Стивен Кинг Любите истории пострашнее?

"Пятый шаг" (2020)

"Финн" (2022)

"На Слайд-Инн-Роуд" (2020)

"Красный экран" (2021)

"Эксперт по турбулентности" (2018)

"Лори" (2018)

Пятый шаг

Гарольд Джеймисон, некогда старший инженер санитарного управления Нью-Йорка, наслаждался выходом на пенсию. На примере своих немногочисленных друзей он знал, что некоторым это не удаётся, поэтому считал себя счастливчиком. У него имелся акр сада в Квинсе, который он делил с несколькими садоводами-единомышленниками, он открыл для себя «Нетфликс» и взялся за книги, которые всегда хотел прочитать. Джеймисон по-прежнему скучал по своей жене, которая пять лет назад умерла от рака молочной железы, но, если не считать этой неутихающей боли, его жизнь была довольно насыщенной. Вставая каждое утро, он напоминал себе, что нужно наслаждаться новым днём. В свои шестьдесят восемь лет он считал, что впереди его ждёт ещё немалый путь, который, стоило это признать, начал сужаться.

Лучшей частью этих дней — если не было дождя, снега или слишком холодно — была прогулка длиной в девять кварталов до Центрального парка после завтрака. Хотя у Джеймисона имелся мобильный телефон, и он пользовался планшетом (практически жить без него не мог), он по-прежнему предпочитал печатную версию «Таймс». В парке он устраивался на своей любимой скамейке и целый час проводил за газетой, читая разделы от и до — так сказать, продвигаясь от первоклассного к смехотворному.

Одним утром в середине мая — на улице было прохладно, но вполне приемлемо для чтения — Джеймисон с раздражением оторвал взгляд от газеты и увидел мужчину, присевшего на другом конце его скамейки, хотя вокруг было полно свободных. Этому непрошенному гостю на вид было около сорока пяти лет, не красивый, но и не урод, — на самом деле совершенно невзрачный. То же самое можно было сказать о его одежде: кроссовки «Нью Бэланс», джинсы, кепка «Янкиз» и толстовка «Янкиз» с капюшоном. Джеймисон бросил на незнакомца нетерпеливый косой взгляд и собрался было пересесть на другую скамейку.

— Обождите, — произнёс мужчина. — Я сел здесь, потому что мне нужно от вас одно одолжение. Небольшое, но я заплачу. — Он полез в карман толстовки и достал двадцатидолларовую купюру.

— Я не делаю одолжений незнакомым людям, — сказал Джеймисон и встал.

— Как раз в этом-то всё дело — мы незнакомы. Выслушайте меня. Если скажете «нет», ничего страшного. Но, прошу, выслушайте. Вы могли бы… — Мужчина прочистил горло, и Джеймисон понял, что его собеседник нервничает. Может быть, даже напуган. — Вы могли бы спасти мне жизнь.

Джеймисон задумался, затем сел, но так далеко от незнакомца, насколько мог, чтобы не свалиться с края скамейки.

— У вас есть минута, но если вы покажетесь мне сумасшедшим, я сразу же уйду. И уберите свои деньги. Они мне не нужны.

Мужчина посмотрел на купюру, будто бы удивившись, что она по-прежнему у него в руке, затем сунул её обратно в карман толстовки. Положив руки на колени, он посмотрел на них, а не на Джеймисона.

— Я алкоголик. Но уже четыре месяца трезв. Четыре месяца и двенадцать дней, если быть точным.

— Поздравляю, — сказал Джеймисон. Он почувствовал, что мужчина говорит всерьёз, и от этого ему ещё больше захотелось уйти. Незнакомец казался вменяемым, но Джеймисон достаточно пожил, чтобы знать: иногда «ку-ку» проявляется не сразу.

— Я уже пытался трижды и один раз протянул почти год. Думаю, возможно, это мой последний шанс. Я состою в АА. Это…

— Я знаю, что это такое. Как вас зовут, Мистер четыре месяца трезвости?

— Вы можете называть меня Джек, этого достаточно. В нашей программе мы не называем фамилий.

Джеймисон знал и это. У многих людей в передачах на «Нетфликсе» были проблемы с алкоголем.

— Итак, Джек, что я могу для вас сделать?

— Первые три раза у меня не было наставника — кого-то, кто выслушает тебя, ответит на вопросы или подскажет, что делать. В этот раз у меня есть наставник. Увидел его на собрании в Боуэри и мне понравилось то, что он говорил. И ещё, знаете, как он держался. Двенадцать лет в завязке, уверенный в себе, занимается продажами, как и я.

Мужчина глянул на Джеймисона, но потом снова перевёл взгляд на свои руки.

— В своё время я был чертовски хорошим продавцом — пять лет возглавлял отдел продаж в… в общем, не важно где, но в крупной компании, вы точно о ней слышали. Теперь вот продаю поздравительные открытки и энергетические напитки бакалейным лавкам во всех пяти районах Нью-Йорка. Последняя ступенька на лестнице.

— Ближе к делу, — сказал Джеймисон, но без резкости. Он невольно заинтересовался историей. Не каждый день незнакомец садится на твою скамейку и начинает вываливать на тебя своё дерьмо. Особенно в Нью-Йорке. — Просто собирался сходить на тренировку «Метс». У них выдалось отличное начало.

Джек потёр губы ладонью.

— Мне понравился этот парень, поэтому после встречи я собрался с духом и попросил его стать моим наставником. Это было в марте. Он оглядел меня и сказал, что возьмётся за меня только при двух условиях: я буду делать всё, что он скажет и сообщу ему, если мне захочется выпить. «Тогда мне придётся звонить вам каждый грёбаный вечер», — сказал я, а он ответил: «Значит звони каждый грёбаный вечер, и если я не подойду, говори всё автоответчику». Затем он спросил, проработали ли я Шаги. Вы знаете, что это?

— Смутно.

— Я ответил, что не нашёл на них времени. Он сказал, если я хочу видеть его своим наставником, то придётся начать. Сказал, что первые три шага одновременно самые трудные и самые лёгкие. Вкратце они звучат так: я не могу остановиться сам, но смогу с Божьей помощью, поэтому я приму Его помощь.

Джеймисон хмыкнул.

— Я ответил, что не верю в Бога. Этот парень, его зовут Рэнди, сказал, что ему наплевать. Велел каждое утро вставать на колени и просить Бога, в которого я не верил, помочь продержаться трезвым ещё один день. И если мне удастся, велел перед сном тоже вставать на колени и благодарить Бога за трезвый день. Рэнди спросил, готов ли я делать это, и я сказал, что готов. Потому что иначе я лишусь его поддержки. Понимаете?

— Конечно. Вы были в отчаянии.

— Именно! «Дар отчаяния» — так это называется в АА. Рэнди сказал, что если я не буду читать молитвы и солгу об этом, он узнает. Потому что он тридцать лет лгал как сивый мерин.

— И вы молились? Даже не веря в Бога?

— Молился и это помогало. Что касается моего неверия в Бога… то, чем дольше я остаюсь трезвым, тем сильнее оно колеблется.

— Если вы собираетесь попросить меня о совместной молитве, то забудьте об этом.

Джек улыбнулся, глядя на свои руки.

— Нет. Мне всё ещё неловко стоять на коленях, даже когда я один. В прошлом месяца, то есть в апреле, Рэнди велел мне сделать Четвёртый шаг. Это значит нужно провести нравственный пересмотр — желательно «дотошный и бесстрашный» — своей личности.

— Что вы и сделали?

— Да. Рэнди сказал, что я должен был записать плохое, затем перевернуть страницу и перечислить хорошее. На плохое у меня ушло десять минут. На хорошее — больше часа. Когда я рассказал об этом Рэнди, он ответил, что это нормально. «Ты пил почти тридцать лет, — объяснил он. — От этого на самооценке мужчины остаётся много шрамов. Но если ты останешься трезвым, они затянутся». Затем он велел мне сжечь листок. Сказал, что так я почувствую себя лучше.

— Почувствовали?

— Как ни странно, да. Как бы то ни было, это подводит меня к просьбе Рэнди на этот месяц.

— Скорее требование, как я полагаю, — сказал Джеймисон, слегка улыбнувшись. Он свернул газету и отложил её в сторону.

Джек тоже улыбнулся.

— Кажется, вы улавливаете характер отношений наставник-подопечный. Рэнди сказал, что пришло время для Пятого шага.

— И в чём он заключается?

— В признании перед Богом, перед самим собой и перед другими людьми истинную природу своих ошибок, — сказал Джек, показав пальцами кавычки цитаты. — Я сказал Рэнди, что составлю список и зачитаю ему. А Бог может послушать. Два зайца одним выстрелом.

— Думаю, он сказал «нет».

— Так и было. Он посоветовал мне обратиться к совершенно незнакомому человеку, например, к священнику, но я не бывал в церкви с двенадцати лет, и не горю желанием. Во что бы я ни собирался верить, — а я пока не знаю, во что именно, — для этого мне не нужна церковная скамья.

Джеймисон, сам не посещавший церковь, понимающе кивнул.

— Рэнди сказал: «Так подойди к кому-нибудь на Вашингтон-Сквер или в Центральном парке, попроси выслушать перечень твоих ошибок. Предложи несколько долларов, если понадобится простимулировать. Спрашивай, пока кто-нибудь не согласится». Он сказал, что труднее всего будет спросить, и он был прав.

— Я… — «Ваша первая жертва», — пришло на ум Джеймисону, но он решил, что это будет некрасиво. — Я первый, к кому вы обратились?

— Второй. — Джек ухмыльнулся. — Вчера я подошёл к таксисту на обеде, и он велел мне проваливать.

Джеймисону вспомнилась старая нью-йоркская шутка. Приезжий подходит к парню на Лексингтон-Авеню и спрашивает: «Вы не могли бы подсказать мне, как добраться до Ратуши или мне сразу пойти на хер?» Джеймисон решил, что не будет посылать человека в одежде «Янкиз» на хер. Он выслушает его, и при следующей встрече с другом Алексом (ещё одним пенсионером) за обедом, у него будет тема для разговора.

— Ладно, приступайте.

Джек полез в карман своей толстовки, достал лист бумаги и развернул его.

— Когда я учился в четвёртом классе…

— Если это будет история вашей жизни, может, всё-таки стоит отдать мне двадцатку.

Джек снова полез в карман свободной рукой, но Джеймисон отмахнулся.

— Я же шучу.

— Уверены?

Джеймисон не знал, уверен он или нет.

— Да. Но давайте недолго. На восемь тридцать у меня назначена встреча. — Это была ложь, и Джеймисон подумал, хорошо, что у него не было проблем с алкоголем, потому что, судя по телепередачам, которые он смотрел, честность в этом деле имела большое значение.

— Не растягивать, понял. Короче, в четвёртом классе я подрался с другим парнем. Разбил ему губу и нос. Оказавшись в кабинете директора, я сказал, что он назвал мою мать плохим словом. Этот парень, конечно, всё отрицал, но нас обоих отправили по домам с запиской для родителей. В моем случая — только для мамы, потому что отец бросил нас, когда мне было два года.

— А эта история с плохим словом?

— Ложь. У меня был плохой день, и я подумал, что станет легче, если подерусь с этим парнем. Он мне не нравился. Не знаю, почему — думаю, была причина, но я уже не помню. С этого и начался мой путь лжи. Я начал пить ещё в средних классах. Моя мама держала в морозилке бутылку водки. Я отпивал из неё, затем доливал воды. В конце концов она поймала меня, и водка пропала из морозилки. Я знал, куда мама спрятала бутылку — на верхнюю полку над плитой, — но после этого я к ней не притрагивался. Наверное, к тому времени там уже была одна вода. Сэкономив карманные деньги и сложив их с деньгами за работу по дому, я попросил какого-то старого алкаша купить мне шкаликов. Он принёс четыре штуки, и один оставил себе. Я поспособствовал его пьянству. Так сказал бы мой наставник.

Джек замотал головой.

— Не знаю, что сталось с этим мужиком. Его звали Ральфом, только я мысленно называл его Убогим Ральфом. Дети бывают жестоки. Насколько я знаю, он умер, и я помог ему в этом.

— Не отвлекайтесь, — сказал Джеймисон. — Я уверен, вам и так есть за что испытывать чувство вины без всяких надуманных поводов.

Джек поднял голову и ухмыльнулся. Джеймисон увидел, что в глазах этого мужчины стоят слёзы.

— Вы говорите, как Рэнди.

— Это плохо?

— Думаю, нет. Думаю, мне повезло, что я встретил вас.

Джеймисон тоже был с этим согласен.

— Что там у вас ещё в списке? Потому что время тикает.

— Я поступил в Браун и окончил его с отличием, но большую часть обучения я лгал и жульничал. У меня это хорошо получалось. Приведу красноречивый пример. Мой студенческий ментор на последнем курсе был кокаиновым наркоманом. Не буду вдаваться в подробности о том, как я это узнал — время тикает, как вы сказали, — но я узнал и заключил с ним сделку. Хорошие рекомендации в обмен на пачку кокса.

— Это же килограмм, да? — спросил Джеймисон. Его брови от удивления взлетели чуть ли не до линии волос.

— Верно. Он всё оплатил, и я перевёз кокс через канадскую границу, засунув в запаску от моего старого «Форда». Я старался выглядеть, как любой студент, который ездит на каникулы в Торонто, чтобы поразвлечься и перепихнуться, но моё сердце билось как сумасшедшее, а давление, наверное, подскочило до предела. Машину передо мной обыскали вдоль и поперёк, но я просто показал права и меня пропустили. Конечно, в то время всё было намного проще. — Джек замолк, затем продолжил: — Я сказал, что кокс обошёлся мне дороже и прикарманил разницу.

— Но сами вы не употребляли кокаин?

— Нет, никогда этим не страдал. Бывало иногда занюхивал дорожку-две, но по-настоящему хотел — и всё ещё хочу — только зерновой алкоголь. Устроившись на работу, я лгал своим боссам, но со временем всё вскрылось. Это вам не колледж, тут не для кого было добывать кокс. Во всяком случае, такой человек мне не попался.

— В чём конкретно вы провинились?

— Перевирал рекламные листовки. Выдумывал деловые встречи, чтобы объяснить неявку в дни сильного похмелья. Мухлевал с расчётной ведомостью. Та первая работа была отличной. Бесконечные возможности для роста. И я всё профукал. После увольнения я всерьёз решил, что мне стоит сменить место жительства. В АА это называется «исцеление переездом». Никогда не работает, но я этого не знал. Сейчас мне это ясно как божий день: мудак — он и в Африке мудак. Или в Лос-Анджелесе, или в Денвере. Или в Де-Мойне. Я облажался и со второй работой, не такой отличной, как первая, но тоже хорошей. Это было в Сан-Диего. И тогда я решил, что мне нужно жениться и остепениться. Это решило бы проблему. Поэтому я женился на милой девушке, которая заслуживала кого-то получше меня. Брак продлился два года, и всё время я напропалую врал о своём пьянстве. Выдумывал несуществующие деловые встречи, чтобы объяснить позднее возвращение домой, симулировал симптомы гриппа, чтобы объяснить опоздания на работу или вообще неявку. Я столько денег извёл на мятные освежители дыхания — «Алтоидс», «Брес Сейверс», — что меня можно было смело зачислять в их совет директоров. Но верила ли во всё это моя жена?

— Полагаю, нет, — сказал Джеймисон. — Слушайте, вы уже подходите к концу?

— Да. Ещё пять минут. Обещаю.

— Хорошо.

— Мы ссорились — чем дальше, тем хуже. Иногда кидались вещами. Как-то раз я вернулся домой около полуночи, в стельку пьяный, и она разразилась тирадой. Обычный трёп, но все её слова были правдой. Я чувствовал себя так, будто она кидалась отравленными дротиками и ни разу не промахнулась.

Джек снова смотрел на свои руки. Уголки его рта так сильно опустились, что на мгновение Джеймисону показалось, будто он смотрит на Эммета Келли, знаменитого клоуна с печальным лицом.

— Знаете, что я вспомнил, пока она кричала? Гленна Фергюсона, того мальчика, которого я избил в четвёртом классе. Как хорошо мне тогда было после этого, будто выдавили гной из фурункула. Я подумал, что было бы неплохо избить и её тоже. В этот раз меня бы точно никто не отправил домой с запиской для матери, потому что она умерла через год после того, как я окончил Браун.

— Ого, — произнёс Джеймисон. Его хорошее предчувствие по поводу всего этого непрошенного признания улетучилось. На смену ему пришло беспокойство. Джеймисон не был уверен, что хочет услышать продолжение.

— Я ушёл, — сказал Джек. — Но я был достаточно напуган и понял, что пришла пора что-то сделать с моим пьянством. Тогда-то я впервые обратился в АА, ещё там, в Сан-Диего. В Нью-Йорк я вернулся в завязке, но долго это не продлилось. Я попробовал снова, с тем же результатом. И в третий раз. Но теперь у меня есть Рэнди и, возможно, в этот раз я справлюсь. Отчасти благодаря вам. — Джек протянул руку.

— Всегда пожалуйста, — сказал Джеймисон и пожал руку.

— И ещё кое-что, — сказал Джек. У него была очень сильная хватка. Он смотрел Джеймисону в глаза и улыбался. — Я действительно ушёл, но перед этим перерезал горло этой суке. Я не бросил пить, но мне стало легче. Когда я избил Гленна Фергюсона, мне тоже стало легче. Помните того алкаша, о котором я говорил? Когда я отпинал его, мне тоже стало легче. Не знаю, убил ли я его, но отмудохал будь здоров.

Джеймисон попытался отстраниться, но Джек держал его крепко. Свободной рукой он снова залез в карман толстовки «Янкиз».

— Я действительно хочу бросить пить, и не могу полностью сделать Пятый шаг, не признавшись, что по-настоящему получаю наслаждение…

Полоса обжигающего белого света скользнула между рёбер Джеймисона, и когда Джек убрал окровавленный нож для колки льда обратно в карман, Джеймисон понял, что не может дышать.

— …от убийства людей. Это мой порок, я знаю, и, вероятно, наихудший из всех.

Джек поднялся со скамейки.

— Спасибо, сэр. Не знаю, как вас зовут, но вы очень мне помогли.

Он направился в сторону западной части Центрального парка, затем повернулся к Джеймисону, который слепо сжимал в руках свой «Таймс»… будто беглый просмотр раздела «Искусство и досуг» мог всё исправить.

— Сегодня вечером я помолюсь за вас, — сказал Джек.

Финн[1]

У Финна жизнь не заладилась с самого начала. Он выскользнул из рук акушерки, которая до этого принимала роды у сотен младенцев, и издал свой первый крик, ударившись об пол. Когда ему было пять, в соседнем доме проходила вечеринка. Ему разрешили выйти послушать музыку (в переносных колонках на треногах гремел Шэйн Макгоуэн). Стояло лето и Финн был босиком. Какой-то отвязный тусовщик бросил «бомбочку», которая искрясь фитилём, описала в воздухе дугу и оторвала детский пальчик на левой ноге.

«Случай — один на миллион, — сказала бабушка Финна. И добавила: — Должно быть, палец понадобился Богу для какого-нибудь ангела».

Когда Финну было семь, он с сёстрами играл в парке Петтингилл, а их бабушка сидела рядом на скамейке, попеременно занимаясь вязанием и поиском слов в головоломке. Финна не интересовали качели, ни подвесные, ни в виде перекладины, и он был равнодушен к карусели. А нравилась ему «Спиралька», восхитительная извивающаяся конструкция из синего пластика двадцати футов в высоту. У неё имелась лесенка, но Финн предпочитал взбираться на четвереньках по самой горке — вверх и по кругу, вверх и по кругу. Наверху он садился и скользил вниз к утрамбованной земле. На «Спиральке» с ним никогда не случалось происшествий.

— Может быть передохнёшь от этой штуки, а? — как-то раз спросила бабушка. — Только и делаешь, что катаешься на этой старой «Спиральке». Попробуй что-нибудь новенькое. Может быть, турник. Покажи мне, что ты умеешь.

Сёстры Финна, Коллин и Марси, как раз были на этом турнике, лазали и болтались, как… в общем, как обезьянки. Поэтому, чтобы порадовать бабушку, Финн залез на турник и, вися вниз головой, сорвался и сломал руку.

Его учительница, прелестная мисс Моноган, любила заканчивать урок словами: «Итак дети, чему мы сегодня научились?» В пункте неотложной помощи, когда Финну вправляли руку (выданный ему после этого леденец вряд ли мог компенсировать пережитую боль), он подумал: «Сегодня я научился одному: никогда не отходить от «Спиральки».

В четырнадцать лет, когда Финн в грозу бежал домой после посиделок у своего друга Патрика, у него за спиной ударила молния, да так близко, что прожгла его куртку. Финн упал ничком, ударился головой о бордюр, получив сотрясение мозга, и два дня пролежал в постели без сознания, а когда очнулся, спросил, что с ним случилось. Бесчувственного мальчика заметила Дейрдре Хэнлон (одна из тусовщиц на той памятной вечеринке, где пел Шейн Макгоуэн, хотя «бомбочку» бросила не она), живущая через дорогу. «Я подумала, что теперь-то бедолага Финн точно умер», — сказала она.

Его покойный отец говорил, что Финн родился под дурным знаком. Бабушка (которая так и не извинилась за турник) придерживалась другого мнения. Она сказала Финну, что за каждую ниспосланную Богом неудачу, Он даёт две удачи. Финн обдумал это и сказал, что с ним не случалось такой удачи, которую можно было бы вспомнить, разве что молния не ударила его прямо в темечко.

— Тебе стоит радоваться своим неудачам, — сказала бабушка. — Может быть, тебе повезёт сразу по-крупному, и ты выиграешь в лотерею. Или богатый родственник после смерти оставит тебе всё своё состояние.

— У меня нет богатых родственников.

— Или ты о них не знаешь, — ответила бабушка. Она была из тех, кто всегда оставляет за собой последнее слово. — Когда что-то идёт не так, просто напоминай себе: «Бог задолжал мне». А Бог всегда отдаёт свои долги.

Однако к Финну это пока что не относилось. Впереди его ждала очередная неудача.

***

В девятнадцать лет Финн бежал после посиделок у своей девушки не потому, что шёл дождь. До «шпили-вили» дело не дошло, но после всех этих объятий и поцелуев он был в крайнем возбуждении. И чувствовал, что нужно бежать или его разорвёт. На нём была кожаная куртка, джинсы, кепка «Кабинтили»[2] и винтажная футболка с логотипом старой рок-группы «Nazareth». Он завернул за угол на Пик-Стрит и врезался в бегущего навстречу парня. Они оба упали. Финн поднялся на ноги и принялся извиняться, но парень уже вскочил и снова побежал, оглядываясь через плечо. На нём также были джинсы, кепка и футболка, что не показалось Финну каким-то невероятным совпадением — в этом городе так одевалась вся молодёжь, как парни, так и девушки.

Финн побежал дальше по Пик, на ходу потирая расцарапанный локоть. Навстречу ему ехал фургон «Додж» с выключенными фарами. Финн не придал этому значения, пока машина не остановилась рядом с ним и из кузова ещё на ходу не выскочили несколько человек.

Двое из них схватили Финна под руки. Он лишь воскликнул: «Э-э!»

Третий произнёс: «В жопу себе экни!» и нацепил на голову Финна мешок.

Что-то кольнуло его чуть выше расцарапанного локтя. Финн почувствовал, как тротуар уходит у него из-под ног, а затем весь мир растворился.

***

Когда Финн пришёл в себя, он лежал на койке в маленькой комнате с высоким потолком. В углу стояла настольная лампа, но без стола. В другом углу — комод, из синего пластика, совсем как «Спиралька» в парке Петтингрилл. Другой мебели не было. В потолке имелось окно, но оно было грубо закрашено чёрной краской.

Финн сел и поморщился. Голова не раскалывалась, но шея ужасно затекла, а рука болела, как после прививки от ковида. Он посмотрел на руку и увидел, что кто-то прилепил пластырь повыше царапины. Отклеив пластырь, Финн увидел крошечную отметину с красноватыми краями.

Финн попробовал открыть дверь, но та была заперта. Он постучал, а затем забарабанил по ней. Словно в ответ громыхнула песня «AC/DC» «Dirty Deeds Done Dirt Cheap» — не меньше пары тысяч децибел. Финн зажал уши ладонями. Это продолжалось двадцать-тридцать секунд, затем прекратилось. Финн поднял глаза и увидел высоко над собой три динамика. Кажется, фирмы «Боус», дорогие, подумал Финн. В углу над настольной лампой на него смотрел объектив камеры.

В отличие от того раза, когда в него чуть не попала молния, Финн сумел вспомнить, что с ним случилось перед тем, как он отключился, и сразу всё понял. Это было абсурдно, но не удивительно. Похищение — это просто ещё один пример «удачи» Финна Мюрри.

Он снова принялся колотить в дверь и кричать, чтобы кто-нибудь пришёл. Когда этого не случилось, он отступил назад и посмотрел в объектив.

— Там кто-то есть? Наблюдаете за мной? Если да, то, пожалуйста, придите и выпустите меня. Полагаю, вы дали маху. Вам нужен другой парень.

Ответа не было почти минуту. Финн уже собирался прилечь, когда динамики снова заревели. Финну нравились «Ramones», но не на такой сумасшедшей громкости, к тому же в замкнутом пространстве. На этот раз звуковая атака продолжалась около двух минут, прежде чем так же внезапно прекратилась.

Финн лёг на койку и только начал засыпать, когда загрохотала «Cheap Trick». Двадцать минут спустя — лихое саксофонное соло из «Tequila» группы «Champs».

Так продолжалось довольно долго. Вероятно, несколько часов. Финн не мог сказать точно — похитители забрали его часы.

***

Финн клевал носом, когда дверь открылась. Вошли двое мужчин. Финн не был уверен, что это они схватили его под руки, но скорее всего. У одного из них было приспущенное верхнее веко. Он спросил:

— От тебя стоит ждать проблем, Бобби-О?

— Нет, если вы всё исправите, — ответил Финн. Он едва обратил внимание на то, что его назвали Бобби-О. Подумал, что это просто такое нарицательное имя. Так, например, его отец, увидев на улице шатающегося пьянчугу, всегда говорил: «Вот опять Пэдди О’Рэйли бредёт домой, где обязательно поколотит жену».

— Это тебе решать, — сказал другой, с узким лицом и чёрными, как у хорька, глазами.

Все вышли за дверь — Финн в сопровождении двух мужчин, одетых в чиносы и белые рубашки. Ни у одного из них не было оружия, что немного утешало, хотя Финн не сомневался, что они легко справятся с ним, если он решит доставить им проблемы. Они выглядели крепкими. Финн был высоким, но тощим, как щепка.

Они оказались в комнате с рядами пустых полок. Финн подумал, что это кладовая, или, как сказала бы его бабушка, учитывая размеры помещения, — ледник. В молодости она «прислуживала» в графстве Даун.

Из кладовой они попали в самую большую кухню, которую Финн когда-либо видел. На столе стояла пара пустых тарелок с ложками. Судя по остаткам, в тарелках был суп. У Финна заурчало в животе. Он понятия не имел, когда ел в последний раз. Перед нежничанием Элли приготовила ему яичницу, но Финн полагал, что она давно переварилась. Если пищеварение продолжается, когда вы без сознания. Хотя, что ему мешает? Организм просто продолжает заниматься своими делами. До тех пор, пока может.

Дальше располагалась столовая с полированным столом из красного дерева, достаточно длинным, чтобы сыграть в шаффлборд. Тяжёлые шторы цвета сливы были наглухо задёрнуты. Финн напряг слух, надеясь услышать проезжающие автомобили, но ничего не услышал.

Они прошли дальше по коридору, и мужчина с приспущенным веком открыл дверь справа. Хорёк легонько подтолкнул Финна. В комнате стоял массивный письменный стол. Вдоль стен сплошь книги и папки. Позади стола — тёмно-красные шторы, тоже задёрнуты. За столом сидел мужчина с седыми волосами, зачёсанными назад, как у раннего Клиффа Ричарда. На нём был твидовый пиджак с заплатами на локтях и расслабленный галстук чёрно-коричневого цвета. Загорелое лицо покрывали морщины. Он выглядел ненамного старше отца Финна, когда тот умер.

— Садись.

Финн сел напротив седовласого мужчины. Мистер Приспущенное веко встал в один угол. Мистер Хорёк — в другой. Оба стояли, засунув большие пальцы за пряжку ремня. Перед седовласым мужчиной лежала папка, тоньше, чем те, что беспорядочно громоздились на полках. Он открыл её, взял лист бумаги, глянул и вздохнул.

— Всё может пройти либо легко, либо тяжело, мистер Финни. Это полностью зависит от вас.

Финн подался вперёд.

— Понимаете, это не моё имя. Вы взяли не того человек.

Седовласый мужчина казался заинтригованным. Он положил лист обратно в тонкую папку и закрыл её.

— Не Бобби Фини? Я правильно понимаю?

— Меня зовут Финн Мюрри. Через «ю», а не через «у». — Финн полагал, что одного этого нюанса будет достаточно, чтобы убедить седовласого мужчину. Довольно специфичная деталь.

— В самом деле? — произнёс седовласый. — Вот так чудеса, а?

— Я расскажу вам, что произошло. То есть, как я это вижу. Когда я завернул за угол на Пик-Стрит, то столкнулся с парнем, бежавшим мне навстречу. Мы сбили друг друга с ног. Он поднялся и побежал дальше. Я вскочил и тоже побежал. Должно быть, вашим людям, — Финн указал на мужчин, стоящих по углам, — нужен был тот, другой, этот ваш Бобби Финни. Он был одет так же, как я.

— Одет также, правда? Кепка «Кабинтили»? Футболка «Nazareth»? Кожаная куртка?

— Ну, я не знаю, что у него было на футболке, и не помню, была ли на нём кепка. Всё произошло так быстро, но я уверен — он именно тот, кто вам нужен. Такое происходит со мной постоянно.

Седовласый наклонился вперёд, его руки (покрытые шрамами, как заметил Финн, возможно, от ожогов) сжали тонкую папку. Он казался ещё более заинтригованным.

— Хочешь сказать, тебя постоянно похищают?

— Нет, я имею в виду неудачи. Мне постоянно не везёт. — Финн поведал седовласому, как его уронили при рождении, о «бомбочке», оторвавшей ему палец на ноге, потому что тот якобы понадобился ангелу, о сломанной руке, потому что поддался на уговоры бабушки оставить в покое «Спиральку», и об ударе молнии. Финн мог бы вспомнить и другие происшествия, но решил, что лучше всего закончить на молнии и последующем сотрясении мозга. Так сказать, кульминация его рассказа. — Теперь вы понимаете, что я не тот, кто вам нужен.

— Хм. — Седовласый откинулся на спинку кресла, прижал руку к животу, будто ему стало больно, и вздохнул.

Вдруг Финн ощутил воодушевление.

— Просто подумайте, сэр. Если бы я убегал от ваших людей, то я бы побежал дальше. Но я этого не сделал, согласны? Я, так сказать, бросился в их распростёртые объятия. А убежал другой парень, Бобби Фини.

— Так, ты не Бобби Фини?

— Нет, сэр.

— Ты Финн Донован.

— Финн Мюрри. Через «ю». — Казалось бы, с этим они уже разобрались. Но нет, от чего у Финна возникло дурное предчувствие.

— У тебя есть какие-нибудь документы? Потому что, если у тебя был бумажник, то, наверное, ты засунул его себе в очко. Это единственное место, куда мы не заглянули.

Финн машинально потянулся к заднему карману, но спохватился.

— Я оставил его у своей девушки. Мы сидели на диване, — точнее лежали, Элли была сверху, — и он впивался мне в задницу, поэтому я вынул его и положил на маленький столик, где стояли наши банки с пивом. Наверное, забыл его забрать.

— Забыл, — ухмыляясь сказал Мистер Хорёк.

— Ну, конечно, — сказал мистер Приспущенное веко. Он тоже ухмылялся.

— Вот видишь, у нас с тобой уже нарисовалась проблемка, — заметил седовласый мужчина.

Финн снова ощутил воодушевление. Неприятная ситуация, в которой он оказался — даже невероятная ситуация, хотя ему ничего не оставалось, кроме как поверить в неё, — казалось, рождала воодушевления одно за другим.

— У меня в кармане отдельно лежала карта «Одеон», на случай, если Элли захочет съездить в Стиллорган…

Финн полез за ней, но не нащупал.

Седовласый открыл свою папку, порылся в бумагах и достал оранжевую карточку.

— Эта?

— Да, она самая. Видите моё имя? — Финн потянулся к карточке. Седовласый откинулся назад. Мистер Хорёк и Мистер Приспущенное веко разжали кулаки, готовые в любой момент наброситься на Финна, если это потребуется.

Седовласый поднёс карточку к носу, как делают близорукие люди.

— Здесь написано: Финн Мурри. Через «у».

Финн почувствовал, как у него запылали щёки, будто его поймали на лжи. Он не лгал, но именно так себя чувствовал.

— Они постоянно делают ошибки в именах, разве не так? Моего отца звали Стивен, и его имя постоянно писали через две «и» или вообще Стефан.

Седовласый убрал карточку «Одеон» обратно в свою папку.

— Тебе понравилось как в твоей конуре долбила музыка?

— Я знаю, почему вы это делаете. Я видел такое по телеку. Это типа такой приём. Чтобы держать человека на нервах.

— Думаешь, поэтому мы это делаем? Пандо, ты знал, что именно для этого мы врубаем музыку?

— Трудно сказать, — ответил Мистер Хорёк, пожимая плечами.

— Говорят, музыка успокаивает буйных, хотя не думаю, что это ответ на ваш вопрос.

— Мы можем включить «Nazareth», если хочешь, — сказал седовласый. — Ты вроде как их фанат. — Затем с весьма сомнительной гордостью добавил: — У нас есть «Спотифай»!

— Я хочу домой. — Финну не понравилась дрожь в собственном голосе, но он ничего не мог с собой поделать. — Вы совершили ошибку, и я хочу вернуться домой. Я больше ничего не скажу. — Он тут же пожалел об этих словах. Жертвы похищений всегда говорят что-то подобное, но это никогда не срабатывает. Это он тоже видел по телеку.

— Возвращение домой можно организовать, и очень легко. Но сначала ты должен ответить на один вопрос. Что ты сделал с портфелем, Бобби? Тем самым, в котором были документы. Его точно не было с тобой, когда тебя привезли сюда.

В уголках глаз Финна выступили слёзы.

— Сэр…

— Если хочешь, зови меня мистер Ладлум. Раньше я был мистером Дейтоном, но мне надоело.

— Мистер Ладлум, я не Бобби Фини, и у меня не было никакого портфеля. Вообще никогда. Я не тот, кто вам нужен, и пока вы возитесь со мной, другой парень уходит всё дальше.

— Значит тебя зовут Бобби Мюрри. Через «ю».

— Да. То есть нет. Я Финн Мюрри. Финн.

— Док. — Седовласый — мистер Ладлум — кивнул в сторону охранника с приспущенным веком. — Помоги этому славному молодому человеку вспомнить его имя.

Док шагнул вперёд. Пандо, он же Мистер Хорёк, схватил Финна за плечи. Док снял массивное кольцо с пальца, положил в карман брюк и отвесил Финну крепкую смачную пощёчину. Затем с ещё большей силой ударил по второй щеке. Изо рта Финна брызнула слюна. Ему было очень больно, но больше всего в тот момент он чувствовал изумление. И стыд. Ему нечего было стыдиться, но он стыдился.

— Итак, — произнёс мистер Ладлум, откинувшись назад и сложив руки на груди, — как тебя зовут?

— Финн! Финн Мюр…

Мистер Ладлум кивнул Доку, и тот отвесил Финну ещё две хлёсткие пощёчины. У Финна зазвенело в ушах. Щёки запылали. Навернулись слёзы.

— Перестаньте! Зачем вы это делаете? Вы совершили ошибку!

— Могу и делаю. — Мистер Ладлум открыл папку и бросил через стол брошюру. — Пощёчины открытой ладонью — одобренный во всём мире метод продвинутого допроса. Думаю, тебе стоит внимательно прочитать это, прежде чем мы продолжим разговор. Поинтересуйся, какие ещё методы мы можем применить. Вы двое, отведите его обратно. Мистеру Бобби Доновану нужно просветиться.

— Вы даже сами не знаете, кто вы такой…

Финна рывком поставили на ноги — Пандо с одной стороны, Док с другой. Пандо взял брошюру и засунул её за пояс джинсов Финна.

— Пойдём Бобби-О, — сказал он. — Немного прошвырнёмся.

— Пока-пока, — произнёс мистер Ладлум.

С этими словами Финна, с пылающими щеками и заливающегося слезами, вытолкали из кабинета.

***

Вернувшись в свою конуру — свою клетку — Финн вытащил брошюру из кармана джинсов и просмотрел её. Ни переплёта, ни даже скрепок. Просто несколько сложенных листов бумаги. На титульной странице смазанными и неровными буквами было напечатано: «ОДОБРЕННЫЕ ВО ВСЁМ МИРЕ МЕТАДЫ ПРОДВИННУТОГО ДОПРОСА».

— Да вы гоните, — произнёс Финн. Он говорил шёпотом, чтобы его не услышали через микрофоны — а там наверняка помимо камеры были ещё и микрофоны. Он подумал, что брошюра — это какая-то дурная шутка. Но оплеухи были нешуточные. Его лицо всё ещё пылало.

На первой странице брошюры: ПОЩОЧИНЫ ОТКРЫТОЙ ЛАДОНЬЮ — ОДОБРЕНО!

На второй странице: МЕТАДЫ ЛЯШЕНИЯ СНА (ГРОМКАЯ МУЗЫКА, ЗВУКИ, И Т. Д.) — ОДОБРЕНО!

На третьей странице: УГРОЗЫ (ЧЛЕНАМ СЕМЬИ, ЛЮБОВНИКАМ И Т. Д.) — ОДОБРЕНО!

На четвёртой: КЛИСМЫ — ОДОБРЕНО!

На пятой: НЕУДОБНЫЕ ПОЗЫ — ОДОБРЕНО!

На шестой: ПЫТКА ВАДОЙ — ОДОБРЕНО!

На седьмой: УДАРЫ КУЛАКОМ, УДАРЫ ПАЛКОЙ ПО СТУПНЯМ, ПРИЖИГАНИЕ (СИГАРЕТАМИ ИЛИ ЗАЖЫГАЛКАМИ), СЕКСУАЛЬНЫЕ УНИЖЕНИЯ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ — НЕ ОДОБРЕНО!

На восьмой: ЕСЛИ МЕТАД НЕ УКАЗАН, ТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, ОДОБРЕН!

Остальные страницы были пусты.

— Блядь, они даже не смогли правильно написать, — прошептал Финн. Но если это не было ошибкой или чьим-то жутким розыгрышем, то значит он попал в руки психопатов. Мысль ещё более ужасающая, чем то, что его приняли не за того человека. Это, по крайней мере, можно было бы исправить.

На ум Финну пришёл один из афоризмов его бабушки (у неё их было много): большинство людей поведут себя благоразумно, если разговаривать с ними спокойно и проявить терпение.

Поскольку у Финна не было лучшей идеи, он бросил брошюру на пол, встал и повернулся лицом к объективу. Он заговорил спокойным тоном:

— Меня зовут Финн Мюрри. Я живу на Роуэн-Три-Роуд, 19, со своей бабушкой и двумя сёстрами, Коллин и Мари. Моя мама уехала по делам, но с ней можно связаться по мобильному телефону, номер… — Финн назвал номер. — Все они подтвердят, что я тот, за кого себя выдаю. Потом…

Что потом?

Пришло воодушевление. Или логика. Может быть, и то, и другое.

— Потом вы можете надеть мне мешок на голову, можете даже вырубить меня, если посчитаете нужным, и высадить меня на углу какой-нибудь улицы. Вы вполне можете это сделать, потому что я не знаю вас и не знаю, где находится это место. У меня нет ни портфеля, ни документов. В общем, будьте благоразумны. Пожалуйста.

Финн уже сбился со счёта сколько раз он сказал «пожалуйста». Наверняка много.

Вернувшись к койке, Финн улёгся и начал прогонять всё в голове. Был ли тот, другой парень похож на него? Был ли он действительно также одет? Возможно, это была подстава, а не ошибка? Он жалел, что ему не удалось взглянуть на Бобби хотя бы мельком. Как раз в тот момент, когда он начал «отъезжать», из динамиков заревела песня «Madhouse» группы «Anthrax».

Финн чуть не свалился с койки, заткнув уши. Через две минуты, хотя ему показалось гораздо дольше, музыка прекратилась. Финн больше не чувствовал сонливости, но ощущал сильный голод. Накормят ли его? Может, и нет. Морить человека голодом — этого не упоминалось в брошюре, так что, СКОРЕЕ ВСЕГО, ОДОБРЕНО!

Финн уснул. Ему снилось, что Бобби похож на него. Или это он и есть.

Они дали ему четыре часа передышки.

Затем они пришли за ним.

***

Финн не разглядел, был ли это Док или Пандо или кто-то другой. Он всё ещё был сонный, когда его подняли на ноги и нацепили на голову мешок. Который слегка отдавал куриным дерьмом. Финна толкнуло вперёд, и он врезался в дверь.

— Ой, пардон, Бобби! — сказал чей-то голос. — Немного не рассчитал траекторию.

Финна дёрнуло назад и снова толкнуло вперёд. У него пошла кровь из носа, возможно, сломанного. Он захлюпал, поперхнулся и закашлялся. Они тащили его с неистовым рвением, его семенящие ноги едва касались пола. Дойдя до лестницы, они погнали Финна по ней, как свинью в загон. У подножия они отпустили его, и один из охранников от души толкнул Финна. Он закричал, представив себе падение с высоты ста, двухсот, трёхсот футов и смерть с переломанными костями.

Но это были всего лишь две или три оставшиеся ступени. Нога Финна зацепилась за нижнюю и он распластался. Затем его снова схватили под руки. При каждом вздохе мешок попадал Финну в рот, и он ощущал вкус собственной крови, тёплой и с привкусом куриного дерьма.

— Хватит! — закричал он. — Хватит, я не могу дышать!

— Кому ты заливаешь, Бобби, — сказал один из истязателей. — Эта часть программы ждёт тебя дальше.

Колени Финна ударились обо что-то твёрдое. Ему дали подзатыльник, и он упал вперёд на что-то похожее на скамейку.

— Надо бы вертануть котлетку, чтобы не подгорела, — кто-то весело произнёс, и Финна перевернули на спину. Взмахнув рукой, он наткнулся на что-то мягкое.

— Не хватай меня за болт, педик, — произнёс новый голос, и Финн получил затрещину через мешок. — Он тока для моей подружки.

— Пожалуйста, — взмолился Финн. Он рыдал, стараясь не захлебнуться кровью, которая теперь стекала ему в горло. Нос пульсировал, как больной зуб. — Пожалуйста, не надо, пожалуйста, хватит, я не тот, кто вам нужен, я не Бобби Донован…

Кто-то отвесил Финну знатную пощёчину.

— Бобби Фини, ты тупой дебил.

Поверх мешка накинули ткань. Первый голос сказал:

— Ух, сейчас начнётся, Бобби! Буль-буль!

Тёплая вода сначала пропитала ткань, затем мешок и попала на лицо Финна. Он всосал её и, выплюнув, задержал дыхание. Вода продолжала литься и, наконец, ему пришлось сделать вдох. Вместо воздуха он втянул воду, часть проглотил, поперхнулся, выплюнул и снова проглотил. Но воздуха не поступало, он пропал. Воздуха больше не было. Старый добрый воздух остался в прошлом. Финн тонул.

Он задёргался. Вода продолжала литься через мешок. У Финна не было чувства, что он куда-то проваливается, ни ощущения упокоения, — только ужас непрерывного потока воды. Он бы хотел отключиться, но не мог этого сделать. Его поглотила вода.

Наконец всё прекратилось. Финна перевернули на бок и его вырвало прямо в мешок. Один из мужчин пощупал его.

— Вся рожа в блевотине! — воскликнул он. — А ведь мы только начали!

Финна перевернули на спину и позволили вытереть лицо. При этом он не переставал кашлять. Наконец он очухался и увидел мистера Ладлума, который смотрел на Финна сверху вниз и казался перевёрнутым вверх ногами. Его чёрно-коричневый галстук висел, как застывший маятник.

— Ты Бобби Фини или Финн Мюрри? — спросил мистер Ладлум.

Финн сначала не мог ответить из-за сильного кашля. Когда горло немного успокоилось, он сказал:

— Как вам угодно. Ну, правда. Только больше не делайте этого. Пожалуйста, больше не надо.

— Допустим, к нашей великой радости, мы сошлись на том, что ты Мюрри, а не Фини. В таком случае, где он?

— Кто?

Мистер Ладлум кивнул. Один из мужчин — не Док и не Пандо, их здесь не было — отвесил Финну убойную пощёчину открытой ладонью, от чего в стороны брызнули капли рвоты и воды.

— Фини, ты идьёт, Фини! Где он?

— Я не знаю!

— Где находится завод по изготовлению бомб? Последний шанс, мой мальчик, перед очередным крещением.

Финн закашлялся, поперхнулся, повернул голову в сторону, издал рвотный звук и сплюнул.

— Вы говорили… о документах. Документах в портфеле.

— К чёрту документы. Где изготавливают бомбы?

— Я ничего не знаю о…

Мистер Ладлум кивнул. На лицо Финна накинули мокрую тряпку. Потекла вода. Вскоре ему захотелось умереть. Он желал этого больше всего на свете. Но не умер. Наконец, в полубессознательном состоянии, снова с мешком, пропитанным блевотиной, на голове Финна отвели обратно в камеру. Он больше не был голоден. По крайней мере, ему так не казалось.

Перед тем, как закрыть дверь, мистер Ладлум сказал:

— Знаешь, не обязательно, чтобы всё было именно так. Просто скажи нам, что Фини сделал с чертежами, и это может закончиться.

***

Музыка не гремела, но Финн всё равно долго не мог заснуть. Каждый раз, когда он начинал «уплывать», его будил очередной приступ кашля. Последний был настолько сильным, что Финн чуть не потерял сознание, чему был бы только рад. Всё что угодно, лишь бы сбежать от этого кошмара. Сквозь облупившуюся краску на потолочном окне, просачивались несколько лучиков тусклого света. Снаружи, в каком-то другом мире, без Финна, был день. Может быть, утро, а, может быть, полдень. В любом случае, люди там продолжали заниматься своими делами, не подозревая, что один невезучий молодой человек в этой камере пытался выкашлять воду из своих лёгких.

«За каждую неудачу, ниспосланную Богом, — говорила бабушка Финна, — Он даёт две удачи».

— Какой же бред, — прохрипел Финн и, наконец, заснул.

Ему снился Петтингилл-Парк. Колин на карусели. Мари на турнике, висит вниз головой и ковыряет в носу — привычка, от которой её невозможно было отучить. Бабушка сказала, что Мари будет ковырять в носу даже на смертном одре. Эта милая пожилая дама сидела поодаль на скамейке со своим вязанием на коленях и занималась поиском слов. Финн карабкался на четвереньках по изгибам «Спиральки», затем садился и соскальзывал вниз, снова и снова.

***

Не было никаких музыкальных интерлюдий, которые могли бы прервать этот приятный сон, который в конце концов растворился сам по себе, как это обычно бывает со снами. Через какой-то неизвестный промежуток времени Финна разбудили Док и ещё один мужчина, намного старше всех остальных. Они сдёрнули Финна с койки и потащили через кухню и обеденную комнату в кабинет, где его ждал седовласый мистер Ладлум. Этим утром (по крайней мере, Финну так казалось) Ладлум выглядел постаревшим, с красными глазами и чем-то похожим на пятно горчицы на своём твидовом пиджаке. Его руки снова были сложены на столе, и Финн заметил, что покрытые шрамами костяшки пальцев мистера Ладлума выглядят распухшими. И тоже в каких-то пятнах. Неужели кровь?

Мистера Ладлум уставился на Финна. Финн уставился на него в ответ, снова вспомнив увиденное по телеку. Одно из бесконечных скучных обсуждений на «Би-Би-Си», которые, казалось, так нравились матери Финна, чего его сёстры и бабушка (которой нравились сериалы «Улица коронации», «Жители Ист-Энда» и «Доктор Кто») никогда не могли понять. В этом обсуждении говорилось о расширенных методах допроса (то есть о пытках), и один из участников дискуссии — мужчина, который выглядел как принц Эндрю после года, проведённого в тёмной комнате за поеданием двойных бургеров с молочными коктейлями, — сказал, что это никогда не работало.

— Потому что, если бедолага не знает, что… э-э… контактные лица хотят выяснить, он… э-э… возьмёт и что-нибудь выдумает. И это логично!

Это действительно было логично, а Финн был находчивым парнем — достаточно находчивым, чтобы выпутаться из любых передряг дома, в школе и у себя на районе. Но он не мог придумать историю, которая удовлетворила бы мистера Ладлума и уберегла его от ещё одной пытки водой. Финн мог бы придумать историю о пропавшем портфеле, мог бы даже добавить туда чертежи, но стоило ли ему говорить, что портфель с чертежами был спрятан на том самом заводе по производству бомб? Это было бы похоже на сюжет настольной игры «Клуедо». А что дальше? Украденные детали подводных лодок? Взломанные пароли к банковским счетам российских олигархов?

Тем временем мистер Ладлум продолжал таращиться на Финна.

— Я голоден, — выпалил Финн. — Не могли бы вы дать мне что-нибудь поесть, сэр?

Мистер Ладлум продолжал пялиться. Как раз в тот момент, когда Финн решил, что тот не собирается говорить, что он находится в каком-то трансе, мистер Ладлум спросил:

— Вас устроит традиционный ирландский завтрак, мистер Херлихи?

У Финна отвисла челюсть. Мистер Ладлум рассмеялся.

— Я просто дразню тебя, Финн. Финн сейчас. Финн — раз и навсегда. Яйца, бекон, грибочки и аппетитная пухлая сарделька. С помидоркой для полноты картины!

В животе Финна заурчало, от чего мистер Ладлум снова рассмеялся.

— Сам спросил, сам ответил. Когда рак на горе свиснет, мой Финни-Фин-Фин. А? А?

— Вы в порядке, мистер Ладлум? — Это был странный для Финна вопрос, учитывая обстоятельства, но человек перед ним, казалось, утратил часть своей «думалки», как говаривала бабушка Финна, когда кто-то в телевикторине не мог придумать правильный ответ, пока впустую тикало время.

— Всё славно, — ответил мистер Ладлум. — Да и вообще — я славный малый. Получишь завтрак, Финн, если скажешь названия трёх песен покойного Элвиса Пресли.

Финн не стал утруждать себя вопросом почему — этот человек явно был сумасшедшим, — но вспомнил обширную коллекцию пластинок своей бабушки. Одной из её любимых была «50000000 поклонников Элвиса не могут ошибаться», заезженная до такой степени, что на ней появился странный белёсый налёт, будто её посыпали мелом. Колин и Мари морщились и зажимали уши ладонями, когда бабушка ставила пластинку, но разве она обращала на это внимание? Конечно, нет.

Финн сказал:

— Вы правда накормите меня завтраком?

Мистер Ладлум приложил руку к сердцу — и, да, на костяшках его рук почти наверняка были пятна засохшей крови.

— Даю слово.

Финн сказал:

— Хорошо. «I Got Stung» — это первая. «One Night of Sin» — это вторая. И «A Bigga-Bigga-Hunka Love» — третья.

— Очень хорошо! — В углу стоял Старикан, засунув большие пальцы рук за пряжку. Мистер Ладлум повернулся к нему и сказал: — Завтрак для нашего друга Финна, Марм! Он вытянул призовой билет!

Марм ушёл. Док остался. Финну показалось, что он выглядит усталым.

— Песни Элвиса ты знаешь, — произнёс мистер Ладлум. Он подался вперёд, пристально глядя на Финна покрасневшими глазами. — Но знаешь ли ты самого Элвиса? Знаешь ли ты Короля Рок-н-ролла?

Финн покачал головой. Об Элвисе он знал лишь одно: по словам бабушки, он был старым рок-н-рольщиком, который умер в сортире. И что бабушка любила его. Вероятно, сохла по Элвису во времена своей юности.

— У него был брат-близнец. — Мистер Ладлум выдохнул, и до Финна через стол донёсся запах алкоголя, может быть, скотча или виски. — Близнец при одноплодных родах. Как ты объяснишь такой парадокс?

— Я не знаю.

— Тогда я поведаю тебе. Будущий Король Рок-н-ролла поглотил своего брата-близнеца в утробе матери. Съел его в акте внутриутробного каннибализма!

На мгновение Финн забыл о своих собственных проблемах. Он был уверен (почти), что брат-близнец Элвиса был такой же выдумкой, как портфель с украденными документами или завод по производству бомб, но мысль о внутриутробном каннибализме показалась ему странно увлекательной.

— Такое действительно могло произойти?

— Могло и произошло, — ответил мистер Ладлум. — Моя дорогая матушка, будучи дамой весьма благовоспитанной, тем не менее любила скабрезно пошутить про Элвиса. Она говорила, что у Элвиса-Тазобедриса был брат-близнец Энос-Членос. Ты врубаешься, Финн?

Финн кивнул, подумав: «Меня удерживает и пытает человек, который верит, что я знаю, где находится завод по производству бомб, и что Элвис Пресли сожрал своего брата-близнеца, находясь в утробе матери».

— Элвис всегда казался мне немного сладеньким, — задумчиво произнёс мистер Ладлум. — В таких песнях, как «Teddy Bear» или «Wooden Heart» он поёт каким-то полуфальцетом. Можно даже представить, как он гарцует в студии, щебечет, раскинув в стороны руки, слегка перебирая пальцами, и, несомненно, в своих фирменных кожаных туфлях. Я никогда не верил в эту историю с Ником Адамсом — полная хрень, но эти его наряды со стразами под конец… и шарфы… и разговоры об этих его поясах… да, мол, всё это отдаёт какой-то латентностью… — Ладлум замолк, вздохнул и на мгновение закрыл лицо руками. Опустив руки, он сказал: — Финн, меня бросили двое из моих людей. Сбежали. Смылись. Встали на лыжи. Я пытался убедить их остаться, но они чувствуют, что наши враги приближаются. Putain de bougnoule[3], короче говоря.

Ладлум подмигнул покрасневшим глазом.

— Итак, наше время истекло. Сейчас ты пойдёшь обратно в свою конуру — завтракать, и хорошенько там подумай. Я уверен, что ты больше не хочешь испытывать неудобства. Всё, что нам нужно знать, — это куда ты дел перевод документов. И, разумеется, ключ к самому коду. Док, проводи нашего юного друга.

Док подошёл к двери и кивнул Финну, который встал и присоединился к нему.

— Ты будешь паинькой? — спросил Док.

Финн, который в этот момент думал о яичнице с беконом и грибами, а также о пухлой сардельке, согласно кивнул. Будет абсолютным паинькой. Они с Доком прошли на кухню, где Старикан — Марм — щипцами выкладывал на тарелку идеально поджаренную сосиску, где уже лежали два яйца (хорошенько поджаренные, как любил Финн), четыре полоски бекона, грибы в масле и ломтик помидора. Финн повернулся к тарелке, как стрелка компаса, указывающая на север. Док потянул его назад.

— Подожди, — сказал он. — Не дёргайся, сынок. — И обратился к Марму: — Дальше я сам. Ты нужен ему.

Марм кивнул, подмигнул Финну и направился в кабинет мистера Ладлума.

Док взял тарелку, полную вкуснятины, насыщенной холестерином, но как только Марм ушёл, поставил её обратно на стол и потянул Финна вправо, в сторону от кладовки и конуры за ней.

— Эй! — воскликнул Финн. — А как же мой завтрак!

Рука Дока сжала до боли локоть Финна. Он потащил Финна к двери между раковиной и холодильником. Они оказались в переулке. Финн ощутил запах свежего воздуха с примесью бензина. Перед ним стоял фургон с заведённым двигателем. За рулём сидел Мистер Хорёк. Увидев Дока и Финна, он прошёл между сидений в кузов и распахнул задние двери.

— Вперёд, мать твою, — сказал Пандо.

— Не бойся, он сейчас в толчке, разгружает кишки, — сказал Док.

— Ага, но нынче он там долго не задерживается, и ещё далеко не выжил из ума. Залезай, сынок.

Финн на секунду взглянул на узкую полоску неба над головой, затем полез в фургон. Запнулся и упал, наполовину торча из машины. Пандо поднял Финна и втянул в кузов. Затем достал из заднего кармана чёрный мешок.

— Надень это на голову. Не спорь. На это нет времени.

Финн натянул мешок. У него дрожали руки. Один из мужчин — Док, подумал Финн — пихнул его, от чего Финн шлёпнулся на задницу, ударившись головой о стенку фургона с такой силой, что в глазах заплясали звёздочки. Двери захлопнулись.

— Гони, — прорычал Док. — И смотри, не угробь нас.

Финн услышал, как Пандо вернулся на водительское место, заскрипели пружины сиденья. Фургон тронулся. В конце переулка он притормозил, затем резко повернул направо.

Док со вздохом опустился рядом с Финном.

— Будь я проклят, если я преступник, — сказал он.

«А как ещё тебя можно назвать?» — подумал Финн.

— Вы собираетесь меня где-то там убить? — Мысль на самом деле не казалась такой уж плохой в сравнении с «водными процедурами».

Док издал какой-то короткий звук, похожий за смешок.

— Если бы я хотел твоей смерти, я бы разрешил тебе позавтракать. Грибы были отравлены.

— Что…

— Отравлены, отравлены! Никогда не слышал о таком, кретин?

— Куда вы меня везё…

— Заткнись.

Последовал поворот налево, направо, затем ещё по одному в обе стороны, когда фургон проезжал по меньшей мере два кольцевых перекрёстка. Затем долгая остановка — на светофоре, предположил Финн, — и Пандо нажал кнопку клаксона, подгоняя впереди идущие машины.

— Прекрати, болван, — крикнул Док. — Не привлекай внимание.

Фургон поехал дальше. Ещё несколько поворотов налево и направо. Затем фургон набрал скорость, будто они поехали по скоростной дороге, но, по мнению Финна, для автострады было слишком мало шума от других машин. Шло время. Послышался щелчок зажигалки и Финн почувствовал запах табачного дыма.

— Он не разрешает нам курить на работе, — сказал Док.

Финн молчал. Он думал об отравленных грибах. Если они были отравлены.

Через какое-то время — минут через пятнадцать или двадцать — Док закурил ещё одну сижку и сказал:

— Он думает, что потерял только двух человек, но остальные улизнули прошлой ночью. Мы с Пандо — последние. Не считая Марма. Этот его не бросит.

С водительского сиденья отозвался Пандо.

— Долбаный Марм такой же шизик, как и он.

— Мы рисковали жизнями, чтобы вытащить тебя, Финн, — сказал Док. — Я не жду благодарности, но такие вот дела.

Финн всё равно поблагодарил Дока. Его голос дрожал, а ноги тряслись. Тряси, тряси, детка, но ты никогда не отвяжешься от меня, подумал Финн. Строчка из песни Элвиса — «Stuck on You». Финну стало интересно, знала ли его бабушка, что Элвис сожрал своего брата-близнеца Эноса.

— Огромное вам спасибо.

— Не знаю, стоишь ли ты для кого-нибудь хотя бы плевка, но ты не заслуживаешь смерти только потому, что он такой, какой есть. Ты читал эту брошюру, которой он так кичится? Написал её самолично. Но он не всегда был таким. Нет. Когда-то давно мы проворачивали грандиозные операции, согласен, Пандо?

— В 2017 спасли весь этот долбаный мир, — ответил Пандо, — о чём знало не больше дюжины человек. Но мы-то знали, пацан. Мы знали.

— Этот хрен Фини что-то задумал, — сказал Док. — В этом я никогда не сомневался. Ты к этому не причастен, но Ладлум бы этого так не оставил. Хотя он уже ни хера не помнит.

— Это… — начал Финн.

— Заткнись, — велел Док. — Будь послушным мальчиком и держи свой гадский рот на замке. Если не хочешь ещё больших неприятностей.

Пандо сказал:

— Нет, он не всегда был таким. Я помню… ах, неважно. Раньше я бы и за полкроны[4] пустил пулю в твою чёртову башку.

***

Через два часа — не меньше двух — фургон въехал в другой город, довольно крупный, судя по шуму машин и грузовиков, и по голосам людей, которых Финн слышал на светофорах. Голоса и смех, звуки, уже ставшие для него непривычными.

Наконец фургон остановился и Док сдёрнул мешок с головы Финна.

— Твоя остановка, сынок. А это тебе за беспокойство. — Он сунул что-то в передний карман джинсов Финна. Затем, внезапно — казалось, Док сам не подозревал, что решится на такое, пока не сделал — поцеловал Финна в лоб. — Вспоминай меня в своих молитвах. Мне их понадобится хренова туча.

Док открыл задние двери. Финн нетвёрдой походкой выбрался наружу. Док ещё не успел захлопнуть двери, как фургон уже тронулся. Финн огляделся, как человек, проснувшийся после чересчур яркого сна. Какой-то велосипедист зазвонил в колокольчик и закричал:

— Берегись, берегись!

Финн шагнул на бордюр, чтобы его не сбил с ног дедок с седыми усами и носом размером с эсминец. Справа на Рэндольф-Стрит стоял газетный киоск, в котором Финн покупал сборники словесных головоломок для бабушки, а иногда — когда чувствовал внезапный наплыв щедрости — «ОКЕЙ» или «Хит» для своих сестёр. Рядом с киоском расположилась забегаловка «Йор Бест». За последние десять лет Финн, должно быть, оставил там целое состояние. Его дом находился менее чем в миле отсюда.

Финн шёл медленно, оглядываясь по сторонам, встречаясь взглядом с другими пешеходами (большинство сразу отводило глаза, наверняка полагая, что встретились с местным уличным сумасшедшим), смотрел на небо, заглядывал в каждое окно. Я жив, думал он. Жив, жив, жив. Он также несколько раз оглянулся через плечо — убедиться, что чёрного фургона «Додж» нигде не видно.

Финн остановился на углу Пик-Стрит и выглянул, желая убедиться, что в этот раз ему на встречу не бежит Бобби Финни, унося с собой секретные документы, или чертежи, или направляясь к заводу по производству бомб. Там никого не было. Финн сунул руку в карман, вытащив пачку зелёных банкнот: зелёных евро, сорок штук или больше. Затем сунул пачку обратно.

«За каждую ниспосланную Богом неудачу, Он даёт две удачи», говорила бабушка. Что ж, одна удача — это по меньшей мере четыре тысячи евро. А вторая — это жизнь Финна.

Его дом находился всего через два квартала и одну улицу отсюда. Там беспокоились о нём — насколько Финн знал, его мать уже вернулась из своей важной деловой поездки, — но они могут подождать ещё немного. Финн пошёл обратно по Пик-Стрит к Эмберли, затем свернул на Джейн-Стрит. Дальше по этой улице находился парк Петтингилл. Должно быть, учебный день уже начался, так как игровая площадка была почти пуста, за исключением двух малышей, медленно кружившихся на карусели, которую толкала то ли их мать, то ли нянечка. Финн сел на скамейку.

Он посмотрел на «Спиральку», и на него нахлынуло жуткое воспоминание. В последний учебный год в школе мистер Эджертон дал им задание прочитать рассказ Амброза Бирса. После того, как все прочитали (предположительно — не все одноклассники Финна посещали класс чтения), мистер Эджертон показал им короткометражный фильм, снятый по этому произведению, в котором рассказывалось о повешении рабовладельца во время Гражданской войны в Америке. Развязка такова, что удачный побег был только в его голове, своего рода видение, пришедшее за секунду до того, как его действительно столкнули с моста, казнив таким образом.

«Это же могло случиться со мной, — подумал Финн. — Они переборщили с водной пыткой, и я захлебнулся. Только вместо всей жизни, проносящейся перед глазами, как это должно быть, я представил, как Док выводит меня наружу, Пандо увозит нас, и вот он я, сижу в парке, где обожал играть в детстве. Потому что, возможен ли на самом деле мой побег? Насколько это реалистично? В это можно было поверить в рассказе, но в реальной жизни? Особенно в реальной жизни такой невезучей твари, как я?»

Но была ли эта жизнь реальной? Была ли?

Финн схватил себя за щёку, всё ещё чувствительную от пощёчин, нанесённых Доком до того, как он (внезапно) переметнулся, и сильно вывернул её. Было больно, и на мгновение парк Петтингилл будто бы заплясал, как мираж. Но только лишь от слёз боли.

Или нет?

Странным было не только поведение Дока. Мистер Ладлум, который раньше был мистером Дейтоном… плохо напечатанная брошюра (к тому же с ошибками)… история о брате-близнеце Элвиса… разве всё это не было плодом воображения? Что если Финн после столкновения с Бобби Финни ударился не только задницей, но и башкой? Что если удар пришёлся в то же самое место, как в тот памятный день (не то чтобы он особо помнил), когда его чуть не убила молния и он налетел черепушкой на бордюр? Разве не было бы это ещё одной «удачей» Финна Мюрри? Что если он лежал где-нибудь на больничной койке в глубокой коме, а его повреждённый мозг создавал какую-то безумную альтернативную реальность?

Финн встал и не спеша подошёл к «Спиральке». Он не взбирался по её изгибам уже много лет, с тех пор, как ходил пешком под стол, выразилась бы его бабушка. Теперь он карабкался, подтягиваясь за края горки. Финн едва умещался на ней, и чувствовал каждую свою шишку и ушиб, но ему удалось забраться.

Мама или нянечка перестала толкать карусель. Она приставила ладони козырьком ко лбу и произнесла:

— Ради всего святого, что это ты там выдумал? Ты же сломаешь горку!

Финн не ответил, но и не сломал. Он добрался до вершины, развернулся и сел, свесив ноги. Затем подумал: «Либо я всё ещё буду здесь, когда скачусь вниз, либо испарюсь. Вот так».

Финн взглянул на женщину и крикнул:

— Элвис покинул здание. — Бабушка сказала, что так всегда говорили в дурацких старых передачах. Затем он оттолкнулся.

На Слайд-Инн-Роуд

Дедушкин допотопный универсал «Бьюик» ползёт по грунтовой дороге со скоростью двадцать миль в час. Фрэнк Браун ведёт машину, прищурив глаза и сжав губы в тонкую белую линию. Его супруга, Корин, сидит рядом с айпадом на коленях, и когда Фрэнк спрашивает её правильно ли они едут, она отвечает, что курс верный, так держать: через шесть, максимум восемь миль, они доберутся до главной дороги, а дальше прыг-скок — и они на магистрали. Она не говорит, что мигающая синяя точка, отмечающая их местоположение, пропала пять минут назад, и карта зависла. Они женаты четырнадцать лет и по лицу мужа Корин видит, в каком он сейчас состоянии. На его лице написано, что он может психануть в любую минуту.

На просторном заднем сиденье разместились Билли Браун и Мэри Браун — бок о бок от дедушки, который расставил свои ноги в больших чёрных ботинках по бокам от горба карданного вала. Билли — одиннадцать. Мэри — девять. Дедушке — семьдесят пять, и он, насколько мог судить его сын, та ещё заноза в заднице, и слишком стар для таких юных внуков, но так уж случилось. Когда они выехали из Фалмута в Дерри повидать умирающую сестру дедушки, он чесал языком без умолка, в основном о спортивной сумке на заднем сиденье. В ней лежали бейсбольные сувениры Нэн. Она с ума сходила по бейсболу, говорит он им. Там бейсбольные карточки, говорит он, которые стоят целое состояние (в чём Фрэнк Браун охренеть как сомневается), её софтбольная перчатка времён колледжа, подписанная Домом Димаджио, и самая главная ценность — бита «Луисвиль-Слаггер», подписанная Тедом Уильямсом. Она выиграла её на благотворительном розыгрыше Фонда Джимми за год до того, как Неповторимый Крушитель объявил об уходе.

— Тедди-чемпион улетел в Корею, знаете ли, — говорит дедушка детям. — Бомбил чёртовых косоглазых.

— Не то слово, которое нужно знать детям, — говорит Корин с переднего сиденья, но без особой надежды. Её тесть вырос в неполиткорректное время и с тех пор не изменился. А ещё она хотела спросить, зачем умирающей, полукоматозной восьмидесятилетней старушке бита и перчатка, но промолчала. Дональд Браун никогда особо не говорил о своей сестре — ни плохого, ни хорошего, — но определённо должен был испытывать к ней какие-то чувства, иначе не настоял бы на поездке. И он настоял на своём старом «Бьюике». Потому что машина эта просторная, и он заявил, что знает короткий путь, который может быть немного жестковат. Он оказался прав в обоих случаях.

Дедушка также засунул в сумку стопку старых комиксов. «Добротное чтиво для молодёжи в дороге», — сказал он. Билли было наплевать на старые комиксы — он играл на своём айфоне, — но Мэри поднялась на коленях, залезла в багажный отсек, расстегнула дедушкину сумку и вытащила стопку комиксов. В основном отстойные, но есть и парочка неплохих. В том, который она сейчас читает, Бетти и Вероника ссорятся из-за Арчи, дёргая друг друга за волосы и тому подобное.

— Знаете, что: в былые дни можно было добраться до стадиона Фенуэй, потратив три доллара на бензин, — говорит дедушка. — Можно было пойти на игру, купить хот-дог и пиво…

— И получить сдачу с пятёрки, — бурчит Фрэнк, сидя за баранкой.

— Вот именно! — восклицает дедушка. — Как пить дать! На первой игре, что я посмотрел с сестрой, Эллис Киндер был питчером, а Хут Эверс стоял в центре поля. Ох, как же он бил! Один раз мяч улетел через ограждение и Нэн так радовалась, что растрясла весь попкорн!

Билли Брауну было плевать на бейсбол.

— Дедушка, почему ты так любишь сидеть посередине? Тебе же приходится расставлять ноги.

— Проветриваю шары, — отвечает дедушка.

— Какие шары? — спрашивает Мэри и хмурится, когда Билли смеётся.

Корин оборачивается назад.

— Ну, хватит, дедушка, — говорит она. — Мы везём вас повидать сестру, и мы едем в вашей старой машине, как вы того хотели, так что…

— И она жрёт бензин так, что мама не горюй, — говорит Фрэнк.

Корин пропускает его слова мимо ушей; она пристально смотрит на дедушку.

— Мы оказываем вам услугу. Так что окажите одну мне: никаких неприличных разговоров.

Дедушка отвечает, что больше не будет, извините, а потом скалит свои зубные протезы в ухмылке, будто говорящей, что он будет делать всё, что ему, блядь, вздумается.

— Какие шары? — настаивает Мэри.

— Бейсбольные, — отвечает Билли. — Дедушка говорил о бейсболе. Читай свои картинки и не возникай. Не беси меня. Я дошёл до пятого уровня.

— Если бы у Нэн были шары, она бы стала настоящим профи, — говорит дедушка. — Эта стерва была хороша.

— Дональд! — почти выкрикивает Корин Браун. — Хватит!

— Да, была, — угрюмо произносит старик. — Играла в команде Университета Мэна, которая участвовала в женской Мировой серии. Дошла до самого Оклахома-Сити и чуть не угодила в торнадо!

Фрэнк не участвует в разговоре, только смотрит вперёд на дорогу, на которую ему не следовало сворачивать, и благодарит Бога, что не отклонил предложение отца и не взял «Вольво». Дорога становится уже? Ему кажется, что да. Она становится жёстче? Он уверен, что да. Даже её название кажется Фрэнку каким-то жутковатым. Кто назовёт дорогу, пусть и такую дерьмовую, как эта, Слайд-Инн-Роуд[5]? Дедушка сказал, что это кратчайший путь до шоссе 196, с чем согласилась Корин, сверившись с айпадом, и хотя Фрэнк не любитель коротких путей (как банкир он знает, что они всегда ведут к неприятностям), изначально его подкупило ровное чёрное покрытие. Однако вскоре покрытие сменилось грунтом, а через милю-другую грунт превратился в твёрдую ухабистую корку, заросшую по бокам высокой травой, золотарником и подсолнухами. Они проезжают по «стиральной доске», от чего «Бьюик» трясётся, как собака после ванны. Ему было бы плевать, если бы это древнее жрущее бензин детройтское недоразумение развалилось на части от тряски, не находись они где-то у чёрта на куличках. И теперь, господи-боже, мистеру Брауну приходится обходить слева засоренную дренажную трубу, которая размыла полдороги; колёса с его стороны едва огибают канаву. Если бы было где развернуться, он бы послал всё к чёрту и поехал обратно, но развернуться было негде.

Им удаётся проехать. Едва.

— Сколько ещё? — спрашивает он Корин.

— Около пяти миль. — «МапКвест» завис, и она понятия не имеет сколько, но в её сердце теплится надежда. Это хорошее качество. Много лет назад она поняла, что быть женой Фрэнка и матерью Билли и Мэри — совсем не то, чего она ожидала, а теперь в виде дерьмового бонуса с ними живёт этот противный старикан, потому что они не могут позволить себе отправить его в дом престарелых. Надежда помогает ей держаться.

Они едут навестить старую даму, умирающую от рака, но Корин Браун надеется, что когда-нибудь она поедет в круиз и будет попивать что-нибудь, увенчанное бумажным зонтиком. Она надеется, что у неё будет больше денег, более насыщенная жизнь, когда дети наконец вырастут и станут самостоятельными. Она также хотела бы трахнуться с накачанным, загорелым спасателем с ослепительной улыбкой полной белых зубов, но понимает разницу между надеждой и фантазией.

— Дедушка, — говорит Мэри, — почему они назвали дорогу Слайд-Ин-Роуд? Кто скользит?

— Это «Инн», с двумя «н»[6], — отвечает дедушка. — Раньше здесь была неплохая гостиница, даже с полем для гольфа, но она сгорела дотла. Дорога стала хуже с тех пор, как я последний раз ездил по ней. Раньше была гладкой, как попа младенца.

— Когда это было, пап? — спрашивает Фрэнк. — Когда Тед Уильямс всё ещё играл за «Ред Сокс»? Потому что сейчас она выглядит совершенно убитой. — Они попадают в большую выбоину. «Бьюик» подскакивает. Фрэнк скрежещет зубами.

— Едрить твою налево! — восклицает дедушка, и когда Билли спрашивает его, что это значит, дедушка отвечает: так говорят, когда налетают на такую вот колдобину. — Правда, Фрэнк? Мы частенько это говорили, так ведь?

Мистер Браун не отвечает.

— Так ведь?

Фрэнк не отвечает. Костяшки его пальцев на руле белеют.

— Так ведь?

— Да, папа. Ёб твою налево.

— Фрэнк, — с упрёком произносит Корин.

Мэри хихикает. Билли гогочет. Дедушка обнажает свои зубные протезы в очередной ухмылке.

«Ну и веселуха, — думает Фрэнк. — Господи, вот бы эта поездка длилась подольше. Вот бы она длилась целую вечность».

«Беда с этим старым козлом в том, — думает Корин, — что он до сих пор кайфует от жизни, а люди, которые кайфуют от жизни, не торопятся сыграть в ящик».

Билли возвращается к своей игре. Он достиг шестого уровня. Впереди седьмой.

— Билли, — говорит Фрэнк, — у тебя есть деления на телефоне?

Билли ставит игру на паузу и проверяет.

— Одно, но оно мигает.

— Отлично. Замечательно.

Ещё одна «стиральная доска» сотрясает «Бьюик» и Фрэнк сбавляет скорость до пятнадцати. Он думает, не сменить ли ему имя, бросить семью и устроиться в какой-нибудь маленький банк в Австралии. Научиться называть людей «приятель».

— Гляньте, детки! — гаркает дедушка.

Он подаётся вперёд, оглушая сына на правое ухо, а невестку на левое. Они дёргаются в противоположные стороны не только от громкого звука, но и от его дыхания. Будто у него во рту сдохла какая-то маленькая зверушка и теперь разлагается. Почти каждое утро он начинает, отрыгивая желчь, а потом причмокивает, будто это какая-то вкуснятина. Что бы ни творилось у него внутри, это не может сулить ничего хорошего, и всё же он излучает эту неиссякаемую жизненную энергию. «Иногда, — думает Корин, — я почти готова его убить. Серьёзно. Только кажется, что дети любят его. Бог его знает почему, но любят».

— Гляньте, вон там! — Скрюченный артритом палец тычет между мистером и миссис Браун. Ороговевший ноготь почти впивается в щёку миссис Браун. — Это старая гостиница «Слайд-Инн» — то, что от неё осталось! Вон она! Я бывал там разок. С сестрой Нэн и нашими родителями. Завтракали прямо в номере!

Дети послушно смотрят на то, что осталось от «Слайд-Инн»: несколько обгоревших балок и квадратная яма в земле. Миссис Браун замечает старый автофургон, стоящий среди травы и подсолнухов. Он выглядит даже древнее дедушкиного «Бьюика» — его бока покрыты ржавчиной.

— Круто, дедушка, — произносит Билли и снова возвращается к игре.

— Круто, дедушка, — произносит Мэри и возвращается к своим картинкам.

Руины гостиницы остаются позади. Фрэнк гадает, не специально ли хозяева спалили её. Чтобы получить деньги по страховке. Потому что ну кто поедет сюда на уикенд или, не дай Бог, на медовый месяц? В Мэне есть множество прекрасных мест, но это не одно из них. Вы не окажетесь здесь даже проездом, если только у вас нет другого выхода. А он был. Будь оно всё неладно.

— Дедушка, что если двоюродная бабушка Нэн умрёт до того, как мы доберёмся туда? — спрашивает Мэри. Она дочитала комикс. Следующий про Малышку Лулу, и он ей не интересен. Малышка Лулу похожа на какашку в платье.

— Ну, значит мы развернёмся и поедем назад, — говорит дедушка. — Естественно, после похорон.

Похороны. Господи, похороны. Фрэнк даже не подумал, что она умирает. Может даже преставиться во время их визита и тогда им придётся остаться на похороны этой старой бестии. А у него нет сменной одежды…

— Берегись! — кричит Корин. — Стой!

Фрэнк останавливается и как раз вовремя. Впереди ещё одна забитая труба и вымоина на вершине холма. Только в этот раз она перекрывает всю дорогу. Расщелина кажется не менее трёх футов в ширину. И Бог знает насколько глубока.

— Что случилось, пап? — спрашивает Билли, поставив игру на паузу.

— Что случилось, пап? — спрашивает Мэри, оторвавшись от поиска другого комикса про Арчи.

— Что случилось, Фрэнки? — спрашивает дедушка.

Минуту Фрэнк Браун только сидит, положив руки на большой руль «Бьюика» и смотрит поверх длинного капота. В былые дни они знали толк в машинах, любит иногда приговаривать его отец. Разумеется, в те же самые былые дни, когда ни одна уважающая себя женщина не ходила в магазин, не затянув пояс и не пристегнув чулки к подвязкам; в те дни, когда геи выходили на улицу в страхе за свою жизнь, а в каждом дешёвом магазине продавали конфеты, называемые «детёнышами ниггеров»[7]. Дассэр, ничего не сравнится со старыми деньками!

— В жопу твой сраный короткий путь, — говорит Фрэнк. — Смотри, куда он нас завёл.

— Фрэнк, — начинает Корин, но он выходит быстрее, чем она успевает закончить, и стоит уставившись на то место, где дорога обрывалась.

Билли перегибается через колено дедушки и шепчет сестре на ухо: «В жопу твой сраный короткий путь». Мэри закрывает рот руками и хихикает. Неплохо. Дедушка гогочет, что ещё лучше. Вот почему они так его любят.

Корин выходит наружу и встаёт рядом с мужем перед будто бы насмехающейся решёткой радиатора «Бьюика». Она заглядывает в расщелину и не видит ничего хорошего.

— Что будем делать?

К ним присоединяются дети: Мэри встаёт рядом с матерью, а Билли с отцом. Затем, с весёлым видом, к ним подходит дедушка, шаркая своими большими чёрными ботинками.

— Не знаю, — отвечает Фрэнк, — но мы точно тут не проедем.

— Придётся сдать назад, — говорит дедушка. — Назад до самой «Слайд-Инн». Сможешь развернуться на подъездной дороге.

— Господи, — произносит Фрэнк и проводит пальцами по редеющим волосам. — Ладно. Когда доедем до главной дороги, там и решим, ехать ли в Дерри или вернуться домой.

Дедушка выглядит возмущённым при мысли об отступлении, но всмотревшись в лицо сына — особенно в красные пятна на щеках и на лбу — решает держать рот на замке.

— Все в машину, — говорит Фрэнк, — но в этот раз, пап, ты сидишь либо с одной стороны, либо с другой. Чтобы твоя голова не маячила, и я видел, куда ехать.

«Если бы мы взяли «Вольво», — думает он, — я бы воспользовался задней камерой. А вместо этого придётся заниматься этой хернёй».

— Я пройдусь, — говорит дедушка. — Тут не больше двухсот ярдов.

— Я тоже, — говорит Мэри и её поддерживает Билли.

— Ладно, — говорит Фрэнк. — Только постарайся не споткнуться и не сломать себе ногу, пап. Это будет последний штрих к этому совершенно чудесному дню.

Дедушка с детьми начинают спускаться с холма к подъездной дороге сгоревшей гостиницы; Мэри и Билли держат старика за руки. Фрэнк думает: ну прямо картина Нормана Роквелла: «И старый засранец поведёт их».

Он садится за баранку «Бьюика». Корин — на пассажирское место. Корин кладёт ладонь на руку Фрэнка и одаривает его своей ласковой улыбкой как бы говоря: я люблю тебя, большой сильный мужчина. Фрэнк не большой и не такой уж сильный, и на розе их брака осталось не так уж много цветков (и те полуувядшие), но ей нужно вывести его из «красной зоны»; долгий опыт научил её, как это сделать.

Фрэнк вздыхает и включает заднюю передачу.

— Постарайся не переехать их, — говорит она, глядя назад через плечо.

— Не искушай меня, — говорит Фрэнк и начинает вести «Бьюик» задним ходом. Канавы по обе стороны этой узкой дороги очень глубоки и если он заедет в одну из них, — тушите свет.

Дедушка с детьми спускаются к подъездной дороге быстрее, чем Фрэнк преодолевает даже половину пути. Старик замечает в траве следы от колёс. Хотя автофургон выглядит так, будто простоял там долгие годы, дедушка сомневается в этом. Может, кто-то решил выбраться на природу на пару дней. Это единственное, что приходит ему в голову. Тут определённо не осталось ничего, чем можно поживиться — это ясно любому дураку.

Дональд Браун любит своего сына, и во многих вещах Фрэнк хорош (хотя сейчас дедушке ничего не приходит на ум), но когда дело доходит до вождения универсала «Бьюик» задним ходом, — это жалкое зрелище. Задняя часть виляет из стороны в сторону, как хвост старой собаки. «Бьюик» почти ныряет в левую канаву, выравнивается, почти ныряет в правую и снова выравнивается.

— Блин, у него не очень-то получается, — говорит Билли.

— Тихо ты, — говорит дедушка. — Всё у него нормально.

— Можно мы с Мэри пойдём посмотрим на старую «Слип Инн»?

— «Слайд Инн», — поправляет дедушка. — Конечно, сбегайте на минутку. Но только туда и обратно. Ваш папа сейчас не в очень хорошем настроении.

Дети бегут по заросшей дороге.

— Не свалитесь в яму! — кричит им вслед дедушка и хочет добавить, чтобы они оставались на виду, но тут раздаётся треск, короткий гудок клаксона и голос его сына, сыплющего проклятья. Последнее — это как раз то, в чём Фрэнк хорош.

Дедушка отворачивается от убегающих детей и видит, что умудрившись спуститься с холма, не съехав с дороги, Фрэнк угодил в канаву, пытаясь выполнить трёхпозиционный разворот.

— Заткнись, Фрэнки! — кричит дедушка. — Перестань ругаться и выключи мотор, пока он не заглох! — Скорее всего, у «Бьюика» уже отвалилась половина выхлопной трубы, но нет смысла говорить Фрэнку об этом.

Фрэнк глушит мотор и вылезает из машины. За ним выбирается Корин, но с трудом. Ей приходится продраться сквозь траву перед дверью, но она справляется. Задний бампер машины завален вправо, а передний торчит вверх слева.

Фрэнк подходит к отцу.

— Земля просела, когда я разворачивался!

— Ты срезал слишком круто, — говорит старик. — Вот почему соскочило только заднее правое.

— Земля просела, говорю тебе!

— Срезал слишком круто.

— Земля просела, чёрт возьми!

Пока они стоят рядом, Корин замечает, насколько они похожи, и хотя она уже много раз видела это сходство, этим поганым летним утром это становится для неё откровением. Она понимает, что её муж — яблочко от яблони, и прежде чем, оно укатится на кладбище, он превратится в своего собственного отца, только без его едкого, но порой обаятельного чувства юмора. Иногда ей так тяжко. От Фрэнка, да, но и от себя тоже. Разве она чем-то лучше? Конечно, нет.

Она смотрит в сторону, где должны были находиться Билли и Мэри и обращается к дедушке:

— Дональд? Где дети?

Дети изучают автофургон на верхушке холма, недалеко от того места, где когда-то стояла гостиница «Слайд-Инн». Колесо с водительской стороны спущено. Пока Мэри обходит спереди, чтобы взглянуть на номерной знак (она постоянно ищет новые — этой игре её научил дедушка), Билли подходит к краю большой ямы, на месте которой раньше стояла гостиница. Он смотрит вниз и видит, что яма заполнена тёмной водой. Из неё торчат обгорелые балки. И женская нога. На ноге ярко-синий кроссовок. Он смотрит, поначалу застыв на месте, потом отступает.

— Билли! — зовёт Мэри. — Это Делавэр! Мой первый знак из Делавэра!

— Всё верно, дорогая, — кто-то произносит. — Самый настоящий Делавэр.

Билл поднимает голову. Двое мужчин подходят с заднего конца ямы. Они молоды. Один высокий, с рыжими волосами, сальными и сильно спутанными. На лице много прыщей. Другой — низкий и толстый. В одной руке у него сумка, похожая на дедушкину сумку для боулинга с выцветшей синей надписью «шаровая молния» на боку. Но на этой сумке надписей нет. Оба мужчины улыбаются.

Билли пытается улыбнуться в ответ. Он не знает, действительно ли это похоже на улыбку или больше на то, как ребёнок старается не закричать, но надеется, что на улыбку. Он не хочет дать понять двум этим мужчинам, что он заглядывал в яму. Мэри выходит из-за маленького белого автофургона со стороны спущенного колеса. Её улыбка кажется абсолютно естественной. Конечно, почему бы нет? Она маленькая девочка и насколько она знает, все любят маленьких девочек.

— Привет, — говорит она. — Я Мэри. Это мой брат Билли. Наша машина застряла в канаве. — Она показывает вниз по склону, туда, где её отец и дедушка смотрят на заднюю часть «Бьюика», а их мать смотрит на них.

— Что ж, привет Мэри, — произносит рыжеволосый. — Рад познакомиться.

— И с тобой, Билли. — Толстый молодой человек кладёт ладонь на плечо Билли. Это прикосновение пугает, но Билли и так слишком напуган, чтобы вздрогнуть. Он изо всех сил изображает улыбку.

— Да, наблюдается проблемка, — говорит толстый молодой человек, глядя вниз, и когда Корин поднимает в приветствии руку — нерешительно, — толстяк поднимает свою в ответ. — Думаешь, мы сможем помочь, Гэлен?

— Держу пари, что сможем, — отвечает рыжеволосый. — