◈ Автор: Сабрина Пейдж

◈ Книга: "Кэннон"

◈ Серия: "Роман о сводном брате - 3"

◈ Содержание: 30 глав + Эпилог

◈ Переводчик: Denika

◈ Редактор: Александрия

◈ Обложка: Wolf A.

Переведено для группы «Золочевская Ирина и её друзья»

Внимание!

Текст переведен исключительно с целью ознакомления, не для получения материальной выгоды. Создатели перевода не несут ответственности за его распространение в сети. Любое коммерческое или иное использование, кроме ознакомительного чтения, запрещено.

Приятного прочтения!

Глава 1

Эдди

— Что это, вмешательство?

Я перевожу взгляд с одного лица на другое, они вчетвером выстроились по другую сторону стола для совещаний, как члены жюри, готовые вынести свой вердикт. Я шучу насчёт вмешательства, но шутка не удалась, и на какую-то долю секунды я думаю, что это действительно может быть правдой. Но этого не может быть. Я редко пью и даже никогда не пробовала наркотики – я имею в виду, конечно, пару затяжек косяка несколько лет назад, но это вряд ли считается – так что это никак не может быть реальным вмешательством, верно?

— Я не понимаю.

Моя мать смотрит на меня прищуренными глазами, её ладонь лежит на руке моего отчима.

— В твоём контракте есть пункт о морали, Эддисон, — говорит она, её челюсти сжаты, а голос напряжён.

Пункт о морали. Конечно. Я не забыла об этом – как я могу? В конце концов, всё в моей жизни зависит от общественного восприятия. Вот как все работает, когда ты любитель американской кантри-музыки.

— Так ты устраиваешь мне засаду?

Мужчина в костюме прочищает горло, прежде чем пододвинуть ко мне через стол пачку бумаг. Очевидно, это кто-то из звукозаписывающего лейбла, но я его не узнаю, что не заставляет меня чувствовать себя лучше от этой встречи. Его явно послали сделать грязную работу – убедиться, что я соответствую тому, чего хочет лейбл.

— Боюсь, вы связаны условиями вашего контракта, — произносит он, — и это включает в себя ваше публичное поведение. Мы подписали контракт с замечательной кантри-певицей, образцом для подражания для молодых девушек. Той, кто олицетворяет семейные ценности. Не той, кто танцует тверк в клубе в два часа ночи.

— Но я не занималась тверкингом…

— Выпивка и вечеринки, — говорит он. — Такое поведение ни о чём не говорит?

— Вряд ли это незаконно.

Я опускаю тот вопиющий факт, что на самом деле я не пила, не употребляла наркотики и вообще не делала ничего скандального. Я была с людьми в клубе, которые занимались подобными вещами, и это, по-видимому, всё, что имеет значение. Не дай Бог мне немного повеселиться в зрелом возрасте двадцати двух лет.

— Законное поведение – это одно, а незаконные наркотики – совсем другое, — говорит моя мама. — Тебе следовало бы лучше знать. Если кто-то из твоих так называемых друзей под кайфом, ты виновна по ассоциации.

— А потом есть это.

Мой отчим пододвигает мне через стол экземпляр газеты, одаривая меня взглядом, от которого определённо разит неодобрением. Мой отчим – самый замкнутый человек, которого я когда-либо встречала, из тех, кто одним движением брови может передать больше, чем большинство родителей могут сообщить за целую лекцию. Он армейский полковник в отставке, который руководит частной охранной фирмой для знаменитостей, и я один из его клиентов. Моя мать познакомилась с ним семь лет назад во время одного из моих турне, а остальное, как говорится, стало историей.

Я опускаю взгляд на страницу, ожидая, что заголовок будет как-то связан с моим парнем, моим бывшим парнем, после вчерашнего фиаско, и выходками его друзей в клубе прошлой ночью. Но это не так. Вместо этого там написано, что «Музыкальная звезда застигнута в компрометирующем положении с женатым мужчиной постарше: Отношения с бойфрендом на грани!»

По крайней мере, они правильно разобрались в отношениях с бойфрендом. Это определённо на мели. Чёрт возьми, это уже кораблекрушение. Этот заголовок касается совершенно другого скандала. Конечно, это не рассказывает вам остальную часть истории, которая заключается в том, что мне пришлось оттолкнуть от себя парня на вечеринке три дня назад. Статью действительно следовало бы прочитать так: «Голливудский магнат сфотографирован при попытке облапать музыкальную звезду». Камеры не запечатлели эту часть вечера.

Я даже не пытаюсь объяснить, потому что мои родители никогда бы мне не поверили. Моя мать думает, что я соплячка избалованная деньгами и славой. Может, я и немного нахалка, но я не избалована этой жизнью. На самом деле всё с точностью до наоборот. Я измотана ею. Я должна быть на вершине счастья, имея за плечами три платиновых альбома и премию «Грэмми». Но в двадцать два я не должна чувствовать себя такой чертовски старой, такой чертовски усталой. У меня должен быть огонь в животе.

Так что, я думаю, усталость – это причина, по которой я ничего не говорю. Вместо этого сижу и свирепо смотрю на них, ожидая их вердикта. Я прокручиваю варианты в своей голове. Реабилитационный центр? Куда-нибудь съездить? Я принесу извинения за своё ужасное поведение и пообещаю звукозаписывающему лейблу, что им не придётся беспокоиться о том, что их белоснежная певица будет запятнана своими нехорошими друзьями.

Мой отчим наконец нарушает молчание.

— Лейбл согласился на решение, которое, как мы думаем, устроит всех, — говорит он. — Учитывая всё, что произошло, мы считаем, что тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о твоих интересах, — он говорит это так, словно мы говорим о найме кого-то для управления моим портфелем акций. Но что они на самом деле предлагают – что они на самом деле приказывают – так это кому-то управлять мной.

— Новый менеджер, — решительно говорю я, глядя на своего нынешнего менеджера – мою мать.

— Не говори глупостей, — бормочет она, качая головой.

— Что тогда? — спрашиваю я. — Дизайнерский лечебный центр? Заявление для прессы о том, что я упала в обморок от истощения? — слова выходят более горькими, чем я хотела, чтобы они прозвучали, но я разочарована этой засадой.

Конечно, перерыв может быть именно тем, что мне нужно. Мысленно я представляю, как прямо сейчас встаю и выхожу из комнаты, собираю всё, что у меня есть, и просто возвращаюсь в Саванну, ко мне и моей гитаре. Чёрт, я могла бы играть на тротуаре, без бэк-вокалистов и танцоров, без смены костюмов и в другом городе каждую ночь, пока меня не развернёт так, что я не смогу нормально видеть.

Однако парень в костюме прав – звукозаписывающий лейбл будет играть жёстко. Они подадут на меня в суд за нарушение контракта и заберут всё, ради чего я работала.

Забавно, что происходит, когда ты возникаешь из ничего. Ничего не является последним местом, куда вам когда-либо захочется вернуться.

Я так поглощена своими мыслями, что даже не слышу голоса отчима, пока он не машет рукой прямо в поле моего зрения.

— Эддисон.

— Да.

— Лейбл согласился с этим планом. Хендрикс будет твоим новым телохранителем, — говорит он, и его голос набирает обороты. — Твой старый был уволен.

— Дэн уволен? — спрашиваю я. — Это не его вина, что я ходила в клуб прошлой ночью.

— Ему виднее, — отвечает полковник резким голосом. — Протоколы существуют не просто так. Ему следовало вытащить тебя оттуда побыстрее.

— Это нечестно по отношению к Дэну... — начинаю я, но мой отчим с силой опускает кулак на стол, и этот звук заставляет меня подпрыгнуть.

— Это нечестно по отношению ко мне – нанимать телохранителя, который так халатно относится к своим обязанностям, — говорит он. — Это сделано. Тебе нужен телохранитель, который не будет расслабляться. Особенно после проблемы со сталкером. Я верю, что Хендрикс не расслабится.

— Сталкер, — тупо повторяю я. Вряд ли это был преследователь, просто одержимый фанат, который прислал мне несколько чересчур рьяных писем. Всегда есть одержимые фанаты. Это не ново. Я так поглощена тем, что отчим говорит, что моему мозгу требуется минута, чтобы уловить более важную часть.

Хендрикс.

Я повторяю имя, которое не произносила уже много лет.

— Какой Хендрикс?

Действительно, какой Хендрикс? Я точно знаю, о ком он говорит. Есть ли на самом деле какой-нибудь другой Хендрикс?

Неужели это происходит?

Мой отчим прочищает горло и открывает рот, чтобы заговорить, но дверь позади него широко распахивается, и, словно по команде, внутрь входит Хендрикс. В тот же миг из комнаты словно выкачивают весь воздух.

Я сижу там, моё сердце колотится так громко, что мне кажется, моя грудная клетка действительно может взорваться, когда я смотрю на него.

Хендрикс.

Мой сводный брат.

Мне было семнадцать, когда он ушёл служить в морскую пехоту, как только ему исполнилось восемнадцать. Разница в возрасте в один год между нами была всем – пропастью шириной в милю. Он был на год старше меня и в миллион раз выше, с крашеными волосами, пирсингом и полным презрением к авторитетам. Он вступил в морскую пехоту только для того, чтобы позлить полковника.

Я терпеть не могла Хендрикса с того самого момента, как познакомилась с ним. Я возненавидела его с первого взгляда. А потом, позже, я захотела его со всей дикой похотью и страстным желанием девочки-подростка. Он вошёл в мою жизнь, когда мне было пятнадцать лет, и в этом возрасте он был самым неотразимым существом, которое я когда-либо видела.

Я хотела бы сказать, что не думала о нём с тех пор, как он сбежал, чтобы вступить в морскую пехоту, но это было бы ложью. Я определённо думала о Хендриксе. Но в моих мыслях он всё ещё тот раздражающий, чертовски сексуальный подросток, которого я когда-то знала.

Только не этот.

Этот... кто-то совсем другой. Пять лет изменили Хендрикса. Он больше не угрюмый подросток. Теперь он выглядит как долбаный детский плакат морской пехоты. Разве что с татуировками. Много-много татуировок. Они тянутся по всей длине его рук, исчезая под рукавами футболки, которая обтягивает его бицепсы, той же футболки, которая обтягивает его очень чётко очерченную грудь. Я вдруг вспоминаю, почему пять лет назад моё сердце учащённо билось каждый раз, когда я была рядом с ним.

Хендрикс стоит там, расправив свои широкие плечи, и смотрит на меня так, словно бросает мне вызов возражать против чего-либо из этого. От того, как он смотрит на меня, у меня по спине пробегают мурашки. Точно так же он смотрел на меня в тот день, когда вошёл в мою жизнь.

— Привет, Эдди, — говорит он, один уголок его рта слегка приподнимается в его фирменной дерзкой ухмылке, от которой у меня раньше мурашки бежали по коже. — Я вернулся. Ты скучала по мне?

Я встаю так быстро, что у меня слабеют колени и кружится голова. У меня не бывают слабые колени. Я была в центре внимания столько, сколько себя помню. Чёрт возьми, я выступала в Мэдисон-сквер-Гарден. Я не нервничаю перед людьми. Я чертовски уверена, что не стану слабонервной из-за какого-то парня. Особенно из-за какого-нибудь парня, который мне даже не нравится. Хендрикс был для меня полным придурком, когда мы были подростками, и он может выглядеть по-другому, сексуальнее, конечно, но это не значит, что он изменился.

— Я не буду этого делать, — говорю я, придавая своему голосу твёрдость, которой я определённо не чувствую. Я прочищаю горло. — К чёрту всё это. Я ухожу отсюда.

Костюм из агентства встаёт и застёгивает пиджак. Он не смотрит на меня, просто поворачивается и обращается к моей матери, прежде чем уйти.

— Это была уступка с нашей стороны, — произносит он. — Приведите её в порядок.

— Эддисон, — шипит моя мать, — не разрушай это.

— Конечно. Я же не хочу ставить тебя в неловкое положение или, не дай бог, останавливать поток денег, идущий в твою сторону, — мои руки дрожат, и я кладу их на поверхность стола. Почему у меня так кружится голова? Я демонстративно игнорирую взгляд, который Хендрикс бросает на меня с другой стороны стола. Он смотрит на меня, и я чувствую себя обнажённой под его пристальным взглядом.

У Хендрикса всегда был способ заставить меня чувствовать себя именно так.

Между нами никогда ничего не было, но, видит Бог, я думала об этом ещё тогда, когда мы были подростками, до того, как он ушёл в морскую пехоту.

— Эддисон Стоун, — ревёт мой отчим. — Мы стараемся заботиться о твоих наилучших интересах.

— Чушь собачья, — слышу я свой голос, слова эхом разносятся в тишине комнаты. Они звучат сильнее, чем я сама, как будто исходят от кого-то другого, от кого-то более уверенного в себе, чем я. Я обхожу стол с другой стороны и направляюсь к двери, всё это время отказываясь встречаться взглядом с Хендриксом. Я лучше отправлюсь на тридцать дней в какую-нибудь фальшивую реабилитационную клинику, чем позволю Хендриксу повсюду сопровождать меня. — Вы заботитесь о своих собственных интересах.

— Чёрт возьми, Эддисон, — моя мать встаёт, освобождаясь от хватки моего отчима, когда он пытается усадить её, и бросается ко мне, её лицо искажено гневом. — Я вложила в тебя слишком много труда, чтобы ты могла отмахнуться от этого, как от пустяка, просто чтобы ты могла веселиться всю ночь и вести себя как маленькая шлюшка, ты понимаешь?

— Шлюшка? Правда, мама? — я слышу, как говорю. Но я чувствую головокружение, и мой голос звучит слабо. Комната начинает раскачиваться, и я пошатываюсь, сожалея о своём выборе высоких каблуков. Моя мать хватает меня за руку, её ногти впиваются мне в кожу, и я хочу ударить её, но внезапно чувствую себя парализованной, словно увязла в зыбучих песках. Думаю, мне не следовало пропускать завтрак.

Ужинала ли я вчера вечером?

Затем Хендрикс встаёт передо мной, расположившись между моей матерью и мной, его руки на моих предплечьях. Когда он говорит, его голос звучит приглушённо, как будто он разговаривает со мной из-под воды.

«Я никогда не замечала, какого странного оттенка голубизна у его глаз», мне кажется, он чувствует себя странно отстранённым от всего. Они цвета неба перед грозой. Так назвала бы это моя бабушка. «Надвигается грозовое небо, Эдди» – говорила она, беря меня за руку. На юге небо становится серо-голубым, почти чёрным, прямо перед тем, как небеса разверзнутся и обрушат поток дождя.

Интересно, что Хендрикс скрывает за этими глазами?

Это последняя мысль, которая приходит мне в голову перед тем, как всё погружается во тьму.

Глава 2

Хендрикс

Семь лет назад

— Сейчас не время и не место для твоего дерьма, ты, блядь, понимаешь меня, Хендрикс?

Мой отец стоит передо мной, его голос низкий и глубокий, он говорит приглушенным тоном, чтобы его новая жена и её идеальный маленький выводок случайно не подслушали его. Он бы не хотел, чтобы они думали, что частью семьи становятся не идеальные отец и сын.

— Пофиг.

Я закатываю глаза, произнося эти слова себе под нос. Мой отец, со всей его жёсткостью и чёртовой пристойностью («Есть причина, по которой существует протокол, Хендрикс, причина для субординации; в жизни нужен порядок» и вся эта бла-бла-бла чушь собачья), решил, что было бы чертовски уместно жениться на матери юной звезды кантри-музыки. Они сбежали. Никому не сказал. Он пошёл и сделал это две недели назад, когда я ещё учился в военном училище. У них даже не хватило вежливости подождать, пока у меня не будут летние каникулы или что-то в этом роде.

В любом случае, я не хотел участвовать в какой-то дурацкой свадьбе.

Пофиг.

Полковник даже не потрудился лично явиться в академию, чтобы сообщить мне об этом, хотя я и не ожидал от него этого. Он позвонил, чтобы сообщить эту сенсацию по телефону. И так как на прошлой неделе меня выгнали из военной академии – никакое бахвальство полковника не смогло заставить их оставить меня после того, как я переспал с дочерью генерала, теперь меня отправили в Нэшвилл, грёбаный Теннесси, который, я думаю, должен быть столицей деревенщин Соединённых Штатов, чтобы познакомить с моей новой семьёй.

— Пофиг?

Полковник стоит передо мной, его лицо искажено яростью. Я знаю, что больше всего на свете он хочет ударить меня прямо сейчас. Но мы здесь, в прихожей особняка его новой жены, этого нелепого места, настолько похожего на пригород с новыми деньгами, что меня тошнит. Так что он не посмеет ударить меня, не здесь, в центре всего этого. Я уверен, она не хочет, чтобы пятна крови были на её модном кафеле.

— Сэр, да, сэр, — отвечаю я насмешливым тоном. Я выведу его из себя и не почувствую ни капли вины по этому поводу. Почему я должен это делать? Он тот, кто тащит меня за собой, втягивая в эту новую семейную жизнь.

Тихий голос прорезает напряжение.

— Ты – Хендрикс?

Я оборачиваюсь и вижу её, спускающуюся по мраморной чудовищной лестнице, которая изгибается вверх, к комнатам наверху.

Эддисон Стоун.

Когда мой отец сказал мне, с кем он встречается, кстати, часть «встречается» была ложью, поскольку он уже женился на матери Эддисон, Венди Стоун, я не узнал этого имени. Затем я провёл небольшое исследование в Интернете. Эддисон Стоун была своего рода сенсацией в средствах массовой информации, обнаруженной на одном из реалити-шоу два года назад.

Теперь у неё есть альбом, она гастролирует и всё такое прочее. Она моложе меня. А это значит, что это только вопрос времени, когда начнутся сравнения:

— Эддисон уже заработала миллион долларов, а что ты собираешься делать со своей жизнью?

Эддисон определённо сексуальнее, чем выглядела на видео, которые я смотрел с ней онлайн. Её длинные светлые волосы собраны в конский хвост, который раскачивается, когда она спускается по лестнице в джинсах и босиком с идеальным маленьким розовым педикюром. Она красит свои идеально пухлые розовые губы блеском для губ. Я наблюдаю, как она идёт по мраморному полу, практически подпрыгивает при ходьбе, а затем она обнажает свои идеальные, сверкающие белые зубы в идеальной маленькой улыбке и протягивает руку.

— Я – Эддисон Стоун, — говорит она, её щеки розовеют, когда она улыбается, как идиотка.

Я смотрю на идеальную маленькую Эддисон в её идеальном маленьком домике и решаю, что чертовски её ненавижу.

***

Наши дни

Глаза Эддисон распахиваются, и на её лице появляется выражение, которое находится где-то в диапазоне между удивлением и ужасом.

— Что за…

— Ты упала в обморок.

Я не добавляю, что она, вероятно, упала в обморок, потому что выглядит так, будто могла бы встать, чтобы хорошенько выспаться ночью и съесть что-нибудь, кроме салата. Я не видел эту девушку с тех пор, как ей исполнилось семнадцать, но сейчас она, должно быть, меньше ростом, чем была тогда. Она ощущается хрупкой в моих объятиях.

По крайней мере, до тех пор, пока она не начинает барахтаться, как грёбаная рыба, вытащенная из воды.

— Почему ты... — начинает она и сильно хлопает меня по руке. — Отпусти меня.

Если бы это было в любое другое время и любой другой человек издал директиву, я бы так и сделал. Но поскольку это Эддисон командует мной, я не могу с чистой совестью слушать. Из принципа, знаете ли.

— Я так не думаю.

Она сопротивляется ещё сильнее, что заставляет меня смеяться. И это её явно злит.

— Ты неандерталец. Я никуда с тобой не пойду.

— Ты слышала моего отца, — говорю я. — Я стану твоим новым телохранителем. Или что-то в этом роде. Чёрт, перестань извиваться, или ты упадёшь на голову, и мне ни капельки не будет тебя жаль, когда ты раскроишь себе череп о чёртов пол.

— Люди смотрят на нас, — произносит она. Я несу её вниз по коридору какого-то чёртова здания, что бы это ни было, и она права. Здесь есть офисы, и кто-то подходит к двери, чтобы открыто поглазеть на нас. — Я уверена, что кто-нибудь уже вызвал фотографа.

— Тогда, я думаю, тебе лучше приготовиться улыбаться перед камерами, сладкие щёчки.

— Если ты не хочешь, чтобы история была о том, как ты трахаешься со своей собственной сводной сестрой, я предлагаю тебе опустить меня.

— Что за чертовщина? — её слова застают меня врасплох, и я отпускаю её. Каким-то образом ей удаётся приземлиться, поджав под себя ноги, как кошке, хотя как она это делает на своих смехотворно высоких каблуках, у меня в голове не укладывается.       Трахаюсь с ней?

— Почему ты сказала такую глупость?

Я не вижу её глаз. Они скрыты волосами, падающими ей на лицо, когда она отворачивается от меня. Тот факт, что я хочу видеть её глаза, что я хочу знать, о чём она думает, должен вызывать тревожные звоночки в моем мозгу.

Эдди поворачивается ко мне, заправляя свои длинные светлые волосы за ухо и бросая на меня взгляд. Я узнаю этот взгляд. Это тот, что она дарила мне почти всё время, когда мы были подростками. Она хочет задушить меня.

Проблема в том, что, когда она облизывает губу вот так, как она это делает, медленно проводя языком по её нижней части, я клянусь, она делает это нарочно, просто чтобы завести меня. Я должен сознательно думать о том, чтобы не возбуждаться, когда смотрю на неё.

Не знаю, о чём, чёрт возьми, я думал, соглашаясь с планом полковника. Это была большая грёбаная ошибка. Я сломя голову бросился в морскую пехоту, когда мне было восемнадцать, просто чтобы убраться к чёртовой матери подальше от Эдди. Пять лет вдали от неё должны были бы вылечить меня.

Всё, что требуется – это один взгляд, одно касание её губ, и я снова там, где был пять лет назад. Эдди понятия не имеет, что я чувствовал к ней тогда, хотя я позаботился об этом, и я не собираюсь сообщать ей об этом сейчас. И я чертовски уверен, что не хочу никаких наших фотографий, которые подразумевали бы, что мы те, кем не являемся. Чем-то, чем мы не можем быть.

Эдди отталкивает меня от себя.

— Что-нибудь глупое вроде чего? — спрашивает она, сверкая глазами. — Ты поднимаешь меня на руки и выносишь на улицу, как пещерный человек. Как ты думаешь, что подумают люди?

Она поворачивается, покачиваясь на каблуках. Я ловлю её за локоть, чтобы она не упала, но она вырывает свою руку из моей хватки.

— Ты хочешь упасть на задницу? — спрашиваю я, крепче сжимая её руку. — Перестань быть такой чертовски упрямой. Я вижу, что некоторые вещи действительно совсем не изменились, не так ли?

— Упрямая. Это ужасно громкое слово, — говорит она, не глядя на меня. Но на этот раз она не отдёргивает руку, пока мы не выходим на улицу. Затем она вырывает её у меня, как будто ей стыдно, что её видят со мной на публике. Этот жест выводит меня из себя больше, чем я готов признаться самому себе. Конечно, Эдди всегда действовала мне на нервы, с того самого момента, как я впервые увидел её семь лет назад. Тогда она уже достигла больших успехов, так что она была золотым ребёнком, а я – белой вороной.

— Да, ну, некоторые из нас, морских пехотинцев, могут использовать громкие слова, — говорю я. — Некоторые из нас даже умеют читать.

Эдди издаёт неразборчивый звук себе под нос, и тот факт, что у неё нет ответа, вызывает у меня извращённое чувство удовлетворения.

— Что? — спрашиваю я. — Тебе нечего сказать, сладкие щёчки?

— Перестань называть меня так, — фыркает она. — Я не просила их назначать тебя моим грёбаным куратором или телохранителем, или что там, черт возьми, они делают.

— Ни хрена себе, — замечаю я. — Я не думал, что ты такая уж мазохистка.

Но Эдди не отвечает.

— Твоя машина здесь? — спрашивает она. — У меня был водитель.

— К твоим услугам, — мой тон саркастичен, и я слышу, как она фыркает у меня за спиной, когда идёт за мной к машине. Я беру за правило открывать перед ней дверь с драматическим размахом.

Эдди ничего не говорит, но пока мы едем, она рассеянно водит пальцем по подлокотнику. Тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук, пауза. Она привыкла считать, когда волновалась, а это было намного больше, чем она когда-либо показывала, я думаю. Сомневаюсь, что она знает, что я когда-либо замечал это, но я заметил. У неё были такие маленькие привычки: считать, раскладывать свои вещи в определённом порядке, люди списывали это на то, что она примадонна, но я знал, что дело не только в этом. Тогда я многое заметил в ней.

Чёрт возьми. Почему я вдруг почувствовал, что защищаю её?

— Тебе нужна еда, — говорю я. Как только эти слова слетают с моих губ, я понимаю, насколько по-пещерному они звучат. Ты. Ешь. Еда. Сейчас.

Эдди поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и я вижу, как она приподнимает бровь над оправой своих огромных солнцезащитных очков.

— Это то, для чего наши родители наняли тебя? Чтобы говорить мне, что делать?

Чёрт, прошло пять лет с тех пор, как я отдавал приказы в армии. Она должна быть рада, что я не кричал своим голосом.

— Может быть, если бы ты немного лучше заботилась о себе, им не пришлось бы нанимать кого-то, кто указывал бы тебе, что есть.

— Морская пехота, конечно, не сделала тебя меньшим ослом, да?

Её вопрос заставляет меня рассмеяться, и я смотрю краем глаза только для того, чтобы увидеть, как она пытается скрыть свою улыбку.

— Ответ отрицательный, — говорю я, загоняя машину на стоянку закусочной. — Кроме того, если бы они это сделали, ты была бы только разочарована.

Эдди фыркает, но выходит вслед за мной из машины, распахивая дверцу со стороны пассажира прежде, чем я успеваю потянуть за ручку.

— Ты могла бы подождать две секунды, и я бы открыл её для тебя, — говорю я ей.

Она фыркает, закрывая за собой дверь:

— Потому что я не могу сама открыть дверь машины?

— Ты так и не научилась хорошим манерам за последние пять лет, не так ли? — спрашиваю я. Она прислоняется спиной к машине, а я стою перед ней, не давая ей пошевелиться. Я так близко к ней, что мы почти касаемся друг друга. Эдди поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, её солнцезащитные очки скрывают глаза, и тот факт, что они у неё на лице, раздражает меня безмерно. Я протягиваю руку и сдвигаю их ей на макушку, чтобы посмотреть на неё.

Эдди фыркает, как будто я её раздражаю, за исключением того, что её зрачки увеличены, а глаза широко раскрыты, когда она смотрит на меня, её губы приоткрываются, когда она резко вдыхает. Этот звук возбуждает меня. Мой член упирается в молнию моих джинсов, и я думаю о том, как бы просунуть руки под её соблазнительную попку, прижать её к капоту машины и трахнуть прямо здесь и сейчас.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

Двадцать чёртовых минут с ней и я не могу ясно мыслить. Это определённо не та семнадцатилетняя девушка, которую я оставил в Нэшвилле. Эта Эддисон совсем взрослая. Должно быть, что-то серьёзно не так с тем фактом, что трахнуть её – это всё, о чём я могу думать.

— Ты из тех, кто говорит о хороших манерах, — отвечает она дрожащим голосом. — Командуешь мной, как будто я какой-то служащий.

— Я даже не начинал приказывать тебе, сладкие щёчки, — говорю я. Я прочищаю горло, пытаясь скрыть возбуждение, которое сквозит в моём тоне, но подтекст в словах ясен как божий день. Дело в том, что я не хотел этой грёбаной работы, но после трёх месяцев попыток устроиться в офис после увольнения из армии мне чертовски не повезло. Очевидно, я плохо приспосабливался к корпоративной среде. Теперь, когда я увидел Эдди лично, я не уверен, что это был лучший план на свете. Бесконечно синие шары – не моё представление о хорошем времяпрепровождении.

Щёки Эдди розовеют, но я не могу сказать, потому ли это, что она смущена или возбуждена. В любом случае, я чувствую самодовольство, когда вижу её реакцию.

— Я бы с удовольствием посмотрела, как ты попытаешься, — произносит она.

— Это вызов? — спрашиваю я. То, как её губы слегка приоткрываются в ответ, заставляет меня думать, что это чертовски верно, и я должен сказать себе отойти от неё, прежде чем действительно сделаю что-то, о чём пожалею. Я даже представить себе не могу, как взорвалась бы голова полковника, если бы я хотя бы пальцем дотронулся до Эдди.

«Конечно, это могло бы стать ещё большим стимулом вести себя неподобающим образом со сводной сестрой, которую я не видел пять лет» – думаю я, следуя за ней в закусочную и наблюдая, как покачиваются её бёдра, когда она дефилирует на этих каблуках.

Глава 3

Эдди

Семь лет назад

— У него проблемы, — говорит моя мама, нанося ещё один слой туши на ресницы. Она полусогнулась над туалетным столиком в своей комнате, одетая в платье с вырезом пониже спины, едва прикрывающее зад, кричащее и больше подходящее двадцатилетней девушке, чем ей. Иногда я думаю, что мой взлёт к славе просто дал ей повод вновь пережить свою молодость. Это стало вдвойне правдой с тех пор, как она познакомилась с полковником.

По крайней мере, полковник в какой-то степени ответственен, лучше, чем доноры спермы, которые стали родителями моей сестры и меня. «Отец» – вряд ли подходящее слово. Они не общались с нами с тех пор, как совершили это дело и бросили мою мать. С полковником, возможно, всё будет в порядке. Он жёсткий, как доска, и почти не улыбается. И он заставляет всех называть его полковником, хотя он больше не служит в армии. Так что это причины его не любить.

С другой стороны, он действительно занимает время моей матери, отвлекает её от микроуправления моей жизнью и карьерой. Так что это определённо причина любить его.

Но мы с мамой говорим не о полковнике. Мы обсуждаем сына полковника, Хендрикса, который весь в татуировках, злой и самый великолепный парень, которого я когда-либо видела.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у него проблемы?

Моя мама пристально смотрит на меня, и на секунду я боюсь, что она может прочитать мои мысли, что она может увидеть совершенно неуместные помыслы, которые у меня были о Хендриксе, что она каким-то образом может почувствовать прилив сил, который я испытываю, когда слышу его имя. Я стараюсь говорить непринуждённо, беспечно, когда спрашиваю о нём, стараюсь ничем не выдать своего любопытства.

Моя мать пренебрежительно машет рукой и вздыхает:

— Ты видела его, Эддисон, — говорит она. — Татуировки и... ну, в любом случае, ты его видела.

Да, я действительно видела его. Хендрикс Коул выглядит как проблема с большой буквы «П».

Почему мысль об этом приводит меня в трепет?

***

Наши дни

Я смотрю в меню, стараясь не смотреть на Хендрикса, тем более что чувствую на себе его пристальный взгляд, даже не поднимая глаз. Моё тело всё ещё тёплое там, где были его руки, когда он выносил меня из здания, и от мысли о том, что его руки обнимают меня, по моей коже пробегают мурашки.

Мой сотовый вибрирует, и я просматриваю свои непрочитанные сообщения, все о прошлой ночи. Пять от бывшего парня Джареда, ни в одном из которых даже не извинился за то, что получил минет от рыжеволосой в туалете клуба. Два от моей подруги Сапфир:

«БОЖЕ, что за ГРЕБАНАЯ ПОЕЗДКА. Прости, Джаред. Ты знаешь, что он игрок. Тебе нужно два раза заняться сексом в отместку».

Одно от Ады:

«Жаль, что вы поругались. Джаред переживёт это».

Джаред переживёт это? Это его член во рту у какой-то другой девушки, и он единственный, кто переживёт это?

Я перевела свой телефон в режим полёта. К чёрту Джареда и моих так называемых друзей с их отстойными советами. К столику подходит официантка и с минуту пристально смотрит на меня, громко жуя свою жвачку. Она постукивает ластиком по своему бейджику с именем Беатрис, прежде чем направить карандаш на меня, её глаза сузились.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты похожа на ту певицу, Эддисон Стоун? — это звучит скорее, как обвинение, чем как вопрос.

Хендрикс выглядывает из-за края своего меню:

— Неужели? Я не вижу сходства.

— Знаете, она живёт в Нэшвилле, — говорит официантка, пожимая плечами. — Это то, что я слышала. Я никогда не видела её здесь, так что, скорее всего, это неправда. В любом случае, она больше похожа на голливудский типаж.

— Я слышал, она известная дива, — произносит Хендрикс, и я сильно пинаю его под столом.

— В любом случае. Вы готовы сделать заказ или как? У меня тут кое-кто ждёт заказа на вынос. Хочешь как обычно?

Как обычно?

Хендрикс поднимает вверх пальцы.

— Два, — говорит он, забирая меню у меня из рук, прежде чем я успеваю запротестовать. — И кофе.

Беатрис не отвечает, просто пересекает комнату, направляясь к кассе.

— Ты не подумал, может быть, я хотела сама выбрать себе еду? — спрашиваю я.

Хендрикс пожимает плечами:

— Зачем, чтобы ты заказала что-нибудь из яичного белка с низким содержанием жира и овощи?

— Ты не знаешь, то ли это, что я собиралась заказать.

Он смеётся.

— Уверен, что это не так, — говорит он. — Держу пари, ты ешь стейк с яйцами каждое утро. Вот почему от тебя остались кожа да кости.

— Ты такой надоедливый. От меня едва ли остались кожа да кости. Две недели назад таблоиды сказали, что я слишком толстая, — я свирепо смотрю на него.

— Они слепы. Тебе нужно немного поесть.

Он так бесит, командует мной через пять секунд после того, как снова появился в моей жизни, но я знаю, что лучше с ним не спорить.

— Почему она спросила, хочешь ли ты как обычно?

— Она хотела знать, хочу ли я то же самое, что заказываю каждый раз, когда прихожу сюда.

Я раздражено выдыхаю и швыряю в него через стол пакетик сахара:

— Да, я понимаю, что значит «как обычно». Ты знаешь, о чём я спрашиваю. Как давно ты вернулся в Нэшвилл?

Хендрикс пристально смотрит на меня:

— Шесть месяцев.

— Что?

Он вернулся в Нэшвилл уже как шесть месяцев, а я только сейчас узнаю об этом? Не то чтобы я хотела, чтобы он появился на моём пороге или что-то в этом роде. Не после того, что он наговорил обо мне прямо перед уходом. Я напоминаю себе, что ненавижу его. Но сделать это сложнее, чем я думала, когда он сидит напротив меня и смотрит на меня так, как сейчас.

Как будто он голоден, а я – то, что есть в меню.

— Ты скучала по мне? — спрашивает он, ухмыляясь.

— О боже, ты всё такой же высокомерный, каким был всегда, — замечаю я. — У меня было много дел, если ты не заметил. Мой мир не вращается вокруг тебя.

— Раньше так и было, — тихо говорит Хендрикс.

Я чувствую, как мои щёки заливает румянец, и открываю рот, чтобы ответить, но Беатрис выбирает именно этот момент, чтобы со стуком поставить на стол две чашки кофе. Жидкость переливается через края кружек, скапливаясь на столе, но она уходит, не сказав ни слова. Я промокаю беспорядок салфеткой, благодарная за то, что отвлеклась. Я и забыла, каким законченным придурком был когда-то мой сводный брат – очевидно, он всё такой же высокомерный, как всегда.

— Я не знаю, на что ты намекаешь, — говорю я властным тоном, — но если ты думаешь, что мой мир когда-либо вращался вокруг тебя, то ты полностью бредишь.

— Верно, — говорит он. — Раньше ты презирала меня.

— Презирала? — спрашиваю я, протягивая руку к корзинке с подсластителями на столе. Хендрикс хватает его раньше меня и отодвигает подальше от моей досягаемости. — Эй, мне нужен один из них для моего кофе.

Хендрикс бросает в меня пакетик сахара.

— Только не говори мне, что ты всё ещё таишь старые обиды, — говорит он.

— Я ничего не таю, — отвечаю я, вздыхая. Почему у Хендрикса есть способность так легко выводить меня из себя? — Ты можешь просто дать мне подсластитель? Я не использую этот сахар.

— Немного сахара пошло бы тебе на пользу, сладкие щёчки, — произносит он, пристально глядя на меня. Почему всё, что он говорит, звучит как намёк?

По правде говоря, немного сахара, вероятно, пошло бы мне на пользу. Не похоже, чтобы в последнее время мне везло в этом плане. Бывший парень был не совсем победителем, когда дело доходило до секса. Вероятно, потому что он был слишком занят, получая его от других девушек.

Хендрикс, наконец, смягчается, подвигая корзинку с подсластителями через стол, и я вскрываю упаковку.

— Ты так и не ответила на вопрос, — говорит он.

— Что это был за вопрос? — спрашиваю я. — Тот, где ты спрашивал, не пойдёт ли мне на пользу немного сахара?

— Нет, — отвечает Хендрикс. — Тот, где я спросил, не таишь ли ты всё ещё старую обиду.

Я пожимаю плечами:

— Нельзя скрывать то, о чём ты с самого начала никогда не заботился.

Я лгу. Хендрикс был самым большим придурком на свете, но особенно в те месяцы, когда он ушёл в морскую пехоту, когда он, очевидно, решил, что он просто слишком крут, чтобы тусоваться с этой здравомыслящей маленькой кантри-певицей. Но это не перечеркнуло те месяцы, что были до этого, когда мы стали близкими друзьями. И всё это время я фантазировала о том, что мы будем больше, чем просто друзьями. И тот единственным разе, когда он поцеловал меня, и мы стали гораздо больше, чем просто друзьями.

Но сахар от Хендрикса Коула – это как раз последнее, о чём мне нужно думать сейчас, после того, что только что произошло с лейблом звукозаписи.

— Ну, я был придурком, — говорит Хендрикс.

— В прошедшем времени? — спрашиваю я.

— Знаешь, после всего того дерьма, что я тебе наговорил, я никогда... — Хендрикс прочищает горло и наклоняется вперёд, положив предплечья на стол. Но, как раз вовремя, официантка снова прерывает его.

— Ну, а теперь у меня есть ваши яйца, бекон, сосиски и печенье прямо здесь, — говорит она, ставя тарелки перед нами и банку с сиропом на стол в середине ряда тарелок.

— Ты ешь всё это каждый раз, когда приходишь сюда? — я недоверчиво смотрю на груду еды. — Я не уверена, испытывать ли мне отвращение или впечатлиться.

— Притормози, — говорит Беатрис. — Это ещё не всё. У меня не хватило места на подносе для всего, так что я вернусь с блинчиками и пирогом, — она срывается с места.

— Она сказала блинчики и пирог?

Хендрикс ухмыляется:

— У них хороший пирог, — отвечает он.

— Кто ест пирог на завтрак? А кто ест блинчики и пироги?

— Я могу съесть пирог на завтрак. Я взрослый человек.

— Ты точно дурачишь меня, — говорю я, делая большой глоток кофе. Я не знаю, верю ли я, что под этой мускулистой внешностью скрывается новый и улучшенный взрослый Хендрикс.

Но Беатрис приносит блинчики и пирог, и я вдруг понимаю, что ужасно проголодалась. Мы набрасываемся на еду, и Хендрикс есть Хендрикс – неуместный и глупый, и вскоре я забываю всё, что было между нами, и смеюсь так сильно, что кофе попадает мне в нос, что заставляет меня смеяться ещё сильнее. Мне приятно смеяться. Прошло много времени с тех пор, как я смеялась так, как смеюсь сейчас.

И вот мы заканчиваем есть, прежде чем я вспоминаю, что забыла спросить, какой, чёрт возьми, у нас план.

***

— Ебать-колотить, — говорит Хендрикс, насвистывая, стоя в прихожей квартиры и оглядываясь по сторонам.

— Ты очень классный.

Хендрикс пожимает плечами:

— Не знаю, заметила ли ты, но я никогда не притворялся классным, сладенькие щёчки.

— Перестань называть меня так, — говорю я, закрывая дверь. — Это слишком...

Я делаю паузу. Я хочу сказать, что это слишком похоже на ласкательное имя, которое мог бы использовать бойфренд, но одна только мысль о том, чтобы приравнять Хендрикса к моему парню, заставляет моё сердце учащённо биться, и я не знаю почему.

— Это слишком почему? — спрашивает он. — Я не могу всё время называть тебя просто Эдди. Что в этом было бы забавного?

Я закатываю глаза:

— Я зову тебя Хендрикс.

— Это потому, что ты скучная.

— Неважно. Я музыкальная звезда. Как будто ты интереснее, чем я.

Хендрикс смеётся, и, как бы я ни была раздражена им, этот звук немедленно наполняет комнату теплом:

— Конечно, это так, сладкие сиськи.

— Это гораздо худшее прозвище.

— Ну, я же говорил тебе, наслаждайся сладкими щёчками.

Хендрикс проходит через гостиную, раздвигает жалюзи на окне и выглядывает наружу, затем осматривает комнату, как будто он на задании. Я наблюдаю за ним с минуту, прежде чем последовать за ним на кухню и дальше по коридору.

— Нужна помощь с чем-нибудь? — спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть свой сарказм. Раньше я вела себя хорошо, но он, по сути, сам напросился в мою квартиру, а теперь разгуливает тут, как будто это чёртово место принадлежит ему.

— Нет, — Хендрикс заглядывает в одну из спален.

— Это не было предложением, — говорю я, — это был сарказм. Большинство людей просто так не суют свой нос в чужой дом. Большинство людей говорят: «О, у вас прекрасный дом, почему бы и нет, я бы с удовольствием выпил чашечку кофе», а потом они усаживают свои задницы на диван и выпивают чашечку кофе. Или что-то в этом роде.

Хендрикс поворачивается ко мне лицом, и я резко вдыхаю от его близости. От него пахнет мылом и лосьоном после бритья, чем-то чистым, с лёгким привкусом одеколона, который я не могу точно определить. Он древесный и мужественный, и... я ничего не могу с собой поделать, я глубоко вдыхаю его аромат. Внезапно я становлюсь какой-то чудачкой, которая ходит вокруг и обнюхивает мужчин.

Надеюсь, Хендрикс этого не заметил. Как бы я это объяснила?

«Извини, я просто вдыхала твой запах? Я обещаю, что не буду хранить прядь твоих волос у себя под подушкой».

Я не выспалась. Вот что это такое. Должно быть, я схожу с ума.

— Ты уязвима, — произносит Хендрикс, глядя на меня. Его голос глубокий, прерывистый, и от этого звука по моему телу пробегает электрический разряд, заставляя меня подпрыгнуть, как будто он прикоснулся ко мне.

— Прости что? — выдавливаю я из себя слова.

— Эта квартира, — говорит он. — Ты уязвима для взлома системы безопасности. Ты знаешь это? Мой отец проверял это место?

Я тяжело выдыхаю:

— Это место уязвимо.

— Да, — отвечает Хендрикс, отступая от меня. Он уже идёт по коридору, прежде чем я снова перевожу дыхание. — А что, по-твоему, я имел в виду?

— Мне не нужна охрана, — кричу я ему вслед, следуя за ним в одну из спален. — Мне не нужна охрана. Я не рок-звезда. Это Нэшвилл, а не Лос-Анджелес.

—У тебя были сумасшедшие поклонники. Я помню некоторых из них.

— Это было в самом начале, Хендрикс. Когда я была ребёнком.

У меня было несколько навязчивых поклонников тут и там, а некоторые были психически больны, как та женщина, которая появилась в нашем доме, потому что поклялась, что я её внучка.

— Это не прекращается из-за того, что ты стала старше, Эдди, — говорит он. Его голос звучит мягче, и теперь он смотрит на меня с выражением, которое я не могу точно определить. — Тебе нужно быть осторожной. Ты должна оставаться в безопасности.

— Я в порядке. Мне не нужна няня, — отвечаю я. Я придаю своему голосу твёрдость. Я стараюсь казаться уверенной в себе. — Особенно ты, из всех людей.

Хендрикс прищуривает глаза, и мышцы на его лице перекатываются, когда он сжимает челюсть:

— Что, чёрт возьми, это должно означать, что из всех людей именно я?

Что это должно было означать?

— Всё это... встреча, ты как мой телохранитель... просто свалилось на меня, — отвечаю я, теперь мой голос намного твёрже. — Я не хочу, чтобы ты был здесь.

— Что ж, у меня есть для тебя новости, Эддисон, — говорит он, не сводя с меня пристального взгляда. — Мне тоже не особенно хотелось здесь находиться.

— Тогда почему ты здесь, беспокоишь меня?

Хендрикс приподнимает один уголок рта в ухмылке.

— Ну, чёрт возьми, я не осознавал, что это всё, что нужно, чтобы тебя беспокоить, — говорит он. — Но, если ты действительно хочешь, чтобы я тебя беспокоил, я постараюсь немного усерднее.

Мне хочется показать ему язык, но это было бы особенно по-детски. Вместо этого я закатываю глаза и вздыхаю:

— Пофиг.

Хендрикс смеётся.

— Пофиг, — говорит он. — Потрясающее возвращение.

— Я не знаю, что обещали тебе наши родители, но я могу сказать тебе, что ты мне не нужен.

Хендрикс наклоняется вперёд, его рот приближается к моему уху, и когда он говорит, этот шёпот, от которого дрожь пробегает по моему телу. Я не уверена, вызвана ли эта дрожь гневом или возбуждением.

