◈ Автор: Белла Джуэл

◈ Автор: Белла Джуэл

◈ Название: «Приглушенные страдания»

◈ Серия: «МК Стальная Ярость – 2»

◈ Содержание: Пролог + 19 глав

◈ Переводчик: Denika

◈ Редактор: Надин

◈ Обложка: Wolf A.

Переведено для группы «Золочевская Ирина и её ДРУЗЬЯ»

Внимание!

Текст переведен исключительно с целью ознакомления, не для получения материальной выгоды. Создатели перевода не несут ответственности за его распространение в сети. Любое коммерческое или иное использование, кроме ознакомительного чтения, запрещено.

Приятного прочтения!

Пролог

Амалия

Тогда

— Ты слушаешь меня, Амалия?

Хриплый, расстроенный голос наполняет мои уши, но я не отрываю глаз от дороги, мой разум ясен. Драка. Всегда дерётся. Это как волна, которая продолжает обрушиваться на меня, снова и снова, независимо от того, как сильно я продолжаю подниматься на поверхность. Его голос низкий и пронзительный, что вызывает раздражение. Иногда я жалею, что не слышу его, чтобы на секунду вспомнить, каково это — просто дышать в тишине.

Когда-то я любила его.

Может быть, я всё ещё люблю.

Я на самом деле не уверена.

Это ужасное чувство — не быть уверенной. Но, по-моему, я должна знать, что, если я сомневаюсь в этом, значит, моё сердце на самом деле не в этом. Я всегда верила, что познаю настоящую любовь, ту, которая никогда не угасает, ту, от которой захватывает дух и никогда не отпускает. С того момента, как я встретила его, я этого не чувствовала. Это была своего рода любовь, но не та любовь, о которой я всегда мечтала.

Я напеваю мелодию себе под нос — мягкую, проникновенную. Я переношу себя в другое место, место, где я могу быть просто собой: Амалией. Место, где его нет, и от этого мне грустно. Мир, где существую только я. Я представляю, как мои пальцы скользят по клавишам пианино, я позволяю своему телу чувствовать то же самое, что оно чувствует, когда музыка вливается в меня, поражая мою душу, унося меня в другой мир. Мир свободы. Мир счастья.

Музыка — это моя жизнь.

— Амалия, я обращаюсь к тебе!

Он всегда разговаривает со мной. Или, более того, при мне. Снова и снова он бросает в меня свои слова. Между нами больше нет счастья. Четыре года вместе, и я забыла, каково это — смеяться вместе с ним. Может быть, мы никогда не подходили друг другу. Драматургия всегда занимала первое место в его списке. Упрямый. Громкий. Я — полная противоположность. Мне нравится, когда в моём мире тихо, за исключением музыки. Всё остальное — просто пустая трата энергии.

— Амалия! — лает он.

Я сжимаю пальцами руль, стараясь сохранять спокойствие. Мой психотерапевт сказал не потакать ему. Не реагировать, когда он так себя ведёт. Она не понимает, как это тяжело. Он научился доводить меня до того состояния, когда я готова была взорваться, но я ненавидела эту сторону себя. Я всегда была спокойна и умиротворена. Тихая. Он пробуждает во мне всё самое худшее. А потом он всё переворачивает с ног на голову и делает так, что это моя вина.

Я пыталась порвать с ним. Три раза.

Он снова перекладывает вину на меня, и моя мягкость берёт верх, и он побеждает.

Каждый раз.

Но сегодня вечером я спокойна. Я спокойна. Я готова к свободе. Готова осуществить свои мечты. Я готова стать кем-то другим. Кем-нибудь получше. Кем-то другим. Для меня и моей музыки появилась возможность, и я собираюсь ею воспользоваться. Кроме того, я знаю, что для него есть кто-то, кто лучше подходит, кто-то, кто может сделать его счастливым.

Я не думаю, что этот кто-то — я сама.

На улице темно, и шоссе по большей части пустынно, за исключением нескольких редких проезжающих мимо машин. Завывает ветер, и полная луна, сидящая низко, освещает всё небо, требуя, чтобы её присутствие ощущалось. Я бросаю на него взгляд всего на секунду и чувствую, как меня охватывает чувство спокойствия. Я могу это сделать. Это к лучшему. Я просто должна быть сильной.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох и говорю самым добрым голосом, на который только способна:

— Мы больше не можем быть вместе, Кейден.

Мой голос, хотя и нежный, в то же время твёрд в своей подаче.

— Прошу прощения?

Его голос звучит отрывисто, и краем глаза я вижу, как он поворачивается ко мне. Я не вижу его лица, но знаю, что он будет хмуриться, морщины между его бровями станут глубже. Я держу руки на руле и не отрываю глаз от дороги. Вдохни и выдохни.

— Прости. Я пыталась. Но это не работает. Я не люблю тебя так, как должна была бы, и это несправедливо по отношению к нам обоим. Появилась возможность для моей музыки, и я собираюсь ею воспользоваться.

Мёртвая тишина.

Ему требуется некоторое время, чтобы ответить, и моя грудь сжимается в ожидании его реакции.

— Ты шутишь, да?

О, как бы я хотела, чтобы это было так.

Мне вдруг показалось, что я несу на себе тяжёлый груз. Я сделала свой выбор, но это не значит, что его было легко сделать. Кейден был частью моей жизни достаточно долго, чтобы я знала, что мне будет не хватать его присутствия. Но я не буду скучать по тому, что отложила свою жизнь, потому что наши мечты разные. Наши характеры разные.

Мы двое из разного теста.

Это не сработает.

— Нет. Мы больше не будем этого делать, — твёрдо говорит он, скрещивая руки на своей широкой груди.

— Кейден, — говорю я, сохраняя спокойствие, вспоминая, что сказал мой психотерапевт. «Не усугубляйте ситуацию, будьте прямолинейны и добры, но стойте на своём». — Мне жаль, но это происходит. Я уезжаю через два дня.

— Нет.

Он смотрит прямо перед собой, и лунный свет позволяет нам ничего не скрывать. Моё сердце бешено колотится, и я делаю столько глубоких вдохов, сколько могу, чтобы попытаться успокоить его. Я страдаю от беспокойства даже в лучшие дни, и ситуация, подобная этой, не помогает. Вообще.

— Кейден, мне жаль, но я сделала свой выбор.

Он смеётся, холодно и горько.

— Это ещё одна из твоих странных попыток разобраться в какой-то нелепой карьере. Ты делала это раньше, и мы всё ещё здесь. Мы оба знаем, что ты не бросишь меня, Амалия, поэтому мы больше не будем об этом говорить.

Мои щёки краснеют, а сердце бьётся так бешено, что я не слышу собственных мыслей.

Вот он снова за своё. Разговаривает со мной. Принимает решения. Выставляет меня плохим парнем. Оборачивает это против меня. Ещё раз.

Не в этот раз.

— Я ухожу.

Мои слова окончательны, мой тон жёстче, чем должен быть. Я ненавижу это, но я не отступлю. Ему не принадлежит моя жизнь, и я ему не принадлежу. Я не хочу причинять ему боль, но я делаю это.

С меня хватит.

— Это не так.

Дыши, Амалия.

— Да.

— Нет, — внезапно рычит он, разворачиваясь лицом ко мне. — Ни хрена ты не сделаешь! Я потратил на тебя четыре года своей жизни не для того, чтобы ты просто ушла. Нет, ты ведёшь себя нелепо, и я этого не потерплю. У пар бывают трудные времена, вот и всё. Мы это исправим. Ты останешься здесь, чтобы мы могли всё исправить. Я больше не буду говорить об этом, Амалия. Ты меня понимаешь?

Дыши.

Дыши.

Дыши.

— Мне жаль, но я сделала свой выбор. Я больше не буду обсуждать это с тобой, Кейден. Не раньше, чем мы приедем домой. Я пытаюсь вести машину. Мы будем там через несколько минут и сможем как следует всё обсудить.

Мне следовало подождать, пока мы не приедем домой. Теперь я это понимаю. Но я надеялась, что, как только мы вернёмся домой, я смогу собрать свои вещи и уехать. Я не хотела, чтобы спор длился всю ночь напролёт. Потому что я знала, что именно так всё и закончится. Кейден не просто принимает вещи, по крайней мере, в машине у меня есть возможность сбежать, как только мы останавливаемся. Когда мы дома, он сделает всё, чтобы это продолжалось.

И всё же, вероятно, это была не самая лучшая идея.

— Тогда притормози, — требует он. — Ты начала этот разговор, а теперь хочешь, чтобы я подождал? Нет, съезжай на обочину.

— Когда мы вернёмся домой, мы...

— Я сказал, съезжай на обочину! — ревёт он. — Если ты собираешься порвать со мной, то, чёрт возьми, посмотри мне в глаза, вместо того чтобы ждать, пока мы вернёмся домой.

— Кейден, успокойся, — пытаюсь сказать я, но он зол.

Действительно очень зол. И характер у него никогда не бывает хорошим. Он совершает глупости, когда выходит из себя.

— Я сказал, — выдавливает он, трясущимися руками, — остановись!

Он протягивает руку, хватается за руль и тянет его на себя. Немного, но этого достаточно. Я поворачиваюсь на долю секунды, чтобы посмотреть на него в полном шоке, попытаться остановить его, и машина резко сворачивает в сторону. Мы въезжаем в грязь на обочине шоссе, и я впадаю в панику, пытаясь это исправить, но от этого становится только хуже. Кейден что-то кричит, но я не могу сосредоточиться. Я снова пытаюсь выровнять машину и одновременно жму на тормоза.

Это самая худшая ошибка, которую я когда-либо совершала.

Я теряю контроль, и мы переворачиваемся.

Машина срывается с места, ударяется об обочину, немного съезжает по склону, а затем мы оказываемся в воздухе и катимся. Снова, и снова, и снова. На мгновение моё зрение затуманивается, слух замирает, и всё, что я могу чувствовать, — это как моё тело подбрасывает, ноги дёргаются, руки летают вокруг, когда мы падаем всё ниже.

Затем всё прекращается. С громким треском. Всё просто останавливается.

У меня звенит в ушах, моя голова прижимается к окну, и что-то тёплое покрывает моё лицо. Кровь. Я ощущаю её металлический привкус во рту. Меня охватывает паника, и я пытаюсь пошевелиться, но мои ноги словно в ловушке. Машина разбита.

— Кейден, — хриплю я, но не слышу своих слов.

Мне кажется, что это так?

Почему я не слышу своего голоса?

— Кейден, — пытаюсь я снова.

Я пробую повернуть голову, но не могу; из одного уха льётся кровь, и боль, не похожая ни на что, что я когда-либо испытывала, берёт верх, заставляя меня кричать в агонии.

Только этого я тоже не слышу.

Я ничего не слышу в своём кошмаре.

И прежде чем я успеваю позвать на помощь, мой мир начинает вращаться и становится чёрным.

Мало ли что я знаю, но так оно и останется.

Глава 1

Амалия

Сейчас

Они появились из ниоткуда.

Я их не видела. Я их не слышала. Конечно, я их не слышала. Но я их также не почувствовала. В какой-то момент я иду, направляясь обратно к туристическому автобусу, а потом меня хватают сзади и тащат в тёмный переулок.

Я пытаюсь закричать, но ничего не выходит.

Твёрдая мозолистая рука закрывает мне рот.

Ужас переполняет меня, и я ничего не могу сделать, кроме как извиваться и пытаться отбиться от нападавшего. Уже поздний вечер, зачем кому-то нападать на меня средь бела дня?

Я извиваюсь ещё сильнее, пытаясь наступить на ноги, или подраться, или сделать что-нибудь, что избавит меня от этого тяжёлого человека. Но он тащит меня дальше в переулок, потом в другой, и вот мы одни. Никто не может меня видеть. Они не слышат меня, потому что я не могу кричать. Единственная мысль в моей голове: «Интересно, сколько раз это случалось с невинными людьми, такими близкими к другим, и никто не знал?»

Я разворачиваюсь в его объятиях лицом к мужчине, который ухмыляется, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Я знаю его в лицо. Я видела фотографии. Он охотился за Скарлетт неделями, месяцами, даже годами. Трейтон. В реальной жизни он гораздо страшнее, чем она могла бы когда-либо объяснить ему. Глаза холодные, как лёд. Ухмылка, в которой нет абсолютно никакого милосердия.

— Ну, привет.

Я сглатываю. Я не знаю, чего он от меня хочет, но могу гарантировать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Почему я ушла одна? Почему? Мне не следовало этого делать, не при такой неминуемой опасности. Я снова извиваюсь, но мужчина позади меня сжимает меня крепче. Я начинаю паниковать, мотая головой из стороны в сторону. Если я смогу освободить его руку, я смогу закричать. Кто-нибудь может мне помочь.

Боже, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Трейтон делает шаг вперёд, и мужчина отпускает руку. Я собираюсь закричать, но Трейтон хватает меня за челюсть, сжимая её так сильно, что я могу только открыть рот в беззвучном крике. Он делает это до тех пор, пока слёзы не катятся по моим щекам, и я пытаюсь встряхнуть головой, чтобы избавиться от боли. Только тогда он отпускает меня. И мужчина снова закрывает мне рот рукой.

Предупреждение.

Вкус того, что должно произойти.

— Послушай меня, Амалия.

Откуда он знает моё имя?

— Ты закричишь и пожалеешь, что вообще родилась. Я могу тебе это обещать. В любом случае, к концу дня я тебе не понравлюсь. Мне нужно отправить сообщение. Ты — идеальный способ сделать это. Обязательно передай от меня привет Скарлетт и сообщи ей, что ничто из того, что она делает, не поможет ей скрыться. Я найду её. И я получу от неё то, что хочу.

Его кулак врезается мне в живот, и я с хрипом сгибаюсь пополам. Мужчина позади меня отпустил меня и отступил назад. Его работа явно выполнена.

А Трейтона вот-вот начнётся.

Ещё один твёрдый кулак врезается мне в рёбра, за ним ещё один. Он не проявляет милосердия. То, что я женщина, для него абсолютно ничего не значит. Агония, не похожая ни на что, что я испытывала за очень долгое время, пронзает моё тело, и я пытаюсь закричать, но выходит только болезненное шипение.

Его нога попадает мне в челюсть, и я отлетаю в сторону. Я приземляюсь на землю с глухим стуком и криком, который больно слышать даже мне.

Почему мне никто не помогает?

Неужели никто не слышит моих криков?

На улице были люди. Где они?

Я переворачиваюсь и закрываю лицо руками, пытаясь защитить его.

Это бесполезно.

Его удары наносятся сильно и быстро.

Они приходят до тех пор, пока я не перестаю дышать.

Пока я не перестаю думать.

Пока я больше не перестаю чувствовать.

Думаешь, после этого он остановится?

Он — нет.

***

Мои глаза распахиваются, и моё дыхание прерывистое. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь, и убедить себя, что теперь я в безопасности. Я в безопасности. Его здесь нет. Тёплая рука обхватывает мою, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Скарлетт, смотрящую на меня широко раскрытыми карими глазами, с нежным выражением лица.

— Ещё один сон?

Я киваю.

Я даже не заметила, как заснула.

Мы лежали на её кровати, болтали, а потом я заснула. Усталость берёт надо мной верх.

Пальцы Скарлетт по-прежнему сжимают мои, и мы лежим бок о бок в её постели на ранчо, и несколько мгновений никто из нас ничего не говорит. Мы обе сломлены. Обе избитые. И всё из-за её бывшего парня, Трея. Её молчание причиняет боль, потому что это означает, что она винит себя, а я не хочу, чтобы она винила себя. Ничто из того, что он сделал, не лежит на ней.

Он монстр, а монстры не играют по правилам.

— Я не заметила, что заснула, — тихо говорю я, мой голос звучит отдалённым гулом в моей голове, теперь ещё хуже после моего приступа.

Скарлетт перекатывается на бок, и её красивое личико избито, но не так сильно, как её тело или, без сомнения, разум. Эта девушка — всё для меня. Она дала мне шанс, который я так долго искала. Она верила в меня, когда никто другой не верил. Я буду рядом с ней до того дня, когда она скажет мне, что больше не хочет, чтобы я была рядом.

— Как ты? — спрашивает она меня.

Я улыбаюсь; улыбка небольшая, но искренняя.

— Я в порядке. Скучаю по свободе, которую я испытывала в дороге, но радуюсь возвращению домой.

Её брови сходятся на переносице.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Амалия. После нападения? Ты в порядке? Тебе всё ещё снятся кошмары о нём?

— А тебе?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Перестань переворачивать всё с ног на голову.

— Я в порядке. Мне становится лучше.

Если не считать травм на моём теле, со мной всё хорошо. Я думаю. Я не буду упоминать ей о том, насколько частыми были кошмары. Или объяснять весь ужас того, что я чувствовала в те несколько ужасающих часов, когда я была у Трейтона. Я не скажу ей, потому что это только ещё больше будет преследовать её, а она этого не заслуживает. Она знает, каково это.

Мы обе знаем.

Мы просто предпочитаем не говорить этого.

— Ты ужасная лгунья, но и я тоже, так что, думаю, мы квиты.

— У нас всё будет хорошо, — говорю я ей, сжимая её руку. — Теперь мы дома, за нами присматривает клуб, и у нас есть это удивительное ранчо, которое нужно исследовать, и альбом, который нужно создать. Жизнь полна солнечного света и радуг, Скар.

Она смеётся, и я едва слышу этот приятный звук, но мне всё равно он нравится. Я улыбаюсь ей.

— В твоих устах всё звучит как мечта, Амалия. И, говоря о тех байкерах, которые присматривают за нами...

Моё сердце колотится о грудную клетку. Я знаю, о чём она спрашивает. Она видела, как Малакай смотрит на меня — мы все видели. Последние несколько дней, что я прихожу сюда, он улыбается мне так, что у меня в животе становится забавно. Такого я не испытывала уже столько лет, что сбилась со счёта.

Но она не понимает, что улыбка — это всё, чем он когда-либо будет для меня.

Тьма моего прошлого всё ещё преследует меня.

От этого никуда не деться.

Для любви нет времени.

Только музыка.

— Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь, — тихо отвечаю я, пристально глядя на неё.

Она улыбается.

— Ты знаешь, о чём я говорю. Мэл. Он без ума от тебя.

— Я не заметила. Насчёт тех лошадей, которые стоят у тебя в конюшне, когда мы сможем на них покататься?

Я даже не скрываю, что меняю тему, но я не знаю, что она хочет, чтобы я сказала? У меня нет способа объяснить ей, почему мы с Малакаем никогда не сможем быть вместе, не открыв дверь и не заставив её задать миллионы вопросов. Будет лучше, если мы просто не будем говорить об этом. И я забываю о красивом байкере, который смотрит на меня так, словно я его солнышко.

Она тихо хихикает.

— Ты потрясающе умеешь менять тему разговора. Мы сможем покататься на них, когда нам обеим станет лучше.

Лошади. Она говорит о лошадях.

Я улыбаюсь.

Затем я снова переворачиваюсь на бок, выдыхаю и закрываю глаза. Я не могу дождаться этой свободы, чтобы промчаться галопом по центру загона, ветер дует мне в лицо, и мне наплевать на всё на свете.

Это будет рай.

— Йоу.

Я только сейчас слышу глубокий мужской голос, и это исключительно потому, что он довольно раскатистый. Мы со Скарлетт обе садимся и видим, как Кода входит в комнату с коричневым бумажным пакетом в руке. Он останавливается в изножье кровати и смотрит на нас сверху вниз.

— Вы две были бы мечтой любого мужчины прямо сейчас, если бы не тот факт, что о вас обеих говорят, и последствия были бы смертельными.

Скарлетт хихикает, и я краснею.

Иногда я не знаю, как относиться к этим мужчинам. Они такие смелые. Такие целеустремлённые. Такие впечатляющие. И такие невероятно красивые.

— Спасибо тебе, Кода, — говорит Скарлетт. — Итак, какие товары у тебя сегодня в сумке?

— Маффины, кексы и ещё какую-то девчачью дребедень Маверик велел мне тебе принести. Не понимаю, как ты остаёшься худой, постоянно поедая этот отстой.

Скарлетт открывает пакет и достаёт большой шоколадный маффин. Запах сразу же поражает меня, ударяя в ноздри, и, боже, пахнет невероятно. Тёплый шоколад. Сахар. Небо.

— Это называется пробежки, — говорит она, отламывая кусочек и со стоном засовывая его в рот.

Я тянусь к пакету и тоже достаю один.

— Ты тоже, да? — говорит Кода, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Они все учатся обращаться непосредственно ко мне, после того как я несколько раз им не ответила. Я ценю это, потому что крайне неловко, когда кто-то разговаривает с тобой и думает, что ты невежественна, потому что ты его не признаёшь.

Ещё хуже, когда приходится объяснять, почему ты их не признала.

— Шоколад — лучший друг девушки. — Я улыбаюсь ему.

Он улыбается мне.

— Ты слишком милая. Ладно, дамы, я ухожу отсюда. Я выполнил свой долг на этот день. В клубе меня ждёт киска.

Мои щёки снова горят.

Такой... брутальный.

— Отвратительно, Кода, — бормочет Скарлетт, и я смеюсь над выражением ужаса на её лице.

Я оглядываюсь на Коду, и он широко улыбается.

— Мужчина должен делать то, что должен делать мужчина.

— Из-за тебя клуб звучит, как гигантская оргия.

Он подмигивает.

— Так и есть.

Я хихикаю.

Скарлетт смотрит на меня.

— Нам нужно, как можно скорее, ещё раз проверить этот клуб.

Я оглядываюсь на Коду, и он подмигивает мне.

— Уверен, Мал был бы рад, если бы вы, драгоценные маленькие жемчужинки, подверглись такому воздействию.

Мой рот складывается в букву «О», и я смотрю на Скарлетт, которая закатывает глаза.

— Прощай, Кода.

Кода машет рукой, а затем выходит из комнаты во все свои шесть футов, топая так, словно его вес слишком велик, чтобы его нести. Я снова откусываю от своего маффина, вздыхая, когда липкий шоколад тает у меня на языке. Я думаю о клубе, и мне интересно, на что он там похож. Скарлетт была там однажды, но она сказала, что была слишком зла, чтобы обратить на это внимание. С тех пор она не возвращалась.

Я бросаю взгляд на часы на стене и вздыхаю.

Я должна идти.

Я поворачиваюсь к Скарлетт.

— Мне нужно идти, но я вернусь вечером, хорошо?

— Ладно. Ты знаешь, я могу иногда приходить к тебе домой, тебе не обязательно всегда приходить сюда.

Но я прихожу.

Потому что, если бы она пришла ко мне домой, она бы поняла, что я не так чиста и невинна, как она думает. И я не могу этого допустить. Мне нужно, чтобы она верила в меня, потому что она единственный человек, который у меня остался. Единственный человек, на которого я могу положиться. Если бы Скарлетт узнала, что я на самом деле храню внутри, она, возможно, больше не доверяла бы мне.

— Когда-нибудь. — Я улыбаюсь, надеясь отвлечь её от этой темы.

— Напиши мне позже, хорошо?

— Хорошо, — киваю я.

Я беру свой маффин, машу на прощание и выхожу из коттеджа. Я выхожу через парадную дверь и натыкаюсь прямо на твёрдую грудь. Громкий звук вырывается из моего горла, и мои руки автоматически поднимаются, сжимая в одной маффин, и отталкиваются от предмета, в который я только что врезалась. Ужас медленно захлёстывает меня, когда я понимаю, что этот объект — мужчина в кожаной куртке, и я только что размазала по нему свой маффин.

Я отступаю назад, разинув рот, меня захлёстывает стыд, когда я вижу Мала, стоящего передо мной с грудью, покрытой шоколадом.

О, нет.

О, боже.

— Я-я-я-я… — заикаюсь я, позволяя маффину выскользнуть у меня из рук и рассыпаться по полу.

Другая моя рука поднимается ко рту и прижимается к нему. Я такая неуклюжая идиотка. Боже. Я избегаю его взгляда, в ужасе от того, что натворила. Вероятно, есть что-то против стирки этих кожаных курток. Разве не так поступают мужчины? Они не стирают их, чтобы сохранить особенными? Теперь ему придётся её постирать. Все его воспоминания. Всё. Бум. Из-за меня.

И мой маффин.

Сильная рука обхватывает мой подбородок, и я закрываю глаза.

Он собирается накричать на меня?

Я бы накричала.

Не смотрела, куда иду.

Его мозолистые пальцы слегка встряхивают моё лицо, пока мои глаза не распахиваются, и я не смотрю ему в глаза. Ослепительно зелёные. Точно такие же, как у Маверика. Его волосы длиннее, вьются по плечам, и они густые, такие очень густые. Он большой. Крупнее, чем любой другой участник, которого я видела. Его мышцы напрягаются под обтягивающей чёрной рубашкой. Он ужасен и невероятно красив.

— Амалия.

Я не могу отчётливо слышать его голос, но он проникает достаточно глубоко, чтобы от его мягкого, хрипловатого звучания у меня по коже побежали мурашки. Я смотрю на него снизу-вверх, щёки горят от стыда, и, заикаясь, произношу:

— Мне так жаль, Малакай. Я не знала, что ты там был. Я испортила твою куртку и...

Он ухмыляется.

Ухмыляется!

Я растерянно моргаю. Почему он смеётся надо мной? Я чувствую себя ужасно.

— Куртки можно постирать, дорогая, — говорит он, опуская глаза к моим губам. — Выражение твоего лица прямо сейчас... стоит всего шоколада, который сейчас находится на ней.

Я крепко зажмуриваю глаза. Его пальцы всё ещё обхватывают мой подбородок. И это приятно на ощупь. Защищена. Безопасно.

— Я заплачу за её стирку. Прости. Я тебя не заметила.

Я снова встречаюсь с ним взглядом, в нём пляшут весёлые искорки.

— Перестань переживать из-за этого, ты доведёшь себя до такого состояния. Дыши, милая.

Милая.

Боже.

— Хорошо, — шепчу я, отступая назад.

Я смотрю на раскрошившийся маффин на полу.

— По крайней мере, я не могу сказать, что когда-либо делала это раньше.

Он хихикает, и я слышу это, хотя и не смотрю на него. Я снова поднимаю глаза, глядя на него сквозь ресницы.

— Думаю, это приветственный перекус для тебя позже...

Он разражается смехом, и я не могу сдержать улыбку, которая расплывается по моему лицу. Его смех. То, как из-за этого выглядит его лицо. Это рай.

— Должным образом принято к сведению. Я обязательно оставлю себе кусочек.

Я снова краснею.

— Куда ты направляешься в такой спешке? — спрашивает он меня, и я стараюсь не пялиться на шоколадное пятно на его куртке.

— Мне просто нужно вернуться домой, — отвечаю я ему.

— Тебя подвезти?

Я бросаю взгляд ему за спину на его очень большой, очень красивый, очень грозно выглядящий мотоцикл.

— Нет, спасибо, — бормочу я.

— Испугалась? — спрашивает он меня, и я не отрываю от него взгляда. Я чувствую его слова до глубины души.

Я не должна была их чувствовать.

Пора уходить.

Я опускаю взгляд и говорю мягким голосом:

— Было приятно повидаться с тобой, Малакай. Мне нужно идти.

Я быстро пробегаю мимо него к своей машине, оглянувшись всего один раз. Это ошибка, потому что он наблюдает за мной, его глаза напряжены, на губах лёгкая улыбка. Я не пытаюсь, но мне удаётся бросить ему вызов.

Это нехорошо.

Наверное, мне следует держаться подальше.

Но, глядя в эти зелёные глаза, наблюдая за тем, как они говорят за него, я не уверена, что действительно хочу оставаться в стороне.

***

— Где ты была?

В ту секунду, когда я переступаю порог своего дома, голос моей матери обрушивается на меня. Больше всего на свете я бы хотела, чтобы они не звонили ей, когда на меня напали. Она сразу же прибыла, чтобы присмотреть за мной, но теперь у меня много проблем с тем, чтобы избавиться от неё. Кажется, она думает, что я в опасности и что мне не следует выходить на улицу, пока я не узнаю больше о том, что произошло. Она не понимает, что я уже знаю, что произошло, и я знаю, кто это сделал. Я также знаю, что за мной присматривает мотоклуб.

Маленький факт, которым я пока не хочу с ней делиться.

— Я была в гостях у Скарлетт, — говорю я ей, входя в свою маленькую квартирку с двумя спальнями и направляясь прямо на кухню.

— Ты навещала его сегодня?

Я вздрагиваю.

Мне больно, когда она это делает. Она привносит чувство вины в мою жизнь. Она заставляет меня чувствовать себя виноватой за то, что я пытаюсь исправиться. За то, что пыталась чего-то добиться для себя. Она знает, что я несу вину на себе. Она знает, что я никогда не поправлюсь. Поэтому она тычет в самые чувствительные места во мне, пока они не начинают кровоточить.

— Пока нет, — мягко отвечаю я. — Я планировала зайти к нему сегодня днём.

— Амалия, ты — единственный человек, который у него есть. Ты в долгу перед ним — сделай посещение своим главным приоритетом.

Она ничего не знает.

Ничего из того, каково это — войти туда и услышать его оскорбления. Мне становится лучше на несколько часов, когда моя музыка уносит меня прочь, а потом он разрывает меня в клочья за считанные секунды. Его презрение. Его сердитые слова. Его ожесточённое отношение. Всё, что связано с тем, чтобы быть рядом с ним, убивает что-то внутри меня.

Может, я и заслуживаю этого, но я устала от этого.

— Он не хочет, чтобы я была там, — говорю я ей, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и мягко. Я не хочу бороться, я так устала от борьбы.

Она хмуро смотрит на меня.

— Конечно, он этого не хочет. Хотела бы ты, чтобы рядом был кто-то, кто сделал это с тобой? Но это к делу не относится, ты у него в долгу. Сейчас я отведу тебя в гости.

Я сглатываю боль, и чувство вины переполняют мою грудь. Я живу с этим каждый день, но, когда она здесь, от неё становится намного хуже. Самое худшее, что она должна быть моей матерью. Разве это не её работа — быть на моей стороне, даже когда я неправа, даже когда я сделала что-то непростительное? Предполагается, что она будет прикрывать мою спину в трудную минуту. Но она этого не делает. Это ранит сильнее, чем она когда-либо могла себе представить.

— И я думаю, тебе следует ограничить время, которое ты проводишь со Скарлетт. У тебя нет времени исчезать, гоняясь за какой-то музыкальной мечтой. Достаточно того, что ты уехала на месяц. Тебе нужно искать работу. Поселиться здесь.

Я выдыхаю, вдыхаю, выдыхаю.

— Хорошо, — говорю я тихим голосом.

Нет смысла спорить с ней.

Это только подольёт масла в её и без того бушующий огонь.

Кроме того, я могу говорить до посинения. Она меня не услышит.

Мать никогда этого не делает.

— Хорошо, — говорит она мне, кивая головой. — Тогда пойдём.

Я тихо выдыхаю и киваю, хватаю свою сумочку, которую только что положила, и поворачиваюсь, чтобы последовать за ней к двери. Моя мать ходит грациозно — она родилась в богатстве, и, хотя у неё его больше нет, она живёт так, как будто оно у неё есть. Она двигается так, как будто у неё с пальцев капают деньги, она высоко держит голову, как будто её ничто в мире не волнует. Как будто она самая лучшая. И под ней ничего нет.

Мой отец — трудолюбивый работник, и он покрывает всё, чего она хочет и в чём нуждается, но это и близко не похоже на тот образ жизни, на который, по её мнению, она имеет право. Мой папа — хороший человек. Любящий. Добрый. И я никогда в жизни не пойму, какого чёрта он с ней якшается. Я люблю свою мать, не поймите меня неправильно, но я никогда не буду смотреть ей в глаза. Она всегда будет заставлять меня чувствовать себя так, словно несчастный случай, которого она хотела, никогда не случился.

Мы подходим к её машине, и она сердито смотрит на мою.

— Ты же знаешь, что тебе не положено садиться за руль, Амалия.

Я полностью осознаю это. Но частью победы над моими демонами было то, что я снова села за руль. Это исцелило что-то внутри меня. И хотя у меня проблемы со слухом и мне приходится быть в состоянии повышенной готовности, нет никаких причин, по которым я не могу ездить в основные места и обратно. Я бы не стала ездить на большие расстояния, но мне действительно нужна некоторая свобода.

— Мне разрешили водить машину, — говорю я ей.

Она метает в меня кинжалы.

— Ну, тебе не следовало этого делать.

Я сглатываю.

Это больно.

Хотела бы я знать, почему она так сильно меня ненавидела.

Мы садимся в её машину, и я ничего не говорю, пока мы едем в город к их дому, дому, в который я ненавижу заходить, дому, в который, сколько бы раз я ни входила, у меня такое чувство, будто дьявол только что вальсировал в его дверях. Я там никому не нравлюсь. Я не могу сказать, что виню их. Но я хожу туда каждый божий день, когда бываю дома, потому что я стольким ему обязана.

Даже если это медленно разъедает мою душу.

Мы прибываем в особняк, в котором ни в чём нет недостатка. Его родители оба богаты, и, к счастью, это так, потому что уход, в котором он нуждается, осуществляется круглосуточно. Они дают ему всё самое лучшее, хотя это совсем не то, чего он хочет. Он не выходит из дома. Он не выходит на улицу. Он не работает. Он остаётся внутри, отказываясь от помощи, отказываясь позволить жизни начаться заново.

Я не могу сказать, что виню его.

Я выскальзываю из машины, подавляя своё беспокойство, и следую за мамой к входной двери. Дом большой, роскошный и красивее всего, в чём я когда-либо бывала. Моя мать приходит сюда исключительно потому, что считает, что вписывается в общество. Я не думаю, что это имеет какое-то отношение к состраданию и заботе, а просто некоторая надежда, что она может чего-то добиться, ведя себя так, будто она та женщина, которая подтолкнёт меня к правильным поступкам.

— Кармела, Амалия, — улыбается их дворецкий и единственный добрый человек в доме, Теодор, открывая входную дверь.

— Привет, Тео. — Я улыбаюсь ему, и он протягивает руку, тепло сжимая моё плечо.

— Как поживаешь, Амалия? Ты выглядишь немного потрёпанной.

Мне только недавно сняли гипс со сломанных пальцев, но я всё равно не смогу играть ещё несколько недель. Такое чувство, будто у меня отняли частичку моей души. Всё остальное медленно заживает. На моё лицо больше не страшно смотреть, потому что я была так сильно избита. Всё хорошо заживает, все мои швы сняты, теперь это просто путь к выздоровлению.

— Я и так стараюсь. Как ты?

— Всё хорошо, как всегда.

Тео бросает взгляд на мою мать, которая проходит мимо него, бросая своё пальто в его сторону.

— Они в чайной, — говорит Тео ей в спину, сжимая пальто и бросая на меня взгляд.

— Пожелай мне удачи, — вздыхаю я.

— Удачи, Амалия. Не позволяй ему плохо с тобой обращаться. Вопреки тому, во что ты веришь, ты этого не заслуживаешь.

Он говорит мне это каждый раз, когда я прихожу сюда, и каждый раз я улыбаюсь и говорю:

— Спасибо, Тео.

Я иду по знакомым коридорам, не обращая внимания на дорогие картины и пышные ковры, и захожу в чайную комнату. Моя мама уже как дома и болтает с матерью Кейдена о предстоящем каком-то дорогом торжестве, на котором она просто обязана присутствовать. Мой взгляд устремляется прямо на Кейдена, сидящего у окна. Он не оборачивается, когда я вхожу. Он никогда этого не делает.

Его мать, Шантель, смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами, от которых у меня кровь стынет в жилах. Теперь она редко разговаривает со мной. Она разрешает эти визиты, я полагаю, по той же причине, по которой моя мать настаивает на них, потому что они думают, что это самое меньшее, что я могу сделать. Но она громко и ясно даёт понять, что у неё нет на меня времени. Я ей не нравлюсь. Потому что я разрушила всю жизнь её сына.

— Мы оставим вас одних, — говорит моя мама, берёт Шантель за руку и выводит её из чайной.

Я вздыхаю и делаю неуверенный шаг к Кейдену, затем ещё один, пока не оказываюсь рядом с ним. Он бросает на меня взгляд исключительно для того, чтобы я могла прочитать по его губам, иначе, я даже не думаю, что он оказал бы мне такую честь.

— Ты продолжаешь приходить, а я продолжаю говорить тебе не делать этого. Я не хочу, чтобы ты была здесь.

Его голос лишён эмоций. Язвительный. Сердитый. Сломленный.

— И я продолжаю говорить тебе, что это мой долг.

— Ты для меня никто, — хмурится он. — Ничто. Я был бы счастлив, если бы никогда больше не увидел твоего лица, Амалия. Почему ты не можешь этого понять?

Те же самые старые слова.

Всё та же старая обида.

— Хорошо, — говорю я ему. — Как ты?

Я спрашиваю его об этом ежедневно. Игнорируя его гнев.

И он плюётся в меня огнём в ответ, ничего не меняется.

— За кого, чёрт возьми, ты меня принимаешь?

Я изучаю его. Раньше я вздрагивала. Когда я впервые увидела его. Но теперь я почти привыкла к этому, как будто и не ожидала увидеть его каким-то другим. Прошло полтора года с момента несчастного случая, но время не залечивает всех ран. Оно, конечно, не лечит их.

Его щека, подбородок и часть шеи обожжены. Третья степень. Он перенёс множество операций и пересадок кожи, чтобы попытаться исправить повреждение, но он никогда не станет нормальным, даже близко к этому. Его кожа повреждена безвозвратно, черты лица навсегда изуродованы. Прямых повреждений его рта, глаз или носа нет, но кожа, которую он повредил вокруг этих областей, лишает его некогда довольно поразительной красоты. Всё из-за меня.

И это только начало.

Он не только получил ожоги третьей степени на тридцати процентах своего тела, большая часть которых, к счастью, пришлась на туловище и живот, но и получил повреждение позвоночника, которое лишило его функции нижних конечностей. Благодаря интенсивной терапии он может пользоваться ходунками в течение нескольких часов в день, но после этого он совершенно измотан. Врачи уверены, что со временем он снова сможет ходить, но путь долог, болезнен и требует самоотдачи.

Целеустремлённость, которой у него нет.

И я его не виню.

Мне повезло.

Они до сих пор не уверены, как и почему загорелась машина, они сказали, что это случается невероятно редко, но, должно быть, что-то прорвало бензопровод и вызвало возгорание. Они так и не смогли сказать нам, что именно. Я на некоторое время потеряла сознание; я не знаю, как долго, а когда я пришла в себя во второй раз, подоспела помощь, и меня вытащили из машины. Я в основном не пострадала, если не считать нескольких глубоких порезов и нескольких сломанных костей, и, конечно, повреждения моих ушей в результате взрыва и сильного удара по голове.

Кейдену повезло меньше.

Когда меня освободили, я помогала людям, которые остановились, чтобы помочь нам вытащить его. Я помню, как была ошеломлена, с трудом слышала и испытывала такую сильную боль, что не знаю, как я вообще мог им помочь. Но я знала, что мы должны были вытащить Кейдена. Я, как и все остальные, чувствовала запах газа и понимала, насколько опасной была ситуация.

Мы успели вытащить его только половину, когда машина загорелась. Когда мы оттаскивали Кейдена назад, его охватило сильное пламя, обжигая кожу, пока мы пытались полностью освободить его из машины, прежде чем она взорвалась. К тому времени, когда мы его освободили, он уже был очень тяжело ранен. Мы вытащили его как раз вовремя, потому что через несколько минут он превратился в огненное месиво на обочине шоссе.

У меня несколько ожогов на животе и ногах, но ничего подобного тому, с чем Кейден живёт ежедневно.

— Как прошёл твой сеанс терапии сегодня утром? — спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на его гнев.

— Какого чёрта ты продолжаешь возвращаться, Амалия? Ты здесь никому не нужна, так зачем же ты приходишь?

Я выдыхаю и устало провожу рукой по волосам.

— Потому что я в долгу перед тобой, я должна поддержать тебя, даже если ты этого не хочешь.

— Ты не поддержала меня, когда устроила тот несчастный случай.

Я вздрагиваю.

— Если бы ты не попыталась порвать со мной в машине, ничего бы этого не случилось. Теперь ты хочешь поступить правильно? Тогда тебе не терпелось сбежать от меня, я не знаю, почему ты утруждаешь себя тем, чтобы остаться сейчас.

Я сглатываю. Сделай глубокий вдох.

Споря с ним, ты сделаешь только хуже.

Мне нужно быть самой спокойной в этой ситуации.

— Прости, — тихо говорю я.

Потому что, что ещё тут можно сказать?

— Это ты говоришь мне каждый божий день. Я больше не хочу этого слышать. Твои действия стали причиной этого, и теперь я должен жить здесь, пойманный в ловушку и покалеченный, в то время как ты там наслаждаешься своей жизнью.

Это расстраивает меня, и я срываюсь, не успев подумать.

— Я едва ли наслаждаюсь своей жизнью.

Его глаза метают в меня кинжалы.

— Ты свободна, не так ли? Ты выглядишь так же, у тебя тот же голос, ты всё ещё можешь играть музыку. Что у тебя самое худшее? Повреждение слуха? И что. Это поправимо.

Это.

Мой врач сказал мне, что они могут частично восстановить мой слух с помощью нескольких довольно интенсивных операций.

Я просто не допущу этого.

Если Кейдену приходится так жить, то и мне тоже.

Какое-то время, я просто говорила людям, что такой родилась, чтобы они перестали спрашивать меня об этом.

Тогда мне не нужно было пытаться объяснить, почему я отказалась улучшить свой слух.

— Я понимаю, почему ты злишься на меня, поверь мне, понимаю, но что бы ты мне ни сказал, это не помешает мне прийти сюда, Кейден. Я знаю, что я сделала. Знаю, что разрушила твою жизнь. Я также знаю, что я единственный человек, который у тебя остался, кроме твоих матери и отца.

Он вздрагивает, и его челюсть сжимается.

— Значит, ты здесь из жалости?

Я выдыхаю и глубоко вдыхаю.

— Ты не думал о том, чтобы присоединиться к онлайн-сообществу? Разговаривать с другими людьми? Ты не единственный человек, который так живёт. Ты можешь встретить людей.

Его лицо краснеет, и я сразу понимаю, что сказала что-то не то.

— Знакомиться с людьми? Присоединиться к группе? Чтобы ты могла избавиться от меня и не чувствовать себя виноватой каждый день? Ты разрушила мою грёбаную жизнь! — рычит он. — Лучше бы я, чёрт возьми, никогда тебя не встречал, Амалия. Убирайся из моего дома.

— Кейден...

— Убирайся к чёрту!!

Я проглатываю боль, вспыхивающую в моей груди, и поворачиваюсь, выбегая из дома, опустив голову. Слёзы взрываются и катятся по моим щекам, а руки дрожат. Я сталкиваюсь с Тео в дверях, и он берёт меня за плечи, глядя на меня.

— Ты не заслуживаешь этого, Амалия. Этот несчастный случай произошёл не по твоей вине. Хотел бы я, чтобы ты это поняла.

Я сглатываю, икаю, а затем собираюсь ответить, но громкий, и приглушённый голос моей матери наполняет мои уши, и я оборачиваюсь.

— Ты снова расстроила его, — говорит она. — Я не понимаю, почему ты не можешь просто нормально навестить его, Амалия!

Тео вскидывает голову и свирепо смотрит на мою мать. Она игнорирует это, подходит ко мне и, схватив за плечо, разворачивает к входной двери.

— Пойдём, пока ты не причинила ещё больше вреда.

Я поворачиваюсь и смотрю на Тео, и он печально качает головой.

— Прости, — одними губами говорю я ему.

И мне очень жаль.

Так невероятно жаль.

Глава 2

Малакай

Я провожу пальцами по шоколадному пятну на куртке и ухмыляюсь. Эта девушка — самое неуклюжее, самое чертовски красивое создание, которое я когда-либо видел за всю свою жизнь. Я встречал много девушек, но ни одна из них не захватывает меня так, как она. В ней есть что-то такое, что-то чертовски идеально сломленное и в то же время такое идеально чистое. Как будто две самые опасные черты характера смешались вместе и создали ангела, который преследует меня во снах.

Я не могу выкинуть её из своей грёбаной головы.

Никакие ласки, никакое клубное дерьмо, никакие попытки избегать её не срабатывают.

Что-то в ней говорит мне об этом.

— Йоу.

Я поворачиваюсь, убирая руки с куртки, и вижу, как Маверик входит в мой кабинет в сопровождении Кода. Маверик уже подносит сигарету ко рту, зелёные глаза моего брата, такие же, как у меня, полны тревоги. Тревога из-за того, что мы не поймали Трея. Тревога, потому что мы не знаем, где он, чёрт возьми, находится. Беспокойство по поводу того, к кому, чёрт возьми, он собирается прикоснуться в следующий раз.

— Есть какие-нибудь новости? — спрашиваю я их, подходя к своему столу.

— Ничего, — ворчит Маверик. — Искал повсюду, приводил людей, никто не знает, где он. Либо так, либо никто не говорит. Вероятно, и то, и другое. Он получил свои наркотики, как и хотел, а теперь он исчез с радаров, и никто не хочет сообщать о его местонахождении. Он знает, что мы за ним охотимся.

Я провожу рукой по лицу и со стоном выдыхаю.

— Не думаю, что он просто прячется. Этому человеку предстояла большая операция. Я думаю, он прячется, а также планирует свой следующий шаг. Он здесь ещё не закончил, он ясно дал это понять. Он хочет войны, мы просто понятия не имеем, когда и как он собирается нанести удар, и мне это не нравится, ни на йоту, блядь.

— Понимаю тебя, През, — бормочет Кода. — Я навострил уши, следя за тем, что творится на улицах. Что нам нужно знать, в первую очередь, так это кто, чёрт возьми, дал ему информацию. Это был кто-то из нашего клуба, и это меня более чем беспокоит.

У меня сжимается грудь при этой мысли. Это то, чего я пытался избежать. Меня поддерживал каждый член этого клуба. Я воспитывал их и сражался вместе с ними в битвах. Это братство, это семья. От того, что кто-то предаёт, у меня, блядь, кровь закипает. Когда я доберусь до того, кто это сделал, я заставлю его пожалеть, что он вообще родился.

— Внимательно слежу за всеми, разговариваю только с теми участниками, которых я знаю всей своей грёбаной душой, которые не предали бы меня. Никто из них понятия не имеет, кто это. Он мог быть одним из потенциальных клиентов, мог быть членом клуба, которому мы доверяем; в любом случае, кто-то поделился какой-то информацией.

— Да, — хмыкает Маверик. — С другой стороны, я думаю, что этого ублюдка будет труднее обезвредить, чем мы думали сначала.

Я думаю, он прав.

— Если только… — начинает Кода, глядя на нас обоих.

— Если только что? — спрашиваю я его, скрещивая руки на груди.

— Он высматривает нас, но что если вошёл кто-то другой? Кто-то, кто нас вообще не знает, кто не имеет к нам никакого отношения, кто скрывается от радаров? Кто-то умный. Кто-то, кто не боится улиц. Кто-то, кто может раздобыть информацию, имена, всё, что может помочь нам найти и покончить с этим ублюдком.

Это неплохая идея.

— У тебя есть какие-нибудь идеи о том, кого мы могли бы задействовать для этого?

— Нет, — бормочет Кода. — Но было бы нетрудно найти кого-нибудь, чёрт возьми, мы даже можем им заплатить, кто-нибудь да согласиться.

— Хорошая идея, — говорит Маверик. — Кода, ты можешь заняться этим и начать всё сначала. Я продолжу пытаться найти информацию.

Я улыбаюсь своему брату.

— Теперь, когда ты вернулся, раздаёшь приказы?

Он приподнимает бровь, глядя на меня.

— Ты хотел, чтобы я вернулся сюда, к этому забытому богом ублюдку, которого ты хочешь, чтобы я называл братом, тогда ты позволишь мне отдавать кое-какие приказы.

— Всё ещё плачешь из-за Бостона? — говорю я, вонзая нож чуть глубже.

Однажды он должен с этим смириться. Бог знает, что сегодня должен быть именно такой день. У нас слишком много других забот.

— Осторожнее, Малакай. Президент ты или нет, я без колебаний въебу тебе. Немедля.

— Попробуй, я заставлю тебя пожалеть об этом, — хмыкаю я.

— Ладно, ладно, — говорит Кода, поднимая руки вверх. — Я собираюсь найти счастливую жертву, которая будет работать для нас под прикрытием. Вы двое можете продолжить свою драматическую маленькую ссору самостоятельно.

Он поворачивается и выходит из комнаты. Я достаю сигарету и подношу её к губам, прикуривая.

— Как Скарлетт?

Маверик свирепо смотрит на меня. Ему нужно расслабиться, чёрт возьми.

— С ней всё в порядке. Как Амалия?

Я улыбаюсь ему.

— Прямо в уязвимое место, хорошая работа.

Он усмехается.

— Серьёзно, братан, ты должен перестать пялиться на неё.

— Не могу, — отвечаю я невозмутимо.

— Что ж, попробуй. Это чертовски жутко.

— Если бы ты увидел грёбаного ангела, я бы гарантировал, что ты тоже не смог бы отвести взгляд.

— Вижу по одному каждый день. Кстати говоря, я собираюсь повидаться с ней. Ты хочешь, чтобы я передал от тебя какое-нибудь сообщение? Может быть, позже ты будешь подглядывать в окно Амалии, раз уж ты слишком труслив, чтобы приставать к ней?

— Съешь свой грёбаный член, Маверик.

Он ухмыляется.

Я вдыхаю и свирепо смотрю на него.

— Увидимся позже, брат.

С этими словами он ушёл.

И Амалия вернулась, свежая в моей памяти.

В сотый, блядь, раз за сегодняшний день.

Она как наркотик, к которому, я знаю, мне не следует прикасаться, и всё же я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, каково это будет, если я это сделаю.

Я должен держаться подальше.

***

Амалия

Тогда

Я ничего не слышу.

Это всё, что я замечаю.

Всё, что происходит у меня в ушах, — это слабое гудение, жужжание, пронзительный визг время от времени, но больше ничего. Я открывала и закрывала глаза снова и снова, но кошмар не уходил. Я лежу на больничной койке, вокруг талии повязки, рука в гипсе, в голове стучит, но всё это не имеет значения.

Я ничего не слышу.

Чья-то рука касается моей, и я вздрагиваю, кричу, только мой голос не проникает внутрь. Я вижу медсестру, стоящую рядом со мной и смотрящую на меня. Она что-то говорит. Что, чёрт возьми, она говорит? Я слышу её голос, как будто он где-то вдалеке, как будто она медленно затихает и зовёт меня, когда делает это. Я не могу разобрать ни слова. Я даже не могу разобрать подачу. Просто жужжание.

О, боже.

Что происходит?

Помогите.

Кто-нибудь, помогите.

Её губы продолжают шевелиться, брови сходятся вместе, и на её лице появляется озабоченность. Она машет рукой, вероятно, думая, что я слепая, поэтому я поднимаю руку и слабо машу ей в ответ. Затем я показываю на свои уши и качаю головой. Она выглядит озадаченной и использует маленький фонарик, чтобы заглянуть в них, затем отступает назад и поднимает палец, указывая на один момент. Во всяком случае, я думаю, что именно это она и имеет в виду. Она выходит из комнаты в некоторой спешке.

Она вернётся?

Что происходит?

Где Кейден?

О, Боже. Кейден.

Он мёртв?

У меня перехватывает горло, когда воспоминания об ужасном несчастном случае заполняют мою голову. Я начинаю плакать и качать головой из стороны в сторону. У меня болит сердце. У меня болит живот. У меня тяжело в груди. Он мёртв? Неужели я убила его? Он умер? Где он? О, Боже. Где он?

Медсестра возвращается с пожилым, дружелюбно выглядящим врачом, который сразу же подходит ко мне и начинает говорить. Я тоже смотрю на него. Его голос немного глубже, так что я знаю, что это говорит мужчина, но всё равно не могу разобрать ни слова. Только это ужасное, слабое жужжание. Я зажмуриваю глаза и качаю головой из стороны в сторону. Несколько минут спустя меня похлопывают по плечу, и я открываю глаза, чтобы увидеть, что он держит передо мной блокнот.

Там написано:

«У вас проблемы со слухом?»

Я киваю, и ещё больше слёз катятся по моим щекам.

Он пишет что-то ещё на бумаге.

«Можете ли вы объяснить это мне?»

Он протягивает мне блокнот, и я записываю, что происходит. Странные звуки, жужжание, иногда высокий тон, боль и то, как я слышу их голоса, но не слышу их слов. Я возвращаю ему блокнот, и он читает его, затем поворачивается к медсестре и приказывает ей что-то сделать, по крайней мере, похоже, что он приказывает ей это сделать.

Я выхватываю блокнот обратно, и он поворачивается, озадаченно глядя на меня.

«Кейден. Жив ли он? Скажите мне? Пожалуйста».

Он читает слова, и мне кажется, что ему требуется вечность, чтобы записать всё, что он собирается мне сказать. Он возвращает блокнот обратно.

«Да, он жив. Он получил ожоги на теле и с трудом передвигает ноги. Он был на операции. Он в отделении интенсивной терапии. Мы будем держать вас в курсе событий».

О, боже.

Нет.

Я снова начинаю плакать, закрывая лицо руками. Это всё моя вина. Мне следовало подождать, пока я вернусь домой, чтобы покончить с ним. О чём я думала, пытаясь сделать это во время поездки на машине? Конечно, он разозлился. Конечно, он слишком остро отреагировал. Теперь он обгорел? И потерял способность передвигать ноги? Всё из-за меня.

Доктор убирает мои руки и снова протягивает мне блокнот.

«Ваша мать снаружи, я приведу её внутрь. Вам нужен кто-то. Мы проведём несколько тестов на ваших ушах, выясним, что происходит. Медсестра скоро вернётся, чтобы отвести вас к ним».

Прежде чем я успеваю покачать головой, потому что не хочу, чтобы моя мама входила, он уже уходит и выходит из комнаты. Мне хочется закричать, но я не знаю, работает ли ещё мой голос. Он всё ещё работает? Моей маме требуется несколько мгновений, чтобы войти в комнату, и когда она это делает, вид у неё нерешительный. Она подходит и останавливается у кровати. Она бросает взгляд на блокнот, а затем хватает его и пишет:

«Ты меня слышишь?»

Я совершенно уверена, что доктор только что сказал ей, что я не могу, поэтому меня расстраивает и злит, что она задаёт такой нелепый вопрос, когда ясно видит, что я в ужасном состоянии. Почему, хотя бы на мгновение, она не может просто побыть матерью?

Я всё равно качаю головой.

Она снова берёт блокнот и что-то записывает в нём.

«Что случилось?»

Она ещё не знает.

Никто этого не знает.

Но скоро они узнают. Они поймут, что это моя вина. Они узнают, что я стала причиной несчастного случая. И они возненавидят меня за это. Не могу сказать, что виню их. Я бы возненавидела себя, если бы была на их месте. И всё же, ещё немного, я не хочу слышать, что она скажет по этому поводу, поэтому я просто пожимаю плечами и начинаю плакать. Не специально, это просто случается. Я так... сломлена. Напугана. Одна.

— Не плачь, всё будет хорошо, — говорит она, похлопывая меня по плечу, как будто я не более чем знакомый.

Я беру блокнот и сквозь слёзы пишу:

«Где папа?»

Она смотрит на это, и её лицо морщится. Мне нужен кто-нибудь. Мне нужно, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что всё будет хорошо, даже если это не так. Мой папа — единственный человек, который у меня есть, который может сделать это для меня. Он нужен мне. Она выдыхает и берёт блокнот, записывая:

«Он пошёл за кофе. Он сейчас подойдёт».

Слава господу. Слава милостивому Господу.

Я киваю и откидываюсь назад, закрывая глаза.

Я больше ничего не слышу, только это жужжание, от которого всё внутри меня впадает в панику. Неужели я навсегда потеряла слух? Неужели он навсегда исчез? Неужели я никогда больше не услышу? Слёзы текут по моим щекам, и боль, не похожая ни на что, что я когда-либо испытывала, скапливается в моей груди, затрудняя мне дыхание. Я так боюсь. Так напугана.

Тёплая мозолистая рука касается моей щеки, и я открываю глаза, чтобы увидеть, что мой отец смотрит на меня сверху вниз. Он улыбается и очень-очень медленно произносит одними губами:

— Всё будет хорошо.

Я потеряла его.

Рыдающая и трясущаяся.

Он забирается в кровать и заключает меня в свои объятия. Боль пронзает мой бок, но я не обращаю на это внимания. Мне нужно это больше всего на свете, мне нужно знать, что всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо. Пожалуйста, Боже, пусть всё будет хорошо.

Пальцы моего отца скользят по моим волосам, успокаивая меня. Он делает это до тех пор, пока я не перестаю плакать и не начинаю погружаться в измученный, болезненный, но в основном тихий сон.

Я мечтала о безмолвном мире.

Это именно то, что я получила?

***

Амалия

Сейчас

— О боже, — выдыхаю я, входя в огромную студию звукозаписи. Я каждую секунду каждого дня мечтала увидеть одну из них, оказаться внутри неё, но я никогда не думала, что доживу до того дня, когда мои ноги окажутся прямо посередине.

Это всё, о чём я когда-либо мечтала, и даже больше.

— Невероятно, да? — Скарлетт улыбается мне, затем наклоняется и берёт меня за руку.

Она тащит меня в огромную комнату звукозаписи с оборудованием, стульями, микрофоном и наушниками, прямо как в кино. Я смотрю на большое стеклянное окно и знаю, что снаружи будут люди, которые будут регулировать высоту звука, пока она поёт, изменяя его, заставляя звучать ещё более невероятно.

На душе у меня как-то странно. Счастливая. Свободная.

Это невероятно.

— Я не могу поверить, что мы действительно делаем это, — говорю я ей.

— Мы делаем это, — молвит она мне, беря обе мои руки и удерживая их. — Я поговорила со Сьюзен, она составляет контракт, чтобы ты могла сыграть в моём новом альбоме, но, конечно, я не сказала ей, что ты также собираешься помочь мне написать несколько песен. Если это нормально?

— Конечно! — киваю я. — Мне не терпится помочь тебе. Я не могу дождаться, когда смогу поиграть здесь. Боже, всё это так невероятно.

— Что ж, привыкай к этому, цыпочка. Мы будем проводить здесь много времени.

Моё сердце разрывается от счастья.

— Пойдём, я хочу тебе кое-что показать, — говорит Скарлетт, прежде чем повернуться спиной и вытащить меня из комнаты, а затем повести по коридору, пока мы не доходим до другой двери.

Она открывает её, и мы заходим внутрь, и моё сердце замирает. Музыкальная комната. Полная инструментов. А прямо посередине — большое белое пианино. Его блеск не похож ни на что, что я когда-либо видела. Его красота не от мира сего. Я прижимаю руку к сердцу и икаю от переполняющих меня эмоций. Я смотрю на Скарлетт, и она улыбается мне. Она кивает.

— Давай, оно твоё, можешь на нём попрактиковаться. Мы будем использовать его довольно часто.

— Будем? — визжу я.

— Да, займись им.

Я опускаю взгляд на свои пальцы. Они всё ещё болят, становятся нежными, когда я слишком сильно ими двигаю. Скарлетт толкает меня плечом, и я снова поднимаю на неё взгляд.

— К чёрту твои грёбанные пальцы, играй на этом пианино!

Я тихо смеюсь и подбегаю к нему, присаживаясь. После несчастного случая я думала, что больше никогда не буду играть. Мне потребовалось так много времени, чтобы определить высоту звука, потому что я не могла её правильно расслышать. Я узнала, что если я ставлю ноги у основания, то могу сказать, слишком ли сильно я нажимаю или двигаюсь слишком мягко. Но, в конце концов, мне просто нужно было доверять себе. Закрыть глаза и знать, что мои пальцы знают, что они должны делать.

И они это сделали.

Они меня не подвели.

Не в конечном счёте.

Я сажусь за потрясающее пианино и закрываю глаза. Закрыв глаза, я отвлекаюсь от всего остального. Всё это возлагается на пианино и на меня. Как будто весь мир остановился, и остались только мы. Мои пальцы скользят по твёрдым, прохладным клавишам, и моё сердце учащённо бьётся. У меня возникает это чувство каждый раз, когда я играю. Как будто формируется частичка меня, как будто часть моей души соединяется воедино.

Я начинаю играть, сначала тихо, а потом увлекаюсь. Мои пальцы забывают о своей боли и скользят по клавишам, как будто это то, для чего они были рождены. Я прижимаю ногу к краю пианино, чувствуя, как его вибрации пробегают по моей ноге, а затем позволяю музыке проникнуть в мою душу, широко раскрывая меня, рассказывая миру всё, чего я не могу.

Вся моя боль. Моя агония. Моё счастье.

Всё это выливается наружу, даже если никто не слышит слов.

Когда я перестала пытаться услышать музыку, я, наконец, научилась чувствовать её, и чувствовать её намного сильнее. Когда я впервые снова начала играть после того, как потеряла слух, меня охватило разочарование, и я почувствовала, что у меня отнимают всю мою страсть. Потому что, если я этого не слышала, какой в этом был смысл? Со временем я научилась чувствовать её, ощущать вибрации своего тела, позволять этому проникать в мою душу и приносить мне тот же покой, что и всегда.

Конечно, я слышу его достаточно хорошо, но никогда так громко, раскатисто, как раньше.

Сейчас это не имеет значения.

Я продолжаю играть с закрытыми глазами, пальцы двигаются без усилий. Когда песня подходит к концу, я улыбаюсь и выдыхаю, открывая глаза. Это занимает мгновение, но я быстро понимаю, что мы больше не одни в комнате. Малакай и Маверик оба сейчас здесь, и все трое смотрят на меня с разным выражением в глазах.

Скарлетт — с гордостью. Чистая, необузданная гордость.

Маверик выглядит потрясённым, впечатлённым, недоверчивым.

Но Малакай. Его лицо. Выражение его лица. Это то, что я хочу сохранить на всю оставшуюся жизнь. Это то, что я хочу спрятать в своей памяти и вытаскивать каждый раз, когда мне нужно будет увидеть, как кто-то смотрит на меня вот так. С такой страстью, чувством и глубиной.

Его зелёные глаза пристально смотрят на меня, его челюсть сжата, но не сердито, просто напряжённо. Его руки опущены вдоль тела, а дыхание немного глубже, чем обычно. Но это эмоции, исходящие из его глаз. Он смотрит на меня так, как на меня никогда раньше не смотрели. Это взгляд, которым муж смотрит на жену, когда она идёт к алтарю. Это похоже на влюблённость. Это взгляд чистой, необузданной гордости.

И я хочу, чтобы этот взгляд остался со мной навсегда.

Всегда.

Моё сердце колотится о грудную клетку, и на мгновение я действительно не знаю, что делать. Скарлетт тянет Маверика за собой, и они вдвоём покидают комнату. Прежде чем я успеваю возразить, Мал шагает ко мне, не сводя с меня глаз. О, боже. Что он собирается делать? Мне пора вставать. Я должна уйти. Беги же. Мне нужно что-то сделать, потому что он приближается.

Он останавливается, когда подходит ко мне, и я запрокидываю голову, глядя на него. На мгновение мне кажется, что он не собирается ничего делать или говорить. Он просто смотрит на меня сверху вниз, и эти глаза всё ещё говорят за него. Затем он протягивает руку и очень нежно обхватывает мою челюсть. Он наклоняется так близко, что его глаза оказываются на одном уровне с моими, его дыхание щекочет мои губы. Я приоткрываю губы с лёгким вздохом, не зная, что делать, зная, что должна отстраниться, но также зная, что не могу.

Он откидывается назад ровно настолько, чтобы я могла опустить глаза и увидеть, что он говорит, но так близко, с его хриплым голосом, я всё равно едва слышу слова.

— Я не знаю, что с тобой случилось, Амалия, но я знаю, что внутри тебя есть что-то, до чего я хочу дотянуться и обхватить руками, держась за это, пока это не заживёт. Пока это снова не соберётся воедино, потому что то, что выходит наружу, когда ты играешь, невинно и это обнажено, и оно так чертовски разбито. Ты — идеальное сочетание зазубренных кусочков, ангел, и чёрт знает, как я хочу собрать их обратно для тебя.

О.

Боже.

Моё сердце, кажется, вот-вот разорвётся. И я знаю, я знаю в этот самый момент, что Малакай — именно тот, кого я всегда себе представляла. Мужчина, в которого я могла бы влюбиться. Тот мужчина, который заставил бы меня забыть, как дышать. И, как у всех хороших фантазий, реальность имеет свойство врываться обратно.

Я не могу впустить его.

Я не могу этого сделать.

Это было бы несправедливо.

Я отворачиваюсь, закрываю глаза, борясь со слезами. На мгновение его рука остаётся прижатой к моей щеке, и я действительно, очень хочу, чтобы она оставалась там. Я действительно хочу, чтобы он всё это уладил. Чтобы снова собрать всё воедино. Чтобы заставить меня снова поверить. Но я не могу этого допустить. И он должен это знать. Он должен знать прежде, чем попытается приблизиться.

Я держу голову отвёрнутой, а глаза закрытыми.

Я чувствую, как он выдыхает, и его тёплое дыхание касается моей щеки.

Затем он отпускает меня.

И через несколько минут он уходит.

И моё сердце разбивается ещё чуть-чуть.

Глава 3

Амалия

Сейчас

— Айзек смотрит на тебя, — говорит мне Скарлетт, ухмыляясь.

Я бросаю взгляд на Айзека, который присоединился к нам сегодня, чтобы поработать над музыкой. Скарлетт он нравится, и она сказала, что тоже хочет, чтобы он был в альбоме. Я слышала, как он играет, и он невероятен, так что я не виню её за это. Я встречаюсь взглядом с Айзеком, и он улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ и поворачиваюсь к Скарлетт.

— Он ведёт себя дружелюбно. Перестань играть в сваху.

Она выпячивает нижнюю губу, и я понимаю, почему в неё влюблена вся Америка. Она красива по-деревенски мягко. Все эти светлые волосы и большие карие глаза. Она идеально подходит на эту роль, и у неё соответствующий характер.

— Я не такая, — говорит Скарлетт, вскидывая руки. — Я просто сказала, что он пристально смотрел на тебя. Он сказал мне, что находит тебя очаровательной.

Я качаю головой, и мои щёки вспыхивают.

— Тебе следует подумать о свиданиях, Амалия. Ты такая красивая. Любой мужчина упал бы на колени, чтобы иметь возможность вывести тебя из себя.

Я быстро качаю головой.

— Нет, я не хочу.

Её лицо вытягивается, и на нём появляется мягкость. Мне это в ней нравится. Её никогда не бывает слишком много.

— Это из-за твоего слуха?

Я собираюсь покачать головой, но решаю позволить ей думать, что это так. Я киваю.

— Да, это смущает, и я просто... Я не знаю... Я не готова.

— Его можно вылечить? — спрашивает она, глядя мне прямо в глаза.

Она как человеческий детектор лжи. Честное слово. Она может прочесть твою душу с одного взгляда. Слава Богу, я хорошая лгунья. Только я не буду врать ей об этом, потому что, ну, даже у меня есть определённый порог.

— Есть врач, который сказал, что видел такого рода травмы и может прооперировать, чтобы попытаться исправить. Нет никакой гарантии, что это можно вылечить, но он сказал, что может улучшить состояние одного уха настолько, чтобы я могла бы немного слышать им, но он не уверен в другом. Одно из них более серьёзно повреждено.

Её глаза расширяются.

— Тогда почему ты этого не сделала?

Потому что я не заслуживаю того, чтобы меня вылечили, когда Кейден не может этого сделать.

Страх?

Я не знаю. Честно говоря, я не знаю, почему я этого не сделала. Наличие достаточного слуха на одно ухо изменило бы для меня всё. Особенно сейчас, когда я работаю со Скарлетт и, возможно, снова отправлюсь в турне, но чувство вины, которое я испытываю, когда думаю о том, чтобы пойти и сделать это, заставляет меня довольно быстро отступить.

— Наверное, я боюсь, — говорю я ей.

Её взгляд снова становится мягким.

— Я могла бы пойти с тобой, если хочешь?

Почему она должна быть такой невероятной?

— Я не... Я не знаю, — говорю я, уставившись на свои руки. — А что, если всё закончится ещё хуже? Прямо сейчас я слышу совсем чуть-чуть. Если я ничего не буду слышать, вообще ничего, мой мир рухнет, и я боюсь этого.

Она протягивает руку и берёт меня за руку.

— А что, если бы ты могла услышать немного больше? Твой мир засиял бы.

Она права.

Я знаю это.

Но мысль о том, чтобы сделать это, приводит меня в ужас. И из-за чувства вины, и из-за страха. Мой врач часто присылает информационные письма, потому что я знаю, что он не понимает, почему я этого не делаю. В мире есть сотни тысяч людей, которые ухватились бы за такой шанс, а я убегаю от него.

— Да, может быть, я обдумаю это ещё раз, — отвечаю я ей, а затем отвожу взгляд, чтобы больше не видеть того, что она говорит.

Мой взгляд снова падает на Айзека, и он улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Ещё раз. Он невероятно яркий мужчина, но и Малакай тоже, и я не позволю себе приблизиться к нему. Скарлетт похлопывает меня по плечу, и я поворачиваюсь к ней.

— У меня в голове есть несколько текстов песен, хочешь посмотреть, сможешь ли ты что-нибудь добавить к ним?

Я киваю, и она начинает записывать свои слова. В этом Скарлетт невероятно талантлива. Она может придумать песню и просто записать её, а ещё лучше — спеть её так, как будто она была рождена именно для этого. Я не настолько талантлива. Я могу играть музыку, я могу чувствовать музыку, но я не могу писать музыку. Тем не менее, я прочитала её песню, и я впечатлена красотой, которую она раскрывает в своих текстах.

— Это потрясающе, — говорю я ей. — Я начинаю думать, что тебе на самом деле не нужна моя помощь.

Она краснеет и улыбается.

— Поверь мне, нужна. Даже если это просто для того, чтобы всё звучало именно так, как я хочу, и я знаю, что твоя игра поможет мне. Ты слышишь музыку так, как не слышат другие, и это потому, что ты её чувствуешь. Ты добавишь к этому альбому что-то такое, чего никто другой не сможет. Он будет невероятен.

Я лучезарно улыбаюсь ей.

Два байкера заполняют моё поле зрения, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть Мала и Маверика, заходящих в студию звукозаписи с едой в руках. Они ходили туда-сюда весь день, пока мы здесь работали, принося нам еду и питьё. Я не встречалась взглядом с Малом после того, что произошло в аппаратной, и даже сейчас я не смотрю ему в глаза.

Он заставил меня почувствовать то, что приводит меня в ужас.

Я могла бы невероятно легко влюбиться в кого-то вроде него, и этой мысли достаточно, чтобы заставить меня опустить глаза.

Я слышу их слабые голоса, но не могу разобрать, о чём они говорят. Скарлетт снова стучит по мне через несколько минут, и я смотрю на неё.

— Ты хочешь пойти со мной в клуб сегодня вечером? Они устраивают пикник и хотят, чтобы мы пошли.

Я смотрю на Маверика, и он подмигивает мне. Я избегаю смотреть Малу в глаза. Я снова поворачиваюсь к Скарлетт.

— Во сколько?

Она оглядывается, и Маверик говорит:

— Шесть.

Я собираюсь навестить Кейдена в пять, но это никогда не затягивается надолго, так что я могу успеть. Не знаю, стоит ли мне идти, но я также знаю, что это правильный поступок. Эти байкеры и их клуб обеспечили нам безопасность, когда никто другой не смог бы, и мы обязаны им, по крайней мере, пойти и присоединиться к ним. Я киваю, и Маверик хлопает в свои большие ладони.

— Тебя подвезти?

Он бросает взгляд на Мала, и я быстро оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Мал бросает на него свирепый взгляд. О, боже.

— Нет, спасибо, — тихо отвечаю я. — Я подъеду.

— Ты поведёшь машину? — спрашивает Мал, и мои щёки вспыхивают.

— Да, я умею водить.

— Это безопасно?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю.

— Я приеду и заберу тебя.

Я моргаю. Затем моргаю ещё раз.

— Нет, всё в порядке, честно. Я езжу каждый день...

— Почувствуешь себя лучше, если не будешь вести машину ночью. Я приеду и заберу тебя. Какой у тебя адрес?

Он не двигается с места, я вижу это по твёрдо сжатой челюсти. Когда Малакай чего-то хочет, Малакай это получает, и никто не собирается оспаривать его решение. Моё сердце учащённо бьётся, и я сглатываю, затем тихим голосом неохотно даю ему свой адрес.

— Я заеду в шесть.

Я киваю.

Он задерживает мой взгляд ещё на долю секунды, затем поворачивается, хлопает Маверика по спине, показывая, что пора уходить, и они вдвоём исчезают. Я поворачиваюсь к Скарлетт, щёки у меня ярко-красные и горячие.

— Как это могло произойти?

Она улыбается мне.

— Перестань бороться со всем хорошим в своей жизни, милочка. Он заботится о тебе, позволь ему.

— Это не его работа — присматривать за мной.

Она улыбается.

— И это не его работа — не делать этого. Он делает то, что хочет. Позволь ему.

Это должно быть интересно.

Я уверена, что моей маме просто понравится, если байкер заедет за мной.

Я обхватываю голову руками.

Я всё глубже загоняю себя в эту яму, и всё же, кажется, не могу выбраться.

Малакай

— У тебя кто-то есть? — я поднимаю брови, глядя на Маверика.

Он улыбается и кивает.

— Да. Познакомился с ней, когда сопровождал Скарлетт в туре. Она живёт здесь и, судя по всему, не боится улиц. Я сказал ей заскочить в клуб, когда она вернётся домой, и оказалось, что она так и сделала. Её зовут Чарли. Взял её номер у Коды, который был там, когда она появилась. Она придёт сегодня вечером на пикник. Поверь мне, она как нельзя лучше подходит для этой работы.

— Она чёртова девчонка, Маверик, — бормочу я, нахмурив брови. — Как, чёрт возьми, она собирается копать глубже, не причинив себе вреда? Хуже того, откуда, чёрт возьми, мы знаем, что можем ей доверять?

— Мы этого не знаем. Но мы не будем знать, можем ли мы доверять любому, кого пошлём, это риск, на который мы должны пойти. Хотя у меня есть предчувствие на её счёт. Она... у неё есть яйца. Я думаю, она согласится на это.

— Она... ебанутая. Девчонка.

— Да, очень привлекательная, чертовски сильная девушка. Если кто-то и может получить информацию, так это тот, кто похож на неё и обладает её преимуществом. Поверь мне, когда ты встретишься с ней, ты поймёшь, о чём я говорю.

— Ни хрена не убеждён, — ворчу я.

— В этом нет необходимости. Просто подожди и увидишь.

Я откидываю голову назад и рычу:

— У меня дерьмовое настроение, так что я закончил этот разговор. Пришли сюда грёбаную Бри и убирайся.

Он усмехается.

— Хорошо, что теперь у меня есть женщина, так что мне не нужно втыкать это в этих сук. Тебе стоит попробовать это, братан.

Я выпрямляюсь и метаю в него кинжал.

— Следи за своим грёбаным языком, Маверик. Или ты не слышал ту часть, где я сказал, что у меня грёбаное плохое настроение?

— Всегда в грёбаном плохом настроении, — ворчит он. — Посылаю твою маленькую женщину, но тебе стоит попробовать завести постоянную, может быть, какого-нибудь ангела, играющего на фортепиано.

Если бы взгляды могли убивать, мой брат был бы мёртв.

— Убирайся.

Он улыбается мне, затем поворачивается и широкими шагами выходит. Ебать меня. Я начинаю думать, что скучал по нему не так сильно, как думал, когда он ушёл. Грёбаная королевская заноза в моей заднице. Я прислоняюсь к старому письменному столу в своём кабинете и пытаюсь разрядить напряжение. Слишком много всего происходит, и возвращается недостаточно результатов. Это начинает меня грызть. Мне не нравится, когда меня побеждают, и мне не нравится, когда кто-то меня перехитряет.

Я найду этого ублюдка Трея и уложу его.

— Ты хотел меня?

Я поднимаю глаза и вижу Бри, одну из завсегдатаев клуба, мимо которого прогуливаются мужчины. Она привлекательная девушка, чертовски грубоватая по краям, но у неё красивые сиськи и хорошая задница. Она делает свою работу. Она не жалуется. Она — лёгкая добыча.

— Да, — бормочу я, кивая в сторону своего стола. — Склонись над ним.

— О-о-о, — напевает она, входя, крошечная юбочка так высоко задирается на её заднице, что я вижу, как из-под неё выглядывают ягодицы. — Не часто меня вызывает вожак. У тебя был плохой день, През?

Я пристально смотрю на неё, и мой взгляд, без сомнения, показывает, что я не в настроении для разговора. Я возбуждён, мой член чертовски болит, и я не могу выбросить Амалию из головы. Как бы в дополнение ко всему, что у меня уже происходит, мне не нужно, чтобы это увлечение ею ещё больше усугубляло всё это. Я должен отключить свои мысли. Девушке это явно неинтересно.

Так почему, чёрт возьми, я не могу держаться подальше?

Бри наклоняется над моим столом, смотрит на меня в ответ, голубые глаза, светлые волосы, как я уже сказал — привлекательная. Она виляет задницей, и её юбка задирается, показывая мне, что на ней нет трусиков. Её киска розовая и влажная, и мой член встаёт как нельзя кстати. Я рывком открываю ящик и достаю презерватив, затем зубами разрываю упаковку, в то время как другой рукой освобождаю свой член. Я натягиваю презерватив и подхожу к ней.

Я полностью одет.

Это не займёт много времени.

Я прижимаю свой член к её входу и толкаюсь. Неудивительно, что он легко скользит внутрь. Бри не привыкать к тому, что в неё вгоняют член. Она стонет, сильнее двигая попкой, и я кладу руки ей на бёдра, засовывая свой член так глубоко, как только могу.

Потом я трахаю её.

Я не трахаю её по-хорошему. Я никогда не трахаюсь по-хорошему.

Никогда. Ни разу в жизни.

Я двигаю бёдрами так сильно, что от её тела сотрясается весь стол. Она вскрикивает, хнычет, постанывает, визжит, и я толкаюсь, пока мои яйца не подтягиваются к телу, а член не набухает, затем я кончаю со стоном, откидывая голову назад, позволяя каждому импульсу наполнять презерватив. Через несколько секунд я вытаскиваю член и поворачиваюсь, избавляясь от презерватива и подтягивая джинсы.

— Позже, Бри, — говорю я ей.

— О, Малакай, — произносит она, шаркая ногами, пока её юбка снова не опускается. — У тебя лицо ангела, но сердце дьявола.

Я свирепо смотрю на неё.

Она подмигивает мне.

Затем она уходит.

Спасибо, чёрт возьми.

***

Амалия

Сейчас

— Я вижу, ты сегодня рано, — говорит мне Тео в ту же секунду, как открывает дверь в дом родителей Кейдена. — Как всегда, рад тебя видеть, Амалия.

— В каком он сегодня настроении? — спрашиваю я его, протягивая своё пальто.

— То же, что и всегда. Его родителей нет дома, но у него появилась новая сиделка. Она там, с ним.

Она?

Он позволил женщине ухаживать за собой?

Это странно, потому что раньше он отказывался от одной из них. Но я рада за него. Возможно, изменение ситуации означает, что он начинает хотеть выйти за пределы мира, в который он себя загнал.

— Я рада, но не думаю, что смогу справиться с ними сегодня.

Тео улыбается.

— И я бы не стал тебя винить.

Я улыбаюсь, и Тео подмигивает. Затем я иду по коридорам ко всему крылу, которое принадлежит Кейдену. Честно говоря, помимо того, что с ним случилось, у этого человека есть всё и даже больше. Он мог бы жить в этом доме вечно и, вероятно, долгие годы не видеть своих родителей, если бы не захотел. В той части дома, которая принадлежит ему, есть всё, включая собственный двор и бассейн.

Мне требуется почти десять минут, чтобы пройти через массивный дом и длинный коридор, соединяющий две резиденции. Когда я добираюсь до входа в крыло Кейдена, я открываю его, не утруждая себя стуком. Я никогда этого не делаю. Я знаю, что он никогда не ответит. Я вхожу внутрь и прохожу вокруг; его нет ни в одной из его многочисленных комнат, поэтому я выхожу на массивную террасу, которая ведёт вниз к его бассейну и саду. Он сидит там, рядом с ним женщина.

Я ожидала, что она будет немного старше, но это не так.

Она, может быть, на четыре или пять лет старше меня.

Они оба поворачиваются, когда слышат, как я вхожу, и лицо Кейдена автоматически становится жёстким. Я могла бы поклясться, что он улыбался ещё до того, как увидел меня, в его глазах была лёгкость, которую я не видела уже очень давно. Девушка, которая сейчас тоже смотрит на меня, хорошенькая. У неё мышиного цвета волосы, нежно-голубые глаза и кремовая кожа. У неё пышные формы, но это добавляет ей природной красоты. На самом деле от неё просто захватывает дух.

— Ты здесь, — говорит Кейден, как будто он думал, что меня там не будет.

Он уже должен знать, что я буду здесь каждый божий день. Я знаю, он говорит это просто для того, чтобы позлить меня.

— Кейден, как ты? — спрашиваю я, подходя и присаживаясь.

Я смотрю на женщину, которая всё ещё смотрит на меня, слегка расширив глаза.

— Привет, — говорю я, протягивая руку. — Я Амалия. Ты, должно быть, новая сиделка Кейдена.

Она кивает и тихим голосом говорит:

— Да, здравствуйте, я Пенелопа, но вы можете называть меня Пенни.

— Приятно познакомиться с тобой, Пенни.

Она кивает и встаёт, глядя на Кейдена.

— Я принесу тебе чаю и твои таблетки на вторую половину дня.

Он резко кивает, и она уходит. Я смотрю на него.

— Она милая. Это ты её выбрал?

Кейден хмурится, сурово и сердито.

— Ещё раз, почему ты здесь?

— Мы собираемся повторять это каждый раз, когда я буду приходить к тебе в гости, Кейден?

Сегодня я не чувствую себя особенно мягкой, не знаю почему. Обычно я всегда добра к нему, но сегодня я встревожена, разочарована, чувствую, что зашла в тупик в своей жизни, и знаю, что должна выбрать новый путь, чтобы выбраться из этого, но я не знаю, что это за путь.

— В чём твоя проблема? — он бормочет.

— Я здесь просто для того, чтобы узнать, как у тебя дела. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я была здесь, ты ясно дал это понять, но пойми, что я всё равно приду. Я в долгу перед тобой, и твои слова не помешают мне поддержать тебя, даже если ты этого не хочешь.

Он делает разочарованное движение рукой и рычит:

— За исключением того, что это не поддержка кого-то, когда ты — причина, по которой у него нет жизни, и они также сказали тебе, что им не нужна твоя чёртова поддержка.

Я устало потираю лицо.

— Расскажи мне о Пенни.

— Для тебя Пенелопа, — огрызается он.

Дыши.

— Это ты её выбрал?

— А это имеет значение?

Дыши.

— Она кажется действительно милой. Как продвигается твоя терапия?

Он смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я самовозгорелась и сгорела на земле перед ним. Я сегодня не в настроении для этого. На самом деле это не так. Я чувствую, что вот-вот взорвусь, и было бы нечестно поступить так с ним. Это было половиной проблемы в наших отношениях до несчастного случая. Он знал, как надавить на мои кнопки, и раскрыл во мне ту сторону, которая мне не нравилась.

Я больше этого не допущу.

— Я сегодня не в настроении. Я просто хотела проведать тебя. Хорошего дня, Кейден. Увидимся завтра.

Я встаю и выхожу.

Я не оглядываюсь назад.

Когда я прихожу на кухню, Пенни как раз заканчивает заваривать чай. Я останавливаюсь, потому что не хочу быть грубой, его отношение — не её вина.

— Мне очень жаль, что я заставляю тебя заваривать чай, Пенни, но я не могу остаться.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Ничего. Всё в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Я уверена, он сказал тебе, что он такой из-за меня, я также уверена, что ты, вероятно, знаешь, что я ему не нравлюсь, но я всё равно прихожу каждый день, иногда я удивляюсь почему. Ему это не нравится. Мне жаль, если он сейчас в плохом настроении, я никогда не хотела расставаться с ним таким образом.

Она изучает меня, а затем говорит:

— Я не думаю, что в случившемся есть твоя вина, и да, он действительно сказал мне. Я думаю, он зол, разочарован и сбит с толку, но я думаю, что в глубине души он тоже знает, что это не твоя вина. Если бы он действительно не хотел, чтобы ты была здесь, он мог бы прекратить твои визиты. Я думаю, он сам не знает, чего хочет. Не сдавайся.

С этими словами она уходит.

И в этот самый момент я решаю, что она мне нравится. Очень сильно.

Возможно, она просто лучшее, что когда-либо случалось с ним.

По крайней мере, я надеюсь, что это так.

Глава 4

Амалия

Тогда

Я не хочу пялиться. Я не пялюсь. Но я не могу отвести взгляд. Я не могу заставить себя отвести взгляд от его лица. Моё сердце, которое и так замирало с каждым шагом, который я делала в эту комнату, только что выпало из груди. Я пробегаю взглядом по мужчине, лежащему на кровати, всё ещё без сознания, и мне хочется сломаться и заплакать. Я хочу всё повернуть вспять. Я хочу, чтобы это исчезло.

Это похоже на ночной кошмар, от которого я просто не могу проснуться.

Кейден лежит в постели без сознания, но мне не нужно быть в сознании, чтобы увидеть, какой невероятный ущерб ему причинён. Он забинтован вокруг груди и рук, и у него огромная белая повязка на половину лица. Я вижу, как жидкость впиталась в неё, и по красной, раздражённой коже вокруг неё понимаю, что он сильно обгорел.

Врач сказал мне, что он уже несколько раз приходил в себя, но боль снова выводила его из себя. Он сказал, что боль от ожога — одна из самых ужасных вещей, которые может испытывать человек. Я знаю, что он прав. Я чувствую лишь малую долю того, что, должно быть, чувствует Кейден, судя по ожогам на моём животе. Они мучительны; должно быть, из-за них ему хочется умереть.

Он сказал врачам, что не чувствует ног, и они провели анализы. Я больше ничего не знаю. И я в ужасе. Если он не сможет ходить... Боже. Моё сердце колотится так сильно, что я едва могу дышать, когда я подхожу ближе и беру его за руку в свою. Я не слышу, мой разум всё ещё гудит и постоянно кричит на меня, но мне не нужно слышать. Я просто нужна ему здесь.

Это всё моя вина.

Я сжимаю его руку, но он не двигается, конечно, нет. Я закрываю глаза, и слёзы текут по моему лицу. Вчера вечером я рассказала отцу о том, что произошло, я должна была, полиция хотела получить отчёт. Я не могла солгать, я знала, что Кейден в конце концов расскажет правду, и решила, что ему не понадобится это дополнительное бремя, когда он проснётся. Это зависело от меня, если быть честной. Мой отец рассказал моей матери, и теперь я уверена, что все знают.

Резкий стук по плечу заставляет меня обернуться и увидеть, что мать Кейдена пристально смотрит на меня. Ну, она не пялится, она свирепо смотрит. Её глаза холодны, как лёд. Когда-то она любила меня. Раньше она думала, что я была для него самым лучшим существом на свете. Теперь она смотрит на меня так, как будто хочет, чтобы я никогда не рождалась, как будто она хочет, чтобы я просто исчезла прямо здесь и сейчас, чтобы больше никогда не видеть.

Она что-то кричит, но всё, что я слышу, — это высокий тон и отдалённый звук её голоса. Я едва могу разобрать несколько слов. Я пытаюсь вглядеться в её губы, чтобы понять, что она говорит, но она говорит слишком быстро. Мне никогда раньше не приходилось тратить время на изучение того, как образуются слова, и теперь я понимаю, насколько это сложно. Я слышу несколько «ты» и «и», но это всё, что я могу прочесть.

Мои пальцы дрожат, и слёзы всё ещё текут по моим щекам. Я хочу свернуться калачиком и умереть. Мне не нужно слышать, что она говорит, чтобы знать, что это полно презрения. Она ненавидит меня. И она вполне в своём праве. Путь, который предстоит пройти Кейдену, долог и полон боли и мучений.

Я смотрю на него сквозь слёзы и впервые задаюсь вопросом, насколько сильно он тоже будет меня ненавидеть.

Кто-то берёт меня за руку - это моя мать. Она переводит взгляд с меня на Кейдена, а затем переводит взгляд на его мать. Она что-то говорит. Его мать что-то говорит. А потом они начинают кричать друг на друга. Мешанина сердитых голосов затуманивает моё зрение, и я зажимаю уши руками. Я не могу этого вынести. Я не могу.

Я опускаюсь на колени, наклоняю голову и крепко зажмуриваюсь. Я зажимаю уши руками и молюсь. Я не знаю, для чего. Может быть, ради чуда. Что-нибудь, что заставит это исчезнуть. Что-нибудь, что заставит меня очнуться от этого кошмара.

Меня подхватывают знакомые руки.

Мой отец.

Слава Богу.

Он несёт меня по коридору обратно в мою комнату и кладёт на кровать. Я истеричка, я знаю, что это так, всё в моей жизни перевернулось с ног на голову, и я не знаю, как это исправить. Я никого не слышу, я не могу общаться, я не могу помочь Кейдену. Всё вышло из-под моего контроля, и я чувствую себя беспомощной.

И сломленной.

Такой невероятно разбитой.

Мой отец берёт меня за подбородок и заставляет посмотреть на него. Я делаю это, глядя в его глаза, глаза, которым я так сильно доверяю. Он произносит одними губами, очень, очень медленно:

— Ты всё ещё можешь говорить. У тебя пропал слух. Речь — нет. Говори, а я буду слушать.

Я качаю головой.

Он продолжает держать меня за подбородок. Я удерживаю его взгляд.

— Открой рот и говори.

Он произносит слова так медленно, что я могу разобрать каждое из них.

Я снова качаю головой.

— Амалия, эта ситуация сложилась, нравится тебе это или нет. Используй свои слова, это единственное, что у тебя есть.

Я плачу ещё сильнее, и он слегка сжимает мой подбородок, пока я не останавливаюсь. Мой отец добрый и нежный, но он есть и всегда был моим голосом разума. Итак, я перестаю плакать и делаю глубокий вдох, закрывая глаза. Я открываю рот и бормочу:

— Папочка?

Я открываю глаза, а он ухмыляется.

— Звучит точно так же, хотя и немного тише. Продолжай.

— Я б-б-б-боюсь.

Я не слышу своего голоса, нечётко, и это пугает. Я не знаю, с какой интонацией звучат мои слова, понятны ли они, или нет.

Взгляд моего отца смягчается, и он смотрит на меня.

— Это не твоя вина. Этот несчастный случай произошёл не по твоей вине. Вот почему это называется несчастным случаем. Не позволяй этому разрушить твою жизнь. Кейден поправится. Ты поправишься.

Я смотрю ему в глаза.

И я хочу ему верить, я действительно хочу.

Но он ошибается.

Это моя вина.

И Кейден, возможно, никогда не оправится.

***

Амалия

Сейчас

— Амалия!

Я слышу визг моей матери, он такой громкий. Он размыт, но я не упускаю интонацию своего имени. Я поворачиваюсь и вижу её у своей двери. Неудивительно, что я её услышала. Я как раз закончила одеваться, чтобы пойти на пикник, и только что уложила последний локон в причёску, когда она с рёвом ворвалась в мою комнату, размахивая руками. Не часто я могу это слышать, не глядя прямо на кого-то, но она определённо устраивает сцену.

— В чём дело?

Мой голос усталый, я знаю, что это так, и, честно говоря, мне не хочется терпеть её постоянное нытьё сегодня вечером. Я бы хотела, чтобы она вернулась домой. Я люблю её, она моя мать, но мне снова нужно побыть одной. Моё собственное пространство стало для меня жизненно важным. Оно стало всем. Только так я могу вспомнить, как снова дышать без того, чтобы мои демоны не душили меня.

— Там байкер у двери!

Малакай.

Что ж, я знала, что его приезд за мной пройдёт хорошо, но в конце концов она всё равно узнает. Честно говоря, я удивлена, что она их до сих пор не заметила.

— Да.

Её глаза выпучиваются, и она подходит ближе, занимая моё место, шепча, хотя она чертовски хорошо знает, что я её не слышу, что бы она ни делала. Мне хочется закатить глаза, и я ненавижу себя за это, потому что я никогда не была из тех, кто ведёт себя как соплячка.

Поэтому вместо этого я слушаю.

— Что, во имя всего святого, ты делаешь, околачиваясь среди байкеров?

Я знаю, что она кричит шёпотом; я могу сказать это по тому, как двигаются её губы, по языку её тела. Когда вы убираете звук, вы можете многое узнать о человеке по тому, как двигается его рот, выражение лица и телодвижения. На самом деле, это совершенно невероятно. Вы узнаете гораздо больше о людях, когда их голоса перестают быть в центре вашего внимания.

— Парень Скарлетт является членом клуба, и поэтому они защищали нас. Ты должна быть благодарна; без них я была бы в гораздо большей опасности, чем сейчас.

Её глаза расширяются. О, да, всё проходит прекрасно.

— Ты шутишь, да?

Я выдыхаю.

— Нет, мам, не шучу. Они хорошие люди.

— И ты... встречаешься с одним из них! Что насчёт Кейдена?

Боже.

Я так устала от драматизма.

— Я не собираюсь ни с кем встречаться, я собираюсь сегодня вечером на пикник со Скарлетт. И мы с Кейденом не вместе, ты это знаешь.

Она сердито скрещивает руки на груди.

— Да, мы знаем почему.

Начинается.

— Мама, пожалуйста, хоть раз в жизни я хотела бы прожить целый день, не испытывая чувства вины. Позволь мне, я умоляю тебя. Я ухожу просто потому, что я взрослая женщина и на самом деле мне не нужно спрашивать.

— Ты не можешь быть серьёзной! — говорит она, вскидывая руки в воздух.

— Я серьёзно. И теперь я не могу заставлять его ждать.

— Этот человек выглядит опасным!

Я пристально смотрю на неё.

— Это самое лучшее в нём. По крайней мере, я знаю, что я в безопасности, когда он рядом.

У неё отвисает челюсть. Я беру свою сумочку и прохожу мимо неё, спускаюсь по лестнице к входной двери, где меня ждёт Малакай, выглядящий так невероятно великолепно, что я останавливаюсь как вкопанная и секунду просто смотрю на него. Его красота ужасает. На нём выцветшие чёрные джинсы и массивные чёрные ботинки. На нём куртка поверх темно-облегающей серой футболки, которая обтягивает мышцы груди. Его волосы влажные, падают на лоб и завиваются у основания шеи.

Хотя, его глаза.

Они забирают саму мою душу и заявляют на неё права.

Он мог бы завладеть мной в одно мгновение, и я бы никогда не оглянулась назад.

Мои щёки вспыхивают, когда я понимаю, что смотрю на него больше нескольких секунд. Я опускаю взгляд, накручивая локон на палец и нервно покручивая его. Я прерывисто вздыхаю и снова поднимаю взгляд. Интересно, не слишком ли я разодета? Мал пристально смотрит на меня, его взгляд пробегает по всему моему телу, заставляя моё сердце биться так быстро, что кажется, будто оно вот-вот выскочит из груди.

На мне пара синих джинсов и футболка с коротким рукавом. Мои волосы распущены, вымыты и завиты, и на мне моя любимая пара чёрных ботинок. Я не хотела выглядеть совершенно неуместно. Я встречаюсь взглядом с Малом, и уголок его рта приподнимается в абсолютно душераздирающей ухмылке.

— Готова ехать, дорогая?

Я киваю и направляюсь к двери. Я делаю один шаг вперёд, и мама берёт меня за руку. Я поворачиваюсь к ней и смотрю в её широко раскрытые глаза. Она переводит взгляд с Малакая на меня, потом снова на него. Наконец, внимательно посмотрев на него в течение минуты, она встречается со мной взглядом.

— Ты никуда не поедешь сегодня вечером.

— Мам, — говорю я, похлопывая её по руке, которую она держит на моей. — Я в безопасности. И я ухожу.

— Ты не можешь этого сделать, — говорит она, бросая на меня взгляд, который говорит: «Ты знаешь, о чём я говорю».

Кейден.

Всегда Кейден.

— Я могу это сделать, пожалуйста, не устраивай сцен.

— Если ты уйдёшь, Амалия, я буду так горько разочарована в тебе.

Я устала от этих слов.

Все разочаровались во мне. Все разочарованы моим присутствием. Я так чертовски устала от того, что всегда чувствую себя занозой у всех в боку. Я собираюсь открыть рот и сказать, что именно, я не знаю. Может быть, договориться с ней, чтобы она отстала от меня. Может быть, я поспорю с ней, потому что устала от этого. Я никогда не узнаю, что сорвалось бы с моих губ, потому что жёсткая рука касается моего плеча, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Малакая, стоящего позади меня и пристально смотрящего на мою мать.

Я читаю каждое слово, слетающее с его губ.

— Я вас не знаю, не утверждайте, что знаете. Что я точно знаю, так это то, что ни одна женщина никогда не должна разговаривать со своей дочерью так, как вы только что говорили со своей. В последний раз, когда я проверял, она взрослая девчонка. В последний раз, когда я проверял, это означало, что она могла делать всё, что ей заблагорассудится. Использование эмоционального шантажа — это не поступок хорошей матери. Как я уже сказал, я вас не знаю, да и не хочу знать, но я знаю её, и простите меня, мэм, но она грёбаный ангел. И я забираю её с собой. Доброй ночи.

Не давая моей матери возможности ответить, он обхватывает меня рукой за талию и прижимает к себе, а затем мы направляемся по дорожке к его... мотоциклу. Я смотрю на Малакая и останавливаюсь, но это его ни в малейшей степени не останавливает. Он не даёт мне шанса сразиться с ним и сказать ему «нет». Он хватает шлем с сиденья, разворачивается и натягивает его мне на голову.

Потом он забирается на байк и смотрит на меня.

Он не принимает «нет» в качестве ответа.

Я поворачиваюсь и смотрю на свою мать, которая в ужасе смотрит на нас.

На самом деле - это был выбор.

Впервые за столь долгое время у меня есть выбор.

Итак, я поворачиваюсь и забираюсь на мотоцикл.

Глава 5

Амалия

Сейчас

В ту секунду, когда мотоцикл заводится, я чувствую под собой его мощь. Это начинается с грохота, который проходит по моему телу, а затем, когда Малакай взлетает, я с силой прижимаюсь к нему, из моего горла вырывается громкий визг. Я совершенно напугана, и всё же, в то же время, адреналин, бегущий по моим венам, заставляет меня чувствовать себя живой.

Такой живой.

Мы едем всё быстрее и быстрее, огибая повороты, летя по прямым, и всё это время мои пальцы обвиваются вокруг его талии и проникают в его кожаную куртку. И я чувствую его запах. Всю мужскую силу. Он ездит на мотоцикле так, словно тот родился под ним. Он держит его так, словно это часть его души. Он с этим знаком. Это его дом.

Он продолжает ехать, пока, наконец, не замедляет ход и не останавливается, только я понимаю, что мы не в клубе, а в прекрасном парке. На заднем плане видны холмистые заснеженные горы, а густые пышные зелёные деревья простираются на многие мили. Малакай останавливает мотоцикл, соскальзывает и поворачивается ко мне. Я всё ещё сижу там, положив руки на сиденье, и смотрю на него.

Я на самом деле его не знаю, но я ему доверяю.

Я доверяла ему с того самого момента, как посмотрела в его зелёные глаза.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я, как только снимаю шлем.

— Ты выглядела взвинченной. Знаешь, когда я взвинчен, я не хочу разговаривать с кучей незнакомцев. Подумал, мы могли бы приехать сюда ненадолго, пока ты не остынешь.

Я киваю, потому что для меня это звучит, как чертовски отличная идея. Я соскальзываю с мотоцикла, и мы идём пешком, пока не находим большой стол и стулья, сделанные из прекрасного дерева. Я сажусь с одной стороны, а он любезно садится с другой, чтобы я могла его видеть. Солнце скоро сядет, так что я знаю, что у нас не так много времени, и это немного разочаровывает.

Сидеть здесь с ним так приятно.

— Кажется, твоя мать... напористая.

Я мягко улыбаюсь.

— Можно и так сказать

— Она живёт с тобой?

Я качаю головой.

— Ты суровая, не так ли, дорогая? Как грёбаная закрытая книга, за исключением того, что все страницы накрепко склеены. Ты никому не доверяешь, да?

Я на секунду отвожу взгляд, чувствуя, как горят мои щёки. Неужели я такая плохая? Может быть, и так. Мне просто больше не нужно никаких суждений в моей жизни. Будет лучше, если люди просто не будут знать. Я оглядываюсь на него, но ничего не говорю. Я действительно не знаю, что я могу сказать, кроме как согласиться.

— Знаешь, хранить секреты взаперти — это вредно для здоровья. В конце концов, надо выпустить этих демонов поиграть.

Я слегка улыбаюсь.

— Я уверена, что демоны созданы не для игр, Малакай.

Он улыбается мне.

— Думаю, в этом ты, вероятно, права. Что ж, держи свою книгу закрытой, но наверняка есть что-то, чем ты можешь поделиться. Никто ничего о тебе не знает, позволь мне быть первым, кто узнает. Обещаю, что я настолько надёжен, насколько это возможно. Также обещаю, что у меня полно грёбаных демонов, так что ты не услышишь от меня осуждения.

Я смотрю ему в глаза и знаю, что он говорит правду.

— Я уверена, что это неправда. Ты не слышал о моих демонах...

— Ты когда-нибудь убивала кого-нибудь, милая?

Мои глаза расширяются, и на секунду я обдумываю свой ответ. Я могу сказать «нет», потому что я этого не делала, но разве отнять чью-то жизнь и лишить его возможности прожить её, не так же близко к убийству? Тем не менее, я дам ему честный и простой ответ.

— Нет.

— Тогда не могу сказать, что твои демоны хуже моих, потому что я убивал, и я поступал неправильно, и я совершал грёбаные глупости, но знаешь что? Я не плохой человек. Отнюдь нет. Люди лажают. Это заложено в нашей природе. Теперь я поделился этим с тобой, так что ты должна поделиться кое-чем со мной.

Я моргаю, глядя на него.

Он сказал это без паузы. Без стыда. Он говорил о своих демонах так, словно полностью контролировал их. Как будто он принял их и оставил в покое. Как бы я хотела говорить с такой уверенностью.

И всё же, справедливость есть справедливость.

И я очень долго ни с кем не говорила ни о чём, связанном с моей жизнью.

— Что ты хочешь знать? — спрашиваю я его.

Он изучает меня, зелёные глаза обшаривают моё лицо, прежде, чем опуститься к моим губам и прошептать:

— Что случилось с твоим слухом?

Я вроде как знала, что он спросит об этом, потому что это первое, о чём спрашивает большинство людей. Люди любопытны по своей природе, и когда вы говорите им, что с вами что-то не так, им нужно знать, как именно. Если вы говорите кому-то, что он мёртв, он должен знать, как это произошло. Это всегда нужно знать.

— Больше года назад я попала в автомобильную аварию, сильно ударилась головой, и машина тоже взорвалась. Моё внутреннее ухо было повреждено, одно из них разорвалось. Я перенесла операцию. Она помогла. Сначала я ничего не могла расслышать. Теперь я слышу слабо, если действительно прислушиваюсь. И я слышу какой-то фоновый шум.

Он кивает, скрещивая свои большие руки перед собой на столе.

— Они могут устранить это ещё как-нибудь?

Снова этот ужасный вопрос.

— Да, есть операция. Дорогая. Но они уверены, что она сработает.

— И ты не сделала её, потому что...?

Я смотрю на него и знаю, что он видит агонию в моих глазах. Мои слова вылетают прежде, чем я успеваю о них подумать.

— Потому что я этого не заслуживаю.

На мгновение мы оба замолкаем. Я, потому что я в ужасе от того, что сказала это вслух, и он, без сомнения, потому что он в шоке от слов, которые я только что произнесла.

— Должен спросить, и я понимаю, что ты не собираешься мне отвечать, но я всё равно спрашиваю... Какого чёрта ты сказала что-то подобное?

— Ты прав, я не буду тебе отвечать. Пожалуйста, мы можем забыть об этом?

Он пристально смотрит на меня, его глаза подобны двум языкам пламени, проникающим прямо в мою душу. Он может читать меня. Я вижу это по тому, как меняется выражение его лица, когда он изучает меня. С того момента, как он впервые встретил меня, он смог увидеть, насколько я сломлена. Большинство людей видят тихую, застенчивую девушку. Он посмотрел прямо мимо этого и увидел тьму, которую я держу в ловушке за своим взглядом.

Он видел её.

И он решил, что хочет завоевать её.

— Ничего, — говорит он, и хотя я не слышу его тона, я знаю, что он понизил голос, — ни одна грёбаная вещь, которую ты могла бы мне сказать, никогда не заставит меня смотреть на тебя по-другому.

А потом он оставляет всё как есть.

И моё сердце — о, моё сердце — осталось совершенно открытым и зияющим.

***

Малакай

Сейчас

Блядь.

Я хочу взять её за плечи и вытрясти весь страх, затаившийся в её глазах.

В своё время я видел повреждённых, чёрт возьми, я был чертовски повреждён, но я никогда не видел, чтобы кто-то боялся говорить. Есть причина, по которой она скрывает свою историю за большой грёбаной стеной. Я просто не знаю, в чём эта причина. Она носит чувство вины, как костюм, обёрнутый вокруг неё, закрывающий её изнутри.

Но из-за чего у такого чертовски чистого и красивого человека может быть столько чувства вины?

Её пальцы сжимаются на моей куртке, чуть плотнее натягивая её на моё тело, когда мы подъезжаем к клубу. Повсюду есть люди. Никогда до этого момента не задумывался, насколько это может быть сложно для неё. Быть окружённой незнакомцами, и не просто незнакомцами, а байкерами. Их было очень много. И старухи (прим. перев. — так называют жён байкеров). И клубные шлюхи. И всё остальное, что забредёт сюда и присоединится к вечеринке.

Я не выпущу её из виду. Но ей не обязательно это знать.

Я останавливаю свой байк и жду, пока Амалия нерешительно слезет. Она смотрит на меня, снимая шлем с головы, и её голубые глаза полны тревоги. Она, чёрт возьми, самое красивое создание, которое я когда-либо видел. Такая чертовски мягкая. Такая чертовски нежная. Её тёмные волосы, которые раньше были идеальными, теперь растрепались из-за шлема. Недолго думая, я протягиваю руку, высвобождаю прядь и заправляю ей за ухо.

Она ахает, и мои глаза встречаются с её.

Она выглядит испуганной, глаза широко раскрыты, красивые мягкие губы приоткрыты, щёки порозовели. Джинсы, которые на ней надеты, облегают её задницу, как чёртова перчатка, и я не раз позволял своему взгляду задерживаться на ней. Амалия крошечная, даже миниатюрная, но у неё мягкие изгибы. Нежный поток, который делает её тело похожим на чёртову дорогу, на которой я хочу исследовать каждый дюйм.

Она не похожа на большинство девушек, к которым я прикасаюсь.

В ней есть эта невинность, которая притягивает тебя. В ней нет ничего грубого.

Это чертовски невероятно.

— Готова? — спрашиваю я её, и её взгляд мечется по сторонам, останавливаясь на чём-то.

Я слышу смех Скарлетт ещё до того, как вижу её. Я поворачиваюсь и смотрю в том же направлении, чтобы увидеть Скарлетт, окружённую людьми, которые, без сомнения, заискивают перед ней. Она невероятна, я иногда забываю, с кем Маверик водит компанию. Она стала такой же, как любой другой участник, только это не так. Она Скарлетт Белл.

— Хочешь присоединиться к фанатской вечеринке? — спрашиваю я, когда Амалия оглядывается на меня.

Она кивает, и мы подходим к группе членов клуба и их жён, в основном это их жены, падающие в обморок рядом со Скарлетт. Она подписывает что-то, отвечает на вопросы и улыбается той улыбкой, которая покорила сердца Америки. Закончив, она поворачивается, и её улыбка слегка увядает. Она тоже несёт на своих плечах тяжесть всего мира. Но она знает, как сделать мужественное лицо.

— Амалия!

Она подбегает и заключает Амалию в объятия.

— Мне было интересно, куда ты подевалась, — говорит она своей подруге, затем переводит взгляд на меня. — Вы двое опаздываете.

Я бросаю взгляд на Скарлетт, и она мило улыбается.

— Мы сделали крюк, — бормочу я. — А теперь выпьем чего-нибудь. Покажи Амалии окрестности.

Обе девушки наблюдают за мной, когда я поворачиваюсь и захожу в здание клуба. Как только я вхожу, Кода оказывается рядом со мной.

— Ты должен познакомиться с этой цыпочкой, През. Думаю, Мав прав, в ней что-то есть.

Я смотрю на него.

— Принеси мне пива, а потом я с ней познакомлюсь.

Он смотрит на меня.

— Возьми грёбаное пиво себе сам.

Я с кряхтением выдыхаю и беру себе пива, останавливаясь по дороге четыре раза, чтобы поговорить с людьми, которые все чего-то хотят или в чём-то нуждаются.

— Йоу, През.

Я поворачиваюсь и вижу, как Кода шагает ко мне с девушкой рядом. Мгновение я просто смотрю на неё. Чёрт возьми, она прекрасна. Не в обычном смысле этого слова. Или даже в каком-то милом смысле. Она просто чертовски сексуальна. Буквально. Огненно-рыжие волосы каскадом ниспадают ей на плечи, глаза зеленее, чем у меня, а кожа бледнее, чем у Амалии. У неё несколько серьёзных татуировок, и у неё целый рукав из ярких цветов, смешанных с разными узорами.

У неё пышные формы, большие сиськи, милое маленькое тельце, джинсы, которые чертовски хорошо сидят на ней. Если бы я не засматривался на прелестную тайну снаружи, я бы вытащил свой член и вошёл в эту девушку ещё до конца ночи, что, без сомнения, и планирует Кода, судя по тому, как темнеют его глаза, когда он рассматривает её.

— Это Чарли, — говорит он, когда они останавливаются передо мной.

Большие губы смотрят на меня сквозь свои густые ресницы. Чертовски мило.

— Чарли, — говорю я, глядя на неё сверху вниз. — Малакай.

Она склоняет голову набок и одаривает меня улыбкой, демонстрирующей ямочки на щеках и ряд идеальных белых зубов. О, да, кое-кто сегодня вечером пойдёт с ней домой.

— Интересное имя, есть какие-нибудь причины для этого?

— Да. — Я делаю глоток своего пива. — Это то, что чувствовали мои родители в то время.

Её улыбка становится шире.

— Мужчина с характером, меня это вполне устраивает. У твоего друга Дакоды есть кое-что покрупнее, и он ещё не заставил меня вздрогнуть.

Кода свирепо смотрит на неё, и я ухмыляюсь.

— Как будто ты уже придумала, как нажимать на его кнопки. — Я киваю подбородком в сторону Коды. — Мы поговорим в моём кабинете.

Она ухмыляется.

— После тебя, През.

Последнее слово сочится сарказмом, но я делаю вид, что ничего не замечаю, и поворачиваюсь, направляясь к офису. Когда мы все трое оказываемся внутри, я поворачиваюсь к ней.

— Кода или Маверик, без сомнения, сказали тебе, чего мы хотим?

Она прислоняется к моему столу, скрестив свои стройные лодыжки, и пристально смотрит на нас обоих, её глаза полны решимости. Она вспыльчивая и решительная. Похоже, её мало что могло напугать. Но я не верю, что для этого нет веской причины. У неё в глазах совсем другая темнота. Она хранит секреты, которые, вероятно, заставили бы съёжиться даже меня. Она твёрдая. Это пугающе.

— Я знаю, чего ты хочешь, — говорит она мне. — Я также знаю, чего я хочу. Ты готов поторговаться за мою помощь?

— Что заставляет тебя думать, что за тебя стоит торговаться? — спрашиваю я её твёрдым, даже резким голосом.

— А почему ты думаешь, что это не так?

Вызов.

Она мне нравится.

— Ладно, теперь мой интерес возбуждён. Чего ты хочешь, Чарли? Деньги? Наркотики? Что?

— Я хочу защиты.

Кода пристально смотрит на неё, и я почти вижу, как его уши встают торчком. Он очень увлечён игрой в защиту. Я наблюдал, как он хладнокровно убивал людей, если пытался защитить кого-то другого. На самом деле, он считает своей миссией, когда не связан с клубом, находить людей, на которых нападают, узнавать их истории, и, если он не считает их виновными, он позаботится о том, чтобы они ушли невредимыми.

Всадив пулю в того, кто заплатил за убийство.

Это опасная игра.

Это нерассказанная история.

Никто из нас не знает на сто процентов, почему он это делает, всё, что мы знаем, это то, что это связано с его братом-близнецом, который сейчас мёртв.

Кода — спокойный парень; он производит впечатление весёлого и игривого, но он более смертоносен, чем любой из мужчин, которые есть у меня в клубе. Он смертоносен, и он смертельно опасен, и когда он покажет себя с этой стороны, он остановит даже самого страшного человека на полпути.

— Ты скажешь мне, для чего тебе нужна защита? — спрашиваю я её, наблюдая, как Кода изучает её сейчас, не сводя глаз с её лица. Он может читать людей, как открытую книгу.

— Ты скажешь мне, для чего мне нужно работать «под прикрытием»?

— Отвечаешь вопросом на вопрос, ты умная девочка, Чарли. Но я, блядь намного умнее. Либо ты говоришь мне, от чего тебе нужна защита, либо мы не заключаем сделку.

— Послушай сюда, — говорит она, отталкиваясь от стола. Её голос твёрд. Её взгляд стал жёстче. — Я здесь не потому, что хочу быть. Я здесь, потому что ты этого хочешь. Моё условие таково: я помогу тебе, я получу всё, что тебе нужно, всё, о чём я прошу, — это чтобы, пока я это делаю, я была полностью защищена. Как на работе, так и вне её. Я не обязана объяснять почему. Мой бизнес не будет сочетаться с твоим. От чего бы я ни пряталась, это не вернётся, чтобы укусить тебя. Мы либо заключаем сделку, либо нет. Поверь мне, это не для меня.

Я смотрю на неё, сжав челюсти, и какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга.

— Откуда мне знать, что я могу тебе доверять?

— Ты этого не знаешь, — отвечает она решительным, непоколебимым голосом. — Но ты можешь быть уверен, что я не дура. Я точно знаю, что со мной случится, если я перейду тебе дорогу. Я имела дело с такими людьми, как ты. У меня в голове есть мозги, хочешь верь, хочешь нет. У меня нет намерений делать что-либо, кроме того, о чём ты просишь, до тех пор, пока ты можешь заверить меня, что я в безопасности, пока я это делаю.

У неё есть яйца. Я отдам ей должное.

И всё же я ей верю. Она говорит мне правду. Я вижу это по её глазам. Я вижу это по её позе. Она не боится ни меня, ни моего клуба, но и не глупа. Она знает о последствиях, если предаст нас, и всё равно готова это сделать.

— Тогда мы заключили сделку. Я попрошу членов моего клуба защитить тебя, ты просто скажешь, когда и где, и получишь необходимую мне информацию. Никто не должен знать, что ты как-то связана с нами, так что это последний раз, когда тебя здесь видят. Все наши встречи для обмена информацией будут проводиться в частном порядке, чтобы нас никто не видел. Ясно?

— Меня это устраивает, — говорит она.

— У тебя здесь есть безопасное место, где можно остановиться? — спрашиваю я её.

— Да.

— У тебя есть связи, которые помогут тебе выбраться на улицу, среди всего этого, не выглядя так, будто ты только что появилась и не вызвать у всех подозрений?

— Да.

— Тогда добро пожаловать в команду, Чарли. — Я протягиваю руку, и она берёт меня за руку. Я сжимаю её. — И помни, ты, возможно, и имела дело с такими людьми, как я, но ты не имела дела со мной. Если ты предашь мой клуб или меня, я лично позабочусь о том, чтобы ты пострадала.

Она удерживает мой взгляд.

— Принято. А теперь отпусти мою руку, пока я не сломала твою, и поверь мне, когда я говорю тебе, я знаю как.

Я отпустил её руку.

— У Дакоды есть мой номер телефона. Я буду ждать твоих указаний.

С этими словами она ушла.

Я смотрю на Кода. Он смотрит на меня.

— Эта девчонка чертовски опасна, и всё же я не могу понять, как, — бормочет Кода. — Никогда не видел женщину, которая не дрогнет, оказавшись в комнате с двумя байкерами.

— Насчёт этого ты прав, — говорю я, вытаскивая сигарету и закуривая её. — У Чарли есть несколько демонов, но только её демоны опасны. Просто ещё не выяснил, опасна ли она.

— Она чертовски решительна. Думаю, мы ещё узнаем.

Действительно, мы так и сделаем.

***

Амалия

Сейчас

— Все здесь любят тебя, — говорю я Скарлетт позже тем же вечером, когда мы сидим вокруг костра, который разожгли Маверик и Бостон.

— Они любят тебя больше. Я думаю, мы что-то вроде почётных гостей.

Я тихо смеюсь.

— Да. Всё не так плохо, как я думала. Все действительно милые.

Скарлетт кивает.

— Думаю, люди создают плохой имидж клубам и клубной жизни, но я думаю, что за всем этим стоит просто семья. Как и любая другая.

Я киваю.

— Ты видела Бостона и Маверика? — я наклоняюсь немного ближе, просто на случай, если кто-нибудь услышит.

Скарлетт кивает, тоже наклоняясь вперёд.

— Они действительно ненавидят друг друга. Я пыталась уговорить Маверика навести мосты между ними, но он отказывается. Я знаю, что сделал Бостон, но я не знаю, почему Маверик не хочет его выслушать. Он выглядит... сломленным.

Я бросаю взгляд на Бостона, он сидит немного в стороне от группы теперь уже шумных байкеров, смеётся и курит. Он держится за свой бокал, уставившись в никуда. Он несёт на своих плечах груз того, что произошло между ним и Мавериком, и мало-помалу это давит на него. Он выглядит затравленным. Пустым. Сломанным.

— Представь, на что это было бы похоже, — говорит Скарлетт, когда я снова смотрю на неё. — Жить со знанием того, что из-за того, что ты допустил одну маленькую ошибку, кто-то лишился жизни. Это было бы ужасно.

Я снова смотрю на Бостон. То, что я чувствую каждый день, он, должно быть, чувствует в тысячу раз сильнее. Моё сердце сочувствует ему, потому что я не могу себе представить, каково это — жить с таким монстром. Я едва удерживаю голову над водой, не говоря уже о том, что испытывает он.

Бедный парень.

Я снова смотрю на Скарлетт.

— Кто была та рыжеволосая, которую Малакай и Кода привели в кабинет ранее? — спрашиваю я.

Скарлетт пожимает плечами.

— Я на самом деле не уверена, но она была великолепна, ты так не думаешь?

Моё сердце слегка сжимается, и через несколько секунд я понимаю, что это ревность. Нечто такое, чего я не испытывала с тех пор, как была подростком. Зеленоглазый монстр, который обвивается вокруг моего сердца и сжимает его. С чего бы мне ревновать к тому, что Малакай привёл женщину к себе в офис? Он не мой. Чёрт возьми, мы даже едва ли друзья. Итак, почему меня должно беспокоить то, что он делает?

Но это так.

И я не могу избавиться от этого чувства, как бы сильно ни старалась.

— Может быть, она девушка Коды? — предлагает Скарлетт, изучая моё лицо карими глазами.

Я знаю, что она делает. Она не глупа. Она, вероятно, видит ревность, написанную на моём лице, и пытается подбодрить меня. Хотя ей и не обязательно это делать. Мне не из-за чего расстраиваться.

— Возможно, — тихо говорю я.

— Куда вы с Малом заезжали?

— Он повёл меня в парк, мы немного поговорили. Моя мама устроила что-то вроде сцены, когда мы уходили. Она была не в восторге от того, что я уехала с байкером.

Скарлетт хмурится.

— О, нет. Вы с мамой близки?

Я быстро качаю головой — наверное, слишком быстро.

— Вовсе нет. Ни капельки. Она совсем не похожа на меня. Иногда мне кажется, что она остаётся в моей жизни только потому, что считает, что это то, что она должна сделать, потому что она родила меня. Как работа.

Скарлетт тепло улыбается. Сочувственно.

— Мне жаль, Амалия. Это отстой. А как насчёт твоего отца?

— Я очень близка с ним, — улыбаюсь я.

— Я рада. Значит, твоя мама была недовольна твоим уходом? Я уверена, что Мал бы её проглотил.

Я смеюсь.

— Да, он это сделал, но он также поставил её на место. Он вступился за меня. Что и было ... так мило.

— Оу. — Скарлетт шевелит бровями. — Ты ему нравишься.

— Мы не в старшей школе, Скар. — Я хихикаю.

— Ладно, он хочет, — она делает толкающее движение, — потрахаться с тобой.

Я разражаюсь смехом, таким громким, что вся группа замолкает и все смотрят на меня. Я редко так смеюсь, в основном потому, что не знаю, как это звучит, поэтому я приучила себя не делать этого. Мои щёки горят, когда я вижу, что все смотрят на меня, и я задаюсь вопросом, был ли этот смех ужасным, и все они смотрят на меня с ужасом.

Я смотрю на Скарлетт.

— Это было ужасно?

Она улыбается мне, широко и искренне.

— Это был самый невероятный звук, который я когда-либо слышала. Тебе следует больше смеяться, Амалия. У людей от этого перехватывает дыхание. О, и не смотри сейчас, но Мал скоро подойдёт.

Мои щёки горят ещё сильнее, и я нерешительно поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Мал шагает ко мне, глядя так, словно хочет подхватить меня на руки и унести прочь. Мой живот переворачивается при этой мысли, и тепло разливается между ног, заставляя меня извиваться. Боже. Это смущает. Я испытываю к нему вожделение. Как юная, незрелая девушка. Я сглатываю толстый комок в горле и запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него снизу-вверх, когда он подходит ко мне.

Он присаживается на корточки, протягивая мне напиток.

Он наклоняется ближе, и, боже, от него пахнет пивом и им самим, и я хочу поцеловать его. Это желание так сильно. Желание слишком сильное. На короткую секунду я задаюсь вопросом, каковы были бы на вкус его губы. Будут ли его губы мягкими? Стал бы он грубо целоваться? Или нежно?

Я чувствую, что все взгляды устремлены на нас. Мал такой напряжённый. У него нет стыда. Он добивается того, чего хочет, и не извиняется за это. Ему всё равно, есть ли вокруг сотня людей или никого нет. Он знает, кто он такой. Он знает, чего хочет. И это всё, что для него имеет значение. Я знаю это, потому что то, что он делает дальше, выбивает весь воздух из моих лёгких.

И я уверена, совершенно уверена, что никогда полностью не получу его обратно.

Его рука обвивается вокруг моей шеи сзади, запутываясь в волосах и притягивая меня ближе. Я всё ещё вижу его губы, но на мгновение я просто смотрю в его глаза и забываю, как дышать. Мне следовало бы отступить, но я не могу. Я знаю, что все смотрят, и всё же мне всё равно. Я жду, что он мне что-нибудь скажет, но это не то, что он собирается делать.

Боже.

Нет.

Он делает лучше.

Он приближает моё лицо к своему и захватывает мой рот. Поцелуй не глубокий, не долгий и не интенсивный. Но это говорит больше слов и выражает больше чувств, чем что-либо другое когда-либо могло бы выразить. Его губы мягкие, как я и думала, и у него невероятный вкус. Он прижимает их к моим, наши рты соприкасаются всего на несколько мгновений, а затем отстраняется.

— Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты стала моей, Амалия. Потому что, послушай меня сейчас, я, чёрт возьми, сделаю тебя своей. Просто чтобы я мог слышать этот смех каждый божий день до конца своей грёбаной жизни. Понимаешь меня?

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Ты меня понимаешь?

Я отчаянно киваю, хотя знаю, что не должна этого делать.

Боже. Что я делаю?

Глава 6

Амалия

Тогда

Он очнулся.

Он. Очнулся.

Ошеломлённая, я выскальзываю из кровати и натягиваю халат. На самом деле мне не положено передвигаться; недавно я перенесла операцию на ушах, и моя голова вся забинтована. Я устала и двигаюсь медленно, хотя моя операция была вчера. Я должна была отдыхать. Но он очнулся. Он пришёл в себя. Я повторяю эти слова снова и снова в своей голове, благодаря всех, кто слушает, за то, что они позволили ему пройти через это.

Я выхожу из комнаты и направляюсь прямо по коридору к лифту, нажимаю кнопку и захожу внутрь. В основном я могу свободно передвигаться по отделению, но я совершенно уверена, что мне не положено подниматься в другую зону. И всё равно, мне нужно его увидеть. Его мать сказала моей матери, что он очнулся и хорошо реагирует, и что ему разрешены посетители.

Никто ничего не говорил обо мне.

Итак, я отправляюсь туда сама.

Добравшись до его этажа, я выхожу и иду по коридорам. Здешние медсестры привыкли ко мне, я навещаю его каждый день, но его не было больше недели. Они сказали, что иногда при подобных травмах организм сам себя исцеляет, защищает.

Я добираюсь до его комнаты и делаю глубокий, прерывистый вдох, затем вхожу внутрь. Его мать стоит у его кровати, и в тот момент, когда я вхожу, она поворачивается и смотрит на меня. Презрение на её лице заставляет меня хотеть уйти в себя, но он заслуживает того, чтобы я была здесь, и ничто из того, что она может сказать или сделать, этого не изменит. Я избегаю её взгляда и смотрю на него.

И у меня перехватывает дыхание.

У него нет повязок на лице или шее, и впервые я вижу степень его повреждений. Его кожа красная, в рубцах, местами шелушится, часть волос обгорела. Он почти неузнаваем. Черты его лица не пострадали, но кожа сильно повреждена. Я не могу заставить себя отвести взгляд, и я уверена, что он видит ужас на моём лице.

Но это не из-за того, как он выглядит.

Это из-за того, что я сделала.

Он что-то говорит, и на его лице появляется выражение, которого я никогда у него не видела и никогда не думала, что увижу. Ненависть. Чистая, необузданная ненависть. Он смотрит на меня так, словно хочет вскочить с кровати и убить меня прямо здесь, в больнице. В его глазах плещется презрение, раскалённое докрасна презрение и разочарование. Отвращение. Гнев.

Он презирает меня.

Моя нижняя губа дрожит, и я говорю тихо. Я не слышу себя, тем более сейчас, когда на мне повязки, но я надеюсь, что мои слова звучат отчётливо.

— Мне так жаль, Кейден. Это всё моя вина. Если я могу что-нибудь для тебя сделать.

— Убирайся!

Мне не нужно это слышать, чтобы ясно прочесть по его губам. Он кричит это, сжав кулаки, наклонившись вперёд на кровати, и выглядя так, словно произносить эти слова, причиняет ему абсолютную боль.

Я знаю, что он выкрикивает их. Я это прекрасно вижу.

— Убирайся. Выйти. Убирайся.

Он выкрикивает это снова и снова.

Я киваю и быстро отступаю, слёзы катятся по моим щекам.

Я поворачиваюсь и выбегаю из палаты по коридору, случайно врезаясь в сестринский пост, когда от резкого движения теряю равновесие. У меня звенит в ушах, слепой, злой звон, и я не могу думать. Я зажимаю уши руками и качаю головой туда-сюда.

«Заставь это прекратиться. О, боже. Заставь это прекратиться».

Белокурая медсестра помогает мне.

Она подходит, кладёт руку мне на плечо и легонько встряхивает, пока я не поднимаю на неё взгляд. Я в панике. Я не могу дышать. Я умираю. Я чувствую, что весь мой мир смыкается вокруг меня. Жужжание в моих ушах превратилось в пронзительный рёв, и тошнота скручивает мой желудок. Медсестра опускается на мой уровень, смотрит мне в глаза и говорит:

— Дыши.

Я могу прочитать это слово достаточно ясно.

Она повторяет его снова, и снова, и снова.

Пока я не начинаю дышать.

Это занимает некоторое время, и каждый вдох ощущается как огонь, наполняющий мои лёгкие, но постепенно я начинаю дышать глубже, успокаивая своё бушующее сердце, останавливая рвоту, которая продолжает угрожать вырваться наружу. После того, как я перестаю задыхаться, медсестра улыбается мне, мягко, по-доброму. Она берёт меня за руку и крепко сжимает её, перегибаясь через стойку и поднимая телефонную трубку.

Она, наверное, звонит медсестре из моей палаты, чтобы та пришла и забрала меня.

Я рада, потому что не думаю, что мои ноги смогли бы сейчас двигаться, даже если бы я этого захотела.

Кейден ненавидит меня.

Он меня ненавидит.

И его лицо. Я сделала это. Я только что фактически разрушила всю его жизнь.

Как, чёрт возьми, я когда-нибудь это исправлю?

***

Амалия

Сейчас

Мои пальцы скользят по клавишам, и я улыбаюсь Скарлетт и Айзеку. Скарлетт поёт в наушниках, прижавшись ртом к микрофону, а я играю на заднем плане с Айзеком. Мы играем с песней. Сегодня здесь весь звукозаписывающий персонал, а также Сьюзен, которую я не видела с тех пор, как мы вернулись домой с гастролей. Работа над альбомом сейчас в самом разгаре, песни пишутся, записываются и дорабатываются. Снимаются видеоролики. Создаются обложки.

Это действительно так.

Вот в чём всё дело.

Первая песня, над которой мы работаем — «Обжигающий Виски», которую Скарлетт начала писать по дороге. Песня вдохновлена Мавериком, и, хотя я на самом деле не слышу, как она поёт её, я чувствую мелодию в своей игре, и я чувствую любовь в том, как она закрывает глаза и покачивается, напевая строки, над созданием которых мы обе так неустанно трудились.

Конечно, звукозаписывающий персонал что-то дорабатывает, но в основном мы всё придумали до того, как представили это им. У Скарлетт было определённое звучание, которое она хотела услышать в песне, и она не собиралась позволять им его менять. Она сказала, что любую другую песню, которую она напишет для альбома, они могут менять сколько душе угодно, но не эту.

Она также попросила, чтобы она стала её новым синглом.

Это будет невероятно.

Маверик этого ещё не слышал. Она хочет, чтобы это было сюрпризом. В ближайшие недели у нас запланировано несколько живых концертов в Денвере. Скарлетт любит давать несколько домашних концертов, когда она здесь. Мы также готовим концерт для ежегодной ярмарки, где сотни тысяч людей увидят наше выступление вживую в течение четырёх дней. Это прекрасная возможность, и я так рада быть её частью.

Скарлетт поднимает руку, останавливая нашу игру, и поворачивается ко мне.

— Мне не нравится припев. — Она хмурится. — Я имею в виду, мне нравятся эти слова, но мне просто не нравится, как они звучат. Есть какие-нибудь предложения?

Я поджимаю губы.

— Можем мы сыграть это ещё раз? И ты не возражаешь, если я спою ноты, чтобы лучше прочувствовать, как они звучат?

Скарлетт радостно кивает.

Я написала музыку, и она попробовала её, и ей понравилось, но мне трудно полностью понять, чего она хочет, не услышав её. Когда я пою, я слышу это и чувствую намного лучше. В основном, именно так я познакомилась с её стилем, играя и напевая её песни снова и снова, пока не узнала их, как свои пять пальцев.

Я закрываю глаза и начинаю играть, позволяя музыке окутывать меня. Затем я пою про себя, вникая в суть песни, пытаясь точно понять, чего, по её мнению, ей не хватает.

— Обжигающий, о, как пламя. Обжигающий, о, неукротимый. Твоё сердце поймало моё в ловушку там, перед восходом солнца, и мне потребовалось так много времени, о, милый, так много времени, чтобы осознать это... что ты был моим огнём, моим виски, моим обжигающим желанием.

Я знаю, чего мне не хватает, в тот момент, когда я перестаю петь и мои глаза распахиваются.

— Это последний куплет! Мой огонь, моё виски, моё обжигающее желание. Он должен быть выше, его нужно затянуть ещё немного. На данный момент он поётся слишком медленно.

Я смотрю Скарлетт в глаза, а она просто смотрит на меня. Лицо ничего не выражает. О боже. Я обидела её. Я бросаю взгляд на Айзека, он тоже смотрит на меня. Здорово. Я только что вляпалась по самое не хочу. Я никогда не хотела её расстраивать. Не прозвучали ли мои слова слишком резко? Я быстро пытаюсь исправить свою ошибку.

— Прости, Скарлетт. Я не пыталась быть грубой или оскорбительной. Я вообще ничего не смыслю в музыке, и...

— Ты умеешь петь.

Я так ясно читаю слова по её губам, но они всё равно сбивают меня с толку.

— Прости что?

— Ты умеешь петь?

Её руки поднимаются вверх, и она хлопает в ладоши, снова и снова, затем подбегает, на мгновение прижимая ладонь ко рту, прежде чем наклониться вперёд и положить руки мне на плечи.

— Амалия, ты умеешь петь! Почему ты не сказала мне, что у тебя такой потрясающий голос?

Я пою?

Я никогда раньше не пела, ну, я определённо пела сама для себя, но каждый звучит хорошо сам для себя. Фортепиано всегда было моей страстью. Я никогда ни разу не задумывалась о пении. Может быть, она просто старается быть милой. Скарлетт подумала бы, что любой человек звучит хорошо, если бы она его достаточно любила.

— Нет, — говорю я, качая головой. — Нет, я не умею петь.

— Ты умеешь петь! Это было так... невероятно! То, как ты это спела, то, как твой голос уловил эти слова. Всё получилось именно так, как звучало в моей голове, и теперь я знаю почему, потому что это вдохновлено твоей музыкой. Ты написала это к версии, которая была у тебя в голове, и я только что услышала её, и она мне понравилась. Но что мне понравилось больше всего, так это то, что ты умеешь петь! И ты невероятна!

Я качаю головой, щёки у меня розовеют.

— Честно... нет...

— Айзек, — говорит Скарлетт, и мы оба смотрим на Айзека.

Он кивает, не сводя с меня напряжённого взгляда.

— Ты умеешь петь, Амалия. Если не считать Скарлетт, это, чёрт возьми, лучший голос, который я слышал за очень долгое время, а музыка — это моя жизнь.

Они просто ведут себя мило. Верно?

Я не умею петь.

Или умею?

Дверь открывается, и входит Сьюзен, за которой следует ещё один из продюсеров альбома, Стив. Взгляд Сьюзен падает на меня, и она улыбается, что для неё редкость.

— Что ж, Амалия, должна сказать, я потрясена. Ты очень хорошо скрывала этот невероятный талант.

— У тебя красивый голос, — говорит мне Стив.

Скарлетт бросается к Сьюзен и начинает что-то бессвязно ей говорить. Я наблюдаю за ними, за их быстрым разговором, перебрасывающимся туда-сюда, и наконец Сьюзен кивает, достаёт свой телефон и уходит со Стивеном на буксире. Я бросаюсь к Скарлетт.

— Что ты только что сделала?

Она улыбается, широко, сильно, гордо.

— Я просто спросила её, можем ли мы записать несколько песен вместе, чтобы мы обе пели, для альбома. Это добавит свежую искру, что-то невероятное. Она собирается поговорить с моим лейблом и продюсерами и посмотреть, разрешат ли они включить в одну или две песни тебя и твой голос.

Я пристально смотрю на неё.

— Но... Я не могу... Я не умею петь.

— Ты умеешь, Амалия.

— Не профессионально. Скарлетт, я слышу себя не так хорошо, как обычный человек. Я не узнаю, правильно я пою или неправильно, я просто выставлю себя дурой и испорчу твой альбом.

Я несу чушь.

Потому что я нервничаю.

Я играю на пианино. Я не пою.

— Амалия, послушай меня, — говорит она, кладя руки мне на плечи, не сводя с меня карих глаз. — Ты чувствуешь музыку. Ты чувствуешь её прямо своей душой, и именно поэтому, когда ты закрыла глаза и запела тогда, ты не пропустила ни единого такта. Потому что ты доверяешь себе. Ты доверяешь музыке. И ты доверяешь своим ощущениям. Ты не подведёшь меня, ты никогда не сможешь меня подвести. Если они согласятся, не могла бы ты просто попробовать что-нибудь со мной, просто попробовать? Если нам это не понравится, это не обязательно должно быть в альбоме. Ты всё равно будешь играть для меня, но, пожалуйста, посмотри, сможем ли мы это сделать?

Я смотрю на неё, мою лучшую подругу, и знаю, что сделаю для неё всё, что угодно.

Что плохого в том, чтобы попытаться?

Я сглатываю и киваю.

— Хорошо, я попробую, но Скарлетт, если тебе покажется, что это неправильно, пожалуйста, не дави на меня.

— Я обещаю! О, я так взволнована!

Она наклоняется вперёд и обнимает меня, и я отвечаю тем же, улыбаясь Айзеку через её плечо.

Моя жизнь только что приняла несколько неожиданный оборот.

Похоже, в последнее время она часто этим занимается.

И я не уверена, что возражаю.

***

Амалия

Сейчас

— Байкеры.

Это первое слово, которое Кейден говорит мне, когда я захожу в его чайную позже, тем же днём. Я на седьмом небе от счастья, услышав, что лейбл Скарлетт готов услышать песню, если мы споём её вместе и рассмотрим для альбома. Я думала, ничто не сможет испортить мне настроение, но в ту секунду, когда я вхожу сюда, нависает тёмная туча, и я мгновенно понимаю, что моя мама разговаривала с Кейденом и его матерью.

— Что, прости? — спрашиваю я его.

Он свирепо смотрит на меня.

— Я здесь, застрял, ни с кем, а ты где-то там, развлекаешься с байкерами!

Будь проклята моя мать за это.

Как она посмела?

Она точно знала, к чему приведёт рассказ Кейдену о чём-то подобном, и всё же решила сделать это в любом случае. Потому что она получает своего рода удовлетворение от того, что унижает меня, причиняет мне боль. Я не могу доверять даже своей собственной матери. Это причиняет глубокую боль.

— Я ни с кем не развлекаюсь, Кейден. Они защищают меня после нападения на меня. Вот и всё.

— Тогда почему один из них приехал и забрал тебя, расстроил твою мать, отчитав её, а затем посадил тебя на свой байк и увёз? Это не защита. Ты теперь байкерская шлюха?

Я вздрагиваю.

— Прекрати это. То, что я делаю, — не твоё дело. Ты ясно дал понять, что я тебе безразлична, так почему же тебя волнует, что я делаю?

— Я всегда знал, что ты никогда не найдёшь никого лучше меня. Ты не заслуживаешь лучшего, чем я, после того, что ты сделала. Но ты могла бы проявить хотя бы немного уважения. Я здесь страдаю, а ты наслаждаешься лучшим временем в своей жизни. Отправляешься в турне, катаешься с каким-нибудь крутым байкером. Тебе приятно осознавать, что я в ловушке, в то время как ты летаешь на свободе?

Он знает, что причиняет мне боль. Он знает это, и именно поэтому он это делает.

Он тычет меня прямо в мои больные места.

—Я даже не могу устроиться на работу, — усмехается он. — Ты можешь преследовать свои мечты, но я не могу.

— Знаю, — тихо отвечаю я. — Я знаю, и мне жаль, Кейден. Ты это знаешь. Я говорила тебе это тысячу раз. Ты знаешь, я никогда не прощу себя за то, что с тобой случилось, но ты мог бы найти работу, ты мог бы выйти в люди, ты выбираешь не делать этого.

Неправильные слова.

Я узнаю это в тот момент, когда они слетают с моих губ.

Его лицо краснеет, и он начинает сердито кричать.

— Я выбираю не делать этого? Я выбираю не делать этого? Я выгляжу как грёбаный монстр. Я не могу ходить даже в лучшие дни. Я застрял здесь, живу в депрессии, один, чертовски напуганный, а ты где-то там наслаждаешься своей жизнью и заставляешь себя чувствовать лучше, приходя сюда. Это работает, Амалия? Тебе от этого становится лучше?

— Прекрати это, — кричу я.

— Ты лучше спишь по ночам? Зная, что я здесь, но ты навещаешь меня каждый день, так что всё в порядке? Это облегчает твою вину?

Я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох.

«Не делай этого, Амалия. Не позволяй ему этого сделать».

Я открываю глаза и стараюсь сохранять спокойствие.

— Ты злишься. Сейчас не лучшее время для меня находиться здесь.

— Я надеюсь, что каждый грёбаный раз, когда ты смотришь в зеркало, ты видишь это... — он тычет пальцем себе в лицо. — Я надеюсь, это преследует тебя во сне. Это всё твоя вина. Ты разрушила мою жизнь. Ты, чёрт возьми, погубила меня. Я надеюсь, член твоего парня делает тебя счастливой. Подумай обо мне в следующий раз, когда будешь кататься на его байке, подумай о том, что ты, блядь, натворила!

Он кричит так громко, что в комнату вбежала его мать. Она встаёт передо мной.

— Убирайся из моего дома. И больше не возвращайся.

Слёзы катятся по моим щекам, но я делаю, как она просит. Я поворачиваюсь и убираюсь к чёрту из её дома.

Я бегу к своей машине и уезжаю оттуда так быстро, как только могу. Я не знаю, куда мне идти. Не знаю, что я собираюсь делать. У меня голова идёт кругом. Моё сердце бешено колотится. Мой желудок переворачивается. Я в панике, прошло много времени с тех пор, как я чувствовала ту отчаянную пустоту, от которой мне хочется свернуться калачиком и сдаться.

Моё зрение затуманено от слёз, и я плачу так сильно, что не издаю ни звука. Мне страшно. Я знаю, что нахожусь на том этапе, когда просто не могу больше терпеть. Мне нужно сбежать. Уже полдень, у меня ещё есть несколько часов, поэтому я еду на ранчо Скарлетт. Я надеюсь, что она там, но в то же время я этого не делаю.

Я не знаю, смогу ли я и дальше сдерживать всё это.

Когда я приезжаю, вокруг, как всегда, слоняется несколько байкеров. Смотрителям сначала это не понравилось, но я думаю, что они стали получать удовольствие от своей шумной компании. Я выскальзываю из машины и пытаюсь остановить слёзы, но в этом мало смысла. Они поймут, что я плакала, как только увидят меня. Я паркую свою машину прямо у конюшни и выхожу.

Я знаю, что у Скарлетт есть несколько хороших лошадей. У неё также много земли. И мне нужно проветрить голову. Я выросла среди лошадей, я знаю их, и я не боюсь вывести одну из них на прогулку. Итак, это именно то, что я делаю. Я вылезаю из машины и захожу в конюшню, оглядывая всех лошадей. Скарлетт сказала мне, что все они спокойны, поэтому я подхожу к ближайшей из них, серому мерину с большими карими глазами. Он сразу же наклоняется, чтобы обнюхать меня, и я знаю, что это он.

Я нахожу седло, уздечку, а потом вывожу его и принимаюсь за работу. Один из дежурных байкеров, Мейсон, заходит, когда я заканчиваю на полпути. Ему, наверное, где-то за тридцать, и, как и остальные, он невероятно хорош собой, в каком-то тихом, пугающем смысле. Внешне он грубый, с неровным шрамом, пересекающим его щеку, и самыми голубыми глазами, которые я когда-либо видела у мужчины. Иногда, при правильном освещении, их можно было принять за голубоватый оттенок серебра. У него длинные тёмные волосы, заплетённые в косу по спине. Я не уверена в его происхождении, но его внешность поразительно сочетается друг с другом.

— Привет, Мейсон, — говорю я ему, когда он останавливается и кладёт большую, мускулистую руку на круп коня.

Он не вздрагивает.

— Амалия, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Ты собираешься прокатиться?

Я киваю.

— Да. Скарлетт здесь?

Он качает головой, прищурив глаза.

— Ты уверена, что в состоянии прокатиться?

Я сглатываю.

— У меня был тяжёлый день, но, конечно, здесь безопасно кататься? Я не буду уезжать далеко, просто пройдусь по большому загону, чтобы размяться. Я умею ездить верхом, если ты об этом спрашиваешь.

— Я это вижу, — говорит он мне, переводя взгляд на лошадь, затем снова на меня. — Ты справляешься с этим, как какой-нибудь профи, но уже почти закат...

— Пожалуйста, Мейсон. Я далеко не уеду. Я вернусь не больше, чем через час. Тебе никогда не нужно было просто проветрить голову? Тебе знакомо это чувство, которое дарит тебе твой мотоцикл? Это то чувство, которое вызывают у меня лошади.

Он почти не улыбается, но его глаза немного светлеют.

— Когда ты так ставишь вопрос, вряд ли можно спорить. Ладно, но, ради любви к моим яйцам, возвращайся вовремя.

— Спасибо.

Он смотрит на меня ещё секунду, затем поворачивается и уходит. Он уходит, а я продолжаю свою миссию, седлая лошадь. Когда я заканчиваю, я нахожу шлем и пару ботинок и вывожу его наружу. Я машу Мейсону, направляясь к большому загону и открывая ворота. Моё сердце бьётся так бешено, от смеси предвкушения и боли, которую я испытала ранее. Я не могу дождаться, когда выпущу этого коня на волю в загоне и хоть на мгновение забуду обо всём на свете.

Заперев ворота, я забираюсь ему на спину и немного провожу его вокруг. Он послушен и делает всё, о чём я его прошу. Почувствовав себя увереннее, я заставляю его перейти на рысь, описывая восьмёрку и несколько кругов, разогревая его, прежде чем решаю, что пришло время размять ему ноги. Я направляю его к загону, который тянется на многие мили, и хорошенько пинаю.

Он отзывчив и сразу же переходит на лёгкий галоп.

Моя боль проходит, и я улыбаюсь впервые за последние часы. Я вдыхаю прохладный воздух, который касается моего лица, и позволяю своим лёгким расширяться и втягиваться, вбирая его глубоко в своё тело. Конь, которого я решила на сегодня назвать Сильвер, становится всё быстрее и быстрее. Переходя с галопа на рысь. Мы летим по загону, и я чувствую радостное возбуждение. Как будто ничто в мире не могло тронуть меня.

Теперь я знаю, почему эти люди так сильно полагаются на свои байки.

Такую свободу трудно найти где-либо ещё.

Когда я добираюсь до конца загона, я оглядываюсь назад. Дом — не более, чем крошечное пятнышко вдалеке. Моё сердце бешено колотится, моё тело дрожит, и я не хочу разворачиваться и возвращаться назад. Я оглядываюсь по сторонам. Скарлетт сказала мне, что через её владения проходят сотни конных троп. Она позаботилась об этом. Поэтому я спрыгиваю с Сильвера и открываю ворота, выходя туда, где земля становится бесконечной.

Ничто не огорожено забором.

Я забираюсь обратно, и мы едем по ближайшей тропинке к загону. Сначала он просто пробирается сквозь несколько густых деревьев, но постепенно местность становится немного гуще. Дует мягкий ветер, и вид открывается невероятный. Вдалеке, над деревьями, я вижу горы. Роскошные горы. Я несколько раз закрываю глаза, осторожно и глубоко вдыхая. Медленно моё тело расслабляется, и я впервые снова могу думать.

Сильвер встаёт на дыбы.

Это возникает из ниоткуда, как вспышка молнии. Я наклоняюсь вперёд, когда его ноги снова касаются земли, но он тут же вскакивает обратно. Затем он начинает пятиться назад, фыркать, подпрыгивать из стороны в сторону. Я держусь, и мои глаза бегают по сторонам. Он чего-то боится.

— Эй, парень, — говорю я ему, пытаясь успокоить.

Он мотает головой из стороны в сторону, и краем глаза я вижу, как пушистый зверёк выскакивает из кустов и перебегает дорожку. Я не вижу, что это такое, оно движется так быстро, но этого достаточно, чтобы привести Сильвера в бешенство. Он пятится быстрее, и я натягиваю поводья, разворачивая его и решая увести его оттуда к чёртовой матери. Он явно не привык к тропам. Я начинаю пытаться вывести его, когда он снова встаёт на дыбы, на этот раз так сильно, что я отлетаю назад.

Я приземляюсь на землю, плашмя на спину, крича от боли, когда моё и без того чувствительное тело ударяется о землю. Сильвер стрелой исчезает за деревьями, прежде, чем я успеваю что-либо сделать, чтобы остановить его. Я кричу, но это бесполезно, он же конь. Вряд ли он остановится. Я пытаюсь приподняться, но моё тело корчится в агонии. Я запыхаюсь и не могу дышать. Я не знаю, сломано ли что-нибудь и смогу ли я вообще ходить.

Я начинаю плакать, страх и паника смешиваются в моём теле и вырываются наружу. Я лежу так некоторое время, плачу, отчаянно пытаясь заставить всё это исчезнуть. А потом я беру себя в руки. Я должна попытаться встать, и мне нужно выйти на открытое место, потому что, если я останусь здесь, солнце сядет, и я застряну. Ужас, который я испытала бы, оказавшись здесь одна ночью, не имея возможности ничего слышать, стал бы для меня концом.

Я уверена в этом.

Я перекатываюсь на бок, пытаясь приподняться, но боль в рёбрах невыносима. Я причинила им изрядный вред, когда меня похитил Трей, так что они уже чувствительны. И моя лодыжка пульсирует, что заставляет меня думать, что я её подвернула. Тем не менее, я стискиваю зубы и поднимаюсь в положение стоя, вскрикивая, когда надавливаю на ногу. Да, определённо вывихнута. Я смотрю вниз, и она уже набухает.

Нехорошо.

Интересно, как далеко я на самом деле зашла по этому пути? Я думаю, что это было намного дальше, чем я предполагала. Я не вижу выхода из-за деревьев, я не вижу загонов Скарлетт. Моё сердце бешено колотится, и я делаю один мучительный шаг за другим, подпрыгивая так сильно, как только могу, хотя каждый раз, когда я это делаю, мои рёбра протестующе ноют.

Такими темпами мне потребуется далеко за полночь, чтобы вернуться домой. Я могу только надеяться, что кто-нибудь заметит моё отсутствие. Мейсон знает, что я здесь, и наверняка предупредит кого-нибудь, если я не вернусь через несколько часов. Я надеюсь, с Сильвером всё в порядке. Побежит ли он домой? Будет ли он ждать дальше на тропе? Я очень, очень надеюсь, что он не пойдет в противоположном направлении и не заблудится или, что ещё хуже, не получит травму.

Я бы никогда себе этого не простила.

И мне действительно сейчас больше ничего этого не нужно.

Чувства вины.

Стыда.

Я продолжаю идти, и с каждым шагом солнце медленно начинает опускаться за горы, с каждой секундой становится немного темнее. Если я смогу, по крайней мере, выбраться с этой тропы и вернуться в загон, по крайней мере, я буду знать, что буду в безопасности. Здесь, за заборами, защищающими загон, может случиться всё, что угодно.

И когда зайдёт солнце, я не услышу, как кто-то зовёт меня.

Я не хочу их слышать.

И я не смогу их увидеть.

У меня отнимут две самые важные вещи.

Я должна выбраться отсюда.

Быстро.

Глава 7

Малакай

— Что значит, она, блядь, не вернулась? — рявкаю я на Мейсона, который переводит взгляд со Скарлетт на меня.

— Она сказала, что только покатается по загону и пробудет там не больше часа. Прошло уже три. Я её не видел и ничего о ней не слышал. Подумал, что ты захочешь знать.

Моё сердце сжимается.

Солнце только что скрылось, принося ночь, а Амалия там, одна, с лошадью, и, услышав это, ей будет чертовски трудно понять, скрывается ли опасность.

— Почему ты отпустил её одну кататься на лошади? — требует Скарлетт, упирая руки в бока.

— Замолчи, тигрёнок, — говорит Маверик, подходя к ней вплотную. — Амалия взрослая, и она сделала выбор в пользу прогулки верхом. Мейсон не виноват.

— Она едва слышит, Маверик! — отвечает Скарлетт, свирепо глядя на него. — Он знает это. А это значит, что он знает, если там что-нибудь случится, она будет в ещё большей опасности, чем все остальные из нас.

— Она была расстроена! — произносит Мейсон, вскидывая руки вверх с напряжённым лицом. — Выплакала, блядь, все глаза. Чтобы ты хотела, чтобы я сделал? Удержал её? Как сказал Маверик, она чертовски взрослая. Это было не моё дело — бросать всё и останавливать её. Она была на твоей земле, которая, как я полагал, была достаточно безопасной.

«Она была расстроена? Плакала? Из-за чего?»

Кто бы, блядь, ни расстроил её, я, блядь, заставлю их сгореть заживо.

Я, блядь, растопчу всех её демонов, пока они не истекут кровью.

Я исправлю её, и я верну обещание в её глаза.

— Не безопасна, — рычу я на него, скрещивая руки на груди. — Всё дело в здравом смысле.

Мейсон свирепо смотрит на меня, и я выдерживаю его взгляд. Излагаю свою позицию громко и ясно. Он первым отводит взгляд, и я поворачиваюсь к Скарлетт.

— Здесь есть какие-нибудь внедорожные мотоциклы с фарами?

Она кивает.

— Да, люди, снимающие мой дом, пользуются ими постоянно. В амбаре.

Я киваю.

— Я возьму один, посмотрим, смогу ли я её найти. Вероятно, она отвлеклась, но сейчас темно, и она, должно быть, в панике. Я должен добраться до неё.

— Мы останемся здесь, осмотрим окрестности и посмотрим, сможем ли мы что-нибудь увидеть, — соглашается Скарлетт.

— Кто-нибудь звонил ей по телефону? — предполагает Маверик.

Скарлетт достаёт свой телефон и набирает номер Амалии. Она не ответила, она никогда этого не делает, она не слышит, как мы разговариваем по телефону, но, если она хотя бы возьмёт трубку, мы будем знать, что с ней, по крайней мере, всё в порядке. Скарлетт звонит три раза, и сообщение переходит на голосовую почту.

— Она часто не отвечает, я отправлю ей сообщение.

Она набирает сообщение, и я захожу в амбар и направляюсь к мотоциклам, припаркованным у стены. Я занимаю ближайший, разворачиваю его, а затем смотрю на Скарлетт.

— Куда бы она, скорее всего, поехала на своей лошади? Расскажи мне.

— Она бы начала с того загона, я права, Мейсон?

Мейсон кивает на загон, и я бросаю на него взгляд, он обнесён белыми деревянными заборами и исчезает в темноте. Это огромный загон, освещённый огнями арены, но я думаю, что они заходят так далеко, прежде чем темнота обрушивается с новой силой.

— Это то место, где катается большинство людей, но она бы добралась до конца и оказалась за пределами ограждений. Я рассказала ей о тропинках, которые проложила там, в лесу. Думаю, зная Амалию, она бы не слишком сбилась с тропы. Она бы пошла по первой попавшейся, ты её не пропустишь, она начинается сразу за воротами, попробуй эту, она соединяется с некоторыми другими.

— Ладно, — говорю я, перекидывая ногу через байк и приводя его в движение.

Прошло много времени с тех пор, как я ездил на чём-либо по бездорожью. Я прибавляю газу и кричу, перекрывая сердитый, грохочущий звук:

— Если она вернётся сюда, напиши мне.

Затем я мчусь к загону. Я открываю ворота, когда добираюсь до них, провожу мотоцикл, а затем закрываю их за собой.

Сейчас темно, так что я не могу ехать так быстро, как мне хочется, и поверьте мне, я чертовски этого хочу. Мысль об Амалии здесь, одной, в темноте, возможно раненой, заставляет мою грудь сжиматься от чего-то незнакомого. Такой паники я ещё не испытывал, когда дело касалось женщин. У неё есть я, я не знаю почему, но у неё есть, и мне нужно знать, что она в безопасности.

Мне не требуется много времени, чтобы добраться до конца загона, и я вижу ворота, о которых говорила Скарлетт. Я также вижу лошадь, стоящую снаружи, фыркающую и роющую землю копытами. Он полностью осёдлан, но на нём нет всадника. Моё сердце, чёрт возьми, выпрыгивает из груди, и я ставлю подставку на байке и слезаю, открывая ворота в конце.

— Эй, приятель, — бормочу я, приближаясь к лошади.

Он прыгает из стороны в сторону, но в конце концов позволяет мне поймать его. Я потираю его за нос. Я не большой любитель лошадей, но всё равно это животное, и я не грёбаный мудак. Я беру то, что у него на голове, и тяну к воротам. Когда он проходит насквозь, я отпускаю его, и он убегает. По крайней мере, здесь секретно до утра.

Я снова сажусь на байк и выезжаю, закрывая за собой ворота.

Я сразу вижу след, о котором мне говорила Скарлетт. Он довольно открыт и очевиден. Я не могу видеть Амалию и молю грёбаного Бога, чтобы она где-нибудь не пострадала или не случилось чего похуже. Я мчу изо всех сил, выезжаю на тропу и мчусь по ней изо всех сил. Медленно она становится всё гуще и гуще, и, чёрт возьми, если она зашла так далеко, то может быть где угодно.

Сердце, блядь, бешено колотится, я продолжаю ехать, глаза бегают так далеко, насколько позволяет свет. Я сворачиваю за поворот и жму на тормоза, когда вижу маленькую девушку, прислонившуюся спиной к дереву, обхватившую голову руками, дрожащую всем телом. Блядь. Я останавливаю мотоцикл, и она поднимает голову с широко раскрытыми от удивления глазами. Насколько я вижу, у неё нет кровотечения. И я благодарю за это того, кто присматривал за ней, потому что, чёрт возьми, если бы с ней что-то случилось...

Нет.

Я подхожу и присаживаюсь перед ней на корточки. Свет от мотоцикла падает на нас, и я вижу её лицо. Она рыдает, её лицо красное и опухшее, и она выглядит испуганной. Я обхватываю её щеки своими большими ладонями и говорю, очень медленно, потому что она слишком расстроена, чтобы я мог говорить быстро:

— Ты в порядке?

Она начинает кивать, а потом качает головой и начинает плакать ещё сильнее.

— Амалия, — повторяю я снова и снова, хотя она на меня не смотрит. — Амалия, ангел, блядь, посмотри на меня.

Она всё ещё качает головой, плача так сильно, что её крошечное тельце сотрясается.

Я нежно надавливаю на её щёки, и она, наконец, снова смотрит на меня.

— Ты ранена? —спрашиваю я её.

Она кивает.

— М-м-м-моя лодыжка.

Я отстраняюсь и тянусь вниз, проводя рукой по её ноге и добираясь до лодыжки. Чёрт. Она распухла, стала большой и на вид багровой. Она сильно вывернула её, возможно, даже сломала.

— Я отнесу тебя к своему мотоциклу и отвезу домой, хорошо? — спрашиваю я её, не сводя взгляд с её покрасневших, расстроенных глаз.

— Хорошо, Малакай.

Её голос такой чертовски мягкий и такой чертовски надломленный, что это разбивает моё грёбанное сердце. Я тянусь к ней, подхватываю на руки и несу к байку. Она такая лёгкая, что я едва ощущаю её вес, когда двигаюсь. Когда я подхожу к мотоциклу, я сажаю её спереди. Внедорожные мотоциклы немного отличаются от тех, на которых езжу я, сиденье длинное и в основном плоское, так что пассажир при необходимости может сесть спереди.

Я забираюсь позади неё, обхватываю рукой за талию и притягиваю к себе так, чтобы она уютно устроилась у меня между ног. Она смягчается там, растворяясь во мне, её голова слегка покоится на одном из моих бицепсов. Я завожу мотоцикл и трогаюсь с места, теперь уже намного медленнее. Амалия почти не двигается, но я уверен, что слышу, как она несколько раз вздрагивает. Ей больно, и каждый удар, вероятно, — это агония. Я ухожу с тропы так быстро, как только могу. Всё будет более гладко, как только мы доберёмся до загона.

Когда мы это делаем, я открываю ворота и въезжаю внутрь, убедившись, что они заперты за мной. Мы спокойно возвращаемся домой, не желая причинять ей ещё больше вреда. Когда я вижу, что в поле зрения появляется ранчо, я выдыхаю. Когда мы подъезжаем к воротам, Скарлетт уже выбегает наружу. Её глаза широко раскрыты, и она спрашивает меня:

— С ней всё в порядке?

— Вывих лодыжки, это всё, что я могу сказать на данный момент. Она расстроена. Твоя лошадь в этом загоне, я её запер.

Скарлетт кивает, и мы проезжаем мимо. Она запирает за нами ворота и встречает нас у амбара. Как только мы оказываемся на свету, она подбегает к Амалии и обхватывает ладонями её лицо.

— Амалия, ты в порядке?

Амалия кивает и тихо говорит:

— Мне так жаль, Скарлетт. Я всего лишь хотела прокатиться. Что-то напугало его, и он встал на дыбы...

— О, милая, это не твоя вина. Это вовсе не твоя вина. Давай отведём тебя внутрь.

Я слезаю с мотоцикла, беру Амалию на руки и несу её в коттедж Скарлетт. Я сажаю её на диван, и она смотрит на меня снизу-вверх такими чертовски разбитыми глазами, что на неё больно смотреть. Я опускаюсь перед ней на колени, беру её ступню в свои руки и осматриваю её. Не думаю, что она сломана, но она хорошо поработала, вывернув её.

Я снова смотрю на Амалию.

— Не думаю, что она сломана, но тебе, наверное, всё равно стоит осмотреть её завтра.

Она кивает.

Я смотрю на Скарлетт, чтобы сказать ей принести немного льда, но она уже стоит рядом со мной со льдом в руках. Я беру его и прикладываю к ноге Амалии. Она вздрагивает и опускает взгляд. Я смотрю на Скарлетт, и она смотрит на меня умоляющим взглядом. Как будто умоляя меня что-то сделать.

Я, блядь, не знаю, что я должен делать.

Я не создан для подобных ситуаций.

— Может быть, ей стоит принять душ, она вся в грязи. Я приготовлю ей чаю, — предлагает Скарлетт.

Маверик появляется из своей спальни, мокрый после душа, и его взгляд падает на Амалию.

— Чёрт, братан, что случилось?

— Лошадь сбросила её, — бормочу я.

— Ей больно?

— Телу? Не так уж и сильно. Сознанию? Да, что-то чертовски не так.

Маверик смотрит на Амалию, и его челюсть сжимается. Как и мне, ему не нравится видеть, как кому-то больно. И та боль, которую испытывает Амалия, заставляет тебя чувствовать это до глубины души.

Я тянусь к лицу Амалии, заставляя её посмотреть на меня.

— Собираюсь проводить тебя в душ, ты не против, дорогая?

Она кивает.

— Не буду смотреть. Просто хочу убедиться, что ты не споткнёшься.

Она снова кивает.

Я помогаю ей подняться и принимаю её вес на себя, когда мы направляемся в душ. Скарлетт окликает меня, проходя мимо.

— Она может остаться здесь на ночь. Я приготовлю свободную комнату, хорошо?

Я киваю и веду Амалию в ванную, осторожно закрывая за нами дверь и прислоняя её к раковине, чтобы я мог отойти.

— Ты в состоянии попасть туда? — я спрашиваю её.

Она смотрит на меня так долго, что я задаюсь вопросом, слышала ли она меня вообще. Я собираюсь повторить, когда она медленно, нерешительно поднимает руки. Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чём она спрашивает, но, когда я делаю это, чёрт возьми, мой член твердеет в ответ, а моё сердце заставляет меня чувствовать себя чертовски странно.

Это незнакомое сочетание.

—Хочешь, я сниму с тебя одежду, ангел? — бормочу я, удерживая её взгляд, прежде, чем припасть к её губам.

— Да, — шепчет она.

Я делаю шаг вперёд, кладу руки на низ её рубашки, а затем медленно стягиваю её через голову. Я отбрасываю её в сторону, а затем смотрю, на мгновение я немного, блядь, ошарашен. Потому что поперёк её живота, без сомнения, шрам от серьёзного ожога. Её кожа приподнята и повреждена, почти пурпурная.

Я снова поднимаю на неё взгляд, и Амалия выглядит испуганной. Её глаза смотрят на меня, и я знаю, о чём она думает. Она думает, что мне будет противно. Она чертовски неправа. Самые красивые вещи в этом мире создаются из самых уродливых кусочков, которые формуются вместе до тех пор, пока не станут чем-то таким, от чего у вас захватит дух.

Амалия — одно из тех прекрасных созданий.

— Ничто не может заставить меня думать, что ты не самая красивая грёбаная женщина, которую я когда-либо видел. Ничего.

Её нижняя губа дрожит, и я ловлю большим пальцем одинокую слезинку, которая скатывается по её щеке.

— Если кто-то, блядь, причинит тебе боль, Амалия, будь уверена, я заставлю их пожалеть, что они вообще родились.

Она качает головой.

— Нет, — шепчет она. — Никто не причинял мне вреда.

Я изучаю её, а она прикусывает нижнюю губу, и чёрт возьми, если мой член не дёргается у меня в штанах. Она самая красивая, чёрт побери, загадочная женщина, которую я когда-либо видел, и я хочу узнать каждый её дюйм. Внутри и снаружи. Я тянусь к её джинсам и расстёгиваю их, медленно опуская молнию, один раз взглянув на неё, чтобы увидеть, что она наблюдает за мной с нервным, но похотливым выражением лица.

Похоть выглядит на ней чертовски захватывающе.

Я стягиваю джинсы с её ног, спускаясь вместе с ними. Когда я прохожу мимо её мягких белых трусиков, мой член напрягается так сильно, что я боюсь, что он вырвется из джинсов. Она поднимает ногу, и я вытаскиваю одну ступню, затем осторожно — другую. Ей приходится немного повозиться и поморщиться из-за отёка, но я их снимаю. Я тоже отбрасываю их в сторону и тянусь к её трусикам. Я слышу, как она быстро втягивает воздух, и колеблюсь, уперев большие пальцы в бока.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я это делал, детка, и я уйду отсюда. Но знай, я, блядь, хочу этого больше, чем чего-либо ещё в своей жизни.

Она наклоняется вперёд, и я клянусь, чёрт возьми, клянусь, моё сердце перестаёт биться.

— Продолжай.

Её голос едва слышен, но я отчётливо слышу её слова. Я опускаю её трусики. Я обнимаю её, как только отбрасываю их в сторону, и моё дыхание застывает в лёгких. Чёртово. Совершенство. Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Не из-за её тела, я видел тела и получше, а из-за сердца, которое соответствует её телу. Я смотрю на него с признательностью, с благоговением, с вожделением, с потребностью.

Я хочу её, и я собираюсь сделать всё возможное, чтобы заполучить её.

Всё, что нужно.

Глава 8

Амалия

Сейчас

Моё сердце колотится о грудную клетку, когда я смотрю на него сверху вниз. Он смотрит на меня с такой напряжённостью, какой я не испытывала никогда в жизни. Он смотрит на меня так, словно я остановила весь его мир, и единственное, что проникает в его пустые мысли, — это я. Только я. Медленно его голова откидывается назад, и он смотрит на меня горящими глазами.

— Ты, блядь, невероятна, — говорит он мне, медленно выговаривая слова.

Впервые в жизни я жалею, что не могу услышать его голос. Хотела бы я услышать, как это звучит. Хрипло? Скрипуче? Низко? Глубоко? Вместо этого я чувствую это. Я наклоняюсь и касаюсь его груди, шепча:

— Скажи ещё.

— Не могу оторвать от тебя глаз.

Я чувствую рокот его глубокого голоса через свою руку, и моё сердце начинает колотиться сильнее. Да. Абсолютное совершенство.

— Ещё, — выдыхаю я.

— Сейчас сниму с тебя лифчик, чтобы я мог увидеть твои красивые сиськи, а потом мы будем принимать душ, пока ты не будешь стонать моё имя.

Мою кожу покалывает. Ощущать вибрацию его слов сквозь свои пальцы — всё равно что впервые учиться дышать. Поначалу это немного неестественно, но как только вы расслабляетесь и впускаете это в себя, вы как будто внезапно становитесь свободны. Малакай поднимается на ноги, протягивает руку мне за спину и расстёгивает мой лифчик.

Я не должна была этого делать.

Я знаю это.

Мои мысли не в том месте, я знаю, что это не так, но я не могу остановиться. Я не хочу останавливать себя. Мне нужно почувствовать его. Мне нужно что-то, что заставит эту пустоту внутри меня исчезнуть, хотя бы на мгновение. Малакай — это нечто другое, он заставляет меня чувствовать то, что приводит меня в ужас.

Я поклялась, что не буду этого делать, но сегодня вечером я собираюсь позволить ему овладеть мной.

Только сегодня вечером.

Он отступает назад, и с глазами, полными похоти, и сердцем, полным желания, я наблюдаю, как он снимает куртку, позволяя ей упасть на пол. Затем он наклоняется, стягивает рубашку через голову, обнажая самое невероятное, самое мощное тело, которое я когда-либо видела. Бронзовая кожа туго обтягивала твёрдые, выпуклые мышцы.

Это первое, что я вижу.

Второе — это татуировки, извивающиеся по его груди и спускающиеся вниз по животу. Рай. Опасный. Смертоносный. Я прикусываю нижнюю губу, внезапно занервничав. Сила, которой он обладает, совершенно ужасающая, и всё же я не могу отвести взгляд. Он берёт верхнюю часть джинсов и расстёгивает их, позволяя им соскользнуть с ног. Я не вижу, чтобы они упали на пол.

Потому что я не могу пошевелиться.

Мои глаза прикованы к нему, и я забыла, как дышать.

Верхняя часть его тела была чем-то особенным, но он сам в целом — это нечто совсем другое. Я никогда не видела мужчину, который выглядел бы таким сильным, властным и до смешного великолепным. Он мог бы схватить тебя одним движением руки, и всё же в то же время ты хочешь, чтобы эти руки были на тебе, обхватывали твою щеку, пробегали по твоему телу, исправляли всё, что сломано.

Мой взгляд скользит вниз к не менее мощной, крепкой и толстой части его тела, стоящей вертикально между его ног, и мои щёки горят. У него есть кольцо, продетое насквозь, и какое-то мгновение я просто смотрю на него, слегка приоткрыв рот. Я никогда не видела ничего подобного, ни разу за всю свою жизнь. Конечно, у меня было не так много мужчин, но я не уверена, что назвала бы Малакая мужчиной.

Нет.

Он — сила. Мощь. Неоспоримое притяжение.

Совершенство.

— Никогда не видела кольца для члена, милая?

Я отвожу взгляд, краснея, и скрещиваю руки на груди. Он делает шаг вперёд, протягивает руку и тянет мои руки вниз, удерживая мой взгляд, напряжённость в его взгляде довольно пугающая.

— Не отстраняйся от меня, Амалия. Не прячься. Не прикрывайся. Каждый изъян, каждое совершенство, всё, что есть в тебе, принадлежит мне. Никогда не забирай это у меня.

Я сглатываю.

Я увязла слишком глубоко, я знаю, что это так, но, кажется, не могу остановиться.

— Ты меня не знаешь, — шепчу я. — Не совсем. Мы не говорили ни о себе, ни о своей жизни. Как ты можешь быть так уверен, что я твоя?

— Потому что, так же, как тебе не нужен звук, чтобы чувствовать. Мне не нужны слова, чтобы чувствовать. Я могу это прочитать, я могу это увидеть, я живу этим.

Чёрт возьми.

Что я делаю?

Малакай нежно тянет меня под тёплый душ. Осторожно, помогая мне, чтобы я не перенесла вес на свою пульсирующую лодыжку. Когда вода обрушивается на меня, я стону, нуждаясь в её тепле, чтобы облегчить моё разбитое тело. Он наклоняется, набирая в ладонь мыло. Он проводит им по моему телу, начиная с плеч и медленно двигаясь вниз, к моим грудям, разминая их при этом.

Всё это время его глаза не отрываются от моих.

—Я не собираюсь трахать тебя здесь сегодня вечером. Но ты будешь моей, Амалия. На всю оставшуюся мою грёбаную жизнь. Но сейчас не время начинать это.

Мне кажется, я просто влюбилась в него.

Чёрт возьми.

Он продолжает втирать мыло в мою грудь, заставляя мои соски оживать. Я хнычу, ничего не могу с собой поделать, это такое невероятное ощущение — снова чувствовать чьи-то руки на себе. Руки, которые хотят меня. Руки, которые нуждаются во мне. Я на мгновение закрываю глаза и просто наслаждаюсь тем, как это приятно.

Его руки опускаются вниз, в них почти не осталось мыла, и он кружит вокруг и нежно хватает меня за ягодицы, сжимая их в своих ладонях. Я стону и открываю глаза, глядя на него. Он поднимает голову, вода стекает по его массивному телу, зелёные глаза сверкают, мокрые волосы падают ему на лоб.

— У тебя красивая попка, милая.

Я сглатываю, когда его пальцы медленно обхватывают меня спереди. Его взгляд опускается, и я могу поклясться, что чувствую, как его грудь вибрирует от рычания напротив моего тела. Медленно, словно мучая меня, он скользит пальцем по моим складочкам. Электрические искры взрываются в моём теле, и я кладу руки на стену по обе стороны от себя. Его палец скользит вверх и вниз, медленно возбуждая меня, медленно заставляя моё тело оживать.

Сначала он слегка трёт, нежно касаясь меня, а затем начинает тереть с чуть большим нажимом, и я не могу сдержать стон, срывающийся с моих губ. Это невероятное ощущение, совершенно невероятное.

— О боже, — выдыхаю я, когда давление продолжает нарастать, и удовольствие оживает, начинаясь как медленный ожог и медленно распространяясь, пока не превращается в бушующий огонь. — Малакай, — хнычу я. — О, Боже.

Я кончаю так сильно, что мне приходится зажать рот рукой, чтобы остановить стон, который грозит сообщить всему коттеджу, что именно здесь со мной происходит. Малакай вынимает палец из моих глубин и смотрит на меня, и, о, клянусь, я хочу обхватить его лицо пальцами и целовать его, пока мы оба не перестанем дышать.

Он встаёт, словно читая мои мысли, и обхватывает моё лицо ладонями, целуя меня. Это начинается медленно, но постепенно нарастает, пока наши языки не начинают танцевать, наши губы не соприкасаются, а наши тела не сливаются воедино. Я протягиваю руку, запускаю пальцы в его волосы и притягиваю его вниз, пытаясь сделать поцелуй глубже, хотя он и так уже настолько глубокий, насколько это возможно.

Его твёрдая длина прижимается к моему животу, и это только усиливает боль внутри меня.

Только когда Маверик колотит в дверь, чтобы крикнуть, что наш чай готов, и Малакай передаёт это мне, отстраняясь и поворачивая голову, что-то крича, а затем рассказывая мне, что происходит, мы расстаёмся. Я осторожно одеваюсь с помощью Мала, и мы оба направляемся в гостиную, где нас ждут Скарлетт и Маверик.

Ухмыляющиеся.

Мои щёки горят, я застенчиво улыбаюсь и ковыляю к дивану, чтобы сесть рядом со Скарлетт. Она поворачивается ко мне.

— Ты в порядке, милая?

Я киваю.

— Да, я думаю, что скоро лягу спать. Я чувствую... опустошение.

— Всё в порядке? Ты хочешь поговорить о том, что тебя расстроило?

Я пристально смотрю на неё, затем перевожу взгляд на двух других мужчин. Они все наблюдают за мной. Они все хотят получить ответы. Но я не хочу всё портить. Этот момент. Этот момент, когда они верят, что я не ужасный человек. Итак, я улыбаюсь и говорю:

— У меня просто был тяжёлый день, такое иногда случается. Теперь я в порядке. Я не хотела, чтобы случилось то, что случилось сегодня вечером. Сильвер испугался и встал на дыбы.

— Сильвер? — спрашивает Скарлетт с улыбкой.

— Я не знала его имени, поэтому так его и назвала.

Она слегка улыбается.

— Он всего лишь новичок. Он хорошо обученный конь, но не проводил времени на тропах. Мне жаль, что так получилось.

— Это не твоя вина.

Я отпиваю глоток чая, и двое мужчин исчезают, чтобы поговорить на несколько минут. Я говорю Скарлетт, что иду спать, и она помогает мне пройти в свободную комнату. Как только я устраиваюсь поудобнее, она смотрит на меня.

— Ты уверена, что с тобой всё хорошо?

Я улыбаюсь, хотя внутри чувствую, что просто разваливаюсь на куски.

— Да.

— А как насчёт тебя и Малакая?

Она улыбается. Она ничего не может с собой поделать. Я улыбаюсь в ответ, краснея.

— Он мне так нравится, так сильно, что я просто... напугана.

— Из-за чего? — спрашивает она меня, беря за руки. — Он такой хороший человек. Я знаю, что он байкер, поверь мне, у меня были те же мысли, но они позаботятся о тебе. Я обещаю это.

— Дело не в этом, я просто... Я не знаю.

Я отвожу взгляд, потому что знаю, что она не сможет продолжать говорить, если я не буду смотреть на неё. Я трусиха, но я не хочу отвечать на вопросы. Я просто хочу разобраться в себе и исправить это. Что бы это ни было.

Малакай заслуживает лучшего.

Скарлетт сжимает моё колено, и я смотрю на неё.

— Я очень устала. Спасибо, что позволила мне остаться, Скар.

Она выглядит грустной, но тянется вперёд и обнимает меня.

— Спокойной ночи, Ами. Приходи ко мне, если тебе что-нибудь понадобится. Вообще всё, что угодно.

— Я так и сделаю, спасибо, и Скар?

Она улыбается.

— Да?

— Пожелай от меня спокойной ночи Малакаю.

Она собирается возразить, но поджимает губы и кивает.

— Я передам.

Когда она уходит, я переворачиваюсь на бок и смотрю в стену, чувствуя себя опустошённой, измотанной и испытывая боль.

Я поворачиваюсь на другой бок и ахаю, когда вижу Малакая, стоящего у моей двери, пристально смотрящего на меня. Моё сердце учащённо бьётся, и я сажусь.

— Ты не сможешь так легко отделаться от меня, дорогая.

Я отвожу взгляд, выдыхаю, а затем снова смотрю на него.

— Чего ты так боишься? — спрашивает он меня с таким пристальным взглядом, что это обжигает.

Я решаю сказать ему правду, потому что, чёрт возьми, я устала от того, что каждая часть моей жизни — ложь.

— Саму себя, — шепчу я.

Себя.

Так чертовски боюсь саму себя.

***

Малакай

Себя.

Она боится саму себя.

Это утверждение не имеет для меня большого смысла, но я вижу по её глазам, что она говорит это искренне, каждой частичкой того, кто она есть. Интересно, что, чёрт возьми, с ней случилось, что заставило её думать, что она плохой человек, потому что, судя по тому, что я видел, это абсолютно не так. У Амалии чистое сердце, и очень немногие люди могут сказать это о себе.

Я не спрашиваю, хочет ли она этого, или нет, я просто начинаю снимать с себя одежду, пока не остаюсь в джинсах, а затем подхожу к кровати, откидываю одеяло в сторону и забираюсь внутрь. Амалия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Попробуй выгнать меня, дорогая, посмотрим, что с тобой случится. Я остаюсь.

— Почему? — шепчет она, глядя мне в глаза.

Я придвигаюсь к ней поближе, и, чёрт возьми, она потрясающе пахнет. Я хочу от неё гораздо большего, чем она готова дать, но я также не собираюсь настаивать на этом. Она отдаст это мне, когда будет готова, но она отдаст это мне. Неважно, что я должен буду сделать. Я испытал много грёбаных вещей в своей жизни, но ничего похожего на то, что Амалия делает со мной.

Она моя.

Даже, если она, пока отказывается это принимать.

— Почему я остаюсь?

Она кивает.

— Потому что ты делаешь меня лучшим грёбаным мужчиной. И я хочу остановить ту боль, что есть в твоих глазах. Итак, я остаюсь. Чтобы ты знала, что даже если это всего на одну ночь, ты в грёбаной безопасности. Потому что это так, Амалия. Со мной ты всегда в безопасности.

Она сглатывает, и её нижняя губа дрожит, но она быстро приходит в себя. Она может думать, что она хрупкая и сломленная, но внутри неё тоже есть сила. Сила, которую, я думаю, она ещё не осознаёт.

— Мы ничего не знаем друг о друге. Как ты можешь быть так уверен, что я делаю тебя лучше?

— В конце концов, все это приходит само собой. Но если ты хочешь что-то узнать, спроси меня. Мне нечего от тебя скрывать. То, что ты заставляешь меня чувствовать, — это гораздо больше, чем грёбаная история, Амалия. Это целая, чёрт возьми, история, и я чувствую это прямо здесь, сильнее, чем когда-либо чувствовал что-либо в своей жизни. — Я ударяю себя кулаком в грудь.

— Я на самом деле хочу узнать о тебе больше, Малакай. Потому что ты действительно заставляешь меня чувствовать себя не такой, как все остальные в моей жизни, я действительно не могу это объяснить. Итак, если я спрошу, ты ответишь? — спрашивает она, придвигаясь немного ближе.

— Конечно, я так и сделаю.

— Как ты стал президентом мотоклуба?

Я улыбаюсь ей.

— Переходишь прямо к важным вопросам.

— Да. — Амалия застенчиво улыбается, и, чёрт возьми, я хочу поцеловать её снова.

Всю грёбаную ночь.

Но вместо этого я отвечаю на её вопрос.

— Мой отец был президентом, а до этого — его отец. Это передалось либо Маверику, либо мне. Я хотел этого. Маверик этого не хотел. На самом деле всё очень просто.

— Это то, чем ты хотел заниматься в своей жизни?

Я киваю.

— Да, я знал, что это взросление. Клубная жизнь — это всё, что у меня было. Так что я не задавался вопросом, есть ли для меня что-то ещё. Я хотел этого. Я дышал этим. Я жил этим.

— Это опасная жизнь, не так ли?

Я удерживаю её взгляд.

— Всё в этом мире может быть опасным, дорогая. Ты уже должна была это понять. Я стараюсь держать свои руки и руки моего клуба подальше от чего-либо незаконного. Это не значит, что я не занимаюсь незаконными вещами, я сделаю всё возможное, чтобы защитить свой клуб. Но в основном мы торгуем через легальные источники и работаем с ними.

— Значит, цель твоего клуба — удержать людей от совершения плохих поступков в городе? Как Трейтон?

— И да, и нет. Это не то, для чего я здесь. Мы покупаем дерьмо, мы продаём дерьмо, мы производим дерьмо, мы избавляем город от отбросов, когда они выходят из-под контроля. Нам не нравится, когда наше имя втаптывают в грязь. Трейтон — подонок, и его деятельность затрагивает очень близких мне людей, включая тебя, поэтому я избавлю этот город от него.

Она пристально смотрит на меня, на секунду прикусывая нижнюю губу, прежде, чем, наконец, задать вопрос, который, очевидно, крутится у неё в голове.

— Ты собираешься убить его?

Я удерживаю её взгляд.

— Тебя это пугает, Амалия? Что я могу лишить его жизни голыми руками?

Её глаза расширяются, и она смотрит на меня, по-настоящему смотрит на меня. И я позволил ей. Я позволил ей увидеть всё это. Потому что она должна знать, что я не буду колебаться, когда дело дойдёт до защиты моего клуба и моей семьи. Я буду забирать жизнь за жизнью, если это означает, что я смогу спокойно спать по ночам, зная, что с ними всё в порядке.

— Нет, — шепчет она. — Только не с ним. Он плохой человек, не только из-за того, что он делает в городе, но и из-за того, что он сделал со Скарлетт.

— И тобой.

Она вздрагивает.

И это ещё одна причина для меня найти этого маленького ублюдка и медленно выпотрошить его.

— И со мной, — соглашается она.

— Я заставлю его заплатить за это. Ты можешь быть уверена, что я заставлю его кричать за то, что он сделал с тобой, Амалия. И со Скарлетт. Он, блядь, пожалеет, что вообще родился на свет.

Она сглатывает, а затем говорит мягким, но сильным голосом:

— Ты пугаешь меня, Малакай, но это именно то, чего я хочу в своей жизни.

—Тогда перестань, блядь, убегать от меня.

Она отводит взгляд и, прежде чем я успеваю спросить ещё что-нибудь, меняет тему. Гладко. Быстро. Легко.

— Ты когда-нибудь был женат?

Я качаю головой, и её щеки розовеют. Может ли она это почувствовать? Знает ли она, как чертовски мило она в этом выглядит?

— А как насчёт любви? Ты когда-нибудь был влюблён?

Я снова качаю головой, на этот раз её глаза расширяются.

— Что в этом такого шокирующего? — спрашиваю я её, а затем одариваю волчьей ухмылкой. — Я знаю, это удивительно для такого чертовски привлекательного мужчины, как я, но это правда.

Она хихикает, и это, чёрт возьми, поражает меня прямо в живот.

Совершенство.

— Вот как, — тихо говорит она, её голос счастливый и беззаботный. — И ещё, тот факт, что ты мужчина, и я подумала, что большинство людей были влюблены хотя бы раз в своей жизни. Разве не так мы учимся?

— Зависит от того, как на это посмотреть. Думаю, если я не был влюблён, это значит, что я приберегаю всё это для подходящей женщины, для женщины, которой будет принадлежать всё моё сердце, а не только его кусочки.

Она улыбается.

И это касается её глаз.

И это самая красивая чёртова вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Она ещё не знает этого, но она та женщина, для которой я его берегу.

И она получит всё это.

Каждый, до единого, дюйм.

Глава 9

Амалия

Тогда

Я кричу от отчаяния, хлопаю руками по клавишам своего пианино, выбрасываю ноги, пока они не ударяются о его заднюю стенку. Я не могу играть. Прошло четыре недели с тех пор, как мне сделали операцию на ухе, и с тех пор, как я выписалась из больницы, и я не могу играть. Что бы я ни делала. Я пытаюсь, боже, как я стараюсь, но я не слышу высоту звука, я не слышу музыку, я ни черта не слышу.

Кейден переехал к своим родителям и ненавидит меня. Он так сильно меня ненавидит. Так что вдобавок к тому, что я не слышу и не могу играть, я ещё и разрушила чью-то жизнь. Как бы я ни старалась пойти и повидаться с ним, они снова и снова выгоняют меня. Но я всё равно хожу туда каждый божий день, потому что мне нужно, чтобы он знал, что я его не брошу.

Я буду поддерживать его, потому что он заслуживает такого большого уважения.

Но моя музыка — это совсем другая боль. Она была всем. Это было единственное, чем я жила и дышала. У меня была возможность присоединиться к группе после того, как я прошла прослушивание. В следующем году они отправляются в турне со Скарлетт Белл. Скарлетт. Белл. Это был шанс, который выпадает раз в жизни. Когда я играла для них, им нравилась моя музыка.

Они хотели меня.

Они всё ещё хотят.

Только я не могу играть.

Я, чёрт побери, не могу играть.

Мои глаза в отчаянии закрываются, и я пробую снова, пробегая пальцами по клавишам, пытаясь добиться правильной подачи. Я слышу его, достаточно слабо, но я не слышу, насколько громко, или насколько высоко, или что-либо ещё, кроме этого непрекращающегося звона в моих ушах. Я хочу бросить всё и сдаться, но без моей музыки я просто не я.

Прикосновение к моему плечу заставляет меня обернуться и увидеть свою мать, стоящую позади меня. Она смотрит на меня, без сомнения, разочарованная. Она не поддерживает мою музыку. Она не поддерживает мой выбор карьеры и хочет, чтобы я остановилась. Но я прихожу сюда каждый божий день и тренируюсь. Я практикуюсь, и практикуюсь. Я начинаю злиться. Я плачу. Я кричу. Но я не сдаюсь.

— Тебе нужно найти себе другое занятие.

Удивительно, как быстро вы можете научиться читать по чьим-то губам, когда больше не слышите их слов. Это заняло у меня несколько недель, и теперь людям приходится говорить очень медленно, что они все и делают, даже моя упрямая мама, так что мне легче читать то, что они говорят. Даже тогда я всё ещё часто прошу их повторить свои слова.

— Это моя жизнь. Я не откажусь от неё.

— Тебе нужно вылечиться, — говорит она мне, и я читаю разочарование на её лице. — Ты нужна Кейдену больше, чем тебе нужна эта музыка.

— Кейден ненавидит меня.

— У него есть на это полное право, но это не значит, что ты ему не нужна.

Её слова поразили меня, как удар в грудь.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в комнату входит мой отец и что-то говорит ей. Она немного поспорила в ответ, а затем покачала головой и выбежала вон. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, благодарная за то, что он рядом и прикрывает мою спину, потому что, если бы его не было, я не знаю, что бы я делала.

— Как у тебя дела, милая?

Я пожимаю плечами.

— Я не могу играть, и мама продолжает заставлять меня чувствовать себя так плохо из-за Кейдена. Как будто я уже не живу с таким сильным чувством вины.

Он кивает.

— Она просто сбита с толку, не позволяй ей достучаться до тебя. Кейден поправится. Это просто займёт время. Прямо сейчас он ранен и, вероятно, очень растерян, просто продолжай делать то, что делаешь. Это всё, что ты сейчас можешь.

Я киваю, плечи опускаются, когда я выдыхаю.

— А что касается твоей музыки, — говорит он мне. — И от этого тоже не отказывайся. Я знаю, что думает об этом твоя мать, но я не согласен. У тебя невероятно редкий талант, Амалия. Не отпускай его.

— Я больше не могу играть, папочка, — тихо говорю я. — Как бы я ни старалась, я не могу играть. Я не могу правильно подобрать высоту звука. Я не слышу, хорошо это звучит или плохо, и мои пальцы не хотят делать то, что от них требуется.

Он улыбается мне.

— Ты так сильно сосредотачиваешься на том, чтобы слышать музыку. Тебе нужно смириться с тем фактом, что ты больше не можешь её слышать, Амалия. Поэтому тебе нужно найти другой способ впустить её в свою душу. Соединись с ней на другом уровне. Музыка — это твоя душа, и она проникает гораздо глубже, чем просто слух. Верь в себя.

С этими словами он поворачивается и выходит.

Я оглядываюсь на пианино и кладу пальцы на клавиши, нажимая вниз. Мои пальцы вибрируют от этого звука, совсем чуть-чуть, но я это чувствую. Я придвигаюсь, ставлю ноги на его заднюю стенку и нажимаю на клавиши. Вибрации проходят прямо через неё.

Прав ли он?

Если я перестану концентрироваться на том, чтобы слышать музыку, может быть, я научусь её чувствовать?

Может быть, мои пальцы просто позволят мне сделать то, что мне нужно.

Я закрываю глаза и начинаю играть простую песню, ноты которой я знаю, как свои пять пальцев. Каждую ноту, которую я нажимаю, я отмечаю, как ощущаются вибрации на моих пальцах и ступнях. Я также обращаю внимание на то, как это звучит для меня. Такой, какой я есть сейчас. Не так, как я это помню. Я внимательно слушаю, я обращаю внимание на то, как по-разному звучит музыка для меня, и я знаю, что мой отец прав.

Я никогда не буду играть так, как играла раньше.

Потому что я никогда не буду такой, как раньше.

Теперь я другая.

Как и моя музыка.

***

Малакай

— Чарли здесь, босс, — говорит мне Кода, распахивая дверь в мой кабинет и заходя внутрь.

— Когда-нибудь слышал о долбаном стуке? — я раздражённо рявкаю на него.

Я расстроен, потому что с момента нападения на Скарлетт я ни хрена не слышал от Трейтона. Ничего о Трейтоне. Он взял наркотики, которые перевозил в Денвер на автобусе Скарлетт, и исчез. Куда он делся, я ни хрена не знаю, всё, что я знаю, это то, что он вернётся.

Потому что он ещё не закончил.

Он ясно дал это понять.

— Что тебе взбрело в голову, чёрт возьми? — Кода хмыкает.

— Просто впусти Чарли.

— Хорошо.

Он выходит и возвращается через минуту с Чарли рядом. Она входит, не испытывая ни малейшего страха, и останавливается перед моим столом, глядя на меня. Её сиськи выпирают из обтягивающей рубашки. Эта девушка, чёртова бунтарка, без сомнения. Понадобится сильный мужчина, чтобы укротить её.

— У меня есть немного информации, её немного, но это начало.

— Ну, выкладывай, девочка, — рычу ей. — Я не в настроении для грёбаных игр.

— Если тебе нужна информация, тебе лучше начать говорить со мной с небольшим уважением, байкер.

Я вскакиваю со стула и хлопаю ладонями по столу, наклоняясь вперёд и не сводя с неё глаз.

— Ты хочешь, чтобы я защитил твою грёбаную задницу от того, от чего ты бежишь, ты начнёшь делать то, что я, блядь, скажу, когда я, блядь, это скажу.

У неё дёргается челюсть, но она больше не сопротивляется. Грубым, раздражённым голосом она говорит мне:

— По городу ходит много наркотиков. Больше, чем обычно. Крупная сделка. Наркота хорошая. Продаётся за большие деньги. Тот, кто её поставляет, хорошо умеет прятаться. Я не смогла узнать ни имени, ни какой-либо информации ни от кого, кого пыталась подкупить. Но я действительно получила кое-что из того, что продавалось.

Она лезет в карман и бросает мне маленький пластиковый пакетик. Он пролетает через стол и приземляется прямо перед моей рукой. Я поднимаю его, встряхивая белый порошок. В этом есть что-то ещё. Другая текстура. Смесь.

— Что это? — спрашиваю я её.

— Я не уверена, и я не хочу это пробовать. Я попросила льда. Они сказали мне, что могут справиться лучше. Они называют это «Удар» и говорят, что это лучше, сильнее и действеннее.

Я бросаю пакетик Коде, и он ловит его одной рукой.

— Посмотрим, сможешь ли ты что-нибудь разузнать об этом. Вообще что угодно.

— Займусь этим, През.

Я оглядываюсь на Чарли.

— Что-нибудь ещё?

— Люди гибнут, пропадают без вести, это опасная операция, что бы это ни было. Я не знаю, за кем вы гоняетесь, мне на самом деле всё равно, но я точно знаю, кем бы он или она ни были, они проделывают невероятную работу по распространению наркотиков по этому городу незамеченными.

— Возвращайся туда, задавай больше вопросов, подлизывайся к кому придётся и найди какие-нибудь ответы.

— Ты хочешь, чтобы я копнула глубже, я хочу большего.

— Что ещё тебе может понадобиться? — рычу я.

— Деньги. И не спорь со мной, байкер. Я здесь не для того, чтобы быть твоим другом. Это бизнес. Мне нужны деньги. Я знаю, что у тебя есть деньги. Я собираюсь выяснить больше, но мне понадобится компенсация за это.

— Сколько? — я выдыхаю.

— Десять тысяч.

Я свирепо смотрю на неё.

— Десять тысяч, и ты входишь, получаешь то, что мне нужно, и не останавливаешься, пока я этого не получу?

Она кивает.

Эта девушка знает, как заключить выгодную сделку, и она знает, как получить то, что она хочет.

— Договорились, — говорю я, протягивая руку.

Она берёт её и встряхивает.

— Я копну глубже. У меня есть несколько контактов. Я знаю людей. Я постараюсь узнать имя, местоположение, что-нибудь, что направит вас на правильный путь.

Я киваю.

Она кивает.

А потом она выходит из комнаты.

Пять минут спустя входит Маверик.

— Кода сказал, что наша девушка получила информацию.

— Она сделала это, но этого недостаточно. Всё, что у нас есть, — это то, что вокруг ходит чёртова уйма наркотиков, и новый наркотик, более мощный. «Удар» — так они его называют. Не знаю, с чем или с кем работает Трейтон, но я начинаю думать, что это из более высокого источника.

— Да, этот ублюдок ни за что не будет достаточно умён, чтобы сделать это в одиночку. Он должен быть глазами, ушами и доставщиком для кого-то другого. Кто-то покрупнее.

— Картель, может быть, — бормочу я.

— Возможно. Ты послал Чарли за дополнительной информацией?

— Да, и она повысила свою цену для меня.

Маверик усмехается.

— Нравится эта девушка, братан. У неё есть мужество. Многого не боится.

— Нет, это не так, но я всё ещё не до конца ей доверяю.

— Она раздобыла для тебя информацию.

— Да, она это сделала, посмотрим, с чем она вернётся теперь, когда речь идёт о деньгах.

Маверик кивает.

— Мы найдём его, През. Мы найдём этого ублюдка и заставим его кричать.

— Ты чертовски прав, мы это сделаем.

Этот ублюдок больше не будет бродить по моему городу.

Я позабочусь об этом.

***

Амалия

Сейчас

— Гори, гори, гори, — пою я в микрофон, пока Скарлетт поёт припев к своему новому синглу.

Это странное чувство — петь. Для меня это неестественно, но и плохого я в этом не чувствую. Это просто по-другому. Я всё ещё играю большинство песен на пианино для нового альбома Скарлетт, но она хочет две с моим голосом, в основном на заднем плане, но также одну в дуэте. Это пугает, и я боюсь, что моя подача будет совершенно неверной, и я отложу выпуск её альбома, но она уверена в себе.

Они все уверены.

Её лейблу понравился мой голос, и они были более чем счастливы добавить что-то новое в её альбом. Я думаю, для них на самом деле всё сводится к продажам; они сделают всё возможное, чтобы заработать деньги.

Айзек тоже сыграет с нами несколько песен, и пока что сегодня был действительно хороший день. Мы пришли пораньше, чтобы закончить запись первой песни, которая станет синглом для продвижения альбома. После этого мы начнём работать над написанием и созданием других песен. Этот процесс занимает довольно много времени, но он хорошо оплачивается, позволяет нам быть занятыми и действительно похож на воплощение мечты.

Что ж, это значит жить мечтой.

Каждая секунда, которую я провожу здесь, со Скарлетт или в туре, — это всё, о чём я когда-либо мечтала, и даже больше. Я всегда буду благодарна ей за то, что она мне дала. Шанс. Такая возможность. Я закрываю глаза, пою и живу в этой мечте ещё немного, наслаждаясь ею, любя её, позволяя ей стать частью того, кто я есть.

Когда я открываю глаза, Скарлетт перестаёт петь и смотрит на большую стеклянную панель, за которой сидят продюсеры альбома, меняя тембр, высоту звука и заставляя песню звучать невероятно. Я следую за её взглядом и вижу, что Маверик и Малакай стоят, оба уставившись на меня. У Малакая в руке газета, и его глаза выглядят... обеспокоенными, но в то же время немного раздражёнными.

Моё тело мгновенно понимает, что что-то не так. Забавно, как это делает ваше тело, оно просто знает, когда дела идут плохо или, вот-вот произойдёт что-то ужасное. Это заставляет вас быть настороже, возможно, как способ защитить себя, возможно, чтобы смягчить удар. Это не имеет значения, всё, что я знаю, это то, что я чувствую взгляд Малакая.

Он выглядит так, словно хочет наброситься на меня, и в то же время, как будто он вот-вот разобьёт мой мир вдребезги.

— Что-то не так, — говорю я Скарлетт.

Она смотрит на меня, улыбается, как будто волнуется не меньше меня, но не хочет, чтобы я это видела, и встаёт.

— Давай пойдём и выясним, что происходит.

Я снимаю наушники и медленно выхожу из комнаты. С моей лодыжкой в основном можно ходить, но она всё ещё немного болит, если я надавливаю на неё слишком сильно. Я протискиваюсь в дверь и останавливаюсь перед Малакаем.

— Что-то случилось.

Это не вопрос.

Это заявление.

Я знаю, что что-то случилось. Я просто не знаю, что именно.

— Возможно, ты захочешь присесть.

Его голос не только твёрд, но и говорит мне об одной вещи.

Это плохо.

Никто не говорит вам садиться, если это не так уж плохо.

— Малакай, — шепчу я, умоляя его глазами просто сказать мне, что происходит. — Пожалуйста.

У него суровое лицо, и это пугает. Он быстро смотрит на Скарлетт, а затем протягивает мне газету.

Я смотрю на первую страницу. На мгновение моё зрение затуманивается, и мне требуется мгновение, чтобы искренне поверить в то, что я вижу, но невозможно не заметить слова, нацарапанные поперёк обложки.

«Жертва автомобильной аварии наконец-то заговорил».

Это не кажется таким уж плохим, когда читаешь это таким образом, но всё дело в словах, которые следуют за этим, в картинках, во всём этом. Моё сердце словно останавливается, а по телу пробегают мурашки, когда я позволяю словам проникнуть в мой разум и буквально разбить моё сердце вдребезги.

«— Кейден Моррисон хранил молчание более года после того, как ужасный несчастный случай лишил его средств к существованию и карьеры. Кейден сказал, что пришло время ему высказаться, пришло время ему получить помощь и поддержку, которых он заслуживает. Местные репортёры взяли интервью у Кейдена о его ужасном испытании после того, как узнали, что любовь всей его жизни и женщина, ставшая причиной аварии, как было установлено, общается с местными байкерами, гастролирует с суперзвездой кантри-музыки Скарлетт Белл и оставляет его дома одного. Беспокоясь о том, что женщина, которую он любит, изменяет ему».

Нет.

Этого не происходит.

Я смотрю на фотографию обожжённого, изувеченного лица Кейдена на обложке. Это худшая из возможных фотографий, которую они могли бы использовать. Он выглядит сломленным и искалеченным, и снимок был сделан всего через несколько дней после того, как с него сняли бинты. Затем есть фотография, на которой мы со Скарлетт смеёмся, откинув голову назад, выглядим так, будто мне на всё наплевать.

Это была фотография перед нападением Трейтона на меня. До того, как всё пошло так плохо. Я выгляжу счастливой, свободной и буквально похожей на худшего человека на планете. Я лихорадочно переключаюсь на третью страницу, где находится остальная часть интервью. Мои глаза затуманиваются, а сердце учащённо бьётся, когда я читаю слова, которые официально отправляют мой мир по спирали вниз.

«— Вы можете рассказать нам о несчастном случае?»

Это первый вопрос.

От ответа Кейдена у меня скручивает желудок.

«— Мы ехали домой с ужина. Мы о чём-то спорили, я не уверен, о чём именно. Амалия повернулась ко мне и закричала. Я мало что помню, но помню, что сказал ей следить за дорогой. Она не послушалась. Она просто продолжала кричать и смотреть на меня. Затем внезапно мы потеряли управление. Я проснулся вот таким.

— Вы с Амалией оставались вместе после несчастного случая?»

Второй вопрос.

«— Да, мы были вместе. Я не винил её. Я знал, что она не стала бы намеренно причинять мне боль. Это был несчастный случай. Именно её действия после несчастного случая разбили мне сердце.

— Что это были за действия?»

Мои глаза затуманиваются, когда он отвечает на этот вопрос откровенной ложью. Грязная, непристойная ложь.

«— Ну, мы были вместе больше четырёх лет. Она утверждала, что любит меня, и что моё... лицо... оно никак не повлияло бы на то, что она чувствовала ко мне. У меня были круглосуточные сиделки. Я не мог ходить. Я всё ещё едва могу ходить. Амалия стала навещать меня всё реже и реже, я пытался дозвониться, пытался достучаться до неё, но она уехала на гастроли. Её не было несколько месяцев.

— Почему она поехала в турне, когда знала, что тебе нужна её помощь?»

Я качаю головой. Нет. Нет. Этого не происходит. Почему он так поступает со мной? Это его идея мести? Он что, пытается мне отомстить? В какую, чёрт возьми, игру он играет? Это потому, что он знает, что я проводила время с Малакаем?

«— Я не знаю, почему она решила отправиться в турне. Я умолял её не делать этого. Она сказала, что ей нужно следовать за своей мечтой. Что я больше не могу откладывать её жизнь. Я спросил её, всё ли кончено, хочет ли она, чтобы я просто жил дальше, и она сказала мне «нет». Что она любила меня. Что она не уедет надолго. Я поверил ей. Я любил её. Я хотел, чтобы она следовала своим мечтам, поэтому я ждал, когда она вернётся.

— Что случилось потом? Ты недавно узнал, что она встречается с местным байкером?»

Нет. Нет. Нет.

«— Да, я узнал, что она встречается с кем-то другим. У меня есть фотодоказательства того, что она катается с ним на заднем сиденье его мотоцикла. Она редко навещает меня, а когда навещает, то держится отстранённо. Я слышал, что она имела дело с плохими вещами, что её жизнь начала поворачиваться к худшему. С тех пор, как она начала гастролировать со Скарлетт Белл и проводить время с этими байкерами, она... другая.

— Как же так?

— Я не хочу этого говорить, но я думаю, что она приложила руку к некоторым плохим вещам. Иначе зачем бы ей проводить время с людьми, которые ей никогда не были интересны?

— И ты думаешь, она тебе изменяла?

— Я знаю, что так и есть. Чего я не понимаю, так это почему она просто не хочет сказать мне, что между нами всё кончено. Если она не хочет быть со мной, она всегда может уйти. Никто её не останавливает.

— Вы любите её, мистер Моррисон?

— Всем сердцем. Меня убивает то, что я наблюдаю за тем, как это происходит. Я должен был рассказать об этом несчастном случае. Я должен был рассказать свою историю. Я живу в агонии. Любовь всей моей жизни бросает меня ради местных преступников и звезды кантри-музыки.

— Как вы думаете, ваша внешность как-то связана с её внезапной переменой чувств?»

Боже.

Этого не происходит.

Это не так.

«— Да. Я думаю, что это имеет к этому самое непосредственное отношение. Она чувствует себя виноватой, поэтому остаётся со мной, но на самом деле она меня не любит. Она проводит своё свободное время с мужчинами гораздо красивее, которые сильнее и лучше для неё. Но я был бы хорош для неё, если бы мог. Она просто не даёт мне шанса. Красота только на поверхности, я бы хотел, чтобы она помнила ту любовь, которую мы разделяли до несчастного случая.

— И как вы думаете, её внезапный приход в музыку кантри и время, проведённое со Скарлетт Белл, усложнили восстановление ваших отношений?

— Да. Без сомнения. Было известно, что Скарлетт Белл совсем недавно общалась с теми же байкерами. Она чуть не погубила свою собственную карьеру. Теперь она ведёт мою девушку по тому же пути.

— Большое спасибо, что уделил мне сегодня время, Кейден».

Я захлопываю газету дрожащими пальцами и поднимаю взгляд. Скарлетт всё это время стояла рядом со мной, я даже не осознавала этого, пока её тёплая рука не легла мне на плечо, но мой взгляд устремился прямо на Малакая.

— Это правда?

Я не знаю, как ответить на это, не сделав всё намного хуже. Он смотрит на меня так, как будто я его подвела, как будто я только что навсегда изменила его мнение обо мне. Это не то, чего я хотела, это никогда не было тем, чего я хотела. Я должна была сказать им правду раньше, потому что теперь не будет иметь значения, что я скажу, я буду звучать, как худший человек в мире.

— Малакай, — шепчу я.

— Это, блядь, правда? — он рычит, и я вздрагиваю.

Мне не нужно слышать звук, чтобы почувствовать гнев, который его слова направляют прямо в мою сторону.

— Пожалуйста, — говорю я дрожащим голосом. — Позволь мне объяснить.

— Просто ответь, — произносит Маверик спокойным, но твёрдым голосом. — Это правда или нет?

— Не в том смысле, в каком он это сформулировал, — пытаюсь сказать я, но моё сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди. — Он выставил меня... ужасно. Но это не так, совсем не так.

— Так ты, блядь, лгала? — говорит Малакай, и от предательства и боли в его глазах мне хочется свернуться калачиком и умереть.

— Нет, — хриплю я. — Я никогда не лгала. Я никогда не рассказывала эту историю. Я просто... если ты позволишь мне объяснить. Если ты позволишь мне рассказать вам, что произошло на самом деле.

— Я думал ты та грёбаная самая.

С этими словами он поворачивается и выходит. Я смотрю ему вслед, и первая слезинка скатывается по моим щекам, за ней следуют другие. Он меня ненавидит. Он имеет на это полное право. Мне следовало сказать ему с самого начала, но я и представить себе не могла, что всё может обернуться так ужасно. Я никогда не думала, что Кейден когда-нибудь сделает что-то подобное. Даже при всей его ярости я никогда не думал, что он на такое способен.

Маверик поворачивается, и я наблюдаю, как он подходит к Скарлетт. Они начинают говорить, но моё зрение слишком затуманено, чтобы обращать какое-либо внимание на то, что они говорят. Обмен репликами доносит их голоса, а я просто стою там, безучастная. Они ссорятся, я вижу это по тому, как Скарлетт размахивает руками. Она сердита.

Она не должна злиться.

Это моя битва, а не её.

Маверик поворачивается, бросая на меня сердитый взгляд, а затем тоже выходит.

Скарлетт спешит ко мне.

— Милая, ты в порядке?

— Тебе не следовало ссориться из-за меня с Мавериком, — шепчу я едва слышно.

— Маверик может отсосать у меня, — говорит она, глядя прямо на меня. — Возможно, он и не хочет тебя выслушать, но я готова. И Малакай может пройти во второй раунд. Придурок.

Это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, на долю секунды.

Но реальность ситуации такова, что Кейден фактически заставил меня заплатить за то, что я сделала.

— Давай прогуляемся, — говорит мне Скарлетт, беря меня за руку и переплетая её со своей. — Пришло время тебе рассказать мне историю.

Да.

Я думаю, что пришло время.

Глава 10

Амалия

Тогда

— Я предполагаю, что между нами всё кончено, но я хотела убедиться, — шепчу я Кейдену.

Это первый раз, когда я вижу его с тех пор, как он вернулся домой.

Он не позволял мне навещать его, но в конце концов впустил меня.

Он живёт со своими родителями, в слишком большом доме, но они обеспечивают ему необходимый уход, что важнее всего остального. Ему нужна помощь, которую они могут себе позволить, и они позаботятся о том, чтобы он получил лучших из лучших.

— А ты как думаешь? — он плюёт в меня, глядя прямо сквозь меня. — Конечно, между нами всё кончено. Я тебя терпеть не могу, Амалия.

Это больно.

Я не люблю Кейдена, но, видя его таким, моё сердце разрывается на части, потому что это не его вина, и он имеет полное право испытывать неприкрытый гнев. Я бы не пожелала ничего подобного своему злейшему врагу, не говоря уже о мужчине, которого когда-то действительно любила.

— Мне жаль, Кэйден. Я знаю, это ничего не значит, но...

— Конечно, это ничего не значит, — рявкает он. — Для меня это ничего не значит. Вообще ничего, блядь. Не приходи сюда, ведя себя так, будто я тебе небезразличен, мы оба знаем, что ты здесь только из чувства вины...

— Я действительно забочусь о тебе, Кейден... Я на самом деле…

— Чушь собачья! — рявкает он. — Ты изменила свой мотив только из-за несчастного случая, если бы этого никогда не случилось, ты бы уже была на пути к тому, чтобы начать свою новую жизнь прямо сейчас.

Он прав, и от этого становится ещё больнее.

— Кейден, — шепчу я со слезами на глазах. — Мне жаль.

— Перестань извиняться! — рявкает он. — Теперь это ни хрена для меня не значит.

Я вздрагиваю.

Я не знаю, что ещё я могу сказать или сделать.

Прямо сейчас, я беспомощна.

Я больше не знаю, что правильно.

— Я буду здесь каждый день, я помогу тебе всем, чем смогу. Я сделаю всё, что угодно.

— Я не хочу, чтобы ты находилась здесь каждый день, — кричит он. — Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома и из моей жизни.

Он, сам того не осознавая, бросается вперёд и падает со своего инвалидного кресла. Кейден с глухим стуком приземляется на пол. Я быстро наклоняюсь, пытаясь помочь ему, сердце бешено колотится.

— Отпусти меня, — кричит он, отталкиваясь руками. — Отпусти меня, грёбаная сука!

В его глазах холод, который проникает глубоко в мою душу.

Он действительно ненавидит меня.

Вбегает его мать, опускается на колени и зовёт сиделку.

— Прости, — шепчу я, слёзы катятся по моим щекам.

— Убирайся! — кричит он. — Убирайся!

Я поворачиваюсь и выбегаю из дома с затуманенными глазами, не обращая ни на что внимания. Я приехала сюда на автобусе, поэтому выбегаю на улицу и, не раздумывая, бросаюсь на дорогу. Я забыла, что не слышу, такое иногда случается, особенно когда я расстроена, и я совершаю глупости, в которых обычно полагаюсь на свой слух. Раздаётся сигнал клаксона, и я кричу, падая на дорогу и закрывая лицо руками, чтобы попытаться заглушить звук.

Гудки продолжают реветь.

Кто-то выходит из машины и подходит ко мне, мужчина. Он наклоняется и осторожно дотрагивается до моего плеча. Я поднимаю на него взгляд, машины проносятся мимо, дико сигналя нам, и он тепло улыбается.

— Ну же, — говорит он. — Давай поднимем тебя.

Он помогает мне подняться и сойти с дороги, и когда мы добираемся до обочины, я показываю на свои уши. Его глаза расширяются, и он кивает. Я начала изучать язык жестов, и несколько человек начали использовать его вместе со мной, но в основном я предпочитаю читать по губам. Мне так легче. Мужчина смотрит на меня и спрашивает:

— Ты меня понимаешь?

Я киваю.

— Ты ранена?

Я качаю головой.

— Я просто ждала автобус, я не подумала и выбежала на дорогу...

— Всё хорошо. Тебя подвезти?

Я качаю головой.

— Нет, — шепчу я. — Мне и здесь хорошо. Автобус скоро прибудет. Спасибо, что помог мне.

Он убеждается, что со мной всё в порядке, а затем возвращается в свою машину и уезжает. Когда я снова остаюсь одна, я зажимаю уши руками и плачу.

Чёрт возьми.

Почему мой мир принял такой уродливый оборот?

Конечно, я этого не заслуживала... не так ли?

***

Амалия

Сейчас

— С чего мне начать? — говорю я, пока мы идём.

Я быстро бросаю взгляд на Скарлетт, и она одаривает меня тёплым взглядом.

— Я буду слушать с самого начала.

Она продолжает держать меня, и я начинаю говорить.

— Мы были вместе всё то время, что он рассказывал журналистам. Мы не были близки, как он предполагал. У него была склонность к драматизму, и мы были не лучшей парой. Я пыталась, я действительно любила его, но это тянуло меня вниз. Он был таким серьёзным. Такой сдержанный. Каждый раз, когда я пыталась уйти, он этого не принимал. Он заставлял меня чувствовать себя такой виноватой и убеждал, что я была неправа, так что в конце концов я оставалась.

Скарлетт нежно сжимает меня, давая понять, что она всё ещё слушает.

— В конце концов я решила, что с моей стороны несправедливо продолжать оставаться с ним, когда я счастлива с ним по-настоящему, поэтому я сказала ему, что всё кончено. Моя вина была в том, что я действительно сделала это в машине, как он и сказал. Кейден разозлился, не захотел этого принимать, а потом велел мне съехать на обочину, чтобы мы могли поговорить. Я сказала, что мы подождём, пока не доберёмся до дома, и он потянул на себя руль, крича мне, чтобы я съехала на обочину. Машина потеряла управление.

Я прерывисто вздыхаю, заново переживая тот ужасный момент, как будто это было вчера.

— Машина перевернулась и покатилась, а когда наконец остановилась, я была ранена, причём довольно сильно. Я ничего не слышала, из моих ушей текла кровь, а ноги не слушались. Я продолжала приходить в сознание и терять его. Кто-то пришёл и вытащил меня оттуда. Мне удалось помочь им вытащить Кейдена, но что-то вызвало пожар, и машина загорелась. Он застрял, и большая часть его тела обгорела прежде, чем мы смогли его вытащить. Мы действительно вытащили его прямо перед тем, как машина взорвалась.

Скарлетт снова сжимает руку, на этот раз чуть дольше. Я смотрю прямо перед собой и продолжаю говорить. Если я посмотрю на неё, на глаза навернутся слёзы, и я никогда не смогу их остановить.

— После этого был долгий путь. Для нас обоих. Мой слух был необратимо повреждён, но положение Кейдена было намного хуже. Он не мог ходить и получил серьёзные ожоги. Когда он выписался из больницы, ему пришлось пройти курс интенсивной терапии, и он до сих пор в состоянии сделать лишь несколько шагов. Он переехал в дом своих родителей, где они наняли сиделок.

Мне неприятно думать о том ужасном времени, когда он впервые вернулся домой и всё было ужасно. Новый мир, с которым он не был знаком. И ненависть в его сердце, которая глубоко горела ко мне.

— Он ненавидел меня. Из-за пожара, который я не смогла потушить. Он презирал меня и дал об этом знать. Я разрушила его жизнь. Он не хотел, чтобы я была рядом. Я продолжала приходить. Каждый день. Целую вечность его родители отказывались от меня. Они не позволяли мне увидеться с ним. Но я продолжала появляться, каждый божий день, и в конце концов они решили, что я в долгу перед ним. Поэтому они впустили меня.

Скарлетт останавливается у скамейки в парке, и мы обе садимся. Она поворачивается ко мне, глаза печальные, лицо искреннее. Она тянется к моим рукам.

— Вы двое всё ещё вместе?

— Нет. Мы не были вместе после несчастного случая. Он сказал мне ясными словами, что всё кончено, и он не хочет иметь со мной ничего общего. Конечно, это мог быть гнев и ненависть, но он ясно дал это понять, и мы оба знали, что всё кончено. Я никогда не давала никаких обещаний. Я просто хотела внести свой вклад, остаться с ним, потому что он этого заслуживал.

— Если он тебя так сильно ненавидит, почему он позволил им опубликовать эту статью?

Я качаю головой.

— Я не уверена. Честно говоря, нет. Может быть, из-за гнева на то, что я начинаю двигаться дальше по своей жизни. Может быть, из-за какой-то затаённой ревности. Я действительно не знаю. Всё, что я знаю, это то, что он сделал это, чтобы уничтожить меня. Чтобы заставить меня страдать за то, что я причинила ему боль. Я не знаю.

— Но это была не твоя вина, Амалия.

Я смотрю на неё широко раскрытыми глазами.

— Я стала причиной несчастного случая.

— Нет, милая. — Она сжимает мою руку. — Он виновен. Он потянул на себя руль. Он решил пойти на этот риск. Никто не смог бы управлять этой машиной. Никто. Ты не обязана ему всем, что ты ему давала. Звучит так, будто он манипулирует тобой, и, милая, ты ему это позволяешь.

Я качаю головой, и мои глаза наполняются слезами.

— Я отняла у него всю его жизнь. Мне не следовало заводить разговор в машине. Если бы я подождала, пока вернусь домой, несчастного случая никогда бы не случилось. Я была эгоисткой, я не подумала, и это стоило ему всей его жизни.

— Он всё ещё жив, милая. Он всё ещё здесь. Ты его не убивала.

— Я так же хороша, как...

— Нет, — говорит она, перебивая меня. — Нет, Амалия, ты неправильно мыслишь. Ты загоняешь себя в угол чувством вины, которое не твоё дело брать на себя. Ты не была виновником этого несчастного случая и не разрушала его жизнь. Это был несчастный случай. Несчастные случаи случаются постоянно. Он может случиться завтра со мной и Мавериком, это может случиться с кем угодно.

Я смотрю на неё, и моя нижняя губа дрожит. Глубоко внутри, в самых тёмных уголках, которые я заперла, я знаю, что она права. Я знаю это, но моё тело как будто отвергает эту идею, саму мысль, потому что я не могу смириться с истинной реальностью ситуации. И это значит, что, возможно, она права, и, возможно, я слишком долго жила с этим чувством вины.

Но в ту секунду, когда эта мысль приходит мне в голову, мой разум автоматически отвергает её.

—Теперь это не имеет значения, — говорю я ей, потому что споры о том, была ли это моя вина или нет, не отменят того факта, что это произошло. — Это случилось. Кейден решил, что хочет, чтобы я пострадала за это, и ему это удалось.

— Он добьётся успеха, только если ты ему позволишь. То, что он сказал о тебе, было ложью, Амалия. И единственная причина, по которой это было напечатано, заключалась в том, что им понравилась хорошая история обо мне. Если бы моё имя не было упомянуто, они бы и не взглянули на него во второй раз, и он это знает.

— Это повлияет на меня; люди на концертах, фанаты — все они прочтут это, и никто не захочет, чтобы я играла.

Лицо Скарлетт каменеет, и она говорит строгим голосом:

— Что ж, ты всегда будешь играть со мной, так что им придётся смириться с этим, или им также придётся смириться со мной. Я этого не допущу. Это утихнет. Я знаю, сейчас так не кажется, но так и будет, и ты снова вздохнёшь свободно.

Скарлетт резко поворачивает голову, и мы видим группу девушек, приближающихся к нам, они достают телефоны и радостно визжат. Должно быть, она услышала, как они окликнули её. Она выдыхает и надевает свою лучшую улыбку, встаёт, раздаёт автографы и фотографируется с ними. Когда они уходят, она возвращается и садится рядом со мной.

— Давай убираться отсюда, или нас никогда не оставят в покое.

Я киваю и встаю, но прежде чем мы начинаем идти, я поворачиваюсь к ней.

— Скар?

— Да?

— Малакай ненавидит меня.

Она качает головой.

— Нет, милая, он не ненавидит. Он просто... ранен. Он чувствует себя разочарованным из-за того, что ты ему не рассказала. Он думает, что у тебя был кто-то другой. Но он узнает правду и будет вести себя хорошо.

— Я никогда не хотела ему лгать, — признаю я. — Или любому из вас. Я просто... Мне было так стыдно.

Лицо Скарлетт смягчается.

— Что ж, я больше никогда не хочу слышать эти слова из твоих уст. Мы любим тебя, Амалия. Все мы. Ты — часть этого. Мы — семья. То, от чего страдаешь ты, страдаем и мы. Не позволяй этому мужчине больше унижать тебя и ни при каких обстоятельствах не стыдись. Тебе нечего стыдиться.

— Большое тебе спасибо, — шепчу я, встречаясь с ней взглядом. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она сияет.

— Аналогично. В выходные у нас шоу на ежегодной ярмарке, отправляйся туда и покажи им, из чего ты сделана, и напичкай всех остальных. И если этот мужчина продолжит приставать к тебе и лгать, я разберусь с ним.

Я смеюсь, так благодарна ей в этот момент.

— Я думаю, мне лучше повернуться лицом к музыке, но с какой песни мне начать?

Она улыбается, а потом её глаза становятся серьёзными.

— Сначала разберись с Кейденом. Потом Малакай.

Верно.

Две птицы.

Один камень.

Глава 11

Амалия

Сейчас

— Он не хочет тебя видеть.

Мать Кейдена стоит в дверях, глядя на меня ледяными глазами. Обычно я уклоняюсь от их обжигающих взглядов, но решаю, что прямо сейчас я буду стоять на своём. На этот раз. Я устала от того, что мной помыкает эта семья. Случайность это или нет, но эта статья была откровенной ложью, и её никогда не должно было быть. Возможно, я многого заслуживала, но этого я не заслуживала.

И им пора остановиться.

Совсем.

— Мне всё равно, хочет он меня видеть или нет, — говорю я ей, мой голос твёрже, чем когда-либо в её присутствии. — Если он не хочет, чтобы я обращалась за юридической консультацией из-за его лжи, тогда он встретиться со мной и поговорит.

На её лице на мгновение появляется удивление, прежде, чем она говорит:

— Ты ничего не можешь сделать юридически, когда он просто сказал правду.

— Мы с тобой обе знаем, что это было неправдой. Я могу принять своё участие в несчастном случае, но я не позволю выставлять себя обманщицей и эгоистичной женщиной. Мы не вместе. Мы не были вместе с тех пор, как произошёл несчастный случай. Мы обе это знаем. И он тоже. Я не делаю ничего плохого. Он тот, кто хочет, чтобы я убралась из его жизни, и всё же я всё ещё здесь, каждый проклятый день терплю его оскорбления. И твои.

— Будь очень осторожна, Амалия.

— Впусти меня или я свяжусь с адвокатом и продолжу расследование. То, что он опубликовал, было клеветой.

Она качает головой.

— Давай вперёд, нет никаких доказательств того, что вы не были вместе, вообще никаких. Он имел полное право выразить свой гнев, и ты обязана это принять.

С меня хватит.

Хватит.

Я устала от того, что мной помыкают эти люди. За то, что меня заставляют жить с чувством вины каждый божий день моей жизни. Возможно, я никогда не прощу себя за тот несчастный случай, но это мой выбор и моё бремя, с которым я должна жить. Что касается остального, то я этого не заслуживаю. Скарлетт была права, Кейден тоже сыграл свою роль в том несчастном случае. И в глубине души он это знает.

Я устала от того, что надо мной издеваются.

Эта семья.

Кейден.

Трейтон.

Моя собственная мать.

Достаточно.

— Я ему ничего не должна, — огрызаюсь я, впервые повышая голос. Прошло так много времени с тех пор, как я делала это в последний раз, что это кажется мне чуждым, но в то же время невероятно приятным. Даже освобождающе. — В тот день он не сел за руль машины, но дёрнул его, в результате чего мы съехали с дороги. Он это знает. Ты просто этого не признаёшь, потому что была счастлива позволить мне взять всю вину на себя. С тех пор я была рядом с ним, даже когда он ничего не делал, кроме как оскорблял меня и обращался несправедливо. Я покончила с этим. Я не буду жить с его ложью, распространяемой по всему городу. Я человек, и я тоже заслуживаю хоть какого-то чёртова уважения!

Я выкрикиваю последние слова, и её лицо вытягивается, на нём отражается шок.

— А теперь впусти меня, или, да поможет мне бог, я обязательно опубликую историю о нём. У меня есть средства. Если он хочет солгать, я могу с таким же успехом внести свою лепту. Если ты не хочешь, чтобы это случилось, если ты не хочешь, чтобы имя твоей семьи было запятнано, тогда я предлагаю тебе впустить меня, чёрт возьми!

Она отходит в сторону.

На мгновение я в шоке.

Я так потрясена, что просто смотрю на неё.

Она остаётся в стороне, её глаза ледяные, но она знает, что я права. Если бы я захотела, я могла бы нанести этот удар и вывалять имя Кейдена и его семьи в грязи. Конечно, я бы этого не сделала, потому что я не бессердечный человек, но она знает, что я могу.

И это всё, что ей нужно.

— У тебя есть пять минут. Затем я больше никогда не хочу тебя здесь видеть.

Я резко киваю.

— Поверь мне, ты больше меня не увидишь, как только я здесь закончу.

Я вхожу в дом и направляюсь к покоям Кейдена, открывая дверь без стука. Он делает какие-то упражнения с Пенелопой. Он стоит, обеими руками держась за длинные серебряные перила, и они что-то делают с его ступнями. Когда они слышат, что я вошла, оба останавливаются и смотрят на меня. Мои глаза смотрят прямо на него.

У него не было возможности заговорить.

Не в этот раз.

— Я скажу это один раз, и только один раз. Затем, ты никогда больше меня не увидишь. Я даю тебе неделю на то, чтобы отказаться от своей истории и сказать правду. Если ты этого не сделаешь, я выпущу свою собственную версию. Уверяю тебя, я могу сражаться так же упорно и так же сильно, как и ты, Кейден. Я устала от того, что мной помыкают. Ты можешь говорить всё, что хочешь средствам массовой информации, своим друзьям и своей семье, но мы с тобой оба знаем, что ты знаешь правду. Ты знаешь, что на самом деле произошло в тот день в машине.

Взгляд Пенелопы возвращается к Кейдену, а затем снова ко мне.

Я продолжаю:

— Ты знаешь, что не я была причиной того несчастного случая. Ты знаешь, что сам спровоцировал эту аварию, разозлившись и схватившись за руль. Я могу взять на себя вину, я могу принять свою сторону, я знаю, мне не следовало пытаться порвать с тобой в машине, знаю, что я наполовину ответственна за то, что произошло, но, чёрт возьми, Кейден, ты тоже. И ты это знаешь. Так что придумывай любую ложь, которая поможет тебе лучше спать по ночам, я покончила со всей этой ситуацией. Я уже больше года прихожу сюда каждый день и подвергаюсь твоим оскорблениям. Я жила с чувством вины. И стыдом. И моими собственными проклятыми ранами и демонами. Никто меня не прикрывал, ты меня слышишь?

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Никто не присматривал за мной, никто не защищал меня. У меня не было никого, кто заботился бы обо мне или помог мне встать на ноги. Мне жаль, я говорю это всерьёз. Я всегда, до конца своей жизни, буду сожалеть о том, что произошло той ночью в машине. Но я не собираюсь провести остаток своей жизни, утопая в этом. Мы не были вместе после несчастного случая, ты это знаешь, я это знаю, так что тебе никогда не было необходимости распространять такую отвратительную ложь обо мне.

Я делаю ещё один глубокий вдох и заканчиваю:

— Ты хотел, чтобы я исчезла из твоей жизни, и я могу заверить тебя, что это последний раз, когда ты меня видишь. Я желаю тебе всего наилучшего, Кейден. Я действительно так думаю. И, как я уже сказала, я буду вечно сожалеть. Я ждала, что ты простишь меня, но ты никогда этого не сделаешь, так что я собираюсь пойти дальше и простить себя. Измени историю, я умоляю тебя, потому что я этого не заслуживаю, и ты это знаешь.

Я смотрю на Пенни и улыбаюсь ей.

— Хорошенько заботься о нём, Пенни. Но никогда не позволяй ему вытирать об тебя ноги.

Её взгляд метнулся к Кейдену, а затем обратно ко мне.

Он уже это делает. Я вижу это по её лицу.

— Прощай, Кейден.

С этими словами я поворачиваюсь и выхожу.

И я чувствую себя так, словно вся тяжесть мира свалилась с моих плеч.

Как будто внезапно я снова могу дышать.

***

Амалия

Сейчас

Я возвращаюсь домой, чувствуя что-то в своей груди. Что-то освобождающее. Я имела в виду то, что я сказала Кейдену. Я всегда буду сожалеть о том, что произошло в той машине, но Скарлетт права, это было на нашей совести, и я никогда не смогу двигаться дальше по своей жизни, если, по крайней мере, не попытаюсь простить себя. Делая это, я должна избавиться от всего токсичного.

Это касается и моей матери.

Я знаю, что она любит меня по-своему, извращённо, но я также знаю, что она причиняет мне боль. Эмоционально, она разрушительна. Я больше не могу этого выносить. Она всегда будет моей матерью, но что ей нужно понять, так это то, что если она не может быть такой, то ей нужно оставить меня в покое, пока она не разберётся в этом. Её отсутствие любви ломает меня.

Я вхожу в свою квартиру, потому что знаю, что она будет там.

Последние несколько недель она чувствовала себя слишком комфортно, общаясь, не желая возвращаться в свой собственный дом. Мой отец вернулся на работу, но она ещё не уехала. Пришло время ей это сделать. Мне нужно вернуть себе личное пространство, но больше всего мне нужно избавиться от всей этой боли в груди. Обычно я мало говорю, я не говорю того, что чувствую, но сегодняшний день научил меня тому, что никто не прикроет твою спину, поэтому ты должен научиться прикрывать себя.

Я собираюсь начать это делать.

Во всех сферах моей жизни.

Когда я вхожу, она стоит на кухне и разговаривает по телефону. Она поворачивается, смотрит на меня и качает головой. В разочаровании? Я не знаю. Она рассказала Кейдену о Малакае, она начала эту войну, так что теперь она может взять на себя ответственность за свои действия. Она, наверное, прямо сейчас разговаривает по этому телефону, сплетничая об этом. Я прохожу мимо неё по коридору в свободную спальню. Я беру её чемодан, упаковываю её одежду и туалетные принадлежности и выхожу, ставя его на пол.

Её глаза расширяются.

Она вешает трубку.

— Что всё это значит, Амалия?

После этого я больше не даю ей возможности заговорить, потому что мой голос и мой тон — это сила, с которой нужно считаться, даже она должна понимать, что прерывание меня не принесёт ей пользы.

— Я собираюсь сказать то, что должна сказать, а потом ты соберёшь свои вещи, покинешь мою квартиру и отправишься домой.

Я не вздрагиваю, не отступаю и не смягчаюсь, когда произношу следующие слова.

— Прежде всего, ты должна знать, что я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, потому что ты моя мать, но тебе здесь больше не место. Тебе не место рядом со мной. Главное в том, чтобы привести ребёнка в этот мир, в том, что ты должна любить и защищать его во всём. Ты защищала не меня. Ты была нужна мне после того несчастного случая, но твой социальный статус и твои собственные эгоистичные потребности встали у меня на пути. Ты предпочла это своей собственной дочери, которая была в агонии. Затем ты продолжала наполнять меня чувством вины, хотя знала, ты знала, что я уже тону в нём. Ты не поддерживала меня и не любила так, как следовало бы. По крайней мере, я заслужила это от тебя.

Я делаю глубокий вдох. Её лицо ничего не выражает.

— Но что ещё хуже, так это позволить этому случиться, — я указываю на газету, которую она, очевидно, читала. — Ты рассказала ему о Малакае, ты подпитала его самые слабые стороны, зная, что он отреагирует. Ты публично унизила меня. Возможно, это было не напрямую, но это всё равно, что написала ту статью, потому что точно знала, что произойдёт, когда ты побежала к нему. Это не действия матери, которая любит своего ребёнка или даже испытывает к нему уважение. Ты не заслуживаешь меня, по крайней мере, пока ты в таком состоянии. Папа любит тебя, но иногда я задаюсь вопросом, почему. Может быть, он видит что-то, чего не вижу я, но всё равно, мне надоело, что со мной плохо обращаются.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю руку.

— Я твоя дочь, и я так долго хотела просто чувствовать, что ты любишь меня достаточно сильно, такой, какая я есть. Но ты этого не делаешь. Я заслуживаю этого от тебя. Итак, я собираюсь начать делать то, что лучше для меня. Сейчас я собираюсь развернуться и уйти. Я хочу, чтобы ты ушла к моему возвращению. Я говорила это раньше, и я имею это в виду, я люблю тебя. Если ты хочешь быть в моей жизни, я надеюсь, ты поймёшь эти слова и найдёшь способ дать мне то, что мне нужно. Если нет, что ж, думаю, я никогда не значила для тебя так много, как должна была бы.

С этими словами я поворачиваюсь и выхожу из своей квартиры.

Впервые в жизни я не плачу.

Я не ломаюсь.

Я не чувствую вины.

Я поступила правильно. Я делала то, что было лучше для меня.

Самое время, чёрт возьми.

Глава 12

Малакай

Гнев.

Ярость.

Ужас.

Я смотрю на фотографию передо мной, на мужчину, который утверждает, что он парень Амалии, мужчину, который утверждает, что она стала причиной несчастного случая и разрушила его жизнь. Мужчину, который застрял дома, искалеченный и сломленный, в то время, как она общается с байкерами и отправляется в турне. Добрых три четверти моего тела восстают против этой идеи, просто не может быть, чтобы она была такой хладнокровной. Ни за что.

Я не мог так неправильно истолковать её слова.

Она такая чертовски милая, такая чертовски чистая, как, чёрт возьми, это возможно, что всё это время она крутилась за спиной своего парня, оставляя его на попечение сиделки, в то время, как сама продолжает жить своей жизнью? Это кажется неправильным, но если это не так, то почему, чёрт возьми, она просто не сказала этого мне? Почему, когда я посмотрел ей в глаза и спросил, правда ли это, она просто не сказала «нет»?

Чёрт возьми, нет.

Это всё, что она должна была сказать, но не сказала.

Она этого не сделала, потому что это правда.

Это грёбаная правда.

Я вложил в неё свою грёбаную душу только для того, чтобы узнать, что она чёртова лгунья.

Блядь.

Черт возьми.

— Президент, — говорит Маверик, врываясь в мою комнату.

— Я чертовски занят, — реву я. — Какого хрена тебе нужно, Маверик?

Он свирепо смотрит на меня.

— Понимаю, братан. Поверь мне, когда я говорю, что понимаю это. Чертовски больно, как раскалённый нож в живот, но я бы не стал тебя перебивать, если бы не думал, что это важно.

— Что такое? — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Чарли пропала без вести.

— Что значит, она пропала без вести? Как она может пропасть без вести? Вероятно, она занимается дальнейшим изучением нашего бизнеса, и её никто не видел.

— Её не видели уже два дня, с тех пор как она была здесь в последний раз. Она вернулась, мы следили за ней, а потом она исчезла. Никто не видел, как она приходила или уходила из своего места, ничего. Она исчезла.

— Так она, блядь, сбежала? — я рычу, кровь бежит по моим венам, и мне кажется, что моя голова вот-вот взорвётся. — Я говорил тебе, что эта сука никуда не годится.

— Я не думаю, что она сбежала, — произносит Кода, входя в комнату, явно подслушав наш разговор. — Мейсон сказал, что в её квартире были люди, которые что-то вынюхивали, группа мужчин вошла и вышла с каким-то дерьмом. Искали что-то. Вероятно, свидетельства о нас. Если я прав, а, чёрт возьми, я обычно прав, я бы сказал, что наш парень заполучил её.

Боже. Блядь. Проклятье.

— Трей?

Маверик и Кода оба кивают.

— Да, Трей. Она задавала вопросы, очевидно, неправильного рода, и это, должно быть, дошло до него. Он понял это и забрал её, хрен знает, что он с ней делает, но я думаю, он отправит её обратно в качестве сообщения нам, — рычит Кода. — Вероятно, избитую до полусмерти, а то и похуже.

— Мы должны найти этого ублюдка, не можем больше ждать, — рычит Маверик. — Это становится опасным. Он нанесёт удар и уничтожит нас всех, если мы в ближайшее время ничего не предпримем.

— Какого хрена ты хочешь, чтобы я сделал? — реву я, ударяя кулаками по скамейке. — Пытаюсь найти этот кусок дерьма, но безуспешно. Ты хотел, чтобы у тебя были глаза и уши на месте, и он это понял. Не могу, блядь, убрать того, кого не могу найти.

— Одна хорошая вещь, которую мы знаем из этого, — говорит Кода с ледяным взглядом, — он близко, он просто хорошо умеет прятаться.

— Он может продолжать прятаться, — рычу я, вставая и отодвигая свой стул. — Но мне надоело, блядь, прятаться. Я собираюсь войти с оружием наперевес, пока этот кусок дерьма не вылезет наружу. Отныне мы будем дерзкими, устроим сцену и дадим ему понять, что мы настроены серьёзно.

— Как ты хочешь это сделать? — Маверик ухмыляется.

— Приведите мне несколько грёбаных наркоманов, я убью каждого из них, пока не узнаю имя, местоположение или дилера, который взаимодействует с ним. Я больше не буду притворяться милым.

— Он вернулся, — ухмыляется Кода. — Самое время, През.

— Найдите мне людей. Мне нужно заставить что-нибудь кровоточить.

Оба мужчины поворачиваются и выходят из комнаты.

Я хватаюсь за свой стол и швыряю его через всю комнату с такой силой, что он врезается в стену. Я издал сердитый рёв.

На хуй это.

На хуй Трейтона.

На хуй Амалию.

На хуй всё.

Мне надоело притворяться милым.

***

Амалия

Я нерешительно иду по коридору клуба к кабинету Малакая. Мейсон сказал мне, что это, вероятно, не очень хорошая идея, за ним последовал Бостон, который сказал мне, что это на самом деле не очень хорошая идея, но я не смогла сдержаться. Мне нужно с ним поговорить. Мне нужно рассказать ему всю историю целиком. Если он всё ещё ненавидит меня, тогда я не буду больше спорить, но он должен знать, что я не лгала, во всяком случае, не так, как он думает.

Я подхожу к его двери и распахиваю её, решив не стучать. Когда я вхожу, моё сердце замирает, когда я вижу симпатичную блондинку, сидящую верхом на нём на офисном стуле. Сейчас они оба полностью одеты, но я думаю, что несколько минут спустя они были бы уже раздеты. Он так быстро переметнулся? Ревность, подобно бушующему огню, разгорается у меня в животе, и я смотрю, испытывая такую боль и такой ужас от открывшейся передо мной сцены.

Его руки на её заднице, и он прижимает её к себе. Она хнычет, положив крошечные ручки на его большие плечи, и я знаю, что эта сцена не скоро выйдет у меня из головы. Это причиняет больше боли, чем всё, что я когда-либо испытывала в своей жизни. Боль пронзает мою грудь, и моя обида превращается в гнев, дикий, необузданный гнев.

Это, как если бы открылась дверь, которую я так долго держала запертой. Мягкая, милая Амалия. Слабая. Женщина, которой все помыкают. Я устала от этого. Так чертовски устала от этого. Я всегда буду мягкой, у меня большое сердце, но я не собираюсь продолжать жить этой жизнью, слишком боясь сказать то, что я думаю или чувствую.

Поэтому я делаю шаг вперёд и голосом, более сильным, чем когда-либо, приказываю:

— Убирайся!

Женщина дёргается и оборачивается, и глаза Малакая встречаются с моими поверх её плеч. Он выглядит удивлённым, но быстро стирает маску с холодным и сердитым выражением лица. Он может разозлиться. Это прекрасно. Теперь я тоже буду злиться. Мы можем бороться с этим до тех пор, пока всё не разрешится.

— Видишь, я занят, — бормочет он, бросая вызов моим глазам, в них темнота, которой я раньше не замечала.

Малакай может быть опасен.

Прямо сейчас я в ещё большей степени расстроена.

— Убирайся, или, да поможет мне Бог, я подойду туда и вытащу тебя за волосы. Выбор за тобой.

Женщина таращится на меня, разинув рот, но я держусь жёстко. Моя позиция. Выражение моего лица. Мой обжигающий взгляд. Она соскальзывает с его колен и что-то бормочет ему, прежде чем неторопливо выйти за дверь. Ясно, что ей на самом деле всё равно, она, вероятно, проскочит прямо в соседнюю комнату и найдёт кого-нибудь другого, чтобы прокатиться верхом.

А пока я смотрю на Малакая.

Он встаёт и направляется ко мне, лицо у него сердитое. Он выглядит устрашающе, когда вот так подкрадывается ко мне. Он похож на голодного льва. Очень злой, очень страшный лев. И всё же я не двигаюсь. Я стою на своём и скрещиваю руки на груди.

— Что заставляет тебя думать, что ты можешь войти сюда и приказать моей девушке уйти?

Я вздрагиваю.

Я знаю, он не имел в виду мою девушку, в том смысле, в каком это прозвучало, но всё равно это было больно. Жгучая ревность в моём животе всё ещё там, и она очень, очень реальна. Я опускаю её. Сейчас я не могу реагировать эмоционально. Он выслушает меня, нравится ему это или нет.

Я так чертовски устала от того, что мой голос никто не слышит.

— Потому что ты меня не выслушал, и будь я проклята, если буду сидеть сложа руки и принимать это. Ты меня услышишь, и я не уйду, пока ты этого не сделаешь.

Он приподнимает бровь, подходя ближе, останавливаясь передо мной так, что мы оказываемся почти нос к носу.

— Будь очень осторожна, Амалия. Мне не нравится, когда мне говорят, что делать.

Я смотрю ему в глаза.

— И мне не нравится, когда меня судят за то, о чём ты ничего не знаешь.

— Значит, ты не была причиной несчастного случая, который разрушил жизнь человека?

Я вздрагиваю, и он это замечает. Одна рука обвивается вокруг моего бедра и притягивает меня ближе, так что моё тело прижимается к его. Моё дыхание сбивается, а затем вырывается изо рта внезапным потоком. Моё тело мгновенно приходит в боевую готовность, и мои бёдра сжимаются. То, что он так близко, действует на меня, и я ненавижу это больше всего на свете, потому что хочу разозлиться на него.

Малакай очень усложняет это.

— Отпусти меня, — шепчу я.

— Тебе нравится? — рычит он, проводя руками по моей заднице и сжимая её. Я задыхаюсь и стараюсь не хныкать. Стараюсь не показывать ему, что его руки заставляют моё тело оживать. — Тебе нравится, когда ты заигрываешь с другими мужчинами, пока он сидит дома?

Во мне нарастает ярость, и я бью своими крошечными кулачками по его груди, но он не двигается.

— Да пошёл ты, Малакай. Ты ничего обо мне не знаешь.

Он отпускает мою задницу и подносит руку к моей щеке, обхватывая её, немного крепко.

— Я знаю, что думал, что ты самое милое чёртово создание, которое я когда-либо видел в своей жизни, но я начинаю думать, что ты просто львица, прячущаяся в теле котёнка.

— В этом нет никакого смысла, — огрызаюсь я. — И ты ничего не знаешь.

— Я знаю, твоему телу нравится, когда я провожу по нему руками, хотя этого не должно быть.

Его глаза похотливы и горят яростью и, если я не ошибаюсь, ревностью. Он выглядит так, словно хочет причинить мне боль и заняться со мной любовью одновременно. Самое худшее во всём этом то, что я хочу, чтобы он это сделал. И это злит меня ещё больше. Я должна была бы ненавидеть его. Я должна, но всё, чего я хочу, это притянуть его ближе и позволить ему делать со мной всё, что он захочет.

Я устала бороться с этим.

— Мне это не нравится, — выдыхаю я, не сводя с него глаз.

— Я чувствую, как покалывает твою кожу, когда я провожу по ней пальцами. Ты не невинна, Амалия. В глубине души ты плохая. Грёбаный дьявол. Что бы он почувствовал, узнав, что ты здесь?

Я снова пытаюсь оттолкнуть его и выплёвываю:

— Отвали от меня!

Он опускает руку, обхватывает меня за талию и поднимает с пола. Он так сильно прижимает меня к себе.

— Мне не нравится быть чьей-то забавой, чтобы избежать реальности.

— А мне не нравится, как ты меня держишь, отпусти меня.

— Тебе, блядь, это нравится, — выдавливает он, потирая моё тело о своё.

И я это делаю.

Мне это действительно нравится.

Так сильно.

— Отпусти меня, Малакай.

Он опускает голову, и его рот касается моей шеи, заставляя всё моё тело гореть от желания, которое я больше не могу сдерживать.

— Сейчас же, — пытаюсь я снова, но не могу справиться с придыханием, которое овладевает моим голосом.

Он знает, что я этого хочу.

Он также знает, что я ненавижу то, что хочу этого.

— Я не хочу тебя, — стону я, когда его рот прокладывает горячую дорожку вниз по моей шее, к плечам.

Он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

— Но ты, блядь, хочешь. Это то, что ты любишь, не так ли, дорогая? Ты любишь запретное. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Знаешь, что ему интересно, где ты?

— Твоя ревность отвратительна, — говорю я ему, снова пытаясь оттолкнуть его. — Ты ничего не знаешь ни о нём, ни обо мне, ни о чём подобном. Но я могу сказать тебе, что ты пр…

Он не даёт мне закончить предложение, разворачивает нас и прижимает спиной прямо к своему столу, наклоняется, поднимает меня и опускает мой зад на твёрдую древесину. Он встаёт у меня между ног, пальцами задирает моё платье, так что я обнажена перед ним, между нами только мои трусики и его джинсы.

— Я больше не хочу слышать твою жалкую грёбаную ложь. Ты хочешь этого, я дам тебе это любым способом, которого ты захочешь. Затем ты сможешь уйти и вернуться к своему парню.

— Ты такой упрямый осёл... — я пытаюсь снова, но он целует меня.

Он целует меня крепко и глубоко, с такой грубостью, что я наслаждаюсь гораздо больше, чем когда-либо думала. У него невероятный вкус, и интенсивность его поцелуя ещё больше заводит. Я раздвигаю ноги шире, и он придвигается, опуская руки к моим трусикам и нежно поглаживая влажную ткань вверх и вниз.

Он рычит, и я чувствую, как это прокатывается по моему телу.

Это самое невероятное чувство, которое я когда-либо испытывала.

Я не должна была этого делать. Он должен был выслушать меня.

Но будь я проклята, если смогу остановить его.

Если я буду честна, а это так, я не хочу его останавливать.

Я хочу почувствовать его.

Мне нужно почувствовать его.

Его пальцы скользят под края моих трусиков и находят мой вход, проникая внутрь. Я задыхаюсь, и наши губы отрываются друг от друга, когда с моих губ срываются хриплые стоны. Он суёт свой палец внутрь и наружу, поднимая меня всё выше и выше, а затем вытаскивает его. Я вскидываю голову и смотрю на Малакая похотливыми глазами.

Он подносит пальцы ко рту и посасывает их.

Моё тело воспламеняется, и глубоко внутри меня разгорается огонь.

Я ненавижу его.

Он нужен мне.

Немедленно.

— Ты можешь идти домой, ощущая мой вкус в своей киске, — хрипит он, стягивая джинсы и освобождаясь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он снова накрывает мой рот своим. Он останавливает меня. Каждый раз, когда я открываю рот, он убеждается, что я не могу говорить. Он хочет убедиться, что я не смогу рассказать свою историю. Потому что он не хочет её слышать, он не хочет слушать, но он должен. В конце концов, ему придётся это сделать. Я не успокоюсь, пока он не поймёт, что то, что он прочитал, неправда.

Я извиваюсь, пытаясь привлечь его внимание, но в этом нет смысла. Он просовывает две большие руки мне под задницу и наклоняет меня, затем оказывается у моего входа, надавливая, подталкивая, большая длина предупреждает меня о том, что он собирается сделать. Я задыхаюсь, и мои слова пропадают. Я не могу думать ни о чём другом, кроме того, что вот-вот произойдёт.

Что, чёрт возьми, я делаю?

Я бью кулаками ему в грудь, но он вталкивает кончик внутрь, и мой мир рушится. Я больше ничего не чувствую. Я больше ничего не вижу. Моя жалкая попытка заставить его остановиться превращается в ничто, когда он медленно входит в меня, растягивая, обжигая, пока я не начинаю задыхаться одновременно от боли и удовольствия.

— Я ненавижу тебя, — кричу я, когда он снова выходит и на этот раз резко входит обратно.

Он поднимает голову и смотрит на меня.

— Взаимно, чёрт возьми.

Потом он трахает меня.

Его большие руки держат меня за задницу, а его бёдра вдавливаются в меня, входя и выходя, заставляя моё тело взрываться от удовольствия, которого я никогда раньше не испытывала. Я задыхаюсь, хватаясь за его бицепс, повисая на толстой, выпуклой мышце и пытаясь вспомнить, что, чёрт возьми, я делаю.

Я не могу думать.

Это так приятно.

Так невероятно хорошо.

— О, Боже, — кричу я, ненавидя то, что он знает, что мне это нравится, ненавидя то, что он знает, что может заставить меня чувствовать себя так хорошо.

Его глаза не отрываются от моих, и он трахает меня сильнее, тела прижимаются друг к другу, моя задница горит, прижимаясь к столу. Он пробуждает во мне что-то дикое, чего я никогда не думала, что у меня есть, и это пугает меня. Я никогда раньше не позволяла мужчине так обращаться со мной, меня никогда не прижимали к столу. Гнев и абсолютная любовь, льющиеся из глаз Малакая, смущают и возбуждают меня.

Его эмоции воспламеняют мою душу.

Он толкается, сжав челюсти, не сводя с меня глаз. Я чувствую, как нарастает мой оргазм, начинающийся как медленное жжение глубоко в животе и нарастающий до тех пор, пока я больше не могу его сдерживать. Я запрокидываю голову и хнычу, когда самые невероятные ощущения взрываются в моём теле. Толчки Малакая становятся сильнее и быстрее, и когда я снова встречаюсь с ним взглядом, он почти в изумлении.

— У меня нет парня, — шепчу я, выдерживая его взгляд. — Не было его с тех пор, как произошёл несчастный случай. Он меня ненавидит. Я не люблю его. Это никогда не было тем, что ты прочитал.

Его губы приоткрываются, а глаза закрываются, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня, обретя своё собственное освобождение. Его толчки замедляются, и когда он останавливается, я кладу руки ему на грудь и отталкиваю его назад.

— Ты не верил в меня, — говорю я ему. — И, возможно, я это заслужила. Потому что я не рассказала тебе о Кейдене, а должна была. Но то, что ты прочитал — это не то, что произошло. Ты не дал мне возможности рассказать тебе. Ты лишил меня шанса. И ты причинил мне боль. Так что теперь, я лишаю тебя шанса.

Он отступает назад, его глаза напряжены, он просто смотрит на меня, рот плотно сжат, челюсти стиснуты.

Я прихожу в себя, чувствуя, как его тепло проникает в мои трусики, и моё сердце разрывается на части. Оно тут же трескается.

— Я лишаю тебя шанса со мной.

С этими словами я поворачиваюсь и выхожу за дверь.

Он не следует за мной.

Думаю, это ранит больше всего.

Глава 13

Малакай

Это чертовски обжигает.

Заставляет моё сердце чувствовать себя так, словно его разрывают на тысячу разных кусочков.

Я зол. И я чертовски разочарован. В себе самом. Я трахал её, как будто она была какой-то шлюхой, потому что я был так зол и так чертовски ревнив. Но когда она сказала мне, что я был неправ, и что она не была с тем другим неудачником, всё моё тело перестало работать. На несколько секунд всё, казалось, оцепенело.

Я ёбаный идиот.

Теперь она ушла, и я не знаю, как, чёрт возьми, я должен её вернуть. Я не дал ей ни единого шанса. Всё это время я говорил ей, что верю в неё, но когда пришло время, я отнял это у неё. Я взял его и раздавил. Я разрушил всё, во что она верила. Что в основном касалось меня.

Я ёбаный идиот.

— Извини, что прерываю, През, — говорит Кода, заходя в мою комнату с мрачным лицом. — Здесь есть человек, думаю, у него может быть информация. Подумал, что ты, возможно, захочешь разобраться с ним, учитывая то настроение, в котором ты явно находишься.

Я бросаю на него свирепый взгляд, но он не отступает. Кода редко от чего- либо отступает. Он просто смотрит мне в глаза, на его лице читается вызов. Он бросает мне вызов сразиться с ним. Он так же напряжён и зол из-за всей этой ситуации с Треем, как и я. Он знает, что мы ничего не добьёмся, и он знает, что Чарли в опасности из-за нас.

И он ненавидит, когда невинные люди подвергаются опасности в хороший день.

Не говоря уже об этом.

Я стою, мой гнев и неистовство пылают огнём внутри моего тела.

— Дай мне посмотреть на этого ублюдка. Мне нужно что-то, на чём можно выпустить пар.

Кода ухмыляется, в его глазах мерцает та темнота, которую он так хорошо скрывает. Я следую за ним к двери и выхожу в подсобные помещения на заднем дворе, где меня ждут Бостон, Маверик и Мейсон. Там мужчина с каменным взглядом, привязанный ремнями к стулу посреди сарая, свирепо смотрит на мужчин, его лицо уже окровавлено. Я думаю, они уже добрались до него. Я вхожу, не обращая ни на кого из них внимания. Я подхожу прямо к голубоглазому мужчине, который смотрит на меня снизу-вверх.

Нет сомнений, что он клиент.

Его лицо осунулось, кости торчат там, где их быть не должно. Белки его глаз жёлтые, и выглядит он дерьмово. Он что-то знает, я могу сказать это по его сжатой челюсти и по тому, как его глаза отказываются разрывать контакт. Он точно знает, о чём я собираюсь его спросить, и, судя по всему, он не собирается ничего мне рассказывать без боя.

Всё в порядке, я готов к бою.

— Я не начну со старомодной фразы о том, что мы можем сделать это лёгким или трудным путём, потому что ты это уже знаешь. Я просто-напросто предоставлю тебе выбор. Скажи мне то, что мне нужно знать, и ты выйдешь отсюда живым, чтобы продолжать свою жизнь. Не скажешь мне того, что мне нужно знать, и я вымещу на тебе этот дикий грёбаный гнев, бурлящий в моей груди, а потом всажу пулю тебе в череп. Попомни мои слова, я не лгу.

Он плюёт в меня.

Маленький грязный ублюдок.

Я поднимаю руку в перстнях и ударяю ею ему в лицо. Тошнотворный хруст его ломающегося носа приносит мне такое удовлетворение, что я делаю это снова. На этот раз кровь брызжет и попадает на меня, но мне наплевать. Я уже чувствую себя лучше, зная, что кто-то страдает. Возможно, в агонии, но приносящей удовлетворение.

— Я тебе ничего не скажу, — рычит он на меня, по его губе течёт кровь.

— Меня это устраивает, я просто продолжу разбираться с вами, ублюдки, пока один из вас не даст мне то, что мне нужно. Я не собираюсь тратить своё время на то, чтобы убеждать тебя. Если ты не хочешь играть в эту игру, я прикончу тебя прямо сейчас.

Я машу рукой, и Маверик выходит вперёд, протягивая мне пистолет. Глаза мужчины выпучиваются, и я сохраняю небрежное выражение лица, целясь ему в голову. Он что-то бормочет, а потом кричит:

— Вы его не найдёте. Он позаботился об этом. Убей столько из нас, сколько захочешь, ты и близко не подойдёшь.

— О, — говорю я небрежно, почти скучающим тоном. — Я планирую убить столько из вас, сколько захочу, исключительно для того, чтобы почувствовать себя лучше. Мне приятно избавлять мир от таких подонков, как ты.

Он ругается на меня на другом языке, и его глаза вспыхивают гневом.

— Получу ли немного «Удара» от тебя, прежде чем я уйду? — бормочу я. — Слышал, это хорошая штука.

Его глаза вспыхивают, и он начинает ёрзать на стуле. Он не хочет, чтобы я смотрел на его тело. Моя улыбка становится широкой, даже массивной.

— Ты не хочешь, чтобы я нашёл у тебя что-нибудь?

Его глаза выпучиваются, и он начинает ругаться ещё более неистово на другом языке. Обычно я не обыскиваю тела, кроме как в поисках бумажника или телефона, но этот человек возбудил моё любопытство. Поэтому я держу пистолет направленным на него и говорю Коде и Маверику.

— Обыщите его. Каждую его частичку.

— Я не прикоснусь к его заднице, братан, — бормочет Маверик. — Ни за что, чёрт возьми.

— Ты дотронешься до всего, к чему, чёрт возьми, я тебе прикажу прикоснуться, если это означает, что мы получим информацию.

Маверик свирепо смотрит на меня, и я улыбаюсь ему.

— Ты мой брат, но, чёрт возьми, иногда мне хочется вырубить тебя к ёбаной матери.

— Попробуй это, братан. Впрочем, позже. Начинай обыскивать.

Кода без колебаний раздевает мужчину, используя нож, чтобы разрезать его одежду вокруг верёвок, которыми он связан. Они вытряхивают одежду, находя телефон, бумажник, несколько карточек и немного наркотиков. Затем они действительно начинают обыскивать, надавливая ему на живот в поисках чего-нибудь твёрдого, и тогда Кода, не колеблясь, просовывает руку вниз по спине мужчины, заставляя его извиваться и ругаться.

Он достаёт ещё один телефон.

— Был зажат между ягодицами, отвратительный ублюдок, — бормочет Кода, бросая телефон Мейсону, который ловит его, а затем быстро роняет, проклиная его.

— Подними эту грёбаную штуку, она спрятана не просто так. Перестаньте быть грёбаными младенцами. Ты всё время имеешь дело с кровью, чёрт возьми.

— Кровь не так уж и близка к заднице мужчины, — ворчит Кода, подходя к раковине и трижды моя руки. Он бросает Мейсону пластиковый пакет, и Мейсон берёт телефон и другие вещи, а затем тоже моет руки.

— Что ж, — говорю я мужчине, — это всё, что мне от тебя нужно. Спасибо за твоё сотрудничество.

Он открывает рот, чтобы снова накричать на меня, но я нажимаю на курок. Пуля проходит прямо через его лоб и не выходит с другой стороны. Его голова наклоняется вперёд, и я поворачиваюсь к Маверику, но он не смотрит на меня, его взгляд устремлён на дверь. Я поворачиваюсь и смотрю через плечо, и от того, что я вижу, у меня кровь стынет в жилах.

Амалия стоит в дверях сарая и смотрит на меня, её лицо побелело, рот слегка приоткрыт.

Она видела, как я хладнокровно убил его.

Она всё это видела.

Она смотрит на меня так, словно только что увидела привидение.

Она поворачивается и выбегает, несколько раз споткнувшись.

— Блядь! — рявкаю я, бросая Маверику пистолет. — Блядь! Почему никто из вас, ублюдков, не сказал мне, что она там была?

— Она открыла дверь, когда ты нажал на курок, босс, — отвечает Мейсон. — Ты бы не смог остановить это, даже если бы попытался.

— Ёбаный на хуй. Вы трое разберитесь с этим дерьмом. Избавься от этого тела. Посмотрите, сможете ли вы найти что-нибудь по этим телефонам. Я скоро вернусь.

Я выбегаю из сарая и направляюсь к парадным воротам, но она уже уехала, её машина исчезает на улице.

Какого хера она заявилась в сарай? Никто из моих людей никогда бы не сказал ей спуститься туда, и, насколько я знал, она ушла.

Она только что увидела меня в худшем виде, залитого кровью и всаживающего пулю в голову другому мужчине. Как будто того, что я, блядь, причинил ей боль, было недостаточно, теперь она это увидела.

Я, блядь, потеряю её.

Я чувствую это до глубины души.

И я, чёрт возьми, этого не допущу.

Я должен это исправить.

Как-то.

***

Амалия

— О, милая.

Лицо Скарлетт смягчается, когда она смотрит на меня, выражение её лица говорит само за себя. Ей жаль меня, но на самом деле она не знает, что с этим делать.

Она приняла Маверика. Несмотря ни на что.

Эти вещи её не пугают.

Они пугают меня.

Интересно, если бы она увидела, как Маверик приставил пистолет к чьей-то голове и нажал на курок, встревожило бы её это? Будет ли это беспокоить её так же, как беспокоило меня, или она просто примет, что это часть того, кто он есть, и будет двигаться дальше?

Я закрываю глаза, пытаясь прогнать этот образ из головы, но безуспешно. Я не могу этого не заметить, как бы сильно ни старалась. Картина того, как Малакай держит этот пистолет, смотрит в лицо безымянному мужчине и нажимает на спусковой крючок, навсегда запечатлелась в моей памяти. То, как голова мужчины просто поникла, вся жизнь ушла из его глаз. Именно так. В одну короткую секунду у него больше не было жизни.

Именно так.

Интересно, это ли напугало меня больше всего?

Возможно.

Скарлетт берёт меня за руку и трясёт, заставляя взглянуть на неё.

— Эй, я знаю, то, что ты увидела, ужасно, я была бы в ужасе, если бы увидела Маверика в такой ситуации, но ты же знаешь, что это их мир, Амалия. Ты же знаешь это.

— Знаю, — тихо говорю я. — Я просто никогда не видела Малакая таким. Он всегда был пугающим, но в нём всегда была такая мягкость, что я чувствовала её прямо в своём сердце. Я никогда его не боялась.

— И сейчас ты не боишься, ты просто в лёгком шоке, потому что до тебя дошла реальность того, с чем ты имеешь дело.

— Я сказала ему, что всё кончено, — признаюсь я ей. — Что у него нет никаких шансов со мной. Даже несмотря на то, что между нами с самого начала ничего не было.

Её глаза немного расширяются.

— Ты сказал ему, что у него нет шансов? Ты действительно так себя чувствуешь?

Я качаю головой, глядя на свои руки.

— Нет, но я была так ревнива и так зла. С ним в комнате была ещё одна женщина, и я была так переполнена эмоциями из-за Кейдена. Я просто сказала что-то, что угодно, чтобы причинить ему боль. Я хотела причинить ему боль.

— Послушай меня, — говорит она, когда я снова поднимаю на неё взгляд. — Я знаю, что ты чувствуешь. То, через что ты прошла, повлияет на твои эмоции, и это совершенно нормально. Тебе не нужно сожалеть о том, что ты действовала в соответствии с ними. Малакай заботится о тебе, и если он заботится так сильно, как я думаю, он не сдастся, пока нет, хорошо?

— И то, что я увидела? — говорю ей. — Скарлетт, это меня напугало. Прямо сейчас у меня нет никакого желания с ним встречаться. Когда я покинула тот клуб, я подумала, что сделала неправильный выбор, я сразу же пожалела об этом, поэтому я вернулась и увидела, что...

— Только ты можешь решить, сможешь ли ты жить с этой стороной по отношению к этим мужчинам. Я не могу честно ответить на этот вопрос за тебя, потому что, если бы это был Маверик, я, честно говоря, не знаю, как бы я отреагировала. Я знаю, что он делает такие вещи, знаю, насколько опасным он может быть, но, думаю, я люблю его так сильно, что могу принять это. Потому что моя жизнь без него — это просто вообще не жизнь. Ты должна знать, чувствуешь ли ты то же самое.

И прямо сейчас я не могу. Я не знаю, чувствую ли я тоже самое. Нисколько. И от этого мой желудок скручивается в тугой узел. Я всё ещё так зла на Малакая, и так напугана, и так обижена, что не могу разобраться ни в чём из того, что чувствую прямо сейчас.

Голова Скарлетт поворачивается к двери, а затем она снова смотрит на меня.

— Он у твоей двери, милая.

Я поворачиваю голову в том направлении, но ничего не слышу. Вообще ничего. Я ненавижу это, и это только злит меня ещё больше, расстраивает и сбивает с толку. Будь всё проклято. Я встаю и подхожу, приподнимаясь на цыпочки, чтобы увидеть Малакая и Маверика, стоящих в дверях. Маверик придёт за Скарлетт, но я знаю, что Малакай придёт за мной.

Скарлетт кладёт руку мне на плечо, и я подпрыгиваю, поворачиваясь к ней.

— Ты хочешь, чтобы я впустила его? Если ты этого не хочешь, я заставлю его уйти, Амалия.

— Я не хочу, чтобы он был здесь, — отвечаю я ей, наклоняясь вперёд и обнимая её. — Маверик здесь ради тебя, а я устала. Я напишу тебе утром, хорошо? Спасибо, что пришла.

Она крепко сжимает меня и отступает назад, не сводя с меня глаз.

— Спокойной ночи, Амалия.

Я поворачиваюсь и иду по коридору в свою спальню. Скарлетт справится с любой бурей, которая разразится снаружи. Я закрываю дверь своей спальни и сажусь на кровать, пытаясь справиться со своими эмоциями, пытаясь хоть на секунду освободить место в своей голове, чтобы я могла подумать. Всего на мгновение. Одно маленькое мгновение — это всё, о чём я прошу, но мой разум категорически отказывается от этого.

Я поднимаю голову, готовая встать и принять душ, но тихонько взвизгиваю, когда вижу Малакая, стоящего у моей двери. Его лицо суровое, но не сердитое. Просто невыразительное. На нём, как всегда, куртка и обтягивающая чёрная футболка. На нём выцветшие джинсы и нет ботинок. Должно быть, он оставил их у двери. Должно быть, он также убедил Скарлетт впустить его. Либо так, либо он силой пробрался внутрь.

Это более вероятный сценарий.

Я смотрю на мужчину передо мной, и мне хочется испытывать отвращение, я хочу ужаснуться тому, с какой стороны я увидела его сегодня, но по какой-то причине это не так. Я ожидала, что, когда увижу его, всё моё влечение исчезнет, но, глядя на него сейчас, не отрывая взгляда от этих зелёных глаз, я понимаю, что оно просто усилилось.

Сейчас я хочу его больше, чем когда-либо.

Я уверена, что плохо соображаю.

— Я уже говорил тебе однажды, что мне не нравится, когда ты исчезаешь от меня. Тебе есть, что сказать мне, Амалия, ты, чёрт возьми, должна сказать это мне. Ты не спрячешься. Потому что я всегда найду тебя. Не сомневайся в этом.

Боже.

Я хочу его.

Очень плохо.

— Я собираюсь поговорить сейчас. Ты высказала своё мнение в том клубе. Теперь у меня есть своё. Если ты решишь не позволить мне, я заткну тебе рот кляпом, свяжу тебя и всё равно получу это. Не искушай меня. Меня бы очень возбудило, если бы я положил руку на твою хорошенькую попку за то, что ты меня ослушалась.

Я сглатываю.

Тепло разливается у меня между ног.

Я не боюсь этого мужчину.

Я влюблена в этого мужчину.

— Итак, — продолжает он, а я просто сижу здесь, смотрю на него, обдумывая свой следующий шаг, — извини, что ты увидела то, что увидела в том клубе раньше. Я имею в виду девушку у меня на коленях. Две вещи. Во-первых, я неправильно прочитал твою историю, я подумал, что ты сделала что-то, чего явно не делала. Я был неправ. Больше я этого не повторю. Во-вторых, я не заинтересован в той девушке. Не сейчас. Никогда. Я с тобой, я твой, вот как это бывает. Я никогда не подниму ни глаз, ни рук ни на кого другого. Ты можешь быть в этом уверена.

Он нужен мне.

Жара, взрывающегося внутри меня, достаточно, чтобы мне захотелось поёрзать на этой кровати, чтобы хоть немного снять напряжение.

— Что касается того, что ты видела в том сарае. Это моя жизнь. Прости, что тебе пришлось это увидеть, я не хотел, чтобы ты видела меня с этой стороны, но это сторона, Амалия — это часть моей жизни. Если кто-то причинит вред моему клубу или моей семье, я буду прокладывать грёбаный огненный путь, пока не найду их. Тот мужчина был подонком. Он также был на моём пути к тому, чтобы найти того, кто причинил боль тебе, кто причинил боль Скарлетт, так что я прикончил того ублюдка. Тебе это может не понравиться, но знай, когда дело касается моего клуба и тебя, я сделаю всё, чтобы защитить. Всё, что угодно, включая то, чтобы всадить в кого-нибудь пулю. Если ты не можешь с этим справиться, тогда...

Я больше не позволяю ему говорить.

Я встаю и бегу к нему. Я бегу. Когда я добегаю до него, я бросаюсь на него, и он ловит меня в последнюю минуту, ударяясь спиной о стену. Я беру его лицо обеими руками и вижу его, я действительно вижу его. Он самый опасный мужчина, которого я когда-либо встречала, но он также тот, кто будет любить меня сильнее всего на свете, и меня это вполне устраивает. Я прижимаюсь своими губами к его губам и целую его так крепко, как только могу, так сильно, что мои губы горят, а язык царапает его зубы.

Мне всё равно.

Я хочу его, и он должен это знать. Он должен это почувствовать.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и шепчу:

— Я люблю тебя, Малакай. Все части тебя. Даже те части, которые разжигают огонь. В основном те части, которые разжигают огонь.

Он ухмыляется, как обезумевшее животное, и разворачивает меня, ударяя спиной о стену. После этого наши движения становятся безумными. Он задирает моё платье и срывает, буквально срывает, мои трусики. Мои руки скользят между нами и возятся с его ремнём и джинсами, всё это время наши рты жадно атакуют друг друга. Я освобождаю его, и он без разрешения, без извинений опускает меня вниз и проникает в меня.

Я задыхаюсь, он прикусывает мою нижнюю губу, а затем начинает толкаться. Жёстко и глубоко, врезаясь в меня с такой силой, какой я никогда не чувствовала. И это невероятное ощущение. Мои пальцы поднимаются вверх, и я запускаю их в его тёмную гриву волос, дёргая и оттягивая, пока невероятное удовольствие нарастает глубоко в моём теле. Я чувствую его вибрации своей кожей, проникающие прямо в моё тело. Одна из его рук скользит вниз, и он хватает меня за задницу, крепко держась и продолжая входить в меня.

Меня никогда так не брали.

И мне это нравится.

Это пробуждает во мне что-то дикое. Что-то, о чём я даже не подозревала, что спрятала внутри.

Это заставляет меня хотеть быть плохой.

Но только для него.

— Выеби меня жёстко, — кричу я, и его глаза поднимаются к моим, их наполняют шок и удивление.

— Скажи это ещё раз, — рычит он, обнажая зубы. — Чёрт возьми, дай мне услышать эти слова ещё раз.

— Выеби меня жёстко, Малакай. Пожалуйста.

Он снова дико ухмыляется, а затем делает, как я прошу.

Он трахает меня жёстче.

Снова и снова, пока мы оба не кричим от удовольствия.

Потом я, тяжело дыша, опускаю голову ему на плечо, и он просто удерживает меня там. На несколько минут он прижимается ко мне, как будто знает, как сильно я в этом нуждаюсь.

Затем он медленно отпускает меня и берёт за руку, заглядывая мне в глаза, и со злой усмешкой говорит:

— Время для второго раунда. Душ.

О, боже.

Это второй раунд.

Глава 14

Малакай

Она сидит напротив меня, щёки у неё раскраснелись после нашего душа. Этого и медленного, мучительного облизывания, которым я лизал её киску, когда мы были там. Я поедал её сильнее, чем её когда-либо ели раньше — её слова, не мои. Я лизал и сосал её, пока она не стала извиваться надо мной, мои руки на её заднице, её нога у меня на плече, тёплая вода стекала по нам. Когда она кончила мне в рот, я снова лизнул её, её клитор набух и болел. Я убедился, что она кончила дважды, прежде чем трахнул её снова, на этот раз медленно и глубоко.

Теперь она выглядит, как грёбаный ангел, тёмные волосы мокрые и вьются на концах, на ней ничего, кроме моей футболки и трусиков. Из-за моей футболки, свисающей с неё, она выглядит крошечной. Но, чёрт возьми, я никогда в жизни не видел ничего более совершенного. И она любит меня. Она, чёрт возьми, любит меня. Я пришёл сюда сегодня вечером, уверенный, что мне придётся чертовски усердно потрудиться, чтобы вернуть её, но то, как она набросилась на меня, напряжённость в её глазах, мне не пришлось усердно трудиться.

Она знает, что я хочу её. Она знает, что я сделаю для неё всё, что угодно.

Это всё, чего мы оба хотим.

— Тот мужчина, — тихо спрашивает она, её голос хриплый от стонов. — Он у тебя из-за Трея?

Я удерживаю её взгляд.

— Я не могу обсуждать с тобой многое о клубе, дорогая, таковы правила, но я отвечу на некоторые твои вопросы по этому поводу, потому что это напрямую связано с тобой. Да, это было из-за Трея. Мы собираемся найти его.

— Мы всё ещё в опасности?

Я пожимаю плечами, потому что, честно говоря, не знаю. Трейтон умён, он никогда не даёт нам знать, приходит он или уходит, но он приложил руку к каждой деятельности, и он знает всё. У этого мужчины повсюду есть глаза и уши. И как бы я ни старался, я всё равно не могу понять, кто, черт возьми, предоставляет ему информацию из моего клуба. Ни один человек не переступил черту, заставляя меня гадать, как, чёрт возьми, он получает то, что ему нужно.

— Хотелось бы сказать «нет», милая, но я не могу быть уверен. Трейтон умён, и он чертовски зол. У него есть план, и я не знаю каков он, и пока я этого не узнаю, лучше оставаться в безопасности, насколько это возможно. Мои люди следят за Скарлетт, за тобой и за студией, но ты же знаешь, что всё равно должна быть очень осторожна, да?

Она кивает.

— Да, я стараюсь не проводить слишком много времени в одиночестве в общественных местах или здесь.

— Хорошая идея. Ты можешь провести у меня несколько ночей, если когда-нибудь почувствуешь себя в опасности.

Никогда раньше не приводил к себе домой женщину. Отчасти потому, что я редко бываю там, но в основном потому, что я никогда никого не уважал настолько, чтобы впускать их в своё личное пространство. Если я хочу потрахаться, я делаю это в клубе, в противном случае я не делаю этого вообще. Это так просто.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к тебе? — спрашивает она своим тоненьким мышиным голоском, и лёгкая улыбка играет в уголках её губ.

— Ты моя, Амалия. Так что это было бы «да».

Её улыбка становится шире, и я знаю, что эти слова доставляют ей чёртово удовольствие.

Хорошо, потому что они тоже делают меня чертовски счастливым.

— У нас ярмарка в выходные, и мы там играем, мы будем в безопасности?

— В чём я не совсем уверен, так это в том, что это идеальное место для Трейтона, чтобы напасть на любого из нас, если это то, что он решит сделать. Из-за этого я установлю дополнительную защиту, но мне нужно, чтобы ты пообещала мне, что не выйдешь на сцену и не покинешь её, если не будешь уверена, что кто-то из нас следит за тобой.

Она кивает.

— Я обещаю. Я не хочу, чтобы он был рядом со мной, никогда больше.

Бедная девочка.

Все видели, в каком беспорядке он её оставил.

— Никогда больше не позволю ему прикоснуться к тебе грязным грёбаным пальцем, если у меня есть хоть какое-то право голоса в этом вопросе. Я должен знать, дорогая, и ты не обязана мне говорить, но он этого не сделал... он не причинил тебе никакой другой боли, кроме физической, не так ли?

Она качает головой.

— Нет, он не причинил. Он просто схватил меня, а потом, — она на секунду отводит взгляд, делая глубокий вдох, — потом он причинил мне боль и отправил обратно.

Я придвигаюсь к ней ближе, беру её нежное личико в ладони и притягиваю к себе, чтобы она увидела, насколько я чертовски серьёзен, когда мои следующие слова слетают с моих губ:

— Ты можешь быть уверена, что, когда я доберусь до него, он пожалеет о том дне, когда поднял на тебя руку, Амалия. Я заставлю его пожалеть, что он вообще родился.

— Ты убьёшь его, Малакай?

Я без колебаний киваю.

— Голыми, блядь, руками.

— Будут... будут ли у тебя неприятности?

— Нет. Потому что я умный, и мой клуб умный, тебе не нужно беспокоиться об этом.

— Но это всё равно незаконно и...

Я отпускаю её и откидываюсь назад, чтобы ей было лучше видно меня.

— Тебе не нужно беспокоиться об этом.

Мои слова тверды. Не злы, но достаточно, чтобы сказать ей, что мы больше это не обсуждаем. Она немного надувает губки, что чертовски мило, но кивает и больше ничего об этом не спрашивает.

— Та рыжеволосая девушка помогает тебе?

Чарли.

Девушка, которая до сих пор не вернулась домой.

Девушка, которая, в лучшем случае, находится в руках Трея и всё ещё жива.

И, в худшем случае, мертва.

Из-за нас.

— Она помогает нам, и это всё, что тебе нужно знать.

— Она тебе нравится? — спрашивает Амалия тихим голосом.

Я улыбаюсь ей, и её щёки приобретают тот великолепный оттенок красного, который я так люблю.

— Ты ревнуешь, детка?

Её щёки становятся ещё краснее.

Чертовски мило.

— Нет, я просто...

— Ты ревнуешь.

— Нет, Малакай, это...

— Ревнуешь.

Она ничего не может с собой поделать и смеётся.

И это звук, который я так чертовски долго ждал, чтобы услышать снова. Я никогда не устану слышать этот сладкий звук, срывающийся с её губ. Каждый раз, когда это происходит, маленькая частичка её тьмы превращается в свет и уходит, и постепенно она становится той красотой, которую я вижу в её глазах каждый раз, когда смотрю на неё. Это меняет её лицо. Это меняет в ней всё.

Она совершенно, блядь, идеальна.

— Я сказал тебе однажды, и я скажу тебе снова, — говорю я ей. — Я собираюсь провести остаток своей жизни, слушая этот смех, и это начнётся сегодня. Тебе всё ясно, Амалия? Здесь нет места ни для кого другого.

Её губы приоткрываются, а затем она улыбается.

Чертовски широко.

Чертовски красиво.

И это весь ответ, который мне нужен.

***

Амалия

Сейчас

— Я так нервничаю, — говорю я Скарлетт, когда мы с группой готовим сцену для ярмарки, которая начинается завтра.

— Не стоит, — отвечает она мне, улыбаясь. — Это будет весело и отвлечёт нас всех.

— Я знаю, но я никогда раньше не пела перед толпой.

— Ты не так уж много поешь. Не паникуй. Ты потрясающая, Амалия. Серьёзно. Не переживай из-за этого. Просто сосредоточься на своём пианино и на мне, и не беспокойся об остальных.

Я киваю, но бабочки уже порхают у меня в животе. Я полна беспокойства из-за концертов в ближайшие несколько вечеров, но в то же время я очень взволнована. Я скучала по игре с тех пор, как мы вернулись домой из турне. Скарлетт наслаждается своим отдыхом, потому что её не бомбардируют двадцать четыре часа в сутки, она просто живёт своей обычной жизнью, но я скучаю по волнению от того, что нахожусь в разъездах, играю перед огромными толпами людей.

Я берусь за пианино и начинаю протягивать все провода по земле. Я натыкаюсь на Айзека сзади и краснею, бормоча извинения. Он выпрямляется и улыбается мне.

— Все в порядке, никаких проблем. Как ты относишься к этому шоу?

— Нервничаю, — признаю я.

— У тебя всё получится, я наблюдал за твоей игрой в студии. У тебя есть дар, которым большинство из нас не обладает.

Я улыбаюсь ему. Он такой хороший парень.

— Спасибо.

— Послушай, — говорит он, протягивая руку и потирая затылок, как будто внезапно занервничал. — Я не уверен, где ты находишься, и встречаешься ли ты с тем байкером или нет, но мне было интересно, может быть, ты захочешь пойти со мной в кино?

О, нет.

Скарлетт была права. Я ему нравлюсь.

И я должна сказать ему, что влюблена в того байкера, о котором он только что упомянул, и я уже чувствую себя ужасно из-за того, что вынуждена это делать. Он хороший парень, великолепно выглядит и заставил бы любую женщину почувствовать, что ей невероятно повезло, но, к сожалению, эта женщина — не я. И всё же больше всего на свете я ненавижу подводить людей. Я ненавижу выражение разочарования или смущения на их лицах.

Нужно много мужества, чтобы пригласить кого-то на свидание.

Как мне мягко ему отказать?

— Айзек, — говорю я осторожно, по-доброму. — Я бы с удовольствием сходила с тобой в кино, но это может быть только по-дружески. Сейчас я встречаюсь с Малакаем, и я действительно счастлива. Прости. Но я бы хотела, чтобы мы стали друзьями, если тебе интересно?

Он пристально смотрит на меня, затем улыбается. Он действительно хороший парень.

— Да, мне бы не помешал друг. И я рад за тебя, Амалия. Ты заслуживаешь того, чтобы всё время улыбаться. Если он делает тебя счастливой, тогда я очень рад за тебя.

Моя улыбка становится шире.

— Что ж, я рада, потому что мне тоже не помешал бы друг.

Он подмигивает мне.

— Значит, друзья.

— Друзья.

Он показывает мне поднятый большой палец и уходит, а я выдыхаю, пальцы дрожат, когда я продолжаю перебирать провода. Прикосновение к моему плечу заставляет меня обернуться и увидеть Скарлетт, смотрящую на меня сверху вниз и ухмыляющуюся, как чеширский кот. Она не упускает ни одного подвоха. Я бросаю на неё строгий взгляд.

— Даже не думай, Скарлетт Белл.

— Так много мужчин добиваются сердца маленькой Амалии...

Я смеюсь.

— Ты ужасна. Он действительно хороший парень.

— Я согласна, он супер парень. Ты мягко ему отказала?

Я закатываю глаза и пристально смотрю на неё.

— Мы обе знаем, что ты слышала весь разговор, ушастик, так что не делай вид, что не слышала.

Она улыбается, и это делает её такой потрясающе красивой.

— Друзья, да? Это хорошо подойдёт Малакаю.

Я хмурюсь.

— Малакаю будет всё равно, есть ли у меня друзья.

— Ему будет не всё равно, есть ли у этих друзей пенисы.

Я таращусь на неё, а она смеётся, запрокидывая голову, и светлые локоны рассыпаются по её плечам. Когда она снова смотрит на меня, в её глазах пляшут огоньки.

— Ты ещё не разобралась с байкерами, не так ли?

— Я начинаю думать, что это «нет», — бормочу я.

— Они собственники. Это сексуально. Жутко. Но приятно. Малакай, судя по всему, ничем не отличается.

Потрясающе.

Властный, страшный байкер.

— Не волнуйся. — Она улыбается мне. — Это действительно приятное чувство — знать, что тебя так сильно любят.

В этом она права.

Ещё одно похлопывание по плечу заставляет меня обернуться и снова увидеть Айзека позади себя.

— Здесь есть девушка, и она спросила, может ли она поговорить с тобой. Её зовут Пенелопа.

Пенни?

Я киваю, улыбаясь Скарлетт.

— Я скоро вернусь.

Затем я смотрю на Айзека.

— Где она?

— У боковых ступенек.

Я киваю и выхожу со сцены и спускаюсь к боковым ступенькам, где стоит Пенни, не сводя глаз с группы байкеров, собравшихся в круг на траве под сценой и о чём-то разговаривающих. Взгляд Малакая скользит по мне в тот момент, когда он видит меня, а затем перемещается на Пенни. Я киваю ему, давая понять, что всё в порядке. Он бросает на меня пристальный, сексуальный взгляд, а затем возвращается к разговору.

— Пенни, — говорю я, останавливаясь перед ней. — Что ты здесь делаешь?

— Ты не будешь возражать, если мы поболтаем?

Я качаю головой.

— Конечно, нет. Всё хорошо? Это Кейден?

— С ним всё в порядке, — говорит она мне. — Это из-за него, но ничего не произошло, так что ты понимаешь.

Я киваю, и мы обе садимся на ступеньки. Я поворачиваюсь к ней лицом, чтобы ясно видеть её. Она выглядит нервной. Она тихая, но не такая уж застенчивая. Она очень немногословная девушка, но с первого взгляда можно сказать, что у неё большое сердце. Мягкое сердце. Она милая. Пенни мне очень нравится, даже после нескольких небольших встреч, которые у меня были.

—Я просто хотела сообщить тебе, что я больше не работаю на Кейдена.

— Нет? — спрашиваю я её, широко раскрыв глаза. — Он что-то сделал? Ты в порядке?

Она улыбается, и это озаряет всё её лицо. Она прекрасна. В каком-то смысле девушка по соседству.

— Думаю, можно сказать и так. Я подслушала несколько ваших разговоров и несколько его, и после того, как я увидела ту статью, которую он опубликовал для широкой публики о тебе, я поняла, что просто не могу позволить этому продолжаться. Это было несправедливо и жестоко. Он солгал, а я терпеть не могу лжецов.

Беру свои слова обратно, у Пенни больше твёрдости характера, чем я думала сначала.

— Итак, однажды присела возле него, и у меня был включён диктофон на телефоне. Я столкнулась с ним по этому поводу лицом к лицу и спросила, зачем ему вообще понадобилось так лгать о тебе. Это заняло некоторое время, но в конце концов он сорвался и сказал мне, что ему не нравится, что ты можешь жить дальше, а он не может. Он просто ужасно отреагировал на это. Когда он закончил, я встала и прокрутила запись назад. Тогда я сказала ему, что если он не опубликует статью о том, что он солгал и почему он солгал, то я отправлю это каждому журналисту, которого смогу найти, и позабочусь о том, чтобы это было опубликовано.

О, боже мой.

Пенни. Прекрасная Пенни.

— Ты сделала это для меня? — шепчу я, моё сердце сжимается от такого благоговения и такой благодарности.

— Ты приходила каждый день, даже когда он издевался над тобой, даже когда его семья издевалась над тобой. Он не имел права так принижать твоё имя. Никто никогда не должен мириться с чем-то подобным. Ты этого не заслуживала. Ты мне действительно понравилась, и я знала, что должна что-то сделать.

Моё сердце, кажется, вот-вот разорвётся.

Просто вырвется из моей груди и разобьётся вдребезги от её красоты.

— Пенни, — шепчу я. — Я, честно говоря, не знаю, что сказать.

— Он намеревается взять свои слова обратно. Статья должна выйти в ближайшие несколько дней.

О, боже.

Мои глаза наполняются слезами.

—Я стольким тебе обязана, спасибо, Пенни.

— Ты мне ничего не должна. — Она улыбается. — Но я действительно надеюсь, что, может быть, мы сможем стать подругами?

Я бросаюсь вперёд и, смеясь, обнимаю её.

— Конечно, мы можем!

Она обнимает меня в ответ, и я отстраняюсь, улыбаясь.

— Спасибо тебе, честно говоря, эта статья причинила мне такую боль.

Она сияет.

— Не за что.

Я вижу, как Малакай приближается к нам с Мавериком и Бостоном. Они останавливаются, когда добираются до нас, и Малакай смотрит на Пенни.

— Я только что услышал, что ты сделала для моей девочки, — произносит он ей и протягивает руку. Мгновение она смотрит на него широко раскрытыми глазами, а затем заливается глубоким розовым румянцем и вкладывает свою руку в его. — Спасибо, — говорит он.

Она нервно смотрит на меня, потом снова на него.

— Всё в порядке.

— Как тебя зовут, дорогая? — спрашивает он её, всё ещё держа за руку.

Она выглядит так, словно вот-вот воспламенится. Я не могу сказать, что виню её. Я тоже помню, как впервые встретила байкеров. В них есть какая-то напряжённость, которая заставляет ваше сердце замирать. Они наводят ужас, как животное, находящееся под угрозой исчезновения, которое вы видите впервые. Таинственное, немного пугающее, очень опасное.

— Пенелопа.

— Что ж, Пенелопа, добро пожаловать в любое время, когда захочешь.

Она улыбается и бросает взгляд на Маверика и Бостона, затем снова переводит взгляд на Малакая.

— Спасибо.

Он отпускает её руку и смотрит на меня.

— Всё хорошо, детка?

Детка.

Боже.

От этого у меня такое чувство, что сердце вот-вот выскочит из груди.

— Всё хорошо. — Я застенчиво улыбаюсь.

— Пенелопа, — говорит Малакай, — это мои парни, Маверик и Бостон. Увидишь кого-нибудь из нас поблизости, не бойся, поздоровайся.

Пенни машет двум мужчинам, и её глаза встречаются с глазами Бостона. Он смотрит на неё с ничего не выражающим лицом, но его глаза прикованы к её глазам, и не похоже, что они собираются куда-то уходить в ближайшее время. Я улыбаюсь, потому что именно так Малакай посмотрел на меня при нашей первой встрече. Бостон — тёмная лошадка, таинственный мужчина с прошлым, которое он держит крепко запертым. Вероятно, ему не помешала бы такая женщина, как Пенни.

Покраснев, Пенни оглядывается на меня.

— Мне пора идти, сейчас я должна заняться поисками другой работы.

— О, нет, — говорю я, переставая улыбаться. — Ты потеряла свою работу из-за меня.

— Это того стоило, — улыбается она, сжимая мою руку.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает её Малакай.

— Я сиделка.

— Возможно, у меня есть кое-что для тебя, — говорит Бостон, и я уловила это только потому, что взглянула на него, мне нравилось, как он смотрит на неё. — У меня есть сестра, которая только что потеряла сиделку. Ищу ещё одну. Тебе интересно?

Я смотрю на Пенни, а она смотрит на Бостон, щёки у неё всё ещё красные.

— Ах, да, я бы с удовольствием.

— Дам тебе свой номер телефона, ты можешь прислать мне все свои квалификационные данные. Нужен кто-нибудь как можно скорее, если ты выпишешься, я с радостью дам тебе работу.

Пенни выглядит так, словно вот-вот взорвётся от того, чего я не знаю. Нервы, счастье, ужас? В любом случае, она медленно кивает и трясущимися пальцами достаёт свой телефон. Маверик ухмыляется при виде этого обмена репликами, быстро проходит мимо нас и поднимается по лестнице, чтобы найти Скарлетт. Я становлюсь рядом с Малакаем, и он обхватывает меня рукой за талию, притягивая ближе к себе. Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь тем, какие невероятные ощущения испытываю, прижимаясь к нему.

Удивительно.

Как только Пенни продиктовала Бостону свой номер, он сказал ей, что отправит смс о том, что ему нужно, и ушёл. Как тёмная лошадка, какой он и есть, он просто исчезает в толпе, оставляя Пенни смотреть ему вслед, её лицо покраснело, телефон всё ещё в руке, просто лежит там. Наконец она поворачивается и смотрит на нас с Малакаем.

— Я, пожалуй, пойду.

— Вот, — говорю я, отстраняясь от Малакая и доставая свой телефон, — давай обменяемся номерами, чтобы поддерживать связь.

Пенни улыбается и зачитывает мне свой номер. Я сохраняю его в своём телефоне, а затем отправляю ей сообщение. Как только мы заканчиваем, она убирает свой телефон.

— Спишемся позже?

— Звучит заманчиво. Пока, Пенни.

— Пока, — бормочет Малакай.

— Пока. — Она улыбается, махая нам обоим.

Ага.

У меня только что появился новый друг.

Глава 15

Малакай

— Есть какие-нибудь известия? — спрашиваю я Коду, когда мы пробираемся сквозь толпу к задним воротам ярмарки, где находятся переносные гримёрки для Скарлетт и Амалии.

Служба безопасности пропускает нас по всей территории ярмарки, к большому разочарованию организатора мероприятия. Они не хотели, чтобы мы приближались к нему, думая, что мы отпугнём всех своим присутствием. Сьюзен пригрозила им и сказала, что если мы не сможем там присутствовать, то она заберёт Скарлетт, и им придётся объяснять всем приходящим, почему они не могут её увидеть.

Потому что, давайте посмотрим правде в глаза, половина причин, по которым люди здесь собрались, — это увидеть Скарлетт. Они утроили продажи билетов за одну ночь, когда объявили о сюрпризе.

Да, они не избавятся от нас в ближайшее время.

— Ничего, — отвечает мне Кода, когда мы входим в более тихую заднюю зону.

Я свирепо смотрю на нескольких участников карнавала, устанавливающих аттракционы, и они свирепо смотрят в ответ. Мне не нравится, что Амалия и Скарлетт находятся рядом с этими сомнительными ублюдками, но у меня нет особого выбора. Лучше здесь, чем там. Особенно сейчас, когда Трей на свободе. И он где-то там, наблюдает, ждёт. Скорее всего, у него, вероятно, будут глаза по всей этой ярмарке, вот почему он должен смотреть в оба.

— Думаешь, она всё ещё жива? — спрашиваю я его, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом.

— Чертовски надеюсь на это. Девушка не заслуживает того, чтобы умереть за нас, чувак.

— Нет, она этого не заслуживает. Думаешь, если бы Трей забрал её, он бы уже дал нам знать?

Кода качает головой.

— Не обязательно, он может ждать подходящего момента, или ему может нравиться наблюдать, как мы потеем, зная, что кто-то заполучил её, и не зная, кто этот кто-то. Он играет с огнём и целится этим дерьмом прямо в нас.

— Мы найдём его, он оступится. Этот ублюдок не может быть умным вечно.

— Где бы Скарлетт ни нашла этого придурка, жаль, что она его там не оставила, — бормочет Кода и достаёт свой телефон. — Жду звонка, отслеживаю информацию о Чарли. Пытаюсь выяснить, от кого она прячется, кто за ней охотится. Это могло бы дать нам ещё одну зацепку, если она не у Трея. Мы предложили ей нашу защиту, я собираюсь убедиться, что мы доведём это до конца.

— Она тебе нравится? — я улыбаюсь ему, дико и дразняще.

Его лицо каменеет, и он рычит:

— Мне на неё насрать. Мне действительно похуй на то, что невинных людей сажают за дерьмо, которого они не совершали. Кто-то охотится за ней, я видел это по её глазам. Я выясню, есть ли у неё веские причины для того, чтобы кто-то охотился за ней. Если она этого не прояснит, я заставлю этого кого-нибудь исчезнуть.

— Однажды ты расскажешь мне, почему у тебя такая одержимость этим, —бормочу я, — но сегодня не тот день. Иду искать Амалию, их шоу начинается через полчаса. Обойди вокруг, убедись, что все на месте и наблюдают. Не хочу, чтобы сегодня вечером что-нибудь случилось с теми девчонками.

— Приступаю, —говорит Кода сдавленным голосом. Любое упоминание о его прошлом, даже намёк, и он замыкается в себе. Он замолкает. Он возводит свою стену.

Что бы с ним ни случилось, это разрушило что-то внутри него.

Я смотрю ему вслед, а затем поворачиваюсь и иду к гримёрке Амалии. У Скарлетт есть своя собственная, а остальные по очереди ходят в другую. Амалия — единственная женщина в группе, поэтому все мужчины толпятся снаружи, курят и смеются. Ублюдкам лучше не заходить туда, пока моя девочка переодевается, иначе они скоро забудут, каково это — иметь член.

Я подхожу к охраннику, стоящему у двери, и говорю тоном «не связывайся со мной».

— Амалия там? Если да, то открой дверь.

Мужчина, стоящий у подножия двух маленьких ступенек, ведущих внутрь, пристально смотрит на меня. Я ему нравлюсь не так сильно, как организаторам, но у него тоже нет выбора.

— Она делает причёску и макияж, — отвечает он мне, не двигаясь с места.

— И я иду внутрь. Либо ты двигаешься, либо, поверь мне, я, блядь, заставлю тебя двигаться.

С низким рычанием он отходит в сторону. У него не будет работы, если он будет спорить со мной, и у него будет чертовски болеть лицо, потому что я ударю в него кулаком. Я топаю вверх по двум ступенькам и открываю дверь, заходя в маленький трейлер. Вокруг Амалии стоят мужчина и женщина, делают ей причёску и накладывают макияж.

У меня, блядь, перехватывает дыхание.

Она выглядит потрясающе.

Тёмные волосы вились у неё по спине, лицо накрашено, как у грёбаной куклы, её мягкие черты были заметны только благодаря макияжу. На ней, насколько я могу видеть, серебристое платье, которое, на мой взгляд, выглядит чертовски коротким. Её глаза встречаются с моими в зеркале, и её щёки приобретают тот красивый розовый оттенок, который я так чертовски люблю.

— Почти закончили? — я рычу.

Потому что я собираюсь трахнуть её до того, как она выйдет на сцену. Я собираюсь убедиться, что мой член горит у неё между ног, пока все остальные мужчины пялятся на неё снизу-вверх, желая, чтобы она принадлежала им. Да, я позабочусь о том, чтобы она думала обо мне каждую секунду, пока она вдали от меня.

— Мы здесь закончили, — говорит женщина, закрывая косметичку и поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня.

Она оглядывает меня с ног до головы и улыбается.

— Счастливая девочка. — А потом она уходит.

Мужчина проделывает ещё несколько действий с волосами Амалии, а затем поворачивается, собирает свои вещи и уходит, не сказав больше ни слова. Амалия встаёт, поворачиваясь ко мне, и я позволяю своему взгляду упасть на это платье, которое слишком туго обтягивает её, подчёркивая изгибы, обвиваясь вокруг её задницы. Ебать меня. Она выглядит слишком хорошо, чтобы я мог позволить ей выйти из этой комнаты, не прикоснувшись к ней своими руками.

— Иди сюда, — говорю я ей, загибая палец.

— Ты не можешь испортить мою причёску и макияж, Малакай, — шепчет она, улыбаясь. — Потребовалось много работы, чтобы сделать меня такой красивой.

— Это заняло чёртову уйму времени, и я не буду прикасаться ни к твоему лицу, ни к твоим волосам, но я собираюсь ввести в тебя свой член, глубоко и жёстко, так что ты будешь думать обо мне каждую секунду, пока выходишь на сцену. А теперь иди сюда.

Её щёки вспыхивают, и она направляется ко мне. Может она и невинна, но в Амалии есть та сторона, которая наслаждается тёмными сторонами жизни. Она ёрзает, когда я говорю ей, что делать, и ей нравится моя плохая сторона. Когда я позволяю этому проявиться, совсем чуть-чуть, её лицо меняется, а глаза становятся похотливыми. Чертовски красивая.

Когда она подходит ко мне, я делаю шаг вперёд, обхватываю рукой её попку и крепко сжимаю её, прижимая её тело к своему.

— Это моё, ты меня слышишь?

Амалия кивает, нежные губы красные от помады, но всё ещё полные.

Я хочу поцеловать её, но не могу.

Я провожу руками по её спине, снова притягивая её ближе, позволяя ей тереться своим крошечным телом о мою эрекцию. Она всхлипывает и сглатывает, глядя на меня своими большими прекрасными глазами, широко раскрытыми и обрамлёнными густыми ресницами.

— Сколько у тебя времени в запасе?

Она бросает взгляд на часы на стене, затем снова смотрит на меня.

— Десять минут.

— Этого достаточно. Собираюсь взять тебя жёстко и быстро, но завтра, когда мы будем дома, я трахну тебя очень медленно. Хорошо?

Она кивает, снова сглатывая.

Я разворачиваю её, прижимая спиной к своему телу, провожу руками спереди по её упругим маленьким сиськам, а затем снова опускаюсь. Когда я добираюсь до её киски, я нежно обхватываю её через платье, потирая ровно настолько, чтобы заставить её застонать. Затем я опускаюсь ниже, берусь за подол её платья и задираю его вверх. Я смотрю вниз на её чертовски сладкие ягодицы, выглядывающие из-под трусиков. У неё красивая попка. Дерзкая и округлая. Я беру её трусики, опуская их ровно настолько, чтобы они были ниже, а затем кладу руку ей на середину спины и толкаю её вперёд.

Она опускается до тех пор, пока её руки не упираются в пол, а задница не оказывается в воздухе. Она чуть раздвигает ноги, так что её киска находится на одной линии с моим членом. Я смотрю на неё сверху вниз — розовую, влажную и обнажённую, — и мой член вот-вот вылезет из джинс. Я рывком стягиваю джинсы, освобождаясь из них и несколько раз сильно провожу кулаком, а затем придвигаю головку к её входу и скольжу внутрь.

Она вскрикивает, и я стону, погружаясь всё глубже.

Я стою там мгновение, наслаждаясь ощущением, как её киска сжимается и разжимается вокруг моего члена, а затем вынимаю его и снова вхожу обратно. Из моей груди вырывается урчание, потому что, чёрт возьми, это приятно, так чертовски хорошо. Амалия хнычет и стонет, когда я снова вытаскиваю свой член и засовываю его обратно, ускоряя темп, положив руки ей на бёдра, пока не трахаю её жёстко. Я вонзаюсь в её тело, наслаждаясь тем, как трясутся её ягодицы и как она кричит от абсолютного удовольствия, когда я объезжаю её.

— Малакай, — стонет она, почти лёжа на полу. — Да.

Я долго не продержусь, её киска сжимается так чертовски сильно. Я толкаюсь и толкаюсь, напрягая шею, запрокидывая голову назад, а потом кончаю. Я не могу сдерживаться больше ни на секунду. Я хрипло произношу её имя и замедляю свои толчки, входя в неё, извергаясь струёй за струёй. Она всё ещё хнычет от своего оргазма, и её киска сжимается и разжимается вокруг меня.

Я стою там, пока мы оба не заканчиваем пульсировать, а затем выхожу, протягиваю руку вниз и задираю трусики вверх по её ногам. Я застёгиваю джинсы, а затем наклоняюсь, притягивая её к себе, поправляя её платье. Я утыкаюсь носом в шею Амалии, вдыхая её запах, а затем поворачиваю её к себе. Я наклоняюсь вперёд, прижимаясь губами к её голове. К чёрту её макияж. Если я хочу поцеловать свою девушку, я поцелую её.

Я отступаю назад, слегка обхватываю её подбородок и смотрю ей в глаза.

— Сделай это сегодня вечером, детка, и думай обо мне, пока моя сперма всё ещё горячая внутри тебя.

Она прикусывает нижнюю губу, а затем улыбается.

— Я так и сделаю.

— Выйди на сцену и заставь меня гордиться тобой. Я буду наблюдать.

Она приподнимается на цыпочки и запечатлевает поцелуй на моей щеке. Затем она опускается на пол и поворачивается, неторопливо выводя свою великолепную задницу из трейлера.

Чертовски люблю её.

Очень сильно.

***

Амалия

Сейчас

— Ты готова? — говорит Скарлетт, и даже я слышу рёв толпы.

На ярмарке был более, чем аншлаг после того, как они объявили, что Скарлетт будет выступать. Ожидается, что сюда придут и уйдут более двадцати тысяч человек, и я бы предположила, что значительная часть этих людей пришла сюда, чтобы посмотреть первое шоу Скарлетт. Я волнуюсь, но в то же время очень рада вернуться к этому занятию. Мы собираемся спеть ту песню последней, в качестве заключительной, и Скарлетт говорит, что надеется, что это познакомит людей со мной и моим голосом.

Она хочет, чтобы у меня появилась фанатская база.

Сама мысль о том, чтобы быть даже близко к тому, чем она является, приводит меня в ужас.

Но это также и сбывшаяся мечта.

— Я нервничаю, но так взволнована, — отвечаю я ей. — Ещё раз большое тебе спасибо за то, что дала мне этот шанс. Без тебя я бы никогда не была там, где я есть.

Она встряхивает своими великолепными кудрями и говорит:

— Ни коим образом. Ты невероятна, Амалия. Никогда никому не позволяй говорить тебе, что я воплотила твои мечты в реальность. Ты воплотила их в жизнь, потому что у тебя есть талант, за который большинство людей убили бы, включая меня.

Я наклоняюсь вперёд и крепко обнимаю её.

— Удачи там, я буду рядом с тобой, — говорю я ей.

— Пойдём надерём кому-нибудь задницу!

Объявляет диктор и представляет нас, и Скарлетт хватает меня за руку, сжимая её, прежде, чем взбежать на сцену. Толпа сходит с ума, рёв слышен даже мне, и я стою рядом с Айзеком, ожидая, когда нас позовут. Когда он кивает мне, я делаю глубокий вдох и выхожу на сцену, направляясь к своему пианино. Я смотрю на толпу и слепящие огни, и моё сердце бешено колотится. Это потрясающе.

Я никогда не избавлюсь от этого чувства.

Скарлетт что-то говорит в микрофон, а потом поднимает руку, оглядывается на меня через плечо и кивает. Я знаю список воспроизведения от начала до конца, и музыка звучит достаточно громко, чтобы я могла слышать основные тона. Тем не менее, Скарлетт всегда убеждает меня, что пора начинать. Я наблюдаю, как Айзек начинает играть на гитаре, затем бросаю взгляд на Элиаса за барабанами, а затем закрываю глаза и начинаю играть.

Я слышу несколько искажённый звук голоса Скарлетт, когда она начинает петь, и на моих губах появляется улыбка, когда я подыгрываю ей с закрытыми глазами, слушая музыку в своей голове. Я закрываю глаза в основном для того, чтобы не отвлекаться. Я обнаружила, что если я открою глаза и буду слишком часто оглядываться по сторонам, то отвлекусь и буду застигнута врасплох, и в конечном итоге я забуду свои ключи. Итак, я проигрываю песню у себя в голове и на пианино.

Когда всё заканчивается, я открываю глаза и наблюдаю, как толпа сходит с ума, аплодируя и размахивая руками и телефонами. Скарлетт зовёт их, подняв руки вверх, смеясь и откидывая волосы назад. Это идеально. Весь этот момент прекрасен. Мы играем ещё несколько песен, и приходит время мне пойти и спеть со Скарлетт. Она поворачивается и подзывает меня, и я нерешительно покидаю своё место за клавиатурой и подхожу, становясь рядом с ней.

Она поворачивается ко мне, чтобы я могла прочитать по её губам, когда она говорит:

— Это моя лучшая подруга, Амалия. Она невероятно играет на пианино, которое вы слышите на заднем плане, но она также потрясающая певица. На самом деле, она настолько хороша, что мы собираемся выпустить несколько песен дуэтом в моём следующем альбоме.

Толпа вскидывает руки и подбадривает меня, и моя улыбка становится шире.

— Мы собираемся спеть для вас песню, так что расслабьтесь и наслаждайтесь.

Она поворачивается ко мне, чтобы я могла её видеть, а потом начинает петь. Моё сердце бешено колотится, ладони потеют, а в животе всё переворачивается, но я удерживаю её взгляд, как мы и тренировались. Я делаю глубокий вдох, а затем пою. Сначала это звучит мягко, мои нервы берут надо мной верх, но постепенно я раскрываюсь, и моё пение становится громче, мой голос становится увереннее с каждой секундой.

Скарлетт широко улыбается, а потом мы движемся по сцене, поём, пожимаем руки толпе, которая просто сходит с ума. Я вижу не одно разочарованное лицо в толпе, когда встречаюсь с ними взглядом, и я знаю, что это из-за опубликованной обо мне статьи. Скарлетт предупредила меня, что я, возможно, увижу кое-что из этого, но она сказала мне не волноваться, это часть индустрии, и я получу от этого изрядную долю.

Итак, я широко улыбаюсь хмурым людям и продолжаю петь.

Мы на середине песни, когда мимо меня проносится крошечная вспышка красного света. Это происходит так быстро, что я почти думаю, что мне это почудилось. При свете прожекторов, падающем на сцену и на нас со Скарлетт, это было бы так легко не заметить. Но я обращаю внимание на эти вещи, больше внимания, чем большинство людей, из-за моего слуха, и это было странно.

Я оглядываюсь по сторонам, продолжая петь, и вижу, как он снова проносится мимо нас. Мои внутренности скручиваются, и меня охватывает ужасное предчувствие. Предупреждение. Тревожные звоночки поют в моём теле и говорят мне одно — уходи со сцены. Немедленно. И возьми Скарлетт. Красный свет снова мелькает мимо, и его так легко не заметить в море мигающих огней, но я не спускаю с него глаз и придвигаюсь ближе к Скарлетт. Когда он нацеливается на неё, идеально сочетаясь с её красным блестящим платьем, я действую быстро.

Никто никогда этого не увидит.

Это такой хорошо продуманный план.

Весь этот свет на сцене, и толпа, и платье Скарлетт — как будто всё было задумано именно так.

Я видела достаточно фильмов, чтобы знать, что это нехорошо.

Я не думаю, я двигаюсь быстро.

Я бросаюсь на Скарлетт, и мы обе падаем на сцену с такой силой, что я понимаю, что, вероятно, сбила её с толку.

На мгновение толпа перестаёт кричать, оркестр перестаёт играть, и всё, что можно услышать в почти тихой ночи, — это звук выстрела. Он ударяет по барабанам прямо за спиной Скарлетт, отскакивает и врезается в источник света. Все начинают кричать, люди начинают лихорадочно двигаться, и я на мгновение остаюсь сверху Скарлетт, всё моё тело застывает от паники. Я так боюсь. Выстрел может раздаться в любую секунду и прикончить меня.

Мы должны двигаться.

Я поднимаюсь и хватаю Скарлетт. Её безумные глаза встречаются с моими.

— Мы должны бежать.

Охрана уже выбегает на сцену, направляясь прямо к Скарлетт. Я отхожу в сторону, и они хватают её, стаскивая со сцены. Какое-то мгновение я стою там, не зная, куда идти. Сторона, в которую они увели Скарлетт, переполнена людьми. Я стою на сцене, открытая и являюсь мишенью. Итак, я поворачиваюсь и бегу в противоположном направлении. Мне нужно уйти с этой сцены. Это всё, что я знаю.

Я сбегаю вниз по лестнице и огибаю заднюю часть сцены, направляясь к гримёрке Скарлетт, куда, я уверена, её отведут.

Кто-то хватает меня сзади.

Сначала я подумала, что это может быть Малакай, но, когда к моему виску приставляют холодный пистолет, я понимаю, что это не так.

Мне кажется, что моё сердце перестаёт биться. Меня затягивают в темноту сцены, вниз, за две массивные балки, поддерживающие её, и мой голос вырывается из горла, когда страх сжимает меня. Огромная рука поднимается и зажимает мне рот, и я наблюдаю, как люди всё ещё бегают вокруг, отчаянно пытаясь понять, что произошло.

Потом я вижу его. Малакай.

Я хочу закричать, дать ему знать, что я прямо здесь, спряталась за сценой в темноте, мужчина держит меня, но я не могу пошевелиться, я не могу закричать, и пистолет, прижатый к моей голове, впивается сильнее. Предупреждение.

— Где, черт возьми, она? — я читаю по губам Малакая, когда он рычит, отчаянно оглядываясь по сторонам.

— Была здесь секунду назад, — говорит Мейсон, обшаривая взглядом окрестности.

Они проходят прямо мимо меня.

Они меня не видят.

Слёзы катятся по моим щекам, когда я наблюдаю, как они паникуют, на лице Малакая выражение, которое я не скоро забуду. Он боится за меня. Я знаю, о чём он думает, и он прав, просто он ещё этого не знает. Он отдаёт ещё несколько приказов тем немногим людям, которые были с ним, и снова начинает поиски, оставляя меня здесь с этим монстром, кем бы он ни был.

Через несколько мгновений, когда люди утихли и направились в сторону Скарлетт, мужчина выводит меня прямо к барьеру, окружающему заднюю часть ярмарки. В ограждении, окружающем его, прорезана огромная дыра. Он просто отодвигает рекламную сетку, покрывающую забор, и проскальзывает сквозь неё. Никто никогда не узнает, если не посмотрит. Как только мы оказываемся на другой стороне, он разворачивает меня лицом к себе, и я его не узнаю.

Но он знает, что я частично глухая, потому что смотрит на меня, чтобы заговорить со мной. А это значит, что он, вероятно, с Треем.

Это, должно быть, Трей.

Я чувствую себя больной.

Мной овладел страх, и мои руки дрожат.

— Ты пойдёшь со мной. Если ты дёрнешься, я повернусь и застрелю ближайшего парня, которого смогу найти. Тебе придётся понаблюдать за этим. Тебе придётся с этим смириться. Затем я вышибу тебе мозги. Ясно?

Я киваю, борясь со слезами.

Он притягивает меня к себе, как будто просто прижимает к себе свою девушку, пока они идут сквозь толпу. Повсюду люди, нас бы не заметили, даже если бы нас искали. Люди в толпе слишком обезумели, чтобы обращать на это внимание. Как только он выходит из темноты возле забора, мы смешиваемся с толпой, и он обнимает меня с такой силой, что мои рёбра горят от предупреждения, которое дают мне его пальцы.

Мы направляемся к одному из выходов, где охрана лихорадочно выпускает людей.

Они даже не смотрят на меня. Слишком много людей выбегают на улицу, отчаянно желая просто вернуться домой после того, что произошло на той сцене. У них не было бы времени проверить всех, даже если бы они попытались. Их бы растоптали.

Как только мы оказываемся на стоянке, подъезжает тёмная машина, и дверь открывается. Меня запихивают внутрь, и мы исчезаем прежде, чем кто-либо успевает сообразить, что к чему.

Мужчина на пассажирском сиденье оборачивается и улыбается мне.

Глаза холодные, как лёд.

— Привет, Амалия, рад снова тебя видеть.

Трейтон.

Я так и знала.

Глава 16

Малакай

— Она, блядь, исчезла! — я реву, когда толпа исчезает и ярмарка официально эвакуируется. Остались только копы, охрана и куча репортёров.

Но никакой Амалии.

Она сбежала со сцены, и к тому времени, как я добрался туда, её уже не было. Пропала, чёрт возьми, растворилась в воздухе.

Моё сердце колотится от страха, которого я никогда не испытывал. Если она у Трейтона, он убьёт её. В этом нет никаких сомнений. Он стоял за этой стрельбой и вместо этого пошёл на следующий шаг, когда Амалия остановила попадание в Скарлетт. Он хочет, чтобы кто-то умер. Он хочет дать понять, что не валяет дурака.

И теперь у него моя девочка.

— Успокойся, Мал, — говорит Маверик, закуривая сигарету и довольно судорожно затягиваясь. — Мы должны мыслить ясно, иначе ему это сойдёт с рук, а ему это, блядь, с рук не сойдёт. Только не в этот раз.

Сегодня ночью он чуть не стал свидетелем смерти своей девушки. Я знаю, что он чувствует.

— Он, блядь, уже заполучил её, — рявкаю я. — Что означает, что ему это уже сошло с рук.

— Мы найдём её, През, — говорит мне Кода. — Я, блядь, позабочусь об этом. Кто-то должен что-то знать. Мы должны перестать прятаться и действовать в полную силу, иначе мы никогда её не найдём.

— У нас может не хватить времени, — рычу я, потирая голову.

Подбегает Скарлетт, наконец-то покончившая с полицией. У неё на хвосте два охранника, но это её не останавливает. Она резко останавливается передо мной.

— Где она, Малакай?

— Я не знаю, Скарлетт. Она у этого ублюдка, и я не знаю, где она.

Её лицо вытягивается, и в глазах мелькает страх. Она лучше, чем кто-либо другой, знает, на что способен Трейтон. Она знает, что он с ней сделает, и от вида её страха у меня сводит живот.

— Позволь мне помочь, я знаю его лучше, чем кто-либо другой, если кто и может помочь тебе найти его, так это я.

— Только через мой грёбаный труп, я чуть не увидел, как тебя застрелили сегодня вечером, — говорит Маверик, обнимая её рукой за талию и притягивая к себе.

— Она моя лучшая подруга, и сегодня вечером она спасла мне жизнь. Если бы она этого не сделала, я была бы мертва. Я помогу ей, и, если ты хотя бы попытаешься остановить меня, я с размаху ударю тебя по лицу, Маверик. Я люблю тебя, но я сделаю тебе больно.

Кода фыркает.

Я испытываю совершенно новое уважение к Скарлетт.

— Есть какие-нибудь идеи, где он может быть? Знаешь кого-нибудь, кого он мог бы знать? Что угодно, потому что у нас есть всё, что угодно, — говорю я ей, игнорируя хмурый взгляд Маверика.

— Я знаю, где живут его родители, но не думаю, что они будут иметь к нему какое-то отношение, они не видели его уже много лет. Я также знаю, где раньше жили несколько его друзей. Не знаю, живут ли они там сейчас, но попробовать стоит. Почему ты не сказал мне, что не смог его найти? Я бы предоставила вам всю эту информацию раньше.

Потому что я тупой, упрямый ублюдок. Вот почему.

— Сейчас это не имеет значения, — говорю я ей. — Важно то, что у нас не так много времени. Разделимся. Скарлетт, ты пойдёшь с Мавериком и Кодой, посмотри, сможешь ли ты найти какую-нибудь информацию, вообще что-нибудь. Мейсон и Бостон, следуйте указаниям и номерам, которые мы получили по телефону. Это немного, но это уже кое-что. Найдите этих людей, бейте их, пока у них не будет ответа, мне всё равно, что вам придётся сделать, чтобы заставить их заговорить. Я пойду к Кейдену домой, узнать, знает ли он что-нибудь, маловероятно, но Трей мог связаться с ним после выхода статьи, чтобы подобраться поближе. Стоит попробовать. О любых новостях немедленно сообщайте мне.

— Приступаю, босс, — говорит Кода, исчезая вместе со Скарлетт и Мавериком.

— По этому телефону у меня есть несколько хороших зацепок, — говорит мне Мейсон. — Мы выследим этих ублюдков и будем пытать их, пока они не назовут нам имя.

— Мейсон? — говорю я ему, и его глаза встречаются с моими.

— Да, босс?

— Заставь их, блядь, гореть.

Он улыбается, Бостон тоже, а потом они уходят.

Я поворачиваюсь и достаю свой телефон, чтобы ещё раз позвонить Амалии. Я знаю, что она не ответит, но это всё равно не мешает мне попытаться. Я подхожу к своему байку и закидываю ногу на педаль, заводя его. Я собираюсь навестить её бывшего парня в надежде, что у него есть какая-нибудь информация. Всё, что могло бы помочь мне найти, где она находится.

И в том настроении, в каком я сейчас нахожусь, я могу дать ему кулаком в грёбаную морду за то, что он сделал с ней.

Он не захочет давить на меня.

Я отправлюсь на край света, чтобы найти свою девушку, и я уничтожу любого, кто встанет у меня на пути.

Кого угодно.

***

Амалия

Трей отвозит меня на старый заброшенный склад примерно в двадцати километрах от города. Он находится в стороне от грунтовой дороги и окружён старыми проржавевшими автомобилями и разросшимися деревьями. Когда мы приезжаем, меня вытаскивают из машины и сразу же надевают наручники, прежде чем затащить на склад. Я не слышу ничего из того, что кто-то говорит, и от разочарования и гнева, которые это вызывает, у меня сжимается грудь. Если бы я могла слышать, я бы знала, что они говорят, и, возможно, у меня была бы какая-то идея о том, как из этого выбраться.

Они отводят меня в полностью охраняемую комнату, спускающуюся по лестнице в подвал. Когда мы подходим к двери, мужчина, держащий меня, разворачивает, и я оказываюсь лицом к Трейтону. Не зная его, можно было бы подумать, что он невероятно привлекательный мужчина, чертовски опасный, но пугающе красивый. Он опаснее любого мужчины, которого я когда-либо видела, и от холода, исходящего от его взгляда, у меня мурашки бегут по коже.

Он ни перед чем не остановится, чтобы причинить боль другому человеку.

Ни перед чем.

— Ты скучала по мне, Амалия?

Я ничего не говорю, я просто смотрю на него, моё лицо напряжено, мои глаза ничего не выражают. Однажды он уже чуть не разрушил мою жизнь, он не сделает этого снова.

— Я вижу, ты становишься твёрже; время, проведённое с этими подонками-байкерами, делает это с тобой. С моего носа не слезает кожа, и мне от этого становится намного веселее. Я скоро вернусь за тобой, и мы обсудим мой план. Держу пари, ты взволнована, о, и Амалия...

Он наклоняется ближе, так что его голубые глаза встречаются с моими.

— Если ты попытаешься сделать что-нибудь, чтобы сбежать, я выпотрошу тебя, медленно, и отправлю твои внутренности твоему драгоценному грёбаному парню.

Затем он с такой силой заезжает мне кулаком в живот, что я отшатываюсь назад, из меня выбивает дух. Я задыхаюсь, боль пронизывает всё моё тело. Мужчина, держащий меня, открывает дверь и швыряет меня внутрь, как будто я не более чем тряпичная кукла. Я с криком падаю на пол и перекатываюсь на бок, борясь с болью, пронзающей мой живот и позвоночник. Я лежала так некоторое время, пытаясь отдышаться, пытаясь не дать себе окончательно сломаться.

Наконец-то я набираюсь смелости подняться и замираю.

Я не одна в этой комнате.

Прислонившись к стене, подтянув колени к груди, с окровавленным лицом и растрёпанными волосами, сидит рыжая, которую я видела в клубе на прошлой неделе. Её глаза встречаются с моими, и моё сердце болит за неё. Я точно знаю, каким жестоким может быть Трейтон, и я провела в его чудовищных руках всего меньше часа.

Как долго она здесь пробыла?

— Амалия, верно? — хрипит девушка.

Я киваю, широко раскрыв глаза и уставившись на неё.

— К-К-Кто ты такая?

— Чарли.

Чарли.

Она та девушка, о которой они все беспокоились, потому что она пропала.

Трейтон был с ней всё это время.

— Ты в порядке? — спрашиваю я её.

Это кажется глупым вопросом, потому что очевидно, что с ней не всё хорошо, но я не знаю, что ещё сказать.

— Я жива, — говорит она мне, и её губы выглядят сухими, как будто она несколько дней не пила воды. — Они и до тебя добрались, да? Они сказали, что собираются расправиться со Скарлетт, а потом убить меня, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Я думаю, они не зашли так далеко.

Они действительно чуть не убили Скарлетт; если бы не я, её бы уже не было. От этой мысли у меня сжимается грудь. Я никогда не хочу представлять себе такую ситуацию, даже на секунду.

— Они пытались застрелить её на концерте, — говорю я Чарли. — Я увидела прицел и оттолкнула ей. Вместо этого они похитили меня. Я предполагаю, что они не отправят меня обратно живой.

Всё моё тело сжимается от страха при этой мысли, потому что Трейтон дал своё предупреждение, просто обыграв нас, на этот раз он серьёзен. С него хватит. И он хочет дать клубу понять, что настроен серьёзно, а это значит, что он сделает что-то, что остановит их на полпути, и что может быть лучше, чем разбить сердце Малакаю, от чего он никогда не оправится?

Умный, наводящий ужас мужчина.

— Я не думаю, что они планируют отправить кого-либо из нас обратно живой, судя по тому, что я слышала. Первоначальный план состоял в том, чтобы убить Скарлетт на глазах у всех, устроить такую сцену, чтобы клуб знал, что они готовы сделать всё, что угодно, чтобы доказать им, что они не остановятся, пока не отступят. Затем они собирались отправить моё мёртвое тело обратно, чтобы доказать, что они знали о каждом шаге клуба.

— А вместо этого я разрушила их планы, и теперь у них есть я, — заканчиваю я за неё.

— Двое за одного. Они отправят нас обеих обратно, я бы это гарантировала. Всё, что угодно, чтобы пустить в ход гаечный ключ, всё, что угодно, чтобы встряхнуть клуб так сильно, что они почувствуют страх, боль и ярость. Трейтон хочет войны, и он готов убить любого, кто встанет у него на пути, включая нас.

К горлу подкатывает рвота, а кожу покалывает от страха. Как, чёрт возьми, мы должны из этого выпутываться? Как мы с Чарли помешаем ему убить нас? Мы этого не сделаем. Нет, если только Малакай не найдёт нас вовремя, но он ищет уже несколько месяцев, но безуспешно. Как он должен найти нас до того, как Трейтон сделает то, что он планирует сделать?

— Мы ведь не выберемся отсюда, не так ли? — шепчу я, в агонии подползая и садясь рядом с ней, всё ещё достаточно повернувшись к ней лицом, чтобы видеть, что она говорит.

— Я собираюсь сделать это чертовски хорошо.

Её голос суров, хотя она выглядит так, словно вот-вот упадёт в обморок от смеси усталости и боли. Она сильная женщина, она держится за это так, словно это часть её самой, часть, которую она не боится показать миру. Думаю, я могу быть благодарна за то, что нахожусь здесь с кем-то подобным, потому что, если бы я была одна, я, честно говоря, не знаю, что бы я делала.

— Есть ли какой-нибудь способ сбежать? Хоть что-нибудь? — спрашиваю я её.

— Нет, если только мы не пробьёмся отсюда с боем. Мы здесь под полной охраной, и каждый раз, когда Трейтон приходит, с ним остаются по меньшей мере двое мужчин. А это значит, что мы будем в меньшинстве. Возможно, мы смогли бы устроить им достаточно неприятностей, чтобы они убрались, но даже тогда я не знаю, как далеко мы продвинемся. Тем не менее, если они собираются лишить меня жизни, ты можешь гарантировать, что они не отнимут её без того, чтобы я сначала не сразилась за неё.

Страх разливается по моим венам, и я обхватываю себя руками.

— Я не знаю, откуда у тебя такая сила, я чувствую, что вот-вот съёжусь внутри себя от одного только страха.

Она смотрит мне в глаза, её прекрасные зелёные глаза наполнены решимостью, которой я восхищаюсь.

— Подумай обо всём, что ты любишь, Амалия. Всё, что у тебя есть. Ты действительно собираешься сидеть сложа руки и просто позволить им забрать у тебя всё это? Даже не пытаясь бороться за это? Страх — это не более, чем эмоция. Убери его.

Я смотрю на неё с благоговением. Потом я думаю о Малакае и Скарлетт, и о клубе, и о моём отце, чёрт возьми, даже о моей матери. И я понимаю, о чём она говорит. Если мне суждено умереть, я сделаю это, сражаясь. По крайней мере, тогда я буду знать, что сделала всё, что могла, чтобы вернуться к ним. Всё.

— Нет, я не позволю им просто так забрать это у меня.

Она слабо улыбается.

—Тогда нам нужно найти способ убраться отсюда к чёртовой матери.

— Есть какие-нибудь идеи, как мы могли бы это сделать?

Она качает головой, но оглядывает комнату.

— Он избил меня так сильно, что я едва могу поднять руки, но он совершил ошибку, причинив тебе пока не слишком сильную боль. А это значит, что у тебя всё ещё есть силы. В этой комнате есть несколько вещей, которые могли бы сработать, например, вон та балка на стене. Она прибита гвоздями, но я думаю, мы можем выломать гвозди и снять её. Ею ты могла бы по-настоящему сильно ударить кого-нибудь.

Я оглядываю почти пустую комнату. Кроме старого изношенного матраса на полу и нескольких тазиков, которые, как я полагаю, предназначены для хождения в туалет, здесь нет ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия, но Чарли права, со стены свисает несколько старых балок. Они выглядят так, как будто их можно было использовать для непрочного ремонта сломанной стены, но если ударить кого-то одной из них с большой силой, то они бы вырубились.

Я встаю на ноги и подхожу к ним, некоторые надёжно прибиты к стене, но есть две, у которых гвозди слегка заржавели, и они совсем немного отошли от стены. Я дёргаю за одну. Это трудно, потребуется много усилий, чтобы справиться с этим. Я оглядываю комнату, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы помочь мне ослабить его. Мои глаза встречаются с глазами Чарли, когда я ищу её, и она кивает мне.

— От них будет трудно отделаться. У тебя есть с собой что-нибудь, вообще что-нибудь, что могло бы помочь?

Они забрали мой телефон и всё остальное, что у меня было с собой, они также оборвали все провода, но чего они не учли, так это моих волос. Я протягиваю руку и вытаскиваю длинные толстые булавки, скрепляющие их вместе. Их немного, но, возможно, мне удастся отколоть древесину вокруг гвоздей и ослабить их настолько, чтобы они освободились.

Я подхожу и начинаю скрести старое, занозистое дерево. Мне требуется больше двадцати минут, чтобы открутить только один гвоздь. Расстроенная, я гремлю и встряхиваю дерево. Я оглядываюсь на Чарли, и она быстро машет мне рукой, приказывая сесть. Она слышит, как кто-то приближается. Я подбегаю и сажусь рядом с ней, засовывая заколку в трещину в цементном полу. Затем я с неприятным чувством жду, когда откроется дверь.

— Здравствуйте, дамы, — говорит Трейтон, как только входит.

У него в руках лом.

Мой желудок скручивает, и я чувствую тошноту.

Что, чёрт возьми, он собирается им делать?

Я бросаю взгляд на Чарли, и её лицо бледнеет.

Он уже использовал его на ней?

Он входит, двое мужчин следуют за ним, а затем он закрывает дверь.

И я готовлюсь к тому аду, который он собирается нам устроить.

Глава 17

Малакай

— Я здесь, чтобы увидеть Кейдена, — говорю я женщине с кислым лицом, стоящей в дверях огромного грёбаного особняка.

Она смотрит на меня, слегка приоткрыв рот, а затем быстро качает головой.

— Тебе нужно уйти. Он отказался от своего заявления. Он не хочет никаких неприятностей. Я позвоню в полицию.

— Во-первых, леди, вы можете вызвать грёбаных копов, посмотрим, не всё ли мне равно, а во-вторых, мне наплевать на его грязную грёбаную ложь. Я здесь, потому что Амалия пропала. А теперь либо вы впустите меня, либо я вернусь с тридцатью людьми, и мы найдём способ проникнуть внутрь. Копы они или нет.

У неё отвисает челюсть, и она просто смотрит на меня несколько мгновений, а затем отходит в сторону и впускает меня внутрь. Умная женщина; очевидно, что её сын унаследовал свои тупые грёбаные мозги не от неё.

— Покажите мне, где он, — требую я, и она тихо шепчет:

— Следуй за мной.

Я следую за ней по огромным коридорам в совершенно другую часть дома. Она открывает дверь, и мы заходим внутрь. Её глаза несколько раз бросаются на меня, и когда мы входим в огромную чёртову столовую, она указывает на мужчину, сидящего у окна и смотрящего на улицу. Я киваю ей и подхожу, не предупредив его ни о чём. Он поворачивается, когда слышит, что я приближаюсь, его рот приоткрывается, и он откидывается назад в своём кресле.

— Успокойся, — бормочу я, скрещивая руки на груди. — Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, хотя мне бы чертовски этого хотелось, так что не дави на меня. Я здесь по поводу Амалии.

— Я отказался от своего заявления, — заикается он.

Я внимательно вглядываюсь в его лицо. Фотография, которую они напечатали, была гораздо хуже. Теперь его лицо покрыто шрамами, но это не страшно. Черты его лица всё ещё не изменились. Он полная противоположность всему, во что я когда-либо представлял Амалию влюблённой, но я уверен, что её семья не ожидала, что она влюбится в байкера, так кто я такой, чтобы судить.

Тем не менее, желание вышибить этого маленького ублюдка из его кресла очень сильно.

Я воздерживаюсь.

— Я знаю, что ты, блядь, это сделал, я здесь не за этим. Ебать меня, вы, люди, параноики.

Его рот открывается, а затем закрывается.

— Тогда почему ты здесь?

— Я здесь, потому что Амалия пропала, и я хочу знать, есть ли у тебя какие-нибудь идеи, где она может быть?

— Пропала? — говорит он, широко раскрывая глаза.

— Не делай вид, что она тебе небезразлична, мы оба знаем, что это, блядь, не так. Никогда не заслуживал такой чистой девушки, как она, так что вытри это дерьмо и ответь на мой вопрос.

— Я действительно забочусь о ней...

Я наклоняюсь вперёд, хватаю его за пиджак обеими руками и поднимаю из кресла. Он издаёт хлюпающий звук, но я перебиваю его.

— Послушай меня, ты, членосос. У меня нет времени на твою жалкую дерьмовую ложь. Мы оба знаем правду о том, что произошло, Амалия рассказала мне всё. Так вот, как я уже сказал, я здесь не для того, чтобы обсуждать это. Я здесь, чтобы обсудить мою девушку, ту, которая пропала. Поверь мне, когда я говорю, что сожгу на хрен всё, что встанет у меня на пути, когда дело дойдёт до неё, так что либо ты скажешь мне, знаешь ли ты что-нибудь, либо я заставлю тебя сказать мне, знаешь ли ты что-нибудь. Выбор за тобой.

Я опускаю его обратно в кресло, и он в ужасе смотрит на меня снизу-вверх, но не ломается. Сильный. Это хорошо для него.

— Я не знаю, где она, это правда.

— После той статьи у тебя не было посетителей, ничего необычного? Телефонные звонки? Письма?

— Ну, да, но ни одно из них не касалось Амалии. Большинство из них касались дальнейшего распространения моей истории.

Проныра.

Я бы хотел врезать ему прямо сейчас просто за то, что он дышит, но я не буду, потому что, чёрт возьми, моя девушка где-то там, и мне нужно её найти.

— Я узнаю, солгал ли ты мне, и я вернусь, и тогда тебе не понравится то, что я с тобой сделаю. Всё ясно?

— Ясно.

— Ты уверен, что больше ничего нет?

— Я уверен.

— Тогда я оставлю тебя наедине с этим, — бормочу я, поворачиваясь и направляясь к двери. Когда я добираюсь до нее, я оглядываюсь на него. — О, и Кейден? Если ты ещё когда-нибудь, чёрт возьми, причинишь моей девочке такую боль, я лично позабочусь о том, чтобы ты пожалел о том дне, когда родился.

Он кивает.

Я выхожу из огромного дома и достаю свой телефон, звоню Мейсону.

— Йоу, През.

— Здесь ничего нет, скажи мне, что ты, блядь, нашёл какую-нибудь зацепку с того телефона?

— Местонахождение неизвестно, но я узнал имя его заместителя. Сейчас ищу информацию об этом ублюдке.

— Позвони мне, если что-нибудь узнаешь, я свяжусь с Мавериком.

— Принято.

У меня сжимается грудь, и я пытаюсь отогнать свои мысли от того, что Амалия, вероятно, переживает прямо в эту секунду. От грёбаной мысли о том, что этот подлый кусок дерьма мог с ней сделать, у меня внутри всё переворачивается. Но я нужен ей. Я должен отложить это в сторону и найти её. Я звоню Маверику.

— Скажи мне, что у тебя что-то есть, — говорю я, как только он отвечает.

— Вообще-то, да, — отвечает он мне. — Его старый сосед по дому дал нам кое-какую информацию после того, как мы дали ему стимул поговорить.

Другими словами, они били его до тех пор, пока он не открыл рот. Именно так мне и нужно, чтобы всё было до тех пор, пока мы не получим информацию, необходимую нам, чтобы вернуть мою девочку.

— Есть местоположение?

— Есть несколько мест, где он тусовался или мог бы тусоваться. Два дома на окраине города и старый заброшенный склад примерно в получасе езды отсюда. Возможно, ни на одном из них его не будет, но это только начало. Мы подержим его маленького друга, пока не доберёмся до него, убедимся, что он не предупредил его о нашем приезде.

— Хорошо, встретимся в клубе в десять. Мы разделимся, охватим все три места. Запаситесь оружием, столько, сколько сможете найти. Не думайте, что Трей работает в одиночку. В каждое место отправятся по пять человек, я хочу, чтобы Кода и Мейсон были вместе. Остальные два ты можешь выбрать сам. Держи их наготове.

— Принято. Увидимся в десять.

Я завожу байк и ещё раз оглядываюсь на особняк, прежде чем направиться к клубу.

И, чёрт возьми, молюсь, чтобы ещё не было слишком поздно.

***

Амалия

Я сплёвываю кровь изо рта, и в ушах у меня звенит. По моей левой ноге четыре раза ударили этим ломом, а его ботинок ещё пять раз попал мне по рёбрам. Он бесчисленное количество раз бил меня по лицу, швырял о стены и делал всё, что мог, чтобы причинить мне вред. Это сработало, моё тело чувствует себя так, словно бомба взорвалась прямо в центре него. Я ничего не слышу, я едва вижу, и, по большей части, я не могу пошевелиться.

Все надежды на спасение улетучились.

Теперь я никогда не освобожусь. Я и так слишком слаба.

— Думаю, на сегодня этого урона достаточно, — говорит Трейтон, нанося последний удар мне по рёбрам.

Я кричу от боли; слёз не осталось, их вытащили из моего тела вместе со всей моей надеждой. Он убьёт меня, Чарли тоже. Он ясно дал это понять. Но он не хотел возвращать нас чистыми, он хотел, чтобы Малакай и клуб знали, что мы пострадали первыми. Он хочет, чтобы наши тела были в синяках и побоях, чтобы это навсегда осталось в их памяти.

Я перекатываюсь на бок, сплёвывая ещё больше крови. Звон в моих ушах превратился в громкий рёв после того, как Трейтон ударил меня головой о стену. Из одного из них сочится кровь. Боль от этого хуже, чем от чего-либо другого. Если я ещё больше потеряю слух, то никогда не восстановлюсь. Он знает это, это именно то, чего он хотел.

— Как только я проверю периметр, я вернусь. Сначала я убью Чарли, — говорит он мне, убедившись, что я могу читать по его губам.

Раньше я пыталась закрыть на это глаза.

Я быстро поняла, что это плохая идея.

Он не слишком благосклонно относится к невежеству.

— Я заставлю тебя смотреть, — улыбается он. — Затем я выпотрошу тебя и отправлю всё это твоему парню на красивом блюде. Ты можешь представить себе его лицо?

Я могу, и моё сердце сжимается. Страх в моём теле не похож ни на что, что я когда-либо испытывала. Ни один ночной кошмар не мог сравниться с этим. Это отчаяние, смешанное с ужасом. Мысль о смерти пугает меня безмерно, и я отчаянно пытаюсь остановить это, но в то же время беспомощна, потому что ничего не могу сделать. Это худшее чувство, которое я когда-либо испытывала, и даже боль не может замаскировать страх, поглощающий каждую мою мысль.

— Наслаждайся своими последними минутами, я собираюсь наточить свои ножи.

Он и двое других мужчин выходят из комнаты, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Чарли, по её лицу текут слёзы, она наблюдает за мной. Они заставили её смотреть всё это, и я знаю, что то, что она видит, ужасает. Она подтаскивает своё столь же избитое тело к моему и кладёт руку мне на лицо, пытаясь стереть немного крови с моих глаз.

— Мне так жаль, Амалия. Я ничего не могу сделать.

Я протягиваю руку, крича от боли, и беру её за руку.

— Всё в порядке, — хриплю я. — Теперь ты здесь.

— Они убьют нас.

Да. Они убьют.

Её взгляд падает на кусок дерева, который я начала отвинчивать от стены, и с криком, от которого моё сердце разрывается надвое, она встаёт на ноги и ковыляет. Затем она начинает скрести по дереву, её пальцы кровоточат, тело обмякло и ослабло, но она тянет и дёргает, царапая до тех пор, пока дерево не покрывается её кровью, пока, наконец, два верхних гвоздя не освобождаются.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох и кричу от боли, поднимаясь на четвереньки и в чистой агонии подползая к заколке для волос, которую я припрятала. Я поднимаю её и медленно подхожу к дереву, и с силой, которую, как я думала, никогда в себе не найду, начинаю расшатывать два нижних гвоздя. Слёзы катятся по моим щекам, и моё тело умоляет меня остановиться, но необходимость спасти свою собственную жизнь намного перевешивает мою боль.

Чарли тянет, и дерево издаёт громкий треск, разламываясь пополам. Она опрокидывается назад, плача и задыхаясь от боли, но деревяшка у неё в руках. Это зазубренный, отломанный кусок с острыми краями. Настолько острые, что могли бы пронзить кого угодно с достаточной силой.

— Это всё, что у нас есть, — хрипит она. — И этого, вероятно, всё ещё недостаточно. Он вернётся не один, но, по крайней мере, мы не сдадимся без боя.

Этого недостаточно.

Мы обе это знаем.

Но даже если бы мы оборвали жизнь Трея до того, как забрали нашу, это означало бы, что наша смерть чего-то стоила.

Я придвигаюсь поближе к Чарли, испытывая к ней совсем другое понимание и уважение. Я протягиваю свою руку к ней и беру её за руку. Она смотрит на меня остекленевшими глазами, в её взгляде такой же сильный страх, как и в моём.

— Я так боюсь, — шепчет она.

— Я тоже. Если мы выберемся из этого, давай постараемся остаться подругами, хорошо?

Она слабо улыбается.

— Хорошо.

Мы сидим бок о бок, взявшись за руки, и ждём возвращения Трейтона.

Звуки выстрелов нарушают нашу тишину, и мои глаза расширяются. Раздаются сердитые, кричащие голоса, и снова раздаются выстрелы. Что происходит? Он идёт?

Чарли смотрит на меня.

— Нам нужно выстоять.

Мы обе вскакиваем на ноги, стоим, держа зазубренный кусок дерева. Мы подходим ближе к двери, чтобы, когда она откроется, мы могли вогнать брусок в того, кто войдёт. Мы обе стоим по обе стороны от него и ждём, держась за него из последних сил, оставшихся в наших телах.

Мы ждём.

Раздаются выстрелы.

Затем наступила тишина.

Мёртвая тишина.

Я проглатываю страх и жду, когда откроется дверь. Снаружи слышатся шаги, затем дверь дребезжит, один раз, потом два, а затем открывается. Мы обе бросаемся вперёд в ту секунду, когда дверь открывается, и рука входящего мужчины взмахивает, и он ловит конец доски, застигая нас врасплох. Мы обе падаем на пол. Нет. Я лихорадочно оглядываюсь в поисках чего-нибудь ещё, но ничего нет.

Он убьёт нас.

Он сделает это...

Я поднимаю глаза, и моё сердце перестаёт биться. В дверном проёме стоят Малакай и Кода, оба окровавленные, оба тяжело дышат, оба не сводят глаз с двух сломленных девушек, лежащих на полу. Я открываю рот и кричу от облегчения и боли. Малакай падает на колени, обхватывает моё лицо ладонями, его глаза остекленели. Кода наклоняется, подхватывая Чарли на руки.

Она тоже плачет.

— О, боже. Моя прекрасная девочка. Что он с тобой сделал?

Я вцепляюсь в его куртку, плача так сильно, что не могу видеть его достаточно хорошо, чтобы понять, что ещё он говорит. Я прячу лицо у него на груди, и он подхватывает меня на руки.

Меня охватывает облегчение, реальность того, что я собираюсь пережить ещё один день, и моё тело отказывается подчиняться мне.

Я благодарна за темноту, потому что это означает, что я не чувствую боли.

По крайней мере, на какое-то время.

***

Малакай

Мы входим, держа оружие наготове. С того момента, как мы всадили пулю в голову мужчине у парадных дверей, я знал, что это то самое место. Они вышли с силой и оружием, которое посрамило моё, но у нас было преимущество, потому что мы появились неожиданно. Я решил взять с собой десять человек, чутье подсказывало мне, что это то самое грёбаное место, и я рад, что послушался его.

Мы приближались медленно, держа оружие наготове, и как только началась стрельба, оглядываться назад было уже нельзя. Пуля за пулей, разбивающие черепа и разрывающие сердца. Высвобождая ярость, которой я никогда не испытывал за всю свою жизнь. Каждый раз, когда я нажимаю на курок, я думаю об Амалии. Она всё ещё жива? Я не слишком опоздал? Она мертва?

Пинком открыв дверь в здание, я вхожу внутрь.

И что-то твёрдое врезается в меня.

Я отшатываюсь назад, опрокидываю диван и со стоном приземляюсь на твёрдый, чёртов пол. Я взлетаю вверх и каким-то образом ухитряюсь увернуться от пули, которая летит в моём направлении. Я поднимаю пистолет, но меня снова опускают, когда человек, стреляющий в меня, снова набрасывается на меня. Он хочет пустить в ход кулаки? Меня это устраивает. Я получаю несколько сильных ударов в лицо и понимаю, что у него есть некоторая сила, но у меня её больше.

Намного, блядь, больше.

Я вожу кулаком вверх по его лицу, снова и снова ломая ему челюсть. Затем изо всех сил переворачиваю его, пока не оказываюсь верхом на нем. Я достаю свой пистолет и прижимаю его к его виску. Трейтон. Задыхающийся. Кровь текла у него изо рта. Он улыбается мне снизу-вверх, бесстрашный, злой, как черт. Эти глаза — самые холодные, блядь, глаза, которые я когда-либо видел, и это о чём-то говорит.

— Наконец-то ты нашёл меня, Малакай. Молодец, — выплёвывает он, смеясь.

— Где, чёрт возьми, она? — рычу я, приставляя пистолет к его виску.

Мейсон входит в комнату с пистолетом в руке, весь в крови. Я смотрю на него не дольше секунды, прежде чем снова сосредоточиться на Трейтоне.

— О, с ней всё в порядке. Вероятно, истекает кровью. Но это наименьшая из твоих проблем, не так ли?

— Я бы с удовольствием, блядь, убивал тебя медленно, но у меня нет времени. Моя девушка там, и я, блядь, не буду сидеть сложа руки и оставлять её ни на секунду дольше.

— Убей меня, во что бы то ни стало. Это не обезопасит ни тебя, ни твой клуб, Малакай. Никто не в безопасности. Ты думаешь, я плохой, — он запрокидывает голову и смеётся. — У тебя впереди ещё столько всего.

— На кого, чёрт возьми, ты работаешь?

Он улыбается мне окровавленными зубами.

— Ах, ах, ах, этого я никогда не смогу тебе сказать. Ты должен знать, что у этой маленькой Чарли есть секреты поважнее, чем ты можешь себе представить. Может быть, тебе стоит спросить её?

Чарли?

Какое, чёрт возьми, отношение к этому имеет Чарли?

— Кто, чёрт возьми, дал тебе информацию из моего клуба? — рычу я, приставляя пистолет к его виску. — Кто, черт возьми, предал меня?

Он снова смеётся, больной ублюдок.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Я вгоняю кулак ему в лицо, сильно, снова и снова. Брызжет кровь, но он даже не вздрагивает. Зло не покрывает того, кем является Трейтон. Ненормальный. Это ближе к истине.

— Ты можешь избивать меня. Ты можешь убить меня. Ты никогда не получишь от меня того, чего хочешь, — он плюёт кровью мне в лицо. — Моя работа здесь выполнена, ты не в безопасности, никто не в безопасности. А теперь поторопись, у твоей маленькой подружки там не все хорошо. Я собирался отослать её мёртвое тело обратно тебе, не бери в голову, в конце концов, кто-нибудь это сделает.

К чёрту его.

Маленький грязный подонок-ублюдок.

Он ни черта мне не скажет.

Я нажимаю на курок. Его голова взрывается, и я встаю, вытирая пистолет. Пустая трата моего грёбаного времени и пространства. Мне нужно добраться до Амалии. Пока не стало слишком поздно. Я больше не собирался тратить ни секунды на этого подонка. Я осматриваю каждую комнату в здании, мои люди заботятся обо всём, что осталось. Когда я понимаю, что её здесь нет, я спускаюсь в подвал. Там есть запертая комната, но висячий замок всего лишь фиктивно заперт. Достаточно того, что они не могут вытолкнуть наружу. Я отодвигаю замок и отодвигаю засов, заходя внутрь.

Огромный кусок дерева замахивается на меня. Я успеваю сделать это как раз вовремя, сбивая с ног того, кто замахнулся. Мне требуется минута, чтобы разглядеть, кто это, и когда я это делаю, моё сердце перестаёт биться.

Весь мой грёбаный мир останавливается.

Окровавленная. Потрёпанная. Чертовски сломанная.

Моя Амалия.

Я падаю на колени, обхватывая её драгоценное личико ладонями.

— О, боже. Моя прекрасная девочка. Что он с тобой сделал?

Глава 18

Амалия

Мои глаза распахиваются, и я оглядываю ярко освещённую комнату. Моё тело онемело, а в горле такое ощущение, будто я проглотила кучу камней. Моё зрение медленно проясняется, и я понимаю, что нахожусь в больнице. Воспоминания о том, что произошло, нахлынули на меня, и моё сердце учащённо забилось, когда я огляделась вокруг, гадая, кто здесь. Трейтон мёртв? Где Малакай?

В палату заходит медсестра, улыбается, когда видит меня, подходит и кладёт руку мне на лоб, прежде чем сказать:

— Здравствуйте, Амалия. Как вы себя чувствуете?

Как я себя чувствую?

Я не знаю. Я ничего не чувствую.

Почему у меня забинтована голова?

Почему у меня забинтованы нога и рука?

Насколько серьёзен ущерб?

— Вы в больнице, — говорит она мне, когда я непонимающе смотрю на неё. — У вас были серьёзные травмы. Последние несколько дней вы то приходили в сознание, то теряли его. Сегодня ты впервые полностью очнулись. У вас гипс на ноге и на руке. У вас сломано несколько рёбер и раны по всему телу, которые мы зашили. У вас было небольшое внутреннее кровотечение в области желудка, для устранения которого нам пришлось сделать операцию. У вас также были серьёзные повреждения левого уха и обширные повреждения правого. Мы сделали всё, что могли, чтобы исправить и то, и другое.

Они прооперировали мои уши? Но как?

— Мы знаем, что в прошлом у вас была потеря слуха в результате тяжёлого несчастного случая. Врачи восстановили столько, сколько смогли, в дополнение к тому, что вам уже сделали хирургическим путём. Они уверены, что сохранили часть вашего слуха.

Они это сделали?

Но раньше у меня этого не было.

— Сейчас я схожу за доктором и проведу ещё несколько анализов. Ваш кавалер ждёт снаружи. Я пришлю его сюда.

Он здесь?

С ним всё в порядке?

Моё сердце разрывается от счастья.

Я смотрю на дверь, как только медсестра заканчивает, и жду, просто мне нужно увидеть его лицо. Когда он входит в комнату, я начинаю плакать. Крупные, жирные слёзы катятся по моим щекам. Какое-то время, когда я была с Трейтоном, я никогда не думала, что снова увижу Малакая. Или кого-то, кого я любила, если уж на то пошло.

Он подходит, опускается прямо передо мной и обхватывает ладонями моё лицо, его глаза остекленели.

— Никогда не думал, что снова увижу твои грёбаные красивые глаза. Мне так жаль, Амалия. Я никогда не должен был позволять ему похищать тебя.

— Теперь ты здесь, — хриплю я. — Я здесь. Это всё, что имеет значение.

— Он причинил тебе боль... так чертовски плохо.

— Его... его?... больше нет?

Малакай кивает.

— Я видел, как жизнь вытекла из его глаз, когда я всадил пулю ему в голову. Он никогда больше не причинит тебе вреда. — Он наклоняется и запечатлевает поцелуй на моем лбу. — Никто этого не сделает.

— Ч-Ч-Чарли?

— С ней всё в порядке. Всё ещё здесь. Её травмы были очень похожи на твои. Она перенесла несколько операций.

— Могу я её увидеть?

— Когда тебе станет лучше. Доктор сказал, что они поработали над твоими ушами. Он сказал, что восстановил кое-какие старые повреждения. Они не узнают, больше у тебя слуха или меньше, пока не снимут повязки.

Я протягиваю руку и слегка касаюсь бинтов.

Смогу ли я услышать больше?

Малакай накрывает мою руку своей и говорит мне:

— Я был так напуган. Никогда в жизни мне не было так чертовски страшно. Люблю тебя, Амалия. Ты нужна мне больше, чем мой следующий вдох. Я никогда больше не хочу чувствовать то, что я чувствовал в последний день, снова, до конца своих дней.

Я слабо улыбаюсь ему снизу-вверх.

— Я тоже люблю тебя, Малакай.

Он прижимается своими губами к моим в нежном поцелуе, а затем встаёт, когда в палату входит доктор. Пожилой мужчина подходит ко мне с улыбкой на лице.

— Как вы себя чувствуете, Амалия?

Я пожимаю плечами.

— Я в небольшом оцепенении.

— Обезболивающее. У вас было несколько серьёзных травм. Вы пробудете здесь по крайней мере неделю.

Я киваю, хмурясь.

— Медсестра, вероятно, сказала вам, что мы немного поработали над вашими ушами. Нам ещё предстоит снять бинты, хотя они вам и не нужны, потому что мы хотели, чтобы вы были в сознании, когда мы это сделаем. Может, нам стоит снять их сейчас? Мне нужно будет подключить устройство, оно поможет, и вам, вероятно, придётся носить его вечно, но это лучше, чем не слышать, верно?

Я киваю, и внезапно моё сердце оказывается где-то в животе, и я не могу дышать. Что, если я ничего не услышу, даже слабого жужжания, которое слышала раньше? Что, если всё это пропало? Слёзы жгут мне глаза, когда Малакай отходит, а доктор развязывает толстые бинты, закрывающие мои уши. Когда он отпускает их, я жду, гадая, услышу ли я что-нибудь или вообще ничего.

Когда он откладывает бинты в сторону, я смотрю на него. Я ничего не слышу. Ничего особенного. Но я не совсем уверена, что здесь есть что слушать. Доктор подходит ближе, осматривая мои уши своим маленьким фонариком. Затем он протягивает руку медсестре, и она протягивает ему маленькое чёрное устройство. Он прикрепляет его к моему уху и некоторое время играет с ним.

— Выглядит неплохо. Опухоль спала.

Я вскрикиваю.

Это так неожиданно, что он отпрыгивает назад.

Слёзы взрываются и текут по моим щекам.

Я услышала его. Я слышу его голос. Он был слабым и немного приглушённым, но я его услышала. Я слышу его. Я прижимаю руку к лицу и плачу так сильно, что моё тело сотрясается.

Малакай притягивает меня к себе и держит до тех пор, пока я не перестаю плакать настолько, чтобы отстраниться и посмотреть на него.

— С-С-скажи мне что-нибудь.

— Привет, детка.

Его голос, я слышу его голос. Это далеко не ясно, и это далеко не просто, но я слышу разные интонации и разбираю его слова. Я уверена, что для кого-то другого это было бы не так уж много, и, вероятно, всё равно звучало бы невероятно странно, но для меня это как будто небеса разверзлись и послали мне чудо.

— Я слышу тебя! — восклицаю я от чистого счастья, уткнувшись лицом ему в грудь.

Какое-то время он держит меня за руку, крепко прижимая к себе, затем я отстраняюсь, вытираю слёзы и поворачиваюсь к доктору.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

— Не за что. Мы не смогли ничего сделать с одним ухом, так что вы, вероятно, обнаружите, что оно всё ещё глухое, но одно ухо было почти в норме, и с помощью операции и маленького волшебного устройства вы должны быть в состоянии слышать ровно столько, сколько нужно. Мы сделали всё, что могли, и, похоже, это сработало. Слух никогда не станет лучше, чем есть, и, вероятно, всегда будет звучать немного по-другому, но я уверен, что вы не возражаете.

Я всё ещё смотрю на его губы, потому что некоторые из его слов непонятны и звучат скорее как жужжание, чем как слово, но я могу слышать. Мне всё равно, даже если это самая малость.

Я слышу.

— Я так благодарна. Благодарю вас. Очень сильно.

Он кивает и улыбается.

— Я оставлю медсестру, чтобы она закончила здесь. В ближайшие несколько дней я отправлю вас на проверку слуха, чтобы проверить, как идут дела. Отдыхайте.

Он выходит из комнаты, и когда он это делает, в комнату врывается Скарлетт. Она видит меня, сидящую на кровати, и бежит прямо на меня. Она резко останавливается, по её щекам текут слёзы, а затем осторожно наклоняется и обнимает меня так крепко, как только может, не причиняя мне боли. Когда она отстраняется, то смотрит на меня и говорит:

— Я думала, что потеряла тебя. Никогда больше так меня не пугай.

— Скар? — тихо говорю я ей.

— Да?

— Я тебя слышу.

Теперь она тоже начинает плакать. Большими крупными слезами. Она смахивает их, а потом появляются новые.

— О, Боже. Ты можешь?

— Совсем чуть-чуть, но да. Я слышу.

— О, боже, — продолжает плакать она и снова обнимает меня.

Я крепко прижимаюсь к ней.

И я возношу молитву. Молитва благодарности.

Я слышу.

***

Малакай

Неделю спустя

— Присмотрись к ней повнимательнее, — рычу я Коде, проводя пальцами по волосам. Разочарование клокочет у меня в груди. Возможно, я и избавился от одной проблемы, но мне кажется, что я только что приобрёл другую.

Только эта ещё хуже. Гораздо хуже.

— Чертовски стараюсь, През. Если только Чарли Эндрюс — не её настоящее имя, что вполне вероятно, я ни хрена не могу найти о ней. Грёбаное ничто.

— Могло ли оно быть похоронено? — спрашиваю я его.

— Очень, блядь, вероятно. Если ей есть что скрывать, возможно, она сменила своё имя в целях защиты. Что бы это ни было, Трейтон сумел разобраться в этом, так что я тоже разберусь.

Я хмыкаю и скрещиваю руки на груди.

— У Чарли есть секреты. Большие. Тёмные. И я хочу знать, в чём они заключаются. Если они могут подвергнуть опасности мой клуб, мне нужно знать.

— Сочувствую тебе, президент, но изо всех сил пытаюсь что-нибудь найти. Никогда раньше не было так трудно получить информацию о человеке. Она хорошо спрятана.

— Что ж, посмотрим, что ты сможешь найти. Нужно защищать этот клуб, сейчас больше, чем когда-либо. У нас были подозрения, что Трейтон работал не один, а на кого-то более вышестоящего. Начинаю понимать, что это правда, и опасная правда. Он не боялся умереть. Совсем не испугался. На кого бы он ни работал, он смертельно опасен.

— Это ты мне рассказываешь, — бормочет Кода, выдыхая. — Я продолжу копать. Я выясню, как Чарли связана с этим. Как Амалия?

— Вчера вернулась домой. С ней всё в порядке. Медленно выздоравливает. Не в восторге от того, что застряла внутри.

— Бедная девочка, по крайней мере, она в безопасности, да?

— Да, на данный момент. Ты видел Чарли?

Он качает головой.

— Нет, но слышал, что она в порядке, и всё ещё в больнице, думаю, её выпишут завтра.

— Когда она будет в порядке, мы зададим ей несколько вопросов.

Кода кивает.

— Да. Я продолжу копать.

— Мы должны выяснить, кто стоит за всем этим, исчезновение Трейтона — на одно бремя меньше, но есть кто-то ещё, кто ждёт, чтобы нанести удар, подстроив всё это, и у меня нехорошие предчувствия по этому поводу.

— Нет, — бормочет Кода. — Ни то, ни другое.

— Мне нужно ненадолго заехать домой, дай мне знать, когда что-нибудь найдёшь.

Он кивает, и я выхожу из клуба и направляюсь к своему мотоциклу. Амалия дома, Скарлетт с ней, но мысль о том, что они там, всё ещё вызывает у меня беспокойство. Даже если у меня будет три грёбаных мужика, следящих за моим домом. Я запускаю свой байк и еду домой, паркуюсь у своей входной двери и, перекинув ногу через седло, захожу внутрь.

Как только я вхожу, я слышу музыку, поют два нежных ангельских голоса. Самый, блядь, сладкий звук, который я когда-либо слышал в своей чёртовой жизни. Я следую за ним по коридору в гостиную, где Скарлетт и Амалия тихо поют. Скарлетт играет на гитаре, Амалия просто подпевает. Я останавливаюсь и наблюдаю за ними мгновение, мне нравится, как Амалия закрывает глаза, когда поёт, всё ещё не доверяя собственному голосу. Скарлетт играет на гитаре так, словно она родилась с ней в руках, и когда она замечает меня, то улыбается и перестаёт играть.

Глаза Амалии распахиваются.

Она всё ещё сильно избита, но с каждым днём ей становится лучше.

Ничто не могло бы отнять у неё того абсолютного совершенства, которым она является.

Ничего.

— Вы, девочки, звучите чертовски потрясающе.

Амалия улыбается.

— Мы просто репетировали перед концертами в следующем месяце, чтобы убедиться, что звук правильный.

— Не слишком уверен в этом концертном бизнесе, — бормочу я.

Амалия улыбается.

— Это то, что мы делаем, Малакай. Ничто не остановит это.

— Ты чуть не схлопотала пулю, — я указываю на Скарлетт, затем мой палец перемещается на Амалию. — А тебя похитил грёбаный псих. Прошлый концерт ни для кого хорошо не закончился.

— Трейтон теперь мёртв, — говорит Скарлетт, изучая меня.

Девушка не глупа. Она знает, что происходит что-то ещё.

— Это не значит, что опасность миновала, — бормочу я, и обе они переводят взгляды на меня.

— Мы всё ещё в опасности? — спрашивает Амалия.

Я пожимаю плечами, не желая давать им слишком много информации.

— Всё, что я знаю, это то, что Трейтон работал на кого-то, не знаю, есть ли у этого кого-то проблемы и с нами тоже. Думаю, время покажет.

Это чертовски мягко сказано.

— О, — бормочет Амалия, потирая руки.

Я подхожу к ней, наклоняюсь и беру её подбородок в свои ладони.

— Никто, блядь, больше никогда не поднимет на тебя руку, слышишь?

Она кивает.

И, чёрт возьми, я хочу её.

Если бы она не была так избита, я бы овладел ею.

Каждую секунду каждого грёбаного дня.

— Люблю тебя, — шепчет она мягким голосом.

— Я тоже тебя люблю.

Я прижимаюсь поцелуем к её губам. На вкус, как рай. Из-за этого намного труднее оставаться в стороне.

— Оу, — напевает Скарлетт. — Ты смягчила старого разъярённого байкера.

Амалия хихикает, и я бросаю на Скарлетт свирепый взгляд, на что она подмигивает мне и улыбается.

Грёбанная заноза в моей заднице.

— Я оставлю вас двоих, чтобы вы могли вернуться к своей музыке. У меня куча дел, просто хотел проверить, как дела.

Обе девушки улыбаются мне.

И будь я проклят, если я не самый грёбаный счастливчик в этом мире.

Самый удачливый.

Глава 19

Амалия

— Кейден?

Я моргаю один раз, потом второй, потому что уверена, что вижу неправильно.

Кейден сидит в своём инвалидном кресле у моей входной двери, выглядит немного застенчивым и очень нервничает. Насколько я знаю, он выходит из дома только в том случае, если ему абсолютно необходимо обратиться к врачу, а к нему никто не может прийти, в противном случае он не выходил из тех парадных дверей с момента несчастного случая. Он один, а это значит, что он добрался сюда сам.

Я горжусь им за это. Это не могло быть легко.

— Можно мне войти?

Я оглядываюсь ему за спину, а затем говорю:

— Ты один.

— Да, я поймал такси, это было нелегко, — бормочет он с лёгкой улыбкой на губах.

Он это сделал? Сам по себе. Вау.

Вау. Серьёзно.

— Входи, конечно.

Я помогаю затолкать его в свою квартиру и закрываю дверь, веду его в гостиную и поворачиваюсь к нему:

— Ты хочешь выпить или...?

— Нет, мы можем просто поговорить минутку?

Я киваю и сажусь. Он кладёт руки на колени, выглядя немного смущённым, но я не могу сказать, что виню его. Я занята тем, что собираю вещи в своей квартире, чтобы переехать к Малакаю. Он отказывается позволить мне иметь собственное жилье, говоря, что хочет, чтобы я была с ним каждую минуту, и, если мне это не нравится, очень жаль, но он все равно этого добьётся. Упрямые байкеры. Кейден оглядывает квартиру, затем снова смотрит на меня.

— Значит, ты серьёзно относишься к нему?

— Я люблю его, — киваю я.

— Я рад за тебя, Амалия. Я здесь не за этим. Я здесь, потому что хотел извиниться. То, как я обошёлся с тобой после несчастного случая, было несправедливо и жестоко. Мы оба сыграли в этом свою роль, мы оба стали причиной того, что машина съехала с дороги. В основном я. Никогда не было справедливо возлагать это полностью на тебя, и за это я прошу прощения. Я не могу вернуть назад то, что я сделал, но могу сказать тебе, что я благодарен тебе за то, что ты навещала меня и не сдалась.

Моё сердце разрывается, и я улыбаюсь ему, борясь со слезами.

— Считай, что ты прощён.

Он выдыхает.

— И есть кое-что ещё. Я знаю, твоему парню, вероятно, это не понравится, но я бы хотел, чтобы ты по-прежнему время от времени приходила поздороваться. Ты важна для меня, и мне не хватает твоего присутствия.

— Конечно, — говорю я ему. — Я бы с удовольствием продолжала навещать тебя.

— Я подумываю о том, чтобы вернуться на работу, — сообщает он мне.

— Это невероятно, Кейден. Я горжусь тобой.

— Да, ты была права, я не могу жить в этом доме вечно. В конце концов, я должен двигаться дальше по своей жизни, такой, какой я есть сейчас. Я никогда не стану тем, кем был раньше, но и ты тоже, и тебе удалось наладить свою жизнь. Я снова буду ходить, они в этом уверены, и моя внешность могла бы быть и хуже, пора перестать барахтаться.

— Это важная вещь, и требуется многое, чтобы дойти до этой точки. Так хорошо сработано, что ты должен гордиться.

Он улыбается.

— Моя мать не слишком счастлива. Я думаю, ей понравилась вся эта драма, которая произошла со мной.

Я смеюсь.

— Наверное, ты прав насчёт этого.

— В любом случае, — говорит он мне. — Я не собирался задерживаться надолго, я просто хотел сказать тебе, что мне жаль.

— Давай оставим это в прошлом. Я желаю тебе всего наилучшего, Кейден, правда желаю.

Я могла бы усложнить ему задачу, это чистая правда. После того, как он и его семья обращались со мной в течение последнего года, я могла бы бросить всё и сказать ему, что не хочу иметь с ним ничего общего. Но и после аварии я была не в том расположении духа. Я делала вещи, которыми не гордилась. Я знаю, что его разум был не там, где должен был быть, и в этом нет ничего плохого. Кейден извинился, и это самое большое, что кто-либо может сделать.

Это всё, что имеет для меня значение.

— Твоя мама позвонила мне и сказала, что ей жаль, — упоминает он.

Да.

Моя мама позвонила мне и сказала то же самое. С тех пор она звонит каждый день. Я не хочу питать слишком больших надежд, но это приятно. Приятно чувствовать, что она старается, и я думаю, что она действительно старается. Может быть, однажды у нас будет то, что можно было бы считать нормальными отношениями.

Однажды.

— Я действительно рад, что она не помогла...

Он кивает.

— Она сказала мне, что твой слух улучшился?

Я киваю.

— Так и есть, он всё ещё не самый лучший, но я могу услышать гораздо больше, так что это уже кое-что. Но я должна носить это маленькое сексуальное устройство.

Я откидываю волосы назад и показываю ему свой слуховой аппарат.

Он смеётся.

И я чувствую себя хорошо.

Хорошо, потому что вся тьма медленно уходит из моей жизни, сменяясь солнечным светом.

Может быть, скоро солнце останется на улице навсегда.

Просто возможно.

***

— Как ты себя чувствуешь?

Чарли улыбается мне, её лицо настолько изуродовано, что трудно разобрать черты. Её синяки из фиолетовых превратились в бледно-зеленоватые, совсем как у меня. Она всё ещё перевязана в нескольких местах, и в целом, похоже, идёт на поправку. Я рада, потому что знаю, как тяжело мне иногда чувствовать, что я выздоравливаю, а ей было намного хуже.

Мы сидим у костра, клуб организовал ещё один пикник, я должна была поднять всем настроение. Я рада, что Чарли появилась здесь.

— Я добираюсь до цели, — говорит она мне.

Они, по сути, приняли её с распростёртыми объятиями, после того, что она для них сделала. Я полагаю, она продемонстрировала свою преданность, и они уважают это. Так что ей здесь рады в любое время. Я рада, потому что она замечательная девушка, и она мне очень нравится. И Скарлетт тоже.

— Я рада. У меня было не так много возможностей сказать это, но я так благодарна, что ты была рядом, когда меня похитил Трейтон. Я бы не справилась с этим без тебя.

Она кивает, её зелёные глаза так и не открываются полностью. Она не распространяется. Всегда защищает что-то внутри себя.

— Не за что. Я могла бы сказать то же самое.

— Ты знаешь, — говорит Скарлетт, присоединяясь к разговору и придвигаясь немного ближе. — В этом клубе куча крутых байкеров-одиночек.

Она приподнимает брови, глядя на Чарли, которая закатывает глаза.

— Ты ведь не честно играешь в сваху, не так ли?

— Это её конёк, — бормочу я.

Скарлетт хихикает.

— Тебе было бы полезно завести байкера, они того стоят, честное слово.

Чарли ухмыляется.

— Ни один байкер не смог бы справиться со мной, уверяю вас.

— Кода смог бы... — Скарлетт подмигивает.

— Дакода выглядит так, словно хочет убить меня в хороший день.

— Это потому, что он весь такой мрачный и угрюмый, — говорю я ей, присоединяясь, потому что, почему бы, чёрт возьми, и нет? — Я думаю, вы двое были бы хорошей парой. Вы оба одинаковые.

— Мы были бы хорошей парой в смертельной схватке, вот и всё.

Чарли ухмыляется, и это заставляет нас всех делать то же самое.

— Но представь себе секс, — Скарлетт делает вид, что обмахивается веером. — Со всем этим накопившимся гневом.

Чарли фыркает.

— Нет.

— У Коды есть необузданная натура. Это могло бы быть забавно.

Я хихикаю.

Скарлетт шевелит бровями и делает толчкообразные движения.

Чарли просто смотрит на нас двоих.

— У вас двоих проблемы.

— Кода тоже так думает, — замечаю я.

Она бросает на меня свирепый взгляд, но он игривый.

— Этого не случится.

— Тогда как насчёт Бостона? — Скарлетт продолжает. — Он весь сломленный и скрытный.

— Нет, — продолжает Чарли.

— Мейсон? — я добавляю дальше. — Он горячий.

— Этого не случится, — ухмыляется Чарли.

— Чарли, избегать мужского общества вредно для здоровья, — погрозила ей пальцем Скарлетт. — Представь, что один из этих мужчин, чёрт возьми, даже двое, если это то, что тебе нравится, могли бы сделать для тебя?

Чарли выплёвывает свой напиток и смеётся, поглядывая на Скарлетт.

— Ты извращенка!

Она сияет.

— Спасибо, я знаю.

— Мне не нужен байкер или какой-либо другой мужчина, если уж на то пошло. Я прекрасно справляюсь сама.

Скарлетт надувает губки, и я смеюсь.

— Но как ты... ну, знаешь... получаешь удовлетворение?

— Он называется фаллоимитатор, ты должна попробовать, — отвечает ей Чарли.

Мы все теряем самообладание. Очень сильно смеёмся.

— Думаю, ты мне нравишься, Чарли, — кивает Скарлетт. — Да, я думаю, ты можешь остаться.

Чарли ухмыляется.

— Я не планировала уходить.

Мы продолжаем болтать, смеяться и шутить, ожидая, когда мужчины выйдут из клуба. Они пробыли там несколько часов, разговаривая, кто знает о чём. Когда они наконец выходят, сразу становится очевидно, что что-то не так. Трое байкеров отделяются и направляются к главным воротам, запирая их. Ещё двое обходят дом и сараи, оглядываясь по сторонам, как будто хотят убедиться, что здесь никого нет.

Маверик, Малакай и Кода направляются к нам, девочкам, и я замечаю, что лицо Чарли бледнеет, и ещё до того, как Малакай заговаривает, я понимаю, что что-то очень не так.

— Встань, — приказывает он Чарли.

Она бросает на нас взгляд, а затем медленно встаёт.

— Собираюсь спросить тебя один раз, и я блять клянусь Чарли, если ты мне соврёшь, я избавлюсь от тебя здесь и сейчас.

— Малакай, — говорю я в ужасе.

Он бросает на меня взгляд, который говорит мне отступить, и я отступаю. Незамедлительно.

— Ты мне очень нравишься, — продолжает он. — Позаботилась о моей девушке, позаботилась о моём клубе, никогда ни словом не обмолвилась о том, что ты знала. Но я получил небольшое сообщение от Трейтона, прежде чем покончить с ним, кое-что, что привлекло моё внимание.

Чарли смотрит вниз, на свои ноги.

О чём бы он ни говорил, она понимает, о чём это.

И что бы это ни было, это правда.

— То, что я только что узнал от Коды, правда?

Она бросает взгляд на Коду, а затем снова на Малакая.

— Зависит от того, что ты выяснил.

В её голосе нет твёрдости, если уж на то пошло, то он немного испуганный.

Что бы они ни знали, это пугает её до чёртиков.

— Спрошу тебя один раз, и только один раз. Твоё настоящее имя Шарлин Мастерс?

Её лицо немного бледнеет, и она вздрагивает. Затем она кивает. Кивок маленький, но он есть.

— Блядь! — рявкает Малакай. — Блядь!

— К-к-к-как ты узнал? — шепчет она.

— Мне пришлось чертовски долго копаться, но я это выяснил, — рычит Кода, делая шаг вперёд. — Также узнал, что за твою грёбаную голову свалился заказ на миллион грёбаных долларов.

Весь клуб замолкает.

Мертвецкая. Тишина.

У меня отвисает челюсть, и я смотрю на Чарли, которая пристально смотрит на Коду, её пальцы дрожат. Миллион долларов. Один. Миллион. Долларов. Как, чёрт возьми, молодая девушка могла получить такой заказ за свою голову? Что она натворила? Кто она такая, чёрт возьми?

— Собирай свои вещи, — говорит ей Кода. — Немедленно.

— Пожалуйста, — шепчет она, потирая руки. — Не отправляйте меня туда одну. Пожалуйста. В конце концов, он найдёт меня.

Кто найдёт её?

Что происходит?

— Я не собирался отправлять тебя одну, — сообщает ей Малакай. — Как я уже сказал, ты показала нам свою преданность, а теперь мы покажем тебе нашу. Кода отвезёт тебя в хижину высоко в горах. Мы разберёмся с этой проблемой здесь, внизу, и снова обезопасим тебя.

Она смотрит на Малакая, потом на Коду, потом снова на Малакая.

— Хижина?

— Да, — хмыкает Малакай.

— В... горах? — она продолжает.

Малакай кивает.

Она смотрит на Коду:

— С ним?

— Кода — лучшее, что у нас есть. Его навыки выслеживания невероятны. Он может обеспечить твою безопасность, а также узнать необходимую нам информацию. Он лучше всех подходит для этой работы. Это что-то вроде... его страсти. С ним ты будешь в безопасности.

Чарли качает головой.

— А ты не можешь отправить меня туда с кем-нибудь другим? Кем-нибудь ещё? Разве он не может остаться здесь и найти нужную информацию?

Малакай ухмыляется.

Кода улыбается ещё шире.

— Боишься меня, дорогая? — Кода говорит ей, его голос низкий и хрипловатый.

— Нет, — огрызается Чарли. — Просто ты мне не особенно нравишься.

Ухмылка Кода становится шире, и, чёрт возьми, это пугает.

— Значит, нас двое. Тогда должно быть весело, да?

О, боже.

Это нехорошо.

Не только потому, что Чарли, должно быть, угрожает какая-то серьёзная опасность, раз они отсылают её, но и потому, что она в конечном итоге окажется в хижине, в горах, одна, с Кодой.

Это должно быть... интересно.

Да поможет Бог им обоим.

Продолжение следует…