираюсь на него, моё тело игнорирует мой мозг, который орёт «Жми на тормоза!». Я бегу впереди паровоза, и мне плевать. Я хочу этого. Я хочу его.

— Детка, притормози, — шепчет он. Крепко обхватывает меня руками, разворачивается и с моим лёгким прыжком усаживает меня на стол, вставая между моих широко раздвинутых бёдер. — Боже, я хочу тебя. Но нам нельзя.

— Почему? — я безумно возбуждена, дёргаю его рубашку, пытаясь стащить её через голову.

— Потому что доктор Дитрих сказала, что нам нельзя.

— Чего? — я застываю, уронив и руки, и его рубашку. — Эта твистер-садистка в биркенштоках обломала мне секс?

Эйден опускает свой лоб к моему, медленно выдыхает.

— Она сказала это после того, как ты ушла из кабинета. Сказала, что мы с тобой — капитальный ремонт, а не косметический.

Его слова откладываются в сознании, возвращая к реальности из этой переполненной похотью дымки. Я обхватываю себя руками за талию и сдерживаю дрожь. Стыд заливает мои щеки, и Эйден сразу это видит.

Он делает шаг ближе.

— Фрейя, я... — он обхватывает моё лицо, заставляя меня посмотреть ему в глаза. — Фрейя, я хочу тебя. Пожалуйста, не сомневайся в этом.

— Нет, — шепчу я, пока по щекам катятся слёзы. — С чего бы мне сомневаться. Я чувствовала себя такой желанной.

Эйден зажмуривается, снова прижимаясь ко мне лбом.

— Я хочу показать тебе. Я хочу, чтобы ты знала, но не хочу сделать что-то, что может сейчас навредить нам.

— Я понимаю, — шепчу я. — Я в порядке.

— Ты не в порядке. Я же вижу, — он обвивает руками мою талию, после чего его руки опускаются ниже, накрывая мою задницу и подтаскивая меня ближе. — Ненавижу, когда ты грустишь, — шепчет он. — Такое чувство, будто меня потрошат заживо. Я лишь хочу прогнать эту печаль, Фрейя. Чтобы ты улыбалась, пела и была счастливой.

Эйден слегка задевает своим носом мой, дарит мне лёгкий, благоговейный поцелуй. Мои руки рефлекторно сжимают его футболку в кулаках, притягивают его ближе, затем забираются под мягкий хлопок его футболки. Гладя его жёсткий пресс, мои ладони находят мягкие волоски, ведущие к тому, что мне хочется ощутить глубоко внутри себя.

Его дыхание сбивается, затем он тихо стонет и прижимается бёдрами. Он дышит шумно и часто, завладевая моими губами. Один поцелуй. Потом второй. Его бёдра сильнее вжимаются в мои, наши рты раскрываются, деля воздух и издавая тихие, голодные звуки.

Но потом он отстраняется, целует меня в уголки рта, зажмуривается. Густое и потрескивающее желание витает в воздухе между нами, будто озон перед грозой.

— Тоже мне семейный психолог, — бормочу я, утыкаясь лицом в изгиб его шеи и плеча, пряча свои спутанные эмоции, страх того, что будет дальше. — Говорит нам не поддаваться желанию.

Эйден тихо смеётся.

— Думаю, она беспокоится, что секс может принести больше урона, чем пользы. Может, это как с твоими пациентами. Если слишком рано дать нагрузку сломанной кости, это может замедлить выздоровление.

— А иногда тот самый первый болезненный шаг помогает им помнить, что исцеление болезненно, и это нормально, — парирую я, прокладывая дорожку поцелуев вниз по его горлу.

Он мягко улыбается, запрокидывая голову; тёмные ресницы опускаются и отбрасывают тени на его скулы.

— Ты могла бы стать юристом, — шепчет он.

Мои губы изгибаются в рефлекторной улыбке, и я дотрагиваюсь языком до его кадыка. Его бедра резко дёргаются навстречу.

— Юрфак предполагает слишком малоподвижный образ жизни.

Руки Эйдена зарываются в мои волосы, он запрокидывает мою голову, и наши губы снова встречаются, его грудь вжимается в мою. Он отпускает себя, теряет контроль от моих касаний, и это так приятно — когда тебя так страстно, так беззаветно хотят.

Он стонет, когда я накрываю его ладонью через джинсы.

— Фрейя... — он целует меня крепче, его ладони забираются под мою футболку, нежно проходятся по животу, затем по грудям. Я ахаю, когда его ладони дотрагиваются до сосков.

Закинув свои ноги ему на бёдра, я подвигаю Эйдена ближе к себе, а он укладывает меня спиной на стол. Он сжимает мой подбородок рукой, зубами проходится по горлу, его пах вжимается в мой. Я ахаю, когда он подвигается так, чтобы я оказалась полностью под ним, и он наклоняется, давая почувствовать вес его тела. Его ладони обхватывают моё лицо, язык дразнит мой в ритме, в котором нужно двигаться всем нашим телам, а не только ртам.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Он мне не отвечает, и я знаю, что он разрывается. В рациональном уголке моего сознания я тоже разрываюсь. Но прошло так много времени с тех пор, как мы замедляли темп и чувствовали друг друга вот так, играли, ласкали и целовали друг друга. Почему мы перестали? Когда мы перестали? Что, если мы потеряем это, не успев вновь полностью обрести это?

Ладони Эйдена снова бродят под моей футболкой, его большие пальцы кружат по моим соскам, пока те не становятся твёрдыми и такими восхитительно чувствительными. Между моих бёдер нарастает ноющая боль, пока он трётся о меня, и мои бёдра невольно отвечают тем же. Накрыв мою грудь, он снова дразнит мои соски, глубоко целует. Ноющее томление нарастает вместе с нетерпением. Я запрокидываю голову, ахаю, а потом...

Рёв телефона Эйдена разбивает момент.

Нет, не совсем так. Не телефон рушит момент. А срочность, с которой Эйден отстраняется и выуживает телефон из кармана.

Меня обжигает раскалённым, парализующе болезненным унижением. Я медленно сажусь, одёргиваю футболку, пока он смотрит на экран, и его пальцы летают, отвечая на полученное сообщение.

— Извини за это, — бормочет он, глядя в телефон. Он даже не может посмотреть на меня, когда извиняется.

И всё то лёгкое, деликатное, приятное, что я чувствовала этим вечером, каждый крохотный огонёк надежды, что ожил, когда Эйден повёл меня есть мороженое и пиццу, сказал, что любит меня, рассказал о своих мечтах и страхах... всё это угасло.

Новое зловещее опустошение расползается внутри меня, пока я смотрю на него. Даже если мы с Эйденом переживём это, даже если он откроется мне так, как раньше, действительно ли лучше будет знать, над чем он работает, если он всё ещё женат на работе, а не на мне? Или это всего лишь будет другой вид боли? Новое чувство одиночества, ощущение, что я на втором месте, уступая богу его смартфона и профессионального успеха, отвлекающего его от меня.

Я не удостаиваю его действия ответом. И Эйден, похоже, не замечает.

Соскользнув со стола, я хватаю свою пиццу, бутылку вина и зову котов, которые бегут за мной в спальню.

Ну хоть кто-то считает, что за мной стоит гнаться.

Глава 11. Эйден

Плейлист: Rayland Baxter — Bad Things

Это один из тех дней, когда бремя тревожности ощущается как стальные тиски вокруг моих рёбер, когда я слышу собственный пульс, грохочущий в ушах, а моё сердце превратилось в сплошную тахикардию. Не на чём заострять внимание, нет конкретной причины.

«Вот только ты готов был заняться оральным сексом со своей женой на кухне, потом Дэн написал тебе, и ты соскочил с неё так, будто она воспламенилась».

Бл*дь. Бл*дь. Я просто продолжаю прокручивать это в голове, как и многие моменты, когда я облажался в жизни. Моменты, когда я выставил себя идиотом или опозорился. Когда моя одежда была слишком поношенной или слишком маленькой. Когда я так уставал от садовой работы, которой занимался по выходным в средней школе, что засыпал в классе, а потом просыпался в лужице слюней на парте и членом на лице, который кто-то нарисовал фломастером. А я заметил его, только когда на пятом уроке глянул в зеркало в туалете.

Это проигрывается у меня в голове по кругу.

Иногда это не даёт мне спать. Иногда я просыпаюсь и зацикливаюсь на одном моменте, когда я неправильно объяснил термин на лекции, и мне пришлось разослать электронные письма всем 300 студентам и сказать, что я ошибся. В другой раз я нашёл опечатку в своей академической статье, написанной в соавторстве, и каким-то образом накрутил себя до мысли, что из-за этого меня уволят.

От этого у меня мурашки по коже. Иногда мне даже кажется, что меня стошнит.

И сегодня один из таких дней. Провалы занимают все мысли в моём мозгу. Я на грани панической атаки. Не могу врать, я чувствую тягу отчаяния. Ту душащую, заставляющую рвать на себе волосы злость из-за того, что я застрял. Что тревожность управляет моей жизнью вместо меня.

Так что когда у меня выдается перерыв между парами, и я не должен сидеть в кабинете для консультаций, я выхожу на прогулку, стараясь дышать, отвлечься, обрести почву под ногами. Сжимаю ладони, напрягаю пальцы, вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Возле моего корпуса есть небольшой, менее людный озеленённый участок, и я хожу там по кругу, наверняка выглядя как любой другой профессор, прогуливающийся и обдумывающий очередную идею.

Возвращаясь с очередного круга, я замедляюсь, заметив, что Том сидит на лавочке неподалёку. Готовый к работе в своей серой униформе уборщика, он ставит небольшую сумку-холодильник, в которой наверняка упакован его ужин, и отпивает что-то из термоса. Когда мой путь направляет меня мимо его скамейки, он смотрит через тёмные солнцезащитные очки под его обычной выцветшей чёрной бейсболкой и вежливо машет рукой.

Я постепенно останавливаюсь.

— Привет, Том.

— День добрый, — отвечает он, салютуя термосом. — У тебя всё хорошо?

Моё лицо искажается.

— Прошу прощения?

Он отпивает из термоса, затем ставит его между своих ног.

— Ты выглядишь так, будто пытаешься выиграть олимпийское золото по спортивной ходьбе. Подумал, может, у тебя стресс. Но возможно, я проецирую. Я хожу так, когда на взводе.

— О. Ну... да. Прогулки иногда помогают от тревожности.

— А, это так, — он отвечает так, будто понимает. Интересно, понимает ли. Может, поэтому его общество меня расслабляет. Потому что я его не смущаю, потому что мы похожи чуточку сильнее, чем я думал. — Ну, я не хочу тебя задерживать, если тебе надо походить ещё, — говорит он.

— Вообще-то... — я ловлю себя на том, что смотрю на место на скамейке рядом с ним. — Ты не против, если я...

— Прошу, — он подвигается, давая мне место.

Как только я сажусь, я тут же начинаю нервно подёргивать коленями. И это заставляет меня скучать по Фрейе. Она никогда не кладёт ладони на моё бедро и не пытается остановить меня. Её пальцы просто переплетаются с моими и крепко сжимают в знак ободрения.

Бл*дь, я её так люблю.

Я тру лицо и вздыхаю.

— Прости. Я сегодня витаю в своих мыслях.

— Меня это не тревожит, — Том разминает плечи и скрещивает руки на груди. Когда мы так близко, я улавливаю от него лёгкий запах ментоловых сигарет.

— Ты куришь?

Он кивает.

— Да. Конечно, за пределами кампуса. Мне не хочется расставаться со своей зарплатой.

Я крепко зажимаю руки между коленями, стараясь продышаться вопреки тесноте в груди.

— Тебе не стоит этого делать.

Он сдвигается на скамейке.

— Я в курсе. Однако я начал в тринадцать, так что поздновато исправляться.

— Что? Как ты скрывал это от родителей?

Он слегка косится в мою сторону, после чего снова смотрит вперед и говорит:

— Ну, эм... они редко бывали рядом. А когда бывали, решили, что я проблемный, и меня уже не изменить.

— Упрямый? — я размеренно дёргаю коленом, но моё сердцебиение начинает замедляться. Я втягиваю очередной вдох через нос и сосредотачиваюсь на Томе.

— Ага, — говорит он. — Я был неисправимо упрямым. Ну, пока не встретил девушку, которая заставила меня взять себя в руки. Она была первой, ради кого мне захотелось наладить свою жизнь. И я сделал это. Но, само собой, в итоге я ужасно облажался.

— Как? — спрашиваю я, закрывая глаза и сосредотачиваясь на дыхании.

Он ёрзает на скамейке, заходится влажным кашлем, а потом говорит:

— Я был. Я был зависимым. И я выбрал это вместо неё. Вместо... всего.

От этих слов по моей коже бегут мурашки. «Я выбрал это вместо неё. Вместо всего».

— Но, эм... последние три года я трезв, — говорит он, — так что я стараюсь праздновать этот факт. Ну... — он сипло и хрипло смеётся. Я слышу смолу, покрывающую его лёгкие. — «Праздновать» — это с натяжкой. Проходя мимо бара, в котором я напивался каждый день, я напоминаю себе, что на самом деле не хочу выпить; мой мозг просто хочет спокойствия, которое давал мне алкоголь. А потом я иду домой и вместо этого читаю, — он отпивает из термоса. — Вот тогда я праздную.

Может, это потому, что он выглядит примерно на тот же возраст, что и мой отец. Может, это потому, что моя мама говорит, что мой отец был из тех людей, которые переполнены потенциалом, но так и не смогли выбраться из тисков зависимости. Но я испытываю благодарность, видя кого-то, кто смог. Кто выбрался.

— Прости, — говорит он, почёсывая свою бороду, — что вывалил на тебя свою трезвость.

— Я вовсе не против послушать об этом. Этим надо гордиться.

Он пожимает плечами и дёргает себя за мочку уха, погружая меня в состояние дежавю. Я тоже иногда так делаю, когда смущаюсь. Рука Тома опускается от его уха, и я возвращаюсь в настоящее.

— Не возражаешь, если я спрошу, как ты оказался в сфере образования? — спрашивает он, ковыряя свои огрубевшие от работы руки. Он ковыряет кутикулу и резко отрывает. На поверхности выступает крохотная капелька крови.

Моргнув, я откидываюсь на скамейку и делаю глубокий вдох.

— В школе мне хорошо давалась математика, и я был практически одержим тем, как оперируют успешные компании, как люди богатеют, как вообще устроено богатство.

— И почему же?

— Я вырос практически безо всего. Когда я узнал, что есть формулы, которые можно применить, логические шаги, которые можно предпринять, чтобы не жить так же, как в детстве, это привлекло меня по очевидным причинам. А потом я понял, что могу учить людей, помочь им тоже узнавать о таком, — я пожимаю плечами. — А дальше уже по накатанной.

— То есть, ты... вырос практически ни с чем. Но всё же добился такого. Как?

— Классическая история аутсайдера. Действовал шустро. Работал на неофициальных работах. Вкалывал как проклятый. Был достаточно умным, чтобы получить кое-какие стипендии. Встретил женщину, которая слишком хороша для меня, но по какой-то причине захотела меня, поверила в мои цели и поддерживала их все. И теперь я здесь, на пороге огромного успеха, когда весь мой багаж вот-вот утянет меня вниз и разлучит нас ещё до того, как я смогу разделить это с ней.

Что ж. Последнюю часть озвучивать не планировалось.

Том хмурится.

— Твой багаж... Ты имеешь в виду своё прошлое.

— Я всегда был очень сосредоточен на работе и подъёме по карьерной лестнице. Люди могут сказать, что я просто живу как раб своего прошлого, что я застрял в какой-то токсичной капиталистической лжи, что ты никто, если не зарабатываешь, но эти люди могут поцеловать меня в задницу, потому что они не знали то, что знал я, и моя жена тоже не знала. И пусть всё так и остаётся.

Том откашливается. Он смотрит на меня, затем отводит взгляд.

— Мне жаль... мне жаль, что в детстве тебе пришлось непросто, и что это просочилось в твою взрослую жизнь. Я... — он почёсывает бороду. — Это чертовски несправедливо.

Меня накрывает смущение. Я только что изверг свой словесный понос на уборщика. Я зажал его на скамейке, киша тревожностью, а потом выболтал всё о своём детстве. Я смотрю на свои пальцы, переплетая их и зажимая между коленей.

— Да всё нормально.

— Нет, — твердо говорит он. — Не нормально. Но ты не можешь это изменить. Ты можешь лишь двигаться вперед по мере своих возможностей и говорить себе, что своему ребёнку дашь лучшее, — после небольшой паузы он спрашивает: — У тебя дети есть? Ещё нет, если я правильно помню?

Я качаю головой.

— Мы пытались, но у меня возникли сложности...

Иисусе. Я едва не сказал это. Что со мной не так? Пусть я не договорил предложение, Тому наверняка несложно будет понять, что я имел в виду. Мои щёки заливает жаром стыда.

Том склоняет голову набок, и когда солнце выглядывает из-за грузных туч, я сквозь тёмные линзы вижу очертания его глаз. Но прежде чем я успеваю сообразить, что они выражают, он смотрит вниз.

Спустя несколько тихих секунд Том спрашивает:

— Ты говорил об этом со своей женой?

— С Фрейей? — я качаю головой. — Нет, конечно.

Том слабо смеётся.

— Не могу сказать, что виню тебя. Но, ээ... извини, если лезу не в своё дело, но это встречается чаще, чем ты думаешь. Это просто часть жизни. Так что, может, она должна... Фрейя, — произносит он, словно пробуя её имя. — Она должна знать.

Я смотрю на свои ноги.

— Да. Должна, — вздохнув, я провожу ладонью по волосам. — Но мы вот-вот уедем в отпуск со всей её семьёй, и она отчаянно хочет поддерживать хороший фасад перед всеми ними, не хочет беспокоить её родителей, поскольку это их праздник. Так что сейчас не лучшее время.

«Кого ты обманываешь? Удачного момента никогда не будет».

Том натягивает бейсболку пониже, когда солнце становится ярче и купает нас в жарких лучах.

— Звучит весьма стрессово.

— Так и будет.

— Один лишь перелёт, — его передёргивает. — Ненавижу эти летающие жестянки.

Я смотрю на него.

— Да. Это... я чувствую то же самое.

— Но ты полетишь, — говорит он. — Ради неё.

— Да, я лечу с ними. Ради неё. И её семья мне правда нравится. Я их люблю. Кажется, это самое близкое подобие семьи, что я получу.

— Потому что у тебя есть только мама и ты?

Я кошусь на него, и по моей шее бегут нервные мурашки.

«Полегче, Эйден. Твоя тревожность зашкаливает. И в такие моменты ты подозрительный и дёрганый».

Но я всё равно спрашиваю:

— Откуда ты знаешь, что у меня нет братьев и сестёр или отца?

Том пожимает плачами и отворачивается.

— У тебя в кабинете нет фотографий, помимо твоей жены и матери. Не то чтобы шарился, но я же прибираюсь там, ты же знаешь. И я умею читать между строк. Эта история аутсайдера чёрным по белому говорит «отец свалил в закат».

Моё сердце ухает в пятки.

— Настолько очевидно, да?

Том резко встаёт и смотрит на наручные часы.

— Чёрт. Совсем забыл про время. Надо заступить на смену, — взяв в одну руку термос, в другую сумку-холодильник, он поворачивается, будто собираясь уходить, а потом останавливается и опять смотрит на меня. — Я не хотел обидеть, когда сказал это. Когда я говорил, что это очевидно, я подразумевал, что обстоятельства явно выстроились против тебя, потому что мужчина, который должен был быть рядом, ушёл. Очевидно в смысле, что ты добился невероятных результатов, хоть и боролся против зыбучих песков нищеты и плачевного старта в жизни.

В моём горле встает ком.

— О. Ну... спасибо.

— Твой старик тебя подвёл, — говорит Том, глядя на свои рабочие ботинки. — Это создало для тебя сложности. И это неправильно. Но... ну, если это тебе поможет, я бы сказал, что ему наверняка тоже тяжело где-то там.

— Не могу сказать, что мне есть до этого дело, Том.

Он кивает, будто ожидал такого ответа.

— Да, и я тебя не виню. Однако теперь он несёт свой крест. Запомни мои слова.

Я встаю вместе с Томом, сунув руки в карманы. Мы почти одного роста. Может, я выше на пару сантиметров. Он держит глаза опущенными, переступает с ноги на ногу.

— Почему?

— Потому что после ухода он каждый день скучал по тебе. Ему приходится жить с последствиями своего решения. Он не видел, как ты рос, не может гордиться тем, каким ты стал, или смотреть, какой ты сильный. Он не получит права узнавать себя в тебе, познакомиться с твоей женой, подержать на руках своих внуков.

— Я бы сказал, это справедливо.

— Да, — говорит Том. — Я тоже так думаю.

Затем, не сказав ни слова, он в знак прощания дотрагивается до бейсболки, поворачивается и уходит.

Я смотрю ему вслед, чувствуя себя странно и неспокойно. Я рассказал уборщику о своей затруднительной ситуации больше, чем собственной жене. Что это говорит обо мне? Что я творю?

Я поворачиваюсь к зданию, рассердившись на себя, и тут мой телефон вибрирует. Достав его из кармана, я смотрю на экран. Сообщение от Дэна.

«Та инвестор, что присматривалась, попросила полную презентацию. Скрестим пальцы. Она может оказаться той самой».

Я быстро отвечаю ему, а когда закрываю сообщения, меня приветствует фото, установленное на обои телефона. Фрейя, запрокинувшая голову к солнцу — широкая улыбка, волнистые светлые волосы, взъерошенные ветерком.

Я сжимаю телефон и смотрю на свою некогда счастливую жену. Я прижимаю гаджет к подвеске под моей рубашкой. Обещание и надежда, прижатые к моей груди.

Глава 12. Эйден

Плейлист: Nick Mulvey — Begin Again

Господь, дай мне сил. Сначала моя мать в моём доме, потом просвистеть три тысячи миль в летающей жестянке над бездонными глубинами Тихого Океана.

Прошлой ночью я почти не спал, думая об этом. Когда приземлимся, мне потребуется самый долгий дневной сон в истории.

— Так где, говорите, кошачий корм? — спрашивает мама. Она хмуро смотрит на Огурчика и Редиску, которые мяукают и вьются между её ног. — Привет, лапочки, — она нагибается и гладит Редиску. — Репка. Ну разве ты не милашка.

Фрейя улыбается, будто её ни капельки не смущает, что моя мама не может запомнить клички котов, даже если бы от этого зависела её жизнь.

— Я покажу, Мари, — говорит она. — Я слишком быстро всё перечислила, извини.

Мама одёргивает свой свитер, выпрямляясь.

— Ничего страшного. Но второй раз показать не помешает.

— Спасибо, Фрей, — отрешённо говорю я, перепроверяя наши чемоданы.

Фрейя мягко кладёт руку на плечо мамы и направляет её перед собой.

— Итак, Мари, вот распорядок дня, а вот номера наших соседей, Марка и Джима, если вдруг возникнут проблемы...

Они уходят дальше по коридору в сторону кабинета, где мы держим всё необходимое для кошек, а моя мама опять спрашивает, в каком доме живут Джим и Марк. Я вздыхаю.

У мамы не лучшая память. Я слежу за её финансами, поскольку она начала забывать про счета, и тогда же мы с Фрейей мягко спросили, не можем ли мы оплачивать её аренду, чтобы она вышла на пенсию. Она сказала «нет, чёрт возьми». И это привело к огромной ссоре, когда я сказал ей, что это была не просьба, и моя мать не будет больше ни дня убирать чужие дома и ломать своё тело, когда мы с Фрейей поняли, что можем позволить себе обеспечивать её на пенсии. Даже если для этого придётся слегка затянуть пояса. Даже если для этого потребуется иногда подрабатывать на стороне. Я всем обязан своей матери. Платить её аренду, чтобы она могла дать отдых своему уставшему телу и пощадить свой разум, пребывающий в хаосе — это меньшее, что я хочу сделать для неё.

Поначалу она весьма рассердилась, но теперь ведёт себя лишь слегка раздражённо, когда мы с Фрейей раз в месяц проделываем часовую поездку на север. Мы помогаем ей убираться, просматриваем почту, разбираемся с разными нюансами, следим, чтобы всё было в порядке, и арендодатель не забивал на её проблемы. Если её память и дальше будет ухудшаться, то ей придётся переехать к нам. Или же нам понадобится найти ей жилой комплекс для пенсионеров, который она не возненавидит. Ещё одни расходы, которые надо учесть в бюджете, потрудиться и накопить.

Я постоянно думаю о маме, и беспокойство об её памяти настолько сильно, что иногда не даёт мне уснуть. Что, если она оставит что-то на плите? Что, если она выйдет из дома и забудет, где находится?

Так что вдобавок к этому постоянному беспокойству я теперь оставляю её одну с этой неидеальной памятью, чтобы она присматривала за домом, в который я вложил кровь, пот и слезы.

«Дыши глубоко, Эйден. Дыши глубоко».

Дальше по коридору мама смеётся в ответ на какие-то приглушённые слова Фрейи. Дальше раздаётся звонкий смех Фрейи, и по моей спине пробегает дрожь. В последнее время она так мало смеялась. Я смакую этот звук так же, как в детстве смаковал то мороженое с шоколадной помадкой из Макдональдса, что изредка покупала мне мама.

Я всё ещё покупаю себе мороженое с шоколадной помадкой в те дни, когда всё становится чересчур. Я сижу в машине, ем мороженое и напоминаю себе, как далеко я зашёл, как много препятствий преодолел. Я говорю себе, что если преодолел всё в прошлом, то и сейчас справлюсь.

— Что ж, дети, — говорит мама, когда они снова возвращаются в прихожую. — Надеюсь, вы весело проведёте время. Ты слишком усердно работаешь, Эйден. Отпуск пойдёт тебе на пользу.

— Ах, я в порядке. Но предвкушаю возможность отдохнуть.

Я улыбаюсь маме — птичьи косточки, мягкие серо-зелёные глаза, седые волосы, практично подстриженные до подбородка — и принимаю её объятие, нежно обнимая в ответ. От неё пахнет свежевыстиранным бельём, корицей и мятой, как всегда, и это вызывает во мне горько-сладкую волну ностальгии. Редкие воскресные утра с раскраской за столом. Те несколько раз, когда она зарабатывала хорошую сумму, и мы покупали пончики, а потом шли купить одежду, подходящую по размеру, и кроссовки, в которых мне казалось, что я хожу по облаку. Я цеплялся за эти яркие моменты среди множества ночей, когда я сквозь щёлочку в двери спальни смотрел, как она стояла на кухне, повесив голову, и её плечи тряслись от безмолвных рыданий.

Мне было семь, когда я впервые застал её плачущей вот так. И тогда я поклялся, что как только мне представится возможность, я сделаю жизнь лучше. Для неё. Для меня. Для всех, кого я когда-либо любил.

— Идите уже, — говорит мама, выгоняя нас. — Поезжайте спокойно. Мы с Горчицей и Репкой присмотрим тут за всем.

Фрейя улыбается и берётся за ручку своего чемодана.

— Клички съедобные, да, Мари, но они Огурчик и Редиска.

— Да и пофиг, — мама машет рукой. — Кошки тупые как валенки. Они поймут, что я кормлю их и выгребаю их дерьмо.

Я массирую свою переносицу.

— Ещё раз спасибо, — говорит Фрейя, обнимая её на прощание. — Помни, список на холодильнике, в нашей комнате есть его копия. Чистое постельное бельё на кровати, и если что-то понадобится, не стесняйся взять.

Мама кивает.

— Супер. Стриптизёры придут в десять, и я непременно посмотрю кучу порнухи по платным каналам.

Я роняю руку.

— Мама!

Она смеётся и шлёпает себя по колену.

— Просто стараюсь тебя расслабить, — положив ладони на мои плечи, она сжимает и всматривается в мои глаза. Её пальцы поднимаются к моему лицу и проходятся по моей бороде, от которой я почему-то до сих пор не избавился после Вашингтона.

— Что такое? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— С ней ты похож на него, — тихо говорит она.

Меня окатывает отвращением. Мне ненавистен тот факт, что я уже осознал своё сходство с ним. Я вообще не похож на маму. Но я всё равно не хочу слышать, что во мне есть нечто общее с отцом. Как обычно, она читает между строк.

— Я сказала, что ты выглядишь как он, вот и всё, Эйден. Он был очень привлекательным. Думаешь, я запала бы на кого-то, помимо красавчика? Я в свои дни была просто огонь.

Фрейя широко улыбается, отчего в уголках глаз образуются морщинки.

— Ты до сих пор огонь. Я понятия не имею, почему ты ни с кем не встречаешься, Мари.

Мама не отвечает, глядя на меня и обхватывая моё лицо ладонями, а потом говорит:

— Люблю тебя. Береги себя.

Я кладу свою ладонь поверх её.

— Обязательно. Я тоже тебя люблю.

Притянув маму к себе, я крепко обнимаю её, пока она не начинает ворчать и не отталкивает меня. Когда я отпускаю, она вытирает глаза и выгоняет нас за порог.

Фрейя, конечно же, обнимает и целует котов на прощание, а потом мы выходим, грузим чемоданы в машину и едем с опущенными окнами под расслабленный плейлист, который она составила. Когда нет необходимости сохранять лицо перед моей мамой, тепло Фрейи меркнет как солнце за густыми серыми тучами. Она прислоняется к дверце машины и смотрит в окно, погрузившись в прохладное молчание.

Я крепче стискиваю руль, делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на дороге.

***

Тут красиво. Так красиво, что ради этого почти стоило пять часов умирать на самолёте.

Ладно, на самом деле я не умирал, но был настолько несчастен, что мог бы и умереть. Я слишком начитался статистики по смертности и крушениям самолётов, что это убило практически всё удовольствие от полёта первым классом. Я трижды перепроверил ремень безопасности Фрейи, убедился, что все наши средства спасения на месте, и больше пяти раз спрашивал, в порядке ли она.

Но Фрейя меня знает. Даже будучи явно сердитой, она терпеливо отвечала каждый раз, даже пошла навстречу и пошагово прошлась по плану, что делать в случае чрезвычайной ситуации, чтобы я точно знал — мы не будем той парой, которая не сумела найти спасательные жилеты, когда самолёт начал падать в Тихий океан.

Она также взяла с собой книгу, в которую впоследствии уткнулась носом. Я надел на себя одну из тех шейных подушек, нацепил солнцезащитные очки и приказал себе спать, но конечно же, у меня не получилось. Примерно четыре секунды я держал глаза закрытыми и представлял успокаивающие вещи, а потом подумал об одной глючной детали интерфейса в приложении, о которой забыл сказать Дэну. Проклятье.

После тихого схода с самолёта и поездки до дома, я стою под душем и смываю с себя следы самолёта (ибо это же я, и я гермофоб), наслаждаясь видом на изумительный пляж из ванной. Покачивающиеся пальмы. Лазурные волны. Светло-золотистый песок и сапфирово-синее небо, которое простирается над океаном. Я делаю глубокий вдох, который тут же вырывается обратно, когда Фрейя входит в ванную.

На ней красная пляжная накидка, которая контрастирует с её слегка загорелой кожей. Накидка достаточно короткая, чтобы немедленно привлечь моё внимание, но достаточно прозрачная, чтобы мой разум бушевал, перебирая варианты того, что таится под ней. Я хочу стянуть эту лёгкую ткань с её плеч и смотреть, как она сползает по её роскошным изгибам. Я хочу сжать её мягкую округлую задницу и потереться о неё, напомнить Фрейе, как она влияет на меня, как я отчаянно хочу очутиться в ней, почувствовать максимальную близость.

Но я не могу. Потому что я ужасно боюсь, что в процессе рой мыслей и беспокойств затопит мой мозг, лишив моё тело того голода, что заставляет меня тянуться к ней, что делает моё тело твёрдым и отчаянным.

И даже если бы я хотел, доктор Дитрих сказала «никакого секса».

«Есть и другие способы заставить твою жену кричать от экстаза, не используя твой член, Эйден».

О да, есть. И я хочу использовать их все. Но язык тела Фрейи сейчас говорит не «соблазни меня». Он говорит «дотронься до меня, и попрощаешься со своими яйцами».

Мой взгляд скользит выше по её телу и застывает. Должно быть, она надела его перед уходом, но я заметил только сейчас. Она снова носит кольцо в носу. Она сняла его несколько недель назад, пробормотав что-то про желание быть воспринятой всерьёз перед повышением. Я оплакивал его потерю, потому что с этим изящным серебряным колечком в носу, с короткими небрежными волнами волос и великолепным лицом, она выглядела такой горячей, крутой и красивой. Она выглядела как Фрейя. А когда она сняла пирсинг, возникло такое чувство, будто она отложила в сторону часть себя, что делала её счастливее всего. Ту свободную, орущую в караоке и не терпящую никакой фигни женщину внутри неё.

Теперь пирсинг вернулся. И я гадаю, вдруг та часть её, что ей приходилось подавлять, тоже вернулась. Я надеюсь на это.

Фрейя заканчивает наносить солнцезащитный крем на лицо и замечает, что я смотрю на неё. Наши взгляды встречаются в отражении зеркала.

— Увидимся там, — коротко говорит она.

Затем уходит. Я упираюсь лбом в стенку душевой кабины и делаю воду ледяной.

Вытершись и надев плавки, я спускаюсь по лестнице и осматриваю дом. Когда мы приехали сюда, я целиком зациклился на том, чтобы помыться, и мало внимания уделил дому, но теперь я вижу, что он великолепен. Просторный, но вместе с тем уютный, с большими окнами с обеих сторон. Стены холодного белого оттенка, балки и полы из тёмной древесины. Ткани и картины тёплых и гостеприимных природных тонов, мебель в стиле 1950-х, множество благоухающих комнатных цветов с яркими лепестками и блестящими тёмно-зелёными листьями. Я с завистью смотрю на большой L-образный диван карамельного цвета и впитываю тишину. Мне хочется вздремнуть. Но мне стоит пообщаться со всеми на берегу. А вздремнуть всегда можно на солнце.

Закончив осматривать гостиную, я поворачиваюсь к открытой зоне столовой и кухни и иду вперед, но тут воздух пронзает долгий непристойный свист.

Я застываю, затем медленно оборачиваюсь через плечо.

В дальней стороне гостиной, в тёмном углу сидит попугай, которого я каким-то образом пропустил, и раскачивается на своей жёрдочке. Большой зелёный попугай, который резким движением склоняет голову набок и смотрит на меня.

Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-то из Бергманов выскочит из-за угла и засмеётся над своим уморительным розыгрышем. Ха-ха. Давайте перепугаем Эйдена подкатывающим к нему попугаем.

Эта птица же не идёт в комплекте с домом, нет? Если так, то мне кажется, что кто-то должен был предупредить меня о здоровенном непристойном попугае.

— Вот это жопа, — верещит он.

Мои брови взлетают выше.

— Прошу прощения?

Вертя головой, попугай будто задаёт ритм, затем говорит:

— Тугая киска, вонзиться быстро...

Срань господня.

Я направляюсь к птице, не зная, что именно сделать, но она продолжает.

— ...Шлёпни по жопке, пусть это случится...

Я резко хлопаю в ладоши.

— Тебе нельзя такое говорить. Это... это... семейный отпуск.

Попугаю плевать.

— Слижи сливки с премиум киски, вот так, продолжай лизать, заставь меня кричать!

— Эй! — я достаточно близко, так что от следующего моего хлопка попугай дёргается, затем склоняет голову набок и снова протяжно свистит.

Я упираю руки в бока.

— Ну серьёзно.

— Привет, красавчик, — чирикает он.

— И тебе привет, — говорю я. — Не надо больше... вот этого, ясно?

Попугай ершится, затем разворачивается на жёрдочке спиной ко мне. Ну, хотя бы притих.

Повернувшись, я иду в ту сторону дома, что выходит на пляж. Я почти у двери, когда попугай говорит: «Классная жопка» и начинает гоготать.

Я решаю быть выше этого и захлопываю дверь за собой.

Все пляжи на Гавайях являются общественным достоянием, отчего эта роскошь вокруг меня делается чуть менее ошеломительной. Шагая в сторону Бергманов, я вижу детей, играющих в прибое, и ещё одну семью в стороне, которая смеётся и строит замок из песка.

И Бергманы идеально вписываются в семейную картину. Зигги читает под зонтиком, который она делит с Акселем; они оба вытянулись на шезлонгах, одетые в футболки и шорты. Рен позади Фрэнки, втирает солнцезащитный крем в её спину и говорит на ухо что-то, что заставляет её смеяться.

Мои тесть и тёща машут мне через плечо, их шезлонги прикопаны в мягкий песок, а волны лижут их ноги. Я машу им в ответ. Несколько шезлонгов свободны, так что я подхожу и расстилаю своё полотенце на одном из них.

— Кто-нибудь говорил с попугаем? — спрашиваю я.

Они все смотрят на меня.

Зигги улыбается и опускает взгляд.

— Ага. Она была такой милой — сказала «Привет, лапочка!».

— Правда? Хм, — опустившись на шезлонг, я открываю бутылку воды и делаю большой глоток.

Рен склоняет голову набок.

— Эсмеральда была довольно тихой, когда я ранее был на кухне. Тайлер сказал, что она уже стареет и много спит. Я позвонил ему, потому что беспокоился, вдруг она вылетит через открытое окно, но он сказал, что она домоседка, и нам не о чём беспокоиться.

— Моя девочка, — отзывается Фрэнки.

Рен втирает в неё солнцезащитный крем и ласково сжимает её плечи.

— А почему ты спрашиваешь? Она сказала что-то смешное?

Видимо, Эсмеральда приставала только ко мне. Я оставлю эти сведения при себе, пока не услышу обратного.

— Да просто любопытно.

— Понял, — говорит он. — Полёт прошёл хорошо?

— Настолько хорошо, насколько хорошими бывают полёты.

Он щурится от солнца и улыбается.

— Да, так и думал, что ты так скажешь.

— Спасибо, — говорю я, проглотив гордость. — Это было невероятно щедро с твоей стороны, Рен.

Он краснеет как помидор и косится на Фрэнки, которая улыбается ему через плечо.

— Ооо, — тянет она. — Ты заставил Зензеро покраснеть.

Зензеро — это итальянское слово, означающее «имбирь», и Фрэнки прозвала так Рена за его медные волосы². Наградив её притворно сердитым взглядом, Рен краснеет ещё гуще, затем откашливается и смотрит на меня.

— Не за что. Это... я честно думаю, что профессиональные спортсмены зарабатывают абсурдные суммы денег. Благодаря оплате перелета мой банковский счет выглядит менее возмутительным.

Фрэнки хрюкает и похлопывает его по бедру.

— Я этого не понимаю. Завалите меня деньгами. Можете называть меня Скруджем. С другой стороны, я выросла в лачуге в Квинсе, нося одежду моей старшей сестры и выживая на скидочных купонах.

Что-то внутри меня расслабляется, слыша это и зная, что не я один вырос в бедности. Фрэнки награждает меня проницательным взглядом.

— Ты вызываешь у меня ассоциации с Александром Гамильтоном³, Эйден.

— Даже не смей начинать петь, — говорит Рен. — Только не в присутствии Оливера. Это его сокрушит.

Фрэнки смеётся.

— Да я бы ни за что. Этот парень помешан ещё сильнее, чем я. И сейчас не время. У меня тут разговор по душам с Океанскими Глазами.

— Эй, — Рен тычет её в бок. — Никаких комплиментов моему привлекательному зятю. Или разговоров по душам.

— Расслабься, Зензеро, — любовно говорит она, взглянув на Рена. — У него великолепные глаза, но как тебе известно, я питаю слабость к рыжим, — повернувшись обратно ко мне, она говорит: — Так я права?

— Ага. Я вырос в схожих условиях, и я не планирую снова жить так.

Произнести такое вслух как будто дарит свободу. Обычно в присутствии Бергманов я избегаю темы своего детства, не потому что стыжусь, а потому что это так ярко контрастирует с их жизнями, и никто не хочет быть тем бедным ребёнком на Рождество, который говорит «Эй, это как в фильмах, которые я смотрел и только мечтал о таком. Поверить не могу, что я сижу тут за настоящим праздничным ужином!».

Это портит атмосферу. Особенно когда моя мама отказывается приходить. Она заказывает китайскую еду с доставкой в свою квартиру, смотрит рождественские фильмы и клянётся, что ничто не сделает её счастливее. Я всё равно навязываюсь навестить её утром в канун Рождества и вижу, что она втайне наслаждается этим.

— Так и знала, — говорит Фрэнки, выдёргивая меня из моих мыслей. — Я такая же. Ну типа, если когда-нибудь стану возмутительно богатой, я не планирую превращаться в скупердяя, но приятно не беспокоиться о деньгах.

— Целиком и полностью согласен, — говорю я ей. — Если когда-нибудь разбогатею, не буду зажимать всё и не делиться, но я бы не отказался от внушительной цифры на счету.

— Так выпьем же за это, — она приподнимает бутылку воды.

Рен улыбается нам, затем оглядывается по сторонам.

— Где Фрейя?

— Не знаю, — я тоже осматриваюсь. — Где... остальные братья?

— Все на месте и пересчитаны, — говорит Вигго где-то за моим плечом.

Я дёргаюсь на шезлонге.

— Иисусе. Ты когда-нибудь сообщаешь о своём приходе нормально?

— Пфф, — Вигго плюхается на место рядом со мной. — И в чём тогда веселье?

Когда я поворачиваюсь обратно, Рен втирает оксид цинка в свою переносицу.

Вигго издает хрюкающий смешок.

— А ты знаешь, что мог бы попробовать не оставаться белым как бумага, Рен?

Рен выгибает бровь медно-красного цвета.

— А что, похоже, будто эта кожа когда-либо видела солнце?

— Нет, — говорим мы все хором.

Фрэнки хватает большую банку солнцезащитного крема и выдавливает себе на ладони.

— Не слушай их, Зензеро, — она растирает крем между ладонями, затем поворачивается и садится на шезлонг верхом, улыбаясь ему. — Тебе нужен солнцезащитный крем. Много. По всему телу.

Рен смеётся, когда она размазывает крем по его груди и толкает спиной на шезлонг.

— Уф, — говорит Оливер, заставляя меня дёрнуться так же сильно, как и Вигго. Чёрт бы побрал этих двоих. — Мы всегда знали, что он будет таким, когда найдёт себе девушку, но божечки. Уединитесь! — вопит он, приложив ладони рупором ко рту.

Фрэнки показывает ему средний палец.

— Это публичный пляж, сучки. Отвернитесь, если что-то не нравится.

Оливер ворчит себе под нос, затем тырит мою бутылку воды и выпивает половину.

— Знаешь, Олли, — говорю я ему. — Однажды ты мог бы сам взять себе попить.

Он делает это постоянно. Таскает кусочки еды с твоей тарелки, пробует твоё вино. Пьёт твою воду, если он носился туда-сюда, а твой стакан оказался под рукой.

Оливер окидывает меня взглядом «Ты что куришь?».

— А ты попробуй быть младшим из пяти братьев и не выработать тактики выживания. Если бы я не пил и не ел еду других людей, я бы вообще ничего не получил.

— Я тебя умоляю, — Вигго закатывает глаза. — Я старше тебя всего на двенадцать месяцев, но я же не веду себя как клептоман в отношении чужой еды.

— Ты всегда опережал меня на двенадцать месяцев по развитию, — возражает Оливер. — Всего чуточку крупнее и лучше.

Вигго усмехается.

— И это сохраняется до сих пор. Совсем чуточку крупнее. И лучше.

Оливер сердито смотрит на него.

— Ага. Именно это я и делал. Мерился членами.

— Так, ладно, — я взмахиваю руками. — Я не буду сидеть под перекрестным огнём ваших постоянных пререканий. Вы можете просто расслабиться и поладить меж собой?

Они оба смотрят на меня так, будто у меня выросло четыре головы, затем говорят:

— Нет.

Ну и ладно. Я открываю книгу — любовный роман, который дал мне Вигго — прячу обложку на коленях и меняю тему.

— Где Райдер?

«И моя жена?»

— Приедет завтра утром, — говорит Вигго, поправив шезлонг так, чтобы посильнее откинуться назад, и открывает свою книгу, на обложке которой изображена переплетённая полуголая пара. — Уилла вернётся с выездной игры только сегодня вечером. Она говорила Райдеру вылететь первым, но он сказал... — Вигго понижает голос и пытается изобразить своего брата. — «Ни за что. Я не поеду без тебя». Что, как правило, является отличным принципом в отношениях, — говорит он, перелистывая страницу.

— Да брось, — говорит Оливер. — Скоординированные оргазмы — это фигня из твоих любовных романов⁴.

— Следи за языком! — огрызается Вигго и резко выпрямляется. — Да, иногда романы подкрепляют нереалистичные ожидания от сексуальной близости и удовольствия... однако, — произносит он, важно выпучивая глаза. — Хотя бы это описано на страницах. Хотя бы это выставляет на передний план человеческую близость, сексуальную свободу и страсть, а не просто смотрит в бездну, философствуя о нашей неизбежной смертности.

— Понеслось, — вздыхает Оливер.

Вигго ни капли не смущается.

— В центре любовного романа — любящие отношения, и это напоминает нам, что связь между людьми чрезвычайно важна; важнее прославленного эгоизма, жестокости или жадности. Так что уж извини, что мой жанр не идеален, но давайте воздержимся от лицемерной критики книг, которые сделали для человечества больше, чем ужастики или зацикленные нигилистические тома на пятьсот страниц.

Медленные аплодисменты раздаются позади нас, и я оборачиваюсь через плечо. А потом у меня отвисает челюсть. Потому что Фрейя снимает свою красную полупрозрачную накидку, та плавно падает к её ногам возле моего шезлонга, а потом она идёт... нет, вальяжно вышагивает к воде в крохотном красном бикини.

Глава 13. Фрейя

Плейлист: Lennon Stella — Breakaway

Вода просто идеальная, но ощущение взгляда Эйдена делает всё ещё идеальнее.

«Попробуй отвлечься от такого на свой дурацкий телефон».

Я ныряю под волну, чувствуя, как океан окружает меня своей великолепной тишиной, приветствующей под водой. Тут, под волнами, так умиротворённо, так тихо, и я задерживаюсь под поверхностью, сколько позволяют мне лёгкие, чувствуя, как на меня накатывает ритм новой волны.

Затем сильная рука поднимает меня и прижимает к твёрдой крепкой груди.

— Фрейя! — голос Эйдена хриплый, глаза лихорадочно всматриваются в мои, и я удивленно ахаю. — Срань господня! Не делай так.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Че...

Он целует меня. Крепко. Нетерпеливо.

— Срань господня, — бормочет он, снова прижимая меня к себе. Его руки стискивают меня так крепко, что я едва могу дышать. — Ты меня напугала, Фрейя. Ты не всплыла на поверхность.

— Я просто наслаждалась водой, — шепчу я ему в плечо, опешив от его напора. Его ладони нежно проходятся по моим рукам, будто он заверяет себя, что я правда здесь. Затем он прижимает мою голову к своей груди, где я слышу его лихорадочно стучащее сердце. — Я в порядке, Эйден.

— А я нет, — честно признаётся он.

Буквально на секунду я упиваюсь его вниманием, его заботой, нетерпеливостью его прикосновений. Я прикусываю губу, вспоминая тепло его губ на моих. Но потом вода плещется между нами, выдёргивая меня из этого состояния. Я отстраняюсь, насколько позволяют его тесные объятия, и ненавижу себя за то, как легко я реагирую на его прикосновение.

Эйден всё ещё крепко обнимает меня, мягкость моего тела прижата к твёрдым граням его тела. Я отворачиваюсь, стараясь отгородиться от того, как приятно это ощущается.

— Я не хотела тебя напугать, — говорю я ему. — Я вообще думала, что ты не заметишь.

— Не замечу, — бормочет он, накрывая ладонью мой подбородок и запрокидывая мою голову так, что наши глаза встречаются. — Фрейя, естественно, я заметил.

Я медленно сглатываю, пока его большой палец проходится по моему горлу.

— Естественно, я заметил, — шепчет он. Его глаза лазурно-синие, как океанские волны вокруг, искрят в лучах солнца, и я не впервые замечаю, какие они завораживающие, и как он красив. Иногда мне хотелось бы не испытывать такого влечения к нему, чтобы при взгляде в его глаза меня не затягивало в эти бирюзовые глубины, чтобы я не падала в эту бездну до бесконечности.

Эйден медленно выдыхает, успокаиваясь.

— Прости, что чуть не сожрал твоё лицо. Это было наполовину искусственное дыхание, наполовину «слава богу, ты жива».

Прежде чем я успеваю ответить, он резко поворачивает голову в сторону надвигающейся волны. Повинуясь негласному пониманию, мы наполняем лёгкие воздухом, затем вместе ныряем под воду, когда волна разбивается над нами. Звуки океана окружают нас, пока Эйден обнимает меня, а когда волна сходит, мы выныриваем на поверхность.

Наши груди соприкасаются, затем наши носы задевают друг друга, поскольку мы оба теряем равновесие и цепляемся друг за друга, чтобы удержаться. Вновь встав на ноги, я щурюсь от солнца и солёной воды на ресницах, пока Эйден смотрит на меня. Его большие пальцы аккуратно стирают воду с моих глаз, тёплое тело прижимается ко мне.

Я опять начинаю отстраняться, но он останавливает меня, обхватив ладонями мои плечи.

— Фрейя.

— Эйден.

Он хрипло сглатывает.

— Прости. Когда я тем вечером отвлёкся на телефон... я чувствую себя ужасно. Прости меня.

Оттолкнувшись от песка, мы плывем сквозь накатывающую волну и позволяем ей прокатиться мимо нас к берегу.

— Ты и тогда извинился.

— Но ты явно до сих пор злишься.

И обижена. Смущена. Унижена.

— Ну, Эйден, ты отвлёкся на телефон, когда уже наполовину стянул с меня футболку, и я готова была испытать оргазм на кухонном столе, так что да, это не лучшим образом влияет на самооценку.

— Фрейя, я же попросил прощения, и я сделал это искренне. Это никак не связано с твоей желанностью.

Я глухо смеюсь.

— Ладно. Вот только твои действия говорят об обратном. Уже многие месяцы. Одно дело — сказать мне, что твое либидо снизилось, но твоё либидо включает и объятия, Эйден? Настоящие тёплые объятия? Поцелуй перед сном? Совсем немножко ласки и честности? Это всё, чего я хотела. Мне не нужно, чтобы меня затрахали до полусмерти, но я не думаю, что прошу слишком многого, говоря о базовом проявлении привязанности к любимой женщине.

Он вздыхает, проводя рукой по рту и бороде. Я смотрю на него, на этого мужчину, который выглядит в точности как тот, за кого я вышла замуж, но в то же время как будто совершенно иначе.

Как такое происходит? Как можно связать себя с кем-то на всю жизнь, зная, что вы оба изменитесь? Как обещать друг другу «пока смерть не разлучит нас» и «долго и счастливо», зная, что рушащихся браков больше, чем тех, что остаются вместе до конца?

Ты говоришь себе, что это другое. Что вы другие.

Но это не так. Мы просто Фрейя и Эйден, дрейфующие в Тихом океане и не имеющие ни малейшего представления о том, как закончится наша история. Мне ненавистно не знать. Мне ненавистно хотеть его и бояться того, что случится, если я поддамся. Я так устала, устала испытывать боль и существовать в этом двойственном, дерьмовом брачном чистилище.

Будто чувствуя мою готовность дать дёру, Эйден мягко тянет меня в более глубокую воду, где волны мягко накатывают, а не сокрушительно разбиваются о берег.

Его глаза всматриваются в мои.

— Фрейя, я облажался. Работа меня захлестнула. Я позволил ей слишком увлечь меня. И у меня рефлекторная привычка сразу тянуться к телефону, поскольку я беспокоюсь, что пропущу какое-то безотлагательное сообщение от Дэна насчёт приложения. Дело вовсе не в том, что я тебя не хочу. Но я слышу тебя. Я понимаю, что ты говоришь. Что моё поведение это не отражало. Уже давно. И я сожалею об этом.

Я переворачиваюсь на спину и мягко дрейфую, поскольку теперь мы в более спокойных водах. Взгляд Эйдена пробегается по моему телу, и он хрипло сглатывает. Я еле сдерживаю улыбку мстительного удовлетворения.

— Я уже приняла твои извинения.

— Но я до сих пор страдаю от последствий.

Боже, мужчины иногда реально не понимают. Они хотят, чтобы извинения стирали боль. Но на исцеление от боли требуется время. Ты можешь простить и всё равно чувствовать боль, пока оправляешься от раны.

— Видимо, — говорю я ему. — И твоё наказание продолжится завтра.

— А что завтра? — спрашивает он настороженно.

— У мальчиков есть на тебя планы, как только Уилла и Райдер прибудут сюда.

— О нет, — стонет он.

— О да.

— Проклятье, — бормочет он, ныряя под воду и всплывая обратно.

Мой взгляд предательски устремляется к Эйдену, к воде, стекающей по его твёрдой груди, когда морской бриз проносится между нами, и его плоские тёмные соски напрягаются. Это напоминает мне о том, как он дрожит, когда мой язык проходится по ним, когда моя ладонь опускается по его животу...

Вода подо мной колышется, будто напоминая. «Приди в себя».

— Ты всегда можешь не пойти с ними, — говорю я ему, следя, чтобы мой тон звучал ровно и невозмутимо. — Уверена, тебя ждёт работа.

— Фрейя, ты можешь прекратить подколки про работу? Иисусе.

Я бросаю на него ледяной взгляд.

— Ты прав. С чего это я взяла, что ты планируешь работать?

Его левый глаз подёргивается. Характерный признак, что я реально задела его за живое. Он прижимает палец к веку.

— Я сказал Дэну, что буду доступен изредка.

— Изредка, — скептически повторяю я. — Хм. Ну, лишь бы ты улыбался в присутствии моих родителей, о большем я и не прошу.

— Я не планировал страдать в уединении, — раздражённо отвечает он.

Ну, а я планировала.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дрейфе в воде.

— Нет. Я предполагала, что ты планируешь быть занятым в одиночестве. Работать.

Он вздыхает.

— Ты серьёзно используешь это против меня?

Я прекращаю дрейфовать, опускаюсь в воду и сердито смотрю на него.

— Использую это против тебя? Тот факт, что твоя работа затмевает все сферы твоей жизни, включая твою жену? То, что работа постоянно занимает тебя, и это чрезвычайно сильно повлияло на наши проблемы в браке, потому что ты держал всё в себе и не делился со мной? Вот блин. Ты прав. Чем я только думала, используя это против тебя?

Эйден смотрит на воду, опустив взгляд, его лицо напрягается. И меня пронзает укол сочувствия.

— Эйден, как я и сказала, пусть это больно, но я понимаю, почему ты не говорил о своей тревожности и о том, как это повлияло на нашу интимную жизнь. Ты сам пытался примириться с этим фактом. Но вот это дерьмо насчёт твоей работы и успеха? Нет, Эйден. Это гордыня и эгоизм, и у меня нет на это времени. То, что ты сделал тем вечером, лишь подтверждает твои жизненные приоритеты.

Он открывает рот, но нас перебивает Вигго, заоравший с песка:

— Собираемся! Идите сюда!

Не дожидаясь ответа Эйдена, я уплываю и позволяю волне нести меня.

Когда я выхожу на песок к своим родителям, моя мама щурится под соломенной шляпой и улыбается.

— Как тебе водичка? — спрашивает она.

— Великолепная. Вы уже заходили?

— Да, — папа любовно похлопывает её по бедру. — И она всего два раза принудительно макнула меня с головой.

Мама улыбается ещё шире, берясь за книжку.

— Ты заслужил.

Папа поднимает солнцезащитные очки на макушку и оборачивается через плечо, глядя туда, где мои братья и Зигги готовятся к любительскому футбольному матчу.

— Ты покажешь этим салагам, как играют старички, Фрейя?

— Прошу прощения! Старички?!

Папа хохочет, а я в отместку ерошу его волосы.

— Фрейя! — орёт Зигги. — Без вратарей, верно?

Я морщу нос.

— Конечно, без.

Все парни вскидывают руки в знак протеста.

— Один на один, победитель решает, будут ли вратари, — зовёт Оливер, маня меня пальцем и бросая вызов.

Я показываю на свою грудь.

— Кто? Я? Ты уверен? Едва ли это справедливо. Я в последнее время весьма стара и хрупка.

Оливер сверкает дерзкой улыбочкой.

— Именно поэтому мы быстро решим дилемму.

Вигго трёт свой лоб.

— Вот не стоило тебе этого говорить.

— Ага, — соглашается Рен. — Она теперь надерёт тебе задницу.

Аксель надевает солнцезащитные очки и закидывает руки за голову.

— А я с удовольствием понаблюдаю.

Я бегу к Оливеру и забираю у него мяч, но вскоре он следует за мной по пятам. Он на двенадцать лет моложе меня, на пике своей физической формы, играет в футбол в КУЛА, так что я наверняка не одержу победу, но иногда уверенность даёт многое, и на мгновение я заставляю его растеряться, тщетно пытаться отобрать мяч.

— Иисусе, Фрей! — он смеётся, когда я отталкиваю его бедром. — Вот так, значит, да?

Я тоже смеюсь, разворачиваюсь и пытаюсь забить, но он блокирует меня ногой. Когда Оливер отбирает мяч и сам пытается забить, я поворачиваюсь и подставляюсь задницей под его мяч, отчего все впадают в истерику, включая Оливера. Отчего мне легко отобрать мяч и забить прямиком в импровизированные ворота.

Зигги визжит и бежит ко мне, обвивая руками мою шею.

— Моя героиня! Без вратарей!

— Ну естественно, — говорит новый голос.

Я дёргаюсь, поворачиваясь лицом к Эйдену, и мои коленки подкашиваются.

Он стоит, и солнце озаряет его сзади, превращая его высокий силуэт в резко очерченную тень. Он наклоняет голову, вытрясая воду из уха, отчего все мышцы его торса напрягаются и бугрятся. Я едва сглатываю, и мой взгляд проходится по его телу.

Сильное, но не перекачанное. Крепкое, массивное и твёрдое. Округлые плечи, большие грудные мышцы, вода блестит на напряжённом животе и тёмных волосках, уходящих под пояс плавок. У меня вырывается шумный выдох, когда мои глаза опускаются ниже и останавливаются на толстых очертаниях его члена под мокрыми плавками, прильнувшими к мускулистым бедрам...

Проклятье. Я зла на него. И у меня самый долгий период целибата, что случался за последнее десятилетие. Не лучшее сочетание.

Эйден встречается со мной взглядом, и его глаза блестят, будто он знает, о чём я думаю. Я зажмуриваюсь, когда он проходит мимо меня к моим братьям.

Я не буду оборачиваться и пялиться на его задницу.

Я не буду оборачиваться и...

Я смотрю и прикусываю губу. Эйден говорит, что у него почти не было времени на тренировки, но совершенно очевидно, что приседания со штангой он не пропускал.

Вообще ни разу.

Зигги откашливается.

— Что? — выпаливаю я.

Она улыбается.

— Я ничего не говорила.

— Ладно. Хорошо. Пошли, Зигс. Покажем мальчикам, как надо играть.

Я кошусь на Эйдена, и мой живот скручивает, когда он улыбается в ответ на какие-то слова Рена. Это будит во мне воспоминания о том, как мы раньше играли в любительской команде, и для нас с Эйденом это было свиданием.

Во время поездки на машине мы подпевали плейлистам друг друга. Затем, оказавшись на месте, мы наблюдали друг за другом в море других людей, испытывали кайф от наблюдения за своим близким человеком в открытой среде, от понимания, как этот человек тебе нравится, какой он желанный и особенный, как много ты знаешь о нём того, что неизвестно больше никому.

Я наблюдала за его ослепительной улыбкой, за теми глубокими ямочками на щеках, пока он одаривал кого-то своим лёгким шармом, освещавшим комнату. Я замечала, как он переступал с ноги на ногу, и его крупные бёдра напрягались. Мои глаза поднимались выше, останавливались на ярко-синих глазах и добром выражении лица. И я хотела его. Столь глубинным желанием, исходившим из самого центра моего тела до кончиков пальцев. Я хотела его и сердцем, и телом, и той необъяснимой штукой, которую я до сих пор могу назвать лишь чувством принадлежности. Неоспоримой, глубинной принадлежности.

То же свирепое ощущение охватывает меня, пока я смотрю, как он жадно пьёт воду и подкалывает Вигго насчёт ширины импровизированных ворот.

И моё нутро делает тот нервирующий кульбит, как при нашей первой встрече, когда я увидела, что он смотрит на меня через всё поле. Он был высоким, долговязым и красивым, даже слишком красивым. Лицо с выраженными скулами, на которое я готова была смотреть всю жизнь и всё равно не налюбовалась бы. Это ощущалось как удар молнии прямиком в позвоночник, и я в ужасе отвернулась. Никто и никогда не вызывал у меня таких ощущений.

Совсем как двенадцать лет назад, Эйден смотрит в мою сторону и несколько долгих секунд удерживает мой взгляд. Меня будто пронзает электричеством, когда его глаза с голодом пробегаются по моему телу, будто он не может себя контролировать, затем он поворачивается обратно к парням и отбрасывает бутылку воды.

— Ты посмотри на себя, качок, — говорит Оливер, тыкая пальцем в округлый бицепс Эйдена. — Чем тебя Фрейя кормит?

Эйден хватает своё полотенце и накидывает его на волосы, активно суша пряди.

— Кормит меня? — переспрашивает он, проводя руками по волосам, чтобы пригладить их, и отбрасывая полотенце в сторону. — Да в основном я сам готовлю. Фрейя теперь зарабатывает больше меня.

Меня пронзает удивление. В этой его гонке «я-должен-зарабатывать-и-обеспечивать» я меньше всего ожидала, что он признаётся, что я зарабатываю больше него, особенно перед моим отцом и братьями.

Наши взгляды встречаются. Его улыбка робкая, но полна гордости. Моё сердце резко сжимается.

— Фрейя Линн! — вопит папа со своего шезлонга. — А почему я не в курсе?

Я краснею и вожу ногой по песку.

— Да не знаю. Это не так уж и важно.

— Это важно! — восклицает мама, просияв. — Поздравляю, Фрейя. Сегодня за ужином шампанское, чтобы отпраздновать.

— Спасибо, мам, — повернувшись к моим братьям, я говорю: — Теперь я могу надрать вам задницы в футболе?

Зигги подхватывает мячик и принимается пинать его, затем пасует Вигго.

— Я с Фрей. Давайте сыграем.

Поскольку большинство из нас десятилетиями играло вместе, мы интуитивно разделяемся на своём песчаном поле — Вигго присоединяется ко мне и Зигги против Рена, Эйдена и Оливера, что весьма честно. Аксель располагается в центре. Он будет играть на центральной позиции и присоединится к нападению той команды, которая завладеет мячом, чтобы было честно.

Фрэнки нажимает кнопку на телефоне и свистком дает команду начинать.

И очень быстро становится ясно, что Эйден настроен особенно азартно или так и напрашивается на драку, потому что он сразу оказывается рядом, хватает руками за талию, пытается отобрать мяч. Его интенсивность, жар его крепкого тела рядом создаёт впечатление, будто круг замкнулся. Как и при первой нашей встрече, он не отлипает от моей задницы.

Буквально.

И теперь я вспоминаю, как сильно может выбесить меня, когда мы играем за разные команды. Мы намного, намного лучше справляемся, когда мы в одной команде и работаем над одним голом.

— Ты ужасно распускаешь руки, — говорю я ему.

— Это называется «игра в обороне», — говорит он, устремляясь к мячу.

— Некоторые из нас умудряются играть в обороне и никого не лапать, — бормочу я. — Сначала так целуешь меня в океане, теперь это. Надо снова разбить тебе очки, — развернувшись, я пытаюсь его подрезать.

Но Эйден проворнее, чем раньше, а может, он сильнее, а может, я медленнее, а может, мы просто связаны в той странной манере, которая бывает лишь у давно женатых пар, и потому он предвидит каждое моё движение. Его ладони сжимают мою талию, и буквально на секунду мне хочется прильнуть к нему, ощутить каждый дюйм его большого тела.

— Это привычка, — он охает, когда я резко пихаю его своей задницей в пах. — Уж прости, что я привык целовать свою жену.

— Да, мы же в последнее время так много целовались, — саркастично говорю я.

Эйден крепче сжимает моё бедро.

— Я же...

— Работал. Поверь мне, я помню.

Его дыхание обдает мою вспотевшую кожу, и моё тело переполняется огненным желанием. Я пасую мяч к Зигги, пытаясь получить место для манёвра, но Эйден от меня не отстаёт.

— Чёрт возьми, Фрейя, я не хочу это делать.

— Я тоже.

Мяч летит обратно ко мне, но Эйден вмешивается и перехватывает, ведёт его по песку. Когда я нагоняю его и тянусь к мячу, Эйден пасует Оливеру прежде, чем я успеваю его остановить.

Время замедляется, Эйден выпучивает глаза и грубо хватает меня. Я вижу, как на его лице отражается страх, в глазах мелькает твёрдая решимость, а потом мир снова ускоряется, и он швыряет меня за себя.

А потом я вижу, как мяч с близкого расстояния прилетает прямиком в яйца моего мужа.

Глава 14. Эйден

Плейлист: Beirut — Varieties of Exile

Господь милостивый. Мои яйца.

— Эйден! — Фрейя резко опускается рядом со мной. По крайней мере, я думаю, что это Фрейя, судя по звукам её голоса и знакомому летнему запаху её кожи. Я нихрена не вижу. Футбольный мяч, сокрушивший мои яйца, заодно ослепил меня.

— Чёрт, Эйден, — это уже Оливер. — Мне так жаль, приятель, — он ни капли не кажется сожалеющим. — Я перешёл в режим берсерка и забылся. Я даже не метил в ворота. Я лишь рад, что не навредил Фрейе. К счастью, ты её защитил.

Я приоткрываю один глаз, сердито глядя на него, после чего мой взгляд проходится по братьям, и зарождается подозрение. Они же не сделали это... нарочно, нет?

Но потом я думаю о том самом моменте, когда Вигго помешал нам с Фрейей в океане, когда я готов был сорваться и вырыть себе могилу в нашем споре. И теперь это...

Чёрт. Они снова занимаются сводничеством. Уверен, они думают, что помогают. Помогают сокрушить мои яйца. Такими темпами нам с Фрейей повезёт, если мы вообще будем физически способны завести детей.

Ладони Фрейи гладят меня по волосам.

— Ты встал передо мной.

— Ты кажешься удивлённой, — кое-как сиплю я, встречаясь с ней глазами.

Она ничего не говорит, и не буду врать, это сокрушает меня. Она никогда не должна сомневаться в том, что я встану между ней и всем, что может причинить ей боль.

«Но что, если ты сам причиняешь ей боль?»

Эта правда просачивается внутрь подобно яду, который выстреливает прямиком в моё сердце и заставляет его сжаться. Мне становится дурно.

Фрейя снова проводит пальцами по моим волосам, ласково убирая их со лба и глядя на меня так, как не смотрела уже давно. Она смотрит так, будто почти принимала меня за незнакомца, а теперь усомнилась в себе. Будто наконец-то вновь видит меня.

Десять секунд назад я бы сказал, что ничто в мире не стоит такой боли, но я ошибался. Я бы тысячу раз получил мячом по яйцам, чтобы повторить этот момент, увидеть буквально капельку признания в её глазах.

Вигго усмехается поверх плеча Фрейи. Я делаю глубокий вдох, и мое нутро скручивает ужасом. Потому что если неделя начинается так, и так братья Бергманы только начинают, то я искренне боюсь того, чем все это может закончиться.

***

Мои глаза еле приоткрываются, видят бледный сиреневый свет, струящийся через колышущиеся шторы, и снова закрываются. Буквально на секунду я не знаю, где именно нахожусь. Кровать ощущается иначе, но я готов поклясться, что Огурчик или Редиска мнёт мне грудь лапками — лёгкое, перемежающееся давление, поднимающееся по моим рёбрам.

— Привет, красавчик, — чирикает попугай.

Мои глаза распахиваются. Птица ерошит свои перья и задаёт ритм, покачивая головой.

— Эсмеральда, — шиплю я. — Даже не...

— Поскачи на члене! Но сначала полижи его. Хорошеееенько полижи.

Фрейя раздражённо стонет и пихает меня локтём во сне. Я сажусь, отчего Эсмеральда спрыгивает и раздраженно ершится.

— Засранец! — каркает она.

— Сама засранка, — шепчу я. — Фрейю разбудишь.

Внезапно дверь спальни распахивается. Эсмеральда удаляется, пролетев мимо Вигго, которого она приветствует вежливым:

— Добрейшего утречка!

Я плюхаюсь на кровать и переворачиваюсь на живот, зарываясь головой под подушку. Иметь дело с Эсмеральдой и Вигго с утра пораньше, даже не выпив кофе — это перебор.

— Моя сестра голая? — спрашивает он. — Стукни по изголовью дважды, если я могу открыть глаза.

Прежде чем я успеваю ответить, моё лицо падает на матрас. Я слышу глухой удар подушки, встретившейся с человеческим телом.

— Уф, — кряхтит Вигго.

Приоткрыв глаз, я вижу, что Фрейя теперь зарылась под подушку и одеяла. Судя по пустующему пространству на месте моей подушки, она ударила Вигго именно моей подушкой.

Прелестно.

Секунду спустя Фрейя начинает храпеть.

Вигго выпучивает глаза.

— Она храпит?

— Она храпит уже несколько лет, с тех пор как сломала нос на том футбольном поединке в воскресенье. Если вздумаешь дразнить её, я выкручу твои соски, пока не разрыдаешься. Она смущается.

— Ну ты посмотри на себя, — говорит он. — Какой защищающий муж.

— Вигго, — устало говорю я, — что ты здесь делаешь? И что на тебе надето, чёрт возьми?

Он улыбается и принимает одну модельную позу, затем другую.

— Шорты-велосипедки. Из спандекса. Нравится? Я купил их перед поездкой и просто в восторге. Дышащие. Эластичные. Ощущаются как вторая кожа.

Я закрываю глаза, и меня передёргивает.

— Я совсем не хотел видеть все подробности твоей анатомии.

— Я понимаю, если ты завидуешь. Бергманы скандально славятся размерами своих достоинств...

— Вигго, — стону я. — Заткнись. И свали куда подальше.

— Никуда я не пойду. Это твоя побудка перед Днем Братского Сплочения. Пошли. Давай, вставай, живо.

Я сердито смотрю на него.

— Не помню, чтобы соглашался на это.

— Соглашался, — говорит он.

— Неа. Определённо не соглашался.

— Мысленно согласился, — он тихонько хлопает в ладони, обоснованно боясь разбудить Фрейю, которая продолжает храпеть под одеялом. — Пошли. У женщин свои планы. Райдер и Уилла приехали примерно час назад, так что Уилла спит, но Райдер как никогда бодр и ворчлив, так что лучше не заставлять мужчину гор ждать.

— Я тоже бодр и ворчлив, — бормочу я и тру лицо. Мне в голову прилетает подушка. Я опускаю руки и награждаю Вигго убийственным взглядом. — Лучше бы там был кофе.

Он улыбается.

— Конечно. Ждём тебя на кухне через пять минут. Кофе и батончики гранолы прилагаются.

Затем он уходит, и я испытываю очень сильный соблазн плюхнуться и закутаться обратно в одеяло. Но я этого не делаю, потому что уверен — если прогуляю, Вигго провернёт какой-нибудь розыгрыш в отместку. И может быть, мне даже интересно, что задумали эти братья Бергманы.

Аккуратно выбравшись из постели, я тихо одеваюсь и спускаюсь вниз.

А через двадцать минут я оказываюсь в очень дискомфортном положении на террасе, будучи решительно уверенным, что ради этого просыпаться не стоило.

— Ой, — моя нога не должна так сгибаться. Макануи, наш приглашённый инструктор по йоге, решительно не согласен.

— Дыши, — напоминает он мне так, будто этот процесс не происходит автоматически.

— Я не могу не дышать, — бормочу я, стараясь не стонать от боли.

Оливер сердито глядит на меня, наполовину опустившись в чатурангу.

— Эйден, мне кажется, ты не вовлечён в процесс. Не ты один предпочёл бы поспать сегодня утром, но я же тут не умничаю, нет?

Макануи спокойно улыбается мне и толкает мою ногу ещё дальше.

— Твой пах очень напряжён, — говорит он. — Дыши пахом.

Я таращусь на этого парня.

— Эм. В смысле?

— Думаю, он советует тебе, — поясняет Рен с раздражающе безмятежным видом, — связать своё осознание этой части твоего тела с твоим дыханием. Это часто помогает убрать напряжение и привести наши тела к глубинной открытости и принятию. Гибкость заключается не только в теле, Эйден. Она в душе.

Да какого хрена?

— Вот именно, — кивает Макануи.

Я знаю, что Рен и Фрэнки каждое утро занимаются йогой, но бросьте. Гибкость в душе? И ещё я не понимаю, как кто-то может добровольно начинать свой день, страдая от такой боли. Я умоляюще смотрю на Акселя, который, как мне кажется, может назвать всё своими именами — то бишь, пыткой — но он смотрит на закат, с блаженным видом закинув руки за голову. Я бы тоже так смотрел, если бы Макануи не зациклился на мне.

Макануи цокает языком.

— И шея тоже. Дыши, Эйден. Дыши.

— Да дышу я!

— Шшш! — шипит Райдер с закрытыми глазами. — Я в кои-то веки не хочу придушить всех вас, засранцев. Дайте мне насладиться этим.

Я хмуро кошусь на Райдера, удивлённый спокойным выражением на его лице, пока он удерживает позу, которую показал нам Макануи. Позу, про которую я решительно сказал, что моё тело на такое не способно.

Ну. Макануи доказал (болезненно), что я не прав.

А Вигго и Оливер, голые по пояс и одетые лишь в одинаковые шорты-велосипедки, похоже, устроили соревнование по чатуранге, как можно быстрее повторяя движения той серии упражнений, что показал нам Макануи, и превратили это в какой-то лихорадочный гибрид йоги и отжиманий.

— А эти двое тебя не смущают, нет? — спрашиваю я, надеясь отвлечь от себя внимание Макануи.

Он качает головой.

— Некоторые мужчины до сих пор мальчики. С ними ничего не поделаешь.

У меня вырывается смешок.

— Справедливо.

Ещё мгновение спустя Макануи решает, что хватит меня мучить. Мы переходим к другой череде поз, которые мне всё же подчиняются, а потом мы переходим к расслаблению, что оказывается на удивление приятно. Лёжа на спине в шавасане, я смотрю на сияющий рассвет и делаю глубокий вдох. Моё сердце не колотится как бешеное, мысли не напоминают шарик в автомате пинбола. И пусть я знаю, что это продлится недолго, буквально на мгновение я упиваюсь этим — редкой тишиной в сознании, тяжёлым спокойствием, пригвоздившим мои конечности к террасе.

Макануи предлагает нам медленно сесть и завершить практику.

Намасте.

Я встаю, провожу ладонями по волосам и вытягиваю руки над головой. Я чувствую себя расслабленным везде, в том числе и в паху. Это одно из тех мест, где я и не осознавал скопление напряжения. Но задумавшись об этом, я с тошнотворным ощущением понимаю, что можно было и догадаться.

Поблагодарив Макануи, мы скручиваем свои коврики для йоги.

— Хорошая работа, Эйден, — говорит Рен, мягко хлопнув меня по спине. — В конечном счёте ты все же настроился на нужный лад.

— Спасибо. Через какое-то время стало даже неплохо. Ну ладно, дети. Это было весело...

— Воу, воу, воу, — Оливер обвивает мою шею рукой, и это просто гадость. Пот с него буквально капает.

— Отвянь, — я отталкиваю его. — Ты весь взмок.

— Ты же не думал, что отделаешься одной йогой и свободен весь день? — Вигго качает головой и вздыхает. — Эйден. Эйден, Эйден, Эйден.

Райдер пьёт воду, тщетно пытаясь скрыть улыбку.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Нас, — говорит Вигго, разворачивая меня прочь от дома, — ждет сплочающее братское приключение на весь день.

Я останавливаюсь как вкопанный, отчего братья Бергманы налетают друг на друга как костяшки домино.

— Идиоты, — бурчит Акс сзади. — Я окружён идиотами.

Я поворачиваюсь к ним лицом.

— Я не ваш брат. Разве вы не хотите делать всё это, ну... без меня?

Они все скрещивают руки на груди и наклоняют головы в одну сторону. Это чрезвычайно странно. И также... чёрт, по-своему мило.

— Вот именно поэтому, — говорит Оливер, — нам и нужен сегодняшний день.

Вигго пригвождает меня резким взглядом.

— Где-то по дороге ты забыл, что в день, когда ты стал мужем Фрейи, ты стал и нашим родственником.

Вот чёрт. Перед глазами всё расплывается от слёз. Я смотрю на свои ноги и моргаю, откашливаясь.

— Так что отвечая на твой вопрос, — говорит Райдер, — нет. Мы не хотим делать это без тебя.

Рен широко улыбается.

— Сегодняшний день — для всех нас шестерых. Братское время.

— Ты с нами навсегда, — говорит мне Акс. — Тебе не дано право вести себя так, будто тебя не касается эта сраная карусель под названием «быть Бергманом». Если я вынужден терпеть это безумие, то и ты тоже.

И прежде чем я успеваю что-то сказать или хоть сообразить, что сказать, ибо слова застряли за комом в горле, Вигго испускает пронзительный тарзанский вопль и убегает по тропинке за дом.

У меня вырывается обреченный вздох.

— Я должен последовать за ним, так?

— Ага, — говорят они все.

Выждав небольшую паузу, я делаю вдох. И когда из моих лёгких вырывается такой же тарзанский вопль, я бегу следом за ним.

Глава 15. Эйден

Плейлист: Andrew Bird — Olympians

— Всё болит, — ноет Оливер.

— Теперь ты понимаешь, как я чувствовал себя с тех пор, как Макануи накинулся на мой пах будто инструктор по строевой подготовке, — я бросаю в Оливера зефирку. Та отскакивает от его груди, но он ловит её и закидывает в рот.

Прожевав и проглотив, Оливер выгибает шею и смотрит на угасающий свет солнца, на небо, окрашенное акварельными тонами — незабудково-голубой, мандариновый и лавандовый.

— Но иногда адская боль того стоит, — говорит он. — Если это правильная боль. Это как работа над мышечной выносливостью. Это отстой. Но я не был бы готов к игре, не был бы хорош в футболе, если бы не бегал до тошноты и не поднимал тяжести так регулярно, хотя я это ненавижу.

— Это правда, — Райдер берёт термос. — Ну, только я люблю поднимать тяжести. И бегать. Но согласен с твоим утверждением, что да, боль иногда имеет смысл.

Огонь потрескивает, привлекая нас поближе к костру, заставляя ёжиться от надвигающейся темноты. Пока вокруг дует морской бриз, я смотрю на братьев Бергманов. Аксель задумчиво смотрит на огонь. Рен улыбается и жуёт смор⁵. Райдер потерялся в своих мыслях и ворошит угли. Оливер разглядывает небо. А Вигго устремил взгляд своих светлых глаз на меня.

— Как у тебя дела, Эйден? — спрашивает он.

Я откидываюсь на спинку стула, кладу одну ступню на противоположное колено.

— Всё ноет. Из-за езды на горном велосипеде и плавания до «прыжка веры».

— Я всё ещё зол, — бурчит Оливер.

Губы Вигго подёргиваются, и он подавляет улыбку.

— Я отвлёкся. Птичка издала звук, и ты же знаешь, как легко я отвлекаюсь.

— О, я знаю. А ещё знает моя ушибленная задница, которая грохнулась на землю как мешок картошки, потому что меня не поймали, — Оливер хмурится. — Поверить не могу, что доверил тебе это бесценное тело футбольной славы.

Райдер кашляет в сгиб локтя, пытаясь скрыть смех, затем делает нормальное лицо.

— Прости. Я извиняюсь. Вигго, это было дерьмово.

Вигго не обращает внимания.

— Я хочу услышать ответ Эйдена.

Один за другим их взгляды останавливаются на мне.

— Я же сказал, всё ноет. В остальном я... я в порядке. И, ээ... — я отвожу взгляд и сглатываю неожиданный ком эмоций, встающий в горле. — Это был хороший день. Так что. Да. Спасибо.

Рен наклоняется вперёд и похлопывает меня по колену.

— Вот и хорошо. Мы тебя любим, Эйден.

Братское эхо этой фразы окружает меня, отчего невозможно не улыбнуться в ответ. Райдер хлопает меня по спине, а Оливер разворачивается на стуле и укладывает ноги мне на колени.

— Гадость, чувак, — я спихиваю их. — Перебор.

— У меня всё ноет! — воет Оливер. — Мне просто нужно вытянуть куда-нибудь ноги так, чтобы не обжечь стопы.

— Какая драма, — Вигго закатывает глаза, но подвигается ближе, поднимает ноги Оливера, затем разворачивает Олли так, чтобы его ступни покоились на его бёдрах. — Итак, давайте обсудим стратегию.

— Прошу прощения? — я моргаю.

Братья переглядываются, после чего Вигго принимается загибать пальцы.

— Вы пререкались в океане. Такое кардинально недопустимо. Нельзя пререкаться с Фрейей, когда она сердита. Надо дать ей выговориться.

Мой левый глаз подёргивается. Я прижимаю к нему палец.

— Прошу. Прочти мне нотацию по моей жене, с которой я прожил почти десять лет.

— Ключевое слово «почти», — отвечает он. — Давай не будем забегать вперёд.

Я размышляю о том, как здорово было бы придушить его.

— Дальше, — Вигго загибает следующий палец. — Ты до сих пор ведёшь себя как высокомерный засранец, которого невозможно обучить. Тебе не приходило в голову, что может быть, Фрейя просто девять лет терпела такую динамику, но всегда была не в восторге? Может, она просто хочет, чтобы ты закрыл хлебало и выслушал.

— Это как с чайником, — говорит Оливер так, будто делится вселенской мудростью. — Вместо того чтобы давать ему свистеть, просто подними крышку и... выпусти пар.

Райдер хрюкает.

— Думаю, Оливер пытается сказать, — дипломатично вмешивается Рен, — что оправдываться перед Фрейей, когда она хочет озвучить свои мысли и эмоции — это не в твоих интересах. Это обернётся против тебя. Лучше выслушать её, а не оспаривать каждый аргумент.

— Да, — говорит Оливер. — Вот как он сказал.

Вигго награждает своих братьев испепеляющим взглядом.

— А мне позволите? Как единственному здесь, кто проводит внушительное время в книгах, буквально созданных для мужчин, желающих понять женские романтические взгляды.

Парни поднимают руки в жесте капитуляции.

— Николас Спаркс у микрофона, — говорит Райдер.

Вигго шумно выдыхает и зажмуривается так, будто пытается отговорить себя от проявления агрессии. Его бледные глаза распахиваются, затем награждают меня пронизывающим взглядом.

— Удар мячом по яйцам, похоже, заработал тебе несколько очков, но нам явно надо придумать что-то ещё. Что-то, что заставит её почувствовать себя...

— Любимой, — подсказывает Рен. — Любимой тобой. Есть что-то особенное, что она не так часто делает? Что-то значимое, чего она давно не делала, а ты мог бы предложить в качестве жеста? Это покажет, что ты думаешь о ней и о том, что заставляет её почувствовать себя любимой, а не только о твоих представлениях любви.

Я барабаню пальцами по подлокотнику.

— Я сводил её на свидание в кафе-мороженое, совсем как на нашем первом свидании. Ей это понравилось.

Вигго кивает.

— Хорошо, это умно. Проведение параллелей с тем временем, когда вы влюбились друг в друга. Супер. Итак, как это прошло?

Я сдуваюсь.

— О. Ну... Началось отлично. Закончилось очень плохо.

Вигго вздыхает и закрывает лицо ладонями.

— Окей, значит, для очередного свидания слишком рано, — говорит Райдер. — Ей нужна передышка. Что-то, что образно очистит её оперативную память.

— Караоке? — предлагаю я. — Она давненько не пела.

Они коллективно втягивают резкий вдох.

— Чёрт, — выдыхает Райдер. — Дело плохо.

— Определённо плохо, — говорит Аксель. — Эта чёртова женщина никогда не прекращает петь и мычать себе под нос. Мычать! — видимо, эту горесть его детства я не понимаю, потому что Аксель выглядит так, будто переживает пытку. — Если она не поёт, то всё серьёзно.

— Вы, ребята, вообще не помогаете мне успокоиться.

Вигго качает головой.

— А это не наша работа. Наша работа — помочь тебе не налажать ещё сильнее, чем ты уже налажал. Давай вернёмся к началу. Мне надо знать, где ты сейчас в ментальном плане. Как дела с книгой?

Я нервно сглатываю.

— В смысле с той, которую ты мне дал?

— Да, — отвечает он так, будто призывает себе ангельское терпение. — С книгой, которую я тебе дал. С той самой, где парень пи**ец как лажает, отделяя свои чувства и ожидая в ответ близости с женой.

— Эм, — чувствуя, как к щекам слегка приливает жар, я оглядываюсь по сторонам. — Хорошо. Пока что.

Вигго кивает.

— Продолжай.

— Это что, отчёт по книге?

— Полегче, — говорит Райдер. — Он просто старается помочь.

Верно, но давление и ожидание, взваленные на меня с той ночи, когда Вигго швырнул в меня книгу, теперь как будто сокрушают мою грудь.

В самый неожиданный момент именно Аксель вклинивается и даёт мне передышку.

— На самом деле, я сейчас читаю другую её книгу.

Вигго уставился на него и моргает так, будто у него в мозгу произошло короткое замыкание.

— Прошу прощения, что? Ты реально её читаешь?

— Ты подсовываешь их в мой чемодан каждый раз, когда я приезжаю, так что мне ещё делать? Открыть магазин любовных романов в Сиэтле? — Акс фыркает и ковыряет свои ногти. — Я начал ту, в которой герой трудоголик. Эйдену стоит её прочитать.

Я прищуриваюсь.

— Ну спасибо за проявление братской любви.

— Просто говорю, что ты наверняка почерпнёшь кое-что полезное. Пока что я узнал, что он считает себя неспособным любить, но автор начала намекать на то, что он говорит это, потому что в прошлом столкнулся с болезненным отказом и теперь отталкивает всех, кто имеет возможность заставить его опять почувствовать себя нелюбимым.

Вот чёрт. Мою грудь сдавливает, и мне приходится сделать глубокий вдох. Слова Эйдена возвращают ту режущую боль, которую я почувствовал, когда Фрейя сказала мне уйти, ту панику, которая стиснула меня, когда она не так давно выбежала из дома. Разве не это все чувствуют? Страх быть брошенным? Нелюбимым?

Не всех же бросил отец. Не все же сомневаются, насколько они заслуживают любви, если их родственник по плоти и крови не потрудился остаться с ними.

Может, я прочту ту книгу, что сейчас у Акселя. После того, как переживу чтение текущей.

Райдер отпивает из термоса и задумчиво хмурится.

— Так как он выучит свой урок? Как он вырастет? Ведь в этом и есть суть истории, так? Личностный рост персонажа?

— Я не читал, но раз это любовный роман, наверное, он выучит урок, когда влюбится, — говорит Рен, передавая Райдеру смор.

— Эй, — дуется Оливер, — я тоже хочу смор.

Рен улыбается.

— Всё будет, Олли.

— Итак? — Райдер поддевает Акселя. — Случится то, что сказал Рен?

— Я ещё не дочитал, — отвечает Аксель. — Но, наверное, это будет связано с женщиной, которая заявляется и вторгается в его мозг, и вот он уже думает только о ней, беспокоится о ней, рисует её, видит сны о ней, и вот он уже несчастен, и его упорядоченные планы наслаждаться долгой и ничем не осложнённой холостяцкой жизнью безвозвратно разрушены, — Аксель смотрит в костер и мрачно бормочет: — Иными словами, воцаряется буйный хаос.

Между братьями воцаряется многозначительное молчание, пока они переглядываются вокруг Акселя.

А затем Рен бодро говорит:

— Но хотя бы это романтический буйный хаос.

Вигго ошеломлённо смотрит на своего старшего брата.

— Аксель. Я тобой так горжусь.

— Я швырну эту книгу в огонь, — ворчит Акс.

— Эй, минуточку! — ревёт Вигго.

— Нет, — говорит Аксель себе под нос. — Отдам Эйдену. Так лучше. Ему надо.

— Похоже, тебе самому надо, — бормочет Райдер.

Аксель ничего не говорит и смотрит в огонь.

Затем внимание Вигго переключается на меня.

— Ну. Мы получили от Акса месячный запас его эмоций. Так что возвращаемся к тебе, Эйден.

— Скажу честно, я прочёл не очень много.

— Читай, — припечатывает Вигго. — Потому что пока что ты не внушаешь мне оптимизм.

Оливер жуёт свежий смор.

— Фрейя плоха. Типа, реально плоха. Что вы делали перед отъездом? Она ещё хуже, чем в ресторане.

По моим венам растекается стыд. Я тру лоб.

— Я облажался.

— Действительно, — говорит Райдер, набив рот смором. — Но как?

— Ради всего святого, без подробностей, — предупреждает Аксель.

Не знаю, то ли это потому, что я вымотался от физической активности в последние двенадцать часов, вынужденный весь день проделывать странное сплочающее дерьмо с ними, то ли мой фильтр попросту уже не работает, но я выпаливаю правду.

— Я зашёл весьма далеко, соблазняя её. Потом зазвонил мой телефон, и я отвлёкся на сообщение.

У них коллективно отвисают челюсти.

Оливер морщится.

— Фу. Я не хочу это представлять. Фу. Фу.

Вигго шлёпает его по лбу.

— Повзрослей уже, Оливер. Иисусе.

— Ты отвлёкся на телефон, — произносит Рен с ужасом на лице, — пока вы... Иисусе, Эйден! Это же...

— Ужасно, — дополняет Райдер, уставившись на меня с явным неверием.

Аксель качает головой, и его губы поджимаются от мрачного неодобрения.

— Я попросил прощения, — несчастно бурчу я. — Много раз.

— Ага, — Вигго вздыхает и трёт виски. — Извинения тут не помогут, и ты это знаешь. Женщинам надо показывать, что они желанны. Ты заставил её почувствовать, что она на втором месте. Ты поставил её в чрезвычайно уязвимое положение, а потом бросил.

— Я её не бросал, — оправдываюсь я. — Фрейя знает, что я нахожу её желанной.

— Откуда знает? — спрашивает Рен. — Уж точно не по твоим поступкам. А это важно.

Он прав. Просто я понятия не имею, что ещё делать, кроме как не допускать повторения подобного.

— Ну серьёзно, — говорит Вигго, выдёргивая меня из мыслей. — Зачем мы говорим тебе это, если ты буквально помог мне спланировать моё первое свидание, если ты помог Рену набраться храбрости и пригласить ту девчонку на выпускной? Что с тобой стало? Тебе тридцать шесть. Ты нас всех учил романтическим жестам и организации свиданий.

— Меня не учил, — замечает Аксель так, будто это достижение.

Я сердито гляжу на него.

— Эйден — эксперт в соблазнении, — объясняет Райдер. — Он и монашку заставит снять трусики. Этому он нас и научил. Однако умение пресмыкаться и вымаливать прощение в его репертуар не входит.

Вигго разворачивается ко мне, прищуриваясь.

— Погоди. Погоди, — он подаётся ближе. — Чёрт возьми. Ты никогда не пресмыкался.

Мои щёки заливает жаром.

— Как? — вопрошает Оливер. — Как это ты никогда не пресмыкался?

— Потому до Фрейи не было никого, кто бы этого заслуживал, — мямлю я.

Райдер хлопает ресницами.

— Ооооо.

— Я тебе сейчас кулаком в пах заеду, — говорю я ему.

Вигго нас игнорирует.

— Ладно. Тебе надо пресмыкаться. Прям реально пресмыкаться. Поверить не могу, что трачу отпуск на Гавайях, помогая твоей несчастной заднице.

— Я не просил вашей помощи! Более того, несколько недель назад я прямым текстом сказал, насколько я не хочу вашей помощи. Но вот мы здесь.

— Соберись, — говорит Вигго, хлопая в ладоши и полностью меня игнорируя. — Всему своё время. Эйден, впредь твой телефон не остаётся в одной комнате с Фрейей, когда вы... — его передёргивает. — Когда вы занимаетесь такими вещами.

— Но в связи с моей работой...

— Эйден, — Рен подаётся вперёд, опираясь локтями на колени. — Думаю, мы все теперь лучше понимаем, насколько на тебя давит работа в данный момент. Раньше мы не понимали, и я могу лишь вообразить себе, что попытки развивать некую бизнес-идею, пока у тебя проблемы в браке... ну, это непросто. Чересчур тяжело. Так что пока что тебе надо сделать выбор: или ты направляешь свою энергию на примирение с Фрейей, или и дальше перестраховываешься, разделяя своё время.

— И думаю, мы все видели, к чему это приводит, — говорит Райдер, приподнимая брови.

Аксель поворачивается и смотрит на меня.

— У тебя же есть партнёр, так? Тот парень, который написывал тебе у Рена. Почему он не может прикрыть тебя на неделю?

Я начинаю нервно подёргивать коленом. Теоретически Дэн мог бы прикрыть меня. Но... что если он что-то испортит, пока я не на связи? Что, если всё, ради чего я работал, будет разрушено?

— Если ты доверяешь этому парню настолько, чтобы сотрудничать с ним, — говорит Райдер, будто прочитав мои мысли, — то ты наверняка доверяешь ему в том, что он не испортит твою работу, пока ты несколько дней будешь недоступен. На самом деле, я припоминаю, что именно эта философия использовалась в крайне манипулятивной манере, пока ты преподавал мне и Уилле.

— Погоди, что? — переспрашивает Оливер.

Райдер качает головой, глядя на меня.

— Он сказал, что партнёры по бизнесу должны доверять друг другу, быть на одной волне, затем использовал это утверждение, чтобы силой отправить меня и Уиллу на сплочающую вылазку, которая так же известна, как «поход к водопаду, который навсегда останется в истории». Я после этого месяцами ходил с синими яйцами от недотраха.

Рен хмурится.

— Но это ведь был хороший день? Ты же тогда понял, что влюбляешься в неё?

Райдер бросает на Рена косой взгляд.

— Да, — медленно произносит он. — Но веду-то я не к этому.

— Ну так давай уже к сути, — бесстрастно говорит Аксель, потирая глаза так, будто уже устал от этого цирка. Я тоже.

— Я веду к тому, — отрывисто говорит Райдер, — что раз Эйден проповедует доверие между партнёрами по бизнесу и не хочет выставить себя гигантским лицемером, бл*дь, то ему лучше прислушаться к своему совету, довериться своему партнёру и на протяжении отпуска сосредоточиться на своём рушащемся браке, а не контролировать каждый нюанс бизнес-идеи, над которой он работает.

— Чёрт возьми, — произносит Оливер.

Мне ненавистно, что он прав. Я сжимаю телефон в кармане.

Вигго прослеживает за этим движением, затем щурится. Он барабанит пальцами по своим бокам.

— Ладно. Значит, договорились. Эйдену надо расстаться с телефоном. Пресмыкаться перед Фрейей. И продолжай читать любовный роман, — говорит он напрямую мне. — Долго и качественно подумай о том, что она пытается вдолбить в твою тупую башку.

— Долго и качественно, — усмехается Оливер. — Долбить. Всю ночь. Хе-хе. Это определённо преимущество любовных романов, соглашусь.

Рен откашливается, и его щёки розовеют. Райдер хрюкает.

— Погодите, что? — переспрашиваю я. — Вы о чём?

Акс вздыхает.

— Стояки от книжных потрахушек, чувак.

— Книжных чего?

Книга? Может вызвать стояк? Это что за колдовство?

Вигго тут же гасит пламя.

— Увидишь, Эйден. Просто продолжай читать и увидишь.

Райдер внезапно матерится, глядя в свой телефон.

— Что? — спрашиваем мы все.

Он прижимает телефон к груди и откашливается. Его щёки повыше бороды слегка розовеют.

— Ничего. Ну то есть, кое-что, но вы этого не увидите.

Рен морщит нос.

— О чём ты говоришь?

— Ты такой наивный, — говорит Вигго. — Она прислала ему обнажёнку.

Райдер не подтверждает, но и не отрицает.

— Женщины на массаже, — говорит он, барабаня пальцами по телефону. — Потом пойдут выпить и поужинать. Думаю, нам стоит привести себя в порядок, а потом разбавить женскую компашку.

Я стону. Я так устал, чёрт возьми, так что мысль о выходе в свет звучит ужасно. Яркое освещение, людные пространства, громкая музыка...

Погодите-ка.

В моей голове зажигается лампочка, и я кидаюсь к телефону.

— Ты что делаешь? — спрашивает Оливер.

Поиск в интернете находит два места с караоке, но только в одном живая музыка. Фрейе понравится. Я пересылаю это Райдеру, и он вскидывает брови, открывая ссылку в браузере.

— Ну ты погляди на себя, Эйден.

Я уже могу это вообразить. Улыбка на её лице, пока она поет, как её щеки заливаются румянцем, а кожа светится, и она буквально оживает. Пусть даже я всего лишь стою в стороне, вне поля зрения, наблюдаю, как она поёт. Просто видеть её счастливой уже достаточно.

Вигго вытягивается и заглядывает в мой телефон.

— Караоке? Ты отправляешь их туда? — он треплет меня по щеке. — Вот видишь, ты не совсем безнадёжен.

Я отпихиваю его руку.

— Ну спасибо.

— Сейчас скажу Уилле, — говорит Райдер, и его большие пальцы летают над клавиатурой. — Она проследит, чтобы они пришли туда.

Рен кладёт руку на моё плечо и сжимает, подбадривая.

— Ты справишься. Пришла пора для первого грандиозного жеста.

Они все улыбаются и смотрят на меня. И тут я понимаю, на что они намекают.

Я не буду петь перед целым рестораном. У меня неплохой голос. Я нормально играю на гитаре. Но я не стану позориться перед сотней незнакомцев.

— Ребята. Нет.

Вигго хватает меня за рубашку и рывком поднимает на ноги.

— Пресмыкание, Эйден. Да.

Глава 16. Фрейя

Плейлист: The Ukuleles — Rolling In The Deep

У Уиллы вырывается непристойный стон, пока она уткнулась в подушку для лица на массажном столе.

— Эй, — ворчит Фрэнки. — Некоторые из нас хотели бы получить массаж без твоих животных звуков.

Уилла смеётся.

— Прости. У меня. Всё. Так. Ноет. Ничего не могу с собой поделать.

— Заставь Райдера делать тебе массаж, — говорю я ей.

— Хех, — Уилла шумно вздыхает, когда её массажист проводит руками вверх по её смазанной маслом спине. — Райдер — это причина, по которой у меня всё ноет.

Теперь уже мой черед стонать.

Фрэнки гогочет.

— Если бы я сейчас могла дать тебе пять, я бы это сделала.

— Я хочу отдельное помещение, — бормочет Зигги в свою подушку. — Тихое. И можете, пожалуйста, посильнее? — просит она своего массажиста. — Просто грубо мните мышцы, а потом полностью убирайте руки, когда переключаетесь на что-то другое. Лёгкие прикосновения вызывают у меня дискомфорт.

Её массажист кивает.

— Конечно.

Я испытываю крохотный момент гордости за Зигги, потому что ещё несколько назад я бы и представить не могла, что она сделает такое. Но теперь она более комфортно озвучивает свои сенсорные потребности, будь то желаемые прикосновения в массаже или объяснение того, что ей нужно, чтобы групповая вылазка прошла хорошо.

— А вы тем временем? — говорит Фрэнки своему массажисту.

Массажист, трудящийся над её плечами, криво улыбается, будто это какая-то шутка для своих.

— Не трогаю ваши бёдра, — говорит он, — или же готовлюсь к непроизвольному красочному мату.

Фрэнки удовлетворённо вздыхает, когда он проводит руками вверх по её шее.

— Вы лучший.

— Как вы себя чувствуете? — нежно спрашивает моя массажистка.

— Нормально, спасибо, — говорю я ей. — Просто продолжайте в том же духе, пожалуйста.

Завершив наш вечерний массаж, мы принимаем душ и надеваем комфортные сарафаны, затем берём такси и едем поужинать и выпить. Чувствуя себя смягчившейся и расслабленной, я предвкушаю аутентичную гавайскую еду и хороший коктейль с видом на пляж.

— Я чувствую себя такой расслабленной, — говорит Зигги, помахивая руками, пока мы идём к ресторану.

Уилла смеётся.

— Умираю с голода, — говорит Фрэнки. — Мне надо затолкать в себя бургер, а потом в постельку. Я знаю, что вздремнула, но каяки меня истощили.

— А меня истощило солнце, — говорю я им. — Чувствую себя радиоактивной.

Зигги ощупывает свой нос.

— Ага. Я обгорела.

Этим утром мы плавали на каяках и ныряли с дыхательными трубками, поскольку такая активность интересна нам всем и не слишком нагружает тело Фрэнки. Затем мы вернулись, вздремнули (ну, дремали все остальные; я читала «Доводы рассудка» и наслаждалась послеобеденным солнышком), а потом собрали сумки для вечернего массажа и выхода в свет.

Это были стратегически продуманные усилия со стороны всех детей, кхм, оставить родителей одних в доме на протяжении большей части дня. В конце концов, эта поездка посвящена их годовщине.

Я смотрю на высокие медные факелы ресторана, горящие в ночи, и слушаю рёв океана. Здесь в воздухе витает чувственное, нескончаемое тепло. И что-то в этом острове — то ли людская доброта, то ли изобилие природной красоты, то ли постоянное солнце и захватывающий океан — заставляет меня чувствовать себя живой, полной надежды.

А сейчас? Отсветы пламени, накатывающие волны, тени и тёплый, знойный воздух. Я не могу отрицать, что это невероятно романтично. Но, конечно, мы с Эйденом на дне нашего брака.

Эх.

— Итак, — говорит Фрэнки, поставив свою трость между ног и вытянув руки вдоль спинки стула. — Давайте поговорим о слоне в комнате.

Зигги отрывается от своей электронной книги.

— О каком слоне? — она оглядывается по сторонам. — О. О метафорическом слоне⁶. Поняла. Я слушаю.

Уилла опирается локтями на колени и запрокидывает голову. Её кудряшки карамельного цвета пляшут на морском ветерке, глаза обеспокоенно напряжены. Фрэнки слегка хмурится, тоже сосредоточившись на мне, и мой живот скручивает нервозностью. Одно дело — рассказать моей лучшей подруге Мэй, которая знает все мои грязные секреты, но совершенно другое — открыться этим женщинам, которые знают лишь крутую старшую сестру Фрейю, у которой в жизни всё в порядке.

— Эй, — нежно говорит Уилла, накрывая мою ладонь своей и сжимая. — Никакого давления. Скажи нам тогда, когда тебе будет лучше всего.

— Как насчёт алкоголя? — Фрэнки поднимает руку, подзывая официанта.

— Только немного, — говорит Зигги, снова уткнувшись в электронную книгу. — После массажа много потеешь, так что надо восстанавливать водный баланс. Два стакана воды на каждый алкогольный напиток.

— Уф, — фыркает Фрэнки. — Дети пошли такие ответственные.

Зигги улыбается, продолжая читать, и больше ничего не говорит.

— Ага, — признаюсь я. — Для такого мне надо выпить.

Фрэнки на удивление быстро призывает персонал одним движением пальца и магнетическим взглядом в сторону беспомощного официанта, проследив, чтобы мы также заказали еду. Через несколько минут мы уже чокаемся коктейлями майтай, а Зигги — лимонадом. Расслабившись на низких комфортных креслах вокруг такого же низкого круглого столика, мы вытягиваем ноги и коллективно вздыхаем от удовлетворения.

— Ладно, — говорю я, сделав большой глоток майтай. — Мы с Эйденом проходим достаточно тяжёлый этап в отношениях. Я пока что не вмешиваю в это маму и папу, так что, пожалуйста, сохраните всё между нами и моими братьями. Я не хочу портить празднование моих родителей.

Зигги поднимает взгляд.

— У вас, ребят, всё будет хорошо?

Я делаю очередной глоток майтай.

— Я не знаю, Зигги.

Одно дело — на протяжении месяцев абстрактно чувствовать, насколько Эйден отвлечён на работу. Но совершенно другое — тот вечер на кухне, такое острое ощущение отвержения из-за этого. Его эмоциональное отсутствие причиняло боль. Но его бездумное присутствие ранит ещё сильнее. И рана продолжает нагнаиваться.

— Простите, — бормочу я, промокая глаза.

Уилла кладёт ладонь на мою спину.

— Я не могу сказать ничего такого, что помогло бы тебе пройти через это. Но просто знай, что я считаю тебя храброй и крутой. Я так восхищаюсь работой, требующейся для поддержания долгосрочных отношений. С самого моего знакомства с тобой я всегда равнялась на тебя и твой брак с Эйденом, и знание о ваших сложностях ничего не изменило. Если уж на то пошло, я восхищаюсь вами ещё сильнее.

— Спасибо, — говорю я ей. — Эта «работа» над долгосрочными отношениями, как ты выразилась — думаю, я только сейчас начинаю понимать, как много она охватывает. Это не просто компромисс насчёт того, где купить дом или сколько тратить на еду в ресторане. Я думала, это поверхностная работа, если ты встретишь подходящего человека. Потому что в детстве я видела счастье своих родителей и считала, что оно не требует усилий. Понимаете? И это казалось правдой — быть с Эйденом долго казалось естественным, по крайней мере, хорошая и счастливая часть этой работы. Пока... пока всё не изменилось. А теперь это тяжело. Всё это.

— Само собой, я недолго знакома с тобой или Эйденом, но Рен сказал мне, что он никогда не видел Эйдена таким удручённым, как когда они были в хижине, — говорит Фрэнки. — Как та, у кого личные проблемы встали на пути отношений, я могу по своему опыту сказать — иногда люди дерьмово показывают, насколько им важны их близкие люди. Это не оправдание, лишь напоминание. Я думаю, твой муж очень сильно тебя любит. Но я надеюсь, что он научится лучше это показывать. Ты заслуживаешь лучшего.

— Спасибо, Фрэнки, — шепчу я.

Зигги тянется ко мне и крепко обнимает.

— Держись, Фрей. Я тебя люблю.

Я стискиваю её в ответ и глотаю ком слёз в горле, когда мы отстраняемся.

— Спасибо. И я тебя люблю.

— Ох уж эти мужчины, — бормочет Фрэнки, не выпуская изо рта трубочку коктейля. — Заставляют нас влюбляться в них. Портят наши грандиозные планы на жизнь старой девы. Сплошные проблемы от них.

Это заставляет меня рассмеяться.

— Хорошо, что у него отменный шланг в штанах, — выдает Уилла.

— Эй! — Зигги зажимает уши ладонями. — Прекрати. Буэээ.

— Кайфоломщица, — стону я, корча гримасу, и всасываю через трубочку ещё больше коктейля.

— Прошу прощения, — отзывается Уилла. — Ладно, хватит о мальчиках. Пора напиться и спеть в караоке.

— Что? — мои глаза распахиваются шире. — Караоке?

Фрэнки склоняет голову набок и потягивает майтай.

— Маленькая птичка по имени Эйден напела нам, что ты обожаешь живое караоке.

Моё сердце сжимается.

— Он сказал вам об этом?

— Ну, он сказал Райдеру сказать мне, — уточняет Уилла. — А я сказала Фрэнки и Зигги. А потом заставила их прийти сюда. Так что в опосредованной манере да, сказал.

Я нервно кошусь на группу, размещающуюся на сцене, и на микрофон, ждущий, когда кто-нибудь схватит его со стойки и наполнит своим голосом. Фрейя, которая рванула бы туда и запела во всё горло, кажется призраком прошлой жизни. От этого осознание моё сердце стискивает печаль.

— Я не пела... несколько месяцев. В караоке, имею в виду.

— Ну, давай это исправим, — говорит Уилла. — Начнём с раунда шотов.

Зигги вздыхает и подтягивает к себе колени.

— Ну, хотя бы я захватила с собой читалку.

***

Когда Райдер был маленьким, его завораживала дикая природа. Мы ходили в библиотеку, и он заставлял меня читать ему одну за другой книги про обезьян, домашний скот, бабочек и птиц. Я узнала про практики выбора партнера и миграцию, про то, у кого животного самое маленькое то и самое большое сё. Я узнала так много, пока читала ему. Но ярче всего я помню, как узнала про инстинкты животных, заставлявших их устремляться в безопасное место раньше людей при малейшем признаке надвигающейся катастрофы.

У этого нет неоспоримых доказательств, но существует теория, что животные чувствуют вибрации земли ещё до начала землетрясения, что при изменении давления и приближении сильных штормов они чувствуют это в воздухе, поэтому ищут укрытие и поднимаются на более высокие места. Я подумала, что это невероятно — мудрость животных, предвидящая катастрофу задолго до того, как тупенькие людишки догадаются, что их мир вот-вот встанет с ног на уши.

Но сегодня, прямо сейчас, я чувствую себя как одно из этих животных — мои органы чувств сделались чуткими, восприятие обострилось. Может, это потому что я на идеальном уровне лёгкого опьянения, когда слова ещё не путаются, а тело не стало ленивым. Я спокойна, но вместе с тем бдительна, расслаблена, но сосредоточена. И что-то в воздухе изменяется, пока я потягиваю свой напиток и наблюдаю за приготовлениями музыкантов.

— Воу, — говорит Зигги, опуская свою читалку. — Я не сообразила, что тут живая музыка. Это намного лучше, чем заранее записанные версии, — мгновение спустя она бормочет: — А барабанщик вроде как горяч.

Фрэнки поигрывает бровями.

— Нравятся плохие мальчики, да?

Зигги ярко краснеет.

— Думаю, мне нравятся татуировки.

— Ты же женщина, — мудро комментирует Уилла. — Естественно, тебе нравятся татуировки. Это заложено в нашем ДНК.

— А? — Зигги морщит нос. — Как?

— Я имею в виду... — Уилла потягивает майтай. — Не буквально. Я искажаю правду, потому что Руни здесь нет, чтобы она донимала меня научной точностью, но... — она с умоляющим взглядом поворачивается к Фрэнки.

— Она имеет в виду, — говорит Фрэнки, — что ты не первая женщина, которая смотрит на такого парня и испытывает влечение. Парни с татушками источают определённую ауру опасности и интенсивности. И животной части нашего мозга это нравится. Хотя я скажу, что не надо судить книгу по обложке. Часто типы с самой грубой внешностью втайне имеют большое доброе сердце, — она улыбается и играет трубочкой от коктейля. — А прилежных хороших мальчиков надо остерегаться.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать пылкое согласие. Я не хочу травмировать Зигги. Но я остро помню наш первый с Эйденом секс, и какой шок я испытала, когда этот неизменно вежливый, безупречно одетый задрот с докторской степенью перевернул меня на матрасе, закинул мою ногу на своё плечо и нашёптывал мне самые грязные фразочки, что я когда-либо слышала от любовника.

На тот момент это был самый сильный оргазм в моей жизни. И после этого пути назад не было.

Зигги щурится.

— Это... мы говорим о...

Коварная улыбка Фрэнки делается ещё шире.

— О мой бог, — Зигги сильнее сползает по сиденью и поднимает читалку. — Меня стошнит.

— Сурово, Фрэнки, — говорит Уилла.

— Что? Я была деликатной. Это ты сказала, что у её брата большой шланг!

Зигги встаёт и кладёт свою читалку на стол.

— Я пойду в туалет, умою лицо, которое горит из-за того, что вы двое каким-то образом фильтруете свою речь ещё хуже, чем я. А когда я вернусь, больше никаких отсылок к анатомии моих братьев, хватит.

— П-прости, Зигги, — говорит Уилла, стараясь сдержать смех.

Фрэнки отдаёт честь.

— Слушаюсь, капитан.

Я перестаю обращать внимание на разговор Уиллы и Фрэнки, поскольку мой взгляд бродит по ресторану под открытым небом. Ночь делает мир волшебным, со светящимися огнями и медными факелами тики. Воздух кажется более тёплым, сладким, полным жара и ночных цветов, и когда басист для пробы задевает струну, дрожь волнения пробегает по моей спине.

Звук получается громким, и резонанс резко раздаётся через динамики, после чего обрывается. Басист поднимает взгляд и виновато улыбается, когда люди дёргаются от неожиданности.

— Извините за это, ребят.

Он обводит взглядом пространство, а сам опускает бас-гитару и следом проверяет укулеле, а затем его глаза останавливаются на мне. Очередная вспышка осознанности проносится по моему телу. Эхо чего-то, что я не чувствовала месяцами — чистый, животный интерес.

«Привет», — произносит он одними губами.

Я вежливо улыбаюсь в ответ, не размыкая губ, затем отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на своём поке.

— Кому хватит храбрости подняться и проверить нам баланс между музыкой и голосом? — спрашивает он в микрофон.

Уилла толкает меня коленом.

— Он смотрит на тебя. Давай. Иди.

Я потягиваю майтай.

— Нет.

— Почему нет? — спрашивает Фрэнки.

— Этот парень смотрит на меня так, будто я — ужин. Мне не хочется становиться главным блюдом.

— Ой, да он безобидный, — говорит Уилла. — Ты сама сказала, что давно не пела в караоке. Пение делает тебя счастливой, Фрейя. Так что получай удовольствие, игнорируй флирт и открывай сцену!

Басист задевает струну, и та издает томный звук.

— Никто? — спрашивает он. — Даже хорошенькая блондинка в кроваво-красном сарафане?

К моим щекам приливает жар. Я накрываю лоб ладонью как козырьком, прячась.

— Я же говорила, что это платье — плохая идея.

Уилла поигрывает бровями.

— А я говорила, что это платье — лучшая идея. Красный смотрится на тебе прямо-таки греховно.

— Это всё декольте. Сисечки, — Фрэнки изображает поцелуй шеф-повара. — Великолепно!

— После этого я прикончу вас обеих, — бормочу я, затем опускаю руку и снова смотрю тому парню в глаза.

Он триумфально улыбается и переключается на мелодию известной песни о любви.

Мужчины. Изящность на уровне слона в посудной лавке.

— А вот и она, — говорит он.

Я встаю, беру свой коктейль и пробираюсь вперед, к сцене.

Когда я уже близко, парень обходит микрофон и улыбается мне. Он примерно моего роста, и вблизи я вынуждена признать, что он привлекателен. Пирсинг в брови. Пронизывающие ореховые глаза. Насыщенно бронзовая кожа и тёмные волосы, собранные в гульку на затылке. Татуировки, поднимающиеся по правой руке.

Левой рукой я ставлю свой майтай на ближайший столик. Моё кольцо отражает искры света и привлекает его внимание.

Он вздыхает.

— Лучшие всегда уже заняты.

Я невольно улыбаюсь теперь, когда знаю, что мы на более комфортной территории.

— Меня сюда вытащили ради моего семейного положения, или я создаю впечатление той, кто умеет петь?

Он смеется.

— Я надеялся насчёт первого и был уверен во втором. Зовут Марком.

— Привет, Марк. Фрейя. Что у нас будет?

— Что ты поёшь? — спрашивает он, поигрывая струнами и делая шаг назад.

— Да что угодно.

— Хм, — он прикусывает губу. — У тебя голос с хрипотцой. Альт?

— Не то чтобы я хотела хвастаться, но мой голос становится таким, как я захочу. Так что обо мне не беспокойся.

Он смеётся, запрокинув голову.

— Чёрт, у меня проблемы. Ладно, Адель, — говорит он, подмигивая, затем берёт укулеле и быстро наигрывает мелодию. — Готова?

— Ага.

Когда он увеличивает громкость и повторяет вступление, я хватаю микрофон, наполняю лёгкие воздухом и беру первую ноту, тёплую и насыщенную, как солнечный свет, льющийся из моего горла. Глаза щиплет от слёз, когда я чувствую силу в своём голосе. Это землетрясение в моей груди, предупреждение, сотрясающее меня из центра тела и во все стороны.

«Больше никогда не забывай меня вот так».

Как я позволила этому ускользнуть от меня? Как я настолько онемела, что похоронила эту нужду петь, подобную потребности в дыхании, потребности в чувствах?

Каким-то уголком своего сознания я понимаю, что притупила свои чувства тогда, когда притупила свою боль. Потому что ты не можешь выбирать, какие эмоции чувствовать — или ты осознаёшь и испытываешь их все, или нет. И я выбрала онемение, чтобы пережить боль своего брака.

Но больше нет. Моё сердце, его глубина и дикость созданы не для того, чтобы быть похороненными. Моё сердце должно придавать силы моей жизни. Питать мою работу, мои отношения, моё стремление к радости. И я снова принимаю эту силу, пока каждая нота пробивает мои лёгкие и разносится по пространству вокруг. Я даю себе обещание: я больше не брошу себя вот так. Я больше никогда не буду подавлять эту жизненно важную часть себя.

Когда Марк ускоряет темп и присоединяется ко мне в гармонии, остальные музыканты тоже подключаются. Я закрываю глаза и во всё горло пою припев. Впервые за долгое время я чувствую себя живой.

Дико и прекрасно живой.

Глава 17. Фрейя

Плейлист: Cage the Elephant — Whole Wide World — Unpeeled

Бурля адреналином, я плюхаюсь обратно на своё место, задыхающаяся и вспотевшая. Такое чувство, будто лампочка во мне снова горит, горячая и раскалённая, и я вздыхаю с облегчением.

— Это было невероятно, — говорит Уилла, подвигая ко мне свежую порцию коктейля.

Я беру из бокала цветок гибискуса, облизываю стебелёк, затем пристраиваю его за своим ухом.

— Спасибо. Это ощущалось невероятно.

— Ты всех размазала, сестрёнка.

Узнав голос своего младшего брата, я машинально отвечаю:

— Спасибо, Олли, — затем повторным взглядом окидываю долговязого блондина, стоящего рядом. — Олли?

Я резко поворачиваю голову, расширяя фокус внимания и подмечая две широкоплечие фигуры, прислоняющиеся к колонне возле нашего столика. Райдер. Рен.

Я оборачиваюсь за себя. Аксель. Вправо. Вигго. Он улыбается.

— Привет, сестричка.

— Привет, — осторожно отвечаю я, оглядывая их всех. — Вы что тут делаете, ребята?

Оливер наклоняется мимо меня и хватает кусочек копчёной свинины.

— Слышали, тут живое караоке.

— Вот и решили заскочить, — говорит Вигго.

Я смотрю на Рена. Он чист сердцем и ужасно не умеет врать. Но он сосредоточен на Фрэнки, язык которой проделывает такие штучки с коктейльной трубочкой, что даже я краснею.

Райдера прочесть невозможно. Акселя тоже. Проклятье.

— Где Эйден? — спрашиваю я.

Акс достаёт руку из кармана и показывает на караоке-группу.

— Вон там.

Я так резко поворачиваю голову вперёд, что что-то в моей шее щёлкает, а потом жжётся.

Твою. Ж. Мать.

Эйден забирает у Марка электрогитару, и отсветы факелов оставляют золотые проблески на его тёмных волосах, озаряя его крепкий силуэт. Рубашки с короткими рукавами ни на ком не смотрятся хорошо, кроме Эйдена, и этот вечер не является исключением. На нём синяя батистовая рубашка с небрежно подвёрнутыми рукавами, одна из моих любимых, потому что в ней его яркие, синие как океан глаза кажутся ещё более синими. Мягкая и поношенная ткань облегает мышцы его рук, пока он поднимает ремень гитары и закидывает на плечо.

Шорты хаки. Длинные загорелые ноги с тёмными волосками. Я помню, как они ощущались, задевая меня в постели прошлой ночью, помню тот импульс тоски, пронзивший меня, когда он повернулся и вздохнул во сне.

Когда его пальцы перебирают струны, я скрещиваю ноги от ноющего ощущения между ними.

Я пьяная. Дело наверняка в этом.

— Мне уже мерещится, — бормочу я.

— Почему ты так решила? — небрежно спрашивает Райдер. В какой-то момент моей беззвучной паники, пока я смотрела на Эйдена, Райдер оказался возле Уиллы на её стуле, и его палец принялся лениво играть с её кудрями.

— Потому что Эйден может читать лекции про прогрессивные бизнес-практики и микрозаймы перед 11-тысячной аудиторией, но когда я в последний раз попыталась вытащить его в караоке со мной, он чуть не вылез из собственной шкуры. Он стесняется петь перед другими людьми.

Хотя у него очень красивый голос. И когда он играет на гитаре, мне кажется, что я вижу ту часть его, что выходит на поверхность лишь тогда, когда мы делим музыку.

Вигго пристраивает задницу на спинку моего кресла и поправляет гибискус в моих волосах.

— Когда это было?

Я сглатываю, мой взгляд устремляется вперёд, где Эйден стоит спиной к нам и говорит с музыкантами.

— Несколько лет назад.

— Хм, — отзывается Вигго. — Давно. Может, он поборол тот страх.

— А может... — Оливер поднимает взгляд от моего поке, которое стащил себе, и съедает ещё кусочек. — Может, он до сих пор боится выступать и очень нервничает, но всё равно это делает.

— С чего бы вдруг?

Вигго склоняет голову набок.

— Вот и мне интересно.

Низкие ритмичные аккорды песни, которая мне точно известна, но я её пока не узнала, разносятся по воздуху. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда голос Эйдена звучит через микрофон, и наши взгляды встречаются — два проводка под напряжением снова соединились и выгнулись дугой разряда. То примитивное ощущение, что я снова могу чувствовать Эйдена — его нервозность, его интенсивность, его любовь — обдаёт раскалённой и потрескивающей вспышкой, простреливая ту связь, что живёт под моей кожей.

У него красивый голос — насыщенный и низкий, немного хрипловатый. Когда мы встречались и только-только поженились, он много практиковался с гитарой, и мы часами пели. Когда у нас не было денег на посещение всяких заведений, когда у нас был только разваливающийся дом, нуждающийся в ремонте, два спасённых кота-потеряшки и всё время в мире, мы расправлялись со своими делами, а потом сидели на заднем дворе, заросшем полевыми цветами и лимонным деревом с ярко-жёлтыми фруктами.

Я делала так много лимонада, что у нас во рту образовались язвочки.

И Эйден пел эту песню.

Я узнаю её, когда вступает барабанщик, и моё сердце колотится так же сильно и быстро. Эйден удерживает мой взгляд, перебирая струны и играя по памяти. И когда он доходит до припева, поёт обещание, что ничто не помешает ему найти любимую женщину, я чувствую, как мир подо мной кренится.

Исчезает всё, кроме Эйдена. Мир становится мягким и теряет фокус, как размытое пятно ночного неба, тёплого ветра и света факелов. Каждый мой вдох горячий и резкий, окрашенный слезами. Такое чувство, будто боль от всего сломанного медленно срастается обратно. Это причиняет боль, как первый бережный, ужасно пугающий шаг к исцелению.

Эйден до сих пор смотрит на меня, и его губы изгибаются в мягкой улыбке.

Я улыбаюсь в ответ. И маленький бутон надежды расцветает в моей груди.

***

Песня завершилась, но она эхом отдается в моём теле, пока Эйден не отводит от меня глаз, даже снимая ремень гитары с плеча и передавая инструмент Марку. Стоя лицом к густому скоплению людей, которые подошли ближе к сцене, включая нескольких женщин, с интересом заглядывающихся на него, Эйден отводит глаза ровно настолько, чтобы обойти их. Я надеюсь, что они видят толстый ободок обручального кольца на его пальце. Я надеюсь, что они знают — он мой.

Мой. Интенсивность моей реакции нервирует меня, и сердце ухает в пятки от воспоминания: продавец-консультант, игнорирующая меня и бессовестно флиртующая с ним. Пока он выбирал обручальные кольца. Ну потому что все флиртуют с Эйденом. Мне приходится нести этот крест, раз я вышла замуж за обаятельного и красивого мужчину.

— Чем я могу вам помочь? — спросила она.

Она похлопала ресницами и опёрлась на витрину с ювелирными украшениями. Но Эйден смотрел на кольца за стеклом. Он ни разу не поднял взгляд, держал меня за руку и большим пальцем выписывал медленные круги на моей ладони. Привычка, которая успокаивала и его, и меня.

— Мне нужно что-то, — сказал он, — что кричит «несвободен».

Он выбрал широкий и ровный ободок кольца. Кольца, которое я теперь нахожу взглядом — полированное белое золото, ярко контрастирующее с его загорелой натруженной кожей, сверкающее в тёплом освещении, пока Эйден проводит пальцами по волосам и отводит вспотевшие пряди со лба. Я отсюда вижу, что его руки дрожат.

Он нервничал, пока пел перед всеми этими людьми. Но всё равно сделал это. Ради меня.

— Вы на него надавили, — говорю я Вигго, хотя мои глаза не отрываются от Эйдена.

Краем глаза я вижу, как Вигго вскидывает руки.

— Он сам пошёл туда...

— Но вы сказали ему сделать это. Вы все ему сказали, я не сомневаюсь, — меня переполняет желание защитить. Я хочу схватить своих братьев и настучать по их твёрдолобым башкам, пока они не послушаются и не перестанут наконец-то лезть в мои дела. — Ему необязательно так мучить себя, чтобы показать мне, что я для него значу.

Вигго скрещивает руки на груди и смотрит сердито.

— Никто его ни к чему не принуждал.

Я ему не отвечаю. Я наблюдаю за Эйденом, который удерживает мой взгляд, пробираясь ко мне, рассекая толпу, которая затихает, когда Марк берёт укулеле и начинает играть мелодию в стиле регги. Моё сердце грохочет в ритме ударных, когда Эйден подходит ближе, словно большой кот, крадущийся сквозь джунгли. И когда до него остаётся лишь несколько метров, я встаю с кресла и делаю инстинктивный шаг назад, приготовившись к тому, что он на меня накинется.

Вот только он делает это нежно, сдержанно. Волна, нараставшая до устрашающих высот, неожиданно переходит в мягкий и убаюкивающий спад.

— Фрейя, — тихо говорит он. Шершавые, нетвёрдые ладони обхватывают моё лицо, его тело вскользь задевает моё. Тёплый и нежный, мягчайший поцелуй дотрагивается до моих губ, содержа в себе отголосок мятных листьев и рома. Поцелуй благоговейный. Осторожный. Как и наш первый поцелуй, который я до сих пор помню, потому что Эйден поцеловал меня так, будто не мог поверить, что это происходит.

Слёзы наворачиваются на мои глаза, и я кладу ладони поверх его рук, затем провожу по предплечьям. Эйден заставляет нас медленно попятиться в тень. Тёмные глянцевые листья легонько задевают мою кожу, когда он прижимает меня к колонне, спрятанной от чужих глаз и факелов тики. В свете луны прохладнее, и я дрожу.

— Зачем ты это сделал? — шепчу я. — Ты ненавидишь петь на публике.

Его ладони проходятся по моей шее, большой палец медленно проводит по моему горлу. Во мне вспыхивает дождь искр.

— Это называется грандиозные жесты. И пресмыкание.

У меня вырывается удивлённый смешок.

— Что?

— Музыка говорит с тобой, Фрейя. Она заставляет тебя чувствовать. И раньше мы делили это, чувствовали эту связь. Я хотел... я хотел показать тебе, что ты значишь для меня. Я хотел, чтобы ты снова это почувствовала.

— Так и было, — шепчу я. — Я это почувствовала.

Эйден крадёт ещё один мягкий поцелуй, затем отстраняется, и его выражение серьёзнеет.

— Вчера ты сказала мне то, что непросто было услышать. Но... мне нужно было это услышать. Что мои действия слишком долго не показывали тебе, что я тебя желаю. Мне ненавистно понимать, что я не показывал тебе, как много ты для меня значишь, Фрейя. Я пытался, но осознал, что делал это в своей манере, а не в твоей. Вся моя работа делалась ради нас, но ценой этому стало то, что позволяло тебе чувствовать себя любимой. Прости, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять. Я хочу исправить это, стать лучше.

Перед моими глазами всё расплывается от горячих слёз.

— И что потом, Эйден?

Его лицо напрягается от непонимания.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты заманишь меня в своей... манере, как ты умеешь, и я поведусь, а потом я буду хотеть этого от тебя, Эйден. И конечно, это возможно здесь, пока мы в раю, а потом, когда мы вернёмся домой, и будет звонить телефон, и на почту будут сыпаться письма, и ты будешь не менее занят и...

— Всё будет иначе, — шепчет он. — Я обещаю. Сегодня вечером я поговорю с Дэном. Как только мы вернёмся в дом. Я придумаю, как снять с себя часть обязанностей. И да, поначалу это будет вызывать у меня стресс, и нет, результат не будет достигнут за одну ночь. Я уверен, что опять как-нибудь налажаю, но теперь я понимаю, Фрейя. Я решительно настроен это изменить.

На мои глаза наворачиваются слёзы. Боже. Это все те слова, которые я хотела услышать. Всё, что я надеялась услышать. Но как я могу знать? Как я могу верить, что он больше не причинит мне боли?

Я всматриваюсь в его глаза и сдерживаю слёзы. Мой живот скручивает узлами. Мне так страшно, я стою на краю обрыва. Потому что в этом и суть — свободный прыжок веры. Веры в то, что ты не ошиблась, что верёвка, на которую ты полагаешься, тебя подхватит, и стремительное падение приведёт не к гибели, а к приливу облегчения, к крепкой способности быть храброй и бесстрашной.

Мне нужно посмотреть сквозь прошлые поступки Эйдена и верить тому, что он обещает сделать. Мне надо выбрать его, рискнуть — не из-за того, что диктует недавнее прошлое, а из-за того, кем я считаю Эйдена в его душе, в его лучшей версии себя.

Я смотрю на него, пока лунный свет обрисовывает грани его лица, пока его глаза светятся немыслимой звёздной синевой. И моё сердце гулко ударяется о рёбра.

Эйден всматривается в мои глаза и слишком хорошо читает меня.

— Пожалуйста, Фрейя.

Я не могу объяснить, почему делаю это, что придаёт мне храбрости ступить в эти воды, что однажды уже потопили меня. Вот только я смотрю в его глаза и вижу там проблеск мужчины, за которого вышла замуж, а также обещание выросшего и изменившегося мужчины, которого я лишь начинаю понимать. Наши брачные обеты эхом отдаются во мне, и я крепко цепляюсь за них для храбрости.

Я обещаю надеяться на всё, верить во всё...

— Да, — шепчу я.

Эйден резко выдыхает, аккуратно обвивая меня руками. Его губы такие мягкие, каждое его слово подчёркивается ласковыми поцелуями.

— Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо.

Глава 18. Эйден

Плейлист: Flipturn — August (Acoustic)

Фрейя растянулась на животе поверх полотенца и читает, подперев подбородок ладонями.

Я не могу не смотреть на неё, на её ступни, которыми она покачивает, перелистывая страницу, на бантики на её бёдрах, трепещущие на ветру. Тоненькие светлые волоски на её теле блестят на солнце. Я хочу делать грязные, боготворящие вещи с телом своей жены, и всё это сейчас не представляется возможным. По крайней мере, за пределами моего разума, где всё это остаётся, обрастая деталями и изобретательностью.

А это означает, что как бы мне ни хотелось читать книгу, данную мне Вигго, я уже десять раз перечитал одну и ту же строчку.

Моя теща поворачивается на своём шезлонге и улыбается мне.

— Ты читаешь любовный роман, Эйден?

Фрейя приподнимает голову и косится на меня.

Я захлопываю книгу, попавшись с поличным, и мои щёки заливает жаром.

— Ага. Вигго мне одолжил.

Алекс, мой тесть, поднимает взгляд от своей книги и щурится, присматриваясь к обложке.

— А. Клейпас. Она хороша.

Мои брови удивлённо приподнимаются.

— Ты её читал?

Он улыбается.

— Я каждый вечер читаю Элин любовные романы.

Она шлёпает его по руке.

— Ты их травмируешь.

— Что? — переспрашивает он. — Я же сказал, что читаю их тебе, а не то, что я...

— Александр, — Элин хватает его за подбородок и целует. — Тебе надо окунуться. Ведёшь себя гадко.

— Да? — он наклоняется за очередным поцелуем.

Фрейя утыкается лицом в свою книгу и стонет.

Это заставляет их обоих рассмеяться, и Алекс встаёт, поднимая Элин на ноги. И я не впервые поражаюсь им. Семь детей. Травма, кардинально меняющая жизнь. Три десятилетия вместе. И они до сих пор смотрят друг на друга с безмерным обожанием.

Я сглатываю едкий привкус разочарования, подступающего к горлу. Потому что я чувствую то же самое к Фрейе, и когда думаю о том, чтобы состариться с ней, выстроить совместную жизнь, я представляю, что всё ещё хочу её, желаю её, ценю её вот так. И всё же резкий прилив обострившейся тревожности, давление планирования семьи привели к тому, что я чуть не испортил наш брак окончательно.

Я отбрасываю эти упаднические мысли в сторону. Я не могу позволить им даже немножко задержаться в моём мозгу. Фрейя даёт мне шанс всё исправить. Она сама мне так сказала. Я должен держаться за это.

— Мне надо в туалет, Алекс, — говорит Элин, мягко отстраняясь из его объятий. — Поплаваю попозже.

— Эйден, — отрывисто говорит мой тесть.

Я тереблю свою книгу.

— Да.

— Пошли, сынок, — он тепло улыбается. — Давай поплаваем.

Я не могу отказать ему, когда он зовёт меня «сынок», и он это знает. Встав, я откладываю книгу и присоединяюсь к нему, наблюдая за его осторожными шагами по песку, пока мы приближаемся к воде. У Алекса самый современный, не боящийся воды протез левой ноги, которую ампутировали чуть выше колена, когда Фрейя была ещё маленькой, а он был полевым медиком в армии. Я смотрю, как он идёт — спина прямая, левая нога ступает с небольшой задержкой, пока он оценивает твёрдость песка — и молюсь, чтобы он не упал.

— Я в порядке, Эйден, — говорит он.

Я резко вскидываю взгляд.

— Извини. Я не хотел создать впечатление, будто считаю иначе.

Его пронизывающие зелёные глаза пару мгновений изучают меня, морской бриз ерошит его медные волосы, которые он передал Рену и Зигги, но уже перемежающиеся сединой оттенка чистой бумаги, прижатой к новенькому пенни. Он кладёт ладонь на моё плечо и сжимает.

— Твоё беспокойство глубоко пускает корни, потому что ты любишь всем сердцем, Эйден. Я не возражаю против твоего беспокойства. Просто хотел тебя успокоить.

— Я это ценю, — моё горло будто набухло, когда я сглатываю. — Но я понимаю, что иногда это может показаться избыточным.

— Как и растение, которое не было подрезано. Это не означает, что корни плохие. Просто ему нужна помощь, чтобы оставаться в норме. Я всегда думал, что это важное сходство между тобой и Фрейей.

Я кошусь на него.

— Что? — мы с Фрейей такие противоположности, что комментарий абсолютно застаёт меня врасплох. — В чём мы схожи?

Алекс широко улыбается.

— Вы оба любите всем сердцем, и из этого исходят ваши убеждения. Твои убеждения сплетаются с прагматизмом и, конечно же, с твоей тревожностью. Убеждения Фрейи сплетаются с её потребностью угодить, желанием исцелить. Это как бутон и лист одного растения могут быть абсолютно разными, но расти на одной почве, от одной корневой системы. Так я воспринимаю вас двоих.

— Я... никогда не задумывался об этом под таким углом. Но то, что вы так думаете обо мне и Фрейе — это глубочайший комплимент.

Мы заходим в воду, и Алекс плавно ныряет в накатывающую волну. Я следую за ним как раз вовремя, после чего мы выныриваем с другой стороны и стираем воду с лиц. Он переворачивается на спину и дрейфует совсем как Фрейя в наш первый заход в океан. Пусть она копия матери, на мгновение я вижу её в его улыбке.

— Парни говорят, что ты затеял внушительный бизнес-проект, — говорит он. — Никаких подробностей, только то, что это заставляет тебя вкалывать с утра до вечера. Как ты держишься?

— О, — я убираю волосы с лица. — Бывало и лучше.

Алекс косится на меня.

— Пребываешь в стрессе.

— Да. Это моя вина. Я контролирую каждую мелочь, хотя не обязан. Но вчера я позвонил своему бизнес-партнёру и обсудил кое-какие планы, чтобы помочь мне делегировать часть ответственности. И ещё он ввёл меня в курс дела касаемо финансов. Если в следующие несколько недель всё будет хорошо, мы получим инвестора-ангела, и тогда я сумею наконец-то расслабиться.

— Возьми себе передышку, как только разберёшься с финансированием.

— Непременно.

— Но до тех пор весьма напряжённо? — спрашивает он.

Я киваю.

— Ага. Последние несколько месяцев были не самыми простыми в этом отношении.

Алекс заплывает подальше, и я следую за ним, перебирая конечностями в бирюзовой воде.

— После моей операции... — он кивком показывает на свою левую ногу и чёрный протез, выделяющийся в воде. — Я переживал тяжёлый период. Месяцами едва мог держать голову над поверхностью. Я привыкал к жизни на гражданке, дома с двумя детьми... один ещё и новорождённый, появившийся буквально через три месяца после моей операции. А потом у Элин была послеродовая депрессия. Ты об этом знал?

Я качаю головой.

— Если так подумать, я не уверен, что кто-то из детей знает. Просто я и не подумал это обсуждать, но когда у вас с Фрейей появятся дети, тебе нужно будет следить, нет ли симптомов.

— Конечно.

— Вот и хорошо. Так о чём это я? О. Да. Так вот, я вернулся к работе в больнице, а не в горячих точках. На руках у меня был Аксель с его адским поведением новорождённого, Фрейя, которая была невыносимым карапузом, Элин, превратившаяся в тень прежней себя, и я сам, отчаянно желающий ощутить немного нормальности, когда всё так изменилось.

— И внезапно всё это давление показалось... непреодолимым. Однажды утром я проснулся, чувствуя себя так, будто тону.

— И что ты сделал?

Алекс косится на меня и щурится от солнца.

— Я принял помощь.

Мой желудок скручивает узлами.

— От кого?

— От друзей. От моей матери. От психологов. Мама дважды в неделю забирала Фрейю с утра, чтобы дать Элин передышку. Элин начала принимать антидепрессанты и посещать психолога. Я признался своему начальнику в больнице, что взял больше, чем могу вытянуть, так что мы сократили мои рабочие часы. А потом я проследил за тем, чтобы выделять время для семьи, устранять то, что для нас перебор, и дальше постепенно выстраивать нашу жизнь. Но всё равно, тогда приходилось непросто. Тяжёлое было время. А когда Элин попросила третьего ребёнка, я ей сказал, что она бредит.

Я улыбаюсь.

— И как долго это продлилось?

— О, я сдерживал её достаточно долго. Сказал, что нам нужно время передохнуть. Вот почему Фрейя и Аксель так близки по возрасту, а до Рена была ощутимая пауза. У меня есть теория, почему он был таким мирным ребёнком. Он родился в мире. Мы отдохнули и нашли баланс, в целом пребывая в хорошем состоянии, когда он родился.

— А что объясняет ворчливость Райдера?

Раскатистый хохот Алекса разносится над водой.

— О, это просто Райдер. Ворчливый и упрямый как бык, родился когда захотел и как захотел — на три неудобные недели раньше, в вашингтонской хижине. Очень в стиле Мистера Лесника. А потом появились Хаос Первый и Хаос Второй в попытках родить ещё одну девочку, — он окидывает взглядом берег и замечает Зигги, свою копию с яркими зелёными глазами и медными волосами. Она сидит, подобрав колени, и читалка скрывает её лицо. — А потом мы родили её, — мягко произносит он. — И тогда я сказал Элин, что хоть большая семья была моей идеей, и ей это пришлось по душе, но если она хоть взглянет на меня так, будто хочет ещё детей, я уйду в поход в лес и больше не вернусь.

У меня вырывается смех, а взгляд находит Фрейю, которая опирается на ладони и наблюдает за нами.

— Жизнь сложная штука, Эйден, — говорит он. — Дети делают её невероятно прекрасной, но точно не упрощают. Убедись... убедись, что вы оба готовы к этому, и только потом ныряй в омут родительства. Нет ничего постыдного в том, чтобы не спешить и сначала позаботиться о себе.

Я киваю и с трудом сглатывая, стараясь сдержать то, что хочется сказать, ибо я знаю, что Фрейя хочет защитить своих родителей от нашего бардака.

Моего бардака.

Который я учинил для нас.

Но если бы я мог задать ему вопрос, я бы это сделал.

«Как ты это делаешь? Как ты любишь столько открыто? Как ты делаешь это без страха запятнать... всё? Как ты работаешь так усердно, любишь так крепко и успеваешь это всё? Как ты научился это делать? Получится ли у меня?»

Алекс перестает дрейфовать в воде и сокращает расстояние между нами, выдёргивая меня из мыслей. Он сжимает мои плечи и смотрит в глаза, затем говорит:

— Похоже, ты многое несёшь на себе, Эйден, но ты не обязан нести это в одиночку. Я всегда рядом. Пусть я знаю, что я не твой отец, я люблю тебя как родного. Я горжусь возможностью назвать тебя сыном.

В моём горле встаёт ком, после чего я хриплым шёпотом выдавливаю:

— Спасибо.

— Иди сюда, — он привлекает меня к себе, в такое же крепкое объятие, каким он одаривает своих сыновей, и его ладонь стискивает мой затылок.

Я могу расплакаться. И по его примеру я знаю, что это не делает меня слабым или поломанным. Поскольку я видел, что Алекс не раз прослезился, целуя своих сыновей в лоб. Он показал мне, что сила кроется в том, как открыто ты обнажаешь своё сердце, а не в том, как крепко ты его обороняешь. Просто я никогда не думал, что могу так поступить, что я способен на такую уязвимость.

Я начинаю понимать, что это так. И что попытки спрятаться от этой уязвимости обошлись дорогой ценой не только мне, но и Фрейе. И нашему браку. Я не могу исправить то, сколько работы нужно сделать, или сколько долларов предстоит заработать. Но я могу исправить это. Сколько себя я обнажаю, сколько всего я вверяю ей.

Горячая слеза скатывается по моей щеке, пока Алекс похлопывает меня по спине, затем нежно отстраняется, всё ещё держа меня за плечи. Я стираю ладонью слезинку и прочищаю горло.

— Я забыл упомянуть ещё одну вещь, — тихо говорит он, — на которую я очень сильно полагался в те тяжёлые месяцы.

— И что это?

В уголках его глаз образуются морщинки, когда он улыбается.

— Смех.

По негласному пониманию мы оба ещё раз скрываемся под водой, затем всплываем и ловим волну к берегу. Алекс идёт по плотному песку, приковывая всеобщее внимание и говоря что-то, чего я не слышу, потому что вытрясаю воду из уха. А потом он вскрикивает, спотыкаясь и падая лицом в песок.

Я спешу на берег, инстинкт побуждает меня помочь, прикрыть его и защитить от смущения. Но я не успеваю преодолеть и половины пути до Алекса, когда его раскатистый смех разносится по воздуху. Он приподнимается на локтях, поворачивается и плюхается на спину, и тут Элин, опередив меня, опускается рядом. Подойдя ближе, я вижу, что она тоже смеётся — нет, хохочет так, что аж подвывает. Более того, осмотревшись по сторонам, я понимаю, что все они смеются. Ну, коме Акселя, который просто смотрит поверх своего скетчбука, выгнув одну бровь.

— Да какого чёрта с вами не так, люди? — спрашиваю я.

Алекс поднимает голову и встречается со мной взглядом, его лицо озаряет улыбка. В уголках его глаз блестят слёзы, но он смеётся ещё сильнее. Элин берёт его за руки, пока он пытается встать, но он лишь продолжает хохотать и дёргает её вниз, отчего она падает поверх него на песок. Она мягко обхватывает его лицо ладонями и целует между приступами хохота.

Прежде чем я успеваю повернуться к Фрейе и попросить объяснения (не то чтобы я его получу, потому что она ржёт аж до слёз), Оливер из ниоткуда появляется рядом как жутковатый светловолосый полтергейст.

— Эй, Эйден, — говорит он, ткнув указательными пальцами в уголки моего рта и растягивая их, пока не получается неестественная улыбка. — Чего такой серьёзный?

Я отпихиваю его руки.

— Твой папа только что опозорился, и вы все засмеялись.

Оливер хмурится и непонимающе моргает, а потом его лицо проясняется.

— Дружок, это шутка. Он делает это каждый раз, когда мы приезжаем на пляж. Живёт ради этого. Как ты этого ещё не понял?

— Что? — я запинаюсь. — Он нарочно наедается песка?

Оливер смеётся.

— Ага.

— Зачем? — мне начинает казаться, что я самый здравомыслящий член семьи. Это весьма пугающая мысль.

— Ну просто, — Оливер пожимает плечами. — Это смешно. Ну, и у этого есть история. Всё началось, когда он не планировал падать, но падал. Это когда мы были ещё маленькими — нет, меня вообще ещё на свете не было — и протезы были не такими хорошими, как сейчас. У него была какая-то старая фигня, не очень подходившая для ходьбы по песку, но что оставалось делать? Кажется, тогда Райдер был мелким, то есть, их было всего четверо, и он, как и любой другой папа, собирался возить их на берег и играть с детьми. Кажется, он тащил за собой ту тележку, в которой вёз старшеньких, и просто эпично упал лицом в песок. Фрейя так смеялась, что её стошнило мороженым.

От этого моё сердце скручивает нежностью.

— Звучит похоже на Фрейю.

— И папа сказал, что в тот день он выучил урок. Ну, даже два. Первый — не падать перед Фрейей, иначе она засмеётся тебе в лицо.

Я кошусь на Фрейю и встречаюсь с ней взглядом, пока она пытается сдержать очередной приступ хохота.

— Верно.

— А второй — мы можем выбирать, как нам жить: страдая из-за того, что мы потеряли, или испытывая благодарность за то, что у нас есть до сих пор. Папа выбирает благодарность. И теперь он запечатлевает это, эпично падая в песок на каждой семейной поездке, и это всегда в разное время, так что мы постоянно гадаем. Мой любимый раз был в прошлом году, когда он сделал это под конец, когда мы уже собирались ехать обратно. Мама сердилась, потому что он весь испачкался в песке, и там не было душа на пляже. А мне понравилось, поскольку он убедил нас всех, что этого не случится, а потом удивил, и так намного лучше.

Когда я поднимаю взгляд, Алекс спокойно идёт по песку, крепко держа Элин за руку, а потом она останавливает его, обвивает рукой за шею и притягивает для поцелуя.

И тут во мне что-то щёлкает. Вот что Фрейя видела в детстве. Вот чего она ожидает от любимого мужчины. Кого-то вроде её папы, который научился переносить тяжести и преодолевать ощущение неравности; мужчины, который научился любить бесстрашно или, если точнее, любить и быть любимым, даже если страшно.

Слова доктора Дитрих звенят в моей голове. «Если ты хочешь близости с женой, тебе надо подойти ближе, довериться ей, даже если ты ужасно боишься... нет, потому что ты ужасно боишься. Вдохни жизнь обратно в этот брак».

Словно услышав мои мысли, Фрейя косится в мою сторону. Я иду к ней и кивком головы показываю на воду.

— Давай наперегонки.

Её лицо преображается из настороженного любопытства в интерес. Затем она срывается с шезлонга и проносится мимо меня к воде.

Глава 19. Фрейя

Плейлист: Jamie Drake — Wonder

Я опережаю его. С лёгкостью.

И когда Эйден поднимается из океана, ему хватает наглости выглядеть как манекенщик в плавках; он проводит руками по своим тёмным волосам, а его аквамариново-синие глаза искрят, пока он понимающе улыбается.

— Нравится то, что ты видишь, Бергман?

Я брызгаю в него водой.

— Ты прекрасно знаешь, что на этом пляже нет ни единой женщины, которая не заметила бы тебя, и которой не понравилось бы увиденное.

— Мне плевать, кто меня заметил, — говорит он, дёргая меня за лодыжку по воде и притягивая в свои объятия. — Если только это не моя жена, — к моим щекам приливает жар, пока Эйден пристально смотрит на меня, а его ладонь ласкает мою спину. — Не строй планов на сегодняшний вечер.

Я хмурюсь.

— Что?

— Я кое-что приготовил для нас. Только для нас двоих.

Я пытаюсь проглотить счастье, бурлящее во мне.

«Ну серьёзно, Фрейя. Так радуешься одному скудному свиданию. Первому за несколько месяцев».

Не считая похода в кафе-мороженое. И мы все знаем, как плачевно оно закончилось.

Эйден как будто читает мои мысли.

— Ну то есть... если ты хочешь.

Я переступаю с ноги на ногу, и моя нога задевает его, отчего мы оба вздрагиваем, а потом подаёмся чуть ближе друг к другу.

— Там будет еда?

— За кого ты меня принимаешь? — он приглаживает мои волосы.

— Морепродукты?

— Естественно.

— Тогда да, — шепчу я, и он крепко обнимает меня.

Эйден всматривается в мои глаза, затем нежно целует в лоб. Его ладонь ласково накрывает мою щёку, пока он оставляет ещё больше поцелуев по моему лицу, а потом наши губы наконец-то встречаются.

Я тоже прикасаюсь к его лицу, глажу по подбородку, запускаю пальцы в его волосы, пока мягко дразню его язык своим. Это робкий поцелуй, осторожный, переходящий в нечто глубокое, когда Эйден встречает меня на полпути и вздыхает, не отрываясь от моего рта. Это ощущается честным и настоящим. Это ощущается драгоценным, хрупким и пугающим, всё равно что проснуться в новом мире, который неоспоримо лучше, но всё встало с ног на уши, и сложно сориентироваться.

Мы мягко и одновременно отстраняемся. Взгляд Эйдена проходится по моему телу, темнея, а ладони ласкают мои руки и талию.

— Я так понимаю, тебе нравится купальник?

— Нравится? — он стонет, снова привлекая меня в объятия. — Когда ты надела его в первый день здесь, у меня челюсть отвисла. Ты такая красивая.

Я обвиваю руками его шею и кладу голову на его плечо, чувствуя жжение горько-сладких эмоций.

— Спасибо, — шепчу я.

— Тебе вообще не надо задавать такие вопросы, — говорит он мне в волосы. — Ты же знаешь, что я схожу с ума по твоему телу, Фрейя. И уж тем более в сексуальном красном бикини.

Я хрипло сглатываю.

— Думаю, мне, может быть, сложно было знать это, Эйден.

Его хватка сжимается крепче. После небольшой паузы он спрашивает:

— Потому что мы не... — он прочищает горло. — Потому что прошло уже какое-то время?

— Потому что даже когда мы миновали фазу медового месяца, я всё равно чувствовала себя желанной. И я думала, может, мы будем той парой, которая сохранит искру. Мэй это говорила. Аманда это говорила. Кристина это говорила. Пыл в браке угасает, его приглушают дети, и ещё до того, как мы заговорили о детях, я беспокоилась, что моя новизна выветрилась, и ты ещё похудел, и может, ты хотел, чтобы я выглядела как при нашей первой встрече...

— Эй, — он отстраняется, глядя мне в глаза. Его ладонь накрывает мою щёку, большой палец проходится по моим губам. — Откуда это взялось? Ты знаешь, что я люблю твоё тело. Ты любишь своё тело.

— Не всегда, — признаюсь я. — Я склонна немного преувеличивать любовь к своему телу.

Он озадаченно хмурится.

— Что? Почему?

— Я не знаю, как это объяснить. Просто такое чувство, будто я не могу просто питаться, тренироваться и выглядеть как выгляжу. Я должна любить, что я такая, и непременно сообщать другим людям. Иначе они подумают, что я пытаюсь похудеть, что я недовольна собой.

Его глаза всматриваются в мои

— Фрей. Почему я впервые слышу об этом?

Я пожимаю плечами, стараясь не расплакаться.

— Я стараюсь не слишком много думать об этом. У меня дел полно и без того, чтобы беспокоиться о том, что другие люди думают о женской внешности.

— Фрейя. Прости. Мне стоило... мне стоило уделять больше внимания, — вздохнув, Эйден целует меня в висок. — Я слишком глубоко засунул голову в песок, — бормочет он.

— Я тебе тоже не говорила. А могла бы.

— Мы оба совершили эту ошибку, — он утыкается носом в мои волосы. — И мы оба впредь будем лучше.

Я киваю.

После небольшой паузы он шепчет:

— Я хочу, чтобы ты знала, какая ты красивая.

— Иногда я чувствую себя красиво. Иногда нет. Я всегда благодарна за своё тело. Этого достаточно.

— Я тоже благодарен за твоё тело, — говорит он, крепко обнимая меня и вызывая у меня ленивую улыбку. — Очень благодарен.

Волны ритмичные и нежные, солнце такое горячее и уже высушивает солёную воду на коже Эйдена. И неожиданная близость этого тихого и спокойного момента смягчает что-то во мне, делает меня храброй. Проведя пальцами по его плечам, вниз по его спине, я целую основание его горла, провожу языком и пробую на вкус.

Эйден прерывисто вдыхает, крепче сжимая мою талию, после чего опускает руки ниже. Его ладони обхватывают мою задницу, мнут, сжимают, пока он сильнее прижимает меня к себе. Ещё больше поцелуев в его плечо, и его ладони направляют меня ближе. Я чувствую его член, не безумно твёрдый, ничего агрессивного, лишь близость. Интим. Мы.

— Привет, — шепчу я.

Он хрипло выдыхает.

— Привет.

— Мы как будто снова студенты и улучаем такие моменты украдкой.

Я виском чувствую себя улыбкой.

— Это ты была студенткой. Я был очень крутым докторантом. И под «крутым» я имею в виду абсурдно занудным.

— Ты был таким милым. Ты помнишь, как мы целовались...

— Часами? — он хмыкает, нежно прикусывая мою кожу. — Очень ярко.

Я отвечаю на этот укус поцелуем.

— И как мы переходили к оральному сексу и...

— Чёрт, — бормочет он, притягивая меня ближе.

— Что?

Эйден откашливается.

— Зигги идёт.

Я вздыхаю.

Зигги машет — долговязые конечности, бледная как у Рена кожа, скромный цельный купальник и упрямые полосы от солнцезащитного крема на лице. Отстранившись от Эйдена, я машу в ответ. И вот так наш момент разрушен.

Эйден отводит взгляд, вытирает лицо.

— Я пойду на берег, почитаю, дам вам время.

Я не успеваю ответить «ладно», а он уже ныряет под воду.

— Привет, Фрей! — говорит Зигги, стуча зубами и подходя ближе.

— Привет, Зигс.

Зигги прочищает горло.

— Прости, если я вам помешала. Мне стало слишком жарко, и песок меня раздражает, но я стараюсь не быть грубой и не сидеть всё время в доме с книжкой.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Никто бы тебя не винил.

— Наверное, да, — признаёт она. — Но мама и папа... я не хочу, чтобы они обо мне беспокоились.

Зигги переживала непростое время перед тем, как ей поставили диагноз «аутизм», и её сложности обрели смысл. С тех пор мои родители приклеились к ней как банный лист, и я думаю, что ей было особенно тяжело после того, как Оливер уехал учиться в КУЛА, и она осталась последним ребёнком дома.

Пусть наши ситуации сильно отличаются, я разделяю её желание не беспокоить их.

— Ага, понимаю.

Она склоняет голову набок.

— Да?

— Ты знаешь, что происходит между мной и Эйденом, и я тоже стараюсь защитить их от этого, как и ты морозишь тут задницу вместо того чтобы пойти в дом. Мы все по-своему хотим угодить маме и папе.

— Наверное, я просто думала, что ты всегда им угождаешь.

— Зигги, я далека от идеала, и мама с папой это знают.

— Да, только ты не живёшь дома, слушая «Когда Фрейя была в твоём возрасте...» и «Фрейя раньше всегда...», — она говорит это по-доброму, но я слышу нервные нотки, прячущиеся под поверхностью.

— Думаю, все родители виновны в таком. Я не лучше тебя или наших братьев, Зигги. Просто я родилась первой.

Её глаза встречаются с моими, выдавая её сомнение. И потом я испытываю чувство вины. Сильное чувство вины, что не находила больше времени на свою единственную сестру, ещё одну заядлую читательницу в доме, полном диких пацанов.

— Извини, что я так редко бывала рядом, — тихо говорю я ей.

— Ты выросла, — отвечает она. — Между нами пятнадцать лет. Я никогда и не ожидала, что ты будешь рядом.

— Да, но мне стоило быть лучше. Я должна была знать, когда тебе было больно.

Зигги плюхает руками по воде, как будто наслаждаясь сопротивлением поверхности

— Иногда, Фрейя, как бы ты ни старалась, ты не узнаешь, насколько больно твоему близкому человеку, потому что этот человек не желает причинять боль тому, кого он любит.

— Но эту боль не нужно скрывать.

— Тебе легко говорить, — бормочет она. — Сложно быть храброй и говорить, что ты не в порядке, когда в детстве тебе сложно было объяснить свои чувства, и когда кажется, что стыдно признавать свои проблемы с ментальным здоровьем.

Я стою там как огорошенная.

Нырнув под воду, затем резко поднявшись, Зигги хватает ртом воздух. Она встречается со мной взглядом, вытирая воду с глаз.

— Извини. Это было прямолинейно, да?

— Нет... то есть, да. Но ничего страшного. Ты хорошо сказала, — мой взгляд устремляется к Эйдену, выходящему из воды. Он проводит руками по своим тёмным волосам, по бороде, затем поворачивается и щурится от солнца, глазами находя меня. Потом робко поднимает руку.

Я улыбаюсь ему, вопреки подступающим слезам, и тоже поднимаю руку.

Обдумывая признание Зигги и наблюдая, как Эйден устраивается на шезлонге, я чувствую, как моё сердце болит. Болит за людей, которых я не могу защитить так, как мне хочется, чью боль я не могу стереть, любя их как можно крепче. Я хочу, чтобы любовь исцеляла все раны. Но я начинаю понимать, насколько это не так. Иногда любовь — это перевязь, рука, на которую можно опереться, плечо, на котором можно поплакать... нечто полезное, но не целитель.

Тогда-то до меня доходит, как сильно я хотела, чтобы Эйден функционировал в моей манере, а не в той, которая нужна ему. Я хотела, чтобы он рассказывал мне всё, признавал свою боль и страх, потому что в моём понимании всё, что тебе нужно, чтобы безопасно говорить об этом — это любовь. Но для Эйдена всё не так просто. Ему сложнее. Может, когда-то было проще, когда ставки были не так высоки, и меньше давления, когда мы были молоды, и он меньше бремени нёс на своих плечах. Но со временем это изменилось. А моё понимание, мои ожидания остались прежними.

Моё нутро скручивает сожалением. Но прежде чем я успеваю хоть подумать о том, чтобы поплыть к берегу и сказать ему, Вигго и Оливер выскакивают из воды, напугав нас.

— Время наплечных боёв! — орёт Оливер.

Зигги визжит.

— Да! Чур, я на Вигго.

— Меня устраивает, — говорит Оливер, запрыгивая на мою спину, затем забирается на мои плечи, худой и жилистый в манере двадцатилетних. — Давай покажем им, Фрей.

Я хватаю ноги брата и закатываю глаза.

— Одна игра, затем я пойду в дом.

Зигги улыбается, забираясь на Вигго, который присел на корточки в воде.

— По рукам.

— Фрейя, — Олли стискивает моё лицо и смотрит на меня, свесившись вниз головой. — Что может быть важнее, чем бесконечные раунды наплечных боёв?

Мой взгляд находит Эйдена, читающего его книгу, и моё сердце пропускает удар.

— Много чего, Олли. Очень, очень много чего.

***

Ужин проходит как всегда, когда Бергманы собираются вместе. Громко, хаотично и вкусно.

Запустив руки по локти в мыльную воду, поскольку парни готовили, а значит, женщины моют посуду, я вытираю лоб. Мне немного жарко от мытья посуды и пребывания на солнце.

Мои братья разместились на террасе позади меня, растянувшись своими длинными конечностями и держа в руках пиво. Все немного порозовели от солнца, кроме Эйдена, чья золотистая кожа сияет. Его льняная рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше обычного, волосы сделались особенно волнистыми от солёной воды, а когда он подносит ко рту единственную бутылку пива за вечер, уличное освещение отражается от его обручального кольца.

Меня переполняет тоска, расплавленный жар. Я неловко роняю тарелку в воду, обрызгав Уиллу, Зигги, Фрэнки и себя.

— Извините, — бормочу я.

— Уф, — говорит Зигги. — Терпеть не могу наполовину мокрую одежду. Сейчас вернусь.

— Не стоит, Зигс, — говорит Фрэнки. — Дальше мы сами.

Зигги пожимает плечами.

— Тебе не придётся повторять дважды. Меня ждёт книжка.

Повернувшись обратно к воде, я сосредотачиваюсь на тарелках, ополаскивая их, затем передавая Уилле. Когда я понимаю взгляд, она улыбается мне, вытирая миску. Но ничего не говорит.

— Ну? — спрашивает мама, выходя из туалета. — Могу я помочь?

— Иди отсюда, — говорю я ей, когда Фрэнки передаёт мне очередную тарелку, очищенную от остатков еды.

Мама улыбается и целует меня в щёку. Затем идёт на крыльцо и присаживается на папины колени. Я поворачиваюсь к посуде, мои мысли где-то бродят.

Но потом дверь позади нас снова закрывается, и я оборачиваюсь через плечо.

— Эйден, — тихо говорю я.

Он улыбается, ставя своё пиво на стол.

— Дамы, идите расслабьтесь. Я закончу тут.

Уилла и Фрэнки издают протестующие звуки, но Эйден натурально выгоняет их в своей тихой, но грозной манере, которую я видела в те редкие разы, когда пробиралась в аудиторию и видела, как он читает лекции. Вскоре девушки выходят на улицу, присоединяясь к нарастающему шуму моей семьи, а мы остаёмся в тишине.

Ну, это пока попугай не отпускает пошлый комментарий в его адрес. Эйден сердито смотрит на неё через плечо.

— Веди себя прилично.

Эсмеральда ерошит пёрышки, затем отворачивается на своей жёрдочке.

Я прикусываю губу.

— Ты единственный, с кем она так делает.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — бормочет он, вытирая стол, забрызганный водой. — И она этим не ограничивается.

— Правда?

Его щеки розовеют.

— Скажем так, язычок у неё дерзкий.

Отложив полотенце, Эйден встаёт рядом со мной, и от него исходит жар. Он ещё сильнее изумительно пахнет морской водой. Я сжимаю губку в воде, чтобы сдержаться и не уткнуться носом в воротник его рубашки.

— Когда я сказал им пойти расслабиться, я имел в виду и тебя тоже, — тихо говорит он, взглянув на меня.

Я смотрю ему в глаза, такие ярко-синие на фоне загорелой кожи. Такое чувство, будто я вот-вот упаду в них и уже не поднимусь на поверхность.

— Я знаю, — я легонько толкаю его бедро. — Тебя здесь быть не должно. Ты помогал готовить.

— Мне была нужна передышка, — говорит он, закатывая рукава выше. — Я люблю твоих братьев, но чёрт возьми, от них уши вянут.

О Господи. Закатывание рукавов. Предплечья. Вены. Сухожилия. Для меня это как валерьянка для кота. Я зажмуриваюсь, чтобы не разволноваться ещё сильнее.

— Фрейя, мне кажется, эта тарелка уже чистая.

— Хм? — мои глаза распахиваются. — Ага. Точно.

Эйден мягко улыбается.

— Ты в порядке?

— Абсолютно, — я киваю. Я очень далека от порядка. Во мне бурлит столько эмоций, что все они сливаются в одно размытое пятно. Я чувствую жар и головокружение, вот-вот потеряю контроль.

— Так, — руки Эйдена обхватывают мою талию, отчего весь воздух покидает мои лёгкие. Он мягко отводит меня вправо. — Моя очередь мыть. А ты вытирай, ладно?

— Хорошо, — шепчу я.

Мы тихо стоим бок о бок и моем посуду. Наши локти задевают друг друга. Эйден слегка дотрагивается до моих рук, передавая мне тарелки. Последнюю мы чуть не роняем, но Эйден ловит, помогая мне удержать её нормально.

— Извини, — говорит он, взглянув мне в глаза. — Я отвлёкся.

— Ничего, — говорю я ему. — Я тоже.

Эйден смотрит в воду, выдёргивая затычку из слива.

— Ты осознавала, что напеваешь себе под нос?

Я замираю на середине вытирания тарелки.

— Да?

Эйден кивает, слегка улыбаясь и подходя ближе.

— Да.

И каким-то образом я знаю — мы оба понимаем, что эта значит. Эта маленькая привычка, которую я постоянно делала и которая ускользнула в наши худшие моменты, нашла дорогу обратно. Я осознаю, что для него и для меня... это не просто напевание. Это надежда.

— Забыли! — выдает Вигго, ворвавшись с кучей стаканов и десертных тарелок, затем складывает это всё в наполовину осушившуюся раковину. — Чёрт, как же жалко, что кто-то забыл ранее запустить посудомойку. Приятной мойки!

Я недовольно кошусь на Вигго, пока тот уходит, бодро насвистывая.

Эйден снова включает воду и добавляет средство для мытья посуды.

— Лично я не против остаться тут с тобой и наслаждаться тишиной, но ты можешь пойти к ним на улицу, если хочешь.

— Нет, — я качаю головой. — Я останусь, — взглянув на него, я чувствую, как мы тянемся ближе друг к другу... ближе... Глаза Эйдена опускаются к моим губам, а затем он сокращает расстояние и крепко целует меня в губы.

Когда он отстраняется, мы оба поворачиваемся к раковине, стоя бок о бок. Вода льётся. Эйден моет посуду. Я тихо ополаскиваю и вытираю насухо. Затем моё напевание возвращается, уже увереннее и громче.

И когда Эйден уже вытирает раковину, а вода медленной ленивой спиралью уходит в слив, до меня доходит...

В какой-то момент он тоже начал напевать.

Глава 20. Эйден

Плейлист: Brandi Carlile — Heaven

— Где мы? — спрашивает Фрейя.

— Сама посмотри, — я убираю ладонь с её глаз, смотря, как они распахиваются шире и адаптируются к темноте. Она тихо оглядывается по сторонам, изучая окружение.

— Это что?

— Ужин, — говорю я ей.

Фрейя смотрит на меня.

— Это не просто ужин.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Ну, да.

Она притворно прищуривается.

— Это опять грандиозные жесты и пресмыкание?

— А это работает?

Повернувшись к одеялу для пикника, расстеленному на пляже, к крохотным чайным свечкам вокруг него и цветам гибискуса на одеяле, она мечтательно вздыхает.

— Да.

— Хорошо. Тогда да. Я бесстыжее пресмыкающееся с грандиозными жестами.

Её смех такой звонкий, и от этого каждый волосок на моём теле встаёт дыбом. Я кладу ладонь на её спину и подвожу к одеялу.

— Зачем мы приехали сюда на машине? — спрашивает она. — Разве мы не могли сделать это прямо у дома?

Я бросаю на неё взгляд.

— Ты серьёзно думаешь, что у нас выдалась бы хоть минутка спокойствия? Твои братья лепили бы неприличные скульптуры из песка, а потом вместо серенад пели все диснеевские песни, предшествующие первому поцелую пары.

Фрейя хохочет так сильно, что аж похрюкивает.

— Ты их хорошо знаешь.

— О да, ещё как. После Дня Братского Сплочения знаю намного лучше, чем думал.

Фрейя улыбается мне, садясь на одеяло и вытягивая ноги.

— Ты сказал, что провести время с ними было хорошо. Но день был долгим?

Я следую её примеру и сажусь позади неё, вытягивая ноги по бокам от Фрейи.

— Откинься назад, — шепчу я ей на ухо. Она колеблется, затем оглядывается через плечо, посмотрев мне в глаза. Я провожу ладонью по её плечу вплоть до кончиков пальцев.

Она постепенно расслабляется в моих руках, затем кладёт ладони на мои бёдра.

Я целую мягкую кожу за её ухом, затем протягиваю руку и беру первое блюдо, сняв с него крышку. Наколов на вилку кусочек рыбы, я подношу к её губам. Фрейя кусает, затем снова устраивается у меня на груди, опустив голову под моим подбородком. Это так приятно, так правильно — обнимать её как раньше, чувствовать, как она прижимается ко мне и удовлетворённо вздыхает.

— День Братского Сплочения прошёл весело, — говорю я, отвечая на её вопрос ранее. — И утомительно. Между 26 и 36 годами есть разница. Я уже не в такой форме, как раньше. Не находил времени на тренировки.

Фрейя оглядывается.

— Скучаешь по этому?

— Больше всего скучаю по футболу.

Она кивает.

— Я тоже.

— Ты... — я прочищаю горло, поставив первый контейнер, затем открываю следующий. — Ты не хочешь снова играть со мной в любительской команде? Мне сначала надо будет решить все проблемы с приложением, если инвестор согласится, но...

— Да, — говорит она, накрыв ладонью мою руку. Она мягко сжимает, затем переплетает наши пальцы. — Я бы хотела, когда ты будешь готов. Но никакой спешки. Наверное, я также вернусь в свою прежнюю женскую лигу.

Я улыбаюсь ей.

— Я рад. Та лига всегда делала тебя счастливой. Похоже, ты весело проводила время, — предложив ей кусочек нового блюда, я наблюдаю, как мягкие губы Фрейи обхватывают вилку. Моя кожа ощущается слишком горячей, слишком натянутой, и я поддаюсь этому чувству — томление, голод. Я давно не позволял себе упиваться ею, упиваться желанием к ней.

— Эйден, — говорит она. — Всё так вкусно. Ты где это взял?

— В ресторане поблизости. Тут ещё есть «Голубые Гавайи», — я открываю сумку-холодильник. — Вот, — достав стеклянную банку с крышкой, я кладу туда трубочку, крохотный зонтик и наконец розовый цветок гибискуса. Затем подношу к губам Фрейи. — Вуаля.

— Как красиво. Спасибо, — она делает большой глоток и улыбается. — А твой коктейль где?

Я поднимаю бутылку газированной воды и чокаюсь с её коктейлем.

— Ваш покорный слуга за рулём.

Напевая себе под нос, Фрейя мягко забирает вилку и пробует содержимое всех оставшихся контейнеров. Затем накалывает кусочек рыбы и поворачивается в моих объятиях, поднося вилку к моему рту.

— Попробуй.

Пока я смотрю на неё, мою грудь сдавливают эмоции — она так легко делится тем, что приносит ей радость. В этом вся Фрейя. Вся она.

Выражение её лица замирает.

— Что такое?

Я хватаю её запястье прежде, чем она успевает его опустить.

— Просто... выражение на твоём лице. Я скучал по нему, — она склоняет голову набок, изучая меня. — Счастье.

Её глаза переполняются слезами, и она быстро стирает их прежде, чем они успевают пролиться.

— Извини, — шепчет она.

— Это я должен извиняться, Фрейя, — я обвиваю её рукой и целую в макушку. — Я очень сожалею.

Несколько долгих тихих моментов она позволяет мне обнимать её, пока я сцеловываю её слёзы. Когда я ослабляю объятия, она нетвёрдо улыбается, затем смотрит на пикник.

— Это... так очаровательно, Эйден. Спасибо.

— Спасибо, что доверилась мне, когда я сказал тебе закрыть глаза и повёз на другую сторону острова.

Она слегка смеётся и потягивает коктейль.

— Естественно, я тебе доверяю.

Накрыв её щёку рукой, я мягко целую её.

— Я не воспринимаю твоё доверие как должное. Последние несколько месяцев вовсе не способствовали доверию. Они вообще ничего не упростили. И за это я прошу прощения.

Опустив взгляд, Фрейя водит пальцем по песку у края нашего одеяла.

— Зигги вчера сказала кое-что, что мне запомнилось.

— И что же?

Она задумчиво морщит лоб.

— Она сказала, что легко говорить кому-то, чтобы тот открыто говорил о боли, но это сложно сделать, когда твоя боль кажется постыдной или... пугающей. Это заставило меня подумать о том, как страшен для тебя провал. Какой дорогой ценой он обходился тебе в детстве и молодости. Провал для тебя и провал для меня — это абсолютно разные вещи. Я хотела, чтобы при столкновении с риском ты вёл себя так, как я, и доверил мне эти страхи. Но когда ты в прошлом чувствовал угрозу или уязвимость, тебе приходилось полагаться на себя, чтобы выжить. Вместо того чтобы помнить об этом, я восприняла это на свой счёт.

Моё сердце гулко ударяется о рёбра. Я провожу ладонью по её руке и сжимаю её ладонь.

— Я рад, что провал значит для тебя не то же самое, что для меня, Фрейя.

Она смотрит мне в глаза, смаргивая слёзы.

— Мне бы очень хотелось, чтобы тебе не приходилось расти в такой обстановке, Эйден. Мне это ненавистно.

— Я знаю. Но это в прошлом. И посмотри, что есть у нас теперь. Посмотри на всё, что перед нами, — я целую её в висок. — Я бы прошёл через это тысячу раз.

— Почему? — спрашивает она.

— Потому что это часть того, что привело меня к тебе. Ты стоишь всего этого.

Она утыкается лбом в мою грудь и слегка водит головой туда-сюда, обвив рукой мою талию.

— Мне жаль, что я не поняла. Когда мне показалось, что ты отстранился, я отстранилась сама вместо того, чтобы пойти за тобой следом. Так и надо было сделать.

— Тебе было больно, Фрейя, — тихо говорю я. — Ты не должна была оказываться в ситуации, когда тебе пришлось гоняться за мной.

Между нами воцаряется тяжёлое молчание, если не считать шелеста океанского бриза в пальмовых листьях, угрожающего задуть наши маленькие свечки.

— И всё равно. Мы оба впредь будем лучше, — решительно говорит Фрейя и поднимает мизинчик, когда я обнимаю её крепче. — Обещаешь?

Я обхватываю её мизинец своим и целую то место, где встречаются наши пальцы.

— Обещаю.

***

— Я объелся, — стону я.

Фрейя удовлетворённо вздыхает.

— Я тоже. Это было невероятно.

Мы лежим на одеяле и смотрим в ночное небо, мерцающее звёздами.

— Я не могу привыкнуть к тому, какое ясное здесь небо, — тихо говорит она. — Столько всего видно. Потрясающе.

Я смотрю на неё, на ошеломительную красоту её лица — длинный прямой нос с блестящим серебряным колечком, резкие линии скул, по которым я бесчисленное множество раз проводил пальцами, мягкие и полные губы, которые сейчас задумчиво поджались.

— Да, — говорю я ей. — Потрясающе.

Подняв взгляд, она осознает, что я смотрю на нее. Её щеки окрашиваются мягким румянцем.

— Это напоминает мне о нашем медовом месяце, — говорю я ей.

Она слегка улыбается.

— Я была в восторге от нашего медового месяца.

— О, я тоже, — я не могу остановить улыбку, в которой изгибаются мои губы.

Фрейя вполсилы шлёпает меня по животу и крепче обнимает меня за талию.

— Сотри с лица эту самодовольную ухмылку, Эйден Маккормак.

Я смеюсь.

— Фрейя, дай мужчине насладиться счастливыми воспоминаниями о том, как он наслаждался неделей нудизма своей жены на уединённом пляже.

— О Боже, — бормочет она, тихонько ударяясь лбом о мою грудь. — Я была такой перевозбуждённой.

— Потому что ты заставила нас подождать несколько недель перед свадьбой.

— Я хотела, чтобы наша первая брачная ночь была особенной! — восклицает она.

Кончики моих пальцев невесомо проходятся по её руке, упиваясь сатиновой мягкостью кожи.

— Так и было.

— Да, — её глаза всматриваются в мои, а ладонь ложится на моё сердце. — Это правда.

— И ты пела.

Она запрокидывает голову, и на её чертах отражается непонимание.

— Что?

— В наш медовый месяц. Ты постоянно пела. Ты пела в душе, в океане, в постели, за завтраком, в моих объятиях. Я это так любил... я знал, что тем как ты пела, и что ты пела... я любил, что это говорило мне о твоих чувствах. И что это так часто сообщало мне, что ты счастлива.

Глаза Фрейи блестят от непролитых слёз, искрят, будто в них отражаются звёзды.

— Я любила, когда ты играл на гитаре, — говорит она. — Это ощущалось так же, как ты описываешь моё пение — будто ты показывал мне чувства, которые ты не всегда озвучивал. Это показывало мне твоё счастье с нами, вместе. Сидя на заднем дворе, создавая музыку вместе... это одни из лучших моих воспоминаний.

Моё сердце сжимается от её горько-сладких слов, от красоты воспоминаний о более простых временах.

— Вот почему это было так эмоционально, — говорит она. — Когда ты играл и пел в караоке.

Я улыбаюсь ей.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я тоже это чувствовал, когда ты пела.

— Ты видел меня? — она прикусывает губу. — Я не была уверена, пришёл ли ты к тому моменту, когда я была у микрофона.

— Видел, — заправляя светлую прядь волос за её ухо, я большим пальцем провожу по краю её подбородка, по нежной коже. — У меня аж мурашки были. Ты выглядела такой живой, Фрейя. Будто что-то внутри тебя, чего я так давно не видел, снова ярко пылало. Такая необузданная радость.

Она хрипло выдыхает и стирает скатившуюся слезинку.

— Я это и чувствовала.

— И я хочу, чтобы ты чувствовала это всегда.

Прильнув потеснее, Фрейя закидывает на меня ногу. Я прижимаю её к себе и упиваюсь ощущением близости её роскошного тела.

— Я тоже хочу этого для тебя, — шепчет она. — Для нас обоих.

Я смотрю на небо, упиваясь его тёмной и прекрасной бескрайностью.

— Когда вернёмся домой, я хочу, чтобы мы снова начали это делать. Сидеть во дворе, играть на гитаре и петь.

Фрейя вздыхает и кладёт голову на моё плечо.

— Мне бы тоже этого хотелось.

Оторвав взгляд от звёзд, я утыкаюсь носом в её волосы и вдыхаю — нотки лимонов и скошенной травы, сладость цветка, который она заправила за ухо.

— Уволимся с работы. Создадим свою группу.

Она смеётся, зная, что я абсолютно не всерьёз.

— Да ты никогда бы так не сделал.

— Ты права. Не сделал бы. Может, в следующей жизни.

— Ты бы никогда не бросил своих студентов, — говорит она. — Ты их слишком любишь. Как и я люблю своих пациентов.

Я целую её в волосы.

— Знаю. Они иногда занозы в заднице, но по большей части это всего лишь молодые люди, старающиеся найти свою дорогу в жизни, и мне нравится, что я имею возможность помочь им. Я помню, как это тяжело. И я сочувствую этому.

У неё вырывается хрипловатый смешок.

— Если только они не будущие профессиональные спортсмены.

— Чванливые мелкие засранцы.

Фрейя поднимает голову и всматривается в мои глаза.

— Но после Уиллы ты ведь выучил свой урок, не так ли, Эйден Кристофер?

Я виновато улыбаюсь.

— Да. Это был не лучший мой момент.

Она качает головой.

— Тебе повезло, что в итоге они счастливо сошлись.

— О. Насчёт этого. Мне надо кое в чём признаться.

— Что такое? — настороженно спрашивает она.

— Я признаюсь в этом лишь потому, что мне кажется, что срок гнева моей жены по данному поводу уже истёк.

Она приподнимает бровь.

— Да что ты?

Я стараюсь не покраснеть.

— Помнишь, когда твой брат и Уилла были моими студентами, и я послал их в поход, чтобы сплотить дух?

— Да, — медленно произносит она. — За что я тебе не раз устроила выговор.

— Ага, именно это. Так вот, я дал им вопросник, по которому им надо было пройтись в тот день. Вопросник отчасти опирался на корпоративные мастер-классы, но также содержал в себе немало... вопросов для сплочения пар.

Фрейя закусывает губу, явно очень стараясь не рассмеяться.

— Ты чем думал?

— Ты не видела, как они пускали друг на друга слюни в моей аудитории. Их просто надо было немножко подтолкнуть.

— Немножко подтолкнуть.

— Фрейя, я это видел. Они идеально подходили друг другу. И я подумал, что некоторые барьеры в коммуникации и дерьмовое поведение не давали им это понять... — я вздыхаю, чувствуя настоящий вес своих слов. — Я не мог допустить мысли, что они упустят любовь своей жизни. Потому что у меня она есть. И я не могу представить мир без неё.

Её глаза смягчаются.

— Эйден, — она крепче обнимает меня.

Я стискиваю её в ответ и целую в висок, упиваясь тем, как она ощущается в моих руках. Затем я отстраняюсь и сажусь.

— Вставай.

Она хмурится, когда я протягиваю руку и поднимаю её на ноги.

— Что мы делаем? — спрашивает она.

Я беру телефон и выбираю первую песню из одного из множества её плейлистов. Этот называется «Танцы на пляже». Идеальный саундтрек, поднесённый на блюдечке с голубой каёмочкой.

Фрейя тоже его узнаёт, когда я привлекаю её ближе и начинаю покачиваться вместе с ней.

— Хорошо продумано, — смеётся она.

— Ну как было отказаться от плейлиста с таким идеальным названием?

— Не знаю, — она целует меня в щёку. — Но я рада, что ты не отказался.

Прижимая её к себе, я веду нас в ритме музыки, вдыхаю Фрейю, от которой пахнет солнцем и цветами, её извечным сладко-лимонным запахом кожи, и она такая мягкая и тёплая в моих объятиях. Она ощущается как сам рай.

— Почему мы танцуем? — спрашивает она.

Я целую её в висок.

— Потому что ты любишь танцевать, а я люблю тебя обнимать.

— Ну, это весомая причина.

Улыбнувшись, я привлекаю её поближе и прижимаюсь губами к раковине её уха.

— И потому что я хочу сказать тебе вещи, которые не умею говорить иначе, а когда ты в моих объятиях, это проще.

— Например? — шепчет она.

— Каждый день я просыпаюсь и боюсь, что не буду любить тебя такой любовью, которой ты заслуживаешь. Когда я нервничаю перед выступлением на конференции, я держу твою подвеску в ладони, пока она не нагревается, а потом я крепко прижимаю её к груди, так что я чувствую её тепло на коже, пока выступаю; я говорю себе, что ты со мной, и это делает меня храбрее.

Она отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Кайф от выступления — это не шутки, — тихо говорю я ей. — Меня чуть не стошнило перед выступлением в караоке, но после  я был в восторге. Я люблю то, что ты вызываешь у меня желание быть храбрее и пробовать те вещи, которые я иначе не попробовал бы. О, и перед выступлением я для храбрости впервые выпил крепкого алкоголя (ну три глотка точно). Эти зомби-коктейли очень крепкие, если ты не знала. Осторожнее.

У неё вырывается хриплый смешок.

— Боже, Эйден! Зомби?

Я целую её за ухом, затем прокладываю дорожку поцелуев по её шее.

— Ну мы же в отпуске. Идеальное место, чтобы немного отступить от моих правил.

— Я так и знала, что почувствовала вкус мяты и рома.

Я с мягким смешком целую её в плечо.

— Мне всегда сложно было признаваться тебе в своих страхах и провалах, потому что я не хочу разочаровать тебя, Фрейя.

Она удерживает мой взгляд, запуская пальцы в мои волосы.

— Эйден, ты никогда меня не разочаруешь. Потому что ты бы никогда не сделал того, что разрушило бы твою верность принципам, твою честь. Да, ты причинил мне боль, когда отстранился. Но ты никогда меня не разочаровывал.

— Скажи это моему мозгу. Он лживый засранец.

— Скажу, — шепчет она. — Дай мне знать, когда он несёт фигню, и я его отчитаю.

Моё горло сжимается от слёз.

— Скажу.

Прижавшись щекой к моему плечу, Фрейя вздыхает, пока я покачиваю нас, описывая медленные, завораживающие круги.

— Эйден?

— Мм?

— Спасибо. Мне это было нужно.

Мои губы встречаются с её, когда я шепчу:

— Мне это тоже было нужно.

Глава 21. Эйден

Плейлист: Vance Joy — I’m with You

Птицы тихо чирикают снаружи. Свет солнца льётся через нашу стеклянную раздвижную дверь и окрашивает профиль спящей Фрейи золотыми и бронзовыми оттенками, спускаясь по линии её носа к поджатым губам. Кто-то гремит чем-то дальше по коридору — мои ставки на одного из «щенков» — и резко будит её от глубокого сна.

Тихо и мягко потягиваясь, Фрейя попискивает и открывает глаза. Она сонно косится в мою сторону, где я лежу рядом с ней на постели, приподнявшись на локте. Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ — теплее, чем солнце, озаряющее её лицо.

— Доброе утро, — тихо говорит она.

— Доброе утро, — шепчу я. Глядя на неё, я провожу ладонью по её руке. Она робко поворачивает ладонь, и я крепко переплетаю наши пальцы.

Её глаза всматриваются в мои, и её улыбка делается шире.

— Твои волосы торчат во все стороны.

— Знаю, — я вожу большим пальцем по её ладони, успокаивая себя так же, как и бесчисленное множество раз в прошлом, прикасаясь к ней вот так. — Надо подстричься. Просто я был слишком занят.

«Слишком занят. Боже, Эйден. Нашёл что ляпнуть».

Выражение её лица меняется, и она смотрит на наши руки.

— Который час?

— Рано.

— Насколько рано?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Она хмурится.

— Ты не можешь посмотреть на телефоне?

— У меня нет его при себе.

Её глаза комично выпучиваются.

— Что?

Я бы оскорбился тем, насколько она шокирована, но я месяцами практически не расставался с ним. Сложно было не беспокоиться, что я что-то пропущу, но я сделал это — две ночи подряд оставлял телефон внизу. И я до сих пор не заглядывал в него. Вместо этого я проснулся пораньше и позанимался йогой на маленькой террасе, вспомнив, что показывал нам Макануи. Как бы я ни сердился на этого парня, который чуть не устроил мне вывих бёдер, его упражнения помогали мне дышать глубже и расслабить все те места в теле, где накапливалось напряжение.

— Он на кухне, заряжается, — тихо говорю я ей, проводя пальцами по внутренней стороне её руки.

— Ну, я потрясена, — шепчет она. — Кстати о кухне, мне пора вставать, — бормочет она, покосившись мимо меня на яркое утреннее небо. — Если я не приготовлю завтрак, этим займётся мама.

— Сегодня за это отвечают Рен и Аксель.

Она поворачивает голову.

— Да?

— Парни составили календарь на остаток недели, чтобы не взваливать всё на тебя. И... — я смотрю поверх её плеча на ждущий её поднос. — Твой завтрак сегодня здесь.

Она оглядывается через плечо, затем смотрит мне в глаза и сдерживает улыбку.

— Вау.

Я улыбаюсь ей.

— Давай. Пока кофе не остыл. И пока Райдер не узнал, куда подевался его термос.

— О, ты покойник, раз посмел стащить его.

— Вот поэтому он и не узнает, жена, — я бросаю на неё выразительный взгляд. — То, чего он не знает, то ему не повредит. И мне тоже.

Фрейя тихо посмеивается, усаживаясь на кровати, и я ставлю поднос поверх её коленей.

— Это так здорово, Эйден, — говорит она. — Тебе необязательно было так стараться.

Я приглаживаю её взъерошенные волосы и целую в щёку.

— Мне захотелось.

Когда я тянусь к её тумбочке, чтобы поставить стакан её воды на поднос, я замечаю там книгу.

— «Доводы рассудка»? — спрашиваю я.

Она медлит, не донеся кофе до рта.

— Несколько недель назад я посмотрела фильм, и он мне понравился. Решила и книгу прочитать.

Устроившись рядом с ней на постели, я скрещиваю ноги в лодыжках и наклоняюсь, поправляя приборы на подносе. Фрейя улыбается мне поверх края кружки.

— Когда ты посмотрела фильм? — тихо спрашиваю я.

— Когда ты был в Вашингтоне, — отвечает Фрейя, поставив кофе. — Я плакала. Много.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Почему?

Она слегка улыбается.

— Потому что это про долгое ожидание близкого человека после того, как он/она причинили тебе боль, а ты причинил боль им. Это про решение, что внешний мир не имеет права диктовать твоё счастье, про прощение, вторые шансы и любовь, которая растёт вместе с людьми.

— Звучит чертовски хорошо.

Она кивает.

— Да. На самом деле, пока что книга мне нравится больше.

Я наклоняюсь ближе к её руке, которая до сих пор в моих волосах.

— Можно мне почитать?

— Только если ты будешь читать её мне вслух. С британским акцентом.

Я шутливо прикусываю её плечо.

— Акценты даются мне так же плохо, как и шарады, и ты это знаешь.

Она целует меня в щёку.

— Я люблю твои акценты, — её губ опускаются к моему подбородку, и я чувствую её колебание, её тёплое дыхание на моей коже. — И я люблю тебя.

Эти слова. Я слишком, слишком давно их не слышал. «Я люблю тебя».

Моё сердце как будто отбивает барабанное соло, подскакивает и ёкает от взрывного облегчения. Она сказала это. Она любит меня.

До сих пор.

Я поворачиваюсь и прижимаюсь к её губам, крадя очередной поцелуй.

— Я люблю тебя, Фрейя. Очень сильно, — подавляя желание смахнуть поднос с её колен и нарушить все правила, установленные доктором Дитрих, я сажусь обратно и делаю глубокий вдох. Сейчас не время давить на то, что мы выстроили, и уж тем более проверять своё тело и рисковать разочаровать нас обоих.

Этот разговор состоится у нас дома, когда больше не будет давления быть «нормальными» перед её родителями. Когда мы укрепим то, что ведёт к физической близости: наши эмоции, наше доверие, нашу связь.

Фрейя выпрямляется и улыбается мне, закидывая в рот кусочек фрукта. Затем ещё один. Я наблюдаю, как солнце заливает нашу комнату, а Фрейя наслаждается каждым кусочком завтрака, облизывая пальцы, счастливо вздыхая и удовлетворённо урча.

Наконец, она кладёт салфетку на тарелку и улыбается.

— Ещё раз спасибо. А ты почему не ел?

Я качаю головой.

— Ещё не проголодался.

— Хм, — она щурится. — Ты уж проголодайся. Тебе понадобится энергия, когда я позднее надеру тебе задницу в пляжном волейболе.

— Пфф. Я тебя умоляю, — я поднимаю поднос и ставлю его на пол возле себя.

Она снова уютно устраивается на постели.

— Но сначала посплю ещё. Какой прекрасный завтрак! Теперь надо вздремнуть. Это Аксель и Рен приготовили?

— Прошу прощения, вообще-то я. Это не пресмыкание, если ты сваливаешь всё на других.

— Мм. Пресмыкающийся завтрак.

— Действительно, — я целую её макушку. — Они сейчас готовят на всех остальных. Твоя еда была приготовлена с любовью.

Она улыбается.

— Ещё лучше. Так кто готовит завтрак завтра?

Я откидываюсь на изголовье и накручиваю на палец одну из её почти белых прядей.

— Оливер и Вигго.

— О Боже, нет. Они поубивают друг друга. Там будут взбитые яйца на стенах, и они выльют друг другу на головы тесто для вафель.

— Да справятся, думаю. Они слишком любят еду, чтоб переводить её впустую, даже если они пререкаются как...

Фрейя вскидывает бровь.

— Как давно женатая пара?

— Шшш, — я шутливо прижимаю палец к её мягким губам. — Ты должна закрывать глаза на мою болтовню.

— Да? — спрашивает она, игриво прикусив мой палец.

Я втягиваю вдох, когда её глаза встречаются с моими. Моё тело распаляется и напрягается, пока я смотрю на её губы, а Фрейя робко поднимает руку и проводит по моим волосам, убирая от лица взъерошенные со сна пряди.

Наблюдая за ней, я стягиваю одеяло. Полупрозрачные белые трусики и майка, через которую видны её напряжённые горошинки сосков. Такая чистая красота. Я несколько секунд смотрю на неё, упиваясь.

— Можно мне прикоснуться к тебе, Фрейя?

Она так красиво краснеет.

— Как?

Я нежно прижимаюсь губами к её горлу и вдыхаю.

— Я хочу тебя поцеловать.

— Тогда лучше почисти зубы... ох, — она дрожит, когда я прокладываю дорожку поцелуев вниз по её груди.

— Я о таких поцелуях, — говорю я ей.

Она прерывисто выдыхает, пропуская мои волосы между пальцев.

— Почему?

— Потому что я скучаю по тебе, — шепчу я, не отрываясь от её мягкого живота и задирая её маечку. — Потому что я хочу сделать тебе приятно, — один нежный поцелуй, и я провожу носом по сатиново-гладкой коже между её бёдер. — Потому что я люблю тебя.

Фрейя невольно приподнимает бёдра. Её пальцы изящно проходятся по моим плечам, после чего снова сжимаются в моих волосах и привлекают меня ближе.

— Мне нужны твои слова, Фрейя.

— Да, — слабо отвечает она. — Да, ты можешь меня поцеловать.

Я подцепляю её трусики и стягиваю вниз по её ногам. Она такая красивая, влажная и раскрасневшаяся. Я нежно дразню её, деликатно раскрываю, обдаю прохладным дыханием.

— Эйден, — шепчет она, нетерпеливо ёрзая подо мной.

Я запускаю другую руку под её майку и накрываю её грудь, лаская сосок.

— Ты проснулась, изнывая, Фрейя?

Она прикусывает губу, затем едва заметно кивает.

— Что тебе снилось?

Её румянец становится ещё гуще.

— Откуда ты знаешь, что я видела сон?

Я потираю её клитор, затем ниже, лаская ту мягкую, бархатистую кожу. Каждое движение моего большого пальца, каждое ласкающее касание заставляет её вздыхать.

— Потому что я вижу. Ты спала неспокойно. И они тоже тебя выдали, — накрыв её грудь, я тереблю соски пальцами, дразня каждый из них по очереди. — Всегда выдают.

Я прокладываю дорожки поцелуев по её бёдрам, оказываясь так близко к месту, где она меня хочет.

— И я знаю тело своей жены, — шепчу я. — Я знаю, когда ей нужно кончить.

Я провожу пальцами по её животу и смотрю, как на её коже выступают мурашки, когда Фрейя запрокидывает голову, прикусывая губу. Её веки трепещут и опускаются, пока я поднимаюсь выше по её телу и сосу её соски через ткань майки, не прекращая ритмичных ласк.

— Потрогай себя, Фрейя, — мой голос звучит хрипло, член вздыбился и пульсирует. Яйца резко поджимаются, пока я играю с её соском. — Покажи мне.

Её ладонь опускается по её телу, гладя то место, где она влажная, раскрасневшаяся и такая ох*енно красивая. Я приподнимаюсь на локте, едва ощутимо дотрагиваюсь до её бедра. Она зажмуривается и медленно выдыхает, затем начинает по кругу гладить клитор.

— Фрейя, — шепчу я, не отрываясь от её кожи. — Расскажи мне свой сон.

Фрейя очень чувственная натура, и всё же в постели она смущается. Я ещё на ранних стадиях нашей интимной жизни понял, что заставить её описать, чего она хочет, возбуждает её почти так же сильно, как когда я проделываю это с ней.

— Ты... — она сглатывает. — Ты использовал свой язык.

Я вознаграждаю её тем, что протяжно и дразняще лижу её сосок. Она выгибается над кроватью.

— Где?

— Здесь.

Её пальцы скользят ниже, и у меня вырывается животный звук, пока я наблюдаю за ней. Моя ладонь впивается в её бедро.

— Скажи мне, где именно. Где был мой язык?

— В моей киске, — шепчет она, потирая себя крепкими круговыми движениями. Я смотрю, как она движется, как чувственно её стопа скользит по простыне, как она тихо и прерывисто всхлипывает от нарастающего желания.

Я мягко целую её в губы, мягко мну её груди, наблюдаю, как она извивается в погоне за разрядкой.

— Твоя киска влажная для меня, Фрейя?

— О Боже, да, — Фрейя прерывисто вздыхает. — Эйден, я так бли...

Кто-то колотит в дверь.

— Вставайте, засони. Завтрак!

Это Оливер. Которого я убью.

Фрейя ахает, выгибаясь навстречу моему касанию.

— Ск-кажи ему уйти.

— А ты почему не можешь? — игриво спрашиваю я, останавливая движения её руки, чем заслуживаю убийственный взгляд.

— Богом клянусь, Эйден, — говорит она. — Сейчас не время дразнить. Я несколько недель не кончала.

— Для дразнения есть время всегда, — я прикусываю её нижнюю губу, затем целую и начинаю вновь опускаться по её телу. — Когда я так делаю, ты так сильно кончаешь, Фрейя. Ты дрожишь и плачешь, и это так красиво, бл*дь.

Она тихо стонет.

— Эээййй? — зовёт Оливер.

Клянусь, ума у него как у 12-летнего ребёнка. Мы не отвечаем. Мы в спальне. Чем мы тут занимаемся, по его мнению?

Удерживая взгляд Фрейи, я опускаю губы и мягко дразню языком её набухший клитор.

— Тебе лучше ответить ему, — шепчу я, вводя в неё два пальца и начиная размеренно двигать ими.

— Что? — переспрашивает Оливер за дверью.

— Я серьёзно, Фрейя. Я практически уверен, что мы не заперли дверь.

Она дрожит, насаживаясь на мои пальцы.

— Я окуну тебя в океан за т-то, что мучаешь меня.

Я перестаю двигать пальцами и чувствую, как мелко дрожат её ноги, после чего возобновляю движения.

— И я это заслужу.

— Съе*ись нах-хер, Оливер! — орёт она, когда я вновь опускаю голову и принимаюсь грубо лизать её. Уткнувшись лицом в подушку, она кончает и кричит от облегчения.

— Мда, — бормочет он. — Кто-то не с той ноги встал, — его шаги постепенно стихают вдалеке.

Фрейя ахает, пока я ласками продлеваю ритмичные волны её разрядки. Наконец, я медленно целую её в бедро, затем в живот.

Она сердито смотрит на меня.

— Думаешь, это смешно?

Я улыбаюсь и снова целую её там, где она невероятно красивая и чувствительная. Это заставляет её ахнуть и стиснуть ногами мои плечи. Я толчком раздвигаю их и поднимаюсь выше по её телу.

— Я думаю, ты грандиозно кончила. И если для этого мне пришлось тебя немножко рассердить, то я готов заплатить эту цену.

Она щурится и старается сдержать улыбку.

— Думаю, мне стоит тоже тебя помучить, — мрачно говорит она.

— Можешь окунуть меня в океан. Как и обещала, — я целую её грудь, после чего встаю с кровати. — Пошли.

Глава 22. Фрейя

Плейлист: Israel Kamakawiwoʻole — Over the Rainbow

— Так! — кричит Райдер. В гостиной воцаряется тишина. — Все, кто идёт в поход, здесь, да?

— Нет, — ровно отвечает Аксель, затем поворачивается к лестнице, прикладывает ладони рупором ко рту и орёт: — Вигго! Оливер! Тащите сюда свои задницы!

Щенки с грохотом скатываются по лестнице, и тяжёлые рюкзаки грузно раскачиваются за их спинами.

— Вы что там упаковали, чёрт возьми? — спрашивает папа. — Собрались разбить лагерь в джунглях?

— Вкусняшки, — бормочет Вигго.

Я ему верю. Эти двое только и делают, что едят.

Оливер идёт мимо Райдера к входной двери.

— Да. Вкусняшки.

Райдер хватает его за рюкзак, останавливая Оливера на полпути и разворачивая его обратно.

— Теперь все, кто идёт в поход, собрались тут? Все взяли воду и немного еды?

Получив хор подтверждения, Райдер разворачивается и открывает входную дверь, выгоняя нас на улицу.

Фрэнки удобнее устраивается на диване под одеялом и довольно улыбается.

— Диван и телевизор. В моём распоряжении.

Я притворно щурюсь.

— Не хвастайся. Кое-кого из нас заставили.

— Твои проблемы, — говорит Фрэнки, указывая на меня пультом. — Ты слишком вежливая. Тебе надо выучить моё любимое слово. Нет. Н.Е.Т. Я приучаю Зензеро, но смотри, он всё равно идёт в поход, хотя в итоге будет выглядеть как варёный лобстер на ножках.

— Эй, — Рен наклоняется через диван и целует её. — У меня есть шляпа, и я с головы до пят обмазался SPF 100.

Она снова целует его.

— Будь умницей и пей водичку. Люблю тебя.

— Люблю тебя, — шепчет он.

Я иду за Реном, Эйден позади меня, и мы все грузимся в наш большой арендованный фургон, в котором нам предстоит полчаса ехать до тропу к кратеру Ка'ау. Я нервничаю, видя, как папа садится за руль, но не потому, что не доверяю ему вести машину, а потому что мне кажется, что описываемый Райдером поход может немало вымотать его.

— Фрейя Линн, — говорит он, поправляя зеркала. — Прекрати обо мне волноваться. Со мной всё будет хорошо.

Попалась.

Мои щёки заливает жаром.

— Хорошо, папочка.

— Хорошо, папочка, — нараспев передразнивают Вигго и Оливер.

Эйден разворачивается и отвешивает обоим подзатыльники.

— Прекратите.

Они сползают по своим сиденьям, выглядя как обиженные щеночки.

Я на мгновение кошусь на Эйдена. Он улыбается, затем кладёт ладонь на мою шею сзади и мягко массирует. Мои пальцы впиваются в обивку сиденья, а сердце гулко ударяется о рёбра.

— Не стоило вам этого делать, — говорит Рен Вигго и Оливеру. — Дразнить невесту Франкенштейна.

Райдер хрюкает.

Аксель кашляет.

Мама трясётся от беззвучного смеха.

А Эйден хмуро смотрит на Рена.

— Это был самый очевидный Франкенштейн на свете. И вы все это знаете. Вы просто троллили меня.

Раскатистый папин смех отдаётся эхом, когда он заводит двигатель.

— Я просто не хотел, чтобы это заканчивалось.

Я прикусываю губу и кладу ладонь на его бедро. Прошлым вечером Эйден очень старался, но он всё равно ужасен в шарадах. Это одна из тех знакомых черт, от которых моё сердце пело. Потому что пусть нам сложно было угадать, и попугай постоянно называла его красавчиком, пока он неуклюже ковылял по гостиной, он выложился на все сто. Я наблюдала за ним, ничего не понимая, а он так умоляюще смотрел на меня, будто я просто должна знать. А потом он посмеялся над самим собой, бухнувшись в мои объятия, когда отведённое время закончилось. И я тоже смеялась. Я так хохотала, что когда проснулась утром, мои мышцы пресса болели.

— Я угадала, — напоминаю я ему.

— Ага, — Эйден улыбается, легонько пихнув меня. — Как раз под конец времени.

Я сжимаю его ногу, после чего он просовывает ладонь под мою и переплетает наши пальцы. На беглое мгновение он встречается со мной взглядом, смотрит на мои губы, а потом вперед, на дорогу, когда папа трогается с места.

Тихая болтовня витает в фургоне, пока Кайлуа скрывается позади, и папа выезжает на шоссе 61-S. Уилла смеётся над какими-то словами Райдера, пока Рен и Зигги обсуждают информационную брошюру по нашему походу, принесённую Райдером. Аксель подаётся вперёд и отвечает маме, когда она поворачивается назад и спрашивает что-то, чего я не разбираю, слишком потерявшись в ощущении руки Эйдена в моей ладони, в тепле наших тел рядом.

Я прижимаюсь лбом к стеклу и наблюдаю, как перед моими глазами разворачивается красота той части Гавайев, что удалена от побережья. Справа от меня простирается калейдоскоп красоты, когда папа делает поворот, а потом немного сбрасывает скорость, чтобы мы могли насладиться видом. Зелёные как мох горы поднимаются до сапфирового неба, пока мы проезжаем мимо болотистой местности такого же насыщенного цвета, как и горы над ней.

Прожив всю жизнь на Тихоокеанском Северо-Западе, а потом в Южной Калифорнии, я привыкла к роскошным пейзажам и океанским видам, но это нечто намного большее. Это напоминает тот момент, когда Дороти ступила на дорогу из жёлтого кирпича, и Страна Оз стала красочным миром из ярких оттенков и залитых солнцем поверхностей. Иномирное очарование.

— Итак, — говорит Райдер, прочистив горло.

— Готовьтесь, — сообщает нам Уилла. — Мужчина гор сел на своего конька.

— Захлопнись, — отзывается он, после чего хватает её за подбородок и крепко целует в губы. — Справа от нас — болото Кавайнуи. Кавайнуи означает «большая вода», скорее всего, потому что давным-давно это был один большой эстуарий...

— Будь здоров, — отзывается Оливер с нейтральным лицом.

Райдер награждает его убийственным взглядом.

— Эстуарий — это частично изолированный прибрежный водоём с солоноватой водой, имеющий минимум один источник пресной воды, а также связь с открытым океаном.

— Спасибо, — сжато говорит Оливер. — Не то чтобы я спрашивал.

— Да, — соглашается Райдер, — ты не спрашивал. Ты отпустил шутку вместо того, чтобы сказать то, что хотел на самом деле — то есть, спросить, о чём я говорю. Считай, что тебя просветили вопреки твоей раздутой гордыне.

— Сурррово, — тянет Вигго.

Оливер резко пихает его локтем, и никого не удивляет, что они принимаются бороться на заднем сиденье, куда больше никто предусмотрительно не стал садиться.

— Так вот, — говорит Уилла. — Продолжай, Лесоруб.

Райдер откашливается.

— Итак, Кавайнуи, скорее всего, было эстуарийным водоёмом во времена, когда эту местность впервые заселили. Сейчас болото плавает на воде или, возможно, растёт на торфяной подстилке, плавающей на поверхности воды — что ужасно круто — а в более возвышенных частях болота, по сути, сырой луг.

Рен делает фото на телефон, затем принимается печатать. Я готова поспорить на что угодно, что он пишет Фрэнки.

— Очень красиво. Почему мы не идем в поход туда?

— Потому что виды на тропе к Кратеру Ка'ау намного лучше, — говорит ему Райдер. — Множество водопадов, убийственные виды на Канеохе, Кайлуа — это там наш дом — Бриллиантовую Голову и, конечно же, Кратер Ка'ау.

— Как и сказал Райдер, это весьма непростой маршрут, и необязательно проходить его весь, — говорит папа. — Мы периодически будем сверяться друг с другом, и если кто-то устанет, то мы достаточно опытные туристы, чтобы разбиться на группы. Кто будет готов отправляться домой, поедет со мной и мамой, и я их отвезу, а Райдер поведёт остальных по полному маршруту. До дома ехать всего полчаса, и я с радостью поработаю шофёром.

Мама кладёт руку на его шею сзади и улыбается, а папа опускает ладонь на её бедро. В моём горле встаёт ком, когда я осознаю, что с каждым днём здесь моя надежда крепнет, но вопрос всё тот же: «Будет ли у нас такое? Справимся ли мы?»

Я отвожу взгляд к окну и делаю медленный глубокий вдох. Ладонь Эйдена сжимает мою, и я готова поклясться, что слышу его едва слышный шёпот: «Да».

***

Что ж. Если я сомневалась, в форме я или нет, этот поход всё подтверждает.

Я крутая сильная женщина со стальными мышцами. Ну типа, я знаю, что моя работа требует многого в физическом плане, но я удивляю даже себя тем, как хорошо я справляюсь с походом.

Шагая впереди всех, кроме Райдера, который нас ведёт, я держусь за верёвку для равновесия, когда достигаю скользкого участка, и вижу очередную гуаву на тропе. Вигго уже съел две штуки.

Звуки природы, живности в джунглях окружают нас, и от этого перехватывает дух. И от похода тоже перехватывает дух. В смысле, он заставляет всех запыхаться. Кроме меня. Ибо я зверюга.

— Чёрт, Фрей, — пыхтит Райдер, оборачиваясь через плечо. — Ты меня подгоняешь.

Я вытираю лоб, с которого так и течёт пот. Сейчас около +30, но из-за влажности ощущается намного жарче. Моя одежда пропиталась потом; от меня воняет как от свиньи.

Это изумительно, бл*дь.

— Она всегда гонялась за эндорфинами, — пыхтит папа, и его рвение начинает угасать. Мы все оборачиваемся и тоже потихоньку сбавляем скорость, пока не останавливаемся на широком участке тропы. — Когда ей было три, она заставляла меня засекать время её спринтов по заднему двору и считать её отжимания. Я выполнял свои упражнения в рамках физиотерапии, а она делала их со мной. Говорила «Давай, папа, не сдавайся!» — папа тихо смеётся, промокая лоб. — Я бы не мог халтурить с физиотерапией, даже если бы захотел.

Я чувствую, что краснею.

— И так Фрейя влюбилась в физиотерапию, — тихо говорит Эйден, задевая мою руку костяшками пальцев.

— Уууф, — стонет Уилла. — Что со мной стало? Я только что прослезилась, — она поворачивается к Райдеру. — Я теперь официально мягкотелая?

Райдер улыбается и гладит её по щеке.

— Да давно уже.

— Вот блин, — ворчит она.

Мама улыбается и кладёт руки на свои бёдра, делая глубокие вдохи.

— Она говорила «Я хочу быть сильной, совсем как папа». Он тогда был в очень хорошей форме.

Папа хмурится.

— Прошу прощения, жена. Был?

Мама смеется, и её хрипловатый голос так похож на мой, контрастируя с тишиной на тропе.

— О, извини, пожалуйста. Был. Есть. И всегда будешь.

— Вот так-то лучше, — папа откручивает крышку и передаёт ей флягу с водой, затем наблюдает, как она пьёт, и жестом побуждает продолжать. — Побольше, Элин.

Она закатывает глаза и пьёт ещё. Опустив бутылку, мама вытирает рот и вздыхает.

— Что ж. Ваш отец готов к этому походу, но этот протез — нет. И я начинаю уставать. Готов возвращаться, Алекс?

Папа улыбается.

— Конечно, милая. Кто-нибудь ещё готов пойти с нами?

Аксель отрывает взгляд от листвы деревьев, на которую он молча смотрел.

— Да, я с вами.

— Я тоже, — отзывается Рен, держа рукой телефон в кармане. — У меня не ловит связь, и это заставляет меня нервничать. Хочу вернуться к Фрэнки.

Мама посылает всем нам воздушный поцелуй.

— Я люблю каждого из вас. Будьте осторожны, — говорит она всем нам, затем они с папой разворачиваются и начинают спускаться.

Когда они все уходят, Уилла поворачивается и говорит:

— Ладно, давайте пошевеливаться. Это весело и всё такое, но пляж так и манит меня.

Райдер протягивает руку, и она берёт его ладонь.

— Пошли, Солнце.

Когда я поворачиваюсь, чтобы тоже присоединиться, моя нога скользит. Прежде чем я успеваю взвизгнуть или схватиться за верёвку для опоры, руки Эйдена оказываются на моей талии, крепко сжимая меня и поддерживая.

— Всё нормально? — тихо спрашивает он.

Жар от его крепкой хватки опаляет мою кожу. Я сипло сглатываю.

— Д-да.

Зигги проносится мимо нас, Оливер и Вигго следуют за ней, как обычно пререкаясь из-за чего-то.

Я страдаю на острие томления. Потому что шарады затянулись на долгие часы, и все мы были немного навеселе. Потом мы с Эйденом сонно почистили зубы, и заснули, целуясь и обнимаясь в постели. А потом я проснулась, ожидая продолжить с того же места, но нет, Райдер уже колотил во все двери и требовал вставать, чтобы не пришлось идти в поход по самой сильной жаре.

— Ты кажешься отвлечённой, — говорит он. — Что случилось?

— Ничего такого, что не исправит поход с моими братьями, — бормочу я.

Эйден откашливается в кулак.

— Поверить не могу, что мы вчера заснули.

— Вот именно! Нам сколько вообще лет?

— Ну, у тебя нет оправданий. А мне, однако, уже под сорок, — говорит он.

— Ой, я тебя умоляю. Тридцать шесть — это не под сорок.

— Я уверен, что математика — это моя стезя, Бергман, — он мягко шлёпает меня по заднице и проходит вперед, одаривая ослепительной улыбкой. — Тридцать шесть округляется до сорока.

Я трусцой догоняю его.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

Он наклоняется и понижает голос.

— Обычно твои трусики говорят об обратном.

— Эйден! — шиплю я, мотнув головой в сторону Зигги, которая идёт не так далеко от нас.

— Что? Я же тихо.

— Не настолько тихо.

Эйден внезапно дёргает меня за локоть и прижимает к дереву, влажная кора которого впивается мне в спину, а тёмная листва укромно укрывает нас пологом.

Его тёплые губы накрывают мои, твёрдые и голодные. Я провожу пальцами по его волосам, которые от гавайской влажности настолько вьются, что почти напоминают кудри. Он стонет и крепче прижимает меня к себе, когда я провожу ногтями по коже его головы, соединяя наши горячие потные тела.

— Мы от них отстанем, — бормочет Эйден.

— Это хорошо размеченный маршрут, — говорю я между поцелуями, привлекая его ещё ближе. — Мы остановимся у первого водопада. Всё будет нормально.

Ладони Эйдена зарываются в мои волосы, наши поцелуи становятся более горячими, замедляются, языки танцуют. Мои прикосновения бродят по его груди, опускаются к животу. Он дрожит и отстраняется, чтобы поцеловать меня в висок, затем в щёку. Его язык слизывает пот с моей кожи, и Эйден стонет, прижимаясь ко мне пахом. Ровно семь секунд отделяет меня от того, чтобы затащить нас за это дерево и послать нафиг все запреты доктора Дитрих.

— Ребят? — зовёт Вигго откуда-то спереди. — Идёте?

Эйден раздражённо прикусывает мою шею и стонет, после чего поворачивается обратно и награждает меня ещё одним крепким поцелуем.

Выйдя из-за дерева, мы быстро нагоняем Вигго, который очищает от кожуры очередную гуаву и вскидывает бровь.

— Не шалите, детишки?

— Надеюсь, ты подавишься, — бурчит Эйден, таща нас мимо него.

Вигго усмехается и идёт следом за мной, пока мы минуем поворот тропы.

Покалывающее ощущение поднимается по моему позвоночнику, когда мы выходим на новый участок тропы. Зигги прислоняется к дереву — длинные ноги скрещены в лодыжках, взгляд не отрывается от путеводителя.

— Где Уилла и Райдер? — спрашивает Эйден.

Зигги поднимает взгляд.

— Я не самым проницательным образом подмечаю человеческое поведение, но даже я поняла, что им хотелось немного побыть наедине. Я позволила им уйти вперёд.

Эйден широко улыбается и оборачивается ко мне.

— Видишь. Походы имеют для них сентиментальную ценность. Потому что ваш покорный слуга вмешался и направил их на путь истинный.

Я закатываю глаза.

— Я почти считала это терпимым, если бы ты не злорадствовал.

Его улыбка становится шире, и он смеётся, отчего столько воспоминаний о наших ранних годах проносятся в моём сознании — когда мы были молодыми, имели так мало, но почему-то были намного счастливее и ближе. Я стараюсь оттолкнуть тревоги о том времени, когда мы вернёмся домой, жизнь сделается занятой, и профессиональные требования потянут нас в разные стороны. Я стараюсь оставаться в здесь и сейчас, быть благодарной за то, что дала нам эта неделя. Потому что я знаю, что отъезд заставил нас посмотреть друг другу в глаза так, как мы никогда бы не посмотрели дома. И всё же часть меня боится, что возвращение домой пошатнёт то, что мы так робко начали, будучи изолированными от внешнего мира и его давления.

Словно чувствуя мои тревожные мысли, Эйден гладит большим пальцем мою ладонь.

— Смотри под ноги, Фрей, — нежно говорит он.

Когда я поднимаю взгляд и сосредотачиваюсь на тропе, я осознаю, что не хватает не только Уиллы и Райдера.

— Где Оливер?

Вигго выбрасывает шкурку от агавы и убирает в карман швейцарский нож, который прихватил из дома.

— Мм?

— Оливер, — натянуто повторяю я. — Ну такой, на двенадцать месяцев моложе тебя? Выглядит как ты, но со светлыми волосами и ещё сильнее склонный к озорству? Знакомо звучит?

— О, — буднично отзывается Вигго, оглядываясь по сторонам. — Я уверен, он впереди, донимает Уиллу и Райдера.

Зигги убирает путеводитель в карман и отталкивается от дерева.

— Он сказал, что ему надо пописать.

— Аа, — я осматриваюсь вокруг. — Но это не должно занять так много времени.

Эйден выпускает мою руку и прибавляет шагу.

— Я посмотрю впереди на тропе.

— Подожди, Эйден, — я трусцой бегу за ним, почему-то нервничая, но не зная, из-за чего именно. Я не хочу выпускать его из поля зрения.

Он оглядывается через плечо и хмурится.

— Фрейя, ты останься и присмотри за Зигги и Вигго.

— Зигги — справедливо, но Вигго — это 21 год проблем. Он сам о себе позаботится, — я поворачиваюсь и зову Зигги. — Пошли, Зигс.

Она начинает шагать более широко, окинув меня страдальческим взглядом.

— Да, матерь моя.

Я легонько дёргаю её длинную рыжую косу.

— Не дерзи. Мы в джунглях. И я о тебе забочусь.

Улыбаясь, она подстраивается под мой шаг.

— Ну, когда ты описываешь всё в таком свете.

Мы проходим по наклонному месту тропы, где она спускается с небольшого холма, затем поднимается с другой стороны, к слепому повороту на узком месте возле крутого утёса. Я держусь поближе к краю леса и тяну Зигги за собой, чтобы она безопасно шла подальше от края.

Наполовину поднявшись на холм, Эйден запинается и тихонько ругается себе под нос. Опустившись на колено, он завязывает развязавшийся шнурок.

— Идите вперёд, — говорит он. — Я следом.

Мы с Зигги взбегаем до вершины холма, пыхтим и сопим, минуя изгиб тропы, а потом оказываемся лицом к лицу с последним, что я когда-либо ожидала увидеть посреди гавайских джунглей: высокий мужчина в полном цирковом костюме, включая ужасную клоунскую гримасу.

Это пугает меня до усрачки.

Хором завизжав, мы резко вздрагиваем. Но если Зигги безопасно отшатывается к деревьям, куда я её направила, то я отшатываюсь к краю утеса и спотыкаюсь о корень.

И когда я отлетаю назад, меня окружает лишь ужасающий свист падения.

Глава 23. Эйден

Плейлист: Trixie Mattel — Video Games

Я резко вскидываю голову в то же мгновение, как слышу крик Фрейи. Затем я осознаю, что Зигги тоже кричит. А затем моё сердце совершает кульбит, когда какой-то тип в клоунском костюме бросается к Фрейе, отчаянно пытаясь поймать её... Фрейю, которая падает, отшатнувшись к краю утёса, высоту которого я не успеваю оценить, но знаю, что не могу рисковать.

Я не могу это объяснить. Как я в мгновение ока преодолеваю остатки расстояния, бросившись к Фрейе, пока она отчаянно машет руками и начинает падать за край. Клоун хватает её за руку достаточно, чтобы замедлить падение, а потом я крепко хватаю её за футболку и со всей силы дёргаю её на себя, швырнув своё тело вперёд как противовес. Я слышу, как тело Фрейи ударяется о землю, слышу коллективный вздох облегчения.

А потом пронзительный крик моей жены, когда я сам падаю.

Говорят, падение происходит за считанный миг. Но для меня всё развивается будто в милостивом режиме замедленной съёмки. Я резко поворачиваю голову и осознаю, что подо мной ещё один выступ. Может, примерно в шести метрах. Я могу приземлиться туда и не улететь в джунгли под нами. Надеюсь.

Всё это делается инстинктивно, мои мышцы обращаются к разуму и тому, что я уже выучил, потому что я из числа тех, кто реально научился падать безопасно. Никогда не знаешь, когда придётся спрыгнуть с многоэтажного здания и постараться не умереть. Я знаю, как согнуть ноги и держать их вместе перед столкновением, чтобы не повредить позвоночник и не расколоть череп. Даже не сомневайтесь, что я подготовился как следует.

Пусть выступ и приближается, он узкий, и есть вероятность, что я соскользну с него и упаду... ну, вероятно, навстречу своей смерти. Мне нужно замедлиться, снизить инерцию, так что я протягиваю руку, хватаюсь за всё подряд и нахожу какую-то молодую веточку, за которую цепляется моя рука.

Фрейя снова кричит. Я слышу это вдалеке, но в то же время как будто вблизи. Я хочу прокричать в ответ, что я в порядке, и не надо беспокоиться, но когда я другой рукой хватаюсь за веточку, и она начинает сгибаться, а потом ломаться, я осознаю, что не надо давать обещаний, которые я не могу сдержать.

Тут моя хватка соскальзывает, и я падаю на протяжении одной ужасной секунды, затем группируюсь, чтобы упасть ногами вперёд. Так я и падаю с тошнотворным хрустом, от которой обжигающая боль пронзает мою левую руку.

Вигго орёт что-то вверху, но я не могу это разобрать. Я знаю лишь то, что я приземлился, и я в безопасности. Пока что.

Голоса сливаются в бешеную смесь торопливой речи, которую я до сих пор не могу разобрать. Моё тело переполнено адреналином, в ушах звенит. Я не могу перевести дыхание, то ли от паники, то ли от приземления, то ли от всего вместе.

— Я тут, Эйден! — кричит Райдер, приземлившись рядом со мной. Сложное переплетение верёвок закреплено на его талии и в его ладони. — Эй. Ноги и руки можешь чувствовать?

— К сожалению, да, — со свистом выдавливаю я. — Моя левая рука. Не трогай её.

Райдер хрипло выдыхает.

— Ладно. Я рискну тебя поднять. Держись правой рукой, обхвати меня.

Сверху доносится голос Вигго.

— Только не спешите.

Каким-то образом нам удаётся выпрямиться параллельно утёсу. Райдер крепко держит мою невредимую руку на своём плече и объясняет мне, как переступать ногами по поверхности утёса, а сам он удерживает нас на верёвке. Наконец, бесчисленное множество рук помогает мне забраться обратно на тропу.

— Эйден! — бормочет Фрейя. Её голос звучит тоненько и хрупко, как стекло, которое вот-вот разобьётся.

— Н-норм, — бормочу я неразборчиво. Мои глаза крепко зажмурены, сердце готово вырваться из груди. Я не до конца уверен, что не погиб. Моя голова болит. Моя спина болит. Моя рука очень сильно болит. Здоровой рукой я шарю по земле, пока не нахожу её. — Ты в порядке? — спрашиваю я.

У Фрейи вырывается рыдание.

— Эйден, я в норме. Т-ты едва не разбился.

— Ты или я, — бормочу я. — Лёгкий выбор, — моя ладонь бродит по моему телу, пока я пытаюсь сориентироваться. И тогда-то я чувствую, чего не хватает на шее. — Моя цепочка! — хрипло ору я. Мои глаза распахиваются, и я осматриваю землю вокруг.

— Эйден, полегче, — Фрейя кладёт ладонь на мою грудь, успокаивая меня. — Она пропала.

— Нет, — моё сердце бешено стучит. Та цепочка... я не могу её потерять.

Она всматривается в мои глаза.

— Она так много значит для тебя?

Я смотрю на неё, и раненая ярость окрашивает моё лицо.

— Конечно, Фрейя. Я же сказал тебе, что никогда её не снимаю. Я дотрагиваюсь до неё каждый день. Она значит для меня пи**ец как много.

— О чём он говорит? — спрашивает Райдер.

Фрейя качает головой.

— Это был... это был мой свадебный подарок ему. Просто подвеска с небольшой гравировкой.

— Это не просто подвеска, — говорю я Райдеру. — Ты можешь поискать её? Посмотреть, нет ли её там?

Райдер встаёт.

— Я попробую, Эйден.

Моя голова падает обратно на землю, болезненно пульсируя.

— Я её потерял, — шепчу я.

— Что нам делать? — раздаётся тихий и дрожащий голос Зигги. — Мне позвонить папе?

— Нет, пока не надо, — говорит Фрейя. — Дай мне секундочку подумать и разобраться с его травмами, — её тёплые ладони прикасаются к моему лицу, и я вздыхаю. Она наклоняется надо мной, подвигаясь ближе. — Мишка, я знаю, ты расстроен из-за цепочки, но сейчас тебе нужно сказать мне, где болит.

— Эм, — я хрипло сглатываю и облизываю губы. Мой рот будто ватой набили. — Рёбра болят. Левая рука болит сильнее всего.

— И всё?

— Сильно болит.

— О, Эйден, это хорошо, — я чувствую, как дрожат руки Фрейи. — Слава Богу.

Я чувствую молчание «щенков».

Пока одному из них не хватает идиотизма открыть рот.

Оливер сдёргивает свой красный клоунский нос и говорит:

— Фрейя...

— Не говорите ничего! — рявкает она, пока её ладони ощупывают мою левую руку. — Просто закройте рты и радуйтесь, что вы не убили моего мужа.

Абсолютная тишина.

Я вздрагиваю, когда она задевает болезненное место, затем постепенно начинает его сгибать.

— Бл*дь, — я вырываю руку. Мой живот скручивает тошнота от боли.

— Перелом, — бормочет она.

— Плохой перелом? — спрашивает Райдер.

Фрейя ничего не отвечает. Значит, да.

— Я в порядке, Фрейя, — я поднимаю взгляд и вижу её, по-настоящему вижу её. Прекрасная Фрейя, её почти платиновые волосы нимбом окружают голову, отражая солнце позднего утра. Светлые серо-голубые глаза блестят от непролитых слёз.

Она снова наклоняется надо мной, целует и целует. Я чувствую влагу слёз на её щеках.

— Эйден.

— Шшш, — я здоровой рукой прижимаю её к себе. — Всё хорошо.

Она в порядке. Это самое главное. Меня всего лишь до конца жизни будет преследовать кошмарное видение того, как она пошатывается на краю утёса.

— Я в порядке, — я медленно сажусь, чтобы доказать всем (включая себя самого), что я не совсем разбит. Мои рёбра и левую руку пронзает боль. — Нет, пошутил. Меня может стошнить.

Райдер приседает рядом со мной и кладёт руку на мою спину.

— Дыши медленнее. Уилла сейчас принесёт твою воду.

Фрейя встаёт и показывает пальцем на Вигго и Оливера.

— Вы чем, бл*дь, думали?

Вигго смотрит в землю. Потому что даже если он не надевал костюм и маску клоуна, спорю на пятьдесят баксов, что он помог их упаковать. Наверное, поэтому их рюкзаки были такими большими.

Оливер бухается рядом с нами и сжимает мою здоровую руку. Он смотрит на Фрейю, затем на меня.

— Мне так жаль, так жаль. Я... — его рука трясётся, глаза мокрые от слёз. — Я думал, что Фрейя, а потом ты умрёте из-за меня, и я никогда не хотел...

Фрейя вздыхает.

— Олли, никто не умер.

— Но это могло случиться!

Я мягко похлопываю его по плечу.

— Я в порядке, дружище. И Фрейя тоже.

Вигго стоит возле нас, смотря на Фрейю сквозь ресницы как щенок, которого поймали писающим на ковёр.

— Это была дерьмовая расплата за твой клоунский розыгрыш над нами.

— Оооо, — тянет Уилла, выпучив глаза. — Ты имеешь в виду тот, который она устроила на вашей общей деньрожденской вечеринке? Да, это было круто.

— Вообще-то, это было ужасно, — говорит Вигго.

— Это было год назад! — орёт Фрейя.

— Я знаю, — рявкает Вигго. — Ясно? Это было инфантильно. И мы очень сожалеем.

— Это была моя идея, — выпаливает Оливер, глядя на неё несчастным взглядом. — Сделать что-нибудь, чтобы помочь вам, ребята. И Вигго заметил, что это вдобавок сравняет счёт по клоунам.

Мы оба хмуро смотрим на Оливера.

— Что?

Олли вздыхает.

— Этой весной на курсе человеческой психологии они нас учили, что травма объединяет людей. Вы оба ненавидите клоунов...

— Все ненавидят клоунов, — хором орём мы с Фрейей.

— Справедливо, — признаёт он. — Ну то есть, не все, но сейчас это неважно. Так что я подумал, что хороший испуг поможет вам новь поладить. Я даже готов был получить по морде от Эйдена. А Вигго должен был проследить, что вы вместе идёте по тропе.

Вигго резко всплёскивает руками.

— Я пытался, ясно? Ты не подождал моего свистка.

— О, точно. Это всё моя вина.

— Учитывая, что это ты засранец, который раньше времени выскочил на узком участке дороги, я бы сказал, да, Оливер, это...

— Довольно! — я не кричу, но использую свой профессорский тон. Тот, что повелевает и привлекает внимание. Умолкнув, Вигго и Оливер переводят взгляды на меня. — Хватит сваливать вину друг на друга. Это было глупо. Вам не стоило это делать. Но хватит, забыли.

Уилла приседает и вкладывает бутылку воды в мою здоровую руку.

— Ты как, нормально, Мак?

Я киваю, затем отпиваю небольшой глоток воды.

Райдер забирает у меня бутылку и закручивает крышку, сердито глядя на Оливера и Вигго.

— Вы же знаете, что в какой-то момент вам реально придётся повзрослеть нахер, да?

Они оба смотрят на него обиженно-сердитыми взглядами.

— Я же сказал, что сожалею, — ворчит Оливер.

Вигго щурится.

— Вот только тебе и читать нотации про розыгрыши.

Когда я неуклюже поднимаюсь, Фрейя входит в режим физиотерапевта, наклоняется надо мной и лёгким рывком ставит меня на ноги.

— Да забей, Райдер, — хрипло выдавливаю я.

Лицо Вигго озаряется благодарной улыбкой, но он тут же скукоживается под суровым взглядом Фрейи.

Рука Фрейи крепко обнимает меня за талию, поддерживая меня рядом.

— Я люблю вас обоих, — говорит она «щенкам». — Ничто этого не изменит. Тем не менее, вы должны знать, что ваш поступок — это перебор. Я понимаю, почему вы идёте на такие меры, — она переводит взгляд между ними. — Потому что вы хотите протащить нас через этот период. Пусть мы с Эйденом — это не мама и папа, но мы важны для вас... мы как пара. Эйден — ваша семья, он для вас как брат, и вы его любите. Вы боитесь, что это изменится. Но проблемы так не решаются, ребята. Эйден и я работаем над нашими отношениями. Мы настроены серьёзно. Оставьте нас уже в покое.

В моём горле встаёт ком, пока её ладонь сжимает мой бок. Я впервые услышал эти слова от неё. Когда она сказала, что любит меня, я ухватился за те слова как за спасательный круг. Но это?

«Эйден и я работаем над нашими отношениями. Мы настроены серьёзно».

Это ощущается так, будто я впервые выбрался на сушу, безопасную и твёрдую, после того, как слишком долго едва держался на воде.

Я наблюдаю, как Фрейя продолжает их отчитывать, и я чувствую себя таким везучим. Нет, не везучим. Удача тут не играет роли. Это выбор. Фрейя выбрала меня. И я испытываю благодарность. Такую безмерную благодарность.

Щенки виновато смотрят в землю, шаркая ногами по тропе.

Оливер поднимает взгляд и снова закусывает нижнюю губу.

— Я не могу выразить словами, насколько сильно я сожалею.

Вигго тоже поднимает глаза и кивает.

— Я тоже.

— Прощены, — говорю я им. — Но может... Может, это переломный момент. Может, пора отложить в сторону розыгрыши. По крайней мере, такие. Ограничьтесь подушками-пердушками или Орео с зубной пастой. Но больше никакого сводничества и опасных затей. Ничего такого, ребят.

Они оба кивают с несчастным видом.

Пока я продолжаю стоять, перед глазами начинают плясать звёздочки. Когда я пытаюсь сделать шаг и восстановить равновесие, рефлекторно двинув больной рукой, меня пронзает боль такой силы, что я пошатываюсь, а потом мои колени подкашиваются. И да, я достаточно уверен в своей мужественности, чтобы признать, что следует дальше.

Я падаю в обморок.

***

Когда я просыпаюсь от сна, у меня всё ноет, и я дезориентирован. Нежные и мягкие губы Фрейи прикасаются к моему лицу.

— Фрейя.

Она улыбается, не отрываясь от моей кожи.

— Эйден. Я принесла тебе ещё ибупрофена.

Я стону.

— Не помогает.

— Я знаю, — сочувственно говорит она. — Осложнённые переломы ужасно болезненны. Но поэтому я и здесь.

Я сонно поднимаю веки и смотрю на неё. Мои глаза распахиваются. Потому что на ней всего лишь одна из моих нижних маек. Ни лифчика, ни трусиков. Ткань туго натянулась на её груди.

Весь воздух шумно вырывается из моих лёгких.

— Фрейя, мне сейчас хочется сделать с тобой столько всего, но я не могу.

— Тебе не нужно ничего делать, — шепчет она. — Помнишь, как ты водишь пальцами по моим волосам и массируешь мои ноги после долгого дня работы с пациентами? Как ты целуешь меня где угодно, кроме тех самых мест, и это сводит меня с ума?

Я всматриваюсь в её глаза.

— Да.

Она ослепительно улыбается в лунном свете, заливающем нашу спальню.

— Я хочу сделать то же самое с тобой.

Её касания бродят по моей груди, пальцы выписывают мягкие завитки, отчего мою кожу покалывает. Я зажмуриваюсь, моё сердце тревожно колотится в груди. Сердитый и гудящий рой тревог заполняет мои мысли.

— Эйден? — тихо говорит она. — Я хочу отвлечь тебя, помочь тебе расслабиться.

Мои глаза распахиваются. Я смотрю на неё.

— Как?

Она гладит меня по щеке.

— Я просто буду прикасаться к тебе. Целовать. Сделаю тебе приятно. На твоём теле много мест, которые такое позволяют, — прижавшись губами к моей груди, она делает глубокий вдох и впивается зубами в мою кожу. Я резко втягиваю вдох, и жар устремляется в низ живота. Её глаза снова встречаются с моими.

— Что думаешь? — шепчет она.

После долгой паузы я привлекаю её поближе и мягко целую.

— Ладно.

Фрейя наклоняется, и её ладонь бродит по моему животу.

— Закрой глаза, — говорит она.

— Почему мне нельзя смотреть?

Она наклоняется ближе, её напряжённые соски задевают мою грудь через её майку. Я стону, когда она целует меня.

— Потому что я так сказала. А теперь закрывай глаза.

Я слушаюсь и опускаю веки. Мир становится тёмным и тихим, единственные шорохи — это то, как Фрейя меняет положение на кровати. Ящик открывается, закрывается обратно, после чего она подползает по матрасу и снова садится на меня верхом. Моя ладонь поднимается по её бедру, но она хватает меня за руку и выразительно прижимает моё невредимое запястье к матрасу.

— Веди себя хорошо, — отрывисто говорит она, шлёпнув меня по заднице сбоку.

Меня резко простреливает импульс похоти.

— Иисусе, Фрейя.

Она посмеивается.

— В этом городе новый босс, Маккормак. А теперь сделай глубокий вдох.

Когда я подчиняюсь, её ладони поднимаются по моему животу, тёплые и скользкие от масла. Она разминает мои плечи, руки, каждый палец в отдельности. Следом мои бёдра, затем лодыжки, которые она мнёт медленными, глубокими, сильными движениями пальцев. Я чувствую силу в её прикосновении, в её теле.

И я чувствую её любовь.

— Если где-то будет больно, или ты просто устанешь, — говорит она, — скажи мне. Ладно? Мы можем остановиться в любой момент.

Я качаю головой. Моё тело отяжелело, разум опустел. Это ощущается как шавасана тогда на террасе.

— Ощущается просто прекрасно.

— Хорошо, — я слышу улыбку в её голосе. Её прикосновения переключаются на мои ступни, разминают подъём, пальцы на ногах, затем она снова поднимается выше. Останавливается на бёдрах, её ладони с нажимом описывают круги в районе моего паха. Поначалу я напрягаюсь, так остро осознавая ту часть своего тела и раздражение, которое в последнее время испытываю из-за неё. Но прикосновение Фрейи прогоняет это напряжение, и мои бёдра реагируют инстинктивно, приподнимаясь ей навстречу, а в члене нарастает знакомое ноющее ощущение.

И всё же я лишь бегло отмечаю это наблюдение. Я не зациклен на том, готов ли я для неё, не занят процессом и мыслями о том, как сделать хорошо нам обоим. Я просто... чувствую. Затем она распластывает ладони, скользя ими вверх по моей груди. Её большие пальцы обводят мои соски, но это не нечто беглое. Её пальцы остаются там, выписывают гипнотизирующие круги, порождая ощущения, о которых я даже не догадывался.

— Тебе нравится? — тихо спрашивает она.

Я киваю.

— Очень.

Фрейя медленно садится повыше на моем животе, её руки не отрываются от меня. Она наклоняется, мягкими дразнящими касаниями языка дразнит чувствительные соски, которые до этого ласкала пальцами. Она не унимается на протяжении долгих минут, вытворяет такие штуки с моей грудью и сосками, которых я никогда прежде не испытывал. Прикусывает, сжимает, долго и мучительно лижет языком. У меня вырывается стон. Я чувствую себя разгоряченным и взбудораженным, жажду чего-то, что даже назвать не могу, только больше, сильнее, дольше.

Её ладони проходятся ниже по моей талии, и такое чувство, будто там вспыхивают тысячи новых чувствительных точек. Моя кожа наэлектризована, дыхание делается напряжённым. А когда её касание опускается ещё ниже, накрывает мою задницу, мнёт её, я осознаю, что покачиваюсь навстречу, что знакомое ощущение разрядки так близко, ослепительно яркое, горячее, нетерпеливое. Долгие и крепкие поцелуи проходятся по моей шее. Ощущение её грудей, задевших мою невероятно чувствительную грудь — это невероятно приятная агония.

— Фрейя, — я сгибаю ноги в коленях, отчаянно стремясь к разрядке.

— Да, Эйден, — шепчет она.

Я привлекаю её рот к своим губам и заглушаю звуки, когда неожиданно и сильно кончаю, проливаясь долгими и резкими импульсами на свой живот. Прикосновения Фрейи успокаивают меня, пока она мягко бормочет мне в шею и целует ещё раз. Задыхаясь, я без сил роняю голову на подушку.

Фрейя улыбается и смахивает мои волосы с лица.

— Видишь. Я тебя отвлекла, не так ли?

Я изумлённо смотрю на неё.

— Это что было? — хрипло спрашиваю я. Мы с Фрейей бываем весьма изобретательными, но такое впервые. Я никогда не кончал, даже не дотронувшись до себя.

Она снова целует меня.

— Я думала, ты поймёшь, ведь ты любишь часто проделывать такое со мной, — она смотрит мне в глаза и улыбается ещё шире. — Ты только что испытал свой первый оргазм от сосков, друг мой. Добро пожаловать. Изумительный мир, не правда ли?

Испытывая ошеломление, восторг, облегчение, я притягиваю её ближе к себе.

— Ну я точно не знаю, — шепчу я, задирая её майку и нежно целуя одну из её полных грудей. — Лучше подкрепить ещё раз доказательствами на твоём примере.

Глава 24. Фрейя

Плейлист: Feist — 1234

Разгорячённая и расслабленная, я лежу, подставив лицо солнцу, и впитываю голос Эйдена, пока он читает «Доводы рассудка». Без британского акцента (обломщик), но низким и тёплым голосом. Мурашки танцуют по моей коже, пока он читает письмо Уэнтворта к Энн. Его речь тороплива и трогательна, голос звучит тихо, только для моих ушей. На мои глаза наворачиваются слёзы.

— Я не могу долее слушать Вас в молчании. Я должен Вам отвечать доступными мне средствами. Вы надрываете мне душу. Я раздираем между отчаянием и надеждою. Не говорите же, что я опоздал, что драгоценнейшие чувства Ваши навсегда для меня утрачены...

Когда Эйден делает паузу, я приоткрываю глаза. Он прикусывает губу.

— Чёрт, — бормочет он, стискивая переносицу. — Она меня прикончит.

Я сжимаю его ладонь, затем поглаживаю предплечье.

— Это прекрасный момент.

— Если под «прекрасным» ты имеешь в виду «раздирающий моё сердце в клочья и заставляющий меня плакать на общественном пляже», тогда да.

У меня вырывается смех.

— Мишка, — я подношу его ладонь ко рту и целую. Эйден откашливается и поправляет солнцезащитные очки.

— Ладно, — говорит он. — Продолжаем.

— Я предлагаю Вам себя, и сердце моё полно Вами даже более, чем тогда, когда Вы едва не разбили его восемь с половиной лет тому назад. Не говорите, что мужчина забывает скорее, что любовь его скорее вянет и гибнет. Я никого, кроме Вас, не любил. Да, я мог быть несправедлив, нетерпелив и обидчив, но никогда я не был неверен.

Пока Эйден дочитывает письмо Уэнтуорта, я смотрю на него, видя проблеск того, чем мы становимся — индивидуально и вместе. Нечто новое, парадоксально более мягкое после всего, что мы вынесли и пережили. Я никогда не думала, что могу любить его иначе, что нечто, ощущавшееся абсолютным и полным в день нашей свадьбы, может эволюционировать в более глубокое, более сложное выражение. Но когда он закрывает мою книгу и прижимается поцелуем к моим губам, я осознаю... так и произошло.

— А теперь, — говорит он, беря своё чтиво. — Обратно к моей книге. Которая пока что не доводила меня до слёз, благодарю покорно.

Я наклоняюсь и краду ещё один поцелуй.

— Как она тебе?

Эйден косится на меня, и тёмные солнцезащитные очки скрывают его глаза, пока он играет бровями.

— Хорошо. Думаю, они наконец-то перейдут к горяченькому.

Наши взгляды встречаются. Хватка, которой я вцепилась в шезлонг, едва не сокрушает подлокотники.

Последние несколько ночей были такой пыткой, с которой я столкнулась в две недели перед нашей свадьбой, когда мне в голову пришла гениальная идея, чтобы мы воздерживались и стёрли свою сексуальную «оперативную память». Я хотела, чтобы Эйден иначе посмотрел на меня, снимая с меня свадебное платье. Я хотела, чтобы там была та острота нужды и тоски, которая уже уходила, поскольку мы начали жить вместе и создали рутину, приглушившую отчаянное желание.

Наша первая брачная ночь была взрывной. И совсем как в вечер репетиции свадебного ужина, я чувствую себя так, будто вот-вот детонирую. Медленные, глубокие поцелуи. Прикосновения, бродящие по телам друг друга, дразнящие, уговаривающие ощущения и желание в тех частях меня, которые сделались как никогда чувствительными.

— Что ж, — я откашливаюсь и делаю глоток воды. — Хорошо. Хоть кому-то перепадает.

Эйден издаёт фыркающий смешок, накрывая мою ладонь своей и переплетая наши пальцы.

— Завтра домой.

И на следующий день у нас запись к семейному психологу доктору Дитрих. Которая, возможно, даст нам снова добро на секс.

— Ага, — шепчу я.

Он подносит мою ладонь к губам и медленно, поочерёдно целует костяшки пальцев. Опустив мою руку, он проводит пальцем по моему кольцу, сдвигая его и показывая бледную полоску, контрастирующую с загаром за неделю под гавайским солнцем.

— Впечатляет, — бормочет он.

— Ну, не всем же нам обзаводиться загаром в форме бороды.

Его глаза выпучиваются.

— Чёрт. Я об этом даже не подумал. Блин, теперь пути назад нет.

— Едва ли. Ты можешь сбрить её, один день поработать во дворе, и загар сравняется, — я смотрю на него — кожа выглядит практически бронзовой, блестит от пота — и сдерживаю вздох.

— Но я же не буду этим заниматься, — говорит он, возвращаясь к своей книге.

— Верно. У тебя есть щенки, которым можно делегировать.

Наказанием для Вигго и Оливера за их розыгрыш станет то, что они будут выполнять всю нашу работу во дворе, пока рука Эйдена не заживёт.

Эйден коварно улыбается и перелистывает страницу.

— Это будет так приятно.

У меня вырывается смешок, но он быстро стихает, когда мимо проходит Вигго, буквально опаляющий мои глаза. На нём облегающие тесные плавки-трусы, и срань господня, я жалею, что увидела это.

— Иисусе, Вигго, — бормочет Аксель, качая головой. — Чего только люди не делают, чтобы привлечь внимание.

Зигги закрывает свои глаза ладонью.

— Я не могу это развидеть, — стонет она.

Все остальные члены семьи или занимаются своими делами где-то в другом месте, или блаженно не видят. Везунчики.

Оливер издаёт улюлюкающий вопль и спешно хватает телефон, пока Вигго вышагивает к воде, упиваясь нашими шокированными реакциями. Как раз когда он добирается до воды, телефон Оливера разражается громкой музыкой. Вигго разворачивается к нам лицом и начинает проделывать поразительно хорошие танцевальные движения, но я слишком боюсь смотреть, поскольку плавки могут не выдержать такие толчки бёдрами.

Смех Эйдена рядом со мной взрывается как фейерверк на ночном небе, такой яркий и звонкий, что я опешиваю.

— Я так и знал! — говорит он. — Ох блин, этому парню кранты.

— Оливер! — гаркает он.

Олли оглядывается через плечо, выглядя насторожившимся.

— Что такое, Эйден?

— Ты и попугай случайно не проводили время вместе, нет? Особенно в первый день, когда ты с родителями приехал рано, наперёд всех остальных?

— Эм, — щёки Оливера розовеют. — Почему ты спрашиваешь?

— О, ну не знаю, — небрежно отзывается Эйден, кладя закладку в книгу. — У неё весьма примечательный словарный запас. Как раз совпадающий со строками песни, которую ты включил.

— О чём ты говоришь? — спрашиваю я у него.

Эйден прищуривается, глядя на Оливера.

— Попугай постоянно донимает меня непристойными фразами.

Я хмурюсь.

— Эсмеральда? Вежливая пожилая леди-попугай, которая говорит «Добрейшего утречка» и «Привет, лапочка»?

— Это вам она так говорит, — Эйден барабанит пальцами по шезлонгу. — Ты слышала, как она называла меня красавчиком.

— Ну типа, она не ошибается.

Он бросает на меня взгляд.

— Она говорит это не потому, что действительно такого мнения обо мне. Она говорит это потому, что её кто-то научил.

Я хмуро гляжу на него.

— Такое возможно?

— Похоже на то, — Эйден бросает книгу и встаёт, и Оливер спешно вскакивает на ноги. — У меня, может, всего одна здоровая рука, Оливер Абрам, но я знаю твою слабость.

Оливер бледнеет.

— Никакой щекотки, Эйден. Ты же знаешь, я не могу выносить это дерьмо.

— Надо было думать об этом до того, как ты натравил на меня попугая-рэпера на целую неделю. Знаешь, как дискомфортно принимать душ, пока гигантский зелёный попугай сидит на раковине и говорит тебе «ли-ли-ли-лизать, лизать её сливочки и заставить её кричать»?

Пока Эйден идёт к нему, Оливер пятится, подняв руки.

— Это всего лишь безвредная забава!

— Безвредная? — губы Эйдена подёргиваются, и он сдерживает улыбку. — Возможно. Но было ли это так же раздражающим? Странным? Непрошеным? Непременно.

Оливер спотыкается о шезлонг и оборачивается через плечо.

— Эйден. Твоя рука, — умоляюще произносит он. — Тебе не стоит бегать. Тебе надо поберечься.

— К несчастью для тебя, — говорит Эйден, бросив солнцезащитные очки на шезлонг. — Я испытываю момент нехарактерной для меня беспечности.

Осознав, что оказался в заднице, Оливер бросается бежать по берегу, а Эйден несётся за ним. И когда мой проблемный брат оказывается повален на песок, его крики и смех разносятся по согретому солнцем ветру.

***

— Что ж, — доктор Дитрих улыбается нам поверх очков. — Похоже, поездка получилась выдающейся.

Эйден мягко сжимает мою руку, его большой палец рисует круги на моей ладони. Я сжимаю его руку в ответ.

— Так и было, — говорит он ей. — У меня состоялся хороший разговор с моим бизнес-партнёром насчёт более равного распределения обязанностей. Я не залипал в телефоне и сделал приоритетом пребывание в настоящем моменте, расслабление по возможности.

Я улыбаюсь ему.

— Эйден спланировал невероятно романтичное свидание, и мы много времени проводили вместе. Такое чувство, будто мы добились большого прогресса, разговаривая и налаживая связь.

— И как всё прошло? — спрашивает доктор Дитрих.

Эйден поглядывает на меня, и его ярко-синие глаза удерживают мой взгляд.

— Мы искренне разговаривали. Мы много говорили о том, что вы сказали перед нашим отъездом — о том, как мы изменились, и как мы хотим лучше понимать, что это означает в плане любви друг к другу.

Я снова сжимаю его руку.

— Каково вам сейчас, когда вы вернулись домой? — спрашивает доктор Дитрих.

Моя улыбка слегка скисает, когда я смотрю ей в глаза.

— Я немного нервничаю из-за возвращения в реальный мир, где на нас снова будет давление, но я чувствую... надежду. И предвкушение. Как будто нам предстоит многое узнать и изучить вместе.

Хватка Эйдена становится крепче.

— Я тоже нервничаю. Я не хочу, чтобы меня засосало в работу, как раньше. Но мне кажется, что наши отношения стали лучше и с меньшей вероятностью скатятся в прошлое состояние. Фрейя знает всё о проекте, что только можно знать. Секретов нет.

Доктор Дитрих улыбается, переводя взгляд между нами.

— Ну, осмелюсь сказать, я опасалась того, что вы уехали на таком раннем этапе нашей работы, и я определённо не говорю, что психотерапия для вас завершилась, но это время в отъезде пошло вам на пользу.

Эйден поворачивается к ней.

— Что вы думаете?

— То, что вы мне рассказали, демонстрирует, что вы достигли важной промежуточной точки в примирении: восстановление доверия. Вы примирились с очень важной правдой, что два любящих человека могут причинить друг другу сильную боль, зачастую сами того не желая. Это всё равно что уронить настольную лампу. Стоит лишь грубо задеть локтем, не глядя, и стекло разбилось, а форма безвозвратно погнулась. Так легко сломать что-то, и так парадоксально сложно это починить. Даже когда мы делаем это, результат никогда не выглядит прежним.

Эйден удерживает мой взгляд, и мы разделяем краткий миг негласного понимания.

— И вы решили, — продолжает доктор Дитрих, — что вы можете видеть красоту в этих сшитых, склеенных участках, и вы готовы учиться на будущее. Следить за этим коварным локтем, вместе с тем принимая возможность, что боль может прийти снова, надеяться, что на сей раз будет деликатнее, и клей прощения сумеет заделать возникшие трещинки.

Я прислоняюсь к Эйдену.

— Мне нравится эта метафора.

Он обнимает меня одной рукой.

— Мне тоже.

— Вот и хорошо, — бодро говорит она. — Итак, к следующему пункту. Секс.

Эйден умудряется поперхнуться воздухом и отводит глаза. Я нежно похлопываю его по бедру.

Доктор Дитрих с тёплой улыбкой пожимает плечами.

— Давайте поговорим о том, как у вас дела в этом отношении. Рискну предположить, что между вами было нечто интимное. Потому что это, — она показывает на наши тела, прижатые друг к другу на диване, — так и кричит «Мы немножко прогнули под себя правила».

Я краснею. Эйден откашливается и хрипло говорит:

— Да. Правила были немножко прогнуты.

Мой румянец становится ещё гуще, пока я смотрю на свои руки.

— Что ж, это хорошо. Я одобряю. Более того, я снимаю запрет. С одной оговоркой, — она смотрит на Эйдена, затем на меня. — Полная прозрачность в коммуникации. Секс уязвим. Когда вы готовы к такому интиму, я хочу, чтобы разговор и диалог между вами развивались честно и доверительно. Если вы натыкаетесь на препятствие, то сдаёте назад, перегруппируетесь и говорите. Затем снова пробуете подступиться к физической близости. Хорошо?

Лицо Эйдена выглядит мрачным, глаза напряжены. И... я понятия не имею, как это трактовать. Наверное, вопрос в его тревожности и в том, как она повлияла на его либидо, но на Гавайях эта проблема как будто не играла роли. Если дело не в этом, то в чём?

— Ладно, — говорю я ей.

— Да, — шепчет он. — Ладно.

— Супер, — говорит доктор Дитрих, разворачивается на стуле и берёт пульт со стопки бумаг, которая даже мне кажется ужасно беспорядочной. — А теперь к самому весёлому.

Она нажимает на кнопку, и мы оба дёргаемся от неожиданности, когда из узкого столика возле её письменного стола поднимается монитор. Пошарив в ящиках стола, она достаёт два джойстика и бросает нам.

— Пора поубивать зомби.

Эйден хмуро смотрит на неё.

— Вы реально говорите нам поиграть в видеоигры?

Доктор Дитрих вздыхает.

— Твой внутренний педагог постоянно сомневается в моих методах.

Эйден краснеет.

— Извините.

Я беру джойстик и кошусь на Эйдена.

— Он сломал руку, доктор Дитрих. Это даёт мне несправедливое преимущество.

Она улыбается.

— Тогда хорошо, что вы играете вместе. Вы двое против всего мира. Как вам такое?

Эйден поддевает меня бедром, удерживая мой взгляд. Его улыбка ослепляет.

— Мне это очень нравится.

Глава 25. Фрейя

Плейлист: dodie — Ready Now

— Тебе не кажется странным, что моей мамы не было здесь, когда мы вернулись? — спрашивает Эйден.

Я задвигаю чайный ящик бедром и кладу пакетик в кружку.

— Мне это не показалось странным, нет. Она же знала, что мы скоро будем дома, и сказала, что забыла о назначенном бранче. Как по мне, это весомая причина не оставаться, чтобы доложить нам о том, сколько раз Редиска пыталась съесть твои шнурки.

Эйден барабанит пальцами по ноутбуку, сидя спиной ко мне. Я не вижу его лицо, но замечаю напряжение в плечах.

— Ты беспокоишься за неё? — спрашиваю я.

— Я не могу точно сказать, в чём дело. Просто... такое чувство, что что-то тут не так, — он качает головой. — Я слишком всё анализирую.

— Ты мог бы написать ей сообщение, спросить, всё ли в порядке. Может, она скажет тебе, если что-то происходит.

Эйден фыркает, и его пальцы снова принимаются печатать.

— Ага, ибо мама же открытая книга.

— Я знаю, её иногда сложно убедить открыться.

— Это ещё мягко сказано. С другой стороны, мне ли судить?

— Эйден, не принижай себя, — добавив ложку мёда в свою кружку, я закручиваю крышку и смотрю на затылок его милой и упрямой головы. — Сколько я тебя знаю, ты посещаешь психолога. Ты выражаешь свои эмоции гораздо лучше почти всех мужчин, что я знаю. Не считая моих братьев, и Боже, как я хочу, чтобы они выражали меньше.

Он сухо смеётся.

— Да, но мне всё равно предстоит ещё много работы.

— И ты занимаешься этой работой. Мы оба над этим работаем.

Эйден оборачивается через плечо и встречается со мной взглядом.

— Да. Это правда.

Чайник начинает свистеть. Я снимаю его с конфорки прежде, чем он переходит на визг.

— Что-нибудь нужно, пока я здесь?

Притворно прищурившись, Эйден говорит:

— Мне нужно оправиться от того факту, что все эти годы мы не играли в видеоигры, потому что моя жена сказала, цитирую, «Я ими не увлекаюсь», а потом ты пошла и разгромила этих зомби на приёме у психолога.

Я улыбаюсь из-за стола, наливая кипяток в мою кружку.

— Я не говорила, что не умею играть, только то, что я ими не увлекаюсь. Ибо правда не увлекаюсь. Акс, Рен и я время от времени играли, поэтому я хорошо научилась.

Он качает головой.

— Я вообще уже не уверен, что знаю тебя.

У меня вырывается тёплый смешок, когда я прохожу в гостиную и плюхаюсь на диван с другой стороны. Потягивая чай, я смотрю на Эйдена поверх кружки, наблюдая, как он с трудом печатает из-за гипса. Его пальцы могут нормально двигаться, но ему явно больно.

— Хочешь подиктовать мне? — спрашиваю я.

Он бросает взгляд в мою сторону.

— Прошу прощения?

— Я предложила печатать под твою диктовку, — я кивком показываю на его компьютер. — Похоже, печатать больно. Я могу помочь тебе более эффективно расправиться с ответами на письма, наверстать, и потом тебе не придётся терпеть такой дискомфорт.

Его лицо остается непроницаемым, наши взгляды не отрываются друг от друга. Наконец, он моргает.

— Да. Это... это было бы здорово. Спасибо, — он аккуратно поднимает ноутбук одной рукой и ставит на мои колени.

Я поворачиваю его под удобным углом, затем ставлю кружку на журнальный столик.

— Готова.

Эйден подкладывает подушку под свою загипсованную руку, но потом хватает мои ноги и укладывает себе на колени. Его большой палец медленно проходится по подъёму моей стопы.

— Хорошо, — говорит он.

Я киваю.

— Жду указаний.

— Подожди. Дай мне насладиться тем, что с твоих губ слетела такая фраза.

Мой лёгкий пинок заставляет его охнуть и рассмеяться.

— Единственное место, где тебе разрешается мною командовать — это вон та комната в конце коридора. И это так и останется.

Наши взгляды встречаются. Эйден шумно сглатывает. Его ладонь обхватывает мою лодыжку, затем поднимается выше. Мягко. Чувственно. Мои пальцы ног поджимаются на диванной подушке.

Глаза Эйдена всматриваются в мои, пока его ладонь поднимается выше. Взяв ноутбук, он поднимает его и ставит на журнальный столик.

— Что ты делаешь? — тихо спрашиваю я.

— Работа может подождать.

— Может?

Он мягко улыбается и сжимает мою руку, подтягивая меня так, что мы оказываемся бок о бок, мои ноги согнуты поверх его коленей, его здоровая рука обвивает мою талию. Один мягкий поцелуй в мои губы, затем он отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Пойдём со мной? — предлагает он.

Я с любопытством склоняю голову набок.

— Ладно.

Он медленно встаёт с дивана и тянет меня за собой.

Огурчик и Редиска спешно бегут вместе с нами, заставляя меня споткнуться, отчего я налетаю на Эйдена. Он со смешком ловит меня и врезается спиной в стену, а моё тело прижимается к нему. Развернувшись, он склоняется надо мной и снова нежно целует в губы, после чего тащит остаток пути до спальни.

— Что мы делаем? — спрашиваю я.

Выражение его лица меркнет, делается осторожным, настороженным.

— Примешь со мной душ? — он хмурится, поднимая загипсованную руку. — Я устал от ванн. И... я скучаю по душу с тобой.

В моём горле встаёт ком. Шагнув поближе, я обхватываю ладонями его лицо и целую в щеку.

— Тебе придётся замотать гипс.

— Чёрт. А я думал, что смогу по-щегольски наполовину высунуться из душа и уберечь руку.

Я смеюсь.

— Я принесу пищевую пленку и пластырь. Не беспокойся, всё равно будет очень по-щегольски.

Когда я возвращаюсь, Эйден сидит на краю ванны и смотрит на свои ноги. Я иду к нему, пока мы не оказываемся вплотную друг к другу. Он не поднимает взгляд.

— Эйден?

Он внезапно обвивает меня рукой и притягивает ближе, уткнувшись головой в мой живот. Опешив, я смотрю на него, затем аккуратно пропускаю его пальцы через волосы, надеясь унять то, что его беспокоит.

— Что такое?

Он тяжело вздыхает, целует меня в живот, затем опускает голову обратно и крепче обнимает меня.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мой пульс учащается, когда меня охватывает дурное предчувствие. Он кажется таким удручённым. Что же это может быть?

— Я слушаю, — говорю я ему.

— Я скажу тебе вот так, — продолжает он, всё ещё стискивая меня и утыкаясь головой в мой живот. — Потому что мне так проще.

— Хорошо, Мишка.

— На приеме у психолога я сказал, что моя тревожность влияет на моё сексуальное влечение.

Я склоняю голову и смотрю на его макушку, повелевая себе оставаться спокойной, выслушать его и не воображать худшее, хотя я даже представить не могу, чем может быть это худшее.

— Я помню.

— Я сказал это после того, как ты подметила физическое расстояние между нами, и что я перестал инициировать.

Я сглатываю подступающие слёзы.

— Да.

— Это была правда, — он медленно выдыхает. — Но не вся правда.

Я крепче сжимаю его, ожидая, пока он подберёт слова.

— Тут нечто большее, — шепчет он. — И дело не в тебе, вовсе не в тебе, — хрипло продолжает он. — А... во мне. Это мой…

Зажмурившись, он упирается лбом в моё бедро и несколько раз легонько ударяется головой.

— Это всё мой бл*дский мозг, Фрейя. Моя тревожность стала настолько сильной, чёрт возьми, что мешала моей способности реагировать на тебя, и я чувствовал себя сломанным и пристыженным. И я не знал, как сказать тебе, не разбивая твои надежды на ребёнка. Так что я оставил это при себе, потому что надеялся исправить это прежде, чем ты заметишь, прежде, чем мне придётся объяснять... всё, что пошло не так. Всё, в чём я подводил тебя, наши мечты, наши планы.

— А потом мы поехали в отпуск, старались вести себя нормально перед твоими родителями, и я не мог рисковать, расстраивая тебя, когда знал, как для тебя важно сохранять позитивный фасад перед ними. Прости, что я так долго оставлял это при себе. Обещаю, теперь ты знаешь всё. Всё, что я утаивал, и с чем у меня возникали сложности.

Я стою, мысленно слетая с катушек, пока его слова откладываются в сознании, а перед глазами мелькают бесчисленные моменты нашей недавней интимной жизни.

Как часто Эйден давал, но не просил, как часто он мягко перенаправлял меня, когда я тянулась к нему. Как часто я получала три великолепных оргазма, и уже засыпая в его руках, сонно подмечала, что он не испытал ни одного. И во мне зарождалось семя подозрений, болезненное и чужеродное. Что, если я его больше не привлекаю? Что, если он хочет другую? Что, если он не хочет меня, но... потакает мне?

Теперь я понимаю, что дело не в этом. Вовсе не в этом.

Я обнимаю его в потрясённом молчании, и в ушах у меня так сильно звенит, что я даже поражаюсь, что слышу его шепот:

— Прости, Фрейя. Прости, что я скрыл это от тебя. Мне так жаль, что моя реальность теперь такова. Но я уже сходил к доктору, и это не физическое, а психологическое. Ну то есть, ты же видела, что случилось той ночью, что мы смогли разделить, пока были в отпуске. Это возможно, но чаще всего на это требуется время и расслабление и... — он тяжело вздыхает, мягко целуя меня в живот. — Я не позволю, чтобы это помешало нам завести семью, я обещаю...

— Эйден, — я опускаюсь на колени и обхватываю его лицо, глядя ему в глаза. — Я тебя люблю.

Он моргает, опуская взгляд, и я крепче сжимаю его лицо.

— Посмотри на меня, — шепчу я. Он медленно поднимает глаза. — Мы найдём способ пройти через это. Как любовники. Как семья. Пожалуйста, пожалуйста, пойми, что моя грусть сейчас вызвана лишь тем, что ты тащил это всё на себе, тогда как я могла бы разделить это бремя с тобой.

— Я хочу завести с тобой семью, Фрейя. Я обещаю.

Я улыбаюсь.

— У тебя уже есть семья со мной.

— Ты поняла, что я имел в виду, — говорит он. — Я не хотел тебя разочаровывать, потому что я знал, что бы ты сделала. Ты бы сказала, что мы можем повременить с ребёнком, хотя я знал, как сильно ты хотела ребёнка... и я тоже хотел ребёнка. Это так сильно сбивало с толка. Иногда я просто чувствовал себя онемелым, будто не мог среагировать, даже если хотел тебя, даже если хотел лишь близости. В другие разы я начинал, а потом какая-то дерьмовая мысль вторгалась в мою голову. А временами я просто не мог... закончить.

Он утыкается лицом в ладони.

— И всё это сделало невозможным зачатие. Так что я сосредоточился на всём остальном, что подготовило бы нас к ребёнку, и я надеялся, что найду какой-то способ исправить. Я не мог придумать, как сказать тебе правду, но так, чтобы защитить тебя от боли этой правды.

Я обвиваю его руками и целую в щёку, мокрую от моих и его слёз.

— Мне так жаль, Эйден.

— Почему? — хрипло спрашивает он. — Это не твоя вина.

— Эйден, мы сделали это, мы оба. Этот извращённый танец из вечных попыток исправить себя и защитить друг друга от тех частей, что исправить не получалось. Мы оба это делали. Ты скрывал свою тревожность, своё раздражение из-за твоего тела. Я притупляла себя, скрывала от тебя свою боль. В эту игру всегда играют двое, чем мы и занимались. Но больше не будем.

Его глаза удерживают мои.

— Хотелось бы мне, чтобы всё было не так.

— Знаю. Но мы найдём способ пройти через это вместе, — я прижимаюсь своим лбом к его. — Обещаю.

Я не говорю ему, что мы всё исправим. Или что это неважно. Потому что я не буду давать обещаний или приуменьшать, что это означает для него или для нас. Потому что теперь я знаю, что не надо. Я выучила, что любовь устроена не так.

Я поняла, что мера любви — это не то, насколько вы оба «в порядке», и не то, как быстро вы отбиваете всё, что швыряет в вас жизнь. Истинное испытание любви, мера её силы — это храбрость быть честным, готовность посмотреть в глаза самым сложным моментам и сказать «Даже если тут ничего не поделаешь, хотя бы у меня есть ты».

— Иди сюда, — я переплетаю наши пальцы и встаю с коленей. Эйден встаёт со мной, выглядя неуверенным и таким красивым — дикие тёмные волосы, бездонные и синие как океан глаза, сильная линия носа и мягкие полные губы, прячущиеся под бородой.

Встретившись с ним взглядом, я берусь за подол его футболки и поднимаю, проводя ладонями по его груди. Остановившись на грудных мышцах, я тру большими пальцами его соски, отчего воздух шумно вырывается из его лёгких. Ладонь Эйдена зарывается в мои волосы и сближает наши губы. Запрокинув мою голову, он проводит носом по моему, затем шепчет:

— Фрейя... я так сильно тебя хочу, но я не знаю... — он хрипло вздыхает. — Я не знаю, что случится.

— Я тоже, — шепчу я. — Я лишь знаю, что я тебя хочу. Только тебя, вот и всё. Не меньше, чем ты хочешь меня.

— Но если я не смогу...

— Если ты не сможешь, — тихо говорю я, — мы насладимся всем, что случится. А потом вместе разберёмся с остальным.

Он смотрит мне в глаза.

— Я тебя люблю.

Я мягко улыбаюсь и целую его — буквально невесомое касание губ. Его хватка в моих волосах становится крепче, и я льну к нему, обвиваю руками его талию, нежно глажу твёрдые мышцы спины, гладкую тёплую кожу.

— Я тоже тебя люблю, Эйден.

Застонав, он отстраняется, сдёргивает футболку через голову и бросает назад.

Я разеваю рот.

— Ты только что бросил предмет одежды. Не сложил. Даже не положил на кровать.

— Прекрати, — он улыбается. — Я могу отдать приоритет страсти вместо опрятности... иногда.

Моя улыбка зеркально вторит улыбке Эйдена, пока он стягивает мою футболку, и я помогаю ему, снимая её через голову. Глаза Эйдена темнеют, пока он любуется мной, затем наперёд меня заводит руку за мою спину и лёгким движением пальцев расстёгивает мой лифчик.

— Впечатляет.

— О, поверь мне, — бормочет он, не отрываясь от моих губ. — Я многое умею одной рукой.

Его поцелуй глубокий и долгий, он прижимает меня к себе, а я расстёгиваю его ремень и запускаю руки в его джинсы, вожу по бёдрам, по крепким округлостям ягодиц.

— Раздевайся, — говорит он между поцелуями. — Пожалуйста.

Мы неуклюже раздеваем друг друга, запинаемся о собственную одежду, заваливаемся в ванную с неловкими поцелуями и отчаянными объятиями. Контакт кожи к коже ощущается как рай, как возвращение домой, как первые признаки весны после долгой холодной зимы. Я покрываю поцелуями его грудь. Эйден целует мою шею, подбородок, уголок рта, кончик носа.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Не могу перестать повторять это.

Я снова целую его и смотрю в его глаза.

— Я тоже тебя люблю.

Попятившись, я наклоняюсь в душевую кабинку и включаю воду. Эйден встаёт позади меня, его ладонь скользит вверх по моей спине, лаская изгибы. Лёгкие поцелуи проходятся по моим позвонкам, он прикусывает мою шею, затем мочку уха. Я дрожу, выпрямляясь и поворачиваясь к нему.

Подведя его к раковине, я раскладываю свои принадлежности и быстро заматываю его руку. Удовлетворившись своей работой, я дотрагиваюсь до его бицепса, повыше плёнки и пластыря, и обхватываю ладонью бугрящиеся мышцы. Я целую его плечо, ключицы, впадинку у основания горла.

Наши тела интимно соприкасаются, и мы вздрагиваем. Эйден наклоняет голову и жадно завладевает моим ртом, и поцелуй ощущается как первая искра испепеляющего пламени. Пятясь в душ, он задвигает за нами стеклянную дверцу и прижимает меня к кафелю. Вокруг нас клубится пар, отчего локон на его лбу скручивается в завиток. Я смотрю в его глаза, чувствую нашу близость — не только наших тел, но и нас самих — и впитываю её как дождь после засухи.

— Ты такая красивая, Фрейя, — Эйден приподнимает ладонью мою грудь, большим пальцем ласкает сосок, пока тот не становится твёрдым и чувствительным. Во мне пляшут искры, такие горячие и тёплые — между бёдер, в животе, в глубине меня. Его рот дразнит другую мою грудь, мягкими ласками языка и покусыванием зубов, отчего мои стоны эхом разносятся вокруг нас.

Я трогаю его везде — изгиб сильной спины, крепкая задница, напрягающаяся, когда он инстинктивно толкается навстречу, мощные бёдра, окружившие моё тело с двух сторон. Наши языки сплетаются всё горячее и быстрее, пока Эйден не пригвождает меня под душем.

— В тот вечер, когда ты увидела меня, — шепчет он. — Когда я вернулся домой.

— Да?

Он разводит мои ноги, его ладонь бродит по моему бедру, после чего он медленно опускается на колени.

— С такими мыслями я прикасался к себе. Целовать тебя, чувствовать тебя, пробовать на вкус, пока ты не будешь умолять об оргазме.

Я прерывисто выдыхаю, когда его ладонь мягко раскрывает меня, наконец-то гладит там — так идеально, так нежно, что я готова расплакаться.

— Я люблю дразнить тебя, но сегодня я не могу заставлять тебя ждать, Фрейя, — он мягко целует моё бедро, после чего сначала один, а потом и два пальца проникают внутрь.

— О Боже, — мои руки вплетаются в его волосы, когда он приподнимает одну мою ногу и укладывает на своё плечо. Я так интимно раскрыта перед ним, пока его поцелуи клеймят мою кожу, вверх и вниз по бедру, везде, кроме того места, где я так хочу его, пока пальцы продолжают сводить меня с ума.

Эйден поднимает взгляд, его веки полуопущены, дыхание вырывается неровными вспышками.

— Я так сильно скучал по этому. Я скучал по тебе.

Затем его рот накрывает меня, порочные ласки и круги его языка заставляют меня ахать и раскачиваться навстречу.

Есть мужчины, которые ласкают женщину ртом, потому что знают, что это доставляет ей удовольствие. А есть мужчины, которые ласкают ртом так, будто это благоговейное почитание, будто каждая секунда, проведённая с их лицом между её бёдер — это в их понимании рай. Эйден из таких, и он всегда заставляет меня чувствовать себя богиней, когда проделывает это.

Я наблюдаю за ним, за мягкими ритмичными ласками его рта, за его рукой, гладящей моё тело, скользящей по бедру, прикасающейся к каждому моему изгибу. Он прослеживает растяжки на моих бёдрах, стискивает крепче, и это выдает его отчаяние почти так же очевидно, как и крепко стоящая эрекция, которая показывает, как сильно ему нравится вот так доводить меня до оргазма.

Моя пятка упирается в его спину, ладони вцепились в его волосы, и я задыхаюсь, желание оргазма едва дает мне дышать. Расплавленный жар опаляет мои конечности и груди, собирается в глубине моего тела, пока Эйден постанывает.

Я закрываю глаза, теряясь в экспертных ласках его языка, в нарастающем внутри отчаянии. Внезапно он встаёт и сминает мой рот поцелуем. Я чувствую его вкус и свой, когда мои руки обвивают его, а колени едва не подкашиваются.

— Фрейя. Прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне, пожалуйста.

Он хватает мою руку и кладёт на свой член, толстый и пульсирующий. Я глажу его, каждый горячий, бархатистый, крепкий дюйм под моей ладонью.

— Я хочу тебя, — тихим и низким голосом говорит он мне на ухо. — Я хочу тебя, влажную и умоляющую. Я хочу, чтобы ты содрогалась на моём члене.

Его слова порождают новую нужду, горячее отчаяние стать как можно ближе с ним.

— Фрейя, — шепчет он. Здоровой рукой он приподнимает мою ногу и ставит её на встроенную скамейку, потирает меня, вжимается в мои бёдра. — Скажи мне.

— Я хочу твой член, — ахаю я, и мои руки проходятся по его груди, по его длине, по напрягшимся яйцам, отчего у него вырывается бездыханный стон.

— Тогда возьми его, — говорит он, погружаясь в меня до боли медленно. Я царапаю его плечи, изнывая, такая готовая для всего него.

Весь воздух вырывается из моих лёгких, когда он отстраняется, затем проникает глубже. Опустив рот к моим грудям, Эйден награждает их нежным и безраздельным вниманием, и мои соски напрягаются и пульсируют.

Он такой твёрдый, а я уже так отчаянно близка. Я опускаю руку по своему животу и тру клитор, чувствуя первый шепоток разрядки.

— Я чувствую тебя, — шепчет он. — Боже, я чувствую тебя, Фрейя. Кончи, детка. Кончи на мне.

Наши губы сминаются воедино. Глубокие, медленные ласки его языка, совпадающие по темпу с размеренными толчками бёдер. Я тяжело дышу ему в рот. Мои пальцы на ногах подгибаются. Мои вены буквально горят, будто переполнившись жидким золотом. Нарастает горячая и мощная разрядка, томление столько сладкое и резкое, что мой крик эхом отдаётся вокруг нас, пока я умоляю его обо всём.

— Всё, — хриплю я.

— У тебя всё есть, Фрейя, — пока Эйден удерживает мой взгляд и двигается глубокими толчками, я кончаю с хриплым рыданием. Рыданием, которое не заканчивается одним воплем разрядки. Рыданием, которое переходит в тихие слёзы радости, облегчения и других горько-сладких эмоций, не имеющих названия, лишь форму и тень того, что мы упустили и получили, пока боролись прийти к этому месту. Месту, в котором вода льётся на нас, и мне не надо скрывать слёзы. Месту, в котором я доверяю своему мужу, который сцеловывает мои слёзы — все до единой — и крепко обнимает меня.

Глава 26. Эйден

Плейлист: Jaymes Young — Stoned on You

Фрейя лежит в моих объятиях, влажная после душа, её дыхание тихое и размеренное.

— Я не сплю, — бормочет она.

Я целую её в волосы, провожу ладонью по её спине.

— Ничего страшного, если уснёшь.

— Я не хочу спать, — шепчет она. Её рука опускается по моему телу, одобрительно обхватив мою длину. — Я хочу прикоснуться к тебе.

Я не кончил после неё. Я этого не скрывал. Отчасти это потому, что она рыдала, а плач Фрейи всегда переполняет адреналином моё тело. Поначалу я буквально на секунду испугался, что каким-то образом причинил ей боль или расстроил, но потом понял, что она просто... чувствовала. И я обожал то, что женщина, буквально месяц назад заставшая меня в душе, смотревшая холодными глазами и отгородившаяся всем телом, с тысячью невысказанных слов между нами, сегодня чувствовала себя достаточно безопасно, чтобы плакать в моих объятиях просто потому, что это было ей нужно.

После этого все следы реакции моего тела исчезли. Фрейя поцеловала меня, прошептала, что любит меня. Затем мы помыли друг друга, крадя поцелуи, и обнимались, пока не закончилась горячая вода.

Я знал, что это может случиться, что мы ляжем в постель, и она попытается продолжить с того места, где мы остановились. Когда я обдумывал это, страхи и тревоги из-за того, что может пойти не так, становились громче и шумнее в моей голове.

Пока её рука поглаживает меня, я не знаю, что делать. Я лишь знаю, что холодная волна тревоги омывает меня, как в наше второе утро на Гавайях, когда я забыл правило номер один — никогда не стой спиной к океану — и волна впечатала меня в песок. И подобно попыткам плыть против поверхностного течения, с каждой секундой, что я пытаюсь бороться с нарастающей силой мыслей, моя паника лишь дальше отстраняет меня от неё.

Прикосновение Фрейи меняется, с любовью скользит по моему телу, но сокрушение от провала тянет меня вниз подобно течению, которому я не могу противиться.

Она наклоняется надо мной и мягко целует в губы.

— Оставайся со мной.

— Это... — я зажмуриваюсь. — Я стараюсь.

— Эйден.

Я медленно открываю глаза и смотрю на неё.

— Ты же знаешь, что иногда я не кончаю? — шепчет она.

Я прищуриваюсь, ненавидя то, к чему она ведёт.

— Да.

Она мягко улыбается.

— Что ты говоришь мне, когда это случается?

— «Всё хорошо, детка», — говорю я вопреки сиплости в голосе. — «Просто позволь мне обнимать тебя».

— Вот именно, — говорит она, затем нежно целует в губы. — Знаешь, какое ощущение безопасности мне это дарит? Когда мой партнёр считает такое нормой и помогает мне почувствовать себя любимой? Ведь это правда нормально.

У меня вырывается хриплый вздох.

— Да.

Фрейя тесно льнёт к моему телу, закидывает на меня бедро, водит ладонью по моему животу и груди. Её губы накрывают мои в мягком, долгом поцелуе.

— Просто оставайся со мной. Мы найдём свой способ, Эйден. Вместе, ладно?

Наши глаза встречаются, когда я поворачиваюсь к ней и крепко прижимаю к себе. Кожа к коже. Тихо в темноте. Я забредаю в незнакомые воды принятия, пока она прикасается ко мне, целуя. Я купаюсь в любви Фрейи и целую её в ответ.

Её поцелуи угасают. Её прикосновения замедляются. Я ещё долго и крепко обнимаю её после того, как она засыпает.

***

Мне не спится. И когда Фрейя скатывается с меня, пригревшись и вздохнув, я наблюдаю за ней — такая красивая, такая желанная для меня. Чувствуя себя уставшим, но абсолютно бодрым в той манере, когда адреналин забивает мой мозг, я беру любовный роман от Вигго, который я читал. Я не брал его в руки после возвращения с Гавайев, и там как раз должно было начаться горяченькое.

Может, это поможет моим глазам утомиться.

Тихий, оптимистичный голос во мне шепчет: «Или получить книжный стояк».

Да уж. Не буду обнадёживаться после этой катастрофы ранее.

Я открываю место, на котором остановился, и нахожу маленькую книжную лампу, которая у меня уже несколько лет. Фрейя одна из тех крепко спящих людей, для которых свет не проблема — хотелось бы мне иметь такой дар. Плюс в том, что мои приступы бессонницы не так сильно вгоняют между нами клин. Я всегда просто читаю в постели и слушаю её успокаивающее дыхание. Я включаю крохотную лампу, устраиваюсь под одеялом, в уюте нашей комнаты, которая погружена в темноту, если не считать слабого желтоватого свечения лампы.

История распаляется. Весьма быстро.

Герой наконец-то, наконец-то обнажает душу перед героиней, и срань господня, искры так и летят. Язык. Вкус. Толчки. Влага. Желание. Жар. Океан этих слов нарастает до чувственного цунами, каждая строка — это спланированный шаг к невероятно изящной, но всё же горячей кульминации (во всех смыслах этого слова), и когда это заканчивается, моя рука до побеления костяшек пальцев стискивает страницу, а моё дыхание делается напряжённым и хриплым.

Я закрываю глаза, неловко отключая лампу и ставя её на тумбочку. Я смотрю в потолок, как огорошенный. Это...

Безумие.

Реально охеренное волшебное безумие.

Чёрт возьми, я буду читать любовные романы до скончания веков.

Не потому что я реально обманываю себя, будто это всегда будет срабатывать так (и под «так» я имею в виду, что это сделало меня твёрдым как бл*дский камень), или будто это что-то гарантирует, а потому что это было... прекрасно. Уязвимость, нежность, давать и принимать. Я так мало в своей взрослой жизни думал об этом, и почему же? Потому что меня воспитали с мыслями, что мужчины не должны этого делать?

Чёрт, мужчины многое упускают, и это вредит не только нам — это вредит нашим партнёршам. По крайней мере, мужчины вроде меня многое упускают, и я думаю, что нас таких много, к сожалению. Мужчин, которые не выделяют время, чтобы изучить, как мы хотим быть близки с нашими партнёршами. Это оставляет нас отвратительно неподготовленными.

Почему я ожидал, что смогу просто переключиться в такое состояние внутри себя, если практически не взращивал его? Я годами полагался на то, что эмоциональная лёгкость моего брака проложит дорогу к сексуальной близости. Но когда всё стало сложно, у меня не было проложенного маршрута, как двигаться дальше, как сохранять близость с Фрейей, даже когда мне было тяжело.

Да, я люблю свою жену. Да, меня глубинно влечёт к ней. Но это не означает, что я каким-то чудом буду знать, как найти близость с ней, когда ландшафт вокруг нас так сильно изменился, когда мы изменились, и когда жизнь стала намного сложнее, чем просто «работать усердно и вместе идти к своим мечтам».

Как и с проектами, которые я разработал, с лекциями, которые я преподавал, как и с физическими упражнениями, мне нужно научиться этому и практиковать. И да, может быть, в сравнении с человеком без тревожности и без прошлого вроде моего мне нужно чуть больше помощи, чтобы комфортно чувствовать себя в сексе, когда он вызывает сложные эмоции, но что с того, бл*дь? В этом нет ничего постыдного. Фрейя любит меня таким, какой я есть. Она будет терпелива со мной, будет верить в меня, желать меня со всеми моими несовершенствами. Она показывала мне это снова и снова. Теперь я должен показать ей, что верю во все это.

— Чёрт, — бормочу я, накрывая ладонью глаза, мокрые от слёз. За последнюю неделю я плакал больше, чем за всю свою жизнь. И если это часть того, что я вынесу из этого кошмарного периода, я рад. Потому что это означает, что я вырос как человек. Как мужчина. Как муж.

Фрейя вздыхает во сне и перекатывается ко мне, будто каким-то образом знает, что нужна мне.

Она бормочет что-то невнятное, устраиваясь удобнее, и её губы задевают моё плечо. Весь воздух вырывается из моих лёгких, когда её рука сонно сползает по моему животу и обвивает за талию. Во всех тех местах, где её тело задевает моё, под моей кожей нарастает жар, и прежде чем я успеваю задуматься о том, что делаю, я беру её ладонь и направляю ниже. Ниже.

Она снова вздыхает, слегка ворочаясь спросонья.

— Эйден, — бормочет она.

Я хрипло сглатываю, когда она медленно и лениво прикасается ко мне. Когда я провожу её ладонью по своему ноющему члену, по каждому дюйму, что ощущается таким тяжелым и твёрдым, что аж больно, её дыхание сбивается. Глаза распахиваются. Проснувшись, она поднимает голову и смотрит на меня.

— Привет, — произносит она.

— Фрейя, — только и могу сказать я, но наши взгляды встречаются, и она видит... всё, что ей нужно.

Не говоря ни слова, она подвигается ближе, скользит ногой вдоль моей, а её ладони наконец-то прикасаются ко мне. Мы целуемся, и я вдыхаю её, прижимаю ближе, наши языки переплетаются, её рот такой мягкий и ищущий. Я не могу насытиться прикосновениями к ней, к её прекрасному телу, к каждому роскошному и порочному изгибу. Моя ладонь проходится по её бедру, по полной мягкой заднице, по грудям и напряжённым соскам.

— Эйден, — выдавливает она, когда я трогаю её, когда наши рты раскрываются, и мы дышим так прерывисто и часто. Её руки вплетаются в мои волосы, пока я двигаюсь ей навстречу, ещё не внутри, но так чертовски близко. Каждое быстрое твёрдое движение моего члена по её мягкому телу вызывает вспышку света под моими веками, подобную фейерверкам на фоне чернильного неба.

— Прикоснись ко мне, — умоляю я её. Её ладони бродят по моей коже, нежно проходятся по моим ногам, мнут задницу, потирают мои руки и грудь. Наши поцелуи становятся глубже, я крепче прижимаю её к себе, сосу её язык, упиваюсь её вкусом, нуждаюсь в каждой частице своей жены, в каждом её уголке.

Я двигаюсь навстречу Фрейе со спешкой, которой не знал уже так давно, которая так отличается от всего, что я испытывал. Желание кончить, быть ближе к ней не сводится к одной части тела. Оно... везде. В моих ладонях и горле, в коленях, в ширине моей груди, курсирует как дождь искр по позвоночнику и расходится наружу.

— Мне нужно быть внутри тебя, — шепчу я ей в губы. — Нужно.

Фрейя лихорадочно кивает, и я перекидываю её ногу через своё бедро. Её рот нежно встречается с моим. Я вдыхаю её, крепко стискиваю в объятиях, пока мы лежим на боку лицом друг к другу, наши тела так легко и идеально подстроились, что одним движением бёдер она скользит по мне, влажная, горячая и очень, очень мягкая.

Потянувшись рукой между нами, Фрейя направляет меня в себя, и из моей груди вырывается болезненный хриплый крик. Внезапное жжение слёз на глазах шокирует меня, когда я втягиваю вдох и смотрю ей в глаза.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

— Боже, я люблю тебя, — я прижимаю её тело к своему и вбиваюсь домой, заслуживая её бездыханный всхлип, который я так хорошо знаю — звук её удовольствия, её прекрасного тела, отвечающего на моё.

— Эйден, — вскрикивает она.

Я вхожу глубже, погружаясь в неё, тесную и тёплую, такую восхитительно знакомую и драгоценную. Соединённые, двигающиеся, размеренные, нетерпеливые, мы смотрим друг другу в глаза, пока веки Фрейи не начинают опускаться, а её ладонь сжимает мои волосы в кулаке.

— Ох, — тихо произносит она. Её крики нарастают вместе со звуками наших тел, с хриплым свистом воздуха, вырывающегося у меня с каждым лихорадочным толчком и эхом отдающегося вокруг.

— Потрогай себя, Фрейя.

Она опускает руку между наших тел и потирает себя там, где мы соединяемся. Наблюдение за ней сводит меня с ума. Её стоны переполняют мои уши, её нога крепче обхватывает меня, а её тело стискивает меня, принимая ещё глубже.

— Так близко, — шепчет она. — Я так...

Ослепительный жар сжимается, сворачивается во мне, когда тело Фрейи ритмично сокращается вокруг меня, и она кричит мне в рот.

Я делаю всё возможное, чтобы замедлиться, остановиться и дать ей время, но она кусает мою нижнюю губу и насаживается на меня, подгоняя.

— Не смей останавливаться ради меня, — пыхтит она.

Упиваясь каждым её вздохом, мягкими сокращениями её разрядки, я целую её и позволяю ощущениям захватить меня. Только она.

Фрейя закидывает ногу повыше на моё бедро, принимая меня глубже, и это всё, что мне нужно. Я проливаюсь в неё так долго и сильно, что лишь через несколько секунд ко мне возвращается возможность дышать. Прерывисто втягивая воздух и нежно встречаясь губами, мы падаем в объятия друг друга. Я невесомо вожу пальцами по её спине, затем накрываю нас обоих одеялом и окружаю коконом мягкого хлопка, который в свете луны светится как облако. Ещё один поцелуй в уголок её рта, и я слегка отстраняюсь, чтобы получше посмотреть на неё и насладиться её удовлетворённой красотой.

— Это было... — я хрипло вдыхаю, стараясь перевести дух. — Вау.

Она улыбается и льнет ближе ко мне, её глаза закрываются, а на лице отражается чистое удовлетворение.

— Да, Эйден. Это было реально «вау».

Мы оба тихонько смеёмся, разделяя нежные касания и лёгкий, благоговейный поцелуй.

— Спасибо, — шепчу я ей в губы, затем краду ещё один поцелуй и нежно прикусываю её нижнюю губу.

Фрейя улыбается, не открывая глаз.

— За что?

— За то что любишь меня, — я снова прижимаюсь губами к её рту, вдыхаю её, мою жену и любимую, моего друга и партнёра. Женщину, которая любит всего меня, которую я люблю так, что это чувство вне слов и понимания.

Проводя большим пальцем по её губе, я снова и снова и снова целую её.

— Я люблю тебя.

Она открывает глаза, такие яркие и светящиеся, как мерцающее звёздное небо.

— Мой Эйден, — обнимая меня обеими руками, Фрейя шепчет в темноте: — Я тоже тебя люблю.

Глава 27. Фрейя

Плейлист: MisterWives — SUPERBLOOM

— Посмотри на себя! — орёт Мэй. Несколько человек оглядываются через плечо из-за её крика и моего не менее громкого смеха. Она крепко обнимает меня, и я отвечаю тем же. Пит и Эйден оставляют нас с нашими девичьими визгами и заходят в ресторан, чтобы заказать напитки.

Мэй отстраняется, держа меня за плечи и окидывая взглядом.

— Отпуск тебе идёт.

— Перестань, — я взбиваю свои волнистые пряди и улыбаюсь ей.

— И ты вставила свой пирсинг обратно. Да. Да. Я одобряю, — затем Мэй сжимает мои груди. На виду у всех. Потому что ну вот такая у нас дружба. — Мм. И эти сисечки такие роскошные и бодро торчащие.

— Спасибо! — я и сама их мну, любуясь своим декольте. — Это всё платье. В нём они выглядят на миллион долларов. Я купила его на Гавайях.

— Думаю, на Гавайях ты обзавелась не только платьем, — говорит она едва слышно.

— Не только, — опустив руки, я приглаживаю своё голубое платье спереди.

Мэй склоняет голову набок и оценивает меня.

— Но Гавайи согласились с тобой?

— Да, — счастливо признаюсь я. — Согласились. И ты тоже выглядишь невероятно. Будто проглотила бутылку солнечного света.

— Спасибо! Дети вчера проспали всю ночь. Это творит чудеса с моей кожей. А теперь прекращай попытки отвлечь меня. Поговори со мной о Гавайях. Они реально... — она поигрывает бровями. — Ну, знаешь, реально пришли к согласию? Ты и Эйден.

Мои щёки теплеют от румянца.

— Согласие высочайшего порядка было достигнуто, когда мы приехали домой.

Она визжит.

— Фрейя, это же хорошо. Ну то есть, хорошо, если он эпично пресмыкался и пообещал снова сделать тебя его Скандинавской Снежной Королевой-Богиней и тем самым заключил чертовски горячее «мы миримся и налаживаем это дерьмо» соглашение, а не просто соглашение трахаться из злости.

— Первый вариант, — говорю я, заправляя волосы за уши. Мой взгляд находит Эйдена за баром, стоящего плечом к плечу с Питом. Он смеётся над чем-то, что говорит Пит, затем оглядывается и встречается со мной глазами. Я мягко улыбаюсь. Он тоже улыбается. И бабочки в моём животе лихорадочно трепещут крылышками.

— Итак... всё хорошо с тех пор, как вы вернулись? — спрашивает она, бросая на меня знающий взгляд.

— Две недели возвращения в реальность, и пока что очень, очень хорошо, — я прислоняюсь к стене наружной террасы ресторана, где мы ждём наш столик, и получаю передышку от яркого вечернего солнца. — Мы ещё раз сходили к психологу и поговорили о том, что вкладывать больше намерения в наше совместное время, когда мы действительно проводим время вместе, а также находить баланс между этим и временем уединения. Временем, когда Эйден может работать несколько часов подряд и не чувствовать себя виноватым, не рваться в разные стороны; времени, когда я могу выходить из дома и делать вещи, которые дарят мне счастье.

Мэй кивает.

— Странно, да? Так легко словно провалиться друг в друга и застрять в этом. Каждой паре нужно делить меж собой немалую часть жизни, но обоим людям также нужна их независимость. Я стала намного счастливее с тех пор, когда мы установили расписание, и Пит получает свой вечер для викторин, а я ухожу на футбол.

— Вот именно. Я позволила своей жизни сделаться такой маленькой. Мне было грустно, когда отношения с Эйденом сделались непростыми, и вместо того чтобы обратиться к тем вещам, что дарят мне радость, я просто сделалась несчастной. Я перестала играть в нашей женской лиге, работала допоздна. Мне не хотелось выходить из дома или петь в караоке... Не знаю. Я просто позволила части себя померкнуть, и я не хочу повторять такое вновь. Особенно сейчас, когда столько всего в процессе изменения. Эйден работает над своим проектом, и в ближайшее время это никуда не денется. Вместо того чтобы сидеть дома и кипеть, я делаю то, что мне нравится. Вернусь к футболу или каким-нибудь интересным тренировкам, буду снова проводить вечера с тобой и девочками.

Мэй улыбается мне.

— Есть такие сезоны. У нас с Питом они были. Надо просто заботиться о себе и друг о друге, пережить это время, а потом вы будете чертовски наслаждаться друг другом, когда жизнь успокоится.

— Вот именно, — я улыбаюсь ей в ответ. — Вообще говоря, у вас есть места в команде на следующий сезон? Я всё хотела тебе написать, но немножко отвлеклась с тех пор, как мы приехали домой.

Прочистив горло, Мэй смотрит на свои ноги.

— Эм, да, есть.

Я читаю её язык тела. Она выглядит нервничающей.

— Что случилось?

Она шаркает подошвами сандалий о плитку на террасе.

— Ну, нам понадобится ещё один человек в команде, потому что кое-кто снова забеременел.

Боль в моей груди не такая резкая, как раньше, но она всё равно есть. Да, я благодарна, что проходила этот кризис брака с Эйденом, не будучи охваченной гормонами и не растя ребёнка, но это всё равно щемит сердце. Особенно учитывая, что мои месячные начались два дня назад. И я удивила саму себя, испытав... облегчение. Колоссальное облегчение.

— Кто? — спрашиваю я. — Если только они пока не держат всё в тайне. Я не хочу лезть не в своё дело.

Мэй вздыхает и смотрит мне в глаза, её лицо искажается от боли.

— Это я.

В моём горле встает ком.

— О! — я моргаю, прикусывая губу от желания расплакаться. — О Боже, Мэй. Я так за тебя рада! — я обвиваю её руками, мою подругу, которая такая же высокая, фигуристая и сильная, как и я, и её подбородок легко ложится на моё плечо.

— Я чувствую себя куском дерьма, — говорит она хрипло. — Я хотела, чтобы мы разделили это, и я знаю, как сильно ты хотела ребёнка. Теперь я причиняю тебе боль, а мне этого меньше всего хочется. Клянусь, это получилось случайно, Фрейя...

— Мэй, — я отстраняюсь и удерживаю её взгляд. — Прекрати немедленно. Это же такие хорошие новости, исключительно хорошие. Ребёнок!

Она всматривается в мои глаза.

— Ты уверена? Ты в порядке?

Я киваю.

— Да, в порядке. Я... я на самом деле снова начала принимать контрацептивы.

Мэй выпучивает глаза.

— Что?

— Шшш, — я кошусь и вижу, что Эйден и Пит берут наши напитки за баром. — Я не сказала Эйдену.

— Что? — она приподнимает бровь. — Фрейя, ты пытаешься всё похерить, когда всё только-только наладилось?

Я ёрзаю под её пристальным взглядом.

— Мэй, слушай. Я просто хочу провести немного времени только с ним прежде, чем всё усложнится ребёнком. Именно потому, что всё наладилось.

— Тогда почему ты ему не сказала?

— Потому что я нервничаю из-за того, как он это воспримет. Планирование ребёнка и наши проблемы в браке во многом переплелись, и мне хочется действовать продуманно в том, как поднять эту тему с ним. Прошло всего два дня.

Она бросает на меня скептический взгляд.

— Два дня — это уже на два дня больше необходимого, подруга.

— Мэй, — стону я. — Он чувствует себя виноватым из-за того, что мы ещё не забеременели, и я не хочу его ранить. Я скажу ему сегодня вечером, клянусь. Это непросто, ладно? Мне сложно найти правильные слова.

— Тебе бы лучше найти их поскорее, юная леди, — говорит она, качая головой. — Я не одобряю...

Парни распахивают дверь, и я дергаю её к себе в объятия.

— Пожалуйста, не говори ничего, — шепчу я, сжимая руки Мэй и улыбаясь Эйдену и Питу поверх её плеча, надеясь, что удалось сохранить лицо. — Поздравляю, — говорю я ей ещё раз. — Мне доведётся потискать ещё одного очаровательного ребёночка и пить за тебя!

— Ой, ха-ха, как смешно, — говорит она, забирая у Пита то, что, как я теперь уже понимаю, является безалкогольным коктейлем.

— Эй, — говорит Пит нам двоим, — я хотел написать, вы можете через две недели посидеть с нашими детьми? Её брат женится в доме детства своей невесты в Сакраменто, и они не приглашают на церемонию детей. И он только сейчас нам сказал.

Мэй закатывает глаза.

— Вы не обязаны за ними присматривать. Более того, я вам запрещаю. Вы и так слишком много за ними присматриваете вместо нас.

Эйден присоединяется к нам и мягко целует меня за ухом. Он протягивает мне мою газированную воду с лаймом, затем кладёт ладонь на мою спину.

— Мы уже несколько недель с ними не сидели. Мы не возражаем.

— Сказал парень, который приносит с собой ноутбук, — выразительно говорит Мэй. — Это твоя жена загоняет этих спиногрызов по кроватям.

— Прошу прощения, — Эйден окидывает её оскорблённым взглядом. — Это я делаю им убойные сырные сэндвичи на гриле и читаю им книжки. Ваш сын говорит, что я изображаю голос Папы-Тигра лучше, чем Пит.

Пит хмурится.

— Неблагодарный отпрыск.

Мэй смеётся.

— Ладно. Беру свои слова назад. Но вы всё равно не обязаны за ними присматривать. Я могу найти няньку на день. Серьёзно.

— Но они редко оставались с нами на ночёвку, — говорю я ей. — Как вы можете поехать в Сакраменто и не остаться на ночь? Вы же вымотаетесь.

— Это всего пять часов на машине или короткий перелёт.

— Который предстоит вам поздним вечером после свадьбы, — говорит Эйден.

— Мы что-нибудь придумаем, — бормочет Мэй, гоняя соломинку в своём напитке.

— Но это будет утомительно, — напоминаю я ей. — А тебе как раз надо заботиться о себе.

Пит обнимает Мэй одной рукой.

— Ты ей сказала.

— Ага, — она встречается со мной взглядом и счастливо улыбается.

— Да, — говорю я Питу. — Да, сказала. И я так счастлива за вас обоих.

Эйден смотрит то на Пита, то на Мэй.

— Кто кому что сказал? Почему мы счастливы?

— Ты в третий раз станешь почётным дядей, — говорю я, просияв при взгляде на свою подругу. — Мэй беременна.

— Что? Поздравляю! — Эйден обнимает Мэй и Пита, затем косится на меня, и его улыбка становится шире. И у меня возникает нервирующее ощущение, что Эйден думает, будто скоро не только Мэй будет беременна.

***

На середине ужина Эйден запускает руку в карман и достаёт телефон.

— Богом клянусь, я его убью.

— Кого убьёшь? — спрашивает Пит.

Эйден вздыхает, разблокировав экран.

— Дэна.

— Дэна, — мрачно повторяет Пит.

Мэй пихает его локтем.

— Ты так ревнуешь к нему. Он его бизнес-партнёр.

— Он вклинивается в мой броманс, — Пит сочувственно смотрит мне в глаза. — Ты не единственная, на кого он не находит времени.

— Пит! — шипит Мэй, снова пихнув его локтем.

— Прости, — бормочет он в свой бокал.

Эйден сердито смотрит на него.

— Напомни мне плюнуть тебе в пиво после этого звонка, — он поворачивается ко мне. — Извини, Фрей. Можно я отойду? Дэн много мне написал.

Я смотрю на его телефон и вижу уведомление от голосовой почты.

— И тебе оставили голосовое сообщение.

— Незнакомый номер. Спам, наверное, но я проверю после того, как быстренько перезвоню Дэну. Он впервые один встречается с нашим инвестором.

Я в шоке смотрю на него.

— Эйден, ты уверен, что тебе не нужно быть там?

— Да, — ровным тоном отвечает он, напечатав ответ Дэну, затем убрав телефон в карман. — Мне нужно было провести вечер с друзьями, а Дэну пора вылететь из гнездышка. Я сделал свою часть. Я убедил нашего инвестора, ответил на каждое её письмо. Я написал чёртову презентацию. Дэн более чем способен провести встречу. Я ему доверяю.

— Но это создаёт тебе стресс? — спрашиваю я.

Он мягко улыбается.

— Немножко. Но ничего страшного. Я справляюсь.

Я ёрзаю на сиденье, чувство вины давит на меня.

— Нам надо было обсудить это.

Мэй награждает меня взглядом и проделывает телепатию лучшей подруги.

«Ты реально сейчас будешь читать ему нотации по откровенности?»

Я сверлю её сердитым взглядом в ответ.

«Я же сказала, что расскажу ему сегодня вечером».

Выгнутая бровь. Поджатые губы. «Угу, — говорит её выражение. — Конечно».

Ладонь Эйдена проходится по моему бедру под столом.

— Я не хотел пропустить нашу встречу. Это был мой выбор.

— Но Дэн пишет тебе.

Эйден пожимает плечами.

— Но Дэн пишет мне. Так что я ему перезвоню.

— И если там какой-то кризис, если это решает судьбу проекта, я хочу, чтобы ты отправился на встречу. Я сама тебя отвезу.

Он обхватывает мою ладонь и мягко сжимает.

— Хорошо, Фрейя. Спасибо.

Я целую его в щёку, затем встаю с нашей скамейки и смотрю, как он, высокий и широкоплечий, плавно выходит из ресторана. Затем плюхаюсь обратно на место.

— Осторожнее, — смеётся Мэй. — Кажется, у тебя потекли слюни.

— Мне нравится задница моего мужа. Засуди меня за это.

Пит вздыхает и обнимает одной рукой Мэй.

— Раньше ты на меня так смотрела.

— Всё ещё смотрю. После того, как ты уложишь детей и загрузишь посудомойку. Когда ты наклоняешься и засыпаешь порошок... — она дрожит. — Мммм.

Я качаю головой.

— Ну вы двое даёте.

Мэй потягивает своё безалкогольное мохито и улыбается, не выпуская изо рта трубочку. Пит подхватывает разговор и развивает его в своей лёгкой манере, смеша нас. Увлёкшись шуточками Пита, я замечаю Эйдена только тогда, когда он почти дошёл до нашего столика. Его лицо помрачнело.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Дэн в порядке. Ну то есть, я разобрался с его вопросами. Но потом проверил то голосовое. Это... Том, — озадаченно говорит он.

— Том? — я морщу нос. — Кто такой Том?

— Уборщик в здании, где я работаю... я не знаю, как назвать наши отношения. Наверное, можно сказать «дружба». Он работает, когда я засиживаюсь допоздна.

Моё сердце слегка ухает в пятки от воспоминания о том, что он сказал в вечер, когда вернулся домой.

— Он тот, кто отправил тебя домой.

Эйден кивает. Но не садится.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Не знаю. Он просто попросил встретиться с ним в здании сегодня вечером. Сказал, что ему нужно срочно поговорить со мной.

— Когда? — уточняю я.

— Он не назвал времени. Просто что этим вечером он работает, — Эйден наконец-то опускается на скамейку. Он выглядит расстроенным.

Я просовываю руку в его ладонь и сжимаю.

— Можем заскочить туда, и вы двое поговорите, если тебе кажется, что нужно?

— Я... наверное. Я просто... — он качает головой. — Прости. Забудь пока что. Мы заказали десерт?

Пит и Мэй отвлекаются от своего разговора.

— Нет. А стоит? — Пит обращается ко мне и Мэй, ибо мы тут сладкоежки.

Мэй бросает взгляд на меня.

— Меня тошнит. Ты решай.

Я всматриваюсь в глаза Эйдена.

— Нет, мне не хочется.

Мы завершаем ужин, расплачиваемся и обнимаемся на прощание, а когда мы в машине, Эйден садится за руль и тяжело выдыхает.

— Что думаешь? — спрашиваю я.

Эйден вздыхает.

— Не знаю. Думаю, мне надо поехать и посмотреть, о чём он хочет поговорить. Это кажется таким внезапным. Единственное, что приходит мне в голову — это что у него проблемы, и ему нужен друг. Я не хочу обрывать наш вечер так рано, но...

— Он твой друг, — я провожу ладонью по его руке. — Поехали.

Эйден сжимает руль до побеления костяшек пальцев. На челюсти под бородой подёргивается мускул. Он аккуратно подстриг бороду — не совсем щетина, которая была у него много лет, но короче, чем было на Гавайях. Я вижу, как он крепко поджимает губы, замечаю его напряжение.

— Большой глубокий вдох и выдох, Мишка.

Он шумно выдыхает и заводит машину.

— Точно. Ты права.

Пока мы выезжаем на шоссе, я подключаю телефон к динамикам и включаю тихий акустический плейлист. Затем нежно поглаживаю шею Эйдена.

— Я вернусь на такси, — говорит он, — так что ты можешь поехать домой. Хотя бы ты сможешь вернуться домой и расслабиться. Я не хочу, чтобы ты ждала меня в машине. Кто знает, что ему нужно и как долго это затянется.

Я кладу ладонь на его бедро.

— Я не прочь подождать, Эйден.

— Просто... — он вздыхает. — Я распланировал весь вечер.

— Знаю, — шепчу я, наклоняясь через консоль и целуя в щёку. — И это уже подарок для меня. Я чувствую любовь к себе и внимание. А теперь отпусти это. Чем быстрее ты поговоришь с ним, тем скорее ты вернёшься домой для обнимашек и моего любимого шоколадного торта без муки, который ты спрятал в холодильнике.

Эйден щурится, но не отводит глаз от дороги.

— Торт сложно спрятать. Ты должна притвориться, будто не видела гигантскую белую коробку за капустой.

— Упс, — я улыбаюсь. — Давай. Поезжай спокойно.

Глава 28. Эйден

Плейлист: Leon Bridges — River

Убедившись, что Фрейя безопасно пересела на водительское сиденье и захлопнула дверцу, я вхожу в здание университета, как всегда поднимаясь по лестнице (ибо нахер лифты, также известные как офисные ловушки смерти) на свой этаж. Толкнув дверь, ведущую с лестничной клетки, я резко останавливаюсь.

Том сидит в кресле в общей зоне этажа, опираясь локтями на колени. Если бы не его обычная бейсболка, я бы и не узнал его. Он не в униформе уборщика, вместо этого он одет в опрятную голубую рубашку с закатанными рукавами, открывающими татуировки, которых я прежде не видел, а также в тёмные джинсы и ботинки.

Он встаёт, как всегда глядя в пол, и потирает шею.

— Спасибо, что приехал.

Дверь с гулким ударом закрывается за мной.

— Само собой. Твоё сообщение создало впечатление, что дело срочное.

Он кивает.

— Да. Так и есть. И... эм, — он хрипло откашливается. — Ты не против, если мы поговорим в твоём кабинете? Это личное.

Волоски на моей шее сзади встают дыбом. Я смотрю на козырёк его бейсболки, пока он скрытно кашляет в сгиб руки — очередной влажный кашель курильщика.

— Конечно, — отвечаю я наконец, проходя мимо него в коридор, который ведёт в мой кабинет. У двери я достаю ключи, отпираю замок и впускаю нас. Том заходит следом и отодвигается в сторону, чтобы я мог закрыть дверь за нами.

— Прошу, — говорю я ему, показывая на диван. — Чувствуй себя как дома, — бросив ключи на маленькую тарелочку, которую я держу рядом со нашим свадебным фото, я смотрю на Фрейю, на её прекрасный улыбающийся профиль, пока она смотрит на меня так, будто я весь её мир. Я чувствую, какой дар она для меня представляет, и не впервые за последнее время мои мысли возвращаются к волнительной, ужасающей, изумительной вероятности того, что вскоре мы можем ожидать новый дар. Маленького человечка, который часть Фрейи, часть меня и целиком и полностью часть нашей любви. Ребёнок.

— Я попытаюсь быть прямолинейным, — хрипло говорит он, откашливаясь и привлекая моё внимание. — Но это нельзя назвать моей сильной чертой. Я постараюсь изо всех сил. Я лишь прошу тебя дать мне закончить.

Я опираюсь на край своего стола, приготовившись его выслушать — поза, которую я тысячи раз принимал ради консультаций, студентов, друзей.

— Ладно. Я слушаю.

— Когда я отметил двухлетие своей трезвости, я почувствовал себя достаточно уверенным в том, что продержусь и дальше, — он поправляет бейсболку и снова сцепляет руки. — Это самый долгий срок, что мне удавалось продержаться. Когда-либо. Это ощущалось как целая жизнь. В лучшем смысле слова. Так что я позвонил единственной женщине, которую когда-либо любил, и попросил её дать мне ещё один шанс. Просто увидеться с ней, поговорить. Я не надеялся на что-то ещё, пусть и хотел большего.

Я меняю положение, сильнее опираясь на стол и скрещивая руки на груди.

— Поначалу она сказала «нет». Но я... — он хрипло усмехается. — Ну, я настойчивый мужчина, и как я сказал тебе ранее, я на своём опыте узнал, какой ценой нам обошлось решение отступить. Я подвёл её, когда мы с ней были молоды, и я хотел доказать, что теперь стал лучше. Так что я писал ей письма, старался рассказать, что я чувствую, что я сделал и через что прошёл, чтобы оказаться здесь и сейчас. Она наконец-то согласилась встретиться со мной за чашкой кофе.

— Прости, — извиняется он. — Я постараюсь побыстрее. Обещаю, что я веду к самому важному.

— Всё хорошо, — говорю я ему.

— Итак, мы пошли выпить кофе, и потом... она начала приглашать меня на ужин по воскресеньям. Ничего романтического. Просто... дружба, осторожная дружба. Она немного открылась, рассказала мне о своей жизни. Всё было хорошо, — он шмыгает носом, и его ладонь скрывается под козырьком бейсболки, словно он стискивает переносицу и прижимает пальцы к глазам. — А потом я предал её доверие.

Воздух шумно вырывается из моих лёгких, и разочарование тяжело оседает в груди. Я прикусываю щёку, чтобы промолчать, не давить и не расспрашивать, как и почему. Я жду. И молчание затягивается.

— Она рассказала мне о своём сыне. Она доверила мне это знание, веря, что я изменился достаточно, чтобы порадоваться за него и не прося ничего большего от человека, которого я так ужасно подвёл, когда он был... — его голос срывается, и он делает большой успокаивающий вдох. — Когда он был ещё ребёнком. Нашим ребёнком.

Моя кожа покрывается холодным потом. Мои руки опускаются, здоровая ладонь стискивает стол для опоры.

— Но я так отчаянно желал увидеть его, — шепчет он. — Буквально мельком. Так что я сделал то, чего не стоило. Я получил работу в том же месте, что и он, и работа должна быть всего лишь временной заменой. Я поклялся себе, что это всего лишь на несколько недель, и я никогда не позволю ему увидеть меня, что я буду лишь тенью вдалеке. Я получу свой шанс, маленький драгоценный шанс увидеть, кем он стал. Я поклялся себе, что никогда не заговорю с ним, никогда не сделаю ничего столь бесчестного, как попытки познакомиться с ним, не говоря, кто я на самом деле.

У меня звенит в ушах, воздух шумно врывается в лёгкие и вырывается из них.

— Но потом мужчина, которого я подменял, лишь заболел ещё сильнее. Он не вернулся к работе, и мне нужно было сделать выбор. В ночь перед тем, как мне нужно было принять постоянную должность или уйти, — хрипло каркает он, закрывая лицо. — Я наконец-то увидел его вблизи, услышал его голос. И... это было невероятно — понимать, кто он, что он знает, как он работает. Буквально одна встреча. Я не мог отказаться. Так что я остался и поступил трусливо. Я говорил с ним, узнал его по возможности, никогда не говоря, кто я на самом деле.

Весь мир плывёт.

— Я боялся, — шепчет он. — И я был слаб. Я воспользовался самым лёгким путём к нему, и будучи типичным зависимым, я подсел. Я не мог вынести мысли о том, чтобы потерять его.

Наконец, он поднимает взгляд.

— Мысли о том, чтобы потерять тебя.

Я тупо смотрю на него, мои руки холодеют от шока, тело кажется далёким и отстранённым. Подмечая каждую крохотную деталь, я впервые полностью вижу Тома. Форму его аккуратной бородки с сединой, глубокие морщины под глазами, избороздившие загорелую кожу. Сильный резкий нос и последнее, что я ожидал увидеть.

Синие глаза, такие же яркие и выделяющиеся, как мои.

Мир накреняется.

— Кто ты? — шепчу я.

Его глаза покрасневшие, влажные.

— Томас Райан Маккормак, но для всех здесь — Том Райан. Мужчина, не заслуживающий назвать себя тем, кем он тебе приходится.

Я таращусь на него. Мужчина, который сказал это, не говоря прямым текстом... он мой папа. Том Райан? Я не могу... не могу переварить это. Это не может быть он.

Но это так. Я знаю, что это он, всматриваясь в его лицо и видя так много себя. От этого моё нутро бунтует. И словно чувствуя моё абсолютное отвращение, он отворачивается.

— Я не могу выразить, как сильно я об этом жалею. Как сильно я прошу прощения. Я выбрал трусливый путь, — он говорит как будто про себя. — Вместо того чтобы попросить ещё один шанс узнать тебя, я украл это. Потому что каждый раз, когда я набирался храбрости, я... — его голос срывается. — Я так тобой восхищался. Я знал, что разочарую тебя. И ты разговаривал со мной как с равным, не как с пустым местом, как многие люди здесь. Ты говорил со мной так, будто видел что-то во мне. Будто уважал меня, и... я не мог это потерять.

Наконец, я обретаю голос, и во мне вспыхивает прилив злости.

— Это какое-то извращённое дерьмо, Том. Внедряешься на моё рабочее место. Раздаёшь родительские советы. Становишься мне «другом». Видишь меня в мои... — тот день, когда я сидел на скамейке рядом с ним и утопал в тревоге, проносится в моём сознании. Я с трудом сглатываю и делаю медленный, успокаивающий вдох. — В мои худшие моменты, бл*дь. Ты лишил меня выбора, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы, и горло сдавливает от слез. — Ты солгал мне.

— Знаю, — шепчет он. — Это было неправильно.

— Ты не имел права так поступать, — я отталкиваюсь от стола, выпрямляясь в полный рост. — Ты не заслужил привилегию узнать меня. Ты ушёл и потерял эту привилегию.

Он поднимает на меня взгляд, и его лицо выражает несчастное раскаяние.

— Я знаю.

— Тогда почему, чёрт возьми, ты это сделал? — хрипло спрашиваю я. — И почему тебе понадобилось заявиться сейчас, когда я наконец-то не рвусь по швам? Когда я пытаюсь выстроить свою семью, когда я наконец-то получаю надежду не облажаться так колоссально, как ты?

Он издаёт низкий болезненный звук и закрывает лицо.

— Прости. Я жалею, что сделал это. Я никогда не хотел причинять тебе боль.

— Не хотел причинять мне боль! — я шагаю к Тому, всё ещё сидящему на диване. — Ты бросил свою семью! — я сдерживаю свой срывающийся голос. — А теперь тебе хватает наглости заявиться и попытаться получить то, чего ты никогда не заслуживал — шанс узнать меня. Ты разбил мамино сердце. Ты сделал мою жизнь пи**ец какой тяжёлой. Ты хоть представляешь?

Из уголка его глаза скатывается слеза.

— Ты превратил наши жизни в ад. Она ломала себя, выматывалась, годами плакала каждую чёртову ночь, — сердито шепчу я. — Всё из-за тебя.

— Думаешь, я не знаю? — говорит он наконец, вставая и глядя мне в глаза. — Думаешь, я не ненавидел себя день за днём из-за того, как я вас подвёл? Я говорил искренне в тот вечер, когда сказал тебе, что жалею, что не боролся со своими демонами упорнее, что не сумел завоевать доверие твоей матери и место в нашей семье. Ты думаешь, я не ненавижу себя за то, что снова облажался?

— Мне похер, что ты чувствуешь, — говорю я ему в лицо. — Я давно научился не переживать из-за тебя. И это всё равно умудрилось разодрать на куски мой брак, наказать женщину, которую я лишь хотел защитить, отравить ту единственную хорошую вещь, что у меня есть! — я ударяю себя кулаком по сердцу. — Ты не должен иметь такую власть! Ты её не заслуживаешь.

— Прости, — говорит он. — Я не могу выразить тебе, насколько я сожалею, Эйден...

Слышать от него моё имя — всё равно что ножом по сердцу. Я отшатываюсь.

— Я не хочу слышать больше ни единого слова. Хватит пустой болтовни. Хватит лжи.

Он отводит взгляд, смотрит на свои ботинки.

— Я понимаю.

Между нами воцаряется долгое тяжёлое молчание.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что знал, — бормочет он.

— Иисусе, — стону я, опускаясь на свой стол. — Что?

— Я уволился. Меня здесь больше не будет. Так что я уйду из твоей жизни. Как бы... Как бы я ни хотел отдать что угодно за шанс заслужить твоё прощение, иметь с тобой хоть что-то, даже если ты готов дать мне очень мало, я знаю, что не заслужил это.

Моё сердце ноет, горячий острый укол пронзает его в месте столь старом и спрятанном, что я кладу ладонь на грудь, где болит так, что я едва могу дышать. Но я всё же дышу. Я дышу сквозь боль, сквозь глубину моей боли, отвращения и разочарования в нём... и сквозь ужасающую правду, что самая сильная, самая новая часть меня не хочет, чтобы мной управляло это. Та часть меня, что исцелилась в браке, что нарастила способность чувствовать, бояться и любить сквозь это, та часть меня желает исцеления сильнее, нежели гореть праведным гневом.

— Ты прав, — говорю я ему хрипло. — Ты не заслуживаешь второго шанса. Ты никогда не сможешь загладить вину за свой поступок. Слишком поздно.

— Я понимаю, — тихо говорит он. — Поэтому мне нужно было тебе сказать. Хотя то, что я сделал... я не ожидаю, что ты простишь меня за это.

— Хорошо. Потому что ты не должен ожидать прощения, — я смотрю на него, каждый вздох становится напряженнее, даётся тяжелее. — Но это не означает, что я не должен прощать.

Он резко вскидывает голову и смотрит мне в глаза.

— Что?

— Если бы ты сделал это буквально месяц назад, я бы тебя вышвырнул. Я бы захлопнул дверь прямо за твоей задницей и похоронил причинённую тобой боль внутри себя, вместе со всем остальным, что ты похерил.

Взгляд Тома, столь похожий на мой, изучает моё лицо.

— Но?

Я поднимаю трясущуюся руку к горлу, где раньше покоилась цепочка Фрейи, тёплая от моей кожи. Моя храбрость. Моё напоминание об её любви. Но я теперь знаю, что мне не нужна цепочка, чтобы она была со мной. Её любовь со мной, во мне, всегда. Это изменило меня с самого моего основания, так что теперь я могу посмотреть Тому в глаза и честно сказать:

— Но я люблю женщину, которая показала мне, что любовь даёт вторые шансы не потому, что мы их заслужили. Любовь даёт вторые шансы, потому что верит в лучшее в нас. И по какой-то богом проклятой причине — то ли потому, что после стольких лет ты вернулся к моей маме, но лишь тогда, когда почувствовал себя достойным её, то ли потому что ты в своей извращённой манере пытался поступить правильно по отношению ко мне — я хочу верить в лучшее в тебе. Так что... считай это своим вторым шансом, Том.

Я смотрю, как его глаза наполняются слезами.

— О Боже, — он зарывается лицом в свои ладони.

Я крепче стискиваю край своего стола, мой пульс грохочет в ушах, грудь сдавливает ещё сильнее.

— Но позволь выразиться предельно ясно. Если ты ещё раз сделаешь маме больно, я отрекусь от тебя навсегда, ты меня понял? Если она не знает об этом, то должна узнать. Больше никакой лжи, никакого причинения ей боли...

— Она знает, — тихо говорит он. — Мари знает. И она в ярости. Вот чем вызвана срочность. Я немало всего похерил, но ты не должен был услышать об этом от неё или от кого-то ещё, кроме меня. Я должен был сказать тебе. Я должен был принять ситуацию и позволить тебе сказать мне всё, что я заслужил услышать.

Мальчик во мне, который всегда тосковал по своему отцу, хочет потянуться к искренним словам Тома, ухватиться за эти обещания. Воспринять его признание как знак, что я действительно что-то для него значу, что он заботится обо мне достаточно, чтобы встретиться со мной и признать ответственность. Но мне надо оберегать своё сердце. Мне надо действовать по одному медленному, осторожному шагу за раз.

— Ладно, — выдавливаю я. — Ты рассказал мне, я сказал то, что мне нужно было сказать. Считай это моей паршивой, дерьмовой попыткой сказать, что я надеюсь, что как-нибудь, в конечном счёте сумею тебя простить. Но это совершенно точно не сегодня. Теперь убирайся из моего офиса и не звони мне. Я свяжусь с тобой, если и когда буду готов. На самом деле, сам найдёшь выход. Я ухожу.

Я хватаю ключи, выбегаю из кабинета и стремительно спускаюсь по лестнице.

На полпути вниз я плюхаюсь на лестничную площадку, втягивая хриплые жадные вдохи, пока моё горло сжимается и болит. Перед глазами пляшут звёздочки, пока я неуклюже достаю телефон и набираю единственный номер, который у меня в избранных контактах. Потому что я люблю свою мать, и да, у меня есть друзья, но лишь одна женщина заслужила это место, и прямо сейчас она нужна мне. Она нужна мне так сильно. И слава Богу, бл*дь, я больше не боюсь это признать.

Начинаются гудки. Первый. Второй.

С третьим гудком на лестнице раздаётся мелодия рингтона. С четвёртым она уже ближе. Я дёргаюсь, со стуком роняя телефон на пол.

— Эйден? — кричит Фрейя.

— Фрейя, — хрипло отвечаю я.

Я чувствую, как её темп ускоряется, её ноги быстро бегут ко мне. Её волосы мерцают как нимб звёзд на ночном небе, искрящие и мокрые от редкого прохладного летнего дождя, пока она опускается рядом, такая невероятно прекрасная, и обнимает меня.

— Фрейя, — её имя слетает с моих губ как молитва, когда я прислоняюсь к ней. Я прижимаю её к себе, и мой голос надрывается от хриплого рыдания.

— Ш-ш-ш, Эйден, все хорошо, — шепчет она. Её руки крепко обнимают меня, ладони проходятся по моей спине. — Я рядом.

— О Господи, — я утыкаюсь лицом в её шею и плачу. Я выпускаю слёзы, которые держал в себе с тех пор... да всегда. С тех пор, как я был мальчиком, который чувствовал себя неполноценным, неправильным, не заслуживающим любви, ведь мой папа меня не захотел. С тех пор, как я был подростком, видевшим, как страдает его мать, как она борется с трудностями и едва выживает из-за того, чей призрак до сих пор причинял боль, и я не мог её защитить. С тех пор, как я стал взрослым мужчиной, который обещал свою жизнь любимой женщине, так сильно боясь стать тем мужчиной, что причинил ему самому сильнейшую боль, и так сомневаясь, буду ли я когда-либо достоин её клятв мне.

— Эйден. Дыши, Мишка. Медленные вдохи. Вдох... затем выдох. Хорошо, — Фрейя мягко целует меня в висок и крепко обнимает. — Я рядом. Что бы там ни было, я рядом. Я никуда не уйду.

— Ты не уех-хала, — бормочу я между резкими вздохами. — Я так рад, что ты не уехала.

— Я тоже, — шепчет она. Её ладонь обхватывает мою шею сзади, она снова целует меня в щёку и вдыхает. — Я тоже, Эйден.

***

Я вхожу в дом, будто в трансе. Абсолютно вымотанный.

Вот вам и вечер-свидание.

Грёбаный ад.

Я поворачиваюсь к Фрейе и замечаю, что она осторожно наблюдает за мной, будто ждёт, что я взорвусь.

— Ты... — она впервые в истории мира вешает свои ключи на отведённый для них крючок. Когда она так делает, сразу ясно, что что-то не так. — Ты хочешь поговорить об этом?

Я качаю головой.

— Нет. Мы можем включить фильм, поесть торт...

— Эйден, — мягко говорит Фрейя. — Думаю, нам лучше закончить на сегодня. Ужин был изумителен. А торт можно поесть утром с кофе...

— Нет, — я распахиваю холодильник, зная, что я давлю, и что не стоит этого делать. Но я чувствую себя как наш с мамой старый драндулет. Мы назвали его Херби — иногда мама шутила, что ей боязно гасить двигатель, потому что она не уверена, заведётся ли он вновь. Если я сейчас остановлюсь, то не знаю, что случится. Что бы там ни было, я не хочу сейчас это делать. Я не могу справиться с чем-то ещё. Мне нужна Фрейя в моих объятиях. Мне нужно закрыть глаза и вдыхать её лимонно-солнечную сладость, чистый свежий запах свежескошенной травы. Я хочу представлять лето на нашем заднем дворе и сбежать из этого места, где так больно, бл*дь.

— Мишка, пожалуйста, — мягко говорит она. — Давай просто...

— Он мой п-папа, — выпаливаю я, поставив торт. Мои руки трясутся, а колени едва не подкашиваются, и я опираюсь на кухонный шкафчик.

— Что? — с неверием переспрашивает она. — Кто, Эйден?

— Том. Он устроился на эту работу, чтобы видеть меня. Он мой отец, бл*дь.

Фрейя выпучивает глаза, опускаясь на стул.

— Я... О Господи, Эйден.

Волна холодной тошноты проносится по мне, когда шок начинает отступать, и правда откладывается в сознании. Меня вот-вот стошнит. Повернувшись, я спешу по коридору в нашу спальню, а дальше в прилегающую ванную. Я успеваю как раз вовремя и опустошаю свой желудок, приступ за приступом. В какой-то момент мои глаза влажные не только от рвоты, но и от слёз. Чёртовы слёзы.

Фрейя не отстаёт от меня, опускается на колени. Она прижимает прохладное влажное полотенце к моему лицу, как делает всегда, когда меня тошнит. Выступает ещё больше слёз, пока я провожу руками по своим волосам и дёргаю.

— Чёрт, Фрейя. Он... Он...

Я содрогаюсь в сухом рвотном позыве, затем сплёвываю, чувствуя, что тошнота наконец-то начинает отступать.

Её ладонь мягко проходится по моей спине.

— По одному вдоху за раз, Эйден. По одному вдоху за раз.

Захлопнув крышку унитаза, я приваливаюсь к шкафчику с раковиной и тяжело вздыхаю.

— Прости, — шепчу я, открывая глаза и глядя на неё.

— За что? — тихо спрашивает она. — За что ты извиняешься?

Кое-как поднявшись и повернувшись к раковине, я включаю воду и умываю лицо, полощу рот.

— Просто это такой бардак, Фрейя. После всего, с чем мы имели дело в последние несколько... месяцев... — мой голос срывается, когда я смотрю на кое-что. Мой мозг отказывается признавать, что видят мои глаза.

Косметичка Фрейи стоит у раковины, и хаотичная, красочная масса контейнеров и кисточек распространяется по всей поверхности шкафчика. А внутри открытой косметички блестящий блистер из фольги отражает потолочное освещение. Противозачаточные. Двух таблеток не хватает. Выпиты.

Я моргаю, ошеломлённый.

— Фрейя, это что?

Фрейя поднимается на ноги, встает позади меня и прослеживает за моим взглядом. Её тело делается неестественно неподвижным.

— Эйден, это не то, что ты думаешь...

— Тогда что это? — я поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами в зеркале. Подмечаю её потрясённое выражение, виноватый взгляд. Уже второй человек за последний час, который смотрит на меня так. — Ответь мне, — тихо говорю я.

— Противозачаточные, — шепчет она, стирая слезинку.

Это так остро и больно, слышать, как она это говорит. Понимание не только того, что ребёнка пока нет, но она его и не хочет. Когда? Почему? Как всё изменилось так сильно?

— Почему ты мне не сказала? — выдавливаю я.

Она нервно сглатывает.

— Я собиралась сказать сегодня. Просто... не хотела тебя ранить.

— И ты подумала, что если скрыть, то это меня не ранит.

Слёзы катятся по её щекам.

— Я пыталась найти правильные слова. Я беспокоилась, что ты подумаешь о худшем.

— А именно?

Она стирает слёзы.

— Я думала, ты будешь беспокоиться, что я сомневаюсь в нас, или каким-то образом будешь винить себя, но я просто хочу времени только с тобой. Наконец-то, после стольких дерьмовых месяцев мы снова близки, мы налаживаем связь. Когда у меня начались месячные, я с шоком поняла, что испытала облегчение. Такое сильное облегчение. Потому что я могла думать лишь об одном — у нас всё так хорошо. И теперь у нас есть время насладиться этим. Если бы я сразу забеременела, то это время быстро оборвалось бы с появлением ребёнка.

— Ты сделала это за моей спиной.

Фрейя прикусывает губу

— Прошло всего два дня. Я собиралась сказать тебе сегодня.

— Сегодня. Серьёзно, Фрейя?

— Да. Я клянусь...

— Всё это бл*дское фиаско началось из-за того, какой несчастной ты была, какой отгороженной чувствовала себя, когда я не рассказывал тебе всего, что происходит в моём мозгу, и вот что ты делаешь сама? Ты не можешь сказать мне, что больше не хочешь ребёнка...

— Нет, — быстро говорит она, глядя мне в глаза. Она делает шаг ближе, но я отодвигаюсь, ударяясь спиной о стену, отчаянно желая избежать прикосновений. Фрейя как будто чувствует это и отходит, давая мне пространство. — Просто не сейчас. Я хочу завести с тобой ребёнка, Эйден. Очень, очень сильно, и если бы мы забеременели, само собой, я была бы счастлива. Но просто я осознала, что как только мы станем родителями, всё, это навсегда, пути назад не будет... я выросла в большой семье, я знаю, что это тяжело. Просто казалось, что нам не помешает получить ещё немного времени только для себя, пока не появился ребёнок.

— Но ты не могла сказать мне. Ты не могла спросить, что я думаю, и поговорить со мной?

Её плечи опускаются.

— Эйден, я не хотела... причинить тебе боль, — её голос звучит слабо. Её обвинение ещё слабее. — Разве ты не понимаешь?

— О да. Я очень хорошо понимаю. Именно за такие мотивы ты меня и песочила, — я отталкиваюсь от стены и иду к ней. — Что, по-твоему, я делал последние шесть месяцев? М? Утаивал сложную правду ради забавы? — я наклоняюсь так, что наши носы почти соприкасаются, и мой голос понижается до резкого, неровного шёпота. — Добро пожаловать в мой мир, Фрейя. Осмотрись по сторонам. Теперь ты понимаешь, да? Как легко убедить себя, что ложь посредством умолчания стоит того, чтобы защитить любимого человека. Выждать время, чтобы найти «правильные» слова, чтобы всё было идеально. Тогда как на деле это лишь страх. Чистый, незамутнённый страх.

Ещё одна слеза скатывается по её щеке.

— Да. Я... понимаю.

— Но не это мы обещали друг другу. На Гавайях, на приёме у психолога, мы давали эти грандиозные клятвы уязвимости и честности, и вот что происходит потом? Две недели спустя ты не можешь довериться мне в том, что я выслушаю тебя и справлюсь с непростой правдой?

— Два дня, Эйден! — хрипло кричит она, вытирая глаза. — Ты врал мне шесть месяцев.

— И ты тоже врала! — ору я в ответ. — Ты была несчастна, бл*дь.

— Мы оба были несчастны, — говорит она сквозь слёзы. — И теперь мы наконец-то стали счастливы...

— И ты не верила, что я смогу справиться с первым испытанием для этого счастья, не облажавшись при этом, — я всматриваюсь в её глаза. — Такого ты обо мне мнения?

Ещё больше слёз скатывается по её щекам.

— Эйден, всё не... — её глаза зажмуриваются. — Я облажалась, хорошо? Я должна была сразу сказать тебе. Нам надо было вместе это обсудить...

— Сегодня я позвонил тебе, рыдая на бл*дской лестнице, потому что мой отец-алкоголик только что признался, что выследил меня до места работы как сталкер. Ты понимаешь, насколько это унизительно?

— Нет, — шепчет она. Ещё больше слёз. Так много слёз.

Я набираю обороты, как шторм в море, неукротимая и не обузданная энергия бурлит всё сильнее и сильнее. Я хочу остановиться. Я хочу заткнуться, позволить ей извиниться, позволить нам поговорить, но я весь состою из боли... один большой синяк, начинающийся из сердца. И я нуждался в том, чтобы сегодня, в этот вечер из всех возможных, она не была тем, кто лишь добавил ещё больше боли.

— Я позвонил тебе, потому что нуждался в тебе, — говорю я сквозь болезненный комок слёз в горле. — Потому что я верил, что мы оба стремимся к этому, Фрейя, что мы оба уязвимы. А ты скрываешь это, зачем? Потому что на самом деле не думаешь, что я вырос или изменился? Ты всё ещё воспринимаешь меня как похеренного мужчину в раздрае. Ну поздравляю, ты права.

Я проношусь мимо неё, бросившись через всю спальню к шкафу.

— Эйден! Что ты делаешь? — окликает она.

— Ровно то, что ты сказала мне сделать месяц назад, Фрейя. Убираюсь отсюда нахер.

Я кидаю вещи в сумку, не обращая внимания, что и в каком количестве я туда бросаю. Я превратился в размытое пятно злости и боли, сердце громко стучит, лёгкие натужно раздуваются. Я вытираю слёзы, закидываю в сумку свои лекарства и зарядник для телефона. Это всё, что может сообразить мой мозг. Я не хочу переживать о планах, подготовленности, обещаниях, вообще ни о чём, бл*дь, только бы убраться от всего этого дерьма, от этой женщины, о которой я так глупо хвастался Тому, будто она видит лучшее во мне, хотя она явно видит худшее.

Я застегиваю молнию.

— Я ухожу. Теперь у тебя есть то время на раздумья, которое ты хотела.

— Эйден, — кричит она, следуя за мной по коридору. — Нет. Я этого не хочу. Пожалуйста, останься. Остынь. Я посплю на диване, мы оба поспим и...

— Бл*дь, я не могу думать, Фрейя! Я вообще не могу привести мысли в порядок. Я врал, ты врала, он врал, мама врала, все мы врали, бл*дь. И я думал, что у нас всё будет иначе, ведь мы обещали. Всё должно было быть иначе. Но всё это... — я качаю головой. — Просто.. отойди, пожалуйста.

Фрейя смотрит на меня, стоя спиной к входной двери.

— Эйден. Не уходи.

— Отойди. Фрейя, — я удерживаю её взгляд, повелевая ей уступить. — Пожалуйста.

Слёзы катятся по её щекам. Её ладонь сжимает дверную ручку. Но наконец, она отходит. И я во второй раз выхожу за дверь потерянным.

Абсолютно потерянным.

Глава 29. Эйден

Плейлист: Ben Platt — Grow As We Go

Я еду и еду. Никакой музыки. Окна опущены. Ветер жгучий и холодный. Я еду, пока моя ладонь не начинает болеть от стискивания руля, и в поле зрения не появляется жильё моей матери.

Когда я стучу в дверь, она открывает так, будто ждала меня. Она бросает на меня один взгляд и вздыхает.

— Он тебе сказал.

Притянув её к себе, я утыкаюсь в её волосы. Вдыхаю её, крепко сжимаю здоровой рукой.

— Мам.

— Ох, милый, — она целует меня в волосы и заводит внутрь. — Заходи. Садись.

Плюхнувшись на диван, я заваливаюсь на бок, на подушки.

— Зачем?

Она мягко опускается рядом.

— Зачем что?

— Зачем ты видишься с ним? Зачем он нашёл меня? После стольких лет, после того, как он бросил нас, мам. Он причинил нам такую боль.

Мягко водя ладонью по моей спине, она вздыхает.

— Потому что он был болен. Потому что зависимость — это ужасно, и мне надо было защитить тебя. Я сказала ему не возвращаться, пока он не приведёт себя в порядок. И он... — она сглатывает слёзы и пожимает плечами, её голос звучит так тоненько. — И он не делал этого. До сих пор.

Моя ладонь сжимает её руку.

— Мне так жаль.

— Тебе-то за что извиняться? Ты был ребёнком, Эйден. Ты был даром. И я знаю, все те сложности — несправедливо по отношению к тебе, но ты был таким чертовски стойким. Ты был моим светом в очень тёмные годы. Даже если ты вырос таким похожим на этого красивого засранца. Такой же умный и обаятельный, с такой улыбкой, которая напоминала мне — даже если он причинил нам боль, он подарил мне тебя. Я никогда не жалела об этом. И после всего, через что мы прошли, смотри, где мы оказались? Комфорт. Стабильность. Счастье. Мы не позволили этому сокрушить нас.

Я вздыхаю.

— Но это было пи**ец как сложно, мам. Нам обоим это обошлось дорогой ценой.

— Ты прав. И об этом я сожалею. Я просто... не смогла справиться лучше.

Я сжимаю её ладонь и смотрю ей в глаза.

— Ты была такой храброй и сильной, хотя ты не должна была выносить такое. Ты мой герой. Ты знаешь это, верно?

Она улыбается мне.

— Знаю, да. Мне хотелось бы, чтобы всё было лучше, но у меня в душе покой. Я сделала всё, что могла.

— И после всей той боли, что он причинил, ты приняла его обратно?

Она напряжённо смотрит на меня.

— Приняла его обратно? Не в романтическом плане, нет. Он причинил боль моему ребёнку. Он бросил своего сына. Я не знаю... не знаю, смогу ли когда-нибудь простить его за это. Может, однажды.

— Тогда что... почему он сказал, что ты приглашала его в гости, что вы поговорили?

— Тому пришлось действовать через меня, чтобы найти тебя, — мама сжимает мою руку. — Конечно, он мне небезразличен. Я хотела увидеться с ним, узнать, как он вырос, придя к трезвости. Но главным образом я дала ему шанс со мной, чтобы знать, достоин ли он шанса с тобой.

Я утыкаюсь лицом в подушки.

— Боже, это так... так больно, бл*дь. Я сказал ему, что хочу суметь простить его. Что может, однажды смогу. Но... не сейчас. Прямо сейчас это причиняет боль. Исключительно боль.

— Потому что всё сложно. Потому что любовь не прекращается и не начинается по нашему велению. Он причинил нам боль в такой манере, которая должна быть непростительной, но любовь делает всё беспорядочным. Со временем ты разберёшься. И если ты не захочешь видеть его, если не сможешь простить, ничего страшного. Значит, так правильно для тебя.

— А для тебя? Как правильно для тебя?

Мама встречается со мной взглядом.

— Я не уверена, Эйден. Всё, что он сделал, устроившись к тебе на работу — это разрушило наше доверие. Снова.

Я вздыхаю, переплетая наши пальцы.

— Мне больно, что ты скрыла это от меня, что виделась с ним без моего ведома. Почему ты мне не сказала?

— Потому что мне нужно было защитить тебя, — резко говорит она. — Потому что я ещё не была уверена, что он безопасен, что его трезвость продержится долго. Я не могла вынести мысли о том, что я верну твоего отца в твою жизнь, а потом он опять запьёт и подведёт тебя. Когда я начала подумывать о том, чтобы поговорить с тобой, убедилась, что он останется трезвым, момент был неудачным. Я меньше всего хотела швырять в тебя твоего отсутствующего отца-алкоголика в завязке, когда ты утопал в работе, и твой брак проходил непростой этап.

Моя рука выпускает её ладонь.

— Ты знала?

— Естественно, я знала, Эйден. Я понимаю, моя память уже не та, что прежде, но глаза-то у меня на месте. Фрейя была грустной. Ты был отрешённым и напряжённым. Перед отъездом на Гавайи напряжение между вами можно было ножом резать. И даже несколько месяцев назад, когда вы приезжали похлопотать вокруг меня, было очевидно, что всё не в порядке.

Мама хмуро смотрит на меня.

— Так что да. Я не сказала тебе, что общаюсь с твоим отцом. Пока я не была уверена, что ты сумеешь справиться, и что самое важное, пока я не убедилась, что он заслуживает, чтобы ты знал. И что он сделал? Сказал, что нарушил своё обещание оставить тебя в покое и устроился на чёртову работу в колледже.

— Это было неделю назад. Я сказала ему, что он смыл в унитаз всё то доверие, что мы выстроили. Игнорировала его звонки, пытаясь придумать, как сказать тебе, и что сказать, не разрушив всё и не расстроив тебя, особенно учитывая всё, что ты переживал. Я определённо не собиралась беспокоить тебя на Гавайях... — она прерывисто выдыхает. — Я сказала ему, что он немедленно должен найти новую работу. Я не могла допустить, чтобы он и дальше делал это с тобой. Я решительно настроилась сказать тебе, как только у вас с Фрейей всё станет получше. Я рассчитывала, что он скроет это от тебя. Но похоже, я его недооценила.

— Недооценила?

— А что? Ты думаешь, он хотел тебе сказать? Думаешь, ему это далось легко? Сокрушить все те крохотные шансы на твое доверие, признавшись, что он сделал?

— Я не знаю, мам, — я тяжело вздыхаю. — Я так запутался.

Она аккуратно кладёт ладонь на мою спину и начинает гладить успокаивающими кругами.

— Тебе необязательно находить все ответы прямо сейчас — как для себя, так и для Тома. Не спеши и позаботься о себе, — она опускает ладонь и нежно улыбается. — Хотя бы у тебя есть Фрейя.

Я глухо смеюсь.

— Ну да.

Мама пристально смотрит на меня.

— Почему ты так говоришь?

Я рассказываю маме про свой эпичный срыв дома, уткнувшись лицом в ладони и ненавидя себя.

— Тебе не нужно говорить мне, что я среагировал излишне резко. Я уже знаю.

— Хорошо, — говорит она отрывисто. — Потому что это была первоклассная катастрофизация. Она два дня принимает таблетки, и внезапно это означает, будто она решила, что ты безнадёжная тряпка, и всё ваше выстроенное доверие рухнуло?

Я стону и стукаюсь головой о подлокотник дивана.

— Это ранило, мам. Я хотел, чтобы она доверяла мне непростые вещи, верила, что она может мне рассказать, и я не слечу с катушек нахер.

Мама наклоняется и произносит уголком рта:

— А потом ты всё равно слетел с катушек нахер, да?

Я снова стону.

— Да.

— Вместо того чтобы посочувствовать тому, как чувствовала себя Фрейя, все эти месяцы надеявшаяся, что ты доверишь ей свои тревоги?

Моё нутро сжимается.

— Да.

— Угу, — мама шмыгает носом. — А теперь слушай. Ты бы не среагировал так, если бы Том не сбросил на тебя эту бомбу. Я уверена, что после встречи с ним у тебя случился один из твоих приступов?

Я киваю.

Она с любовью похлопывает меня по боку.

— Бедняжка. Значит, это тебя спровоцировало. Твоя тревожность — это коварная штука, Эйден. И она накручивает тебя. Когда ты паникуешь, и чёрт возьми, даже какое-то время после этого ты не можешь мыслить связно. Ты нестабильный и срывающийся, но по весомой причине, дорогой.

— Фрейя пробыла с тобой более десяти лет, и она это знает. Уверена, она прекрасно понимает, почему ты расстроился, хотя я готова поспорить, что она также переживает за тебя и испытывает боль. Утром поезжай домой. Скажи, что сожалеешь. Исправь всё в своей эйденовской манере.

Я тру лоб, моё сердце скручивает сожалением и печалью.

— Некоторые вещи не так просто исправить.

Мама сжимает мою ладонь.

— Я никогда и не говорила, что это просто, милый. Так уж всё устроено. Люди, которые любят друг друга, тоже причиняют друг другу боль. Важно то, что они учатся и изо всех сил стараются больше не причинять друг другу боль в такой манере.

Я сажусь, моё сердце бешено колотится. Мама права.

Мне надо поехать домой. Мне надо сказать Фрейе, что я сожалею, заверить, что эта маленькая боль, что она мне причинила, вовсе не является неизгладимой. Я встаю, шарю по карманам в поисках ключей.

— Мне надо вернуться. Надо извиниться...

Мама останавливает меня и тоже встаёт.

— Эйден, ты устал. До дома ехать час. Останься здесь, переночуй. Завтра проснёшься пораньше и поедешь обратно.

— Не могу, мам. Только не тогда, когда она одна и страдает. Мне надо домой.

Улыбнувшись мне, она берёт мою руку и крепко сжимает.

— Ты всегда был упрямым. Хотя бы позволь мне сделать тебе чашку чая в дорогу.

***

Я захожу в дом, когда рассвет уже начинает окрашивать небо, тихо закрываю дверь и остерегаюсь туфель Фрейи под ногами. Но они аккуратно стоят на полочке для обуви. Мне почти хочется взять их и бросить посреди пола, где им и место. Потому что неряшливая, прекрасная женщина, которую я люблю, дома.

Тихо пройдя по коридору, я ставлю сумку на пол и вхожу в нашу спальню. Фрейя свернулась в кровати, натянув одеяло до подбородка. Аккуратно опустившись на край матраса, я наблюдаю за её размеренным дыханием и бережно убираю мягкий завиток светлых волос со лба. Не заметить следы плача невозможно. Кончик её носа всё ещё розовый, глаза слегка опухли. Я хочу поцеловать их. Хочу сцеловать всю боль. Особенно ту, что причинил я.

Стараясь не трясти кровать, я поднимаю одеяло и забираюсь под него, поближе к Фрейе, обнимая её рукой. Она во сне втягивает вдох, затем тяжело выдыхает и прижимается ко мне потеснее. Я провожу рукой по её волосам, мягко убираю их от лица.

— Эйден, — бормочет она во сне.

Я мягко целую её в лоб.

— Фрейя.

Она вздыхает и слегка улыбается во сне.

— Я рядом, — шепчу я ей в висок, оставляя ещё один поцелуй.

Её глаза медленно распахиваются и встречаются с моими. Смотрят на меня, не моргая, а потом внезапно переполняются слезами.

— Фрейя, мне так жаль, мне не следовало...

— Прости, — перебивает она, сжимая рукой мою ладонь и привлекая к своей груди. — Мне очень жаль. Ты узнал в такой ужасной манере, и тем более после твоего... — она сглатывает слёзы и вытирает щёки.

— Папы, — заканчиваю я за неё. — Ага. Это было не лучшее время. Но то, что сделал Том — не твоя ответственность, и ты не заслужила, чтобы я срывался на тебе.

— Тебе было больно, Эйден, — тихо говорит она. — У тебя случилась паническая атака, и когда ты пришёл домой, мои таблетки оказались ударом под дых. Я это понимала. Я чувствовала себя ужасно, но понимала.

Я притягиваю её ближе, и наши лбы соприкасаются, пока я вдыхаю её.

— Мне жаль, что я среагировал излишне остро. Я сказал худшее, что думаю о себе, вложил эти слова в твои уста, и это несправедливо. Злиться на себя за то, что тебе сложно было что-то мне рассказать... это безумное лицемерие. Прости меня.

Она улыбается сквозь слёзы.

— Конечно, я тебя прощаю. Ты тоже меня простишь?

— Всегда, — я нежно целую её. Фрейя тоже целует меня.

А потом это уже не просто поцелуи. Это шёпот касаний и тихие, осторожные движения, снимание одежды друг друга, тёплая кожа и прохладные простыни. Мои руки бродят по прекрасным изгибам её тела, везде, где она такая мягкая, гладкая и шелковистая. Я глубоко целую её и прижимаю к себе.

— Фрейя.

Она улыбается, не отрываясь от моей кожи, украдкой мягко и сладко прикусывает местечко у основания моей шеи.

— Да, Эйден.

— Ты нужна мне.

Её губы изгибаются в тихой улыбке.

— Ты мне тоже нужен.

— Иди сюда, — шепчу я.

Фрейя медленно садится на меня верхом, но потом ложится на меня, и наши груди соприкасаются, пока я целую её ямочки на щеках, её улыбающийся рот, изгиб её подбородка, обе полные мягкие груди и тугие розовые соски. Размеренным скольжением по ней, каждым скользким, горячим движением наших тел я подвожу её к грани, пока она не начинает хвататься за мои бёдра, умоляя о большем.

— Я хочу тебя, — слабо говорит она. — Я хочу тебя внутри.

Плавно погружаясь в неё, я шепчу:

— Я твой.

По её лицу катятся слёзы.

— Фрейя, скажи мне, что ты знаешь.

— Я знаю, Эйден, — говорит она сквозь слёзы. — Боже, я знаю.

С глубоким крепким поцелуем я вхожу до упора, чем заслуживаю вскрик Фрейи. Она обвивает рукой мою шею, соединяя наши тела, и я начинаю входить в неё, размеренно и терпеливо, пока Фрейя извивается.

— Быстрее, — умоляет она.

— Медленно, — говорю я ей.

Она смеётся сквозь слёзы, крепко целуя меня.

— Даже когда ты меня мучаешь, я тебя люблю.

— Я знаю, — тихо говорю я ей. А потом даю ей то, чего она так терпеливо ждала — всё.

— Эйден, — ахает она, когда я снова и снова наполняю её быстрыми глубокими толчками.

Моя разрядка ослепляет меня. Я теряюсь в прикосновениях Фрейи, в её словах и поцелуях, пока проливаюсь, крича её имя. Нежно потирая её там, где она нуждается в этом, я остаюсь в ней, держа нас соединёнными и близкими, пока она не кончает с резким всхлипом. Я впитываю каждый крик, тугие и мощные волны её оргазма, пока она хватается за меня.

Когда ко мне возвращается способность говорить, я тяжело вздыхаю и целую её в лоб.

— Спасибо.

Мягко скатившись на бок рядом со мной, Фрейя прижимается ко мне. Запрокидывает голову и улыбается — воплощение удовлетворённой красоты.

— Спасибо? За что?

— За то, что продолжила хотеть меня ещё немножко. Я буду так счастлив, когда у нас будет ребёнок, но ты права. Я хочу сначала насладиться нами, только нами, вместе. У нас есть время, Фрейя. Годы и годы. Мы только начинаем.

Её глаза всматриваются в мои, и её улыбка делается шире, как раз когда солнце поднимается за горизонтом и светит в наши окна.

— Ты прав. Мы только начинаем.

Наклонившись над ней, я нежно целую Фрейю.

— Нет никого другого, с кем я бы предпочёл пройти через это, но мне жаль, что всё было так тяжело. Со дня, когда я женился на тебе, я хотел лишь... я хотел лишь дать тебе это «долго и счастливо».

Она проводит ладонью по моим волосам, затем ниже, нежно гладит меня по щеке.

— Я думала, что тоже хотела этого. Так сильно, что поместила это на твою подвеску.

— Я скучаю по этой подвеске.

— А я нет, — тихо говорит она.

Я отстраняюсь, чтобы нормально взглянуть ей в глаза.

— Что?

— Из-за этого чёртова «долго и счастливо».

Моё сердце ухает в пятки.

— Что ты хочешь сказать, Фрейя?

— Я хочу сказать, что «долго и счастливо» не существует. Не потому, что любовь на всю жизнь невозможна, а потому, что как мы узнали, ни одна пара не может «жить долго и счастливо». Люди, чья любовь длится долго, чья любовь растёт и выносит трудности, выбирают друг друга в те времена, когда они живут несчастливо, в тёмные моменты, а не только в яркие и светлые.

— Мы не можем надеяться на то, что всегда будем жить «счастливо». Но «долго»? На это мы можем надеяться, это мы можем выбрать. Потому что «долго» — это не идея. Это человек — неидеальный человек, который идеален для тебя, — её глаза всматриваются в мои, и она дарит мне мягкий, нежный поцелуй. — Ты для меня тот человек. Ты моё «долго».

Моё сердце сияет, пока я смотрю на неё, на женщину, которую я люблю больше всего в этом мире. Я обхватываю её лицо ладонями, стираю её слёзы, смаргиваю свои.

— Ты тоже моё «долго», Фрейя. Всегда.

Она крепко обнимает руками мою талию и улыбается мне.

— Мне это нравится. Мы нашли своё «после долго и счастливо».

— Немного грамматически некорректно, конечно же, — говорю я сквозь ком в горле. — Но весьма поэтично... ммм!

Фрейя крепко целует меня, пока я притягиваю её поближе, в свои объятия. Я целую её в ответ — благоговейно, медленно, и вдыхаю её запах.

— Всё тут корректно, — шепчет она в мои губы. — Это выбор, вера. Я выбираю тебя, моё «долго», веря, что наша любовь всегда поддержит нас после «счастливо». После долго и счастливо. Так что вот. Вот вам и логика, мистер Маккормак.

— Считайте меня пристыженным и просвещённым, мисс Бергман, — шепчу я в её сладкие нежные губы.

Она улыбается, целуя меня снова и снова. И после этого, под светлеющим небом, когда весь мир отступает перед нашим общим дыханием и прикосновениями, слова вообще перестают быть необходимыми.

Глава 30. Фрейя

Плейлист: Kesha — C’mon

Эйден со стоном плюхается на нашу кровать. Редиска и Огурчик тандемом запрыгивают на матрас, принимаясь «месить» его лапками как тесто и громко мяукать, при этом вылизывая его подбородок.

— Вы двое, — бормочет он, проводя руками по их спинам. — Такие любвеобильные.

— Они учились у лучших, — говорю я ему, плюхнувшись на кровать рядом. Я поворачиваюсь на бок и запускаю пальцы в его волосы. — Это была весьма впечатляющая секс-акробатика в душе, сэр.

Он широко улыбается.

— Взаимно, мэм.

Я качаю головой, отчего на него летят капельки воды с моих волос.

— Готов к твоей первой круглой годовщине со всем семейством Бергманов?

Он улыбается, всё ещё гладя котов.

— Да. Твоя семья, Фрейя. Они... дар. Правда.

— Я знаю. Я хочу того же с тобой.

Он резко поворачивает голову в мою сторону, напугав котов.

— Семеро?!

Я смеюсь при виде его ужаснувшегося лица.

— Я имела в виду динамику. Мне слишком нравится моя работа. И сон. Семь детей — это непросто.

Его лицо проясняется от облегчения.

— Фух. Я думал, может, трое.

— Я могу представить себе троих. Посмотрим, да?

— Да, посмотрим, — он заправляет влажную прядь волос за моё ухо, и его ладонь проходится по линии моего подбородка. — Я тебя люблю.

Наклонившись, я краду поцелуй.

— И я тебя.

Наш поцелуй углубляется, Эйден отпихивает с себя котов, поворачивается ко мне, и его нога оказывается между моих. Затем он внезапно отстраняется.

— Воу. Забегаю вперёд, — он садится и меня тоже поднимает в сидячее положение. — Чуть не забыл.

— Что чуть не забыл? — забравшись под покрывало, я наблюдаю, как Эйден встаёт и проводит рукой по влажным волосам, затем абсолютно голый проходит к шкафу. Длинные, мускулистые ноги. Подтянутая крепкая задница. Узкая талия постепенно переходит в широкие плечи. Они напрягаются, пока он шарит в шкафу, затем поворачивается, держа в руках прямоугольник, завернутый в коричневую обёрточную бумагу с льдисто-голубым бархатным бантиком.

Сев на кровать, он кладёт коробочку на мои колени, затем присоединяется ко мне под одеялом.

— Поздравляю с годовщиной, Фрейя, — он удерживает мой взгляд. — Моя любовь к тебе выходит за пределы слов, времени и пространства. Хотелось бы мне иметь возможность выразить, какую благодарность я испытываю каждое утро, просыпаясь и видя тебя рядом. Даже когда жизнь — дерьмо, и весь мир ощущается тяжёлым, я смотрю на тебя... — он вздыхает. — Знать, что ты у меня есть... это все, что мне нужно.

— Спасибо, — говорю я сквозь слёзы, нежно целуя его. — Я чувствую то же самое к тебе, Мишка. Мне сейчас открыть?

— Прошу.

Я аккуратно поворачиваю подарок и надрываю бумагу там, где она склеена скотчем. Развернув её обратно, я с изумлением смотрю на созвездие, вырезанное в широком круге, чёрное и искрящее на белом матовом фоне. Ниже металлическими буквами отпечатано:

«"Эта тьма всюду",

сказали мы и нарекли её светом»

— Орфей и Эвридика, Жан Валентин.

По моим щекам катятся слёзы.

— Эйден.

Его пальцы скользят по моим, пока наши руки не сплетаются вместе.

— Ты помнишь?

Я киваю, стирая слёзы.

— Наш медовый месяц.

— И самая депрессивная в мире история Орфея и Эвридики, — дразняще говорит он.

Я смеюсь сквозь слёзы.

— Потому что это было... — я провожу рукой по созвездию, ночному небу из нашей первой брачной ночи, застывшему во времени. — Лира, — взглянув на гравировку, я изучаю слова. — Я не знаю это стихотворение.

— Я тоже не знал, — Эйден приподнимает мой подбородок, и наши взгляды встречаются. — Но мне понравилось, что в этой версии истории у Орфея и Эвридики более хороший конец — нет отрицания тьмы мира. Лишь красота двух людей, отыскавших немного света и прошедших через это вместе.

— Мне всё в этом нравится, — говорю я ему, поднимая эту картину-оттиск с гравировкой и восхищаясь ей. — Так красиво. И так продумано, — я опускаю её и вытираю слезы, которые так и катятся градом. — Чувства, — стону я. — Так много чувств.

Эйден притягивает меня в объятия.

— Я люблю тебя за твои много чувств, — шепчет он мне в волосы.

— Знаю, — я вздыхаю в его объятиях и улыбаюсь, пока он сцеловывает мои слёзы. — Теперь моя очередь.

Потянувшись мимо него к своей тумбочке, я достаю маленькую коробочку.

— Я люблю тебя, Эйден, — я кладу подарок в его руки и удерживаю его взгляд. — На свете нет ни единой другой души, с которой я бы хотела разделить жизнь. Поздравляю с годовщиной.

— Спасибо, Фрей, — он крадёт ещё один поцелуй, затем принимается возиться с коробочкой. Я наблюдаю, как он срывает обёрточную бумагу, затем переворачивает и открывает коробочку. Он смотрит и хрипло выдыхает. — Ты сделала ещё одну... ещё одну подвеску.

— И да, и нет, — я нежно целую его в щеку. — Присмотрись.

Он поднимает цепочку и тонкую прямоугольную подвеску на ней, молча читая.

Эйден + Фрейя =

3650 дней

520 недель

120 месяцев

10 лет

1 после долго и счастливо

— Фрейя, — он обнимает меня так крепко, что я невольно пищу. Его нос задевает мой, и он крадет нежнейший поцелуй. — Спасибо тебе. Очень красиво. Я буду ценить её вечно, — шепчет он, целуя меня глубже, обещая больше. Намного больше. — Почти так же сильно, как ценю тебя.

— Хорошо, — говорю я Эйдену, притягивая его на себя, в тепло под одеялом. — Потому что я тоже планирую ценить тебя вечно.

***

— Где они? — спрашиваю я у моей матери.

Мама выглядывает из-за дверцы холодильника.

— Кто, sötnos?

Я поднимаю взгляд от овощей, которые обжариваю на сковородке, и бросаю на неё взгляд.

— Мой муж. И все мои братья.

— О, — мама закрывает дверцу бедром. — На улице. Разговаривают. Мальчики хотели кое-что дать Эйдену.

— Зачем? Это и моя годовщина тоже.

— Твоя десятая, — говорит мама, улыбаясь мне. — Положено дарить подарок из олова. Или алюминия. Это символизирует гибкость и выносливость, необходимую для сохранения брака. Ты же помнишь, да?

— Мама, — постучав ложкой по краю сковородки, я откладываю её в сторону. — Ты вообще меня знаешь? Я помешана на такой фигне, — я улыбаюсь про себя, вспоминая наши подарки. И великолепный секс, которым мы занялись после обмена ими.

Она прогоняет меня в сторону, чтобы я не мешалась возле её рабочего места на кухне.

— Я подумала, что ты вспомнишь, но я также знаю, что ты вернулась к работе и в последнее время кажешься занятой.

— Я занята, но не только работой. Я теперь дважды в месяц хожу в караоке, и мы с Эйденом снова начали играть в любительской команде. Дел много, но это хорошо. И даже жонглируя этим, я не забыла про подарок мужу на годовщину.

— Ну, я рада, что ты занята в хорошем смысле, но не забывай про свою мамулю. Я здесь, знаешь ли. В последнее время я чувствую себя весьма бесполезной.

Я обнимаю её рукой за талию и кладу голову на её плечо. Она целует меня в волосы, затем начинает нарезать свежую петрушку.

— Мне знакомо это чувство, — говорю я ей. — Я честно это понимаю. Но для меня ты ни капли не бесполезна. Я люблю тебя. И я знаю, что ты на моей стороне.

— Знаешь? — переспрашивает она.

Я медленно отстраняюсь.

— Что?

— Как ты после поездки? — спрашивает мама, не сводя глаз со своей задачи.

Я непонимающе хмурюсь.

— Нормально. Ну то есть, даже хорошо. Честно.

— Хм, — она отодвигает петрушку и ополаскивает доску в раковине. — Я спрашиваю, потому что тебе, должно быть, непросто было праздновать наш брак, когда твой собственный брак переживал трудности.

Я встревоженно смотрю на свою мать.

— Что?

Мне придётся убить своих братьев.

— Твои братья мне ничего не сказали, — мягко говорит мама, угадывая мои мысли. — Ты же моё дитя, Фрейя. Я видела твою печаль. Я хотела спросить раньше, но думала, что будет лучше подождать, пока всё не устаканится с отцом Эйдена, и потом уже поднимать тему.

Эйден ещё не виделся с Томом, но много говорил об этом на приёме у психолога и подумывает об этом. Когда он не у психолога и не на работе, он дома, делит диван со мной, отвечает на звонки Дэна, а когда вся работа сделана, смотрит фильмы, прикасается, разговаривает. Я полностью погрузилась в наши отношения, в создание жизненного баланса между работой и развлечениями, и даже забыла, что не сказала своей матери о том, в чём так глубинно нуждалась. Чувство вины оседает в моём животе.

— Прости, мам. Я не хотела обременять тебя своими проблемами в браке во время празднования твоей годовщины. А с тех пор как мы вернулись, жизнь попросту не останавливалась.

— Тебе не нужно извиняться, Фрейя. Но впредь говори мне, — произносит она, пригвождая взглядом светлых глаз цвета льда и зимнего неба, в точности как мои. Она сокращает расстояние между нами и крепко обнимает меня. — Не защищай меня, потому что я твоя мама, — шепчет она. — Матери защищают твоих детей. Скоро ты и сама это узнаешь.

Я застываю в её объятиях.

— Я не... Мы не...

— Знаю, — тихо говорит она. — Но это придёт. И когда это случится, ты будешь изумительной матерью, — она отстраняется и мягко накрывает мою щёку рукой. — Даже лучшей мамой, чем та, которой ты приходишься всем, кого любишь, замечательной мамой-медведицей.

Взрыв мужских голосов привлекает наше внимание к задней террасе, которую я вижу через раздвижные стеклянные двери. Все братья, включая Акселя и Райдера, прилетевших на самолёте, здесь, поскольку Эйден сказал, что хочет, чтобы мы начали такую же традицию, как мама и папа, праздновать наши годовщины с семьёй.

Прищурившись, я пытаюсь разглядеть, что они там делают. Эйден смеётся, все братья собрались вокруг него.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Не знаю, — мама пожимает плечами.

Уилла, Фрэнки, Руни и Зигги привстают с дивана и тоже смотрят.

Не сводя взгляда с террасы, Руни улыбается.

— Что там такое?

— Не знаю, — отвечает Зигги. — А ты? — спрашивает она у Фрэнки.

— Ээ. Я знаю, — Фрэнки морщится. — Но я не должна трепать языком. Так что предлагаю Фрейе пойти наружу.

Уилла улыбается и кивает.

— Ага, иди посмотри.

Обойдя кухонный остров и направившись к террасе, я открываю дверь. Все переводят взгляды на меня, отходя и расступаясь, чтобы я могла видеть Эйдена.

— Что такое? — спрашиваю я.

Эйден качает головой и проводит руками под очками, вытирая глаза.

— Твои братья... — он снова качает головой, и у него вырывается смешок.

Вигго вступается и говорит:

— Когда у вас двоих всё было тяжело, мы пытались сказать Эйдену, что мы рядом. И пытались показать ему в нашей извращённой манере через жопу. Но мы осознали... ну, ты понимаешь... через всё, что случилось в поездке, что Эйдену надо знать эту правду не только в нашей манере, но и в его.

— Так что, — продолжает Аксель, — мы собрали ресурсы.

— И изучили вопрос, — добавляет Райдер.

Рен широко улыбается.

— И теперь мы с гордостью присоединяемся, как небольшие, но всё равно формально...

— Инвесторы-ангелы, — бодро заканчивает Оливер, вручая мне конверт, который до этого Эйден держал в руке. — То есть, братья Бергманы теперь имеют официальные капиталовложения в работу нашего брата. Да поможет тебе Господь, Эйден.

— Это первый раз, когда кто-нибудь использовал слово «ангел» и «братья Бергманы» в одном предложении, — подмечает Вигго.

— Ребята... — я открываю конверт и читаю содержимое, улыбаясь про себя. Эйден больше не нуждается в деньгах для приложения. Они с Дэном получили своего ключевого инвестора, так что это... это жест. Не особо крупное финансовое вложение, скорее инвестиция любви, веры и гордости. Я шмыгаю носом, глядя на бумаги и прекрасно понимая, почему Эйден смеётся сквозь слёзы. — Ребят, вы реально нечто.

Эйден опускает руки, встречаясь со мной взглядом. Его глаза яркие и блестящие, влажные от слёз.

— Почему вы плачете? — спрашивает Оливер, и его взгляд мечется между нами. — Что случилось?

Я подвигаюсь к Эйдену и беру его за руку.

— Ничего. Просто вы... дуболомы, все вы. Любимые и невозможные дуболомы.

Эйден берёт конверт из моих руку, проводит пальцами по его имени, написанному снаружи.

— Вам необязательно было делать это, ребята, но... это многое значит, — он смотрит на них и улыбается сквозь слёзы. — Спасибо.

— Ах, дерьмо, — бурчит Райдер, вытирая глаза. — Я плачу.

Вигго вытирает щёки.

— Проклятье. Я тоже.

— Групповые обнимашки! — орёт Оливер.

Аксель стонет.

— Ребят, вот обязательно, что ли...

Рен сгребает всех нас, широко разведя руки.

— Люблю вас, ребят, — тихо говорит Эйден.

Вокруг раздается хор «И я вас люблю».

— Обнимашки! — верещит Уилла, распахивая раздвижную дверь. — Я люблю обнимашки. Меня тоже пустите.

Гора людей растёт, пока мы с Эйденом не оказываемся окружены всеми Бергманами и близкими нам людьми. Я слышу раскатистую усмешку папы, писк Зигги, когда кто-то задевает её щекотное место, ворчание Фрэнки про личное пространство, и хрипловатый смех мамы.

Когда Эйден встречается со мной взглядом, я улыбаюсь. И в сердце этого хаоса он дарит мне медленный, тихий поцелуй.

— Идёмте! — зовёт папа, когда мы расступаемся. — Мама поставила суп. До ужина поиграем.

Все бредут внутрь, рассаживаясь на массивном диване, который вмещает нас всех. И запах маминой еды, звуки смеха, пока мы играем раунд за раундом всё более абсурдных шарад, чистая радость делить это всё с Эйденом почти ошеломляет меня.

— Как ты, Фрей? — шепчет он с нашего места на диване.

Я перевожу взгляд на него.

— Изумительно. Ты?

Он улыбается мне, проводя ладонью по моему боку.

— Супер, — он сгибает и разгибает руку, с которой сняли гипс. — Здоровое тело. Ты в моих объятиях. Это хорошая жизнь.

Наклоняясь поближе, я прижимаюсь поцелуем к его губам.

— Да.

— Ладно, — говорит Уилла, принимая от Оливера корзинку, полную свёрнутых бумажек, на которых написаны слова. Она проворачивает впечатляющую ловкость рук, доставая из рукава бумажку, но даже меня она почти убедила в том, что достала её из корзинки. Затем она вручает эту бумажку Руни. — Ты следующая, Ру.

— А как тебе моя воображаемая гитара? — бормочет Эйден, мягко целуя меня за ухом.

Я смеюсь, обнимая его рукой за талию и опуская голову на его плечо.

— Просто в яблочко.

— Видишь? — говорит он, и тёплая улыбка озаряет его лицо. — Я учусь.

— Да, — шепчу я, и мы делим быстрый поцелуй. — Но даже если бы ты так и не стал лучше в шарадах, я бы всё равно любила тебя таким, какой ты есть.

— Ладно, — Руни встаёт и трясёт руками, разминаясь. Её медово-светлые волосы собраны в небрежный хвостик, сине-зелёные глаза искрят дерзостью, щёки порозовели. Она отлично вливается в семью Бергманов — дико азартная и чрезмерно увлечённая играми.

— Лаааадно… — Вигго тянет это слово, стоя с таймером. — Давай!

Руни разворачивает бумажку и смотрит на неё. Зажмуривается, затем распахивает глаза обратно. Она спешно смотрит на нас, женщин, и постукивает себя по губам.

— Губы! — орёт Зигги.

Фрэнки бросает на неё взгляд «какого чёрта?».

— Ээ... рот?

Руни мотает головой и раздражённо хлопает в ладоши.

Уилла хмуро косится на неё.

— Разговаривать? Болтать?

Руни запрокидывает голову и беззвучно стонет.

— Это поцелуй, — шепчет Эйден мне на ухо.

Я улыбаюсь.

— О, я знаю. Мы все знаем. Ты и братья Бергманы — не единственные, кто может играть в сводников.

— Чёрт, — он тихо присвистывает. — Я впечатлён.

— Время почти вышло! — кричит Вигго.

Раздраженно зарычав, Рени разворачивается к Акселю, который стоит на пороге и наблюдает за ней. Она идёт к нему, обвивает руками за шею и сминает его губы поцелуем.

— Поцелуй! — кричу я как раз, когда время заканчивается.

Все мужчины сидят с разинутыми от шока ртами.

Руни отскакивает назад, словно услышав это слово, она осознала, что сделала. Она смотрит на моего брата, поднеся дрожащую руку к своим губам.

— Аксель, я... я... прости. Я не хотела... То есть, мне не стоило... Просто я ужасно азартна и...

Аксель молча стоит и смотрит на губы Руни. Затем медленно делает шаг ближе, и его ладонь почти дотрагивается до её руки. Она удерживает его взгляд, не дыша и широко распахнув глаза.

— Я думаю... — хрипло произносит он.

Руни подаётся чуть ближе.

— Ты думаешь...?

Акс хрипло сглатывает, и кончики его пальцев дотрагиваются до её руки.

— Я думаю... во мне открылась новая любовь к шарадам.

Комната взрывается хохотом.

— Эй, — говорит Рен Фрэнки. — Хочешь тоже угадать мою шараду? — он постукивает себя по губам.

Фрэнки закатывает глаза, но безумно широко улыбается, притягивая его к себе.

— Я тоже! — вопит Уилла, бросаясь на Райдера.

Когда я поворачиваюсь к Эйдену, готовая потребовать свою догадку в шарадах, он вскакивает с дивана и спешит к музыкальному центру. Секундная пауза, затем из динамиков льётся самая заедающая танцевальная песня на свете. Эйден прибавляет громкость, затем поворачивается ко мне и протягивает руку.

Я смеюсь, вставая, беру его за руку, после чего Эйден притягивает меня в объятия, сразу же опускает в наклоне и как следует целует.

— Эйден Маккормак, — говорю я с улыбкой. — Ты берёшь наши проказы и выводишь на новый уровень, несносный сводник.

— Я влюблённый мужчина. Разве можно винить меня в желании распространить любовь? — он поднимает меня из наклона и кружит.

Мама танцующими шагами выходит с кухни, затем поднимает папу на ноги. Когда все присоединяются, музыка заполняет комнату, мы задеваем друг друга локтями и коленями, кружимся, выделываем пируэты и визжим со смеху. Побежав к выключателю, Оливер приглушает освещение, а Вигго встаёт на журнальный столик, достаёт из карманов две горсти блесток и кладёт их на лопасти потолочного вентилятора. Олли включает вентилятор и тем самым раскидывает море радужного конфетти, искрящего в мягком освещении.

Всё вокруг нас блестит, радужное и волшебное, но я почти не замечаю. Я вижу лишь мужчину, которого я обнимаю и целую так, будто мой мир — это место между нами, этот момент и любовь к нему.

И я ни за что не хотела бы оказаться где-то ещё.

КОНЕЦ

История Фрейи и Эйдена завершилась, но это не последняя ваша встреча с ними. Далее идёт история Акселя и (Да! Наконец-то!) Руни.

¹Бизнес-ангелом называют инвестора, которые вкладывается в молодые компании именно на раннем этапе развития.

²Напоминаем, что на английском слово ginger  означает и «имбирь», и «рыжий», поэтому Фрэнки и выбрала Рену такое прозвище.

³Александр Гамильтон, один из отцов-основателей США, вырос в бедности.

⁴Непереводимая игра слов. Глагол come может означать «прийти/приехать в какое-либо место» или же «достичь оргазма». Поэтому без контекста фразу Райдера можно понять как «я не кончу, пока ты не кончишь».

⁵Смор — типично американский десерт, состоящий из поджаренного на костре зефира, который с долькой шоколада кладут между двумя крекерами.

⁶«Слон в комнате» — англоязычная идиома, означающая некую проблему, которая всем очевидна, но никто о ней не говорит.