— О, давай не будем обманывать себя. Я нужен тебе, девочка Эдди, — говорит он, используя имя, которым обычно называл меня. Эдди-девочка. Это заставляет меня чувствовать себя так, словно мне снова шестнадцать.

Шестнадцатилетняя, с широко раскрытыми глазами и позитивным настроем, всё ещё полная энтузиазма и изучающая индустрию. До того, как я начала чувствовать себя уставшей от мира.

До того, как Хендрикс ушёл, и я провела следующие пять лет, гадая, всё ли с ним в порядке или он погибнет в Афганистане.

Я избавляюсь от этого чувства. Я отказываюсь вспоминать, как раньше относилась к Хендриксу. Я не буду.

Голос Хендрикса, низкий и скрипучий у меня в ухе, прорывается сквозь мои мысли.

— Очень жаль, если ты думаешь, что это не так, — произносит он. — Потому что я вернулся. И я никуда не собираюсь уходить.

Мне требуется вся моя сила, чтобы оторваться от Хендрикса, когда я чувствую, что меня тянет к нему практически магнетической силой. Я ничего не говорю, потому что не могу придумать, что сказать. Вместо этого я выбираю о-очень-зрелый путь. Я просто иду по коридору и закрываю за собой дверь своей спальни. Звук эхом разносится по похожему на пещеру пентхаусу – гулкий стук, напоминающий завершённость.

«Проблема в том, — думаю я, опускаясь на кровать, — что между мной и Хендриксом абсолютно ничего не завершено».

Я потратила последние пять лет, пытаясь убедить себя, что так оно и было. И теперь, стоит ему только взглянуть на меня, и я снова открываюсь, как будто я видела его только вчера.

Откинувшись назад и закрыв глаза, я пытаюсь подавить нахлынувший поток воспоминаний и, более чем, смешанные чувства, которые я испытываю по поводу того, что снова вижу Хендрикса.

Глава 4

Хендрикс

Семь лет и одиннадцать месяцев назад

Я глубоко вдыхаю, никотин попадает в мой кровоток и сразу же заставляет меня чувствовать себя немного спокойнее, менее взвинченным, чем несколько минут назад. Я должен был бы чувствовать себя лучше, выбравшись из адской дыры школы, в которой учился раньше, со всей этой военной чушью, но почему-то я раздражён больше, чем когда-либо.

— Можно мне закурить? — голос принадлежит парню моего возраста в сопровождении двух его друзей, которые присоединяются ко мне под трибунами у футбольного поля.

Я пожимаю плечами, протягивая пачку сигарет:

— Если ты хочешь.

— Это Брэндон, — говорит он. — Я Тейлор.

— Хендрикс, — отвечаю я.

— Ты сводный брат Эддисон Стоун, да? — спрашивает Тейлор, и я закатываю глаза.

— Да, — отвечаю я, вздыхая. — Повезло, блять, мне верно?

Брэндон смеётся:

— Она горячая штучка.

— Наверное, — говорю я небрежно, как будто ничего не заметил. Нужно быть слепым, чтобы не заметить этого. — Для заносчивой сучки, — добавляю я. Не знаю, зачем я добавляю эту часть. На самом деле она вовсе не была стервой по отношению ко мне. Она старалась быть милой, но она из тех людей, которые не понимают реальной жизни. Это я могу сказать о ней очень многое. Она избалованная хорошенькая девушка, которая получает всё, что хочет. Я ненавижу это, поэтому я ненавижу её.

Брэндон и Тейлор смеются, и благодаря этому и сигаретам я, по-видимому, мгновенно остываю. Они начинают болтать о сексуальных девушках в классе, о тех, кого они уже подцепили, и о тех, кого они хотят заполучить. Я отмахиваюсь от мыслей о своей новой сводной сестре и сосредотачиваюсь на том факте, что в старшей школе полно цыпочек, которые сексуальнее идеальной маленькой Эддисон Стоун.

***

Наши дни

Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Мои ноги снова и снова ударялись о тротуар, звук отбивал ритм, похожий на перкуссию, в тишине раннего утра. Сейчас половина четвёртого утра, и улицы пусты.

Я больше не сплю. Я не спал с тех пор, как попал в Афганистан. Вместо этого я бегу. Каждую ночь, в три часа ночи, как по часам. Если бы я смотрел на это с точки зрения безопасности, то это было бы глупо по целому ряду причин. Устанавливать такой постоянный распорядок дня, как этот, глупо. Это делает тебя уязвимым. Это считается поведением с высокой степенью риска.

Я не из тех, кто подвержен высокому риску, когда дело касается моей профессии. Я им не был, когда дело дошло до службы в морской пехоте. Я всегда оценивал риски, точно так же, как я делал, когда заходил в квартиру Эдди, отмечая точки входа и выхода и рассматривая потенциальные слабые места. Я очень бдителен, когда дело доходит до риска.

Теперь, вопреки здравому смыслу, я, кажется, не в состоянии удержаться от поисков этого. Можно подумать, было бы проще находиться в Нэшвилле, а не в Афганистане. Не нужно думать о том, что в тебя могут выстрелить или взорвать каждую минуту каждого грёбаного дня. За исключением того, что есть часть меня, какая-то извращённая, испорченная часть, которой не хватает выброса адреналина, острых ощущений от того, что я не знаю, будет ли следующий момент моим последним.

Итак, я бегаю в три часа ночи по маршрутам, которые, как я знаю, пустынны, по неподходящим районам города, в тёмных парках и под мостами, миля за милей рискованного поведения.

Неприемлемый риск. Это то, что я бы сказал кому-нибудь другому. Вот что я бы сказал Эдди. Я сижу за столиком напротив неё, читаю ей лекцию о том, что нужно больше есть и заботиться о себе, но я грёбаный лицемер, бегаю по ночам, практически бросая вызов кому-то наброситься на меня.

В поисках адреналина. Вовлекаясь в рискованное поведение.

Так сказал психиатр, тот, кто оценивал меня, когда я уволился из морской пехоты, женщина, которая поджала губы, глядя на меня, вероятно, собираясь сказать мне, что я сумасшедший, но им не позволено так говорить.

Я посмеялся над ней. Я редко прикасаюсь к алкоголю, не курю и не принимаю таблетки, как некоторые мои друзья, те, кто больше не может справляться с этим дерьмом.

— Конечно, леди, — сказал я. — Нет. Высокий риск – это бег, когда вы знаете, что миномётный снаряд уничтожил бегуна на том же маршруте месяцем ранее, — вот только я знал, что то, что она сказала, было правдой.

Поэтому я продолжаю бежать. Я пробегаю мимо затемнённых окон зданий, многоэтажных кондоминиумов и ресторанов, которые закрылись несколько часов назад. Это определённо не тот район, в котором я живу с тех пор, как вернулся сюда, квартира-дыра, которая представляет собой немногим больше комнаты с кроватью и горелкой, временное решение, пока я пытаюсь понять, какого чёрта я делаю в Нэшвилле.

Нэшвилл, штат Теннесси – последнее место, куда я когда-либо думал вернуться.

Эдди – последний человек, которого я когда-либо думал увидеть снова. Я был уверен, что покончил с ней. Теперь я посвятил себя работе на отца, которого презираю, и на девушку, в которую случайно влюбился шесть лет назад.

Та самая девушка, от которой я бежал изо всех сил, чтобы сбежать пять лет назад.

С глаз долой, из сердца вон. Я убедил себя, что, установив дистанцию между мной и Эдди, подавлю ту часть себя, которая болела за неё, но это, чёрт возьми, оказалось неправдой.

Восемь быстрых миль спустя я возвращаюсь в пентхаус Эддисон. Внутри пусто, если не считать швейцара, поднявшего взгляд от книги, которую читает:

— Хорошо пробежались, сэр?

— Чёрт возьми, не называй меня «сэр». Я, чёрт возьми, не офицер, — я перевожу дыхание, пока он лезет под свой стол и достаёт бутылку холодной воды, которую протягивает мне.

Швейцар кивает на одну из татуировок у меня на руке – Орел, Земной шар и Якорь:

— Морской пехотинец?

— Ага.

— Я служил во Вьетнаме, — говорит он. — Молодец. Ты теперь работаешь на мисс Стоун?

— Работаю, да, — смеюсь я, не говоря ему, что я её сводный брат. Наверное, я просто ещё один из её сотрудников.

Швейцар кивает и указывает на его бейджик с именем.

— Я Эдгар, — говорит он. — Если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать, и я достану это для тебя. Я работаю швейцаром в этом здании вот уже десять лет, и я знаю этот город лучше, чем свою собственную семью. Я также знаю всех здешних жителей. Мисс Стоун хорошая девушка. Приносит мне чай из маленького кафе неподалёку от того места, где она записывается в студии, каждый раз, когда приходит туда. Она тоже никогда ничего не забывает. Знает, что я не люблю кофе.

— Это похоже на Эддисон, — говорю я. Я благодарю его за воду и собираюсь направиться к лифту, но останавливаюсь. — Вы здесь единственный швейцар, Эдгар?

— В основном я провожу здесь дни напролёт. Пит обычно работает по ночам, а не я. Но его жена только что родила ребёнка, и он отсутствует до конца недели. Есть кто-то другой, кто будет дежурить в течение дня.

— Значит, у вас двоих – это довольно обычное дело. Ты знаешь всех, кто должен быть здесь.

— Да, сэр.

— Хендрикс, — говорю я.

Эдгар кивает:

— Хендрикс, — повторят он. — Твои родители, должно быть, были меломанами.

— Такой была моя мама, — отвечаю я ему.

Я не рассказываю ему всю историю целиком. Моя мать хотела назвать меня Хендрикс Моррисон. Она была учительницей музыки, которая любила классический рок. Она и мой отец представляли собой странную комбинацию: армейский полковник и музыкант-хиппи. Полковник настоял, чтобы она назвала меня как-нибудь более мужественно. Моё второе имя, Кэннон, было их компромиссом. Я думаю, это было уместно, поскольку артиллерия оказалась моей работой в морской пехоте. Потом все так или иначе стали называть меня «Кэннон». Цыпочки думали, что это как-то связано с размером моего члена.

— Что ж, держу пари, теперь она гордится тобой, — произносит он.

— Я уверен, что это так.

Я не знаю, было бы это правдой или нет. На самом деле, я не уверен, что, чёрт возьми, она подумала бы обо мне сейчас.

— Эддисон не нравится всё это, слава и всё прочее, — ни с того ни с сего говорит Эдгар.

— Она тебе нравится, — замечаю я.

— Она не заносчива, как многие звёзды, — отвечает Эдгар. — Она милая девушка. Ты позаботишься о ней.

Я улавливаю нотку покровительства в его тоне. Забавно, что у Эддисон есть способ заставить людей защищать её. В моём случае защита её означает, что я чертовски уверен, что мне нужно держать своё испорченное дерьмо подальше от неё.

Глава 5

Эдди

Шесть лет и одиннадцать месяцев назад

— А ты как думаешь? — Грейс свешивает ноги с края бассейна, лениво покачивая пальцами ног в воде. Она откидывается назад и выпячивает грудь, её сиськи практически вываливаются из топа бикини, но ей всё равно. Моя старшая сестра великолепна, и она это знает. Она всегда это знала. Почему я стала знаменитой, я никогда не узнаю. Грейс всегда была хорошенькой, с её изумрудными глазами, тёмными волосами и ногами, которые по меньшей мере на фут длиннее моих. Не говоря уже о её сиськах. Я думаю, что она в основном унаследовала ген большой груди, потому что мой нулевой размер никак не подчёркивает мой купальник.

— Что я думаю о чём?

— Да ладно, — говорит она. — Ты знаешь о чём. Или о ком, на самом деле. Наш новый сводный брат.

Я морщу нос:

— У меня нет никакого мнения.

Грейс улыбается.

— Не будь такой паинькой, — произносит она. — У тебя определённо есть своё мнение. Ты просто не хочешь говорить это вслух, потому что это некрасиво, а ты хорошая девочка.

Я тяжело выдыхаю. Все считали меня «хорошей девочкой» с тех пор, как я была ребёнком, включая Грейс. Особенно Грейс. Я хорошая девочка, а она плохая. Грейс говорит это в шутку, но в этом всегда есть доля правды. Наша мать, никогда не видевшая никого иначе, как в черно-белых категориях, навешивала на нас такие ярлыки, когда мы были маленькими. Она ненавидела отца Грейс, и Грейс приняла на себя основной удар. Не помогает и то, что мы с Грейс выглядим как полные противоположности. Или что Грейс полностью вжилась в роль плохой девочки, восставая против всего возможного и приходя домой с татуировками и пирсингом и вообще со всем, что она может сделать, чтобы привлечь внимание моей матери. Чего Грейс не понимает, так это того, что быть хорошей девочкой так же раздражает. Для меня это не так весело, как она думает.

— Я не хорошая девочка, — говорю я.

Грейс смотрит на меня поверх своих солнцезащитных очков и смеётся.

— Уверена, что это не так, Эдди, — говорит она. — Что ты сделала в последнее время, или когда-либо, такого, что делает тебя плохой девочкой?

— Я... — я делаю паузу, пытаясь что-нибудь придумать. Мне всего пятнадцать. Не то чтобы у меня был миллион возможностей побыть плохой девочкой, даже когда я была в туре прошлым летом. — Я пила пиво с Сэмом Кроуфордом в его номере, пока мы были в туре.

Грейс бросает на меня долгий взгляд.

— Ты тусовалась в комнате Сэма Кроуфорда? — спрашивает она. — И он угостил тебя пивом?

Моё сердце подскакивает к горлу. Чёрт. Я не хочу, чтобы у него были неприятности или что-то в этом роде. Сэм на несколько лет старше меня, ему девятнадцать, и он очень милый. Я думала, он попытается поцеловать меня, но он этого не сделал, и, честно говоря, я была разочарована.

— Да. В этом не было ничего особенного.

Грейс смеётся:

— Ничего страшного, потому что ты всё время пьёшь пиво, ты что, пьяница?

Я чувствую, как моё лицо заливает краска смущения. Иногда я просто ненавижу Грейс. Я не могу сказать, когда она дразнит меня за то, что я слишком хорошая, или отчитывает за то, что я делаю что-то не так.

— Знаешь, я уже пила пиво раньше.

— Сэм Кроуфорд не должен был давать тебе пиво, — произносит она резким тоном. — Он пытался что-нибудь с тобой сделать?

— Нет, — отвечаю я.

— Хорошо.

— Но я бы точно была не против, если бы он что-то сделал, — выплёвываю я. — Он симпатичный и милый, и я думала, что он собирается что-то предпринять, но он этого не сделал.

— Сэм Кроуфорд не должен был приставать к тебе, — говорит она. — Он слишком стар для тебя. И в любом случае, он придурок.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я. — И он не слишком стар. Ему девятнадцать. Это на четыре года старше.

— Это большая разница, — говорит она. Это едва ли больше, чем разница между нашими возрастами. И она сидит здесь, тусуется со мной. Я не испытываю с ней судьбу, указывая на эти вещи, потому что Грейс теперь не так часто бывает со мной. Она занята тем, что бегает со своими подругами и бойфрендами. Раньше она приводила своих друзей домой, чтобы познакомить со мной, в те времена, когда её друзьям было небезразлично, кто я такая. Раньше меня раздражало, когда она хвасталась мной перед своими друзьями, как каким-то трофеем, но теперь она тусуется с новой группой, которая считает меня недостаточно крутой. И теперь я вроде как скучаю по этому.

— Ну, в любом случае, ничего не случилось, — говорю я ей.

— Хорошо, — отвечает она. — Пусть так и будет. У тебя ведь... ну, ты понимаешь... ни с кем не было, не так ли?

— Да, точно, — говорю я, улавливая смысл её слов. — Я почти не была на свидании. С кем бы я... ну, ты понимаешь... была?

— Это хорошо, — говорит Грейс. — В любом случае, это ещё не всё, чем кажется на первый взгляд.

Я ей не верю. Секс – это, очевидно, всё, на что она способна, поскольку она занимается им с большим количеством разных парней. Я этого не говорю, хотя мне и хочется. Это ранило бы её чувства, а я не хочу причинять ей боль. И всё же я задавалась вопросом о сексе. Много. И я хочу, чтобы она рассказала мне о нём, но я не осмеливаюсь спросить. Она бы точно отшила меня, сказав, что я слишком молода, и я ненавижу это.

— В любом случае, — молвлю я. — Ты вообще разговаривала с Хендриксом?

Я тоже задавалась вопросом о Хендриксе. Хендрикс заставляет меня думать о сексе гораздо чаще, чем я готова признать, с тех пор, как я увидела его стоящим в фойе в тот день, когда отец привёл его сюда. У него были татуировки и пирсинг, и он смотрел на своего отца с гневом в глазах, таким гневом, который вызывал у меня тайный трепет.

Затем он повернулся и посмотрел на меня, мрачный и задумчивый, его взгляд блуждал по всему моему телу... Что-то в этом взгляде заставило меня вздрогнуть. Это осталось со мной, и я думала об этом позже той ночью, когда просунула палец себе в трусики.

Грейс пожимает плечами.

— Он вращается в других кругах, чем я, — отвечает она. Что странно, потому что я бы подумала, что они будут общаться с похожими людьми, поскольку она увлекается татуировками, пирсингом и всем таким. Я не знаю. Иногда я вообще не понимаю Грейс.

Я понимаю своего нового сводного брата ещё меньше.

***

Наши дни

Я не понимаю, почему я чувствую запах бекона. Запах будит меня, и я открываю глаза, ожидая увидеть солнечный свет, льющийся в окна, но там темно.

И я всё ещё в своей одежде.

Я сажусь, пошатываясь, и несколько раз моргаю, пытаясь сообразить, который, чёрт возьми, час. Часы показывают пять сорок пять. Грёбанного утра?

Потом я понимаю, что, должно быть, легла на кровать и потеряла сознание, когда Хендрикс вчера привёз меня обратно из закусочной. Чёрт возьми.

Хендрикс.

Распахнув дверь спальни, я пробираюсь на кухню, где вижу Хендрикса, стоящего ко мне спиной. Хендрикс стоит у меня на кухне без рубашки, в оливковых спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Рукав с татуировками тянется по всей длине его руки, закрывая плечо и бок, но с того места, где я стою, я не могу сказать, что это за татуировки.

Он поворачивается и смотрит на меня через плечо, затем снова переводит взгляд на плиту, где переворачивает кусочки бекона.

— Доброе утро, сладенькие щёчки.

— Что ты здесь делаешь? — слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Я всё ещё сонная, хотя, по-видимому, просто проспала дольше, чем с тех пор, как была малышкой. Но серьёзно, какого чёрта Хендрикс всё ещё делает в моей квартире?

— Это отстойный способ поприветствовать того, кто готовит тебе завтрак, — говорит он. Он лезет в один из шкафчиков и протягивает мне кофейную кружку. — Кофе вон там. Возьми немного.

— Очевидно, ты ознакомился с моей кухней, — говорю я. — Не знаю, должна ли я быть встревожена или впечатлена, — меня раздражает то, как он просто командует мной, говоря мне «выпить немного» кофе в моём собственном чёртовом доме. Меня также раздражает то, насколько комфортно ему здесь, кажется, готовить, рыться в моих шкафчиках и холодильнике и чувствовать себя как дома. Я собираюсь сделать остроумный комментарий по этому поводу, но аромат кофе отвлекает, и вместо этого я просто наливаю себе чашку.

— Мне нужно было купить тебе кое-какие продукты, — говорит он. — Я не знаю, чем ты питалась – йогурт и салат, судя по всему.

— Я часто ем вне дома, — отвечаю я, защищаясь. Однако от аромата бекона у меня громко урчит в животе. Тем не менее, из всех людей мне не нужна ещё одна лекция от Хендрикса о том, как заботиться о себе.

Хотя, похоже, он действительно знает, как позаботиться о себе.

Эта мысль всплывает у меня в голове, и я ловлю себя на том, что ещё раз украдкой бросаю на него взгляд.

Хендрикс смотрит на меня, и я знаю, что он только что поймал мой пристальный взгляд. Мои щёки горят, и я пытаюсь скрыть своё смущение, делая глоток кофе. И я чуть не задыхаюсь. Хендрикс смеётся.

— Да, я делаю его крепким.

— Думаю, да, — говорю я. — Тебя этому научили в морской пехоте?

Хендрикс пожимает плечами.

— Самоучка. Что я могу сказать? Кофе – мой порок, — отвечает он. Хендрикс оборачивается и смотрит на меня, его пристальный взгляд пробегает по моему телу. — Не единственный мой порок.

Я с трудом сглатываю, заставляя себя поднять глаза и определённо не фокусируясь на его груди.

Его обнажённая, мускулистая, покрытая татуировками, чёрт возьми, перестань-смотреть-сосредоточь-свои-глаза-на-груди. И его пресс.

На его теле нет ни грамма жира, что особенно впечатляет после того, как вчера я наблюдала, как он съел столько еды, что хватило бы прокормить небольшую армию.

Но потом я напоминаю себе, что Хендрикс – не просто ещё один сексуальный парень. Он придурок. Леопарды не меняют своих пятен, а придурки определённо не меняют своей... придурковатости или чего-то в этом роде. Не говоря уже о том факте, что он мой сводный брат.

Мне определённо не нужно думать о нём в таком ключе. И чувствую, как жар разливается по моему телу, когда он смотрит на меня.

— Я уверена, что это наименьший из твоих пороков, — говорю я, намекая на прошлое Хендрикса как законченного распутника. — Ты совсем не изменился.

Выражение, появляющееся на его лице, заставляет меня подумать, что я, возможно, причинила ему боль, и на мгновение мне становится не по себе. Но потом это проходит.

— Ты определённо изменилась, сладкие щёчки.

Я снова заливаюсь краской под его пристальным взглядом и инстинктивно протягиваю руку, чтобы коснуться своих волос, которые в таком сексуальном беспорядке собраны в беспорядочный конский хвост. Чёрт возьми, почему я пришла сюда, даже не взглянув сначала в зеркало? И в моей вчерашней одежде. Я просто знаю, что сейчас выгляжу как полное дерьмо, а тем временем Хендрикс стоит полуголый на моей чёртовой кухне, всего в футе от меня, и выглядит как секс-на-палочке.

Смех Хендрикса прорывается сквозь мои мысли.

— Всё в порядке, — отвечает он, кивая на мою попытку пригладить волосы на место. — Как будто я раньше не видел тебя после того, как ты только что встала с постели.

Моё сердце учащённо бьётся от интимности его слов, и я снова чуть не подавляюсь своим глотком кофе.

— Что? Ты никогда не видел меня только что вставшей с постели.

Хотя не то чтобы я не думала об этом. Сколько раз я думала о том, что Хендрикс увидит меня в постели?

Слишком много, чтобы сосчитать, вот и ответ. Очень неуместный, чёрт возьми, ответ.

Хендрикс снова смеётся.

— Мы прожили вместе два года, девочка Эдди, — говорит он. — Это не похоже на то, что ты никогда не закатывалась на кухню после того, как только проснулась утром. В этом нет ничего особенного.

Он снова поворачивается ко мне спиной, выкладывая яичницу с беконом на тарелку, затем достаёт тост из тостера.

Ничего особенного, — думаю я. — Верно.

Я должна напомнить себе о том факте, что Хендрикс никогда не думал обо мне так, как я фантазировала о нём.

То, как я фантазировала о нём, несмотря на все свои здравые суждения. Потому что моему либидо, очевидно, нравятся парни, которые полные придурки.

Хендрикс протягивает мне тарелку.

— Итак, девочка Эдди, — говорит он. — Что у тебя сегодня на повестке дня, кроме как пялиться на меня на кухне?

— Я не пялюсь на тебя, — фыркаю я и поворачиваюсь в сторону столовой, радуясь предлогу сбежать от Хендрикса и его великолепного пресса. Потому что это то, чем они являются. За последние несколько лет я общалась со многими сексуальными парнями, но никто из них не сравнится с Хендриксом, особенно с тех пор, как он вернулся со службы в морской пехоте. Так вот, кажется, в нём есть какая-то задумчивая напряжённость, которая отличает его от других мужчин. Он выглядит более опасным, чем те парни, которые меня окружают. И это заставляет меня дрожать.

— Не лги, — говорит он, придвигая стул прямо ко мне за столом. Я специально выбрала стул в конце стола, но он садится прямо рядом со мной, как будто ему всё равно. Он слишком близко.

— Я не лгу, — отвечаю я. — Я ни в коем случае не пялилась на тебя. Почему ты сидишь прямо рядом со мной?

Хендрикс наклоняется над столом и откусывает кусочек тоста, глядя на меня с кривой усмешкой.

— Я просто подумал, что ты, возможно, скучала по мне, вот и всё.

— Что, чёрт возьми, могло создать у тебя такое впечатление? — спрашиваю я.

Скучала по нему? После тех ужасных вещей, которые он наговорил обо мне той ночью?

Воспоминание возвращается на передний план моих мыслей, как будто это произошло вчера, и меня захлёстывает гнев. Хендрикс мог бы сидеть здесь и притворяться, что мы старые приятели, хорошие друзья, разделённые несколькими годами жизненных обстоятельств, но это неправда. Когда-то он мне нравился. Он мне больше чем нравился. Я любила его. И он причинил мне боль.

— Что? — спрашивает он. — Что я такого сказал?

— Ничего, — отвечаю я, отодвигая тарелку и поднимаясь со своим кофе. — Абсолютно ничего. Я больше не голодна, — я начинаю уходить, но останавливаюсь, прежде чем уйти. — И надень эту грёбанную рубашку.

Глава 6

Хендрикс

Шесть лет и десять месяцев назад

— Что ты делаешь?

Я поднимаю взгляд и вижу идущую ко мне Эддисон. Я не могу решить, радует меня этот факт или раздражает, поскольку я приехал сюда специально, чтобы избежать встречи со своей семьёй из Нью-Степфорда, особенно с поющей блондинкой из этой семьи. За исключением того, что Эддисон выглядит чертовски сексуально, даже если на ней брюки цвета хаки и блузка цвета лосося, которая должна быть на женщине средних лет. И жемчуг. Жемчуг, чёрт возьми. Ей пятнадцать, но она одевается так, словно ей сорок лет.

Ей пятнадцать. Я напоминаю себе об этом факте. Может, мне и всего шестнадцать, но она моложе меня, слишком молода. Даже если она одевается как футбольная мамочка. Я пытаюсь не обращать внимания на то, насколько она чертовски великолепна, и усиливаю свой голос, когда она смотрит на меня.

— Какого черта я это делаю? — спрашиваю я. Для неё лучше ненавидеть меня, чем подружиться с пятнадцатилетней девочкой.

— Я не глупая, — говорит она.

— Идеальная малышка Эддисон когда-нибудь раньше видела настоящий косяк? — спрашиваю я, мой голос срывается. Я нервничаю теперь, когда она здесь. Эддисон так смотрит на меня, что я начинаю нервничать, как будто она знает меня лучше, чем на самом деле. Она смотрит на меня так, как будто видит насквозь меня и всю мою чушь собачью. Мне это не нравится. — Ты меня охуенно удивила.

Она закатывает глаза, что должно было бы сделать её ещё более раздражающей, но почему-то делает её ещё сексуальнее.

— Я уже видела такой косяк раньше, — говорит она. — Я также видела таких парней, как ты, с твоим непонятым эмо-дерьмом. Знаешь, оно не так уж уникально.

— Ну, черт, ты меня раскусила, — говорю я, и в моем голосе звучит раздражение, которое я не пытаюсь скрыть. Но это не потому, что я раздражён. Это потому, что я хочу прижаться к ней губами, а это плохая идея. По миллиону причин. И если есть что-то, что я понял за последние два месяца пребывания здесь, так это то, что Эддисон – это нечто другое. Она не валяет дурака, и она не из тех девушек, с которыми можно просто валять дурака. Я протягиваю косяк:

— Хочешь затянуться?

Эддисон качает головой, и я не могу удержаться, чтобы не подколоть её ещё раз:

— Да, я так и думал.

— Знаешь, у твоего отца, наверное, случился бы сердечный приступ, если бы он застал тебя здесь, — говорит она.

Мой отец. Она преподносит его так, как будто его мнение важно для меня больше всего на свете.

— Как ты думаешь, почему я здесь, у конюшни? — спрашиваю я. — И вообще, почему ты здесь? Настолько Сталкер?

Щёки Эддисон краснеют, и я замечаю её смущение. Её легко смутить, но по какой-то причине меня это не раздражает. Мне нравится выводить её из себя, что, вероятно, говорит обо мне как о чём-то ненормальном.

— Ты так самоуверен, Хендрикс, — отвечает она. — Я иногда прихожу сюда, чтобы отвлечься. Ты вторгаешься в моё личное пространство, придурок.

— Придурок, да? — я смеюсь. — Я не думал, что такая хорошая маленькая девочка, как ты, ругается. От чего, чёрт возьми, должен убегать любимому американскому кантри-музыканту? Личный шеф-повар сегодня утром приготовил тебе яйца не так, как ты любишь? — я шучу, но то, что говорится о личном шеф-поваре, чистая правда. У них в этом заведении есть личный шеф-повар. Чертовски смешно.

Она смотрит в землю и пожимает плечами.

— Ничего, — говорит она. — Неважно. Мне нужно вернуться в дом, — она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, прежде чем уйти, заправляет прядь светлых волос за ухо. — Знаешь, мы можем быть друзьями. Ты не должен быть таким злым. Я знаю, ты расстроен из-за переезда сюда и всего такого, но было бы здорово быть друзьями.

Я долго смотрю на неё и делаю ещё одну затяжку. Она выглядит такой серьёзной и чертовски... милой... что на секунду я чуть не говорю ей, что было бы круто потусоваться с ней. Потом я вспоминаю, что мой отец – мудак и что я никогда не просил переезжать в Нэшвилл, штат Теннесси, и жить с деревенским любимцем Америки в этом степфордском особняке и в этом районе Степфорда.

И всё же я испытываю укол отвращения к самому себе, когда открываю рот, чтобы заговорить:

— Было бы здорово, если бы ты также отсосала у меня, милая.

Лицо Эддисон заливается краской, и она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит.

— Точно, — говорю я. — Так что, если ты не собираешься быть полезной, тогда оставь меня, чёрт возьми, в покое.

На её лице мелькает обиженное выражение, затем она сжимает челюсть и, прищурившись, смотрит на меня:

— Я бы отсосала у тебя, но боюсь, что не смогу найти твой член.

Я собираюсь возразить, что рад помочь ей в этом, но она уже разворачивается, и я наблюдаю, как она отступает, её конский хвост подпрыгивает, когда она уходит. Я хихикаю. Может быть, в конце концов, у маленькой мисс Совершенство есть небольшое преимущество. Это не то, чего я ожидал. Возможно, в ней есть нечто большее, чем я думал.

***

Наши дни

Эддисон по большей части игнорирует меня, уткнувшись носом в свой чёртов сотовый телефон, отправляя сообщения или проверяя свои аккаунты в социальных сетях, или что там, чёрт возьми, она делает. Я понятия не имею, в чём проблема с этой девушкой, почему у неё в заднице огромная палка. Конечно, я обращался с ней как с дерьмом, когда мы были подростками. Но она должна знать, что я был обычным придурковатым подростком. Виноваты в этом гормоны.

Прошла неделя с тех пор, как я переехал, а она почти не сказала мне ни слова, а когда и говорит, то немногословна, только по делу. Закономерно. Мы говорим о расписании, о том, где она должна быть и что ей нужно делать. Ничего больше. Я говорю себе, что, наверное, это к лучшему, на самом деле.

Проблема в том, что, когда она ходит по дому в этих коротких шортах и майках, я, блядь, едва могу дышать. И когда она проходит мимо меня в коридоре, от запаха её шампуня у меня встаёт.

Её грёбанный шампунь.

Возможно, со мной что-то не так.

Её холодность хороша. Она должна продолжать ненавидеть меня. Мне нужно, чтобы она продолжала ненавидеть меня. Так будет лучше для неё. Это то, что лучше для меня.

Раздаётся стук во входную дверь, и дверная ручка дёргается. Когда я открываю её, сестра Эдди Грейс, наклонившись, завязывает шнурок на детской туфле. Она говорит, не поднимая глаз.

— О боже, Эддисон, почему дверь заперта? Ты всегда...

— Грейс?

Она оборачивается:

— Хендрикс!

— Как ты, Грейс?

— Хендрикс, посмотри на себя! — визжит она, притягивая меня в объятия. — Ты совсем взрослый! Мама сказала, что ты вернулся помогать Эддисон, но я действительно не ожидала, что ты будешь здесь. Это Брэйди.

— Привет, Брейди, — я присаживаюсь на корточки, но он прячет лицо в ноге Грейс. — Ему сколько, три?

— Через пару месяцев, — говорит она. — Он застенчив с незнакомцами. Давай, детка, пойдём навестим тётю Эдди.

Эддисон уже стоит у меня за спиной.

— Где мой любимый племянник? — спрашивает она, и Брейди смотрит на неё, сначала робко, затем расплывается в широкой улыбке и бежит сломя голову, врезаясь в неё. Она подхватывает его на руки, поворачивается, чтобы пройти мимо меня, не глядя в глаза, и воркует с ребёнком. — Угадай, что у меня есть для тебя, крошка? На днях я была в магазине, и там был потрясающий грузовик, на котором было написано твоё имя. Ты хочешь его увидеть?

Грейс стоит в дверях, на плече у неё сумка для подгузников, и она тяжело выдыхает, прежде чем бросить сумку на диван в гостиной:

— Чёрт возьми, Хендрикс, посмотри на себя.

— Посмотреть на меня? — спрашиваю я, ухмыляясь. — Посмотри на себя. У тебя есть ребёнок. Охренеть. Когда ты успела стать взрослой?

— Знаю, — отвечает она, смеясь. — Ты когда-нибудь думал, что я стану миссис мамой?

Брейди врывается обратно в гостиную с грузовиком в руке, издавая звуки «вжум», когда он водит грузовиком по подлокотникам дивана, а затем забирается на него в ботинках. Эддисон следует за ним по пятам.

— Ты замечательная мама, Грейси, — говорит она.

— Брейди, сними обувь, — Грейс стаскивает с него ботинки, а Брэди продолжает топтаться на диване, оставляя грязные следы на ткани, но Эддисон только смеётся.

— Это всего лишь грязь, — говорит она. — Оставь его в покое.

— Он должен усвоить, что не может полностью разрушить твой дом, Эддисон, даже если он совсем малыш, — говорит Грейс. — Она абсолютно счастлива быть классной тётей, позволяющей ему полностью разгуляться, когда он здесь.

Эддисон улыбается, и впервые за последние несколько дней я вижу её по-настоящему счастливой.

— Это часть того, что значит быть тётей, — отвечает она. — Я могу дать ему игрушки и сахар, а потом отправить его обратно к тебе.

Грейс смеётся:

— Видишь, с какой ерундой мне приходится мириться?

Эддисон пожимает плечами.

— Бесплатная няня, Грейси, — говорит она. — Ты собираешься на свою съёмку?

Грейс кивает.

— Разве это плохо, что я так сильно нервничаю? Я нервничаю. Я сто лет не устраивала фотосессий, — она поворачивается ко мне. — Модельный бизнес.

— Я как раз собирался спросить, работаешь ли ты сейчас моделью, — говорю я, имея в виду именно это. У Грейс всегда был такой взгляд.

— Это совсем не смешно, — говорит Грейс. — Я выгляжу как горячая штучка. Вот что делает с тобой материнство.

— Ты не должна появляться на съёмках в великолепном виде. Они переделают тебя, — говорит Эддисон.

— Я дура, что делаю это, — произносит Грейс. — Я слишком стара. И я мама. У меня точно есть обвисший живот прямо здесь, — она хватается за плоть на своём животе.

— Я тебя не слушаю, — говорит Эддисон, демонстративно затыкая уши пальцами. — Ла-ла-ла-ла-ла. А теперь убирайся отсюда, или ты опоздаешь. Хендрикс может отвезти тебя.

— Что? Нет. У меня в машине есть GPS. Мне не нужна няня. Я имею в виду, без обид, Хендрикс.

Эддисон фыркает:

— Но мне, по-видимому, нужна.

— Что? — Грейси переводит взгляд с неё на меня и открывает глаза шире. — О-о-о-о... Мама сказала, что Хендрикс будет твоим ассистентом.

Эддисон хмурится:

— Ага, ассистент.

— Вообще-то, — перебиваю я, — вот почему меня наняли. Твоя мама заставила Эддисон взять меня из милосердия. Я потерял работу, и Эдди просто слишком мила, чтобы сказать тебе об этом.

— О, Хендрикс, это отстой, — говорит Грейси. — Для тебя, очевидно. Я бы тоже не хотела, чтобы Эддисон была моим боссом, — она показывает язык Эддисон, которая корчит ей рожу, но по-прежнему избегает смотреть на меня. — Мне нужно бежать, но я хочу наверстать упущенное позже. И не корми его сахаром, Эддисон. Хендрикс, ты должен убедиться, что она этого не сделает. В последний раз, когда Эдди была с ним нянькой, она угостила его кексом, и мне практически пришлось отдирать Брэйди от стен, когда мы вернулись домой.

— Понял тебя, — говорю я.

— О, милый, ты всё ещё такой военный, — произносит Грейси, целуя Брэди в макушку, прежде чем направиться к двери. — Хорошо, увидимся сегодня позже. Я не знаю, сколько времени это займёт, поэтому я не уверена, как долго я там пробуду. Ты абсолютно уверена, что у тебя это получится, Эдди?

— О Боже мой. Ты ведешь себя так, будто я никогда раньше не нянчилась с Брэйди. Убирайся отсюда, — возмущается Эддисон. Несколько секунд она занята тем, что играет с Брэйди, прежде чем поднять на меня глаза. — Ты сказал Грейс, что ты мой телохранитель.

Я пожимаю плечами:

— Да, и что? Это то, в качестве кого меня наняли.

Брейди выхватывает свой грузовик из рук Эддисон и соскакивает с дивана, чтобы «проехать» им вдоль её кофейного столика, и она поворачивается ко мне лицом:

— Итак, ты знаешь, что это не совсем так. Ты сказал так, будто я решила нанять тебя по доброте душевной.

— И что?

— Так почему ты это сказал?

Я пожимаю плечами:

— В то время мне казалось, что именно это нужно было сказать.

Она долго смотрит на меня, прежде чем заговорить:

— Тебя действительно уволили?

— Я уволился, но они собирались уволить меня, так что это одно и то же.

— Почему они тебя уволили?

— Чёрт возьми, какая же ты любопытная.

— Ты мой сотрудник, не так ли? Предполагается, что я должна знать такие вещи, — говорит она. Но уголки её рта приподнимаются, и я знаю, что она шутит.

— Неужели? — спрашиваю я. — Я думал, что я твой телохранитель.

— Это значит, что ты работаешь на меня, — произносит Эдди.

— Да, я должен охранять твоё тело.

Эддисон прищуривается, глядя на меня.

— Очень смешно, — говорит она. — Не в том смысле, который ты, очевидно, имеешь в виду.

— Откуда ты знаешь, что я имею в виду, девочка Эдди? — спрашиваю я. — У тебя пошлые мысли.

Брейди бежит к Эдди, врезаясь ей в ногу со всей силой почти трёхлетнего мальчика, а она смотрит на него сверху вниз и смеётся:

— Что ты хочешь сделать, Брейдмен? Ты хочешь пойти в парк?

— Да! В парк! В парк! — кричит Брейди.

Эддисон поднимает на меня взгляд и улыбается:

— Ну, поскольку ты мой сотрудник, ты можешь отвечать за сумку для подгузников.

Я должен был бы злиться, неся сумку с подгузниками и следуя за Эддисон и Брейди по тротуару к парку. Но это не так. Мы по очереди качаем Брэйди на качелях и следуем за ним, когда он бежит по траве, и почти ни о чём не разговариваем.

Только я смотрю, как сияет лицо Эддисон, когда она играет с племянником, и как она заправляет волосы за ухо, когда оглядывается на меня через плечо, когда гоняется за Брэйди по траве, и я чувствую... как-то легче, не так остро, как я обычно себя чувствую. Я ловлю себя на том, что смеюсь, когда Брэйди пытается поймать резиновый мяч, который я ему бросаю.

На обратном пути в квартиру, когда мы останавливаемся поесть мороженого, я подталкиваю Эддисон локтем.

— Знаешь, ты плохая тётя, — говорю я, когда Брэйди отправляет в рот полную ложку. — Грейс убьёт тебя.

Она улыбается мне.

— Я великолепная тётя, — говорит она. — И, кроме того, он всё равно выбегается, прежде чем мы вернём его Грейс. Или поплавает. В многоквартирном доме есть бассейн.

Образ Эддисон в купальнике вспыхивает у меня в голове, и мой член возбуждается прямо здесь, в грёбаном кафе-мороженом. Я заставляю себя, чёрт возьми, отвлечься от мыслей об Эддисон.

— Брэйди любит плавать, — говорит она. — Хочешь поплавать, Брейди?

— Пойдём купаться! — мороженое стекает у него по щекам, и он ударяет кулаком по столу.

— Плавать, — отвечаю я. Проклятье. Последнее, чего я хочу – увидеть Эддисон в купальнике у бассейна.

Конечно, я лгу себе. Это единственное, чего я хочу.

Глава 7

Эдди

Шесть лет и восемь месяцев назад

Я рассекаю воду, повторяющиеся гребки делают то, что они делают всегда – убаюкивают меня почти гипнотическим трансом. До того, как меня заметили в реалити-шоу, мы не могли позволить себе бассейн, уроки плавания или что-то в этом роде. Я едва умела плавать. Всё изменилось, когда я появилась на шоу. Чёрт возьми, всё изменилось с тех пор, как обо мне узнали. Теперь у меня есть бассейн с подогревом, расположенный в отдельном стеклянном ограждении снаружи. Это чертовски необычно.

Большинство людей плавают по утрам, но мне нравится плавать ночью. После захода солнца подсветка по краям бассейна окрашивает воду в радужный бирюзовый цвет. Вода приглушает звуки снаружи, и я отключаю свой мозг, теряя всякое ощущение времени и места, пока просто плаваю в бирюзовой воде и отключаюсь от остального мира.

Обычно я здесь одна, и никому нет дела до того, чтобы мешать мне купаться, но, когда я подтягиваюсь к бортику бассейна, Хендрикс сидит в кресле и закуривает сигарету. Я вытираю воду с лица, опираясь рукой о край бассейна. Прохладный вечерний воздух обдувает мою кожу и заставляет меня дрожать.

Как и то, как Хендрикс смотрит на меня.

— Как долго ты там пробыл? — спрашиваю я.

— Несколько минут, — отвечает он. Его глаза не отрываются от моих, и то, как он смотрит на меня, заставляет меня радоваться, что я по большей части скрыта в бассейне.

— Тебе не следует курить, — говорю я.

— Спасибо за лекцию, — он выдыхает в меня дым кольцами, и я закатываю глаза.

— Это воняет и вредно для здоровья, — замечаю я. Знаю, что звучу как полный нытик, но ничего не могу с собой поделать. У Хендрикса такое пресыщенное отношение к жизни, как будто ему насрать на то, что происходит. Это проникает мне под кожу.

— Мне не нужна лекция о рисках, — произносит он. — Моя мама умерла от рака.

— И ты всё ещё куришь? — спрашиваю я, повышая голос. Меня раздражает его бесцеремонное отношение ко всему. — Что, чёрт возьми, с тобой не так?

Хендрикс пожимает плечами:

— Это моя жизнь, девочка Эдди, — говорит он.

— Ненадолго, если ты будешь продолжать в том же духе.

Хендрикс смеётся:

— Я должен быть больше похож на тебя, верно? Только работа и никаких развлечений?

— Что? — мой голос скрипит. — Как ты думаешь, что я сейчас делаю?

— Что? — спрашивает Хендрикс. Однако он не докуривает сигарету. Он тушит её на половине и откидывается на спинку кресла, глядя на меня. Иногда я задаюсь вопросом, о чём он думает, когда смотрит на меня вот так. Я почти уверена, что не хотела бы этого знать. Он определённо оценивает меня. Осуждает меня. — Даже когда ты плаваешь, ты выглядишь напряжённой.

Напряжённая. Никто никогда раньше не называл меня напряжённой.

— Что, наблюдал за мной?

— Да.

Он произносит это слово без колебаний или смущения, и мне приходится отвести взгляд, с трудом сглатывая:

— Ты наблюдал, как я плаваю?

Хендрикс пожимает плечами:

— В этом месте больше нечем заняться, — отвечает он. — Мне было скучно.

— Я думала, у тебя есть друзья.

— Они скучные.

Я неловко смеюсь:

— Я так польщена, что шпионить за мной не так скучно, как тусоваться со своими друзьями.

— Так и должно быть.

— Ты полезешь в бассейн или так и будешь сидеть там и смотреть на меня, как придурок?

Хендрикс смеётся:

— Я не плаваю.

— Почему нет? — спрашиваю я, погружаясь в воду по шею. Мне холодно, но я также осознаю, как Хендрикс смотрит на меня, и я не уверена, что мне это нравится. Или, точнее, я не уверена, что мне это должно нравиться. — О, нет, подожди, для тебя это недостаточно круто, верно?

Хендрикс делает странное лицо и отводит взгляд:

— Я не могу плавать.

— Не можешь, в смысле, ты не умеешь плавать?

— Нет, — отвечает он. — Никогда не было причин учиться.

— Разве ты не учился в военном училище? — спрашиваю я. — Тебя там этому не учат?

— Это был не грёбаный военно-морской флот, — говорит он.

— Я могу научить тебя.

Я выпаливаю это предложение, тут же сожалея о нём. Зачем я только что это сказала? Я не хочу застревать и проводить с Хендриксом больше времени, чем это необходимо. Так ли это?

— Ты собираешься научить меня плавать, — произносит Хендрикс. Я не уверена, вопрос это или утверждение.

Я пожимаю плечами:

— Ничего особенного. Забудь, что я вообще предлагала.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, как будто ты хочешь, чтобы я научила тебя плавать? — это последнее, чего я ожидала.

— Покажи мне, на что ты способна, сладкие щёчки.

***

Наши дни

— Покажи мне, на что ты способна, девочка Эдди, — Хендрикс стоит на мелководье бассейна в моём многоквартирном доме, положив руки на края поплавка Брейди. — Ты готов к гонке, Брейди? Думаешь, мы сможем победить её?

Брейди истерически смеётся, но крепко сжимает края своего поплавка:

— Да, да, да! Гонка! Вперёд, вперёд, вперёд!

— Ты сам напросился.

Я притворно ныряю в воду, но на самом деле этого не делаю и вместо этого не торопясь плыву на спине, пока Хендрикс пинками переправляет Брейди на другую сторону бассейна. Смех Брейди эхом разносится по помещению, когда Хендрикс подходит к концу:

— Дотронься до края бассейна, и мы выиграем, Брейди!

— О, ты слишком быстр для меня, Брейдмен.

Я даю пять Брейди и встречаюсь взглядом с Хендриксом, и на секунду я снова чувствую себя подростком, моё сердце учащённо бьётся, когда я смотрю на него. Все те ночи в бассейне, когда я учила Хендрикса плавать – постепенно между нами установилась хрупкая дружба, мы оба были настороженными, колючими дикобразами, и моё невысказанное влечение к нему, в котором я никогда не была до конца уверена, что он отвечает взаимностью, даже когда он поцеловал меня...

Конечно, это не помешало ему похвастаться, что он сделал нечто большее, солгав своим друзьям обо мне. Воспоминание о той ночи вспыхивает у меня в голове, и я отвожу взгляд от Хендрикса, снова ныряю под воду и проплываю по всей длине бассейна на другую сторону. Когда я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, Брейди вопит, а Хендрикс стоит по грудь в воде в нескольких футах от меня и вытаскивает его из воды.

— Она прямо там, Брейди, видишь? — говорит он, поворачиваясь ко мне. — Он испугался, потому что ты исчезла.

— Отстой, — я беру Брейди на руки. — Брейдмен, я только что плавала под водой! Сюрприз! — потом он начинает хихикать.

Хендрикс уже стоит спиной ко мне, вылезая из воды за полотенцами. Часть меня хочет объяснить свою неловкость, поспорить с ним о той ночи и выложить всё начистоту. Но другая часть меня, более разумная, напоминает себе, что, как бы комфортно ни было сегодня днём тусоваться с ним и Брейди, Хендрикс мне не друг. Он состоит на жаловании у моих родителей, и он продвигает их план – и план студии.

После того, как Брейди накормили ужином, искупали и он свернулся калачиком на диване в гостиной, отключившись ещё до того, как у нас появилась возможность посмотреть купленный мной мультфильм, Хендрикс садится на диванчик напротив измученного малыша и меня.

— Ты хорошо с ним обращаешься, — говорит он.

Я пожимаю плечами:

— Я бы очень на это надеялась. Он мой единственный племянник.

Тишина между мной и Хендриксом, когда нас больше ничто не отвлекает, практически оглушает. Хендрикс прочищает горло и серьёзно смотрит на меня, наморщив лоб:

— Я не знаю, почему ты...

Как только он начинает говорить, его прерывает стук в дверь, и я открываю её для Грейс, всё это время гадая, что собирался сказать Хендрикс.

— И что? — спрашиваю я. — Как это было?

— Это было потрясающе! — отвечает она. — Думаю, что я им понравилась. Фотограф казался довольным и сказал, что со мной легко работать и...

— Ты выглядишь так великолепно. Мне нравятся твоя причёска, макияж и...

— Скажи мне, вот каково это, когда тебе делают причёску, макияж и всё остальное для твоих концертов и мероприятий, — говорит она. Её лицо сияет, и она выглядит восторженной.

— Ну... — я начинаю говорить, что на самом деле это не так, но потом останавливаюсь. — Так и есть, — вру я. Поначалу мне так казалось, но больше нет. Теперь это просто часть рутины, бремя больше, чем что-либо другое, необходимость играть какую-то роль. Но я не говорю этого Грейс. Зачем разрушать волшебство? Она счастлива. И красивая. — Ты должна пойти и удивить Роджера.

Грейс улыбается, но в её глазах нет радости.

— Думаю, я так и сделаю, — говорит она, взглянув на часы. — Я имею в виду, если он дома. Он часто работает допоздна.

— Роджер – корпоративный юрист, — говорю я Хендриксу.

— Я уверена, это последнее, чего ты ожидал, — произносит Грейс, смеясь. — Я и долбаный адвокат.

Хендрикс пожимает плечами.

— Люди меняются, — говорит он. Эти слова адресованы Грейс, но Хендрикс не сводит с меня глаз.

Люди меняются.

Я не уверена, пытается ли Хендрикс убедить меня или самого себя.

Глава 8

Хенрикс

Шесть лет и четыре месяца назад

— У тебя получается лучше, — говорит Эддисон.

Она вытаскивает себя из бассейна одним быстрым движением, держась руками за бетонный край, не обращая внимания на ступеньки, которые находятся менее чем в трёх футах от неё, как она всегда это делает. Я не знаю, почему она не вылезает из бассейна, как нормальный человек, кроме того факта, что ничто из того, что делает Эдди, не является нормальным. Она одна из тех людей, которые внешне выглядят нормальными, но, оказывается, у них есть все эти маленькие причуды и прочее. Мне нравится, как она считает, когда нервничает.

Я не знаю, странно ли это, что я замечаю в ней такие вещи. Похоже, больше никто этого не делает. Конечно, на самом деле, кажется, никому нет особого дела до того, что она делает, кроме того, появляется ли она в студии или отправляется в турне.

Это моя самая большая проблема. Я слишком многое замечаю в Эддисон Стоун. Нравится тот факт, что её глаза выглядят такими чертовски синими, когда она надевает этот цельный темно-синий купальник и подходящую к нему шапочку для плавания с защитными очками на макушке. Это должен быть самый непривлекательный образ на свете. За исключением того, что это не так. Вода стекает по её лицу, по плечам, и... чёрт возьми... её грудь. Её соски твердеют сквозь ткань купальника, и я боюсь посмотреть вниз, потому что мой член, должно быть, прямо сейчас натягивает ткань моих плавок.

— Чувак, — говорит она. — Ты что, под кайфом?

— А? Нет. Что? — я говорю, как полный идиот. — Что ты там говорила?

— Я сказала, ты не подашь мне полотенце?

— Ох.

Я наклоняюсь, хватаю полотенце, лежащее рядом со мной, и бросаю его ей, затем отворачиваюсь, поправляя очевидную выпуклость на своих плавках. Блядь. Мне трудно, каламбур намеренный, скрывать свой ответ ей, и я надеюсь, что она этого не заметила. Я ухожу, вытираясь полотенцем, чтобы скрыть свою эрекцию, повернувшись к ней спиной, и вместо этого пытаюсь сосредоточиться на самых несексуально привлекательных вещах, какие только могу придумать. Это едва ли помогает.

— У тебя получается лучше, — говорит она. — Может быть, ты сможешь стать морским котиком или кем-то в этом роде.

— Блять, — я практически выплёвываю это слово. — Разве это не было бы подножкой? Голова полковника взорвалась бы.

— Почему? — спрашивает она.

Я бросаю на неё взгляд через плечо, и она снимает с головы купальную шапочку и встряхивает волосами. Проклятье. Она похожа на актрису в одном из тех фильмов, когда девушка встряхивает волосами в замедленной съёмке, когда в саундтреке играет какая-то медленная порномузыка, волосы падают волнами, и я снова отвожу взгляд.

Я не могу продолжать приходить сюда вот так, тусоваться с ней, разговаривать с ней, как будто мы друзья. Не с учётом того, что она начинает мне нравиться. И определённо не с тем, как я на неё смотрю.

— Полковник – это сухопутные войска до мозга костей, — отвечаю я. — Он считает всё остальные ветви низшими. Разве ты не знаешь? Ему бы понравилось, если бы я пошёл в пехоту.

— Это то, что ты хочешь сделать?

Я поворачиваюсь, удостоверяясь, что прикрываю свои причиндалы полотенцем. Я всё ещё так чертовски возбуждён, что едва могу думать, а Эддисон хочет поговорить о моей жизни и моём чёртовом будущем.

— Ты собираешься спросить, что я хочу сделать?

Она выглядит застигнутой врасплох:

— О чём ещё я могла бы спросить?

— Не знаю, — говорю я. — Похоже, больше никому нет до этого дела. Ты делаешь то, что хочешь делать?

Эддисон смеётся.

— Мне пятнадцать, — говорит она. — Я звезда.

— На самом деле это не ответ, — молвлю я.

Она просто пожимает плечами:

— Эй, могу я тебя кое о чём спросить?

— Я не знаю. Ты не так уж хорошо умеешь отвечать на вопросы.

— Это не связано, — говорит она. — Мне нужна услуга, раз уж я тебе помогаю.

Я склоняю голову набок:

— Ты помогаешь мне?

— Я учу тебя плавать, придурок.

— Придурок? — спрашиваю я. — Сколько тебе лет, двенадцать? Продолжай, я хочу услышать, какого рода одолжение нужно от меня Эддисон Стоун.

— Мне нужно, чтобы ты научил меня водить машину.

— Ты ещё не умеешь водить машину? — спрашиваю я. — Тебе исполнится шестнадцать через... сколько?

— Четыре месяца, — говорит она. — Я была в туре, а моя мама была... — её голос затихает.

— Занята с моим отцом, — договариваю я, вздыхая.

— Ты не обязан, — говорит она, очевидно, неправильно истолковав мой вздох как нежелание. Я думаю, на самом деле это не было бы неправильным толкованием. Я не хочу проводить наедине с Эддисон больше времени, чем это необходимо. Я продолжаю спускаться к бассейну по ночам, хотя и знаю, что это игра с огнём. Эддисон действует мне на нервы. Это Эддисон, с которой я разговариваю обо всём здесь, у бассейна. Я с нетерпением жду встречи с Эддисон каждый вечер, словно по часам, и с ней я отказываюсь от свиданий, просто чтобы продолжить наши уроки плавания. Эддисон – единственная, с кем я говорил о смерти моей мамы, о том, какой придурок мой отец. Это Эддисон, с которой я всё время хочу поговорить.

И это грёбаная проблема.

Мне нужно выбросить её из головы. Есть сотня разных девушек, с которыми я могу переспать, девушек, которые не живут со мной в одном доме. Девушки, которые не являются моими сводными сёстрами. И я трахался с ними. Просто я вижу лицо Эддисон, когда оказываюсь в их постелях. И это имя Эддисон у меня на устах.

— Всё в порядке, — вру я. Я должен сказать ей «нет».

— Не делай этого, если не хочешь.

— Я сказал, что всё в порядке. Мы начнём в эти выходные. Но если ты испортишь мою машину, ведя отстойно, то купишь мне новую.

На лице Эддисон расплывается улыбка, и она протягивает мне руку для рукопожатия:

— Хорошо. Договорились.

***

Наши дни

Я снимаю рубашку, когда вхожу в квартиру, осторожно закрывая за собой дверь. Сейчас пять утра, и я чувствую себя энергичным, несмотря на все мои усилия измотать себя до чёртиков. Слишком чертовски энергичен. Я нервный и раздражительный из-за того, что нахожусь в тесном контакте с Эддисон. Прошлой ночью, когда мы болтались с ней в бассейне, на меня нахлынули воспоминания обо всех ночах, которые мы провели вместе – обо всех тех ночах, которые я провёл, борясь со своим влечением к ней.

Я напоминаю себе, что мне следовало бы вести себя скорее, как телохранителю, даже если это не какая-то обычная работа по обеспечению безопасности. По словам полковника «реальной угрозы безопасности нет». Я прославленная няня, и этим всё сказано. Это также необычная ситуация, потому что это Эддисон.

Налив чашку кофе, я возвращаюсь с ней в комнату, которую занял несколько дней назад, когда Эддисон была не слишком любезной хозяйкой. Большинство таких людей, как она, которые сейчас являются большими звёздами, наняли бы дизайнера для оформления, но я знаю, просто взглянув на неё, что эта гостевая комната, как и все в её доме – её собственный дизайн. Эта квартира – её личное пространство. Всё здесь было тщательно подобрано, от резной кровати из тикового дерева до штор глубокого винного цвета и картин на стенах в стиле современного искусства с яркими оранжевыми закатами и карибской синевой. Это скорее богемный стиль, чем кантри, и отражает индивидуальность Эдди.

И это одна из причин, из-за которой я здесь теряю рассудок. Эдди окружает меня не только днём, но и ночью. Даже здесь, в этой комнате, я не могу от неё отделаться. Клянусь, чёртовы простыни на кровати пахнут её духами.

Это делает меня нервным, раздражительным и... чертовски твёрдым.

Я раздеваюсь до боксеров и бросаю пропотевшую одежду в корзину для белья, отпиваю ещё кофе и морщусь, когда горячая жидкость попадает мне в горло. Мне нужно принять душ после очередного восьмимильного забега.

Что мне действительно нужно, так это потрахаться.

Что мне действительно очень нужно, так это чтобы кто-нибудь отвлёк меня от мыслей о моей сводной сестре.

Когда я открываю дверь, она выходит по коридору из своей комнаты, одетая в футболку.

И ничего больше. Эддисон одета в серую футболку, которая едва прикрывает её бёдра, и заставляет меня задуматься, есть ли на ней вообще трусики. Она резко останавливается в футе от меня, и её лицо становится практически пунцовым. Когда она заправляет прядь волос за ухо, ткань футболки натягивается выше, пока я не вижу край её трусиков между ног. Розовые. На ней чёртовы розовые трусики и футболка.

Если я раньше думал, что мой член вот-вот взорвётся...

Клянусь Богом, вся кровь отхлынула у меня от головы, и я просто стою там, уставившись на неё с открытым ртом, как идиот.

— Ох, — говорит она. Её пристальный взгляд путешествует по всему моему телу, и я внезапно по-настоящему осознаю тот факт, что стою здесь в боксерах и ни в чём другом. С неистовым стояком. Я стою лицом к лицу с девушкой, которую, как я только что поклялся, мне нужно выбросить из головы, и мой стояк громко и ясно показывает, насколько эта девушка мне не чужда. — Я услышала, как закрылась дверь, и подумала, что ты на пробежке.

— Был, — отвечаю я. — Выходил на пробежку. Я закончил

— Я просто хотела выпить кофе, — говорит она. — Я имею в виду. Хм. Не ожидала, что ты будешь здесь, или... да. Без штанов.

— Штаны.

Я с трудом сглатываю, всеми фибрами души стараясь не смотреть вниз на её голые ноги. И уж точно не смотреть вниз, на то место, где висит футболка, на изгиб её бедра. И, чёрт возьми, не заглядывать снова ей между ног, чтобы посмотреть, не выглядывает ли розовая ткань.

— Я имею в виду, это мой дом, так что обычно мне не приходится... ну, ты понимаешь... — её голос затихает.

— Носить одежду.

Как только я произношу эти слова, образ Эддисон, разгуливающей голой по своему дому, вспыхивает у меня в голове, и мой член пульсирует.

Она, должно быть, думает, что я грёбаный извращенец. Я грёбаный извращенец. То, что я хочу с ней сделать... Мне приходится сжать кулаки, чтобы удержаться от того, чтобы не схватить её за запястья, не прижать к ближайшей стене, не поднять её руки над головой и не ввести в неё свой член.

— Одежда, — говорит она. — Ты не... и, я имею в виду, вот так... — её взгляд скользит вниз по моему телу, и я знаю, что она смотрит на мою эрекцию, и да помогут мне небеса, я должен уйти от неё прямо сейчас, но я не могу. Я не хочу.

— Так, — повторяю я, хотя точно знаю, о чём она говорит, на что она смотрит. — Скажи это слово, сладкие щёчки.

Я не просто имею в виду, что хочу, чтобы она произнесла слово «член», хотя услышать это слово из уст Эддисон было бы кульминационным моментом в моей грёбаной жизни.

Я хочу, чтобы она произнесла другое слово. Я хочу, чтобы она сказала «да».

Да помогут мне небеса, я хочу, чтобы она сказала «да», хотя ей и не следует этого делать.

Эддисон прикусывает уголок своей нижней губы, и это вызывает у меня желание взять её лицо в ладони, прижать её рот к своим губам и зажать эту нижнюю губу между зубами. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, зрачки увеличены, и я слышу, как она резко втягивает воздух.

Не раздумывая, я протягиваю руку, намереваясь заправить выбившуюся прядь волос ей за ухо, как она, кажется, постоянно делает, но я останавливаюсь, не в силах отдёрнуть руку, как только прикасаюсь к ней. Вместо этого я запускаю пальцы в её волосы, крепко хватаю её за затылок и притягиваю к себе. Эддисон издаёт тихий, едва слышный стон, её лицо обращено ко мне, полные губы приоткрыты.

— Нет, — выдыхает она, и слово застревает у неё в горле.

— Нет? — я повторяю это слово, убеждаясь, что правильно расслышал её, но не отпускаю её волосы.

Эдди всхлипывает, и я замечаю выражение её лица, когда она внутренне борется с тем, чего хочет.

— Хендрикс, я...

— Я думаю, ответ «да», Эдди, — шепчу я. — Я думаю, каждая частичка тебя отчаянно хочет, чтобы я показал тебе то, на что ты всё время пытаешься украдкой взглянуть.

— Не понимаю о чем ты, — говорит она, её протест едва слышен.

— Я думаю, ты понимаешь, — отвечаю я. — Думаю, ты хочешь обхватить его своими сладкими губами. Я думаю, ты хочешь знать, каково это – кончать на меня. Скажи только слово, Эдди, и я тебе покажу.

Она с трудом сглатывает, смотрит на меня, раздумывая. Затем она открывает рот, и я клянусь, что, если она скажет «да», я сорву с неё трусики и трахну её у этой стены прямо сейчас, не задумываясь ни на секунду, не задумываясь о том, какие, чёрт возьми, будут последствия. Когда она наконец заговаривает, её голос звучит хрипло.

— Нет, — говорит она, качая головой.

Я слышу это слово, но на секунду оно не осознаётся, а потом осознаётся. Чёрт. Оцепенев, я отпускаю её волосы, и она отступает на шаг назад, качая головой.

Глава 9

Эдди

Шесть лет назад

— Всё в порядке, — говорю я. Хендрикс выглядит разозлённым. Я стою на подъездной дорожке, моя сумочка перекинута через плечо, в руках учебное пособие для экзамена по вождению и сотовый телефон. Я ждала его здесь, снова и снова открывая свой телефон, открывая его по три раза подряд, нервничая из-за того, что пропущу тест. — Я могу просто перенести его на другое время. Я не хотела заставлять тебя уходить из школы раньше времени.

— За что, чёрт возьми, ты извиняешься? — спрашивает Хендрикс грубым тоном. — Садись в мою грёбаную машину. Сейчас же.

По дороге в департамент автотранспорта Хендрикс допрашивает меня:

— Твоя мать собиралась забрать тебя, не так ли? Разве она не сделала из этого какую-то важную родительскую штуку? Она хотела быть рядом с тобой или ещё какая-то чушь?

— Да, — отвечаю я. — Прости, что я должна была просить тебя, Хендрикс.

— Я же сказал тебе прекратить эти чёртовы извинения, — говорит он.

— Я звонила Грейс, но она не ответила. Думаю, она со своим парнем.

— В этом нет ничего особенного, — молвит он. — Я всё равно собирался просто потрахаться после школы со своими друзьями. Какое, черт возьми, мне дело?

Я смотрю на него, а он пожимает плечами и проводит пальцами по волосам. Они наполовину выбриты, и на прошлой неделе он проколол себе губу.

— Ты пользуешься подводкой для глаз?

— Заткнись к чёртовой матери, — говорит он. — Это модно.

— Да, конечно, — фыркаю я. — Ты тоже хочешь одолжить мою тушь для ресниц?

— Ладно, умница. Что ты знаешь о моде?

— Э-э, я практически звезда экранов.

— Ты кантри-певица, — отвечает он. — Ты и близко не подходишь к статусу кинозвезды. И нет, твои музыкальные клипы не в счёт. Вообще.

— Как скажешь, чувак, — говорю я.

— Чувак? — спрашивает он, притормаживая на светофоре. — Ты что, цыпочка-серфингистка или что-то в этом роде?

Он смотрит на меня. Да, у него подведены глаза. Я так и знала. С какой бы компанией друзей он ни общался, они думают, что они слишком крутые для всех и вся. Он приводил их раньше, и они мне не понравились. Но на самом деле, подводка для глаз?

— Заткнись.

— Классный ответ, чувак, — говорит он, сжимая мою ногу. Когда он прикасается ко мне, я чувствую, как по моему телу пробегает электрический разряд, точно так же, как это происходит каждый раз, когда он случайно задевает меня или кладёт руку мне на плечо, как это сделал бы брат.

«Но Хендрикс – мой брат, и ничего больше», — напоминаю я себе.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно, отвлекаясь тем, что постукиваю кончиком пальца по боковой стороне пассажирской двери, пока считаю телефонные столбы на обочине дороги, мимо которых мы проезжаем.

Хендрикс несколько минут молчит, но потом спрашивает:

— Ты беспокоишься об экзамене?

Я пожимаю плечами.

— Не совсем, — вру я, ужасно нервничая. — Я имею в виду, наверное, я боюсь этой части параллельной парковки. Что, если я врежусь в другую машину?

— Я думаю, они используют конусы, а не машины. В противном случае все бы оставляли вмятины на автомобилях, — говорит он. — Ты злишься из-за того, что твоя мама пропустила экзамен? Я бы так и сделал.

— Мне следовало просто попросить тебя спланировать поездку со мной с самого начала, — отвечаю я. —Я должна была знать, что она не доведёт дело до конца.

— Они сказали куда направляются? — спрашивает Хендрикс.

— Кажется, у твоего отца было какое-то выступление в Альберте.

— Канада?

— Не знаю, — говорю я, пожимая плечами. — Наверное. Они просто улетели. Они оставили записку. Я была с репетитором.

По крайней мере, Хендрикс может посещать обычную государственную школу, даже если ему пришлось какое-то время учиться в военной школе-интернате. После того, как его выгнали из академии, его отец сказал, что он больше ни за что не заплатит и Хендрикс может «учиться на собственном горьком опыте». Хотя я не знаю, что такого сложного в государственной школе – Хендриксу, похоже, очень весело. Очень весело с большим количеством девушек. По крайней мере, это то, что я слышала.

Ладно, это то, что я также видела. Иногда он приводит девчонок домой, когда наших родителей нет дома, а это очень часто. Но я имею в виду, почему бы и нет? Это не похоже на то, что между нами с Хендриксом что-то происходит.

В любом случае, у меня не было возможности продолжить учёбу в государственной школе с тех пор, как я начала выступать. Я была бы слишком вредна для обычной школы. Кроме того, туры, фотосессии и выступления означали, что мне придётся брать слишком много выходных. Так что у меня были репетиторы. И я наблюдала со стороны, как Грейс и Хендрикс начинают вести нормальную жизнь с нормальными друзьями.

— Пошли они к черту, — говорит Хендрикс в своей сдержанной манере Хендрикса.

— Да.

— Знаешь, они эгоистичные ублюдки, — произносит он. — Постарайся не принимать это близко к сердцу, хотя я знаю, что ты ничего не можешь с этим поделать.

Я пожимаю плечами:

— Ничего страшного, — отвечаю я ему. — Но я рада, что ты поехал со мной.

Хендрикс заезжает на парковку и снова сжимает мою ногу, отчего по мне пробегает жар.

— Это та часть, где я должен сказать «срази их наповал», — говорит он, делая паузу на мгновение. — Но тебе, наверное, не стоит пытаться сбить кого-нибудь насмерть.

Я хлопаю его по руке:

— Даже не предполагай, что я собью кого-нибудь в машине во время моего долбаного экзамена на водительские права, Хендрикс, — говорю я.

— Я не собираюсь тебя сглазить, — отвечает он в то же время, когда я говорю ему:

— Ты сглазишь меня.

— Купи мне колу, — говорим мы оба одновременно.

Он смеётся:

— Перестань быть глупой. Пойдём заберём твои дурацкие права.

— Можно я поведу твою машину домой? — спрашиваю я, когда мы выходим.

— Чёрт возьми, нет, — отвечает он. — Ты думаешь, что я позволю тебе появиться на людях за рулём?

— Хендрикс, перестань. Я уже водила её раньше, — говорю я. Но он ухмыляется, и я знаю, что он шутит. Он точно позволит мне вести его машину. Развалюху, этот старый «мустанг», который он купил на свои заработки от работы прошлым летом. Он не хотел покупать его ни на чьи другие деньги, ни на деньги своего отца, ни на мои. От него смутно пахнет спортивными носками, но всё равно это потрясающе.

Он открывает дверь в отдел автотранспорта, поворачивается ко мне и опирается на неё:

— Но ты знаешь, что нам следует сделать.

— Что?

— Дорожная поездка.

— Да, точно.

Хендрикс пожимает плечами:

— Ты не хочешь тусоваться со мной, просто будь честна, сладкие щёчки. Я даже собирался позволить тебе проехать часть пути за рулём.

— Мы не можем просто бросить всё и отправиться куда-нибудь в путешествие.

— Кто за тобой наблюдает? Наши родители уехали на выходные, — произносит Хендрикс. Он наклоняется близко к моему уху, его голос переходит в шёпот. — Если только ты не трусиха, девочка Эдди. Ты боишься, что я развращу тебя?

Боюсь, ты уже это сделал.

Дрожь пробегает у меня по спине. Я знаю, что он говорит не о сексе, но по какой-то причине мне так кажется, и моё сердце так громко колотится в груди, что кажется, оно вот-вот взорвётся.

— Хорошо, — говорю я. — Но только если я сдам экзамен.

Хендрикс садится на одно из дешёвых пластиковых кресел в зале ожидания.

— Иди уже сдавай свой грёбаный экзамен, девочка Эдди, — говорит он. — У нас с тобой свидание с открытой дорогой.

***

Наши дни

Чёрт. Кровь громко стучит у меня в ушах, а сердце бешено колотится. Я закрываю дверь своей спальни, прислоняюсь к ней, как будто забаррикадирую её своим телом. Как будто Хендрикс последует за мной в мою спальню или что-то в этом роде. Я уверена, что сейчас он меня ненавидит. Он был в ярости, когда шёл по коридору. Когда он ушёл от того, что только что произошло между нами.

О Боже. Что, чёрт возьми, только что произошло между нами?

Мой мозг отказывается обрабатывать эту информацию. Что бы ни произошло там, в коридоре, это было просто странное событие из параллельной вселенной, о котором слишком рано задумываться. Это были не мы с Хендриксом.

О чём я думала, бродя там в футболке и трусиках?

Я думала, что Хендрикс ушёл на пробежку и что дом в моём распоряжении.

В любом случае, я даже не знаю, почему встала так рано. С Хендриксом мне должно было бы лучше спаться. Он был действительно полезен в некоторых отношениях, составляя расписание и заботясь обо всём, прежде чем я успевала спросить. Он даже готовил. Это всё равно что иметь личного ассистента, телохранителя и шеф-повара в одном лице.

За исключением того, что я не высыпалась в последнее время. Мой сон был беспокойным, фрагментированным сновидениями, разорванным на части полуосознанными воспоминаниями о прошлом, о Хендриксе перед его отъездом в учебный лагерь. И из-за того, что я чувствовала к нему тогда.

Вижу, как он стоит в моём коридоре, в нескольких дюймах от меня, одетый в боксерские трусы, которые облегают его идеально сформированную задницу и его чертовски огромный член... что ж, это тоже никак не поможет мне выкинуть его из головы. Я думаю, что этот образ навсегда запечатлеется в моём мозгу. И то, что он сделал минутой позже, то, как он схватил меня за волосы и притянул к себе... Даже сейчас кажется, что каждая часть моего тела каким-то образом подключена на клеточном уровне.

Я прислоняюсь к двери, у меня всё ещё перехватывает дыхание, грудь поднимается и опускается. Мои соски твёрдые, настолько чувствительные, что обычно мягкая хлопчатобумажная ткань футболки, которая на мне надета, больше похожа на наждачную бумагу. Я закрываю глаза, представляя руку Хендрикса в своих волосах, ощущая, как грубо он схватил меня, приступ боли, пронзивший меня, когда он дёрнул волосы за корни. Когда я сейчас провожу рукой по груди, у меня между ног разливается жар, и я не могу представить там чью-либо руку, кроме руки Хендрикса.

Хендрикс должен быть последним человеком на земле, о котором я мечтаю. Я должна была бы представлять кого-нибудь другого – одного из известных мне кинозвёзд, любого из множества великолепных кантри-певцов, с которыми я дружу, или, чёрт возьми, кого-то, с кем я встречалась. Даже того моего придурочного бывшего парня.

Кто угодно, только не Хендрикс.

Но Хендрикс – единственный, кого я могу представить, единственный, кого я хочу представлять.

Я провожу рукой по внутренней стороне ноги и между бёдер, отыскивая свой клитор. Мои пальцы легко скользят по нему, чему способствует моя влажность, и я тяжело выдыхаю, когда возбуждение разливается по моему телу. Я представляю руки Хендрикса блуждающие по моему телу, руки Хендрикса в моих волосах.

Губы Хендрикса на моих, его язык находит мой язык.

Его лицо зарылось у меня между ног.

Когда я провожу пальцем ниже, находя свой вход, я уже близка к краю. И когда крепко прижимаю ладонь к своему клитору, мои пальцы проникают глубоко внутрь меня и я почти сразу же перехожу через край.

Я вижу лицо Хендрикса.

И имя Хендрикса, срывающееся с моих губ, меньше похоже на слово, больше на стон, когда я кончаю.

Минуту спустя пульсация у меня между ног всё ещё не утихла, и я открываю глаза. Осознание того, что только что произошло, переполняет меня.

Я просто кончила, думая о Хендриксе.

Не похоже, что это случилось в первый раз. Но это случилось впервые за многие годы. Определённо, это первый раз, когда такое случилось с ним прямо в соседней комнате.

— Эдди, — Хендрикс произносит моё имя низким и скрипучим голосом с другой стороны двери.

Чёрт.

Его даже не было в соседней комнате. Он был по другую сторону двери. Смущение накатывает на меня, как приливная волна, и я с трудом сглатываю. Конечно, он не слышал, что я только что сделала. Конечно, он не слышал, как простонала его имя.

— Открой эту чёртову дверь, — требует он.

Я не двигаюсь.

— Нет, — говорю я, мой голос звучит мягче, чем я намеревалась.

— Я знаю, Эдди, — говорит он. Он не толкает дверь, хотя мог бы с такой лёгкостью. Хочу ли я, чтобы он это сделал? Несколько недель назад я бы решительно ответила «нет» на этот вопрос. После того, что он сделал со мной, что он сказал... по-моему, он мог бы гнить в аду. Когда он ушёл, я больше никогда не хотела его видеть. За исключением того, что я никогда не могла выбросить его из головы.

— Нечего знать, — отвечаю я.

— Я не глухой, девочка Эдди, — теперь его голос звучит тише, более хрипло. Настойчиво.

Жар приливает к моему лицу. Он не просто услышал меня. Он не мог.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Меня зовут Хендрикс, — говорит он более мягким голосом. — Ты произнесла моё имя.

— Я... — начинаю я. Чёрт. Он слушал. Зачем ему стоять у моей двери и слушать меня?

— Открой дверь, — говорит он.

Я хочу впустить его.

Я не могу.

— Нет, — отвечаю я.

— Чёрт возьми, Эдди, — говорит он. Он замолкает, и на минуту мне кажется, что он ушёл. Я хочу, чтобы он ушёл. Я не хочу, чтобы он уходил. Чёрт, я не знаю, какого черта я хочу.

— Хендрикс? — зову я.

— Девочка-Эдди, — то, как он произносит это слово, которое раньше было платоническим выражением нежности, теперь звучит гораздо менее чертовски платонически.

— Ты слышал не то, что тебе показалось, — вру я.

Как я теперь посмотрю ему в глаза?

— Что, по-моему, я слышал?

— Я...

— Ты что, Эдди?

Я молчу. Я не могу этого сказать.

Его ладонь ударяет по двери, и это заставляет меня подпрыгнуть:

— Ты кончила, Эдди. Скажи это.

— Нет.

— Ты думала обо мне.

Я не отвечаю. Если отвечу, значит это происходит где-то в другом месте, где-то я не видела, чтобы между нами что-то происходило. Где-нибудь, где было бы опасно для меня и для моей карьеры.

— Я не открою дверь, если ты этого не захочешь, Эдди, — говорит он. — Но, по крайней мере, будь чертовски честна. Расскажи мне.

Он в безопасности по ту сторону двери. Я должна быть рада этому. Я должна быть счастлива, что он остаётся по ту сторону двери.

Проблема в том, что по ту сторону двери он находится не там, где я хочу его видеть. Я хочу, чтобы он был здесь, чтобы его руки были на мне, его пальцы были у меня между ног.

— Мне нечего рассказывать, Хендрикс, — мой голос срывается. Рассказывать нечего, но моё тело в состоянии повышенной готовности, как и раньше, руки покрываются гусиной кожей, а между ног разливается жар. Чёрт возьми, почему Хендрикс оказывает на меня такое воздействие?

— Ты знаешь, что ты делаешь со мной, Эдди? — его голос хриплый, приглушённый дверью, но мне кажется, что он прямо рядом со мной, шепчет мне на ухо. Точно так же, как он шептал мне в коридоре, вполголоса.

Я хочу, чтобы его дыхание коснулось моего уха, но боюсь заговорить. Я боюсь сказать «да».

Я боюсь того, что я с ним сделаю.

Я боюсь того, что он сделает со мной.

— Я не знаю, — отвечаю я. Слова едва вырываются наружу. Может ли он заметить, что я просунула руку под футболку, что провожу ладонью по своей груди? Мои соски твердеют от моего прикосновения, и я резко вдыхаю.

— Ты знаешь, что ты всегда делала со мной? — спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание.

Что я всегда с ним делала?

Мои челюсти плотно сжимаются, когда в моей голове вспыхивают воспоминания о той ночи, о том, что сказал обо мне Хендрикс, когда думал, что меня там нет. Нет. Хендрикс полон дерьма. Он был игроком в старшей школе, и он игрок сейчас. Ничего не изменилось.

— Нет, Хендрикс, — я выдавливаю из себя слова. — Уходи.

Глава 10

Хендрикс

Шесть лет назад

Я сижу на балконе гостиничного номера с видом на пляж, слушаю, как волны разбиваются о берег, и мечтаю покурить. Я уволился месяц назад, но в такие моменты, как этот, я действительно скучаю по этому. В такие моменты, как этот, когда я сижу на балконе гостиничного номера, смотрю на пустую комнату и знаю, что Эддисон находится в соседней комнате. Она, наверное, сейчас спит.

Чёрт, интересно, спит ли она голой? Нет, это не про Эддисон. Она, наверное, спит в маленькой хлопчатобумажной футболке, которая едва прикрывает её идеальную попку. Или то, что я представляю себе – это её идеальная задница. Я никогда не видел её без того купальника, который на ней надет.

Блядь. Теперь у меня бешеный стояк.

Мне нужно перестать думать об Эдди. Я не знаю, о чём, чёрт возьми, думал, выпаливая «дорожное путешествие» подобным образом, как будто я какой-то чокнутый парень, который из кожи вон лезет, чтобы поговорить с ней. Она звезда. Она не из моей лиги. Она определённо не смотрит на меня так, как я смотрю на неё.

О, и она моя сестра, чёрт возьми. Сводная сестра. Но я живу с ней уже год. По сути, мы родные.

Это полный пиздец.

Клянусь Богом, я никогда не был таким большим кобелём, как в этом году, пытаясь выкинуть мысли об Эдди из своей головы. Я провёл целую вереницу девушек через свою комнату, одну за другой, и ничего.

Слишком блондинка. Недостаточно блондинка. Одна из них дышала слишком громко. Слишком низкая. Слишком высокая. Слишком чертовски раздражает.

Я знаю, что мудак.

Мудак, который чертовски одержим своей сводной сестрой.

Думаю, это делает меня ещё большим мудаком.

Тусоваться с Эдди так чертовски просто. Когда я не чувствую себя виноватым и борюсь со своим влечением к ней, это практически не требует усилий. Она самый простой человек, с которым я когда-либо разговаривал. Чёрт, я проговорил с ней больше, чем с кем-либо за всю свою чёртову жизнь. По дороге в Хилтон-Хед мы проговорили без остановки почти восемь часов. Никакого странного или неловкого молчания. Мы говорили о музыке, группах, жизни, наших придурковатых родителях и будущем.

Проблема в том, что это слишком просто и удобно. Я не могу чувствовать себя комфортно с Эддисон. Чёрт, я ни с кем не могу чувствовать себя так комфортно. Слишком комфортно – это опасно. Полагаться на людей опасно.

Это всё, что я знаю о жизни. Когда ты любишь людей, они покидают тебя. Я усвоил этот урок вместе со своей матерью. Никогда никого не подпускай близко – это урок, который я сам себе преподал. Вот чему научила меня смерть моей матери.

Я должен уйти от Эдди. С глаз долой, из сердца вон. Это единственный способ. Я достаю своё запасное курево и зажигалку.

К тому времени, как докуриваю сигарету, я принимаю решение.

***

Наши дни

Ё-моё! Проклятье! Чёрт возьми.

Я толкаю дверь в свою комнату, и она громко захлопывается, громче, чем я намеревался. Чёрт. Теперь Эддисон подумает, что я злюсь на неё, что я какой-то придурок, который устраивает истерику, потому что хотел трахнуть её, а она не хотела пускать меня в свою спальню, хотя это совсем не так.

Я чертовски зол на себя. Я зол на себя за то, что стоял там, положив одну руку на дверь её спальни, а другой обхватив свой член, поглаживая себя, в то время как я представляю, как она засовывает пальцы в трусики. В ту минуту, когда я услышал, как она зовёт меня по имени, я понял, что она делает – моё имя слетело с её губ в агонии оргазма. Я хотел, чтобы она снова прикоснулась к себе, снова довела себя до оргазма, пока я был там. Я хотел, чтобы она впустила меня, чтобы я мог закончить то, что начал там, в коридоре.

Мой член всё ещё твёрд, как камень, и я прислоняюсь спиной к двери спальни, проводя рукой по всей длине своего члена. Я закрываю глаза, представляя Эддисон перед собой. Я представляю, как мои руки зарываются в её волосы, скользят по её груди, обхватывают её соблазнительную попку.

Я представляю Эддисон, стоящую передо мной на коленях и смотрящую на меня снизу-вверх.

Эддисон, обхватившую своими сладкими губами мой член.

Образ Эдди, принимающей меня, высасывающей меня досуха, с удвоенной силой толкает меня через край.

Это её лицо я вижу, когда кончаю.

И это её имя стону я, даже не утруждая себя попытками сохранять молчание. Я надеюсь, она меня слышит. Я надеюсь, она знает, что только что кончил, думая о ней.

***

Проходит два часа, прежде чем Эддисон выходит из своей комнаты. Думаю, я должен быть впечатлён тем, что она вообще вышла, честно говоря. Я вроде как предполагал, что она будет прятаться там весь день, придумает мне какую-нибудь дерьмовую отговорку о том, что ей плохо. Но она этого не сделала.

Думаю, у неё больше мужества, чем я думал.

Она садится за кухонный стол, не глядя на меня, и я наливаю чашку кофе, пододвигая её к ней.

— Спасибо, — говорит она.

— Ты снова заснула? — спрашиваю я, потягивая кофе. Что ж, всё примерно так неловко, как я и ожидал.

— Хендрикс, мы должны поговорить о том, что произошло, — начинает она. Но она не смотрит на меня, явно смущённая.

— А мы должны ли? — спрашиваю я. — Потому что ничего не произошло.

— В коридоре, — говорит она. — А потом... то, что ты слышал. И то, что я слышала.

«О, хорошо, она меня услышала», — думаю я. Но я беспечно пожимаю плечами.

— Это была минутная оплошность в суждениях, — отвечаю я.

— Точно, — она поднимает на меня настороженный взгляд. — Ты собирался... поцеловать меня.

Я поворачиваюсь, чтобы взять распечатку её расписания и положить перед ней на стойку, намереваясь сменить тему:

— Я был возбуждён, а ты была одета... эта футболка. И те трусики.

— Ты видел мои трусики? — спрашивает она.

— Чёрт, Эдди, — я качаю головой, смеясь. — Ты нечто. Давай просто забудем об этом, хорошо? Ничего не произошло.

— Это как раз то, что нам надо, — говорит она настороженным голосом. — Ты просто был возбуждён. Я просто была возбуждена.

«Нет, это ни хрена не значит», — думаю я. Вот что я хочу сказать. Дело совсем не в этом. Но я этого не делаю.

— Вот и всё, — вру я. Я заставляю себя пожать плечами с небрежностью, которой определённо не чувствую. — Ты знаешь меня, сладкие щёчки. Разве я когда-нибудь мог отказаться от горячей цыпочки?

— Ты думаешь – я горячая цыпочка? — спрашивает она, и её щёки вспыхивают.

Чёрт возьми. Я сжимаю челюсть.

— Ты Эдди, — говорю я. — Не горячая цыпочка.

— Значит, ты хочешь сказать, что я не сексуальна? — но уголок её рта приподнимается, и я думаю, что она вот-вот расплывётся в своей фирменной улыбке. Слава богу, она не воспринимает это всерьёз.

— Ты самая сексуальная девушка, которую я знаю, — отвечаю я, глядя ей в глаза. Это заставляет её лицо покраснеть ещё сильнее.

— Очевидно, морская пехота погубила тебя, — говорит она. — Ты, наверное, уже много лет не общался с горячими девушками.

— Наверное, так оно и есть, — вру я. — И это объясняет мою оплошность в суждениях. По сути, это было временное помешательство.

— Да, — она кивает, но не отводит взгляда, и на минуту я подумываю о том, чтобы обойти стойку с другой стороны, взять её на руки и усадить на мрамор, чтобы она могла обхватить меня ногами. Я хочу взять её прямо здесь, прямо сейчас.

Но я этого не делаю.

Эдди прочищает горло:

— Чтобы это больше не повторилось.

Я не могу сказать, говорит ли она мне или задаёт вопрос.

— Нет, девочка Эдди, — говорю я. — Это больше не повторится.

Я хочу говорить правду. Это не должно повториться. Это не должно повториться. Я знаю, что для неё поставлено на карту, если это произойдёт. Если я прикоснусь к ней губами, всё будет кончено. Всё закончится. Её карьера, её будущее. Я знал, каковы ставки, когда подписывался на эту временную работу. Её звукозаписывающий лейбл съел бы её живьём.

Поэтому я сжимаю челюсть и пожимаю плечами.

— Честно? — спрашиваю я. — Уйти из морской пехоты – всё равно что выйти из тюрьмы. Не вини меня, если ты первая красивая девушка, которую я увидел за последнее время. Мне просто нужно хорошенько потрахаться и всё. В этом нет ничего личного.

— Ничего личного, — повторяет Эдди. Она моргает – раз, два, три, затем снова кивает. — Да. Это... так и должно быть.

— Итак, в любом случае. Вот расписание на сегодня, — говорю я, глядя вниз. — Ты хочешь обсудить его или тебе сначала нужно допить свой кофе? Сегодня утром у тебя собеседование, днём время в студии, а вечером ужин с нашими родителями.

— Ужин с нашими родителями? — спрашивает Эдди, нахмурив брови. — Когда это было добавлено?

— Ты собираешься навсегда отморозиться от них?

Она скрещивает руки на груди и свирепо смотрит на меня:

— Таков был мой план, — отвечает она.

— Почему бы просто не уволить меня? — спрашиваю я. — Если это тебя так сильно беспокоит.

Честно говоря, я всё равно шокирован, что она продержала меня рядом так долго. Я не знаю, почему она это сделала. Я уверен, что она могла бы найти другого ассистента, который управлялся бы с этим дерьмом и присматривал за ней. Я действительно не знаю, зачем ей нужен кто-то, кто присматривал бы за ней – это не похоже на то, что она нюхает кокаин у мужчин-стриптизёров в гостиной или танцует на столах в клубе. Я даже не встречался с этими её так называемыми друзьями, с которыми у неё были неприятности.

Эдди пожимает плечами и смотрит на свой телефон, занятая отправкой сообщений. Она поднимает на меня глаза.

— Потому что мой адвокат посоветовал мне этого не делать, — отвечает она.

— Ты говорила со своим адвокатом? — спрашиваю я. Не уверен, обижаться мне или быть впечатлённым тем, что у неё хватило ума попытаться избавиться от меня.

— Да, конечно, — отвечает она. — Ты что думаешь, я просто сдалась и последовала совету своего лейбла? Ты думаешь, что я тупая?

— Мне кажется, я был с тобой всё это время, — говорю я. — Практически.

Эдди ухмыляется:

— Я договорилась о встрече со своим адвокатом, и это было не твоё дело, — произносит она.

— Когда?

— Не будь таким любопытным, Хендрикс, — говорит она отрывистым голосом. — Не всё в моей жизни – твоё чёртово дело. Когда я раньше говорила, что мне не нужна няня, я имела это в виду. По совету моего адвоката, я остаюсь с тобой до тех пор, пока всё это не разрешится.

— Чёрт, ты тоже не пикник, сладкие щёчки, — молвлю я и ломаю голову, пытаясь понять, когда, чёрт возьми, она разговаривала со своим адвокатом. Меня раздражает, что она пыталась избавиться от меня. И это после того, как я был таким чертовски сговорчивым, ходил за продуктами и готовил для неё и воздержался от того, чтобы сорвать с неё одежду в чёртовом коридоре.

Кто я такой, так это чёртов святой.

— Ну, тогда, может быть, тебе стоит уволиться, — она смотрит на меня, приподняв брови, практически бросая мне вызов уйти.

— Не-а, — отвечаю я. — Это было бы слишком просто. Я бы предпочёл быть у тебя в заднице двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

— У меня в заднице, — говорит она. — Это суперпрофессионально, Хендрикс.

— Да, я такой, — произношу я. — Я профессионал. Вот почему я не сказал, что буду ползать по твоей заднице, как один из твоих стрингов.

Эдди морщит нос:

— Тот факт, что наши родители посчитали, что именно ты должен присматривать за мной, демонстрирует полное отсутствие у них здравого смысла.

— Согласен, — говорю я, поднимая свою чашку с кофе в шутливом жесте «ура». — Это шокирует. Ужасно, на самом деле.

Эдди соскальзывает с барного стула с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой:

— Они думают, что ты никогда не посмотришь на меня так, как тогда, в коридоре, — говорит она, поворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.

Наши родители чертовски слепы. Я так смотрел на Эдди в течение двух лет, прежде чем уйти. Глядя на неё таким образом, я именно поэтому вступил в морскую пехоту. Я думал, это поможет мне выбросить её из головы. Вместо этого закончил тем, что думал о ней таким образом в течение пяти чёртовых лет.

Я говорю себе, что мне нужно перестать смотреть на неё таким образом.

Может быть, на этот раз до меня наконец дойдёт.

Глава 11

Эдди

Шесть лет назад

Я лежу на спине на одеяле, которое делю с Хендриксом, смотрю в ночное небо, заложив руки за голову. Мы лежим там вместе в тишине, и я слушаю, как набегают волны – этот звук успокаивает, как колыбельная. Хендрикс сегодня был странным, хотя мы провели весь день тусуясь вместе, занимаясь глупой туристической ерундой, играя в мини-гольф, картинг и фрисби на пляже. Да, слишком крутой для жизни Хендрикс играл во фрисби. Очевидно, с ним что-то не так. Я наполовину обеспокоена тем, что он вот-вот скажет мне, что у него серьёзная болезнь.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что случилось бы, если бы тебя не было на том шоу? — спрашивает он, нарушая тишину между нами.

— Да, — говорю я. — Моя мама, Грейс и я вернулись бы туда, где мы были до шоу.

— Неужели всё было так по-другому? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, горько смеясь. — Конечно, всё было чертовски по-другому.

Хендрикс, выражая недовольство, принимает сидячее положение. Я не вижу его лица в вечерней темноте, но я знаю, что он смотрит на меня, и это заставляет меня чувствовать себя неловко, когда я лежу здесь. Я чувствую, как знакомый жар пробегает по мне при мысли о том, что я нахожусь под его пристальным взглядом.

— Ты теперь всегда ругаешься.

— Что я могу сказать? — спрашиваю я. — Ты влияешь на меня.

— Я надеюсь, что нет, — говорит он. — Ты не должна ничего от меня брать.

— Почему нет?

— Потому что я плохо влияю на тебя, девочка Эдди, — отвечает он. Я слышу, как он шарит в поисках сигареты, а затем пламя зажигалки освещает его лицо в мерцающих тенях. Он смотрит на меня, огонёк сигареты придаёт ему жутковатый вид. — Я нехороший человек.

— Не будь тупицей, — говорю я, переворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на него. — Почему ты снова закурил?

Хендрикс пожимает плечами:

— Потому что я тупица.

— Ты не оказываешь плохого влияния, — говорю я.

— Это ты мне говоришь.

— В отличие от моей матери? — спрашиваю я. — Или твоего отца?

— Знаешь, им бы это не понравилось, — произносит он. — Я не должен был быть здесь с тобой. В дорожной поездке.

— И что? — спрашиваю я. — Мы можем потусоваться. Что в этом плохого? Почему бы нам не отправиться в автомобильное путешествие?

Хендрикс отворачивается, выпуская дым в противоположном направлении, а затем поворачивается лицом к воде, не глядя на меня, и сидит молча. Моё сердце бешено колотится в груди, и я сажусь на одеяло, подтягивая колени и обхватывая их руками. Я думаю, Хендрикс вот-вот скажет мне, что мы больше не можем быть друзьями.

Такое ощущение, что у нас разговор о расставании, за исключением того, что на самом деле ты не можешь расстаться с кем-то, с кем не встречаешься. Дело в том, что я не хочу быть просто друзьями с Хендриксом. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, по моему телу словно проходит электричество. Это ненормально. Это не то, что происходит, когда парни, с которыми я встречалась, пытались взять меня за руку, или поцеловать, или... зайти дальше этого.

И всё, о чём я могу всё время думать – каково было бы Хендриксу прикоснуться ко мне.

— Иногда дорожное путешествие – это не просто поездка на машине, девочка Эдди.

— Ты такой надоедливый, — говорю я только потому, что не знаю, что ещё сказать.

Я слышу, как он выдыхает:

— Ты и сама не любитель пикника, сладкие щёчки.

— И всё же ты продолжаешь тусоваться со мной.

— Что я могу сказать? — спрашивает он. — Я просто жажду наказания.

— Теперь ты говоришь, что тусоваться со мной – это наказание, — отвечаю я.

Он долго молчит, прежде чем заговорить.

— Это чёртова пытка, — молвит он. — Каждое мгновение каждого грёбаного дня, когда я рядом с тобой – это грёбаная пытка.

Напряжение в его голосе заметно по тому, как он надрывается по краям. Моё сердце стучит громче, и мне интересно, слышит ли он это в вечерней тишине. Неужели он не понимает, что для меня чертовски мучительно всё время быть рядом с ним, хотеть его так, как я этого хочу?

— Так зачем вообще тусоваться со мной, если тебе это так не нравится, Хендрикс?

— Ты не понимаешь, девочка Эдди, — говорит он, не двигаясь с места.

— Не понимаю чего?

— Быть вдали от тебя в миллион раз хуже.

***

Наши дни

Находиться в тесном контакте с Хендриксом после того, что произошло – форма пытки, жестокое и необычное наказание. Я хотела сама поехать в студию звукозаписи, но звукозаписывающий лейбл прислал машину, чтобы отвезти нас на интервью журналу, а затем на сессию звукозаписи, как будто они не доверяют мне прийти одной. Так что теперь я вынуждена сидеть в футе от него, притворяясь, будто между нами ничего не произошло. Притворяясь, что Хендрикс не слышал, как я произносила его имя из-за двери моей спальни.

Одна только мысль об этом заставляет меня вспыхнуть добела.

Итак, мы сидим здесь, по разные стороны машины, игнорируя друг друга, Хендрикс смотрит прямо перед собой, а я просматриваю сообщения на своём телефоне, пытаясь отвлечься от того факта, что с того места где сижу, я чувствую запах лосьона после бритья Хендрикса.

— Ты корчишь рожицу, — говорит Хендрикс.

Он даже не смотрит на меня, сидя рядом со мной на заднем сиденье машины, так откуда ему знать?

— Это моё обычное выражение, — отвечаю я.

— Нет, это не так, — молвит он. — Это твоё лицо, проверяющее эсэмэски, которые ты ненавидишь.

— Откуда ты знаешь, что я получаю текстовые сообщения, которые ненавижу? Ты читал мои сообщения? - спрашиваю я, мой голос повышается на октаву. — Ты не можешь этого делать!

— О боже, расслабься, Эдди, — говорит он, смеясь. — Никто не читает твои текстовые сообщения. Ну, АНБ, вероятно, читает, но это всё. Я просто высказал наблюдение. В последнее время у тебя часто такое выражение лица. Тебе нужно остыть, чёрт возьми.

— О.

Я смотрю на самое последнее сообщение от Джареда.

«Серьёзно, Э. Не будь стервой. Ты знала, во что ввязываешься. И не вставляй меня в эту грёбаную песню».

Это сообщение номер пятнадцать от Джареда за последнюю неделю, с тех пор как я ушла от него в клубе. Четыре утра, и ему делали минет в туалете грязного клуба, в который он настоял, чтобы я пошла с ним и его друзьями отпраздновать его день рождения. Но это я такая стерва.

Я нажимаю кнопку удаления. Как будто я написала бы какую-нибудь песню об этом придурке. Кроме того, звукозаписывающий лейбл пишет и одобряет все мои песни – это происходит уже много лет. Я всего лишь рупор.

Пришло сообщение от моей подруги Сапфир:

«Привет! Где, чёрт возьми, ты была? Вечеринка сегодня ночью. Позвони мне».

— Оу, — говорит Хендрикс. — Это тот парень, который пишет тебе смс?

— Бывший, — многозначительно говорю я и переворачиваю сотовый лицевой стороной вниз, как будто от этого сообщения исчезнут. — И это не твоё дело.

— Значит, это сообщение от бывшего парня.

— Какую часть «не твоего ума дело» ты не слышал?

— Что ты сказала? — Хендрикс остаётся невозмутимым, прикладывая ладонь к уху.

— Умора, Хендрикс.

— Ты всегда делаешь мне комплименты, — говорит он.

— Не принимай их близко к сердцу.

— Этому придурку лучше бы не писать тебе смс, — произносит Хендрикс. Он заглядывает в папку, просматривая расписание на неделю, хотя я знаю, что он уже выучил его наизусть.

— Мой последний телохранитель не был таким болтливым, — говорю я. — И он не пытался влезть в мою личную жизнь.

Хендрикс поворачивается и смотрит на меня:

— Твой последний телохранитель позволил тебе встречаться с этим говнюком.

— Он не разрешал мне ни с кем встречаться, — отвечаю я, раздражённая его тоном. — На случай, если ты не заметил, сейчас две тысячи пятнадцатый год, а не тысяча восьмисот пятнадцатый, и я могу встречаться с кем захочу, чёрт возьми. Придурок он или нет.

— Не в моё дежурство, — говорит Хендрикс.

— Твоё дежурство? — я так раздражена, что, кажется, моя голова может взорваться. — Я не ребёнок, Хендрикс. И в твои должностные обязанности входит быть телохранителем, а не каким-то архаичным защитником моей вагины.

— Ты – моя подопечная, — говорит Хендрикс. — А это значит, что твоя «вагина» – часть моего дежурства.

— Никто не опекает мою вагину, — говорю я, повышая голос. — И уж тем более не мой чёртов сводный брат.

Хендрикс поворачивается ко мне лицом, его глаза сужаются.

— Ты думаешь, это из-за этого всё происходит? — он рычит. — Какое-то ложное чувство защищённости, потому что я твой сводный брат?

— Нет, — отвечаю я приглушённым голосом. Тонированное стекло поднято, отделяя нас от водителя, но я волнуюсь, что он слышит каждое слово из того, что мы говорим. — Ты просто злишься, потому что не можешь заполучить меня, и ты не хочешь, чтобы я досталась кому-то другому.

Слова вырываются, подпитываемые эмоциями, прежде чем я успеваю их остановить, и сразу же жалею, что произнесла их. Я зажимаю рот рукой, подавленная.

Зачем я это сказала?

Как раз в тот момент, когда я собиралась проигнорировать Хендрикса, я сказала нечто глупое и оскорбительное, нечто ужасное.

Хендрикс наклоняется ближе ко мне, его рот у моего уха.

— Если бы я хотел тебя, я бы овладел тобой прямо здесь, прямо сейчас, сладкие щёчки, — шепчет он. — Просто для твоего сведения.

Я заставляю себя рассмеяться, но нет ничего смешного в том факте, что возбуждение пробегает по моему телу:

— Неужели?

Машина останавливается, и Хендрикс обходит её, чтобы открыть мою дверцу. Он наклоняется и снова тихо говорит со мной.

— Это грёбаное обещание, девочка Эдди, — молвит он, протягивая руку, чтобы помочь мне выйти из машины.

Я беру его за руку и получаю тот же электрический разряд, который всегда испытываю, когда прикасаюсь к нему.

— Что ж, тогда хорошо, что никто из нас не хочет друг друга.

Глава 12

Хендрикс

Пять лет и шесть месяцев назад

— Я не знаю, как, чёрт возьми, тебе это удаётся, чувак.

Тейлор передаёт бонг мне, выпуская струйку дыма по комнате. Я передаю его Брэндону, сам обходя его стороной, но они не замечают. Мы все слишком заняты, наблюдая, как Эдди проходит мимо гостевого дома, одетая в джинсы и с гитарой в руках. Эдди, которую я пытался выкинуть из своей грёбаной головы после той дурацкой поездки. Эдди, которая всё ещё мила со мной после того, как я сказал ей проваливать, потому что мне больше не нужна её чёртова помощь в плавании, хотя это ложь. Я просто не хочу, чтобы она была на расстоянии вытянутой руки от меня в бассейне, почти без одежды, чтобы вода стекала по её коже, практически требуя, чтобы я провёл языком по её телу. Эдди, которая говорит мне, что скучает по разговорам со мной. Эдди, которая разбивает моё грёбаное сердце каждый раз, когда смотрит на меня.

Я почувствовал облегчение, когда она уехала в турне на три месяца, но я был неправ насчёт всей этой истории с глаз долой, из сердца вон. Я был прав насчёт того, что быть вдали от неё ещё хуже. Это в миллион раз хуже, чем быть рядом с ней.

Я говорил себе, что то, что я держусь от неё подальше, для её же блага. У неё есть будущее, настоящее. И я ухожу.

Я держал это в секрете от неё.

— Посмотри на эту задницу в этих штанах, — говорит Тейлор, ударяя Брэндона по руке. — Тебе нужно помацать её по братски, Хендрикс.

— Это моя грёбаная сводная сестра. Не будьте мудаками.

— Я бы хотел засунуть свой член в твою сестру, — говорит Брэндон, улюлюкая. — Ты же знаешь, что у неё отличная задница.

— Пошёл ты.

Я встаю и пересекаю комнату, наблюдая, как Эдди идёт по траве. Она направляется к месту на другой стороне участка, к той роще, где она сидит и играет на гитаре. Я знаю, что она направляется именно туда, потому что видел, как она пробиралась туда миллион раз. У неё в доме есть музыкальная комната, но она ею почти не пользуется. Кажется, никто этого не замечает, кроме меня.

— О-о-о, чувствительный, — говорит Тейлор. — Пожалуйста. Только не говори нам, что ты не дрочил при мысли об этой сладкой киске.

— Я сказал – она моя грёбаная сводная сестра, — отвечаю я, пытаясь отмахнуться от этого. Они все время так говорят о цыпочках, и это не выводит меня из себя так, как сейчас. Прямо сейчас я думаю, что мог бы просто убить их обоих голыми руками.

— Сводная сестра, да, точно, — говорит Брэндон, смеясь. — На твоём месте я бы зарылся по самые яйца в эту щёлку.

— Убирайся, — говорю я тихим голосом.

— Чувак, успокойся, — произносит Тейлор. — Чёрт, чувак, ты что, под кайфом или что-то в этом роде? Ты ведёшь себя как сука.

— Я сказал – убирайтесь. Нахуй. Отсюда, — повторяю я, подчёркивая каждое слово осторожной паузой. Мои руки сжаты в кулаки, и я думаю о том, чтобы врезать им обоим по чёртовым физиономиям за то, что они так отзываются об Эдди, но вместо этого я открываю дверь. — Немедленно.

Они оба сидят, развалившись на диване, и тупо смотрят на меня.

— Мы ничего такого не имели в виду, Хендрикс, — говорит Брэндон. — Господи Боже.

— Забирайте своё барахло и уходите, — повторяю я, наблюдая, как до них доходит, что я не шучу. Брэндон забирает бонг с собой, как будто это один из его школьных учебников или что-то в этом роде, а Тейлор пожимает плечами, проходя мимо меня.

— Не то чтобы она была большой девственницей или что-то в этом роде, — говорит он. — Я слышал, что она трахалась с тем кантри-певцом, как, чёрт возьми, его зовут?

Я бью Тейлора прямо в его тупой грёбаный рот.

***

Наши дни

Смотреть, как поёт Эддисон, не похоже ни на что другое на земле. У неё один из тех голосов, который заставляет вас остановиться как вкопанного, бросить всё, что вы делаете, затаить дыхание и прислушаться, потому что вы знаете, что слышите что-то особенное. Вы не можете слышать, как она поёт, и не знать этого с уверенностью.

Я понял это в тот самый первый раз, когда лично услышал, как Эдди поёт. Она сидела снаружи, под той рощей, скрестив ноги и босиком, в этой розово-голубой разноцветной юбке, её волосы развевались на ветру. Она выглядела как переселенка с Вудстока, современная хиппи, играющая на гитаре и поющая что-то задумчивое и грустное с закрытыми глазами. Она не знала, что я был там, и я стоял совершенно неподвижно, пока она играла.

Она была так зла, когда открыла глаза и увидела, что я стою там, что пригрозила швырнуть в меня своей гитарой.

Сейчас я наблюдаю за ней с другой стороны стекла, когда она поёт эту отстойную попсовую песенку с лёгким акцентом, которая, должно быть, как нельзя лучше подходит к её голосу, синтезированному и изменённому до такой степени, что он едва ли звучит как у девушки, которую когда-то знал. Однако, даже когда она поёт эту чушь, у неё всё ещё есть это качество. У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я её слушаю.

Она ненавидит эту песню. Это написано у неё на лице.

Эдди снимает наушники с ушей.

— Я не уверена насчёт последнего фрагмента, — произносит она, и её голос слышен через звуковую систему.

Один из парней за звуковой системой, Большой Майк, показывает ей жест «большой палец вверх».

— Он хорош, — говорит он, возясь с рычагами и прочим дерьмом на звуковой системе. Эддисон сказала мне, что я должен пойти заняться чем-нибудь другим, пока она здесь, настаивала, что мне не нужно «слоняться вокруг и пугать людей», и, если бы это был кто-то другой, я бы ушёл отсюда, честно говоря. Но если бы я не собирался этого делать раньше, я бы передумал в ту минуту, когда увидел парня, который стоит в кабинке звукозаписи рядом с ней.

Дин Такер. Если Эдди – кантри-возлюбленная Америки, то он, чёрт возьми, какой бы ни была мужская версия. Он светловолосый и голубоглазый, парень, в которого каждая поклонница кантри-музыки хочет швырнуть своими трусиками. И они сотрудничают над альбомом. Эдди, к счастью, не упомянула, что записывает с ним дуэт.

— Давайте запишем ещё один дубль, — говорит Большой Майк.

Дин наклоняется и что-то говорит Эдди, и его рука покровительственно касается её плеча. Покровительственно или интимно, я не уверен, как именно. Я сжимаю и разжимаю руки, прижатые к бокам. Она смеётся и заправляет волосы за ухо.

К чёрту всё это. Я не могу смотреть, как Эдди поёт песню о любви с мистером Совершенством. Выскользнув из кабинки, я подхожу к торговому автомату, где кладу доллар, и моя газировка застревает. Я ударяю по машине кулаком – раз, два, три раза.

— К чёрту это дерьмо, тупой грёбаный сукин сын.

— Красочный словарный запас, — звук женского голоса позади меня пугает меня. — Ты бьёшь по этой машине так, словно она изменила тебе с твоей девушкой.

— Я просто пытаюсь чего-нибудь выпить, — отвечаю я, глядя на темноволосую девушку, стоящую передо мной. Она миниатюрная – действительно миниатюрная, ростом мне по плечо, даже в туфлях на шпильках, которые она носит. Тоже симпатичная, по-нэшвилльски. Вероятно, это как раз то, что мне нужно. Отвлекающий манёвр от Эдди.

— Ну, а теперь, — говорит она, её голос практически мурлычет. — Если ты хочешь выпить, всё, что тебе нужно сделать, это попросить мой номер телефона, сладкий.

Я не могу удержаться от смеха.

— Это очень... прямолинейно, — говорю я.

— Нет смысла ходить вокруг да около, — произносит она, подмигивая. — Я имею в виду, если только ты не увлекаешься подобными вещами.

Чёрт возьми, она слишком сгущает краски.

«И она великолепна – звезда кантри-музыки великолепна», понимаю я.

— Ты певица?

— Ты шутишь, да, сладкий? — спрашивает она, упирая руку в бедро.

— Это значит «да»?

— Ты жил под скалой? — спрашивает она, склонив голову набок и изучая меня глубокими карими глазами.

— Близко, — отвечаю я, пожимая плечами. — Я много раз бывал за границей. Военный.

Отчасти это правда. Я не добавляю, что живу в Нэшвилле уже шесть месяцев.

— О, солдат, — говорит она.

— Морской пехотинец, а не солдат, — поправляю я её. Эта ошибка сразу же начинает действовать мне на нервы.

Она пожимает плечами.

— Без разницы, — говорит она легкомысленным голосом, и это раздражает меня ещё больше. — Мне нравятся мужчины в форме. Я Кэссиди Белл.

— Ну, я больше не ношу форму, — молвлю я. Я хочу, чтобы этот разговор поскорее закончился. Я был неправ насчёт того, что мне нужно было отвлечься. Отвлекающие факторы, подобные этому, раздражают. Она чего-то ждёт – думаю, чтобы я представился. Чего я не делаю.

Мне тоже всё равно. Я устал от неё, и прошло уже десять секунд с тех пор, как я встретил её. Я не могу встретить кого-то, кто бы сразу же не действовал мне на нервы. Я думаю, что это личная проблема.

— И ты всё ещё не знаешь, кто я? — спрашивает она. Затем она надувает губы, и я внутренне стону. Почему она должна была именно надуться? Она думает, что это выглядит мило, но это выглядит так глупо, что я не могу этого вынести.

— Она Кэссиди Белл, — Эдди идёт по коридору, за ней следует мистер Совершенство. — Ты действительно не знаешь, кто она? — Эдди обнимает её, а Кэссиди снова дуется на меня.

— Он не знает, — говорит Кэссиди. — Но его внешность компенсирует его неудачу в этом отношении.

Эдди игнорирует комментарий Кэссиди о моей внешности и указывает на мистера Совершенство позади себя.

— Хендрикс, я удивлена, что ты не слышал о Кэссиди.

— На самом деле я не слушаю кантри, — отвечаю я, раздражённый всем этим. Я чувствую себя так, словно нахожусь на коктейльной вечеринке, болтаю со всеми богатыми людьми и чертовски не в своей тарелке. — Извини.

Эдди хмурит брови и бросает на меня взгляд. Этот взгляд говорит о том, что она мной недовольна. Она может быть недовольна сколько угодно. Я недоволен, что она флиртует здесь с мистером Совершенством.

Кэссиди нацеливается на мистера Совершенство, выражение её лица светлеет:

— Ну, конечно, я знаю, кто ты, — говорит она. — Ты Дин Такер. Я твоя большая фанатка...

Дин ухмыляется.

— Ты что, шутишь? — спрашивает он. — Я твой большой фанат.

И вот так, все хихикают, руки соприкасаются, и мы с Эдди стоим там, наблюдая за происходящим – свидетели этого крушения поезда.

— Что ты только что сказал? — шепчет Эдди.

— Ничего.

— Ты сказал, что это крушение поезда.

Чёрт.

— Я не осознавал, что сказал это вслух, — отвечаю я.

Она говорит тихо, хотя динамичный дуэт уже хихикает и идёт вместе в другом направлении по коридору.

— Ну, ты это сделал, — говорит Эдди. — И я думаю, что они вряд ли являются крушением поезда, Хендрикс.

— По сравнению с чем именно?

— Нами.

— Ты хочешь сказать, что мы – крушение поезда? — спрашиваю я.

— Конечно, это так.

— Мы не можем быть крушением поезда, Эдди, — говорю я. — Нет никаких «нас». Никогда не было. Никакого крушения нет. Никаких обломков. Ничего.

— Потому что ты этого не хочешь, — отвечает она, поворачиваясь ко мне лицом. Её руки на бёдрах, и я хочу подхватить её и прижать к стене позади неё, засунуть в неё свой член и взять её. Я хочу овладеть ею. Это самая большая чушь, звучащая как у пещерного человека, но это то, чего я хотел с первой секунды, как увидел её, когда она спускалась по лестнице в своём большущем особняке. Даже когда терпеть её не мог, я хотел её.

— Чего я не хочу, сладкие щёчки?

— Ты знаешь, — отвечает она.

— Объясни мне это по буквам, — говорю я, прислоняясь к стене, мои руки над её головой, намеренно не прикасаясь к ней, потому что если дотронусь до неё рукой, всё будет кончено. Я буду принадлежать ей. Поэтому я упираюсь руками в стену, не двигаясь, и просто смотрю на неё. Я вдыхаю её запах и стою там, парализованный. — Потому что я думаю, что ты была единственной, кто сказал «нет». Но если ты думаешь...

— Это не так, — говорит она. Её рот открывается и закрывается, как будто она хочет сказать что-то ещё, но не говорит. Она глубоко вдыхает, и я смотрю на верхушки её грудей под рубашкой, и мне хочется зарыться лицом в эти сиськи. Затем она прочищает горло. — Я не знаю, — на этот раз более твёрдо.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда мы договорились. Никто из нас ничего не хочет.

— Мы договорились.

— Хорошо, — говорю я. — Потому что пришло время ужина с семьёй, и никто из нас не захочет ничего неподобающего на семейном ужине.

— Отстой.

Глава 13

Хендрикс

Пять лет и пять месяцев назад

— Но это несправедливо, — Эдди роняет вилку, и она со звоном падает на её тарелку. — Ты сказал, что если я закончу тур в этом году, то смогу провести выпускной год в обычной средней школе, с обычными детьми.

Я нарезаю стейк и смотрю в свою тарелку, не зная, то ли мне промолчать, то ли Эддисон разозлится на меня за то, что я защищаю её. Или стоит ли мне просто пойти накуриться с друзьями. Последний вариант звучит чертовски лучше, чем моя текущая ситуация.

— Ты не можешь быть такой наивной, Эддисон, — говорит её мать, глядя на неё с презрением. Мать Эдди – Венди, навсегда известная мне как Злая Стерва, вообще не удосуживается взглянуть на меня. Очевидно, это ниже её достоинства. У меня в голове не укладывается, как такая чёртова белая шваль может считать кого-то ниже себя, но ей каким-то образом удаётся регулярно выражать своё презрение практически ко всем. Некоторые люди, по крайней мере, притворяются терпимыми и добрыми, и только позже ты узнаешь, что они придурки. Но не злая Стерва. Она была ужасна с самого начала, так что я думаю, это правильно, что она оказалась с моим отцом. — Мне трудно поверить, что ты настолько глупа.

— Да, наверное, было наивно думать, что я могу быть счастлива, — говорит Эдди.

— Эддисон, — перебивает полковник. Я думаю, самое время. Мой отец, мягко говоря, не самый лучший родитель, но, по крайней мере, у него бывают моменты, когда он не ведёт себя как придурок. — Одна вещь, которую ты усвоишь в жизни – личное счастье переоценивают.

— И это всё? — спрашиваю я, не утруждая себя подавлением своего горького смеха. — Счастье переоценивают? Это твой лучший совет? Ради бога, она просится в государственную школу, а не говорит о том, чтобы сбежать и жить в коммуне. На самом деле это не так уж и важно.

— Держись подальше от этого, Хендрикс, — предупреждает полковник.

— Или что? — спрашиваю я. — Ты снова отправишь меня в военное училище? Был там, сделал это, сэр. Срочная новость – военная академия не хочет, чтобы я возвращался. Так что тебе чертовски не повезло. Ты застрял здесь со мной.

— И очевидно, что ты ничему не научился из этого опыта, — говорит он пристально глядя на меня. — Как бы сильно я ни предпочитал армию, по крайней мере, морская пехота привьёт тебе некоторую дисциплину.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на Эдди.

«Пожалуйста, не дай ей понять, что он только что сказал», — молюсь я про себя. Я ей не говорил. Я всё время собираюсь сказать ей, но потом не делаю этого. Никогда не кажется, что сейчас подходящее время сообщать кому-то такие новости. Она возненавидит меня.

«Или, может быть, ей будет насрать», — думаю я. Потому что ей всё равно, и всё это у меня в голове. Это мой настоящий страх.

Эдди медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня:

— Морские пехотинцы, — произносит она ровным голосом. — О чём он говорит?

— О, твой сводный брат вступает в морскую пехоту, — отвечает мать Эдди, отмахиваясь от меня взмахом руки. — Я думала, ты уже знаешь. И в любом случае, я подумала, что у тебя может быть ещё один приступ из-за государственной школы. Вот почему я нашла для тебя индивидуальный вариант. Это не репетитор, пока ты не расстроилась. Это действительно частный вариант для детей, ведущих такой же образ жизни, как у нас.

Я слышу мать Эдди, но её слова не доходят до моего сознания. У меня кружится голова, и я просто смотрю на Эдди, которая медленно качает головой, глядя на меня.

— Эдди, — начинаю я, когда она встаёт и бросает салфетку на свой едва тронутый стейк. — Я хотел сказать...

— Пошёл ты, Хендрикс, — говорит она ровным и спокойным голосом, но я вижу, что её глаза наполняются слезами. — Пошли вы все к чёрту.

— Эддисон Стоун, — произносит её мать. — Это неуместно и…

— Отпусти её, — говорит полковник, кладя руку на плечо жены. — Подростки и их эмоции.

— Она не эмоциональна, — шиплю я. — Вы оба просто придурки.

— Хендрикс Коул, — рявкает мой отец. Но его голос становится мягче, потому что я уже ухожу, иду за Эдди через столовую и коридор. Я ищу её в спальне, а затем в музыкальной комнате, хотя знаю, что её там не будет. Я нахожу её снаружи, она идёт через двор, повернувшись ко мне спиной.

— Эдди, — кричу я. Она набирает скорость, когда я окликаю её.

— Оставь меня в покое, Хендрикс.

Я топаю по траве, всё больше раздражаясь на своего отца за то, что он сбросил эту маленькую сенсацию о моём вступлении в морскую пехоту. Я также злюсь на себя за то, что не сказал ей раньше. Я должен был просто собраться с духом и сказать ей.

— Эдди, да ладно, — кричу я. — Остановись и дай мне догнать тебя.

— Я не шучу, Хендрикс, — но она останавливается, потому что находится на краю участка, а дальше деревьев идти некуда, разве что вниз по оврагу.

— Эдди.

— Просто уходи, — она стоит спиной ко мне, скрестив руки на груди, и я, чёрт возьми, не могу просто развернуться и уйти.

Я подхожу к ней сзади, беру за запястье, хотя она пытается отмахнуться от меня, и разворачиваю её лицом к себе. Она смотрит вниз, на землю рядом с нами, на что угодно, только не на меня.

— Я собирался сказать тебе, Эдди, — говорю я. — Я просто... Чёрт, я не знал, как.

— Почему? — спрашивает она срывающимся голосом.

— Я... просто... не смог подобрать нужных слов, ясно? — говорю я. — Я продолжал искать подходящее время, но оно никогда не было подходящим.

— Семейный ужин был чертовски прекрасным времяпрепровождением, — произносит она. — Услышать это от твоего отца было просто потрясающе.

— Тебя не было, Эдди, — говорю я. — Ты была в туре и...

— Ты ненавидишь военных, — молвит она, качая головой. Она смотрит на меня с такой грустью и разочарованием, что боль внизу моего живота грозит прогрызть в нём зияющую дыру шириной в милю. — Почему?

Я всё ещё крепко сжимаю её запястье, и мне хочется схватить её за другую руку. Я не могу прикоснуться к ней, не желая её.

— Я не могу...

— Потому что ты ненавидишь меня ещё больше, — говорит она, стиснув зубы. Она смотрит на меня снизу-вверх, её глаза сверкают. — Так вот в чём дело, не так ли? Ты злишься на меня с тех пор, как мы отправились в путешествие, и ты ненавидишь меня по какой-то причине, но мне не говоришь, и ты собираешься вступить в морскую пехоту, и ты не можешь уйти. Ты просто не можешь. И ты, чёрт возьми, не можешь ум...

Я знаю, что она собирается сказать. Она собирается сказать «умереть». И я не позволю ей это произнести. Я прижимаюсь губами к её губам, целуя изо всех сил. Мне всего семнадцать, через несколько месяцев исполнится восемнадцать, так что у меня не должно быть потрясающих моментов. Может, я и молод, но я достаточно знаю о жизни, чтобы понять, когда какой-то момент отличается от всего остального, что когда-либо случалось раньше или, вероятно, когда-нибудь произойдёт в будущем.

Вот на что это похоже, когда я целую её.

Это слащаво и банально, как в каком-нибудь романтическом фильме, но я клянусь своей жизнью, что всё останавливается. Мир перестаёт вращаться вокруг своей оси, отстойные родители, лейбл звукозаписи, обожающие фанаты и глупые друзья отходят на второй план, и остаёмся только Эдди и я, и никто другой.

Я целую её так, как никогда никого раньше не целовал, и как будто знаю, что больше никогда никого не поцелую.

Когда я отстраняюсь от неё, то выдыхаю воздух, который задерживал, держа её лицо в своих ладонях. Её губы пухлые и припухшие, она говорит, задыхаясь:

— Не уходи.

***

Наши дни

— Тебе не кажется странным, что они так и не съехали с этого места? — спрашиваю я. Мы сидим в машине на подъездной дорожке, а дождь льёт на лобовое стекло, стекая по стеклу ручейками.

Эдди закатывает глаза.

— С чего бы это им? — она спрашивает. — Оно было оплачено моими контрактами на запись. Кто бы не захотел бесплатный особняк?

— Ты могла бы продать его, — говорю я ей, когда мы заходим внутрь. — Поговори со своим адвокатом.

Эдди пожимает плечами.

— Моя мать уже не так ужасна, как раньше, — произносит Эдди.

— Они подстроили так, что ты в итоге застряла со мной, — замечаю я.

— Точно, — говорит она. Эдди подмигивает мне, затем отворачивается и идёт вперёд по коридору, прежде чем я успеваю ответить. Значит, теперь ей нравится быть со мной? — Мама, — молвит Эдди. Злая Стерва приветствует её воздушными поцелуями в щёки, как будто мы в Париже, а не в грёбаном Нэшвилле, штат Теннесси. Она тоже делает движение, чтобы поцеловать меня в воздухе, но я поднимаю руку и качаю головой.

— Привет, Венди, — говорю я.

— Что ж, вы двое опаздываете, — вот и всё приветствие, которое я получаю, прежде чем она поворачивается с коктейлем в руке. На ней ярко-бирюзовый шёлковый брючный костюм и туфли на каблуках, как будто она устраивает званый ужин. — Мы уже в столовой.

— Мы? — спрашивает Эдди. — Ты не говорила нам, что будет кто-то, кроме семьи, — я слышу раздражение в её голосе и знаю, что она подумывает о том, чтобы уйти отсюда.

— О, не будь невежливой, Эдди, — произносит её мать.

Полковник встаёт, указывая на людей за столом, пожилую пару и парня примерно моего возраста. Парень встаёт с салфеткой в руке, и я вижу, как он разглядывает Эдди. Я решаю, что, если поймаю его за этим ещё раз, мне, очевидно, придётся убить его.

— Это Мартина и Рудольф Бентоны и их сын Тастин, — говорит Полковник.

— Мы просто должны сделать это в другой раз. На самом деле мы одеты не для ужина или чего-то в этом роде, — произносит Эдди, разглядывая свою одежду. На ней чёрные леггинсы и длинная рубашка из какого-то розового материала, который переливается, когда она двигается. Она выглядит потрясающе, но тогда Эдди могла бы сделать бумажный пакет похожим на платье за десять тысяч долларов. — Поскольку мы не знали, что придём ни на что, кроме семейного ужина, мама.

— Чепуха, — говорит Злая Стерва, нервно смеясь. Она кладёт руку на спину Эдди, чтобы направлять её. — Я подумала, ты могла бы присесть рядом с Тастином. На самом деле, у вас двоих много общего.

Эдди морщит лоб, но медленно обходит стол, чтобы сесть. И я сразу понял, что это такое. Это наши родители настраивают Эдди с помощью этого очевидного инструмента – Тастина. Они сводничают с ней. Я уверен, что у них есть какой-то план действий, поскольку на самом деле они действуют только из личных интересов.

Всё это вызывает у меня такое отвращение и ярость, что не осознаю, что я единственный, кто стоит, прижав руки к бокам, пока мой отец не говорит:

— Хендрикс, вон там для тебя есть место.

Отлично. У меня есть выбор: убраться отсюда к чёртовой матери и оставить Эдди с каким-нибудь придурком, с которым мои родители пытаются её свести, или сидеть напротив неё за ужином с придурком, с которым мои родители пытаются её свести, молча кипя и проглатывая свой гнев.

Чертовски круто.

Эдди бросает на меня долгий тяжёлый взгляд через стол. Я узнаю этот взгляд. Это взгляд типа «тебе-лучше-ничего-не-делать». Я делаю глоток воды и подмигиваю ей.

Вызов принят.

Я молчу, пока наши родители представляют друг друга и ведут светскую беседу. Я узнаю, что Бенсоны финансируют независимые фильмы. Это точка зрения Злой Стервы.

— Я и не знал, что ты вообще интересуешься актёрским мастерством, Эдди, — многозначительно говорю я.

Её мать прерывает её прежде, чем она успевает это сделать:

— Эдди была бы блестящей актрисой, и у неё всегда была мотивация расширять свою карьеру и свой бренд как можно в большем количестве различных направлений, именно поэтому мы создаём линию одежды и парфюмерию. Ты же знаешь, его будут продавать во всех крупных универмагах.

— Это впечатляет, — говорит Тастин. — Для кого-то столь юного.

Эдди смеётся и отпивает воды.

— Ты моего возраста, не так ли? — спрашивает она. — Мои родители сказали, что у тебя степень MДA (прим.перев. – магистр делового администрирования). Ты что, какой-то вундеркинд?

— Мне очень повезло, — отвечает Тастин, пожимая плечами с явно ложной скромностью, и я закатываю глаза. Эдди не купится на чушь этого парня. Он такой... чертовски вкрадчивый, со своими тщательно растрёпанными волосами, точёным подбородком и наманикюренными ногтями. На нём костюм, который, я уверен, стоит дороже, чем моя дерьмовая машина.

— Ты скромничаешь, — Эдди улыбается и вытирает рот салфеткой. Затем она заправляет волосы за ухо. Этот жест почти сводит меня с ума.

— Нет, я бы сказал, что ему чертовски повезло, — говорю я.

— Хендрикс, — предостерегает полковник. — Сейчас не время и не место.

— Твои родители сказали мне, что ты телохранитель Эдди, — говорит Тастин, поднося ко рту вилку с рыбой. — Так что я бы сказал, что тебе повезло гораздо больше, чем мне.

Эдди нервно смеётся.

— Я не уверена, что Хендрикс согласится с тобой, — отвечает она. — Он точно не напрашивался на то, чтобы оставаться со мной.

— У него было не так много других вариантов, — говорит полковник вполголоса.

Злая Стерва болтает с родителями Тастина, и Тастин, кажется, слишком отвлечён тем фактом, что сидит рядом с Эдди, чтобы обращать на это внимание, но я наблюдаю, как лицо Эдди становится белым как мел, когда она слышит, что говорит мой отец. Она прочищает горло.

— Это неправда, — произносит она. — Хендрикс был морским пехотинцем.

— Понятно, — говорит Тастин, морща нос, как будто само это слово неприятно. — По крайней мере, офицер?

— Нет, — отвечаю я саркастически. — Не офицер. Просто сержант.

— О, я ожидал, что ты станешь армейским офицером, как твой отец, — отец Тастина наклоняется к своей жене, чтобы убедиться, что я слышу его глупый южный акцент.

— Жаль разочаровывать, — говорю я, не потрудившись скрыть горечь в своём тоне.

— Так чем ты занимался в морской пехоте, Хендрикс? — Тастин внезапно заинтересовался моей работой. Я думаю, он намеренно пытается спровоцировать меня. Если это не так, то он просто по-идиотски неуклюже затрагивает не ту тему.

— Я убивал людей, — отвечаю я ровным голосом. — И видел, как умирали мои друзья. И я пытался вернуться из Афганистана целым и невредимым. Так что, думаю, раз уж меня не разнесло к чёртовой матери, я один из самых удачливых людей, которых вы когда-либо встречали. Тем парням, которые этого не сделали – моим друзьям, не так повезло. И я буду думать о том, как мне чертовски повезло, каждый божий день до конца моей жизни.

Мать Тастина давится едой, запивает её глотком воды и, наконец, встаёт, извиняясь.

— Хендрикс, — предостерегает мать Эдди. Эдди смотрит на меня большими глазами, почти незаметно качая головой. — Это неподходящий разговор за ужином.

— Хендрикс, — Эдди смотрит на меня с выражением боли на лице.

— Ну что ж, — говорит Тастин. — Не знаю, как вы, а я бы предпочёл перевести разговор на более весёлую тему.

Я не смотрю ни на Эдди, ни на кого-либо из них, когда ухожу.

Глава 14

Эдди

Пять лет и три недели назад

Я одёргиваю платье, которое на мне надето, это маленькое чёрное платье, которое моя мама назвала совершенно неподходящим, но которое я всё равно купила. Я практически взрослая, по крайней мере, с точки зрения музыкальной индустрии. И в любом случае – пошла она. Она пытается контролировать меня, пытается диктовать, с какими парнями я встречаюсь, а с какими нет. В основном не встречаюсь.

Ни разу после того поцелуя.

Поцелуй, тот самый, который изменил всё. Поцелуй, который заставил Хендрикса отстраниться от меня, как будто он испытывал сильнейшую физическую боль, а затем повернуться и уйти. Он почти не разговаривал со мной с тех пор, как это случилось, не больше нескольких фраз, и, хотя он не водит по дому вереницу распутных старшеклассниц, как когда-то давным-давно, я знаю, что он всё ещё прокладывает себе путь через множество девушек. Он должен быть таким.

Это не должно меня беспокоить. Он уезжает в учебный лагерь через три недели, и сегодня вечером у него выпускной вечер.

Он никогда не должен был целовать меня. Я никогда не должна была целовать его в ответ.

И я должна быть в состоянии перестать думать об этом поцелуе.

Я проталкиваюсь сквозь толпу людей из средней школы Хендрикса, всех его друзей, останавливаясь, когда кто-то просит сфотографироваться или умоляет меня втиснуться в их выпускное селфи. Всё это время я осматриваю толпу в нашем доме в поисках Хендрикса, прежде чем, наконец, сдаюсь и выхожу на улицу. Во дворе есть отставшие ребята, но большая часть толпы внутри, и я заворачиваю за угол дома, прежде чем снять каблуки, которые впиваются в газон, и просто иду босиком в поисках какого-нибудь тихого местечка.

Я резко останавливаюсь, когда вижу Хендрикса и его друзей, передающих бонг взад-вперёд, прислонившись к стене гостевого дома. Я почти здороваюсь, но потом слышу своё имя и замираю, оставаясь вне поля зрения.

— Эддисон – сексуальная задница. Это всё, что я хочу сказать, — говорит один из друзей Хендрикса. Я не думаю, что когда-либо встречала этих друзей, хотя узнаю парочку из них.

— Я слышал, она переспала с одним из продюсеров того шоу, в котором участвовала, — говорит другой. — Именно так она и попала на шоу в первую очередь. Я знал, что она шлюха.

Мои щёки вспыхивают. Хендрикс стоит там и позволяет своим друзьям-мудакам говорить обо мне такое дерьмо, когда он знает, что всё это неправда?

— Ей было около двенадцати лет, когда она участвовала в том шоу, идиот, — произносит Хендрикс.

— Знаешь, я воспользуюсь этим, как только ты уедешь отсюда, — говорит один из них.

— Неважно, — отвечает Хендрикс. — Я уверен, что она не собирается встречаться с твоей тупой задницей.

— Кто сказал, что я собираюсь куда-то её водить? — спрашивает он. — У неё великолепный голос. Держу пари, рот у неё ещё лучше.

— Собираюсь дать ей несколько уроков вокала своим членом, чувак, — говорит другой парень, и они дают друг с другу пять и разражаются хриплым смехом. Моё лицо горит, и я стою, как вкопанная, прислушиваясь к разговору, вместо того чтобы уйти, потому что, очевидно, я какая-то мазохистка.

— Да, я понял, о чём ты говорил, — молвит Хендрикс. — Ну, ты опоздал, потому что я уже сделал это.

Моё сердце бешено колотится, кровь так громко стучит в ушах, что я едва слышу, о чём они говорят. Я прислоняюсь к дому и слушаю, как Хендрикс рассказывает своим друзьям, что он трахнул меня.

— Ты лживый мешок дерьма, чувак, — говорит один.

— Я тебе не верю.

— Хотите верьте, хотите нет, но мне насрать, — произносит Хендрикс. — Если ты хочешь быть третьим лишним, то валяй.

— Я не буду совать свой член туда, где был ты. Но она была чертовски классной в постели, да? Должна быть кто-то настолько горячая.

— Одна из худших, — отвечает Хендрикс. — Дохлая рыба.

— Может быть, потому, что ты делал это неправильно.

— Или потому, что ты её грёбаный брат, чувак. Это довольно неприлично, даже по твоим низким стандартам.

— Сводный брат, — говорит Хендрикс. — Мы не родственники. Но если ты хочешь её объездить, будь моим гостем. Просто помни, что я сказал. Грёбаная холодная рыба. И у неё целлюлит на заднице.

***

Наши дни

— Хендрикс.

Я пытаюсь открыть этот дурацкий зонт, покачиваясь на каблуках. Тем временем Хендрикс целеустремлённо пересекает задний двор, и я знаю, куда он направляется. Он направляется прямо к роще деревьев. Моей роще. Нашей роще. Место, где он поцеловал меня.

Это последнее место, куда я хотела бы последовать за ним. Я не хочу смотреть на неё снова. Мне не нужны напоминания о прошлом. И под проливным дождём, не меньше.

— Блять, — шпильки на моих ботильонах утопают в траве. — Это совершенно новая обувь, Хендрикс. Туфли за две тысячи долларов. На случай, если тебе не всё равно! — он не отвечает, и я выдёргиваю свои туфли из дурацкой травы и снимаю их, один за другим. Затем я бросаю их так сильно, как только могу, и смотрю, как они подпрыгивают на лужайке.

Мне нужно просто закончить ужин. Я должна спросить слишком красивого Тастина о банковском деле, инвестициях и о том, что, чёрт возьми, он делает в своём костюме и галстуке, покупает компании, финансирует фильмы или целый день командует людьми. Я должна найти нормального грёбаного парня.

Я не должна тащиться по лужайке босиком под проливным дождём, гоняясь за призраком из моего прошлого.

Но я не поворачиваюсь обратно к дому.

Когда я подхожу к Хендриксу, он стоит ко мне спиной.

— Ты можешь просто остановиться на секунду? — кричу я. — Ты насквозь промок.

— Неужели я не могу получить пять чёртовых минут покоя без того, чтобы ты преследовала меня? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Возвращайся к своему ужину, Эдди.

— Это не мой ужин, — отвечаю я. — Это ты меня на него затащил, а не наоборот.

— Это твоё свидание, — говорит он.

— Ты ревнуешь, — говорю я, стоя позади Хендрикса. Я хочу протянуть руку и дотронуться до него, развернуть, чтобы он посмотрел на меня, но я этого не делаю.

— Это то, что ты хочешь, чтобы я сказал, Эдди? — рычит Хендрикс. Наконец он поворачивается, хватает меня за руки, и я роняю зонтик. Я хочу, чтобы он поцеловал меня так, как целовал перед уходом в морскую пехоту. Но он этого не делает. Его хватка крепка, он прижимает меня к дереву, и грубая кора впивается мне в кожу. Дождь хлещет по нам, одежда Хендрикса промокла насквозь, его футболка наполовину прозрачна, ткань прилипает к коже, подчёркивая каждый дюйм его мускулистой груди.

— Это правда, — говорю я. — Ты ревнуешь, потому что кто-то другой интересуется мной. Скажи это.

— Ни хрена я не ревную, — отвечает он. —Какой-то придурок в костюме не получит тебя, Эдди.

— О, но ты получишь? — спрашиваю я. Его руки на мне, моё дыхание становится прерывистым, мои эмоции сбивают с толку и переполняют. Я хочу его, но не могу простить. Я хочу, чтобы он ушёл, и хочу, чтобы он остался. — А если у тебя меня не будет, ты просто притворишься, что была, верно?

Хендрикс хмурится и отступает назад, но его руки всё ещё на моих:

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Ничего, — отвечаю я. — Забудь, что я это сказала.

Внезапно мне ничего так не хочется, как убраться отсюда, но Хендрикс не двигается с места.

— К черту забывание, — говорит он. — Говори то, что должна сказать.

— Я слышала тебя той ночью, — я выпаливаю это, чувствуя себя дрожащей и уязвимой.

— Слышала что? — Хендрикс выглядит растерянным, по его лбу стекают капли дождя. Я понимаю, насколько глупа, стоя снаружи под проливным дождём, промокшая с головы до ног, босая и забрызганная грязью. Ещё глупее, потому что я зациклилась на том, что произошло пять лет назад. — Чёрт возьми, Эдди, скажи это.

— Я слышала, как ты говорил обо мне, — отвечаю я. — Той ночью. Твоя выпускная вечеринка.

— И что? — спрашивает Хендрикс. — Я уверен, ты слышала, как я всё время говорил о тебе. Я не понимаю этого.

— Я слышала, как ты сказал своим друзьям, что трахнул меня.

На его лице появляется выражение осознания, и он отпускает мои руки:

— Ох.

— Да. Ох, — я скрещиваю руки на груди и вытираю воду со лба, что приносит мне огромную пользу. Я вижу чёрные подтеки на своей руке и понимаю, что тушь, должно быть, растеклась по щекам. Наверное, я выгляжу как клоун.

— И ты злилась из-за этого пять лет? — теперь Хендрикс улыбается мне.

— Прекрати насмехаться над этим, придурок.

Волна раздражения проходит сквозь меня. Я могла бы дать ему пощёчину прямо сейчас за то, что он такой самодовольный и несносный, но вместо этого я делаю шаг вперёд и толкаю его так сильно, как только могу. Он хватает меня за запястья, и я сопротивляюсь.

— Отпусти меня, ты... придурок.

— Опять придурок, да? — спрашивает он. — Ты становишься такой непристойной, когда злишься.

— Я говорю тебе, что знаю, что ты был полным мудаком, а ты смеёшься надо мной, — сердито говорю я. — Ни черта в тебе не изменилось, Хендрикс.

— Нет, — произносит он, пристально глядя на меня. — Ни черта не изменилось.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Пошёл ты.

— Я сказал, что трахнул тебя, Эдди.

— Я знаю, что ты это сделал, —говорю я. — Я только что сказал тебе, что слышала, как ты это сказал.

— Но ты же знала меня, — произносит Хендрикс. — Ты знала меня больше, чем кто-либо другой во всем чёртовом мире, но тебе не пришло в голову, может быть, спросить, зачем я рассказал это своим друзьям? Ты не думала, что у меня, возможно, была причина?

— То, что ты сказал, было грубо.

— Так и должно было быть, — говорит он. — Старшеклассники – придурки и один из них хотел трахнуть тебя.

— Значит, тебе пришлось сообщить им, что ты пометил меня как свою?

Хендрикс притягивает меня к себе, его рука скользит по моей пояснице, и его твёрдость вдавливается в меня, посылая волну жара по моему телу.

— Ты моя, Эдди. Это факт. Но когда я отмечу тебя как свою, ты, черт возьми, поймёшь это.

— Ты хочешь меня, чтобы иметь право хвастаться, — говорю я, но тоже не отодвигаюсь.

— У любого мужчины, который не хотел бы хвастаться тем, что он с тобой, не всё в порядке с головой, — произносит он. — Но я не собираюсь никому ничего говорить.

Хендрикс убирает влажную прядь волос с моего лба. Его рука следует за завитком, когда он заправляет его мне за ухо, а затем, словно не в силах контролировать себя, он хватает меня за волосы точно так же, как делал это в коридоре, и запрокидывает мою голову назад. Затем он прижимается своими губами к моим.

Моё сопротивление ослабевает, и я чувствую, как растворяюсь в нём, в поцелуе, когда его язык находит мой. И я больше не чувствую дождя. Я чувствую только Хендрикса. Его руки скользят по моим рукам, его губы прижимаются к моим, его язык находит мой язык, на секунду неуверенно, а затем жадно.

Его рука оказывается под тканью моей рубашки, а затем его ладонь оказывается на моей груди, и мой сосок твердеет под лифчиком. Я хочу почувствовать его руки на своей коже, и эта мысль заставляет меня застонать.

Кажется, прошла вечность, прежде чем я растворилась в поцелуе, пока не отстраняюсь, хватая ртом воздух. Моя нижняя губа кажется припухшей, в синяках от его поцелуя, и я провожу по ней языком, ощущая вкус крови.

Хендрикс протягивает руку и прижимает большой палец к моей губе.

— Прости, — говорит он.

— Всё в порядке. Это просто немного крови.

Он приподнимает мой подбородок и смотрит на меня.

— Не за это. За «до», — говорит он. — За выпускную вечеринку.

— Ты сказал, что у меня целлюлит на заднице.

Хендрикс ухмыляется и убирает руку с моего лица, проводя обеими ладонями вниз по моему телу и по заднице:

— Я говорил тебе, насколько, по-моему, привлекателен целлюлит?

— Забавно.

— Я был глупым ребёнком, Эдди, — произносит Хендрикс. — И я не хотел, чтобы мои друзья-придурки приближались к тебе.

— Потому что ты хотел меня.

— Потому что я хотел тебя больше, чем мог, чёрт возьми, дышать, Эдди.

— Я думала, ты ненавидишь меня.

— Я ненавидел то, что не мог обладать тобой.

— Почему ты никогда...?

— Потому что ты была моей сводной сестрой. И ты была на год моложе меня, — говорит он. — И я был...

— Придурок.

— Эта часть не изменилась, девочка Эдди.

— Мы должны... вернуться внутрь, Хендрикс.

Я стою здесь, прижатая к его твёрдости, пульсация между моих ног настойчива, но я говорю ему, что мы должны зайти внутрь.

— Ты права, — говорит он, проводя большим пальцем по моей губе. Мои губы приоткрываются, и я касаюсь языком его кожи, пробуя соль на вкус. — Мне определённо не следует делать то, что я хочу сделать с тобой прямо сейчас.

— Ч-что ты хочешь сделать?

Мой голос срывается, и я с трудом произношу вопрос. Я не должна была задавать этот вопрос. Я не должна была стоять здесь, прижимая палец Хендрикса к губам. Мне не следовало целовать этот большой палец так, как я делаю это сейчас. Я не должна смотреть, как выражение его лица меняется на выражение необузданной похоти, и слушать, как он стонет, медленный рокот желания у него под носом.

Я не должна делать ничего из этого. Прикасаться ко мне Хендриксу опасно. Это не игра, не тогда, когда на карту поставлена моя карьера. Не тогда, когда всё, ради чего я работала, поставлено под угрозу. Я знаю это, я говорю себе это, и всё же я не двигаюсь. Каждая клеточка моего тела напряжена в ожидании его.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — произносит он. — Я хочу стянуть с тебя эти штаны и хочу встать на колени прямо здесь, под дождём, и засунуть свой язык внутрь тебя. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь мне на лицо, Эдди. Я хочу погрузить свой член в тебя и почувствовать, как ты кончаешь вокруг меня, — рука Хендрикса лежит у меня на спине, притягивая меня к себе, и я чувствую, как его твёрдая эрекция прижимается к моей ноге. Если бы его слова не говорили мне, что он хочет меня, это сделало бы всё совершенно ясным.

— Я... — начинаю я, но его рука возится с пуговицей на моих джинсах. — Чёрт, Хендрикс.

Он скользит рукой вниз по передней части моих брюк, под трусики, и я сжимаю его бицепс, когда тепло пробегает по моему телу от его прикосновения.

— Ты такая чертовски мокрая, — говорит он.

Я не могу говорить, не могу издать ничего, кроме сдавленного крика, когда он прикасается ко мне, его мозолистые пальцы грубо касаются моего клитора. Желание проходит сквозь меня, как электричество, и каждая частичка меня словно в огне.

— Я хочу тебя, — говорю я. Я произношу эти слова. Вслух. Окончательно. — Я хочу тебя.

Хендрикс издаёт рычание себе под нос, первобытное по своей интенсивности, и я думаю, что он собирается сорвать с меня одежду прямо здесь, на улице, под проливным дождём, и мне всё равно. Я хочу его больше, чем когда-либо кого-либо хотела. За пять лет ничего в этом не изменилось. Это желание стало только сильнее.

Сверкает молния, на мгновение озаряя всё ярким белым светом.

— Мы должны вернуться, пока в нас не ударила молния, — говорю я, и когда Хендрикс скользит пальцами у меня между ног, я раздавлена разочарованием.

Затем Хендрикс прижимает меня к дереву, стаскивает с меня штаны и сдёргивает их с бёдер. Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь ещё, он стягивает и мои трусики с бёдер.

— Я говорил тебе, как сильно мне нравится эта задница? — спрашивает он.

Я ухмыляюсь, как идиотка, и, должно быть, выгляжу как идиотка, здесь, в чёртову бурю, прислонившись спиной к дереву, со спущенными до колен штанами. Но у меня нет времени думать о том, как выгляжу или о том, что мы оба промокли до нитки, прежде чем Хендрикс опускается на колени между моих ног и накрывает мою киску своим ртом. Он исследует меня своим языком, облизывая и посасывая мой клитор, и я издаю громкий стон, который теряется в шуме бури.

Он не торопится меня вылизывать. Это не медленно и томно. Он пожирает меня так, словно думал об этом годами и не мог насытиться, и я закрываю глаза и отпускаю его. Я притягиваю его голову к себе, когда он втягивает мой клитор в рот, снова и снова проводя по нему языком кругами. Когда он скользит пальцами внутрь меня, я уже так близко, что почти кончаю от этого ощущения, и я знаю, что хочу большего. Я хочу его всего.

Я стону его имя, не заботясь о том, насколько громко, потому что его уносит ветром, призывая его трахнуть меня сильнее пальцами, когда на самом деле я хочу его член. Когда он стонет, вибрация отражается от моей киски, поднимая меня выше. Я провожу руками по своей груди, едва прикрытой прозрачной тканью рубашки, и возбуждение практически сводит меня с ума. Я хочу подождать, насладиться тем, как он делает то, что он делает у меня между ног, но Хендрикс завёл меня так далеко, что я не могу. Кончая, я выкрикиваю его имя, мои руки сжимают его голову, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев. Освобождение настолько сильное, и я так долго ждала, чтобы быть с ним, что плачу, когда кончаю. Я, блядь, рыдаю и слёзы смешиваются с дождём.

Глава 15

Хендрикс

Пять лет назад

Я смотрю на дом в последний раз, прежде чем уйти. Сейчас пять утра, а солнце ещё не взошло. Я убегаю из этого места как трус, ни черта не сказав Эдди. Даже не попрощавшись. И уж точно не то другое, что я должен был бы сказать, то, что действительно важно.

Таксист закрывает багажник, и я откидываюсь на спинку сиденья, отказываясь оборачиваться и оглядываться на это место. Так будет лучше. Вчера вечером я попрощался с нашими родителями. Мой отец дал мне свой единственный мудрый совет:

— Не подставляй морскую пехоту.

Эдди была единственным человеком, которого я хотел увидеть, но прошлой ночью она ушла в кино или куда-то ещё со своими друзьями, и я не стал будить её сегодня утром. Это оправдания, которые я придумывал себе, и они полная чушь. Я мог бы увидеть её. У меня просто не хватило смелости.

Я смотрю на конверт в своей руке, на записку, которую я собирался оставить для неё, но струсил, прежде чем успел просунуть её под её дверь. Вместо этого я стоял там, уставившись на дверь этим утром, моё сердце громко билось в груди, желая, чтобы она открыла дверь, чтобы я мог сказать ей лично. Я засовываю конверт в свой рюкзак.

Нахуй.

«Я забуду её», — говорю я себе.

Проблема в том, что я знаю, когда лгу себе, и эта ложь очень большая. Эдди не из тех девушек, которых можно забыть.

***

Наши дни

— Я не пойду внутрь, — говорит Эдди. Она стоит у машины, прикрыв голову зонтиком, что выглядит нелепо, поскольку она уже промокла до нитки. Я стою на приличном расстоянии от неё, просто на случай, если кто-нибудь наблюдает за нами, когда я действительно хочу закончить то, что мы начали. — Я не хочу их видеть, особенно после...

— После того, как мой язык был внутри тебя?

Если бы темнота и дождь не мешали мне видеть, я бы сказал, что Эдди сильно покраснела. Мне нравится видеть, как она краснеет.

— Да, — отвечает она, поднося руку ко рту, как будто вспоминает. — Они поймут, что что-то случилось.

— Если мы не войдём внутрь, они будут гадать, где мы, — говорю я.

— Я написала своей матери и сказала ей, что плохо себя чувствую, и ты отвезёшь меня домой,— как раз в этот момент у Эдди загорается телефон, и она проверяет его. — Чёрт. Моя мама говорит, что на холме наводнение. Моста нет.

— Моста нет, — повторяю я.

— Блять.

Мой член должен был бы сдуться при этой новости, но этого не происходит. Он всё ещё твёрдый, прижатый к молнии моих джинсов, когда я смотрю на Эдди, насквозь мокрую, её прежде полупрозрачная рубашка теперь полностью прозрачна и прилипает к груди.

— Думаю, тебе придётся вожделеть меня ещё какое-то время, — говорю я.

— Я вожделею тебя? — спрашивает она улыбаясь. — Это у тебя огромный...

— Огромный член? Да, я знаю. Но спасибо, что заметила. Они не зря называют меня Кэнноном (прим.перев. – «Cannon» вульгарный перевод слова – «пенис»).

— Я собиралась сказать огромный стояк, — говорит Эдди, хихикая. — Люди называют тебя Кэннон, потому что это твоё второе имя, а не из-за размера твоего члена.

— Ты когда-нибудь видела мой член? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она.

«Пока нет», — думаю я.

— Точно. Когда ты увидишь его, то поймёшь.

Эдди смеётся, звук лёгкий:

— Ты слишком самоуверен.

— Ты тоже скоро наполнишься мной, сладкие щёчки (прим. перев. – игра слов «full of» – переводится как «наполненный» и «уверенный»).

Она хлопает меня по руке.

— Только не в родительском доме, — говорит она.

Я останавливаюсь на минуту, когда подхожу к двери, Эдди следует за мной.

— Ты уверена, что эта Злая Стерва не лжёт? — спрашиваю я.

Эдди закатывает глаза:

— Я и забыла, что ты её так называл. Я уже много лет не слышала, чтобы кто-нибудь так говорил. Нет, конечно, я не уверена. Но ты знаешь, что это правда – помнишь, раньше он всегда затоплялся, когда лил дождь. Это была одна из тех вещей, которые ты ненавидел в том, что был здесь.

Я громко выдыхаю. Я поворачиваюсь, прижимаясь спиной к двери.

— Знаешь, то, что я застрял здесь, ничего не меняет, — шепчу я. — Я всё ещё намерен заставить тебя кончить на мой член сегодня вечером.

Лицо Эдди краснеет, и я чувствую себя довольным собой.

— Кто называет тебя Кэнноном? — она спрашивает. — Подружки? Не уж то подружки?

Я смеюсь, открывая дверь и впуская нас внутрь, где нас немедленно встречает сама Злая Стерва, идущая по коридору.

— Я не могу поверить, что вы двое, — шипит она, — вот так ставите себя в неловкое положение. И унижаете отца и меня. Этот ужин был посвящён бизнесу, Эддисон Стоун, и поскольку ты, очевидно, недостаточно думаешь о своём будущем, чтобы заботиться о деловых сделках, мне остаётся сделать это за тебя.

— Это не было похоже на бизнес, мама, — говорит Эдди срывающимся голосом. — Это было похоже на свидание вслепую. Не то чтобы я просила тебя сводить меня с кем-либо. Ты когда-нибудь думала, что это может быть неловко для меня?

— Почему это должно быть неловко? Вы с Джаредом снова вместе? Вы ведь вместе, не так ли? Господи Иисусе, Эддисон, он такой кошмар для пиарщиков.

— Я ни к кому не вернулась, мама, — отвечает Эдди, вздыхая. — Можно я просто пойду переоденусь? Здесь есть какая-нибудь одежда, в которую я могла бы переодеться?

— Я не знаю, почему вы двое оставили ужин и пошли бегать по улице под дождём, — говорит Венди, поворачиваясь и идя по коридору. Мы следуем за ней, и я замечаю, как сильно изменился дом с тех пор, как я был здесь в последний раз. Всё было отремонтировано, современно, чисто и лишено очарования. Это подходит матери Эдди. — Я попрошу горничную принести вам сухую одежду. Честно говоря, о чём, чёрт возьми, вы двое хотели поговорить под проливным дождём?

— Я рассказывал Эдди, почему все стали называть меня Кэннон после того, как я уехал из дома, — отвечаю я. Рядом со мной Эдди задыхается. Она пытается скрыть это, несколько раз кашлянув, но её лицо красное.

— Видишь? Ты застигла свою смерть там, и теперь ты истощаешь свой голос кашлем. Я попрошу горничную принести вам горячего чая. Я бы не подумала, что рассказав Эддисон о своём втором имени, вы станете бегать по улице, как пара сумасшедших. Кроме того, разве вы не разъезжали на танках или что-то в этом роде? Кажется, очевидным, что я должна обращаться к тебе так. Я имею в виду, ты же солдат.

— Я был морским пехотинцем, Венди, — поправляю я её с раздражением в голосе. — На самом деле, это была долгая история, которую было трудно рассказывать.

Я подчёркиваю эти слова, надеясь, что Эдди понятен намёк, и по тому, как она сейчас практически согнулась пополам, я вижу, что так оно и есть. Я не могу сказать, смеётся ли она, кашляет или умирает от смущения.

Злая Стерва закатывает глаза:

— Я сказала полковнику, что нанять тебя было неразумной идеей. Выходить из-за стола во время ужина было бессовестно. Я так зла на тебя, что едва могу на тебя смотреть.

Если бы она с трудом могла говорить, было бы намного лучше.

Она жестом отпускает нас.

— Идите, — говорит она, — в свои старые комнаты – теперь это комнаты для гостей. Но вы сможете найти дорогу. Бентоны остановились в гостевом доме. Утром у вас будет возможность искупить свою вину.

Эдди кивает:

— Как скажешь, мама.

Она быстро поднимается по лестнице, я уверен, радуясь возможности вырваться из-под проницательного взгляда своей матери.

Злая Стерва прищуривает на меня глаза.

— Эдди – это катастрофа, — говорит она. — Постоянно саботирует себя на каждом шагу.

— Единственное, что близко к катастрофе, которую я видел – это вмешательство тебя и моего отца в её жизнь, — отвечаю я.

Злая Стерва самодовольно улыбается.

— Ты всегда питал к ней слабость, не так ли? — спрашивает она. — Ты всегда был слеп, когда дело касалось её. Я сказала об этом твоему отцу, и он настаивал, что ты другой. Морские пехотинцы изменили его, сказал он. Он несёт ответственность. Заслуживает доверия. Эдди всегда равнялась на него. И ты вернулся в её жизнь буквально недавно? Ты думаешь, что знаешь её?

— Ей двадцать два, — говорю я, — а не семнадцать. Ты её менеджер и всё. Ты не управляешь её жизнью. И, с моей точки зрения, она хорошо справилась с этим.

Мать Эдди смеётся.

— Она чуть не потеряла контракт со звукозаписывающей компанией, — произносит она. — И ты ничего не знаешь. Ты думаешь, она не переписывается со своим парнем? Или не встречается с ним тайком? Спроси её об этом. Ты думаешь, что справишься с ней? Она очаровывает тебя так же, как и всех остальных.

Гнев захлёстывает меня при мысли о том, что Эдди может быть с кем угодно, а тем более с бывшим парнем-придурком, которому лучше не попадаться на глаза, да поможет мне Бог.

— Ты думаешь, я не справляюсь со своей работой? Уволь меня.

— Я не собираюсь тебя увольнять, — говорит Злая Стерва. — Это заставило бы её взбунтоваться ещё больше. Но ты будешь держать меня в курсе происходящего. Я её менеджер. Мне нужно знать.

— Каждую деталь, — отвечаю я, мой тон сочится сарказмом. — Должен ли я сообщить тебе, что она ест и во сколько сред? Я могу прислать фотографии, если хочешь.

— Ты грубый, — говорит она.

Я пожимаю плечами:

— Думаю, вы можешь убрать человека из морской пехоты, но ты не можешь убрать морского пехотинца из человека, да?

Она морщит нос, глядя на меня так, словно почувствовала запах чего-то отвратительного:

— В армии тебя не учили дипломатии.

— Дипломатия точно не является приоритетом, — говорю я. — Есть ещё какие-нибудь советы по работе?

— Следи за собой, Хендрикс, — произносит она. — Эдди обведёт тебя вокруг пальца в мгновение ока. Она манипулятор.

— На самом деле, я думаю, ты её с кем-то путаешь, — отвечаю я. — С собой.

Я поворачиваюсь, чтобы подняться по лестнице, задаваясь вопросом, подозревает ли она что-нибудь между своей дочерью и мной. Интересно, то, что произошло снаружи, или, чёрт возьми, мысли, которые у меня были, написаны у меня на лице?

Глава 16

Эдди

Пять лет назад

— Он уехал сегодня утром, — говорит Грейс, плюхаясь на мою кровать. — Я думала, ты знала, что он уезжает. Ему пришлось явиться в учебный лагерь.

У меня такое чувство, будто кто-то ударил меня в живот.

— Я думала, он попрощается.

Грейс переворачивается на спину и накручивает на палец длинную прядь тёмных волос.

— Это странно, да? — спрашивает она. — Он попрощался со мной прошлой ночью. Я полагаю, поскольку ты была в кино, он не хотел беспокоить тебя, когда ты вернулась?

— Вероятно, — у меня кружится голова, и мне приходится сесть.

— Что не так? — спрашивает Грейс. — Ты выглядишь бледной. Тебе принести содовой или чего-нибудь ещё?

— Нет, я... — начинаю я. Что я могу сказать? Я влюбилась в своего сводного брата, и он поцеловал меня, и я была достаточно наивна, чтобы думать, что это что-то значит для него. Потом я услышала, как он рассказывал всем своим друзьям ужасные вещи обо мне, но я всё ещё думала, что он мог бы в последнюю минуту признаться в любви, прежде чем уйти в морскую пехоту.

Я полная идиотка, девочка, которая прочитала слишком много сказок.

— Что такое? — Грейс садится. — Это ведь не из-за Хендрикса, не так ли?

— Хм? — спрашиваю я, отвлекаясь от своих мыслей о Хендриксе. У меня сводит живот при мысли о том, что он вступит в морскую пехоту. Что, если с ним что-то случится, и последними чувствами, которые я испытывала к нему, была ненависть за то, что он сказал обо мне? Я никогда себе этого не прощу. — Нет, это не из-за Хендрикса.

— Вы, ребята, какое-то время были действительно хорошими друзьями, да? — спрашивает Грейс. Она хватает один из флакончиков с лаком для ногтей с моего стола и начинает красить пальцы на ногах. — Фу, розовый. У тебя больше нет ярких цветов? Ты действительно видишь меня в розовом? Я имею в виду, без обид, тебе он явно идёт.

— Думаю, в ванной есть какой-то, — отвечаю я, оцепенев. Мне плевать на лак для ногтей. Я не могу думать ни о чём, кроме Хендрикса.

— Не беспокойся о Хендриксе, — говорит она, вскакивая и исчезая в ванной. — Хотя, ты действительно можешь представить его морским пехотинцем? Это было бы всё равно, что мне пойти в армию. Они наложат в штаны, когда увидят, как он входит в учебный лагерь с синими прядями в волосах, — когда она появляется снова, у неё в руках флакон синего лака для ногтей. — Кстати, о голубом, по крайней мере, у тебя есть что-то более полезное, чем это розовое дерьмо. Как ты думаешь, он вернётся весь такой крутой и невольно сексуальный?

Мысль о том, что Хендрикс станет «невольно сексуальным», вызывает у меня дрожь, и я стараюсь не думать о том, как он мог бы выглядеть после службы в морской пехоте. Я фантазировала о Хендриксе уже столько раз, что и не сосчитать. Слишком много раз, чтобы это было хорошо для меня. Мне нужно выбросить Хендрикса из головы.

***

Наши дни

— Секундочку, — отзываюсь я. Дверь открывается прежде, чем я успеваю сказать что-либо ещё, и я судорожно тянусь за полотенцем, которое небрежно бросила на кровать, запутываясь в куче мокрой одежды на полу у моих ног. Подняв голову, я вижу, как Хендрикс закрывает за собой дверь. Я шиплю на него сквозь стиснутые зубы, чтобы он убирался к чёрту из моей спальни, пока его кто-нибудь не поймал, но он просто стоит там, ухмыляясь мне. — Отвернись.

— Зачем? — шепчет он. — Твой вкус всё ещё у меня на языке, но ты не хочешь, чтобы я видел тебя голой?

— Не говори так.

Я пытаюсь обернуть полотенце вокруг своего тела, помня о том факте, что Хендрикс не делает того, что я ему говорю. Он не только не слушает меня, он стоит там без рубашки, его грудь всё ещё влажная от дождя. Без рубашки и сексуально.

— Не говорить чего? — спрашивает он тихим голосом. Он пересекает пространство между нами так быстро, что я резко вдыхаю. — Голая? Или что твой вкус всё ещё у меня на языке? Ты бы предпочла, чтобы я сказал, что лизал твою киску?

— Хендрикс, — шепчу я. — Ты не можешь так со мной разговаривать. Не здесь, не в этом доме.

— Или что? — он подходит ко мне вплотную и прижимается губами к моему уху, берёт один палец и проводит им вверх по моей руке, по плечу, затем по ключице. Он медленно, лениво проводит им по моей шее, и я остаюсь такой взвинченной, такой жаждущей, что готова снова расплакаться. — Чего ты боишься, Эдди?

— Тебя, — шепчу я. Это единственное слово, которое я могу выдавить, единственное, что срывается с моих губ. Я не говорю всего остального, что крутится у меня в голове, того, что я хочу сказать.

Я боюсь, что всё, ради чего я работала, будет разрушено.

Я боюсь влюбиться в тебя снова.

Я боюсь, что ты разорвёшь моё сердце в клочья, как ты сделал, когда ушёл.

Я боюсь, что ты сломаешь меня.

Взгляд, которым одаривает меня Хендрикс, практически дикий. Он издаёт глубокий горловой звук, его рука на моём затылке, и я думаю, что если он поцелует меня снова, то уничтожит нас обоих. Но он просто смотрит на меня.

— Ты права, — говорит он.

— Что?

Всё, что я могу чувствовать – это тепло его руки на моей шее, жар, который исходит от его ладони вниз по моему телу, скапливаясь у меня между ног. Я – оголённый нерв, комок нужды и желания, и как бы сильно я ни хотела, чтобы он ушёл, большая часть меня хочет, чтобы он остался. Большая часть меня хочет, чтобы он поднял меня и трахнул у стены спальни, прямо сейчас.

Он стонет, как будто может прочитать пошлые мысли, которые проносятся у меня в голове, и прижимает меня к стене.

— Брось полотенце, — говорит он хриплым и серьёзным голосом.

— Что ты делаешь? — я выдавливаю слова, поднимая ладонь, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого провожу рукой по его груди и вниз по рельефному животу. Я вижу его твёрдость, прижатую к джинсам, и всё, о чём могу думать, так это о том, чтобы он был внутри меня.

— Я делаю то, о чём говорил тебе раньше, — отвечает он.

— Хендрикс, прямо здесь не место. Наши родители...

— Мы оба будем притворяться, что ты не страдаешь по мне? — спрашивает он. — Что ты не становишься мокрой от мысли о том, что я буду внутри тебя? — он просовывает руку под полотенце, между моих ног, и нежно касается меня кончиками пальцев, и от его прикосновения я практически таю.

— Я не знаю, хорошая ли это идея, Хендрикс, — говорю я, протестуя, но слабо. Моя решимость даже не слабая. Её практически не существует.

Он обхватывает руками мои запястья и прижимает их к стене над моей головой, затем удерживает их там одной рукой, нежно проводя пальцем по моим губам.

— Это, блядь, плохая идея, Эдди, — шепчет он, его палец медленно движется вниз по моей груди к ложбинке. — Это, блядь, худшая идея в мире.

— Это худшая идея на свете, — говорю я. — Мы должны быть разумными.

— Я никогда не был разумным человеком, — молвит Хендрикс, отступая от меня и осматривая. — Сними полотенце.

Я резко втягиваю воздух, но делаю именно это. Я просовываю палец под край полотенца, и оно мягко падает на пол. Я остаюсь стоять там совершенно голая, а Хендрикс не сводит с меня глаз. Он изучает меня мгновение, затем делает шаг вперёд, в нескольких дюймах от меня, его рот так близко к моему, когда он дразнит меня, его тёплое дыхание на моей коже.

Он кладёт ладонь мне на живот, тяжело выдыхая, когда скользит ею вверх между моих грудей, его глаза не отрываются от моих, когда он накрывает мою грудь ладонью, его большой палец сразу же оказывается на моём соске. Когда я стону, он шепчет:

— Осторожно, не дай Злой Стерве услышать тебя. У меня такое чувство, что ей бы это не понравилось.

Мысль о том, что наши родители узнают, заставляет моё сердце чуть не остановиться.

— Чёрт, Хендрикс, — шепчу я.

Хендрикс улыбается и отпускает мои руки.

— Ты можешь уйти в любой момент, сладкие щёчки, — говорит он.

— Нет, я не это имела в виду. Я...

Он приподнимает бровь и опускается на пол между моих ног:

— Раздвинь для меня ноги, Эдди.

— Опять?

Но то, как он это говорит, глядя на меня снизу-вверх, заставляет меня думать, что было бы глупо делать что-либо, кроме этого. Он прикасается кончиком языка к моему клитору, и это посылает волну возбуждения, рикошетом проходящую по моему телу, вплоть до кончиков пальцев. Я провожу руками по его коротко подстриженным волосам:

— Боже мой, Хендрикс.

Я слышу, как он глубоко вдыхает, и тот факт, что он находится у меня между ног, вдыхая мой запах, в то время как наши родители внизу, так нелепо... неуместно... что это заставляет меня краснеть.

— Я собираюсь не торопиться теперь, когда мы ушли из-под дождя, Эдди. Я мечтал о том, чтобы уткнуться лицом тебе между ног, — мягко говорит он. — Я фантазировал о том, как мой язык касается твоего клитора, облизывая тебя, чувствуя, как ты кончаешь мне на лицо. Ты знаешь, сколько раз я думал об этом?

Я могу сказать, что моё лицо, должно быть, пунцовое, из-за жара, который приливает к щекам:

— Хендрикс.

— Ты краснеешь, — шепчет он. Он берёт мой клитор в рот, сначала нежно, а затем посасывает так сильно, что мне приходится обхватить его голову, не в силах сдержать свой крик. Затем он отводит голову и смотрит на меня снизу-вверх— Тебе придётся вести себя тихо, Эдди, или я дам тебе что-нибудь в рот.

Никто никогда не разговаривал со мной так, как Хендрикс со мной сейчас.

— Осторожно, — шепчу я. — Я не уверена, что это заставило бы меня молчать.

Хендрикс издаёт звук, первобытный по своей интенсивности, и крепко сжимает мои ягодицы, притягивая меня к своему рту с такой яростью, что у меня перехватывает дыхание. Его язык повсюду, лижет меня, исследует, и я чувствую, как мои колени почти подгибаются подо мной. Когда он отводит лицо, я хватаюсь за его голову, чтобы удержаться в вертикальном положении.

— Ты на вкус лучше, чем я мог себе представить, — произносит он.

— Ты представлял, какова я на вкус? — эта мысль усиливает пульсацию у меня между ног.

Хендрикс не сводит глаз с моего лица, когда скользит пальцами внутрь меня, и я тихо стону.

— Я дрочил при мысли об этом тысячу раз, — шепчет он. — Я кончал, думая о моём языке внутри тебя.

— О боже.

То, что он делает своими пальцами, своими волшебными пальцами – это почти чересчур. Его прикосновения почти невыносимы.

— Скажи мне, что ты думала о том, как я трахну тебя, Эдди, — говорит он, его пальцы поглаживают меня, теперь более настойчиво, прижимаясь к о-очень-чувствительному месту внутри меня.

— Я думала о тебе, Хендрикс, — выдыхаю я, с трудом выговаривая слова. — Даже до того, как ты ушёл.

— Расскажи мне, — говорит он. — Расскажи мне, что ты делала раньше, думая обо мне.

Его пальцы продолжают творить своё волшебство, но он накрывает мой клитор своим ртом, обводя его языком, посасывая и поглаживая меня.

— Я... о Боже... — я хватаюсь за его голову, прижимая его к себе, стараясь, чтобы мой голос оставался не громче шёпота, помня о том факте, что наши родители в доме, что если бы они обнаружили нас, всё будет кончено. Всё будет испорчено. Самое хреновое в том, что я думаю, угроза разоблачения на самом деле делает это ещё более напряжённым. — Когда мы купались ночью, я... о чёрт... вернулась сюда и трогала себя, думая о тебе.

Хендрикс стонет у моего клитора, и вибрация почти сводит меня с ума, точно так же, как это было на улице под дождём.

— Расскажи мне, Эдди.

— Я лежала на кровати в этой комнате, думая о том, как возьму твой член в рот, — шепчу я. Моё дыхание прерывистое, слова прерывистые и перемежаются судорожными вздохами. Пальцы Хендрикса продолжают поглаживать меня, и я так близко. Он снова стонет, и тот факт, что Хендрикс так возбуждён, выводит меня из себя. — Я кончила, думая о тебе внутри меня, сверху на мне. Я кончила, думая о тебе, кончающем в меня.

— Блять, — я слышу, как он стонет это слово, его рот наполняется мной, и я сильно кончаю, прикусывая губу, чтобы не закричать, мои руки прижимают его голову к себе так крепко, что думаю, он, возможно, не сможет дышать.

Я всё ещё кончаю, мои мышцы крепко сжимаются вокруг его пальцев, но он не даёт мне передохнуть. Когда он убирает от меня пальцы, я практически кричу от ощущения пустоты. Но он поворачивает меня, усаживает на пуфик рядом с моим креслом.

— Садись, — рычит он.

Я безмолвно подчиняюсь, больше сосредоточившись на пульсирующей боли между ног, чем на чём-либо другом, пока он не снимает с себя одежду и не встаёт передо мной обнажённый, его огромный член в нескольких дюймах от моего лица.

— Охренеть! — выдыхаю я. Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.

Хендрикс поднимает брови:

— Соответствует ли он твоим ожиданиям?

— Я не уверена, что смогу... — но я не могу отвести от него глаз и протягиваю руку, поднося его к своим губам. Я дотрагиваюсь языком до единственной капельки предэякулята, которая блестит на кончике, пробуя её солёность на вкус.

Хендрикс стонет, хватая меня за волосы на макушке.

— Обхвати своими сладкими губками мой член, Эдди, — говорит он. Это не просьба – это приказ. И я подчиняюсь, беря его в рот. Я провожу языком по всей длине, пока он бормочет своё одобрение. — Чёрт, Эдди, ощущения во рту у тебя лучше, чем я мог себе представить.

То, что он говорит, подстёгивает меня, и я стону, когда сосу его, обхватывая его тяжёлые яйца одной рукой, а другой поглаживая основание его члена. Когда он у меня во рту, о чём мечтала годами, я пьянею от вожделения.

Когда Хендрикс дёргает меня за волосы и рассказывает, как он дрочил при мысли о том, что я сосу его член, я заглатываю его глубже, подстёгиваемая его словами, пока мне не кажется, что он вот-вот взорвётся. Он трахает мой рот, проникая глубже мимо моих губ, крепко сжимая мои волосы, пока не оказывается совсем близко.

Затем он без предупреждения вырывается у меня изо рта.

— Блять, Эдди, — тихо произносит он, его голос срывается, когда он кончает мне на грудь, одной рукой всё ещё сжимая мои волосы. Когда он останавливается, то смотрит на меня с застенчивым выражением лица. — Чёрт. Я не знаю, что на меня нашло.

— Ну, я знаю, что на меня нашло, — говорю я, смеясь.

Глава 17

Хендрикс

Четыре года и одиннадцать месяцев назад

— Кто это, черт возьми, такая? — Лоусон хватает фотографию с нижней стороны моей стойки и держит её подальше от своего лица. — Это твоя девушка?

Я выхватываю фотографию у него из рук и отталкиваю его со своего пути:

— Не трогай дерьмо, которое тебе не принадлежит, Лоусон.

— Пошёл ты тоже, чувак, — говорит он, присвистывая. — Ты под кайфом или как? Ты чувствительнее телки.

— Это не его девушка, идиот, — произносит Эндрюс. — Это Эддисон Стоун.

— Предполагается, что я должен знать, кто это, чёрт возьми? — спрашивает Лоусон.

— Она музыкант, — говорит Эндрюс. — Ты что, никогда не видел это шоу «Американский певец»?

— Нет, — отвечает Лоусон. — Я был слишком занят, трахая твою мать, чтобы смотреть это.

— Убирайтесь отсюда, тупые засранцы, — я засовываю фотографию обратно. — И заткнитесь. Я не хочу слышать ваши голоса.

— Ты сталкер, не так ли, Коул? — говорит Эндрюс, называя меня по фамилии. — Точно говорю.

— Что, если я скажу тебе, что я ее родственник?

Лоусон смеётся, звук эхом разносится по комнате:

— Тогда я бы сказал, что ты подонок, раз держишь её фотографию у себя на стойке, чтобы подрочить на неё ночью.

Я сильно толкаю его в грудь.

— Не говори больше ничего подобного, — рычу я и близок к тому, чтобы ударить его, но отстраняюсь, заставляя себя сохранять самообладание. Я изображаю безразличие, пожимая плечами. — Как будто я всё равно стал бы дрочить в комнате, полной вас, придурков.

Лоусон просто смеётся.

— Ты сумасшедший ублюдок, Коул, — говорит он, хлопая Эндрюса по руке и качая головой. — Как будто ты знаешь кого-то знаменитого.

***

Наши дни

Я не трахаю Эдди сразу. Я веду её в душ, где провожу с ней час, разговаривая в коконе душной комнаты, мои руки исследуют каждый дюйм её тела, мой рот на её губах, её сиськах, между её ног. Она снова гладит меня рукой, её голос звучит как страстное мурлыканье, когда она заставляет меня кончить, говоря, чего она хочет. Когда мы, наконец, заканчиваем, её лицо раскраснелось от горячей воды и оргазма, и я поднимаю её и несу обратно в её комнату, не потрудившись взять полотенце.

— Хендрикс, я насквозь мокрая, — протестует она. — И ты тоже.

— Да, ты такая.

Я поднимаю брови и одариваю её своей лучшей ухмылкой, и она хлопает меня по руке, так что я бросаю её на кровать.

— Мы испортим это постельное бельё, — шепчет она, проводя ладонью по поверхности того, что, несомненно, является постельным бельём из импортного шёлка по смехотворно завышенной цене.

— Им придётся сжечь это, когда мы закончим, — соглашаюсь я.

— Что, если они поймут?

Меня охватывает чувство вины при мысли о том, что наши родители узнают. При мысли о том, что общественность узнает.

«В её контракте есть пункт о морали, — напоминаю я себе. — Это может опустошить её. Ты ведёшь себя эгоистично».

Я отворачиваюсь от неё на минуту, с трудом сглатывая. Я мог бы уйти. На данный момент это не зашло слишком далеко.

— Хендрикс, — тихо произносит Эдди, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть её на кровати, с раздвинутыми ногами, соблазнительно смотрящую на меня. Она прикусывает уголок губы, выражение её лица вызывающее, а палец описывает круги над клитором. — Я больше ни о чём не хочу думать.

— Эдди, ты не знаешь, что ты...

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — молвит она. — Я не хочу думать ни о чём другом. Просто трахни меня.

К чёрту чувство вины.

Я достаю из бумажника презерватив и обволакиваю им свою длину, глядя в лицо Эдди, пока она наблюдает за мной. Я твёрд, как скала, потому что эта девушка сводит меня с ума. Она – воплощение всех моих фантазий с тех пор, как мне исполнилось семнадцать.

Я стараюсь быть нежным с ней. Я не тороплюсь, облизывая и посасывая её грудь и соски, пока она не выгибается на кровати, её дыхание вырывается из неё коротким выдохами. Но она тянется ко мне, говорит, что хочет меня прямо сейчас. Умоляет меня.

Её киска становится скользкой, когда я просовываю пальцы ей между ног, но я всё ещё колеблюсь, чувствуя необходимость быть с ней осторожным, пока она не обхватывает основание моего члена.

— Пожалуйста, Хендрикс, — шепчет она, направляя меня к своему входу, и я медленно погружаюсь в неё.

Когда я вжимаю в неё кончик своего члена – всё кончено. Она такая чертовски тугая, такая тёплая, такая влажная, что я больше не могу думать. Чёрт, я едва могу дышать. Она сжимает мои ягодицы, втягивая меня внутрь себя, и издаёт тихий стон, когда я наполняю её.

Двигаясь осторожно, я наблюдаю, как меняется выражение её лица, пока в нём больше нет ничего, кроме удовольствия. Пока она не вцепляется мне в спину и не умоляет меня.

— Сильнее, — шепчет она. — Трахни меня, Хендрикс.

— Всегда пытаешься всё контролировать, — говорю я, поднимая её руки над головой, используя их как рычаг, чтобы трахать её сильнее, короткими толчками, чувствуя, что становлюсь всё ближе и ближе, подводя её к краю. Я трахаю её без слов, слушая её вздохи в неподвижной тишине комнаты, пока не убеждаюсь, что она близко – её киска набухла вокруг меня.

— Трахни меня, Хендрикс, — снова шепчет Эдди, сильнее прижимаясь ко мне всем, что у неё есть, обхватывая меня ногами.

Я пытаюсь приглушить свой стон, но слышать, как она умоляет меня – это уже слишком. Я шепчу ей, надеясь, что мои слова не будут слышны за дверями спальни.

— Мне нравится трахать тебя, — говорю я. — Мне нравится ощущение твоей киски, то, как ты сжимаешь мой член, когда так близка к оргазму. Потому что я знаю, что ты близка, Эдди. Я думал о том, как бы ты ощущалась, кончая на меня, семь чёртовых лет.

И она кончает.

Она кончает, и это именно так, как я, чёрт возьми, и думал. Её оргазм запускает мой, её мышцы выдаивают из меня всё до последней капли, и я заглушаю её крик своим ртом, глотая её стоны.

После этого никто из нас не произносит ни слова. Больше нечего сказать.

И впервые за много лет я засыпаю.

Глава 18

Эдди

Четыре года и одиннадцать месяцев назад

— Эддисон! Сюда! Подпишешь мою футболку? Боже мой, это действительно она!

Я улавливаю обрывки слов из толпы, которая выстроилась у заднего выхода со стадиона. Я машу рукой и улыбаюсь, окружённая телохранителями, но осознаю, что меня фотографируют. На мне огромные солнцезащитные очки, которые скрывают мои покрасневшие глаза и тёмные круги со вчерашнего вечера. Хотела бы я сказать, что была на вечеринке, но это не так. Я чувствовала себя дерьмово и винила себя за то, что не сказала Хендриксу того, что должна была сказать перед его уходом.

«И теперь я, возможно, никогда больше его не увижу». Эта мысль приходит мне в голову и останавливает меня на полпути.

— Мисс Стоун, — говорит один из телохранителей, беря меня за руку. — Вы в порядке?

— Да, — киваю я. — Я просто устала от шоу.

— Эддисон Стоун, ты с кем-нибудь встречаешься? — кто-то кричит, скорее всего, репортёр, и я поворачиваюсь в направлении голоса. Толпа приветствует меня в ответ, а затем я мельком вижу его.

Хендрикс, стоящий там, посреди толпы, одаривает меня той же дерзкой ухмылкой, что и всегда.

Когда я моргаю, это не он. Это просто кто-то отдалённо напоминающий Хендрикса.

— Мисс Стоун, вы в порядке? — спрашивает телохранитель. — Нам действительно пора сажать вас в машину.

— Да. Да, я в порядке, — тупо отвечаю я. — Конечно. В машину.

— Вы хотели остановиться, чтобы что-то кому-то подписать? — спрашивает он.

— Нет, — я качаю головой. — Здесь нет ничего, что я хотела бы увидеть.

***

Наши дни

Я просыпаюсь от солнечного света, струящегося сквозь окна спальни, и закрываю глаза, натягивая одеяло на грудь и глубже зарываясь носом в его тепло. Затем я понимаю, что причина, по которой мне тепло, не в одеялах. Это Хендрикс, его руки обвиты вокруг моей талии, а лицо уткнулось мне в затылок.

Страх сжимает мою грудь, пока я лежу рядом с ним, не двигаясь. Чёрт.

Я переспала с Хендриксом.

Моим телохранителем.

Моим сводным братом.

Под крышей моих родителей.

Пункт о морали в моём контракте.

Мысли проносятся в моей голове, как дробовик, одна за другой, и с каждой новой мыслью во мне нарастает чувство паники. Моё сердце бешено колотится в груди, так громко, что я слышу его в ушах.

Чёрт. Что я наделала?

То, что я только что сделала с Хендриксом, тоже всплывает у меня в голове. Только это образы, как будто смотришь кинокадр.

Хендрикс уткнулся лицом мне между ног.

Член Хендрикса у меня во рту.

Хендрикс толкается во мне, когда поднимает мои руки над головой.

Жар пробегает по моему телу при мысли о том, что произошло между нами, и это вызывает у меня приступ клаустрофобии. Хендрикс что-то бормочет во сне, и когда крепче прижимает меня к себе, я вырываюсь из его объятий и практически бегу в ванную. Брызгая водой на лицо, я впадаю в панику. Я должна выпроводить отсюда Хендрикса, пока нас не застукали родители.

Я стою у раковины, глубоко вдыхаю и выдыхаю, и считаю до семи. Счастливое число семь, напоминаю я себе. Я считаю до семисот семидесяти семи, прежде чем достаточно успокаиваюсь, чтобы вернуться.

Хендрикс проснулся и сидит на краю кровати, уже в джинсах.

— Ты выскочила из постели, как летучая мышь из ада, — тихо говорит он, глядя на меня обвиняюще, и мне кажется, что вижу разочарование в его глазах.

— Мне нужно было пописать, — вру я. Я не знаю, что сказать. Я не продумала сценарий на следующее утро. Не должно быть неловкой ситуации на следующее утро, не с Хендриксом. Он не должен быть похож на какую-то случайную связь, на то, чтобы на следующий день опозориться и забыть о том, что когда-либо происходило, но именно так он смотрит на меня прямо сейчас. Мне кажется, он взирает на меня с сожалением в глазах, и я сжимаю челюсти, пытаясь подавить своё разочарование. — Тебе следует убраться отсюда, пока наши родители или кто-то ещё тебя не застукал.

Хендрикс встаёт, и я проглатываю комок в горле, когда он пересекает комнату и обнимает меня за талию.

— Или мы могли бы просто сказать «к чёрту всё» и сделать это снова.

Я хочу сказать «да». Я хочу отбросить всё в сторону – все свои тревоги и озабоченности по поводу того, что может случиться. Я хочу закрыть дверь и отгородиться от внешнего мира.

Но я этого не говорю. Я ничего не говорю, и Хендрикс тяжело выдыхает и пожимает плечами.

— Да, я так и думал. Послушай, не из-за чего переживать. Я улизну отсюда, и никто меня не поймает. В этом нет ничего страшного. Как будто этого никогда не было.

— Хендрикс, я... — начинаю я, но он уже у двери, приоткрывает её, и я затаиваю дыхание, наблюдая, как он высовывает голову за дверь, а затем исчезает. Я закрываю за ним дверь и опускаюсь обратно на кровать, когда в мой разум начинают закрадываться сомнения.

Как будто этого никогда не было.

***

— Я знаю, ты сказала по телефону, что тебе нездоровится, — говорит Грейс, держа в руках пакет с продуктами. — Итак, я принесла куриный суп и фильм и… Эй, ты не выглядишь больной. Боже мой, ты что, отшила меня?

Чёрт. Попалась.

Я бросаю взгляд вдоль коридора в направлении комнаты Хендрикса и его закрытой двери. Как только мы вернулись из дома наших родителей, после неловко долгой и молчаливой поездки сюда, я притворилась, что у меня болит голова, и заперлась в своей комнате, вяло просматривая Интернет и читая статьи в таблоидах о моих друзьях. Отстойно, я знаю.

Я должна поговорить с Хендриксом о том, что произошло. Но что мне сказать? Кажется, он не против вести себя так, будто ничего не случилось.

— Я не отшивала тебя, — вру я. — Вчера вечером мы ездили к маме.

— О, боже, — стонет Грейс. — Я стараюсь держаться подальше от этого места, насколько это возможно. Не говори больше ни слова. Я всё понимаю.

— Я просто устала, — говорю я, забирая у неё сумку, когда она заходит внутрь. — Где Брейди?

— Маме нужен спокойный вечер, — отвечает она. — В музее науки сегодня допоздна открыта выставка, и Роджер ведёт его на неё посмотреть. И я подумала, что для разнообразия могла бы зайти и поговорить с человеком, который не является малышом в реальной жизни.

— Ну, я не могу обещать, что разговор со мной будет сильно отличаться от разговора с Брейди.

— Ты бросишься на пол и будешь бессвязно кричать из-за того, что я порезала твои куриные наггетсы на кусочки размером с укус вместо того, чтобы позволить тебе попытаться проглотить их целиком? — спрашивает она.

Я смеюсь.

— На самом деле, я могу обещать, что этого не произойдёт. Но только потому, что ты принесла суп, а не куриные наггетсы, — я достаю контейнеры из пакета. — О, куриная тортилья из моего любимого мексиканского ресторана.

— Я самая лучшая сестра в мире, — перебивает Грейс, усаживаясь на барный стул напротив кухонной стойки.

— Да, — соглашаюсь я. Я открываю один из шкафчиков и достаю две миски, наливая суп из контейнеров в тарелки.

— Где Хендрикс? — спрашивает она, и моя рука соскальзывает. Куриный суп переливается через край одной из мисок.

— Чёрт, — говорю я, хватаясь за бумажное полотенце, чтобы вытереть это. — Я не знаю. Он, наверное, в своей комнате. Я его не видела. Имею в виду, я видела его вчера вечером. У мамы. Только за ужином. Но больше ничего.

Я чувствую, как моё лицо заливает жар, когда я говорю, мои слова звучат одновременно глупо и с чувством вины.

— Ты говоришь обо мне?

Хендрикс входит на кухню, выглядя так же сексуально, как и тогда, когда я проснулась с ним в постели этим утром. За исключением того, что сейчас на нём джинсы и белая футболка, которые должны быть совершенно непритязательными. На самом деле, в них он выглядит сексуальнее, чем чёртова модель.

— Привет, милый! — Грейс подбегает к Хендриксу и обнимает его. Он обнимает её, смотрит на меня, и от этого мои щёки вспыхивают. Я притворяюсь, что занята чипсами, авокадо и сыром, открываю маленькие контейнеры, чтобы посыпать их содержимым суп из тортильи. — Я принесла суп. Я думала, Эддисон заболела, но оказалось, что она просто лгала.

— Да ну? — спрашивает Хендрикс.

— Она рассказала мне о том, что вы, ребята, ездили к маме вчера вечером.

— Она рассказала, да? — спрашивает Хендрикс, и я бормочу, давясь, хотя ничего не ем. Мне кажется, я вижу улыбку Хендрикса, и по какой-то причине тот факт, что он может так бесцеремонно относиться к случившемуся, расстраивает меня ещё больше.

— Да, у меня бы тоже разболелась голова, если бы мне пришлось общаться с нашей матерью больше, чем несколько минут, — говорит Грейс. — Вот почему я должна ограничить своё время с ней. Не хочешь поужинать и посмотреть с нами кино? Это фильм для девочек, но мы могли бы посмотреть триллер или что-то в этом роде.

— Хендрикс, наверное, собирается побегать, да, Хендрикс? — спрашиваю я. Я ни за что не усижу за ужином и кино с Грейс и Хендриксом после того, что только что произошло между ним и мной. Грейс – сестринская версия ищейки, блестяще вынюхивающей секреты, и последнее, что мне нужно, это чтобы она выяснила, что произошло.

— Что? — спрашивает Грейс. — О, не делай этого. Пропусти пробежку и пообедай с нами. У нас есть суп. И чипсы, и кесо тоже. Я почти не видела тебя с тех пор, как ты здесь. И я не Брейди. Роджер отвёл его в музей науки.

Хендрикс бросает на меня долгий взгляд.

— Да, я собираюсь пробежаться, — говорит он.

— Но ты даже не одет в спортивную одежду.

Я чувствую на себе взгляд Грейс и поворачиваюсь, чтобы выбросить бумажные полотенца, которые держу в руке, благодарная за повод заняться чем-нибудь ещё.

— Я ненадолго, — произносит Хендрикс. — Это всего десять миль.

— Всего десять миль, — усмехается Грейс. — Ладно, иди приведи себя в форму или что-то в этом роде. Мы будем есть суп и смотреть фильмы для девочек.

Я притворяюсь беспечной, пока Хендрикс возвращается в свою комнату, переодевается, а затем выходит из дома на пробежку. Я болтаю с Грейс, сплетничаю о глупостях, пока дверь не закрывается, и Грейс замолкает на полуслове, чтобы посмотреть на меня прищуренными глазами.

— У меня что-то застряло в зубах? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — Выкладывай.

Моя рука дрожит, когда я подношу ложку к губам:

— Я понятия не имею, что выкладывать.

— Чушь собачья, — говорит Грейс. — Я твоя сестра. А вы, ребята, странные.

— О чём ты говоришь? — спрашиваю я. — Хендрикс странный. Его не было пять лет. Я его даже больше не знаю. В этом нет ничего странного. Ты странная.

Я резко останавливаюсь, осознавая, что делаю то, из-за чего мой голос становится высоким и писклявым. Полностью указывает на чувство вины.

Глаза Грейс расширяются, когда она смотрит на меня:

— О. Боже. Мой.

— Нет, нет. Нет никакого «О боже мой». Не за чем говорить: «О Боже мой».

— Да, есть, — она резко выдыхает, поднося руку ко рту. — Ты и Хендрикс.

— Нет, нет, нет, — я качаю головой. — Нет никаких меня и Хендрикса.

— Это так похоже на вас с Хендриксом! — указывает она на меня. — Ты виновата. Я вижу это по твоему лицу. Я должна была догадаться. Вы, ребята, всегда были так близки.

— Что? — пищу я. — Мы не были близки.

— Были, ты лгунья, — говорит она. — Или мне следует называть тебя порочной лгуньей? На самом деле я думала, вы, ребята, занимались этим, когда учились в старшей школе. Но вы не трахались?

— Нет! — визжу я. — Прошлой ночью это было в первый раз! — я тут же прикрываю рот рукой.

Грейс истерично хихикает:

— Ты ничего не сможешь скрыть от меня, Эддисон Стоун. Красотка. Ты прошла весь путь? Минет? Подрочила? Немного рук под футболкой?

— Боже мой, я ничего тебе не расскажу. Это очень, очень неудобно.

— Значит, до конца? — она спрашивает.

Я бросаю в неё подушкой, и она покатывается со смеху, затем резко замолкает:

— Было хорошо?

— У тебя нет комментариев по поводу того факта, что мы говорим о... о, я не знаю... грёбаном Хендриксе? — спрашиваю я, мой голос с каждой секундой становится всё более пронзительным.

— Мы говорим о грёбаном Хендриксе, — говорит она, фыркнув. — И по твоей уклончивости я могу сказать, что это было хорошо.

— Что? Моя уклончивость ничего не значит.

Грейс приподнимает брови.

— Значит, всё было плохо? — спрашивает она. — Я в шоке. Ходили слухи, что в старшей школе он был настоящим мужчиной-шлюхой, и я полагаю, это не изменилось. Я имею в виду, ты видела его сейчас? Он такой совершенно натренированный. С годами он стал ещё сексуальнее.

— Разве у тебя нет мужа?

Грейс склоняет голову набок:

— Я говорю объективно, не потому, что лично нахожу его привлекательным. Это констатация факта. Хендрикс – красавчик. И ты трахалась с ним.

— Пожалуйста, перестань так говорить, — стону я.

— Здесь не обойтись без вина, — говорит Грейс, вставая и направляясь на кухню. Я сажусь на диван, превращаясь в лужицу крайнего унижения, в то время как она возвращается с бокалами и бутылкой. Я наблюдаю, как она быстро наливает большое количество вина в мой бокал.

— Грейс, это почти половина бутылки.

— Я знаю, — говорит она. — И я наливаю вторую половину в этот бокал. Думаю, в этой ситуации требуется по полбутылки вина на каждую, не так ли?

Я делаю очень большой глоток из своего очень большого бокала:

— Я не знаю, что случилось, Грейс.

— Ты облажалась с Хендриксом, — произносит она. — Давай начнём с этого.

— Он наш... брат, Грейс, — меня подташнивает, даже произнося это слово.

— Не будь полной идиоткой, — говорит она. — Он наш сводный брат. Мы вообще не родственники.

— Он переехал ко мне, когда я училась в младших классах средней школы.

— И что? — спрашивает она. — Не то чтобы мы выросли вместе. Мы не родственники, Эддисон. Серьёзно. Это то, из-за чего ты злишься?

— Ты не видишь в этом ничего плохого?

— С моральной точки зрения или что-то в этом роде? — спрашивает Грейс, наморщив лоб. — Нет, конечно, нет.

— Это кажется странным.

— Это странно, потому что это Хендрикс, и ты всегда была по уши влюблена в него, — Грейс делает глоток вина, выглядя чертовски самодовольной в кресле напротив меня. — О, закрой рот, Эддисон. Не смотри так удивлённо. Конечно, я знаю, что ты любила его. Знаешь, тебя никогда не было трудно понять. Вопрос в том, любишь ли ты его сейчас.

Глава 19

Хендрикс

Четыре года и девять месяцев назад

Я стою в строю вместе с другими новобранцами из моей роты посреди плаца на базе новобранцев Корпуса морской пехоты и слушаю исполнение гимна Корпуса морской пехоты. Трудно не преисполниться гордости в этот момент, когда я собираюсь стать морским пехотинцем. Как сильно может измениться один человек за тринадцать коротких недель?

Я уверен, что мой отец даже не узнал бы меня, с моей короткой стрижкой вместо крашеных волос, без серёжек. Я набрал двадцать фунтов, стал сильнее. Я также стал более уверенным в себе.

За исключением того, что я оставил Эдди в Нэшвилле.

В этом я совсем не уверен.

Я вглядываюсь в лица толпы, сидящей на трибунах, друзей и членов семьи, одетых в шорты и сарафаны под солнцем Сан-Диего, наблюдающих за финальной церемонией, на которой нас, наконец, назовут морскими пехотинцами, а не новобранцами. У большинства остальных здесь есть семьи. Я почти ожидал, что полковник настоит на своём присутствии, просто чтобы он мог надеть свою форму и расхаживать здесь перед морскими пехотинцами, смотреть на них свысока и называть их подразделением Военно-морского флота. Но он предпочёл не удостаивать остальных из нас своим присутствием, вместо этого отправив мне письмо пару недель назад. Грандиозное музыкальное мероприятие Эдди было его оправданием.

Я рад, что его здесь нет. Но я всё ещё ловлю себя на том, что ищу лицо Эдди в толпе.

Позже я говорю себе, что должен оставить её позади. Я отправляюсь на службу на Окинаву. Если семь тысяч миль океана между нами не помогут мне забыть о ней, тогда я в полной заднице.

***

Наши дни

Я говорю, что собираюсь пробежать десять миль, но в итоге пробегаю тринадцать, сохраняя свой темп долгим и медленным. Я собираюсь выкинуть эту чёртову девчонку из головы. Это утро было полным отстоем. Оно было самым отстойным, что было за долгое время. Это было полной противоположностью прошлой ночи.

Прошлой ночью было всё, как и должно быть, быть с Эдди после многих лет мыслей о ней. Я всё ещё чувствую её запах. Я всё ещё ощущаю её вкус на своих губах.

Часть меня думала, что, наконец, обладание ею утолит мою жажду в ней. Я думал, что это позволит мне встряхнуть её, заставит меня, наконец, хотеть её меньше. Так было с каждой другой девушкой, а их было много.

Я пытаюсь убедить себя, что Эдди ничем не отличается от любой другой девушки. За исключением того, что я не настолько глуп, чтобы поверить, что это правда. Правда в том, что она не должна быть с кем-то вроде меня, и мы оба это знаем. Это погубит её, разрушит её карьеру. И я ей не подхожу, такой же ущербный, какой есть.

Когда я возвращаюсь, Грейс уже ушла, а Эдди развалилась на диване, допивая последний бокал чего-то, похожего на вино.

— Ты вернулся, — говорит она без энтузиазма, и это сразу же задевает меня за живое. Интересно, разговаривали ли они с Грейс о том, что произошло, и я внезапно начинаю защищаться.

— Жаль разочаровывать.

Эдди садится на диван, её телефон в руке, палец на экране прокручивает то, на что, чёрт возьми, она смотрит. Меня раздражает, что она не кладёт трубку, учитывая тот факт, что мы не сказали друг другу больше пары слов с тех пор, как это случилось, и я подумываю вырвать телефон у неё из рук и выбросить его с балкона. Но я этого не делаю. Вместо этого я молча поздравляю себя с проявленной выдержкой.

— Ты хочешь поговорить о том, что произошло? — спрашиваю я. В моём голосе есть резкость.

Эдди смотрит на свой телефон, очевидно, считая, что переписка или общение в социальных сетях важнее, чем смотреть на последнего человека, с которым она переспала. Она пожимает плечами.

— Не совсем, — говорит она ровным голосом. — Всё так, как ты сказал. Этого никогда не было.

Мне хочется накричать на неё, схватить за руки и встряхнуть, сказать, что этим утром я имел в виду совсем не это. Вместо этого я говорю:

— Хорошо. Этого никогда не было.

— По рукам, — говорит она, не поднимая глаз.

— Договорились, — я пересекаю гостиную и иду по коридору, чертовски раздражённый этой девчонкой. Я окончательно хлопаю дверью спальни.

Разговор окончен.

***

Это самая глупое противостояние на свете. Мы с Эдди целую неделю разговариваем друг с другом отрывистыми фразами, избегая зрительного контакта на всех возможных мероприятиях – интервью, на которые я сопровождаю её, благотворительное мероприятие, возвращение в студию звукозаписи несколько дней подряд, где я её больше не жду. Вместо этого я высаживаю её и забираю, когда она закончит, поскольку реальной угрозы безопасности нет. Я прославленная няня, только гораздо менее знаменитая.

Поэтому, когда Эдди выходит из своей спальни в самом крошечном из платьев, белом, едва прикрывающем её задницу, и на золотых каблуках, из-за которых её ноги кажутся длиной в милю, я чуть не падаю:

— Куда, чёрт возьми, ты идёшь?

— Гулять, — отвечает она. — У моей подруги Сапфир день рождения.

— Вот так одета, — категорически отвечаю я.

— Да, вот так одета, — говорит она. — Это просто день рождения.

— Не для тебя, не в этом, — отвечаю я вполголоса. Я даже не уверен, что она меня слышит, пока она явно не ощетинивается, отвечая жёстким тоном.

— У тебя есть какие-то возражения против того, что на мне надето?

Я глубоко вдыхаю, пытаясь сохранить самообладание, но едва могу сдерживаться, когда речь заходит об Эдди. Я пытался быть разумным, пытался не вести себя рядом с ней как изголодавшийся по сексу лунатик, но это невозможно, особенно когда она выходит из спальни в таком виде... ну, этом. Я стою рядом с ней, глубоко вдыхая её запах.

— С таким же успехом ты могла бы быть голой, — говорю я серьёзным голосом.

Её челюсть сжимается.

— Ты не имеешь права решать, что я ношу или не ношу, — говорит она. — Я выйду в стрикини (прим. перев. – наклейки для защиты сосков во время загара в солярии и, возможно, аксессуар к наряду для сексуальных извращенцев) и стрингах, если захочу. И я иду гулять со своими друзьями.

— С какими друзьями?

Единственная причина, по которой она встречается с друзьями – это позлить меня. В таком наряде это определённо работает. Я разрываюсь между желанием придушить её и желанием задрать край платья, которое на ней надето, и перекинуть Эдди через колено. В моей голове вспыхивает образ: она склонилась над моей ногой, голая задница в воздухе, и, клянусь, мой член тут же становится твёрдым как камень.

— Друзьями, с которыми ты не давал мне видеться из-за своей властности и того, что всё время ошиваешься поблизости.

— Потому что твои друзья такие классные и так хорошо за тобой присматривают, — говорю я.

Она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, выпячивая челюсть, как обычно, и перебрасывает прядь светлых волос через плечо:

— Что ж, ты отлично поработал, присматривая за мной.

— Я присматривал за тобой каждый день, — говорю я, игнорируя её замечание о том, что произошло между нами двумя. Всё, о чём я могу думать – это факт, что она стоит передо мной, одетая так, как она есть, и что я хочу сорвать с неё эту чёртову одежду. Чего я не хочу делать, так это ходить за ней по пятам, как щенок, всю ночь, в то время как парни набрасываются на неё.

Это грёбаное определение ситуации высокого риска, потому что мне придётся наброситься с кулаками на первого же парня, который прикоснётся к ней пальцем. К чёрту навыки управления гневом.

— Сегодня день рождения Сапфир. И, знаешь, на самом деле ты мне не начальник, — говорит она. Я чувствую запах её духов, жасмина и чего-то ещё, что напоминает о тропиках, и мне хочется впитать её аромат. Мне приходится напоминать себе, какая она, чёрт возьми, законченная сволочь. Как выясняется, мне не нужно долго напоминать себе об этом, потому что она снова открывает рот. — Ты мой телохранитель. И это так. Ты работаешь на меня, а не наоборот.

Она произносит слово «телохранитель» с презрением, как будто она в чём-то лучше меня, и меня захлёстывает гнев. А потом мне кажется, я вижу на её лице проблеск чего-то ещё – сожаления? – и на секунду мне хочется схватить её, притянуть к себе и сказать, чтобы она перестала валять дурака и поцеловала меня, потому что всё, что она только что сказала полная чушь.

Но, чёрт возьми, у меня есть гордость:

— Ты ведёшь себя как полная...

— Сучка? — перебивает Эдди.

— Это ты сказала, а не я.

Челюсть Эдди сжимается, и она смотрит на меня, в её глазах вспыхивает гнев.

— Не волнуйся, телохранитель, — молвит она, слово тяжело повисает у неё на языке. — С этого момента я буду вести себя с тобой абсолютно профессионально.

— Хорошо, — отвечаю я, имитируя британский акцент. — Куда мадам отправится сегодня вечером?

— Ты мне не нравишься, — говорит она, хватая свою сумочку. Она лжёт. Я знаю, что это так. И вся эта ссора – выдуманная чушь. Она ненастоящая. Но я также знаю, что нам обоим будет легче, если мы притворимся. Будет легче, если мы возненавидим друг друга. Это к лучшему.

— Ты мне тоже не нравишься, девочка Эдди, — говорю я, следуя за ней к двери. Её бёдра плавно покачиваются, когда она идёт на своих слишком высоких, чтобы быть в безопасности, каблуках, и когда она снова перекидывает волосы через плечо, мне приходится сжать кулаки по бокам, чтобы не схватить их и не притянуть её к себе.

Я не лгу, когда говорю, что она мне не нравится. Спускаясь с ней на лифте, когда она смотрит в сторону, демонстративно игнорируя меня, я осознаю это с растущей уверенностью. Она мне определённо не нравится. «Нравится» – неправильное слово на букву «Н», которое не следует использовать, когда речь заходит об Эдди.

Глава 20

Эдди

Четыре года и восемь месяцев назад

— Дай мне взглянуть на них, — говорит Грейс, хватая мой дневник. — Давай, Эддисон.

— Ни за что, — я крепко сжимаю блокнот в одной руке, отмахиваясь от неё другой. — Это личное.

— Хорошо, — говорит она. — Я всё равно всегда могу разгадать твои секреты. Это о мальчике?

Я тяжело выдыхаю:

— Нет, конечно, нет.

Грейс морщит нос:

— Тебя никто не интересует? А как насчёт того певца, с которым ты гастролировала? Не тот парень постарше. Другой, симпатичный, твоего возраста?

— Ник? — спрашиваю я. — Он гей.

— Неужели?

— Он ещё не признался, но да.

— Ты скучная, — говорит Грейс, шмыгая носом. — У тебя есть новости от Хендрикса?

— Нет. С чего бы мне от него что-то слышать? — у меня перехватывает горло. Я не получала от него вестей несколько месяцев. Я не знаю, где он сейчас. Он закончил обучение в Корпусе морской пехоты в прошлом месяце, и я не поехала. Никто не поехал, даже его собственный отец.

У нас было мероприятие, большое мероприятие в стиле кантри, на которое я должна была пойти в рамках моего контракта. Мероприятие было отговоркой отца Хендрикса, но я думаю, на самом деле полковник просто не хотел идти. Я не уверена, был ли его отец разочарован в Хендриксе из-за того, что он вступил в морскую пехоту, или втайне напуган тем фактом, что он вступил и фактически завершил обучение.

Я думаю, он ожидал, что Хендрикс снова появится на пороге через несколько недель тренировок, потому что он бросил учёбу или его выгнали.

Думаю, я тоже этого ожидала. На это я надеялась. А потом проходила ещё одна неделя, и этого не происходило.

— Я не знаю, Эддисон, — произносит Грейс. — Вы, ребята, как лучшие друзья. Я подумала, что ты получишь от него весточку. Он закончил тренироваться?

— Понятия не имею, — отвечаю я, пожимая плечами. Веду себя так, будто это не имеет большого значения. — Что значит, мы лучшие друзья? Мы почти не разговариваем.

Грейс склоняет голову набок и внимательно изучает меня:

— Эддисон Стоун, вы с Хендриксом лучшие друзья, хочешь ты это признавать или нет.

Я закатываю глаза:

— Это обычный разговор. Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь более интересном. Например, о твоей личной жизни?

Грейс краснеет, и я немедленно сажусь.

— Почему ты краснеешь? — спрашиваю я. — Ты встретила кого-то.

— Нет, он никто. Он действительно... не в моём вкусе.

— В смысле, он нормальный?

— Да пошла ты, Эддисон, — говорит Грейс. Но она улыбается. Если подумать, в последнее время я видела, как она улыбается гораздо чаще, чем обычно. — Я не хочу говорить об этом, — говорит она. — Это ни к чему не приведёт. Мы просто тусуемся. В любом случае, что ты записываешь в своём дневнике?

— Песни.

— О, покажи мне, — просит она. — Ты больше никогда не поешь для меня.

— Потому что теперь всю мою музыку пишет студия, — отвечаю я, пожимая плечами. — Это уже не так весело. Это больше похоже на работу, так что сейчас это как-то неубедительно. В любом случае, они – ничто.

***

Наши дни

— Наконец-то! — кричит Сапфир мне в лицо. — Я не думала, что ты почтишь нас своим присутствием даже на мой день рождения, с тех пор как ты стала полной затворницей и скрылась!

Она хватает меня за плечи и по два раза целует в обе щеки, это её экстравагантный воздушный поцелуй, прежде чем берёт меня за руку и ведёт в клуб. Музыка раздражающе громкая, а басы посылают вибрации по полу, которые, кажется, проходят через моё тело.

Клуб переполнен, и Хендрикс стоит позади меня, его рука на моей пояснице, когда он ведёт меня сквозь толпу. Его прикосновение делает со мной то же самое, что и всегда – посылает волну возбуждения, пронизывающую меня насквозь, и я сразу же вспоминаю, каково это было, когда он провёл руками по моей обнажённой плоти. Часть меня хочет просто остановиться, прямо здесь, и закружиться в его объятиях.

Кто-то подходит ко мне слишком близко, и Хендрикс поднимает руку, чтобы защитить меня. Хочу сказать Хендриксу, что я прошу прощения за следующее утро. И за всю неделю. И за то, что я была законченной сукой. Я хотела сказать ему это сто раз на этой неделе. Однажды я даже почти постучала в его дверь, но остановилась – мой кулак застыл в воздухе, не в силах довести дело до конца.

Умная часть меня знает, что то, что произошло между мной и Хендриксом, было колоссальной глупостью. Но также и этот вечер, когда я иду в клуб со своими старыми друзьями. Может быть, часть меня хочет получить реакцию от Хендрикса.

Я не могу продолжать с ним так, как это было, молчание между нами, наша личная холодная война между двумя людьми. Я хочу, чтобы что-то произошло, даже если это будет чёртов взрыв, фейерверк, битва, которая перерастёт в ядерную.

Как только Сапфир отправляет мне воздушный поцелуй, я вспоминаю, как чертовски неловко мне было раньше встречаться с ними, когда они веселились, накуривались и вели себя так чертовски претенциозно. Почему я раньше думала, что это весело, в любом случае? Развалиться на фаэтоне с макияжем и в коротком платье в огороженной верёвкой VIP-зоне, пока мои друзья смеются, а люди в толпе делают фотографии, которые в итоге попадут на обложку таблоида? Это рискованно.

Мы не пробыли здесь и десяти минут, как Хендрикс наклоняется и кричит мне в ухо:

— Ты, блядь, почти закончила здесь? — спрашивает он. — Ты появилась. Тебе нужно убираться отсюда, пока что-нибудь не вышло из-под контроля.

Сапфир наклоняется и кричит на ухо:

— Твой телохранитель слишком заботится о тебе, — говорит она. — Тебе нужно расслабиться, немного повеселиться. Кроме того, здесь кое-кто хочет поздороваться с тобой.

Джаред. По бокам от него двое его друзей-придурков, и моё сердце замирает в горле, когда я смотрю на него. Он направляется прямо ко мне, но Хендрикс встаёт между нами.

— Успокойся, парень, — говорит Сапфир, издавая лающий звук. Я могла бы ударить её прямо сейчас. Чёрт, я ударила бы Джареда прямо сейчас.

— Отзови свою боевую собаку, Эддисон, — говорит Джаред. — Я просто хочу поздравить Сапфир с днём рождения.

— Хендрикс, — говорю я напряжённым голосом. Хендрикс не двигается, и я встаю, подталкивая его локтем в бок. — Я могу справиться с этим сама, — произношу я, раздражённая тем, что он думает обо мне как о какой-то неспособной девушке, которую он должен защищать абсолютно от всего в жизни.

Хендрикс наклоняется ближе ко мне, его рука касается моей талии, и от этого у меня по спине пробегают мурашки.

— Он тебя не тронет, — говорит он мне предупреждающим тоном. — Если дотронется до тебя хоть пальцем, то умрёт.

— Ты угрожаешь убить моих бывших, Хендрикс? — спрашиваю я. Я не могу сказать, теряются ли мои слова в грохоте клубной музыки, и думаю, что мои друзья пялятся на нас, но мне всё равно. Я стою там, испытывая угрызения совести из-за того, как незрело я себя повела, думая о том, чтобы извиниться, и тут подходит Хендрикс и говорит что-то в этом роде.

— Твой телохранитель не знает своего места, Эддисон, — произносит Джаред. — Возможно, ты захочешь вернуть его в его конуру.

Хендрикс разворачивается и хватает Джареда за руку, вытаскивая его из VIP-зоны. Друзья Джареда немедленно набрасываются на Хендрикса, но он отмахивается от них, как от пустяков, и выбрасывает Джареда в толпу.

— Я в уборную, — говорю я, протискиваясь мимо них. — И мне не нужен эскорт.

Я пробираюсь сквозь толпу людей в клубе, прикладываю руку ко лбу, прикрывая лицо, и вздыхаю с облегчением, когда добираюсь до туалета, и никто меня не узнаёт. Внутри я глубоко выдыхаю, прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— О. Боже. Мой. Ты Эддисон Стоун? — девушка поднимает взгляд от стойки и громко шмыгает носом. Она, спотыкаясь, подходит ко мне, полупьяная, с остекленевшими глазами. — Я просто люблю тебя. Ты выглядишь так сексуально. Можешь сделать со мной селфи? — она не ждёт ответа, просто наклоняется ко мне поближе и пытается сфотографировать, но я уклоняюсь в сторону.

— Извини, — говорю я. Я не могу представить, какой переполох может возникнуть из-за селфи в уборной с этой явно тусовщицей, когда оно будет выложено в социальные сети. Я просто хочу убраться отсюда к чёртовой матери.

Когда дверь открывается, то испытываю облегчение. Но только на мгновение, потому что это Джаред.

— Эддисон, — говорит он. — Кто-то сказал, что это твой брат. Это твой грёбаный брат там? Он мудак.

Я закатываю глаза. Только не сейчас:

— Дамская комната, Джаред? О, верно, это твоё любимое место, для получения кое-чего. Но не от меня, всё равно спасибо.

— Конечно, нет, — отвечает он, бросая взгляд на кокаинщика, который с интересом наблюдает за нами. — В миссионерской позе, чертовски скучно, Эддисон, займёмся этим в уборной?

— Пошёл ты, Джаред, — говорю я, обходя его, но он хватает меня за запястье, и я отдёргиваю его.

— Я пришёл сюда поговорить с тобой, Эддисон.

— Мне нечего тебе сказать.

Джаред поворачивается к девушке, которая молча стоит у раковины:

— Обычно я бы позволил тебе отсосать у меня, милая, но ты можешь убираться отсюда к чёрту, — она тупо смотрит на него, и он говорит громче: — Проваливай.

— Придурок, — бормочет она, пьяно спотыкаясь, выходя из уборной.

— Я тоже не останусь, Джаред, — говорю я, но он оказывается передо мной, в моём пространстве, его рука всё ещё на моём запястье, и он медленно двигается вперёд, прижимая меня спиной к стене. Моё сердце подскакивает к горлу.

— Убирайся. Вон. Сейчас же, — Хендрикс открывает дверь, хватает Джареда сзади за рубашку. Он прижимает его к стене.

— Хендрикс! Не надо! Пожалуйста!

Лицо Хендрикса искажено гневом.

— Мне казалось, я сказал тебе убираться к чёрту из этого клуба, — произносит он.

— Убирайся, Джаред, — говорю я. Я в ужасе и хочу, чтобы Джаред ушёл, но не из сочувствия к нему. Я беспокоюсь о Хендриксе. Я беспокоюсь, что Хендрикс сделает что-нибудь, из-за чего у него будут неприятности, и на этом всё.

— Хороший у тебя телохранитель, Эддисон, — говорит он, поднимая руки в притворной капитуляции. — Мы просто немного поболтали о том, как ей заниматься сексом в общественных туалетах.

Хендрикс бьёт его в челюсть, удар внезапный и жестокий, и Джаред сползает по стене на пол, опустив голову.

— Хендрикс! — кричу я. — Ты только что убил его? Пожалуйста, скажи мне, что ты не просто убил его. Нам нужно проверить его пульс или что-то в этом роде, — но Хендрикс кладёт руку мне на плечо и уводит меня, безмолвно выводя за дверь уборной.

Сапфир находится за пределами уборной, и Хендрикс кричит на неё.

— Твой друг лежит там на полу без сознания, — говорит он. — Ты должна пойти и забрать его.

— Эдди, — кричит она мне вслед, но Хендрикс уже ведёт меня к заднему выходу из клуба.

— Ты идёшь слишком быстро, — я едва поспеваю на своих высоких каблуках и спотыкаюсь.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Хендрикс хватает меня и перекидывает через плечо:

— Теперь тебе не обязательно идти пешком.

— Хендрикс, перестань быть таким мудаком. Опусти меня. Моя задница болтается на виду.

Он прикрывает мою задницу рукой:

— Вот. Теперь это не так.

— Я серьёзно, Хендрикс, — кричу я, хлопая его по спине. — Если ты меня не опустишь, я закричу.

Он ничего не говорит, просто возвращается к машине и с силой опускает меня на землю.

— Ну вот, — говорит он. — Теперь ты счастлива?

— Мне там не нужна была твоя помощь, — говорю я. — Мне не нужно, чтобы ты строил из себя грёбанного... я не знаю кого...

— Морпеха? — спрашивает он, скрещивая руки на груди. Он ухмыляется мне, и мне хочется ударить его по лицу. Его очень сексуальному, очень точёному лицу.

— Да, — говорю я, взволнованная тем фактом, что его глаза сверлят меня, но я не хочу, чтобы он переставал смотреть на меня так, как он это делает. Я убираю волосы с лица. — Мне не нужно было, чтобы ты изображал из себя гребного морского пехотинца. Мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

— Кого ты дурачишь, — отвечает он. — Выглядело так, будто тебя нужно было спасать в ту минуту, когда ты вышла за дверь в этом платье сегодня вечером.

— Что в этом плохого? — спрашиваю я. — Я надену всё, что, чёрт возьми, захочу.

— С таким же успехом ты могла бы быть голой, — говорит Хендрикс, точно так же, как делал это раньше. Он наклоняется вперёд, положив руки на крышу машины надо мной, и я резко вдыхаю от того, как близко он ко мне. И то, как он говорит «голой», как будто это именно то, чего он хочет. Я не могу отвести глаз от его губ. Я хочу почувствовать их на себе. — Я бы предпочёл, чтобы ты была голой.

Я поднимаю брови, моё сердце громко стучит в груди:

— Я думала, ты не одобряешь это платье.

Хендрикс наклоняется вперёд, его рот приближается к моему уху. Он медленно проводит рукой вверх по моему бедру.

— Я сказал, что предпочёл бы, чтобы ты была обнажённой. Но я одобряю это платье, — говорит он. — Только потому, что я знаю, что ты надела его, чтобы вывести меня из себя.

— Я надела его для себя, — вру я. — Ты бредишь.

Он не сводит с меня глаз, когда протягивает руку мне между ног. И я не останавливаю его.

— На тебе трусики, что прискорбно, — замечает он, — но ты мокрая. Просто признай, что сегодняшняя ночь была посвящена тому, чтобы добиться от меня реакции, Эддисон.

Я пожимаю плечами, стараясь быть беспечной, когда моё сердце вот-вот выскочит из моей чёртовой груди.

— Ладно, будь по-твоему. Садись в машину, — приказывает он хриплым голосом. Мгновение я тупо стою там, охваченная горячей смесью желания и нужды, которая лишает меня способности даже мыслить рационально, а затем Хендрикс отстраняется от меня и открывает дверцу машины, приглашая меня внутрь.

По дороге домой он молчит, и на мгновение я задаюсь вопросом, действительно ли то, что произошло между нами, произошло снова, или это просто плод моего воображения, какой-то ночной бред. Но как только мы входим в квартиру, Хендрикс хватает меня за руки и прижимает к стене, его рука скользит вверх по моему бедру.

— Признай это, — мягко говорит Хендрикс.

— Это всё из-за тебя, Хендрикс, — отвечаю я саркастически. Но на самом деле это правда. Это всё из-за него, не так ли?

— Это всё из-за меня, девочка Эдди, — говорит он. — Это всё из-за нас с тобой. Так было всегда.

Глава 21

Хендрикс

Три года назад

Если я думал, что смогу уйти от Эдди, что семи тысяч миль океана будет достаточно, чтобы установить эмоциональную дистанцию между нами – я был более чем чертовски неправ.

— Ты такой придурок, Хендрикс Коул, — блондинка кричит на меня пронзительным голосом, засовывая сначала одну ногу, а затем и другую обратно в штаны.

— Ты знала это, когда встретила меня, — я открываю рот, чтобы произнести её имя, и понимаю, что не помню его. Она вызывает у меня отвращение: в свете раннего утра она больше не похожа на человека, с которым, как мне показалось, она была более чем поразительно похожа прошлой ночью в баре, с её длинными светлыми волосами и голубыми глазами.

— О, и спасибо ни за что! — кричит она. — Легендарный Кэннон Коул, блядь, даже не смог его поднять!

Когда она уходит, громко хлопнув за собой входной дверью, я переворачиваюсь на другой бок в постели, думая об Эдди. Всегда об Эдди. Я на другом конце света, и всё, о чём я могу думать, это об Эдди. Её лицо выжжено в моём мозгу. Вот почему я не смог сделать это для блондинки, которая только что сбежала из моего дома. Блондинка не была Эдди.

Когда я не могу снова заснуть, то сажусь в постели с блокнотом, пишу письмо Эдди, которое никогда не отправлю, то, в котором рассказываю ей, как я не могу выбросить её из головы, в котором рассказываю ей, как я не могу продолжать жить без неё.

Я пишу это и подумываю о том, чтобы отправить по почте. Но я слишком большой трус. Я морской пехотинец Соединённых Штатов. Я прошёл Суровое испытание, пятьдесят четыре часа одной из самых сложных тренировок на земле. И чёртова Эдди Стоун – это то, что ставит меня на колени.

***

Наши дни

Я ухожу от неё, потому что не могу трезво мыслить, когда нахожусь так близко к ней. Я только что был опасно близок к тому, чтобы сказать ей, что её гневный бунтарский поступок – это просто... поступок. Я был близок к тому, чтобы сказать ей, что я знаю, что она чувствует то же самое, что и я к ней.

И что я к ней чувствую.

Меня раздражают её незрелые игры. Кто вообще играет в такие глупые игры?

Из другой комнаты громко кричит Эдди.

Может, я всё равно не настолько взрослый.

Она врывается в мою комнату:

— Кто-то вломился в квартиру и забрал всю мою одежду!

Я стою там, ожидая, что она сложит два и два вместе, когда увидит моё не такое уж шокированное лицо.

— Ты?! — визжит она. — Хендрикс, это не смешно. Иди и забери их сейчас же. Положи их обратно.

— Ты приказываешь мне, как своему сотруднику? — спрашиваю я. Я мелкий засранец. Я никогда не притворялся взрослым и знающим себя.

Её ноздри раздуваются. Чёрт возьми, я никогда раньше не видел, чтобы её ноздри так раздувались. Она очаровательна, когда злится, стоя там в этом маленьком платье, которое едва прикрывает её задницу. Жаль, что ей больше нечего надеть.

— Хендрикс, блядь, Коул, — говорит она. — У меня там нет ничего, кроме лифчиков и трусиков. Где моя одежда?

Я пожимаю плечами:

— Ты сказала, что тебе совершенно комфортно в лифчиках и стрингах.

Её глаза сужаются:

— Ты знаешь, что я имела в виду, — отвечает она. — Я просто высказывала свою точку зрения.

Скрестив руки на груди, я не могу удержаться от улыбки:

— Так я тоже.

— Твоя точка зрения высказана, — говорит она. — Ты незрелый, высокомерный осел, и теперь я это знаю. Дело закрыто. Точка зрения принята. Теперь верни мне мою одежду.

— Нет, — отвечаю я, качая головой. — Я не думаю, что ты вообще уловила суть. Поэтому я не думаю, что верну её обратно.

— Ты хочешь, чтобы я просто носила лифчики и трусики? У тебя получилось, — она тянется к подолу своего платья и стягивает его через голову, бросая на пол.

— Ну, черт, Эдди-девочка, — говорю я, восхищаясь тем, как её грудь почти вываливается из лифчика. — Если бы я знал, что снять с тебя одежду будет так просто, я бы забрал её раньше.

— Ты полный придурок, — молвит она, уперев руку в бедро. Честно говоря, трудно слушать, что она говорит, когда на ней лифчик и стринги. И каблуки.

— Ты тоже не персик, сладкие щёчки.

Мой член прижимается к джинсам, и мне интересно, мокрая ли она до сих пор, такой же, какой была, когда я запустил руку ей между ног ранее.

— Так ты хочешь, чтобы я всё время расхаживала здесь в таком виде? — она спрашивает. Её дыхание прерывается, грудь вздымается.

Я подхожу к ней, становлюсь рядом и наклоняю её подбородок к себе:

— Я бы чертовски хотел, чтобы ты всё время расхаживала здесь в таком наряде.

— Конечно, ты бы так и сделал, — говорит она. — Ты настоящий пещерный человек.

— Если бы я был настоящим пещерным человеком, — отвечаю я, скользя рукой вниз по её талии, пока не достигаю верха её стрингов, — я бы сорвал с тебя эти трусики прямо сейчас.

Эдди приподнимает брови, её голова наклоняется ко мне:

— Я думаю, что это всё-таки не так.

Я воспринимаю это как вызов. Итак, я срываю с неё чёртовы трусики, и она смотрит на меня со смесью веселья и раздражения, что делает меня ещё твёрже.

— Было бы ошибкой предполагать, что я кто-то другой.

— Значит, тебе нравится указывать женщинам, что делать? Командовать ими? Срывать с них трусики? — она ведёт себя так, будто её это злит, но то, как приоткрывается её нижняя губа и она резко выдыхает, говорит мне, что это её заводит.

Скользя рукой по её пояснице, я притягиваю её к себе, моя твёрдость вдавливается в неё, и обхватываю ладонью её ягодицу. Я тихо говорю ей на ухо:

— Мне нравится командовать тобой, Эдди, — отвечаю я. — Конкретно тобой. Больше ни кем.

— Ты не имеешь права указывать мне что делать, — говорит она. Её голос срывается, и она издаёт тихий стон, который выдаёт её слова.

Я сильно опускаю руку на её ягодицу, и она подпрыгивает, её глаза расширяются от удивления.

— Скажи, что хочешь меня.

— Нет, — лжёт она с придыханием в голосе. — Я не скажу ничего подобного. Ты был тем, кто сказал, что мы должны забыть о том, что произошло.

Я снова сильно шлёпаю её по заднице, вибрация отражается от моего члена, прижатого к ней, и на этот раз она вздрагивает, но проводит языком по нижней губе. Я хочу прикусить её нижнюю губу:

— Ты забыла это, Эдди?

Она сжимает челюсть:

— Как будто этого никогда не было.

Я снова шлёпаю её по заднице:

— Лгунья.

— Это твои слова, не мои, Хендрикс.

— Я не это имел в виду, — отвечаю я, сжимая плоть её задницы.

— Ты хочешь сказать, что думал об этом?

— Скажи мне, что ты хочешь меня, —говорю я. — Скажи слова. Я хочу это услышать.

— Сначала ты, — отвечает она. Я думаю, Эдди упрямится, но она моргает, и я понимаю, что она боится риска. Она не хочет говорить о том, что, я знаю, она чувствует.

Я протягиваю руку и расстёгиваю её лифчик, позволяя ему упасть на пол.

— Эдди Стоун, — говорю я, медленно проводя пальцами по вершинам её грудей, не сводя с неё глаз, хотя я отчаянно хочу увидеть, как её соски напрягаются, как я знаю, — я хотел тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать грёбаных лет.

Она ничего не говорит, и я провожу пальцами по её упругому животу, затем спускаюсь ниже, между ног, и она издаёт тихий стон:

— Хендрикс.

— Я не закончил, — говорю я, мои пальцы поглаживают её медленно и методично. — С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет, не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе, чтобы я не хотел тебя больше, чем мог дышать. Теперь ты проглотишь свою чёртову гордость и расскажешь мне, как сильно ты всю неделю фантазировала о том, чтобы почувствовать мой член внутри себя.

Теперь её дыхание учащается, когда я глажу её и наблюдаю, как она забавляется с мыслью не сказать мне. Эдди всё ещё злится из-за своей одежды.

— Я хочу тебя, — говорит она с придыханием в голосе.

Она облизывает губы, и я делаю то, о чём мечтал всю ночь – прижимаюсь губами к её губам, целуя её с такой яростью, что, кажется, могу причинить ей боль. Но она громко стонет мне в рот, подбадривая меня.

Когда я делаю вдох, она дико дёргает меня за рубашку, стягивая её через голову. Я одним быстрым движением погружаю пальцы в её скользкую влажную киску, поглаживая её, пока разговариваю с ней.

— Скажи мне, Эддисон, — приказываю я.

— Сказать тебе что?

— Скажи мне, как сильно ты умирала от желания почувствовать мой член внутри себя, что эта неделя убивала тебя так же сильно, как убивало меня то, что я не прикасался к тебе.

— Я трогала себя, думая о тебе, — выдыхает Эдди, затем протестующе вскрикивает, когда я вынимаю из неё пальцы.

Я отступаю от неё, расстёгивая джинсы и наблюдая за ней:

— Покажи мне.

— Показать тебе что?

— Как ты трогала себя всю неделю, думая обо мне.

Эдди просовывает пальцы себе между ног и показывает мне, её пальцы кругами двигаются вокруг клитора. Я наблюдаю, как меняется выражение её лица, наблюдаю, как приоткрываются её губы, когда я поглаживаю себя. Когда Эдди тянется к моему члену, я убираю её руку.

— Пока нет, — говорю я ей.

— Пожалуйста, Хендрикс, — умоляет она, и хныканье, которое она издаёт, делает невозможным сопротивляться. — Мне нужно...

Я жадно целую её, мой аппетит к ней подавляет всё остальное. Мне больше насрать на то, что кто-то может подумать. Мне насрать на безумные, возможно, катастрофические последствия для неё, если кто-нибудь узнает. Мне насрать на что-либо, кроме нас. Я просто хочу её.

В этом нет ничего медленного и чувственного. Когда мы прикасаемся друг к другу – это лихорадочно, исступлённо, руки Эдди пробегают по моей груди, вниз по животу, затем цепляются за спину и царапают меня. Это я хватаю её за волосы и притягиваю её голову к себе, прикусывая губу. Мы не добираемся до кровати, хотя до неё всего несколько футов.

Я разворачиваю её так, чтобы она была спиной ко мне, её великолепная задница была обращена ко мне, на всеобщее обозрение, и я провожу руками вниз по её телу, по её изгибам:

— Положи руки на кровать.

Надевая презерватив на свою длину, я любуюсь видом, пока Эдди хихикает.

— Сэр, да, сэр, — говорит она, поэтому я сильно шлёпаю её по заднице, и она взвизгивает.

— Следи за своим ртом, сладкие щёчки, — предупреждаю я, наматывая прядь её волос на свою руку и дёргая её. Эдди стонет, и тот факт, что она стонет в ответ на это, сводит меня с ума. Милая маленькая Эдди не хочет медленного и нежного секса в миссионерской позе. Сладкой маленькой Эдди нравится, когда это грязно.

Она наклоняется вперёд, издавая протяжный стон, когда я снова тяну её за волосы, прижимаясь членом к её входу.

— Ты хочешь этого, Эдди?

— Я хочу этого, — стонет она.

Я толкаюсь, совсем чуть-чуть, в неё, скольжу внутри неё и затем останавливаюсь:

— Тогда скажи это, Эдди.

— Трахни меня, Хендрикс, — умоляет она. — Я хочу этого.

Я снова дёргаю её за волосы, и она издаёт глубокий горловой стон.

— Скажи «да».

— Да, да, да, — говорит она с придыханием. Обхватив её бёдра, я легко скольжу в её скользкую влажную киску. Эдди склонилась над кроватью, ладони прижаты, попка выгнута, и я трахаю её глубокими толчками.

Это не тот медленный романтический секс, о котором вы читаете в любовных романах или видите в фильмах. Это всё сильнее возбуждения, Эдди и меня. Я вонзаюсь в неё со сдерживаемым разочарованием мужчины, который вожделел её годами. То, что произошло между нами неделю назад, никак не утолило мою жажду.

Она издаёт звуки, которые заканчиваются чем-то средним между ворчанием и стоном, всё быстрее и быстрее по мере того, как она так быстро приближается.

— Сильнее, Хендрикс, сильнее, — умоляет она, и я теряю счёт всему остальному, включая чувство времени.

Когда она кончает, это происходит без всякого предупреждения, и звук, который издаёт её тело, такой первобытный, так невероятно непохожий на Эдди, что, как только я слышу его, мне приходится отпустить. Интенсивность моего оргазма практически ослепляет.

После этого она поворачивается ко мне лицом и берёт моё лицо в ладони. Я задерживаю дыхание, думая, что она собирается начать какой-нибудь содержательный, эмоциональный разговор, но вместо этого она спрашивает:

— Итак, где моя грёбаная одежда?

Я смеюсь, глубоко и долго, так сильно, что чуть не сгибаюсь пополам, прежде чем снова подхватываю её на руки и несу к кровати:

— Я планирую как можно дольше держать тебя без одежды, Эдди. Она тебе не понадобится.

Глава 22

Эдди

Три года назад

Я смотрю на экран компьютера, курсор мигает в середине текста электронного письма, в сообщении ничего нет, кроме адреса, который дала мне мама. Она сказала, что Хендрикс на Окинаве, на другом конце света.

Хендрикс в безопасности на другом конце света, где между нами ничего не может случиться.

Это была моя первая мысль, когда я услышала, где он. Это пиздец, что я так подумала. Это пиздец, что моя первая мысль была о нас, а не о том факте, что он морской пехотинец, который может оказаться в Ираке или Афганистане. Я испытала облегчение, узнав, что он служил где-то так далеко, что никто не мог ожидать, что я навещу его. Я думаю, это делает меня ужасным человеком.

Но за моим кратковременным чувством облегчения немедленно последовало всепоглощающее чувство страха, паники при мысли о том, что я могу потерять его на войне. Мне пришлось считать до четырёх, затем до восьми, затем до двенадцати, пока я, наконец, не успокоилась настолько, чтобы снова дышать.

Почему я сижу здесь, преисполненная того же чувства надвигающегося ужаса, и смотрю на пустое электронное письмо Хендриксу? Это всего лишь электронное письмо – оно не должно вселять страх в моё сердце.

Я начинаю печатать то, что хочу сказать, по одному слову за раз, высокопарно и бессвязно. Затем я стираю слова и начинаю сначала. Забавно, как легко текут слова, когда я записываю их в свой дневник, тексты песен, которые у меня никогда не будет шанса спеть. Но они не приходят сейчас, когда я просматриваю электронное письмо единственному человеку, которому хочу написать.

Вместо этого страх сжимает мою грудь, и я не могу дышать.

Интересно, когда я снова смогу дышать?

***

Наши дни

Хендрикс сдержал своё слово, и следующие несколько дней я провожу с ним, запершись в квартире, где на мне нет ничего из одежды, кроме его футболки, когда мы выходим подышать свежим воздухом. В противном случае, мы трахаемся, валяемся голышом и болтаем о глупостях, смеясь так, как мы привыкли, когда были подростками. Лицо Хендрикса приобретает лёгкость, счастье, которых я у него не видела.

Когда я получаю голосовое сообщение от своей матери, которая читает мне лекцию о том, что все благотворительные пожертвования, особенно на такие вещи, как моя одежда, должны проходить через неё, поскольку она мой менеджер, я беру подушку с дивана в гостиной и швыряю её в голову Хендриксу:

— Ты пожертвовал мою долбаную одежду?

Хендрикс ухмыляется, выглядя совершенно, блядь, довольным собой:

— Ты собираешься сказать мне, что не поддерживаешь ветеранские организации?

Я сильно хлопаю его по руке:

— Ты думаешь, ветеранам нужен мой шкаф, полный одежды?

Хендрикс смеётся.

— Ветеранам не нужны твои дизайнерские ярлыки, сладкие щёчки, — говорит он. — Они будут проданы с аукциона, а вырученные средства пожертвованы организации ветеранов. Но, я имею в виду, если ты хочешь их вернуть...

— Я не могу поверить, что ты украл мою одежду, — говорю я, качая головой. Я не могу поверить, что не сержусь. В Хендриксе есть что-то такое, что делает его совершенно чрезмерное поведение, его чрезмерную заботу неожиданно милыми. Секс, должно быть, делает меня глупой.

— Я всё время хотел, чтобы ты была обнажённой, — произносит он. — Это небольшая цена.

— Для тебя, может быть, — говорю я. — Я та, кто потеряла свой гардероб. Ты идёшь и делаешь что-то настолько ужасное, и потом, это ради благой цели, так что ненавидеть тебя невозможно.

— Мы оба знаем, что ты всё равно не можешь ненавидеть меня. Расслабься, сладкие щёчки, — говорит Хендрикс. — Я сохранил то, что, как я знал, ты любила. Это у меня в шкафу.

Затем он поднимает меня, его руки подхватывают меня под бёдра, и несёт к кухонному столу. Моя задница прохладна на фоне мрамора, и он улыбается мне, стоя между моих бёдер.

— Я заглажу свою вину, — говорит Хендрикс, прикасаясь ко мне губами.

— Ну, не знаю, — отвечаю я, откидываясь назад и закрывая глаза, наслаждаясь ощущением его языка на мне, исследующего меня. — Там было много одежды.

— Ты избалованная негодница, —шепчет он, и я притягиваю его голову ближе к своей киске.

— С каждой минутой я становлюсь всё более избалованной, — признаюсь я, когда возбуждение захлёстывает меня подобно приливной волне.

***

Реальность не вторгается к нам до фестиваля кантри-музыки, который я не могу отменить. В середине одной из медленных песен во время выступления на открытом воздухе я закрываю глаза и на мгновение вдыхаю всё это, и вспоминаю, как мне чертовски повезло. Когда я смотрю на Хендрикса, стоящего за сценой, он показывает мне «большой палец вверх» и эту свою самоуверенную ухмылку. И я чувствую себя намного счастливее.

После выступления, собираюсь сесть в лимузин, когда происходит это – взрывается фейерверк – раз, два, а затем несколько взрывов подряд. Лицо Хендрикса становится белым как мел, и он замирает, стоя у дверцы лимузина.

— Хендрикс.

Я касаюсь его руки, и он отдёргивает её, его трясёт, когда раздаётся очередная серия взрывов. Страх сжимает мою грудь, когда я вижу, что этого обычно сильного мужчину парализовало что-то, чего я не совсем понимаю. Я беру его за руку, на этот раз более крепко, и толкаю на заднее сиденье лимузина. По дороге домой мы сидим в тишине, и Хендрикс дрожит. Я не знаю, что делать, но он не отталкивает меня, когда я обнимаю его. Он просто позволяет мне сидеть рядом с ним, прижавшись к нему, пока дрожь, кажется, не утихает.

В своей квартире я веду его прямо к себе в постель, снимаю с нас одежду и забираюсь под простыни. Никто из нас не произносит ни слова. Хендрикс кладёт голову мне на грудь, тихо прижимаясь ко мне, и я долго смотрю в потолок, не зная, бодрствует он или спит. Я не знаю, что ещё делать, кроме как быть здесь. И я надеюсь, этого достаточно.

Глава 23

Хендрикс

Три года назад

— Кэннон, ты всё время пишешь в этом чёртовом блокноте. Я думал, ты пишешь письма, но ты никогда их не отправляешь, — Уотсон пинает пыль на земле ботинком, сплёвывает в грязь сок из жевательного табака, затем делает глоток энергетического напитка.

— Отвали, Уотсон.

— Обидчивый, — говорит он. — Я и не знал, что ты такой слабак. Может, ты просто пишешь в своём дневнике, рассказываешь о своих чувствах и прочем дерьме? Тебе следует сходить к главному волшебнику, немного поплакать на диване или что-то в этом роде.

— Я пишу грёбаное письмо, придурок, — отвечаю я, закатывая глаза. — Ты бы понял это, если бы у тебя были друзья, кроме нас, придурков, которые привязались к тебе.

Уотсон смеётся. Он знает, что я ни слова не имею в виду. Он хороший парень, настолько надёжный, насколько это возможно. Он достаёт письмо от своей жены Мэнди, показывает мне ещё одну фотографию их новорождённой Эми, ребёнка, которого он ещё не видел. Мы получаем электронную почту здесь, даже в горах Афганистана, но Мэнди отправляет ему письма каждую неделю, а также посылки, когда они приходят. Он из Кентукки, недалеко от Нэшвилла, и он мне нравится, несмотря на то, что он чертовски деревенщина, потому что напоминает мне о доме.

— Когда мы выберемся отсюда, мы отправимся прямиком на побережье, Мэнди, Эми и я, — говорит он. — Мы проведём семейный отпуск вдали от её сумасшедшей матери, только мы втроём. Давненько мы не ездили отдыхать всей семьёй. Что ты собираешься делать, когда вернёшься домой?

Дом. Я не думал об Окинаве, а затем о Двадцати Девяти пальмах в глуши, Калифорнии, как о доме. Когда думаю о доме, я думаю о Нэшвилле. Я ненавидел его, когда был там, но теперь, находясь вдали от него, я начал вспоминать его с нежностью, плохие моменты уходят в прошлое. А хорошие моменты... Ну, Эддисон была единственной по-настоящему хорошей частью этого.

У меня до сих пор не хватает смелости отправить письма, которые я пишу. Они просто лежат в моём блокноте. Я не могу отправить их не потому, что боюсь, что она узнает, что в них, а потому, что это похоже на то, что нужно сказать лично.

Если у меня будет шанс убраться отсюда к чёртовой матери и сказать это лично.

Здесь мы живём в долг. Прежде чем мы выйдем за пределы лагеря и установим огневой рубеж, я возношу безмолвную молитву о том, чтобы мы вернулись относительно невредимыми. Пока что нам везло.

В последнее время число жертв здесь выше, чем в других частях страны.

Подсчёт жертв. Вот как они это называют. Это клинический, стерильный способ сообщить вышестоящему руководству, сколько морских пехотинцев погибло в бою. Я думаю, смерть человека не должна звучать клинически.

Это забавная вещь о смерти. Это совсем не клинически. Это гнилостно и отвратительно, и вонь от этого сохраняется ещё долго после того, как это происходит, просачиваясь в ваши поры, пока вы не начнёте думать, что носите это с собой, куда бы вы ни пошли.

Я боюсь, что умру в этой адской дыре.

Я боюсь, что вернусь домой, но навсегда унесу это место с собой, не в силах избавиться от запаха смерти.

***

Наши дни

Я шевелюсь, когда солнечный свет проникает в окно спальни Эдди, заливая всё золотым утренним светом. Я лежу на боку, отвернувшись от неё, но она прижимается ко мне, её тело вытянулось рядом с моим, а её рука обвивает мою талию. Я слышу, как она тихо похрапывает у меня за спиной, уткнувшись лицом в середину моей спины.

Всё, о чём могу думать, это о том, как, должно быть, Эдди во мне разочарована, раз я сорвался из-за этого чёртова фейерверка. Волна унижения захлёстывает меня, и я лежу неподвижно, думая о том, как лучше всего выбраться из постели, не разбудив её. Но затем она прижимается лицом к моей спине, её губы касаются меня, нанося нежные поцелуи в середину спины. И я мгновенно возбуждаюсь.

Я переворачиваюсь, и она улыбается, выражение её лица сияющее.

— Доброе утро, — говорит она хриплым ото сна голосом.

— Привет, — когда я провожу рукой по её волосам, она закрывает глаза, прижимаясь лицом к моей ладони. — Насчёт прошлой ночи...

Эдди прижимается ко мне.

— Тебе не нужно ничего говорить о прошлой ночи, Хендрикс, — она нежно целует меня в губы.

Мой язык находит её, но она отстраняется, прикрывая рот рукой и жалуясь на утренний запах изо рта.

— Меня не волнует наше утреннее дыхание, — шепчу я. И это так. Я жадно целую её.

Я обхватываю её грудь, и Эдди прижимается ко мне, её голос становится хриплым, когда она говорит:

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня, Хендрикс, — шепчет она. Эдди мокрая, когда я протягиваю руку между её ног, и тот факт, что она хочет меня, даже после прошлой ночи, делает меня неудержимо счастливым.

Я тянусь за презервативом на прикроватном столике и оказываюсь на ней сверху, быстро входя в неё. Я не хочу быть нигде, кроме как внутри неё. Эдди обхватывает меня ногами, притягивая крепче, обвивает руками мою шею и прижимается своими губами к моим.

— Ещё, Хендрикс, ещё, — шепчет она, и я даю ей больше, осёдлывая её, пока она не набухает вокруг меня, её киска не требует.

Я молчу, никаких непристойностей о том, как трахаю её или как сильно я хочу кончить в неё. Она затихает, теперь слышен только звук её стонов, всё громче в утренней тишине, пока она не выкрикивает моё имя:

— О боже, Хендрикс!

Я наклоняю её подбородок к себе, чтобы видеть, как она кончает, на её лице выражение полного экстаза. Когда я, наконец, отпускаю её – это раскалённое добела удовольствие, когда кончаю в неё. После этого я не двигаюсь. Я просто остаюсь в ней, наблюдая, как её грудь слегка вздымается, когда она переводит дыхание. Эдди кладёт руку мне на лицо, и я закрываю глаза, поворачиваюсь к её ладони, к её нежному прикосновению.

Мы лежим в постели, кажется, целую вечность.

— Я пыталась написать тебе тысячу раз, — произносит она. — Когда тебя не было.

Я киваю, поглаживая её по волосам.

— Я тоже, — вру я. Я никогда не пытался писать по электронной почте. Но как мне сказать ей, что я написал ей тысячу писем, которые так и не отправил? Кажется, что этого слишком мало, слишком поздно.

Она молчит дольше, как будто собирается с мыслями, а когда заговаривает, её голос звучит мягко:

— То, что произошло прошлой ночью, касалось твоего назначения, верно?

— Да, — признаю я. — Я не знаю, что сказать, Эдди. Я застыл. Это не делает меня лучшим телохранителем.

Эдди ухмыляется:

— То, что ты обманываешь клиента, тоже не делает тебя лучшим телохранителем, знаешь ли.

Я не могу удержаться от смеха.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я отстойный телохранитель.

— Ты худший, — говорит она, хихикая.

Мы молчали с минуту, лёжа в кровати, и я протягиваю руку и рассеянно провожу пальцем по её руке. Я не хочу трогать её.

— Ты такая… светлая, Эдди, — говорю я ей. Каждое произнесённое мной слово заставляет меня чувствовать, что я рискую всем. — Я не хочу заражать тебя своим дерьмом.

Эдди приподнимает бровь:

— Ты думаешь, что я наивная.

— Я думаю... — мой голос затихает, когда я лениво провожу пальцем по середине её декольте. — Иногда я думаю, что темнота – это единственное, что я привёз оттуда.

Я не знаю, как рассказать ей обо всём этом, потому что сам этого не понимаю.

Я не пью, не употребляю наркотики, не делаю ничего такого, на что большинство людей посмотрели бы, указали бы пальцем и сказали: «Он разваливается на части». Но я бегу навстречу вещам, которые опасны, вещам, которые могут уничтожить меня – буквально, во время моих утренних пробежек. Я ввязываюсь в драки, и мне всё равно, что происходит. Я беспокоюсь, что моё саморазрушение распространится, что это уничтожит её. Как выразить что-то подобное словами?

— Возможно, — тихо говорит она. — Но я думаю, для этого и существует свет – освещать тёмные места.

Затем я переворачиваю её на себя, и она целует меня, и ничто другое не имеет значения, кроме неё.

Глава 24

Эдди

Один год и одиннадцать месяцев назад

Волна жары накрывает меня в ту секунду, когда я выхожу из вертолёта.

— Вау, — говорю я.

Лётчик рядом со мной хихикает:

— К этому нужно привыкнуть, мэм.

— Это как находиться внутри духовки, — отвечаю я. — И так всё время?

— Сейчас жарко, как в аду, а зимой ужасно холодно, — говорит он. — Добро пожаловать на военно-воздушную базу Баграм.

Я нахожусь в Афганистане вопреки выраженному желанию моей матери, но у меня был перерыв в расписании, и даже она неохотно согласилась, что это будет хорошей рекламой. Приятным побочным бонусом поездки было то, что моя мать присоединилась бы ко мне только в том случае, если бы сам ад замёрз.

Но я сделала это не для того, чтобы сбежать от своей матери, хотя, признаюсь, мои мотивы были отчасти эгоистичными. Неэгоистичная часть меня хотела совершить тур по USO (прим. перев. – Объединённая Организация Военной Службы), чтобы я могла что-то вернуть людям, которые здесь служат.

Эгоистичная часть меня скучала по Хендриксу. На самом деле, настоящее время – скучает по Хендриксу. Я не знаю, как можно так сильно скучать по тому, кого ненавидишь, как можно ненавидеть кого-то и в то же время желать его всеми фибрами души, но я скучаю. Моя мать хотела организовать встречу между мной и Хендриксом, что-то такое, что было бы хорошо показано по телевидению, стало бы популярным в социальных сетях – драматическое воссоединение звезды кантри во время её тура по США и её сводного брата-морпеха. Полковник сказал, что это была глупая трата ресурсов – доставлять Хендрикса из Афганистана, где бы он, чёрт возьми, ни находился, только для того, чтобы повидаться со мной. Когда он упомянул, что для Хендрикса и тех, кто был с ним, было бы опасно путешествовать под конвоем, где бы они ни находились, только для того, чтобы успеть на самолёт и повидаться со мной, я отказалась позволять кому-либо связаться с его подразделением.

Часть меня всё ещё фантазирует, что сегодня вечером я выйду на сцену, и Хендрикс будет там, в толпе, улыбаясь мне своей дерзкой ухмылкой. Это наивное, глупое желание, и, хотя я знаю, что это так, маленькая частичка меня сокрушается, когда этого не происходит.

***

Наши дни

На заднем сиденье лимузина Хендрикс просовывает руку мне между ног, и я смахиваю её.

— Серьёзно, — шепчу я. — Мы почти в студии. Даже не пытайся.

Он смеётся.

— Обязательно упомяни в интервью, насколько ты самодовольна, — шепчет он. — Потому что я даже не пытался заигрывать с тобой.

— Неважно, чувак. Ты всегда пытаешься выставить свой... — мой голос затихает, и я бросаю взгляд на тонированное зеркало, отделяющее нас от водителя.

Хендрикс прижимается губами к моему уху, и у меня мурашки бегут по коже, когда его дыхание щекочет мою кожу.

— Член? — спрашивает он. — Засунуть мой член в твою тёплую влажную киску?

Он произносит эти слова, и это как автоматический ответ – я сразу становлюсь влажной.

— Прекрати, — приказываю я, отодвигаясь на другую сторону сиденья. — Веди себя прилично.

— Да, мэм, — говорит он. Но Хендрикс хихикает себе под нос.

Я показываю ему язык, и он улыбается мне.

— Осторожнее высовывай язык вот так, сладкие щёчки, — мягко говорит он. — Или я дам тебе что-нибудь полизать.

— Прямо здесь, в лимузине? — спрашиваю я. — Ты бы не посмел.

Хендрикс начинает расстёгивать штаны, и я визжу громче, чем хотела, а водитель приоткрывает окно, спрашивая, всё ли со мной в порядке. Хендрикс, конечно, само воплощение ангела.

— Да, я в порядке, — отвечаю я, свирепо глядя на Хендрикса, когда окно снова поднимается.

Хендрикс берёт мою руку и прижимает её к передней части своих брюк, показывая мне свою твёрдость. Мне следовало бы отдёрнуть руку, но я позволяю ей задержаться там на мгновение дольше, чем нужно. Когда машина резко останавливается, я отдёргиваю руку и смотрю в окно, изображая невинность. Изображая профессионализм.

Так или иначе, что, чёрт возьми, случилось с моим профессионализмом? Я – гигантский клубок потребностей, желаний и вожделеющий Хендрикса. Мы как два старшеклассника, неутолимые в своей жажде друг друга. Я удивлена, что моя страсть к нему не написана у меня на лице, которую может прочитать весь мир.

По крайней мере, я надеюсь, что это не так.

Иногда я наблюдаю за ним, когда он спит. Он не знает, но я наблюдаю за ним, когда он видит сны, его сон прерывистый. Он не сказал мне, о чём его сновидения, а я не спрашивала. Но моё сердце болит за него.

По телевизору репортёр задаёт мне простые вопросы – о моём альбоме и прошлогоднем туре:

— Недавно вы продали с аукциона весь свой гардероб и собрали полмиллиона долларов для ветеранской организации.

— Трудно поверить, что у меня было так много одежды, — отвечаю я, внезапно смутившись. Чуть больше десяти лет назад моя мама едва могла позволить себе купить нам кроссовки. Сейчас я ношу туфли за тысячу долларов.

— Некоторые люди раскритиковали этот шаг как вопиющий акт консюмеризма, уничтожающий старое, чтобы освободить место новому.

— Я... — я на мгновение замолкаю. Предполагается, что я буду придерживаться сценария, расскажу о том, как проблемы ветеранов всегда были важны для меня, о том, как я хотела сделать пожертвование, которое было важно лично мне, а не просто выписать чек. Хендрикс стоит сбоку от съёмочной площадки и подмигивает мне. — Знаешь, на самом деле это была вообще не моя идея.

Репортёр наклоняется вперёд, нахмурив брови, что, я уверена, является одним из тех «навыков слушания», которым её научили в школе журналистики, чтобы казаться вдумчивой.

— И кого мы должны благодарить за это?

— Это была идея друга, — говорю я. — Я имею в виду, моего сводного брата. Хендрикса. Он друг. И ветеран. Думаю, ну, можно сказать, что он организовал всё это.

Я болтаю, нервничаю, когда говорю о Хендриксе, и, возможно, нужно заставить себя притормозить и сделать глубокий вдох, чтобы не продолжать болтать и не раскрывать все свои секреты на съёмочной площадке. Я уже чувствую жар на своих щеках, румянец, который появляется у меня, когда я говорю о Хендриксе.

Она кивает и улыбается.

— После перерыва мы услышим больше от прекрасной Эддисон Стоун, и она споёт одну из песен со своего нового альбома.

***

— Нет, мам.

Я разговариваю по телефону со своей матерью, которая говорит что-то ехидное о «следовании сценарию», за чем немедленно следует обвинение в адрес моего телевизионного гардероба. Хендрикс закатывает глаза, когда слышит, что я говорю, и сразу понимает кто это, и я поворачиваюсь в другую сторону, но он следует за мной, стоя передо мной с блеском в глазах. Когда он одними губами произносит: «Повесь трубку», я качаю головой, и он самодовольно улыбается, прежде чем протянуть руку и скользнуть мне под юбку.

Когда он обнаруживает, что на мне нет трусиков, он бросает на меня взгляд, который точно говорит мне, чего он от меня хочет. Моя мама в разгаре обличительной речи о важности моего имиджа, и я бормочу «угу» каждые несколько секунд, но на чём я действительно сосредоточена, так это на Хендриксе и его волшебных пальцах, которые лениво блуждают у меня между ног, поглаживая меня, посылая волны удовольствия по моему телу.

Хендрикс шепчет мне на ухо:

— Положи трубку. Я собираюсь продолжать.

Я прикрываю от него телефон, пытаясь сохранить самообладание.

— Я не могу, — произношу я одними губами. Наверняка он понимает, как важно подыгрывать моей матери, моему менеджеру. И студии звукозаписи. Поэтому я притворяюсь, что слушаю её, в то время как наблюдаю, как Хендрикс пожимает плечами и опускается на колени у моих ног, раздвигая их рукой. Я не притворяюсь, что сопротивляюсь, потому что хочу его больше всего на свете.

Голос моей матери, кажется, становится всё тише и тише, исчезая, пока не начинает звучать так, словно она находится где-то далеко в туннеле, когда Хендрикс накрывает мою киску своим ртом, его язык исследует меня так же, как мгновение назад его пальцы. Я тяжело выдыхаю, стараясь не застонать:

— Да, мам, я тренируюсь. Да. Хендрикс включил меня в новую программу тренировок.

Хендрикс делает паузу, чтобы посмотреть на меня снизу-вверх, его губы блестят от моей влаги, затем обхватывает меня и громко шлёпает по ягодице.

— Ничего страшного, мама, — отвечаю я. — Я думаю, Хендрикс что-то уронил.

Тем временем Хендрикс ест меня так, словно я его последнее блюдо на земле, с ещё большей свирепостью втягивая мой клитор в рот, когда слышит, как я разговариваю с матерью. Я хватаюсь за него, намереваясь отстранить его голову, но на самом деле притягиваю её ближе.

Когда он скользит пальцами внутрь меня, я действительно стону. Вслух. Разговаривая по телефону со своей грёбаной матерью. Я кашляю, чтобы скрыть это, но она спрашивает, что происходит.

— Я... я думаю, меня сейчас стошнит, — выпаливаю я. — Тошнота.

Она говорит что-то о том, что рвота – приемлемая форма диеты, но я вешаю трубку прежде, чем Хендрикс успевает сделать что-нибудь ещё, и швыряю телефон через всю комнату. Он отскакивает от дивана и со стуком падает на пол, и прямо сейчас мне всё равно, даже если он разобьётся на тысячу маленьких кусочков.

Хендрикс поглаживает меня пальцами.

— Как раз вовремя, — говорит он. — Я думал, что мне придётся наклонить тебя и засунуть свой член в твою сладкую киску, чтобы заставить тебя положить трубку.

Никто никогда не разговаривал со мной подобным образом, просто употребляя такие слова, как «член» и «киска». Конечно, никто не трахал меня так, как это делает Хендрикс. И я действительно имею в виду трахал. Хендрикс трахает меня так, как, я думала, бывает только в кино: страстный, грубый и потный, вырывающий волосы, потрясающий секс.

— Теперь, когда я положила трубку, что ты сделаешь? — спрашиваю я, и он поднимает на меня взгляд, затуманенный желанием.

Затем он делает то, чего я от него хочу – просовывает пальцы мне между ног, наклоняет над диваном и трахает так, как я этого желаю. Он берёт меня жёстко и быстро, запрокидывая мою голову назад, когда тянет за волосы, и когда я кончаю, то выкрикиваю его имя, прежде чем рухнуть потной грудой на диван.

После этого он проводит рукой по моей спине и бёдрам.

— Давай свалим отсюда на хрен, Эдди, — говорит он.

— Куда? — я не уверена, говорит ли он о сегодняшнем дне или навсегда, и я не уверена, что меня это волнует.

— Дорожная поездка?

Я ухмыляюсь:

— У тебя есть расписание. Ты босс. Можем мы?

— Скажи это ещё раз.

— Что сказать?

— Скажи, что я босс.

Я смеюсь и пытаюсь влепить ему пощёчину с того места, где стою, но я не могу дотянуться до него, согнувшись вот так, и Хендрикс хихикает.

— Я не буду повторять это снова. Думаю, ты неправильно расслышал меня в первый раз.

— Давай, — говорит он, шлёпая меня по заднице. — Скажи это, и я расскажу тебе расписание.

— Хорошо, — говорю я с притворно-раздражённым вздохом. — Ты босс. Но только когда дело касается расписания.

— Какого-хрена-вообще, — говорит он. — Пошли все к чёрту. У нас есть пара дней до церемонии награждения. Давай отправимся в путешествие.

Я согласна, захваченная воспоминаниями о сексе. Я не знаю, из-за секса или из-за того, что я с Хендриксом, у меня кружится голова и я становлюсь безрассудной, но мне плевать на то, чтобы бросить всё и сбежать с ним.

Один этот факт должен меня пугать.

Глава 25

Хендрикс

Один год назад

Я стою перед дверью в дом, парализованный страхом, печалью, виной, яростью и тысячью других эмоций, которые я, возможно, не могу сформулировать, кружащихся в моей голове. Страх сжимает моё сердце, даже сильнее, чем это было, когда я был в той адской дыре в Афганистане.

Зачем я сюда пришёл? Что, чёрт возьми, я собираюсь сказать именно ей?

Дверь открывает Мэнди. Она выглядит старше, чем на фотографиях, которые Уотсон всегда показывал мне, у неё тёмные круги под глазами. Но я думаю, именно это и делает с тобой смерть мужа. Она держит на бедре ребёнка – Эми. Малышка теперь тоже подросла, и она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто тоже не понимает, какого чёрта я здесь делаю.

Взгляд Мэнди задерживается на мне, на парадной форме, которую я ношу из уважения к тому, что я здесь делаю, хотя это и неофициально. У неё уже был такой визит, официальный, когда они появляются у твоей двери с флагом. Это должен был сделать я, единственный выживший член моего отряда.

Я струсил раньше.

Теперь я навёрстываю упущенное.

Прошло три месяца. Три месяца, прежде чем я смог с этим смириться. Две недели с тех пор, как я вообще смог сесть за руль грёбаной машины. Я ехал в Кентукки, мои пальцы так крепко сжимали руль, что побелели костяшки, сердце колотилось так быстро, что я был уверен, что у меня вот-вот случится сердечный приступ.

И теперь я стою здесь, одетый в форму, вручаю ей флаг, моя жалкая попытка дать ей что-то, что компенсирует её потерю. Моя жалкая попытка смягчить чувство вины, которое я испытываю за то, что выжил во время взрыва, который должен был убить и меня тоже.

Пожилая женщина подходит к двери позади неё и останавливается, увидев меня, молча забирая ребёнка из рук Мэнди. Жена Уотсона тянется к флагу, выражение её лица не меняется, пока она не дотрагивается до ткани. Затем она падает на колени, всё ещё держа его руками, издавая крик, который разрывает меня до глубины души.

Я касаюсь её руки, намереваясь поднять её на ноги, сказать что-нибудь значимое, что избавит от боли. Но когда я кладу свою руку на её, я теряю себя. Плотина открывается, и я не могу остановить слёзы, которые текут по моему лицу. И так, мы стоим там, она и я, вместе оплакивая жизнь её мужа и жизни моих друзей, которые были потеряны.

***

Наши дни

— Итак, куда мы едем? — спрашивает Эдди, забираясь на переднее сиденье и ставя босые ноги на приборную панель моей отстойной машины.

— Серьёзно? Ты задаёшь мне этот вопрос? Как ты думаешь, куда мы направляемся?

Эдди улыбается:

— На пляж.

Совсем как тогда, когда ей было шестнадцать.

И это так, словно мы снова подростки, Эдди смеётся над какой-то глупостью, которую я говорю, и хлопает меня по руке с пассажирского сиденья, пока мы семь часов едем в Хилтон-Хед. Вдали от всего этого дерьма в Нэшвилле Эдди начинает раскрываться. Морщинка, которая, как я думал, навсегда отпечаталась у неё на лбу, исчезла, и она кажется довольной и непринуждённой. Она кажется счастливой.

Я вспоминаю, как в последний раз ездил в путешествие, в Кентукки, чтобы повидаться с женой Уотсона Мэнди. Поездка, которая разорвала меня надвое, оставила меня сломленным. Я совершил ту же поездку ещё четыре раза, свою версию паломничества, совершив то, чего я боялся больше всего, что, как я думал, уничтожит меня. Но, в конце концов, этого не произошло. Это помогло мне собраться.

Она смотрит на меня, пока мы едем:

— Ты пялишься на меня.

Я пожимаю плечами:

— Без причины.

— Что? — спрашивает она, повышая голос. Но она улыбается.

— Ты просто выглядишь... счастливой, — говорю я. Но счастлива не только она. Это странное чувство – быть довольным. Оно подкрадывается к тебе, когда ты меньше всего этого ожидаешь. В этом отношении это очень похоже на любовь.

— Обычно я не выгляжу счастливой?

Я смеюсь:

— Чёрт, нет, это не так.

— Ну, может быть, я и счастлива, Хендрикс, — замечает она. — Я думаю, что могла бы быть.

Я думаю, что я тоже мог бы быть.

***

Эдди прикрывает рот рукой, её плечи трясутся, когда она хихикает, прикрываясь рукой, над тремя студентками колледжа, поющими караоке в пьяном исполнении «Не переставай верить». Мы сидим в маленьком дайв-баре на пляже, Эдди в джинсовой юбке с разрезом и майке на бретельках, в бейсболке. Перед тем, как мы покинули отель, она беспокоилась, что кто-нибудь может её узнать, но никто этого не сделал, и я испытываю облегчение. Она выглядит как обычная студентка колледжа. Только намного сексуальнее.

— О, ты думаешь, что сможешь сделать «Путешествие» лучше? — спрашиваю я, делая глоток своего пива.

— Я превосходно исполняю эту песню, большое тебе спасибо. Ты идёшь туда, — Эдди проводит пальцем по солёному краю своей «маргариты», и когда она кладёт палец в рот, я думаю, что это самая непреднамеренно сексуальная вещь, которую она когда-либо делала.

Я поднимаю брови.

— Я бы пристыдил тебя, красотка, — говорю я. — Ты никогда не слышала, как я пою.

Спустя две рюмки текилы в песнях наступает перерыв. Эдди кивает на сцену.

— Вот твой шанс, красавчик, — говорит она, подмигивая. Она думает, что я не клюну на её наживку, но я допиваю остатки пива и встаю. — Куда ты идёшь?

— Ты хотела, чтобы я спел тебе серенаду, не так ли?

Эдди смеётся.

— Я не это имела в виду, — отвечает она. — Сядь.

— Ни за что в жизни, сладкие щёчки, — говорю я, когда она закрывает лицо в притворном смущении. — Не волнуйся, я посвящу это тебе.

— Хендрикс, нет! — протестует она, но смеётся и откидывается на спинку стула, вытянув ноги перед собой, на ногах бирюзовые шлёпанцы, а поля шляпы опускаются на лицо. Я наблюдаю, как она подзывает официантку и берет ещё порцию текилы, которую она протягивает мне в знак приветствия.

Когда начинается музыка, я практически слышу со сцены, как она стонет. Ладно, на самом деле я не слышу, но её реакция бесценна. Эдди закрывает лицо руками, когда я беру микрофон.

— Это для моей лучшей подруги, которая должна просто признать, что мой голос гораздо более потрясающий, чем когда-либо будет у неё.

Я горланю текст к первому хиту Эдди «Country Sweetheart», сладкой поп-песне в стиле кантри, которая сделала её знаменитой. И под «горланю» я подразумеваю, что исполняю свою версию пения, которая находится где-то на шкале терпимости между скрежетом гвоздей по классной доске и самым раздражающим звуком в мире. Но я знаю все эти чёртовы тексты, хотя не увлекался этим дерьмом, когда учился в старшей школе. Эта чёртова песня проникла в мой мозг и поселилась там давным-давно.

Точно так же, как это сделала Эдди.

Другие люди в баре думают, что это забавно, что я исполняю что-то вроде серенады для своей девушки, а Эдди прикрывает лицо полями шляпы, когда люди аплодируют ей. Когда я возвращаюсь к столу, то почти уверен, что Эдди скажет, что нам нужно убираться отсюда к чёртовой матери, пока её не узнали, поскольку мы ходим по тонкому льду, но она этого не делает. Она тоже не прикасается ко мне, не проявляет никаких публичных проявлений привязанности, которые попали бы на один из сайтов сплетен, просто смеётся и качает головой:

— Хороший выбор песни.

— Думал, тебе понравится.

— Я бы предпочла, чтобы все копии этой песни были просто сожжены, — говорит она. — Если мне больше никогда не придётся её петь, я буду более чем довольна своей жизнью.

— Что бы ты предпочла спеть?

Эдди снова рассеянно водит пальцем по своему бокалу и пожимает плечами, не глядя на меня:

— Я не знаю.

— Чушь собачья, — отвечаю я, мой голос звучит слишком громко. — Я знаю тебя. Ты не перестала писать песни

Эдди смотрит на меня.

— Может, и нет, — говорит она. — Но лейбл никогда не позволит мне их спеть.

Я киваю на сцену:

— Тебе стоит подняться туда и спеть одну из них.

— Это для караоке.

— И что? — я спрашиваю. — У них здесь группа. Вон там гитара.

— Это личное, — отвечает она.

Я пожимаю плечами.

— Как хочешь, — говорю я. — Но прежняя Эдди отрастила бы пару яиц и поднялась бы туда.

— Ты пытаешься заманить меня в ловушку.

— Это работает?

Эдди тяжело вздыхает:

— Вовсе нет.

Между песнями тишина внезапно становится оглушительной, и Эдди поднимает глаза.

— Отлично, — говорит она. — Нахуй всё.

— Это то, что мне нравится слышать.

— Я отращиваю пару яиц? — спрашивает она, вставая. Я хочу протянуть руку и схватить её, усадить к себе на колени, но не делаю этого, осознавая, что нахожусь с ней на публике.

— Нет, ты говоришь «нахуй», — говорю я.

Эдди наклоняется ближе, её волосы рассыпаются по лицу, и шепчет мне на ухо:

— Нахуй, нахуй, нахуй, — говорит она. — Это то, что я хочу сделать с тобой позже.

Затем она поднимается на сцену, оставляя меня с самым большим неистовым стояком в мировой истории.

Она разговаривает с кем-то рядом со сценой, который часто кивает, а затем бросается за гитарой. Затем она выдвигает барный стул на середину сцены, где находится микрофон. Бар наполнен разговорами, которые не затихают даже тогда, когда Эдди начинает играть первые несколько нот на гитаре. Низкий гул пьяных разговоров прокатывается по комнате, отказываясь затихать. Пока Эдди не открывает рот и не поёт первую ноту.

— Нет, ты говоришь «нахуй», — произношу я.

И затем, как будто всё в этом месте останавливается. Люди замолкают, разговоры утихают, и так происходит каждый раз, когда поёт Эдди. В ней есть что-то особенное, что говорит вам о том, что вы находитесь в присутствии величия. Она поёт мягко, её голос ниже и с придыханием, чем, когда я слышал её пение в студии.

Мне кажется, я перестаю дышать, слушая, как она поёт одну из своих песен. Я говорю себе, что это просто текст, слова, которые она поёт, и ничего больше, что они никоим образом не направлены на меня. Но трудно думать об этом, когда она смотрит так, как сейчас, на меня и поёт так, как сейчас.

Глава 26

Эдди

Одиннадцать месяцев назад

— Как ты могла? — кричу я. Слёзы наворачиваются на мои глаза, и я яростно моргаю, пытаясь сохранить спокойствие, пытаясь удержаться от того, чтобы не схватить ближайшую вазу и не швырнуть её через всю комнату в мою мать, позволив ей разбиться на миллион кусочков по всему мраморному полу.

— Я не понимаю, из-за чего ты так расстроена, — говорит она. — С Хендриксом всё в порядке. Он прошёл через больницу, но он цел и невредим. Он даже не был ранен. В любом случае, это было сто лет назад. У тебя был тур, и тебе не нужно было беспокоиться из-за таких новостей. Какая неприятность, верно?

Я сжимаю руки, ногти впиваются в кожу, и сосредотачиваюсь на боли. Я считаю, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться, хотя чувствую, что разваливаюсь на части, распадаюсь на тысячу маленьких кусочков прямо здесь, перед ней.

— Вы двое даже не близки, — говорит она. — Я не понимаю, в чём проблема.

— Хендрикс был в больнице, — отвечаю я. — Ты не подумала, что я захочу об этом знать?

— С ним всё было хорошо, — говорит она. — Мы позвонили ему по телефону. Он занимался какими-то... я не знаю... морскими делами, и ему пришлось куда-то поехать или что-то в этом роде. Он не хотел, чтобы мы его навещали.

— Он... он так сказал?

— Он специально упомянул тебя по имени, Эддисон, — говорит она. — Я пыталась не быть злой.

— Я тебе не верю, — говорю я, мой голос срывается. Хендрикс вернулся в Соединённые Штаты. Хендрикс был в больнице. Он попал под взрыв в Афганистане. Обрывки новостей обрушиваются на меня, одна за другой.

Хендрикс не хотел меня видеть.

Конкретно меня.

Моя мама пожимает плечами и переворачивает страницу в своём ежедневнике.

— Я не знаю, что за вражда между вами, но вам действительно нужно начать вести себя как взрослым, — произносит она. — Теперь нам нужно поговорить о завтрашнем собеседовании. Лейбл хочет, чтобы ты присоединилась к туру и...

Её голос затихает, становясь всё тише и тише по мере того, как мысли кружатся в моей голове.

Хендрикс вернулся.

Он мог умереть.

Он не хотел меня видеть.

Я слышу протест моей матери, когда встаю, ковыляю в ванную и едва закрываю дверь, прежде чем разрыдаться, испытывая смесь гнева, печали и всепоглощающего облегчения.

Гнев из-за того, что Хендрикс не захотел меня видеть.

Печаль из-за того, что его команда погибла.

Облегчение от того, что он жив.

***

Наши дни

— Как ты думаешь, кто-нибудь узнал, что это была я? — спрашиваю я. Хендрикс берёт меня за руку и тянет вниз по пляжу, пока мы не оказываемся далеко от бара, единственные, кто находится на песке в это время ночи.

Хендрикс смеётся.

— Да, — отвечает он. — Тебе повезло, что мы быстро оттуда выбрались. Завтра это видео будет повсюду. И мы будем в заднице, ты знаешь.

Текила в моём животе согревает меня, делает храброй и глупой, и я знаю, но мне всё равно. Я кружусь по пляжу, широко раскинув руки. Я кружусь, потому что наполовину пьяна, от текилы или любви, я не уверена, от чего. И потому что я счастлива. И, прежде всего, потому что Хендрикс здесь. Он здесь, со мной, на пляже в Южной Каролине, после того, как я думала, что больше никогда его не увижу. И это уже кое-что.

— Но сегодня вечером мы собираемся трахнуться, — говорю я.

Хендрикс смеётся.

— Ты сейчас ругаешься практически как морской пехотинец, — произносит он. — Боюсь, я передаюсь тебе, — он прижимает меня к своей твёрдости и скользит руками по моей заднице.

— Мы могли бы вернуться в отель, и ты бы смог по-настоящему передаться мне, — говорю я.

— Или мы могли бы остаться здесь, — отвечает Хендрикс, потянувшись к пуговице на юбке. Я смеюсь и отталкиваю его руки.

—Здесь? — спрашиваю я, думая о фотографах и наших фотографиях в таблоидах на пляже. — Это как раз то, что мне нужно.

Губы Хендрикса прижимаются к моему уху, а затем к шее, и когда я наклоняю голову, мои губы находят его.

— Может быть, это как раз то, что тебе нужно, девочка Эдди.

— Секс на пляже?

Это заставляет меня хихикать, пока он не просовывает руку мне под майку и в лифчик. Его большой палец находит мой сосок, и от его прикосновения я стону, как всегда.

— Помнишь, когда мы были здесь в последний раз? — спрашивает он, его палец обводит круги вокруг моего соска, пока я практически не начинаю умолять его.

Как будто это было вчера.

Я должна избавиться от этого чувства, от ощущения дежавю, которое охватывает меня, когда мы здесь вместе.

— Давненько я не была на пляже.

— Знаешь, о чём я думал, когда мы были здесь раньше? — спрашивает Хендрикс. Он опускает руку ниже.

— О чём? — спрашиваю я, оглядываясь в темноте.

— Я подумал о том, чтобы стянуть те маленькие трусики бикини, которые были на тебе, прямо с твоей тугой маленькой попке и оседлать тебя, прямо здесь, посреди всего этого, где любой мог нас увидеть.

— Это то, о чём ты тогда думал? — спрашиваю я. Он и раньше говорил, что фантазировал обо мне, но сейчас, когда я слышу, как Хендрикс говорит это снова, по моему телу пробегает дрожь возбуждения.

— Да.

— Знаешь, любой может увидеть, — говорю я. Но я всё равно провожу рукой по его груди и вниз по джинсам.

Хендрикс пожимает плечами:

— Думаю, они могли бы.

— Ты плохо влияешь.

— Хуже некуда, — он тянет меня к себе на песок, и я смеюсь, когда падаю на него, затем снова оглядываю пустынный пляж, оседлав его.

— Это не очень хорошая идея, — говорю я, когда он обхватывает мою грудь через рубашку. — Я знаменита, ты знаешь.

— Неужели?

— Я знаменита. И есть фотографы. Папарацци.

— Ну, — говорит он, снимая мою футболку через голову. — Может, нам стоит устроить им шоу.

Я сильно хлопаю его по руке:

— Тебе лучше не быть серьёзным.

— Расслабься, — говорит Хендрикс, смеясь. — Здесь, блядь, никого нет, — он замолкает на мгновение. — Кроме нас, сейчас.

Я нависаю над ним, чувствуя его твёрдость под собой.

— Я хочу тебя сейчас, — тихо выдыхаю я между поцелуями.

Хендрикс задирает мою юбку до талии и просовывает руку мне между ног. Его рука касается моей киски, и он издаёт рычащий звук себе под нос.

— Без трусиков, — замечает он. — И ты мокрая.

— Я говорила, что хочу тебя.

Я стягиваю с него джинсы, помогая ему быстро стянуть их с задницы, прежде чем обхватить рукой его член, направляя его к своему входу.

— Не дразни меня так, Эдди, чёрт возьми, — предупреждает он.

— Ты чист? — спрашиваю я. Не знаю, зачем я это делаю. Я никогда не делала ничего подобного, совершенно незащищённой. Я всегда в безопасности. Я не рискую.

— Эдди, — произносит Хендрикс. — Я чист. Но у меня есть презервативы и...

— Я принимаю таблетки, и я чиста.

— Чёрт, Эдди, — стонет он, когда я касаюсь его головки своей влажностью. Он тянется, чтобы поцеловать меня. — У меня никогда не было незащищённого секса.

Мысль о том, что мы оба делаем это вот так впервые, без каких-либо преград между нами, придаёт мне ещё большей уверенности.

— Я тоже, — говорю я.

— Ты уверена? — спрашивает он. Я уверена? Нет, я не уверена. Я стою посреди пляжа, и у меня в руке член моего сводного брата, и я тру его кончиком по всей своей киске, как будто он моя личная секс-игрушка.

Я уверена, что сошла с ума.

— Я хочу, чтобы ты была внутри меня, — шепчу я. — Я хочу чувствовать тебя.

— Чёрт, Эдди, — говорит Хендрикс срывающимся голосом. Мне это нравится. Мне нравится, что я заставляю его голос так ломаться. Мне нравится, что я ставлю его на колени.

Когда я опускаюсь на него, это не мягко и не опасливо. Я легко скольжу по нему, чему способствует моя ловкость, и Хендрикс издаёт стон, произнося моё имя, сопровождаемое несколькими ругательствами.

На этот раз я та, кто переплетает свои пальцы с его, поднимая его руки над головой, чтобы я могла объезжать его. Сначала прижимаюсь к нему, прижимаюсь всем телом и наслаждаюсь ощущением его внутри меня, ощущением контроля над мужчиной, который обычно всё контролирует, затем приподнимаюсь, когда волны удовольствия захлёстывают меня снова и снова.

Хендрикс сжимает мои бёдра, плотно насаживая меня на свой член, пока я не наполняюсь по самые яйца.

— Ты ощущаешься так чертовски хорошо, Эдди, — говорит он низким голосом.

Мне нравится чувствовать, как он обнажён, как кончик его члена гладит меня внутри, прижимаясь к самому чувствительному месту во мне. Я опускаю руку, потирая свой клитор, пока скачу на нём, позволяя ощущениям захлёстывать меня, пока он поднимает меня всё выше и выше, пока я почти не оказываюсь на краю.

— О боже, Хендрикс, я так близко, — стону я.

— Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на меня, — говорит Хендрикс. — Между нами ничего нет.

Мысль о том, чтобы кончить на голый член Хендрикса, доводит меня до предела, и я отпускаю его, громко вскрикивая, простонав имя Хендрикса. Его руки крепко сжимают мои ягодицы, и он стонет, когда вдавливает в меня свой член и наполняет меня своим тёплым семенем.

Позже той ночью я лежу в постели с Хендриксом в гостиничном номере, мои глаза закрыты, но я не сплю.

— Ты не спишь? — шепчет Хендрикс.

— Ага.

— Песня сегодня вечером, — говорит он. — Она была хороша. Действительно хорошая.

— Инди-фолк не продаётся, говорит мой лейбл звукозаписи. Не для меня, — шепчу я.

— Пошли они к чёрту, — говорит Хендрикс. — Ты была живой там, наверху, знаешь ли. Больше, чем, когда я видел тебя на выступлениях или в студии. Это было по-другому.

«Потому что это было о тебе», — я хочу сказать. «Всё по-другому, потому что это было для тебя».

Затем он задаёт вопрос, тот, который я давно хотела, чтобы он задал:

— О ком была песня?

Я делаю паузу, несколько раз открывая и закрывая рот, прежде чем ответить:

— Это была просто песня, Хендрикс, — вру я. Слова застревают у меня в горле, и я рада, что он не видит меня в темноте. Почему я не сказала то, что хотела сказать? Это так просто – записать слова на бумаге, пропеть их перед комнатой, полной незнакомых людей. Но теперь, когда мы здесь вдвоём, одни в постели, внезапно становится невозможно произнести эти слова вслух.

Я люблю тебя. Я любила тебя всегда.

Я боюсь любить тебя так, как люблю сейчас.

Я боюсь потерять тебя.

Глава 27

Хендрикс

Десять месяцев назад

Девочка Эдди,

Я давно не писал тебе писем. Раньше я писал их каждую неделю. Чёрт возьми, иногда в Афганистане это было каждый грёбаный день. Я думаю, мне нужно было за что-то держаться, когда я был там.

Находясь в поле, я думал об уроках плавания в бассейне, прокручивал в голове те ночи снова и снова, пока, клянусь, почти не почувствовал запах хлорки вместо вони грязи в ноздрях. И я бы сказал себе, что, если бы я мог пройти через это, я бы пошёл к тебе. Я бы появился у твоей входной двери и громко признался тебе в любви, сказал бы тебе всё то, чего не говорил раньше, потому что был молод и глуп и думал, что у меня впереди так много лет, что это не имеет значения.

И после этого я больше не мог писать.

Я больше не могу писать тебе.

Я возвращаюсь в Нэшвилл. Ты этого не знаешь, но это так. Я больше не морской пехотинец. Я надену рубашку с воротничком, сяду за стол и зачахну.

Я буду гнить в том же городе, где живёшь ты, но я не смогу заставить себя увидеть тебя.

Поэтому я больше не буду тебе писать. Я должен отпустить тебя.

На этот раз я попытаюсь отпустить тебя. Я думаю, что смогу.

***

Наши дни

— Ты нервничаешь? — шепчу я, как только мы оказываемся за кулисами. Я пытаюсь не пялиться на неё, но это действительно сложно, когда она выглядит как гламурная девушка пятидесятых, как будто она только что сошла со съёмочной площадки старого фильма. Это было сделано специально, идея её матери показать время, характеризующееся здоровыми американскими ценностями, реакция на тот факт, что мы вместе отправились в путешествие. Несколько человек загрузили видео, где Эдди поёт в баре, и они стали вирусными.

Наши родители взбесились – правда, не из-за нас с Эдди. Я не думаю, что она подозревает нас в чём-то подобном... ну, занимались сексом на пляже. Злая Стерва и полковник разозлились, обвинили нас в том, что мы непослушные подростки «прогуливающие школу». Прогуливал, я не уверен. Но не было и намёка на то, что происходило что-то ещё, кроме того, что Эдди потащила своего телохранителя на пляж, чтобы немного по-дружески повеселиться.

— Нет, — говорит Эдди, когда я провожаю её в гримёрку. Я стараюсь не дотрагиваться до её поясницы, как мне хотелось бы, посреди всех этих людей. Зона за кулисами переполнена артистами, работниками шоу, которые суетятся, лавируя между звёздами, делая целенаправленные шаги. Люди здороваются с Эдди, визжат и посылают ей воздушные поцелуи. Она, кажется, совсем не нервничает. Она кажется спокойной, и это меня радует. Я знаю, что толпа вызывает у неё беспокойство, но она даже не занимается своим обычным счётом.

В гримёрке она целует меня, как только я закрываю дверь, её руки обвиваются вокруг моей шеи.

— Осторожно, девочка Эдди, — предупреждаю я. — Если только ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, в твоей гримёрке, перед твоим выступлением. Ты этого хочешь?

— Мм-м, — бормочет она. — Это то, что ты должен сделать. Знаешь, это приносит удачу.

— О, неужели сейчас? — я прижимаю её спиной к стене. — Я бы не хотел испортить это платье.

— Нет, — говорит она мягким голосом, глядя на меня снизу-вверх. — Оно от дизайнера. Я почти уверена, что оно стоит столько же, сколько автомобиль.

— Значит, мне следует быть нежным, — молвлю я. Но последнее, что я собираюсь сделать, это быть нежным с ней.

— Надеюсь, что нет, — отвечает она. — Я была бы разочарована, если бы это было так, — затем она тянется к моим штанам. — Знаешь, ты мне действительно нравишься в смокинге.

— Я бы предпочёл обойтись без него, — говорю я. — Но не сейчас.

— Ты собираешься заставить меня умолять об этом? — спрашивает Эдди, изображая разочарование и преувеличенно вздыхая.

— Разве не лучше, когда ты точно скажешь мне, как сильно ты этого хочешь? — спрашиваю я, опускаясь перед ней на колени, приподнимая края платья и кладя руки ей на лодыжки. Я хочу сорвать с неё это платье и взять её прямо сейчас, но это то, чего она тоже от меня хочет, поэтому я заставлю её подождать. По крайней мере, на столько.

— Хендрикс, — тихо говорит она. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

— Я собираюсь быть внутри тебя, — отвечаю я. — После того, как я вылижу твою сладкую киску, пока не насытюсь. Скажи мне, что это то, чего ты хочешь от меня. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы мой язык был на тебе, лизал и посасывал, твой клитор у меня во рту, пока ты не кончишь мне на лицо, — я провожу руками вверх по внутренней стороне её ног, приподнимая ткань её платья, пока оно не оказывается у меня над головой и не падает на меня сверху. — Скажи мне.

Под платьем её запах опьяняет. Я не знаю, что в ней такого, но я мог бы всё время прятать лицо у неё между ног и быть счастливым человеком. Я не могу насытиться ею.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — просит она, и когда я протягиваю руку между её ног, слегка касаясь кончиками пальцев её половых губ, она стонет. Мой член напрягается под тканью брюк от смокинга при одном только прикосновении к ней, и я ничего так не хочу, как глубоко погрузиться в её тугую киску. Но я жду.

— Что ещё? — я спрашиваю. Я хочу, чтобы она сказала мне, чего она хочет. Мне нравится слышать, как она произносит слова.

— Я хочу, чтобы ты полизал меня, — говорит она, поэтому я нежно прикасаюсь к ней языком, облизываю её по всей длине, прижимаюсь языком к её клитору, втягиваю его в рот, пока она издаёт тихие стонущие звуки.

«Находиться вот так у неё между ног – это моё представление о рае», — думаю я, когда скольжу пальцами внутрь неё, и она стонет громче. Я поглаживаю её, поднимая всё выше и выше, пока она не побуждает меня, командует мной.

— Трахни меня, — умоляет она. — Я так готова.

— Сначала кончи мне на лицо, — приказываю я.

— Чёрт, Хендрикс, я собираюсь... О, чёрт возьми! — я трахаю её сильнее пальцами, чувствуя, как мышцы её киски сжимаются вокруг меня, когда она начинает испытывать оргазм. Затем она шлёпает меня по затылку.

— О, да, тебе это нравится, — говорю я.

— Хендрикс! — она кончает мне на пальцы, шлёпает меня по голове под своим платьем, и я стону, рассказывая ей, как сильно я хочу засунуть в неё свой член. — Вставай!

— Хендрикс!

Я замираю, моя кровь практически превращается в лёд в венах, пальцы замирают внутри неё, не двигаясь, чувствуя, как Эдди пульсирует вокруг меня.

Это определённо был не голос Эдди.

Глава 28

Эдди

Я сейчас действительно упаду в обморок. Или у меня случится сердечный приступ. Или инсульт. У людей случаются инсульты, сердечные приступы или они падают в обморок в подобных ситуациях. Это то, о чём вы читаете в таблоидах, истории о странных смертях, которые случаются один раз на миллион. Предоставьте мне быть единственной на миллион.

Я могу даже умереть от унижения. Это должно быть возможно. Я умру прямо здесь, прямо сейчас, и в новостной статье будет написано: «Здоровая звезда кантри-музыки упала замертво с лицом своего сводного брата между ног».

— Хендрикс! — кричит моя мать. — Ради Христа, полковник, закрой эту чёртову дверь. Очевидно, вам, двум гениям, это и в голову не приходило.

Я шлёпаю Хендрикса по затылку. Почему он всё ещё там, застывший под моим грёбаным платьем? Его пальцы всё ещё в моей киске, а наши родители пялятся на нас. Он, наконец, двигается, вылезая из-под моего платья, и оно падает обратно на пол. Он встаёт и вытирает рот, действительно разыгрывая это перед родителями, и теперь я действительно собираюсь умереть.

— Что, черт возьми, с вами обоими не так? — ревёт полковник, бросаясь к Хендриксу. Его лицо красное, искажённое гневом, и я вижу, как на Хендриксе появляется выражение, которое я видела раньше. Хендрикс поднимает руку и ловит полковника прежде, чем тот успевает ударить его.

— Вы скажите мне, что с нами не так, сэр, — говорит Хендрикс сквозь стиснутые зубы.

— Хендрикс, не надо, — говорю я, моё сердце подскакивает к горлу. Я боюсь, что, если он ударит своего отца, то не остановится.

— Это... отвратительно, — говорит моя мать, скривив губы в усмешке. — Что с тобой не так? Он твой брат!

— Сводный брат, — поправляю я. — Это не твоё дело, с кем я встречаюсь, мама.

Рядом со мной полковник ругает Хендрикса:

— Я дал тебе чёртову работу, после того как ты не смог справиться с ней в реальном мире. После того, как ты не смог вернуть свой отряд живым.

Это похоже на то, как будто слова полковника внезапно усиливаются в комнате, и всё, что говорит моя мама, кажется, уходит на задний план, как будто кто-то убавил громкость её голоса. Она говорит о моём контракте, или о моей сделке, или о том, что подумают люди, или о какой-то другой ерунде, и всё, что я слышу – это то, что говорит полковник, эхом отдающееся в моей голове.

Ты не смог вернуть свой отряд живым.

Как будто всё происходит в замедленной съёмке. Хендрикс отводит кулак назад и бьёт полковника по лицу. Моя мать в своём вечернем платье поворачивается в сторону и кричит. И я кричу вслед Хендриксу, зову его по имени, когда он выходит за дверь.

Моя мать поворачивается ко мне:

— Ты видишь, что ты наделала?

— Что я наделала? — спрашиваю я и едва обращаю на неё внимание, больше сосредоточившись на преследовании Хендрикса. — Ты уволена, мама.

— Ты избалованная, неблагодарная маленькая сучка, — говорит она. На секунду я думаю о том, чтобы вытащить «Хендрикса» и тоже ударить её по лицу, но я этого не делаю.

Затем наступает полный хаос. Дверь открывается, и один из режиссёров смотрит на нас, моргая.

— Мисс Стоун, — произносит он. — Всё в порядке? Вам почти пора.

— Изменение планов, — говорю я, проходя мимо матери к двери, моё платье волочится за мной по полу, но мне всё равно.

Моя мать держит руку на лице моего отчима.

— Принеси ему немного льда, — кричит она режиссёру. — Эддисон Стоун, я связываюсь с адвокатом.

— Аналогично, — говорю я, направляясь к выходу.

Глава 29

Хендрикс

— Хендрикс! — зовёт Эдди. Она идёт ко мне, её платье развевается за спиной, приставленный к ней режиссёр-постановщик делает короткие быстрые шаги, чтобы не отставать, одновременно быстро разговаривая в гарнитуру и набирая текстовые сообщения на своём телефоне, зажав планшет под мышкой. — Подожди, пожалуйста.

Когда она догоняет меня, она берёт меня за руку, и я отталкиваю её, хотя часть меня хочет заключить её в объятия и поцеловать прямо здесь. Я хочу прижаться своими губами к её губам, вдохнуть её запах. Более того, я хочу забыть то дерьмо, которое только что сказал мой отец, то, что заставляет меня практически выползать из кожи вон, желая убраться отсюда нахуй.

— Эдди, иди туда, — говорю я. — Увидимся, когда ты закончишь.

— Подожди, Хендрикс, — говорит она, её щеки вспыхивают. — То, что твой отец сказал о твоей команде...

Я с трудом сглатываю.

— Оставь это в покое, девочка Эдди, — говорю я. — Ты в порядке?

Эдди улыбается, её щеки раскраснелись.

— Да, — отвечает она. — Думаю, да.

— Где они? — начинаю я.

— Они уходят, — говорит она. — Их выпроводят. Они были моими гостями, и им больше не рады.

— Охрана, наверное, также придёт за мной, знаешь ли, — говорю я, оглядываясь ей за спину. Я ожидаю, что в любой момент появятся мужчины в костюмах, чтобы проводить меня.

Эдди качает головой.

— Я не думаю, что полковник что-нибудь скажет, — произносит она. — Он слишком высокомерен, чтобы позволить кому-либо узнать, что это ты его ударил, а не наоборот.

Режиссёр перебивает:

— Это действительно беспрецедентно, мисс Стоун.

— Что беспрецедентно?

— Мы выдвигаемся, — говорит режиссёр, беря Эдди за руку.

— Я вернусь через несколько минут, — призывает Эдди. — Подождёшь меня здесь? И посмотри шоу!

Она исчезает, а я остаюсь стоять там, за кулисами, в окружении людей, которых я не знаю, но которых я узнаю по журналам, в их смокингах и вечерних платьях, слоняющихся вокруг, как на коктейльной вечеринке. Я остаюсь стоять там и думать о том, что сказал мой отец.

Ты не смог вернуть свой отряд живым.

Слова снова и снова прокручиваются в моей голове, и я не уверен, что смогу стоять здесь и смотреть церемонию награждения, когда я так взволнован, что мне просто хочется бежать, пока я больше не смогу думать. Я вдыхаю, пытаясь сосредоточиться на настоящем, а не на образах, которые начинают мелькать в моей голове, образах, которые я не могу стереть.

А потом я слышу голос Эдди по одному из многочисленных телевизоров, разбросанных по стенам за кулисами, и подхожу ближе к нему, игнорируя бессмысленную болтовню и глупые разговоры людей вокруг меня, рассказывающих о своих дизайнерских платьях и вечеринках после работы. Всё отступает на задний план, голоса сливаются воедино и превращаются в глухой рёв, когда я смотрю на неё.

— Я действую не по сценарию, — говорит она, глядя в камеру. — Я должна была спеть что-нибудь из моего готовящегося альбома, но я не собираюсь этого делать. Я спою то, что написала сама. Это не броско, и группа к этому не готова, так что будем только я и гитара. Я надеюсь, вам это понравится. И Хендрикс, если ты смотришь, это всё для тебя. Так было всегда.

С бьющимся в горле сердцем я наблюдаю, как Эдди берёт гитару и надевает ремешок себе на шею. Несколько человек, стоящих позади меня, хихикают, и я оборачиваюсь и взглядом заставляю их замолчать. Эдди, стоящая там в своём мерцающем белом вечернем платье с гитарой на шее, станет одним из тех снимков, которые будут расклеены по всем журналам и сайтам светской хроники в округе.

Я стою там, затаив дыхание, пока она играет первые несколько аккордов песни, которую я никогда не слышал, её глаза закрыты. А потом она начинает петь, и это гипнотизирует, наблюдать за ней. Она поёт о разбитом сердце и потере. И любви.

Я забыла, как дышать

Я забыла, как жить

Я забыла, как любить... пока не появился ты.

И, вот так, ночь поворачивается на сто восемьдесят градусов. Вот так, в моём сознании возникает образ Эдди, а не ужас из прошлого. Я знаю, что это не заменит его навсегда, но сейчас это так. И этого достаточно.

Когда Эдди заходит за кулисы, к ней практически пристают люди – другие знаменитости, несколько репортёров, но тела расступаются, и она стоит там, в нескольких футах от меня, глядя на меня.

— И? — она спрашивает.

— О, ты уже выступила? — спрашиваю я. — Я пошёл отлить, так что, думаю, пропустил это мимо ушей.

Эдди улыбается, подходит ко мне и кладёт руку мне на грудь. Я осознаю, что на нас смотрят, тот факт, что этот момент, то, что происходит между нами, находится в центре внимания в этой комнате, но мне всё равно.

— Не будь придурком, — говорит она.

— Ты уверена в этом? — спрашиваю я, напоминая ей обо всех потенциальных последствиях для неё, о возможности потери контракта. Лейбл подаст на неё в суд.

Эдди пожимает плечами:

— Да пошло оно всё.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, — говорю я ей. Я понимаю, что думал об этом тысячу раз, и мне кажется, что я уже говорил это. Слова слетают с моих губ, звуча так знакомо, когда я говорю их ей, но я этого не говорил. Ещё нет. Только сейчас.

— О, правда? — спрашивает она. Её голова наклонена ко мне, губы приоткрыты, и я хочу поцеловать её, но я жду, потому что есть вещи, которые нужно сказать.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Абсолютно и бесповоротно. Я любил тебя с первого дня, девочка Эдди. Я любил тебя семь лет.

— Хорошо, — говорит она.

— Хорошо? — спрашиваю я. — И это всё? Я говорю тебе, что люблю тебя, и ты соглашаешься?

Широкая улыбка расплывается по её лицу.

— Я тоже тебя люблю, но ты уже слышал, как я говорила это на сцене, — отвечает она. — А теперь перестань меня огорчать и поцелуй меня уже. Ты знаешь, что таблоидам понадобится хороший снимок, чтобы дополнить их скандал. Так давай дадим им его.

И я целую её – одним из тех замедленных поцелуев, когда руки в волосах, прям как в кино, когда всё в мире останавливается.

А потом я наклоняюсь, подхватываю её на руки и уношу её нахуй оттуда, ухмыляясь, как самый счастливый сукин сын на планете, потому что так оно и есть. Прямо перед репортёрами и остальными.

Глава 30

Эдди

Мой телефон гудит снова и снова, пока я, наконец, не выключаю его. Однако этого кажется недостаточно, поэтому я достаю SIM-карту и ломаю её пополам, прежде чем повернуться к Хендриксу, который смотрит на меня с удивлением.

— Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать, — объясняю я. — И будет слишком много разговоров.

Мы сидим в лимузине, едем обратно ко мне домой, пока Хендрикс не стучит по тонированному стеклу и не просит водителя свернуть в объезд, некоторое время едем по кругу, чтобы оторваться от папарацци, пока, наконец, не подъезжаем к небольшому жилому комплексу.

— Ничего особенного, — объясняет он, ведя меня через парадную дверь. — Ладно, это своего рода свалка, так что соберись. Я просто хочу тебе кое-что показать.

Квартира не столько свалка, сколько лишена чего-либо, напоминающего личность Хендрикса. Она совершенно пустая, за исключением нескольких предметов мебели, кое-какой одежды и нескольких коробок.

— Ты здесь жил? — спрашиваю я.

— Это сработало, — просто говорит Хендрикс.

Он берёт меня за руку, садится на кровать и открывает коробку:

— Я хочу, чтобы ты знала кто я такой, годы, когда меня не было. И что сказал мой отец...

— Хендрикс, — говорю я, поднимая руку. — Тебе не нужно ничего объяснять, — но я закрываю рот, когда он начинает говорить, слова, которые, кажется, льются из него потоком, шлюз, который не хочет закрываться.

Он рассказывает мне о парнях, с которыми он был, об остальной части его отряда, которая погибла при взрыве самодельного взрывного устройства в горах Афганистана. Он рассказывает мне о чувстве вины за то, что выжил, о том, как он пробегает мили по ночам вместо того, чтобы спать, о том, как он не мог думать о будущем, потому что не мог увидеть его сам. Он говорит, говорит и говорит, почти не переводя дыхания, а я держу его за руку, ничего не говоря, пока он не закончит. Затем он поднимает на меня глаза и говорит:

— Я был трусом. Это причина, по которой я никогда раньше не говорил, что люблю тебя.

Моё сердце, кажется, разрывается, и я не уверена, что это больше из-за того, что оно разбито из-за него, или из-за того, что я наконец поняла, что люблю его. Затем он лезет в коробку и протягивает мне пачку писем.

— Это ещё одна причина, по которой я был трусом, девочка Эдди, — говорит он.

— Что это такое... — я открываю то, что сверху, мои глаза пробегают по первым нескольким строчкам, и если я думала, что моё сердце разорвётся от любви к этому мужчине раньше…

Эдди-девочка,

Двадцать два дня. У меня осталось двадцать два дня в этой дыре. Двести восемнадцать дней этой командировки позади, и я жив. Мой отряд жив. Двадцать два дня, и мы возвращаемся домой, и я клянусь, что скажу то, что хотел сказать тебе с тех пор, как уехал. Я уверен, что ты уже списала меня со счетов. Но если я вернусь домой, я скажу тебе, что с тех пор, как я уехал, не было ни дня, чтобы я не думал о тебе, что ты была на первом плане в моих мыслях.

Я смотрю на другие письма в своей руке, все адресованные мне. То, что я держу в руках, поражает меня в полной мере, и я начинаю плакать.

Хендрикс протягивает руку и вытирает слезу с моей щеки:

— Я не смог сказать то, что хотел сказать. А потом, после… что случилось с моей командой… Я остановился.

— А потом ты вернулся домой, — говорю я.

Хендрикс обнимает меня.

— А потом я вернулся домой, — он делает паузу. — Я знаю, это немного неубедительно – писать тебе.

Я смеюсь, и он отстраняется и смотрит на меня.

— Ты смеёшься надо мной?

— Я покажу тебе позже, — говорю я. — У меня есть записная книжка, полная песен, Хендрикс. Все они о тебе. Ты писал письма, я писала песни.

— Я думаю, мы оба отстойные, — произносит он.

— Думаю, так оно и есть.

Затем Хендрикс целует меня, и я знаю, что независимо от того, что произойдёт, последствия церемонии награждения, всё будет хорошо.

Эпилог 1

Хендрикс

Эдди храпит во сне – тоже неслабо. У неё третий триместр, и она шумит, как чёртов товарный поезд. Она опирается на подушки, несколько у неё за спиной, а одна под коленями, как будто она спит в глубоком кресле, и я протягиваю руку и провожу по её быстро растущему животу, стараясь не разбудить её.

Сейчас я сплю не больше, чем раньше, но это не потому, что я больше убегаю. На самом деле, я перестал убегать от всего. Когда я сказал Эдди, что люблю её, я не шутил. Я не хотел её отпускать.

Мы скрывались в течение недели после того, как всё случилось. На следующий день я думал, что Эдди облажается. Но её фанатам понравилась песня, и клип с её речью и песней был воспроизведён повсюду. Эдди тоже огребла по полной. Она наняла адвоката-питбуля и команду по связям с общественностью и отчаянно сопротивлялась, когда звукозаписывающий лейбл попытался заявить, что наши отношения нарушают её пункт о морали. Мы объезжали прессу, давали интервью на ток-шоу, и, что удивительно, публика в основном поддерживала нас.

Это были не только радуги и бабочки. Эдди договорилась со студией, и её контракт был расторгнут. Но в итоге она ничего им не должна, и она была свободна от всего этого.

Эдди слегка фыркает и мягко двигается, её рука накрывает мою, и я прижимаюсь к ней, вдыхая её запах и закрывая глаза. Я, может, и не засну, но я буду лежать здесь, довольный со своей будущей женой и ребёнком. Я знаю, что у меня есть будущее с ними. И этого достаточно.

***

Эдди

Я иду по белому песку, ослепительно яркому в лучах солнца, мои руки разглаживают ткань белого сарафана на моём всё увеличивающемся животе. Хендрикс берёт меня за руку, и на его лице самая широкая улыбка, которую, думаю, я когда-либо видела.

— Ты уверена, что хочешь этого, сладкие щёчки? — спрашивает он.

— Ты уверен, что хочешь сделать это со мной? — спрашиваю я. — У меня распухли ноги, и я даже больше не хожу, я везде ковыляю вразвалочку. Как утка. Большая жирная гигантская утка.

Хендрикс разворачивает меня, обхватывает руками, проводит по моему животу, уткнувшись лицом мне в шею.

— Я определённо уверен, — отвечает он. — Я никогда ни в чём не был так уверен в своей жизни. Это то, чего я хочу. С тобой и с нашим сыном.

У нас будет мальчик. Я стану матерью. И, с сегодняшнего дня, здесь, на пляже, женой. Всё так, как и должно быть. На самом деле, это лучше, чем я могла себе представить. Я была готова к тому, что всё пойдёт плохо, к последствиям после церемонии награждения.

Это было нелегко, это точно. Я потеряла свой выгодный контракт со звукозаписывающим лейблом. И нескольких друзей. Моя мать и отец Хендрикса с нами не разговаривали. Его отец никогда больше ничего не рассказывал об их ссоре, ни одному СМИ. Моя мать, с другой стороны, предположительно пишет книгу, рассказывающую обо всём. Но моя сестра Грейс была одной из моих самых больших сторонниц, и мы стали ближе, чем когда-либо. И я знаю, что наш сын и Брейди будут расти вместе.

Сейчас я пишу песни как сумасшедшая. Я основала свой собственный лейбл, инди-лейбл, и собираюсь выпустить фолк-альбом через пару недель. Я также выхожу замуж за Хендрикса – примерно через пять минут. И у нас будет ребёнок.

Когда священник говорит:

— Вы можете поцеловать невесту, — Хендрикс улыбается.

— Чёрт возьми, да, — шепчет он мне на ухо. И когда он целует меня, это совсем как в первый раз, под рощей. Нам снова шестнадцать лет, мы подростки, у нас вся жизнь впереди, и мир перестаёт вращаться, и вот так просто всё становится таким, каким должно быть.

Возможно, моя жизнь не совсем сказка, как все, включая меня, думали, когда впервые узнали обо мне. Но даже если она не идеальна, и мы с Хендриксом и близко не подходим к тому, чтобы быть вымышленными членами королевской семьи, это наша история. Мы будем жить по нашей версии долго и счастливо.

И этого достаточно.

Бонусный Эпилог

Эдди

Пять лет спустя

— Они наконец-то заснули. Ты можешь в это поверить? — я падаю в кресло в гостиной, кладу ноги на пуфик и закрываю глаза. — Сейчас только девять вечера. Помнишь, когда мы не были полностью измотаны в девять вечера?

— Кажется, что с тех пор прошла целая жизнь, — говорит Хендрикс. — Я не знаю, откуда у Уотсона столько энергии. После того, как он весь день бегал как сумасшедший по парку и после обеда занимался плаванием, можно подумать, что он, по крайней мере, немного устал.

Наш пятилетний сын Уотсон, названный в честь друга Хендрикса из морской пехоты, который был убит на службе, неугомонный и очаровательный.

И полон бесконечного количества энергии.

— Я знаю, — говорю я. — Хейли такая же. Этот ребёнок всё ещё говорит со скоростью миля в минуту, даже после того, как её уложили в постель. Клянусь, она может разговаривать со стеной.

Хейли только что исполнилось три года, а она уже характерная. Она точно знает, чего хочет, и не боится сказать об этом.

Хендрикс говорит, что она похожа на меня.

Руки Хендрикса на моих ногах удивляют меня, и мои веки распахиваются. Я смотрю, как мужчина, за которого я вышла замуж пять лет назад, начинает массировать мне ноги, и думаю о том, как мне повезло.

Как повезло нам обоим.

Мы оба немного старше, уже не те люди, какими были пять лет назад. Мы управляем звукозаписывающим лейблом. Альбомы в стиле инди-фолк, которые я записала, не пользовались таким бешеным успехом, как мои мейнстримные кантри-альбомы, но меня это вполне устраивает. Я делаю то, что делает меня счастливой.

И Хендрикс и двое наших детей делают меня безумно счастливой.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Хендрикс, его руки творят своё волшебство с моими ногами.

— Я думаю о том, как сильно я тебя люблю, — отвечаю я.

— Лгунья, — он улыбается мне.

— Правда, — говорю я. — Я думаю о том, как много изменилось и как мне повезло.

— Думаешь о том, сколько у меня седых волос теперь, после двоих детей? — спрашивает Хендрикс.

Я смеюсь, разглядывая его. На самом деле он прав. У него уже есть несколько выбивающихся седых волос, но это определённо не делает его менее привлекательным, чем он был в молодости.

— Они придают тебе утончённый вид.

Хендрикс смеётся низким горловым звуком:

— Это всё равно что сказать: «Всё в порядке, размер не имеет значения».

Я беру подушку, лежащую у меня за спиной, и бросаю в него.

— Не правда, — говорю я. — У меня очень сексуальный муж.

— А у меня сексуальная знаменитая жена, — говорит он, смеясь.

— Раньше была знаменита, — поправляю я его.

— Я хочу затащить свою бывшую знаменитую жену в спальню, чтобы я мог вскружить ей голову, — говорит Хендрикс, одаривая меня той кривой ухмылкой, которая у него так хорошо получается.

Он знает, что я не могу устоять перед этой ухмылкой.

— О, правда? — спрашиваю я, поскольку он не ждёт моего ответа. Он поднимает меня в стоячее положение, а затем наклоняется и кладёт одну руку мне под колени, а другую на спину, неся меня в спальню. — Для парня, который устал, ты на удивление энергичен.

— Я ничего не могу с собой поделать, — говорит он. — Мысль о том, чтобы трахнуть мою невероятно сексуальную жену, придаёт мне сумасшедшую энергию.

Я смеюсь:

— Ты просто пытаешься умаслить меня, чтобы залезть ко мне в штаны.

— О, я знаю, что могу залезть к тебе в штаны, девочка Эдди, — говорит он, бросая меня на кровать и расстёгивая мои брюки, прежде чем грубо стянуть их с моих ног. Он проводит пальцами по внутренней стороне моей ноги, прежде чем добраться до трусиков, тихо посмеиваясь, когда обнаруживает, что они уже влажные.

— Я знаю, — тихо отвечаю я. — Что я могу сказать? Теперь это похоже на автоматическую реакцию.

— Мне нравится эта автоматическая реакция.

Он опускает своё лицо мне между ног, его рот касается моих трусиков, горячее дыхание согревает меня. Его жар посылает покалывание прямо в то место, к которому он прикасается, и я выгибаю бёдра, желая, чтобы он снял с меня трусики.

Но Хендрикс этого не делает. Он встаёт и раздевается догола рядом с кроватью, бросая одежду кучей на пол и доставая из прикроватной тумбочки вибратор.

— Снимай всё, — говорит он. — Кроме трусиков.

Когда я раздеваюсь, он просовывает вибратор мне между ног и поверх трусиков, дразня меня им.

— Твои трусики уже были такими мокрыми, — хрипло говорит он. — О чём ты думала?

— О тебе, — шепчу я. — Я думала о том, как сильно я хотела, чтобы ты был внутри меня.

Он прижимает вибратор ко мне, пока я практически не начинаю извиваться. Это самая сексуальная вещь в мире – наблюдать за ним у себя между ног. Но он оставляет меня нуждающейся, затаившей дыхание.

— Не останавливайся, — умоляю я, но он просто улыбается и оттягивает мои трусики в сторону, проводя языком по моему клитору. Он не даёт мне того, чего я хочу. Вместо этого он протягивает руку и отрывает край моих трусиков, буквально срывая их с моего тела. — Пропал ещё один комплект трусиков.

— Жаль, — говорит он. — Они мне понравились. Но то, что под ними, мне нравится больше.

Он засасывает мой клитор в рот, но я хочу большего.

— Нет, — тихо шепчу я. — Я хочу твой член.

— Я рад, что спустя пять лет ты всё ещё просишь об этом, — говорит Хендрикс.

— Встань надо мной на колени, — прошу я. — Я хочу, чтобы твой член был у меня во рту.

— Я рад, что женился на такой порочной женщине, — шутит он, низко склоняясь над моим лицом. Он накрывает мой клитор своим ртом, одновременно входя в меня вибратором.

Его яйца болтаются у меня перед лицом, и я медленно облизываю их, беря каждое в рот и нежно поглаживая его член. С него капает предэякулят, и предвкушение того, что его член будет у меня во рту, пока он будет лизать меня, настолько ошеломляет, что я должна заставить себя не кончать.

Я не могу дождаться. Я беру его в рот, мой язык кружит вокруг головки его члена, дразня. Потянувшись, я притягиваю его ближе к себе, чтобы вобрать в себя больше его длины, и Хендрикс стонет, когда я нежно массирую его яйца.

— Боже, я люблю трахать твой рот, — говорит он, засовывая вибратор глубже в меня.

Его предэякулят смешивается с моей слюной, когда я сосу его, и я стону от вкуса. Это мужественно и эротично, и на вкус как... он. Хендрикс нависает надо мной, стараясь не двигаться, позволяя мне ввести его глубже в свой рот, хотя по его стонам я понимаю, что он хочет взять всё под свой контроль.

Я на грани, почти миновала точку невозврата, когда он резко вынимает вибратор из моей киски и говорит:

— Я должен быть внутри тебя.

Он не ждёт, пока я что-нибудь скажу. Он отрывается от моего рта и поворачивается, его руки лежат на моих коленях, прижимая их к груди.

Когда он входит в меня, он толкается так глубоко, что у меня почти перехватывает дыхание.

— Боже, я люблю тебя, — говорит он.

Я шепчу, что люблю его, когда он толкается в меня сильнее.

— И мне нравится, что ты перестала принимать таблетки, — произносит он. — Мысль о том, что ты можешь забеременеть, вызывает у меня постоянное желание трахнуть тебя.

— Я хочу, чтобы ты снова меня обрюхатил, — шепчу я, неспособная думать ни о чём, кроме восхитительного ощущения его внутри меня. — Я хочу, чтобы ты сделал меня беременной.

— Чёрт, Эдди, — говорит он и отпускает меня одновременно с тем, как я кончаю. Он опускает мои ноги, и я обхватываю его лодыжками, притягивая крепче к себе, пока он входит в меня снова и снова.

Я тяжело дышу, моя грудь вздымается даже несколько минут спустя. Он нежно целует меня в губы:

— Мне нравится обрюхачивать тебя.

Я смеюсь:

— Знаешь, ты такой неандерталец.

— Знаю, — говорит Хендрикс. — Но я твой неандерталец.

Конец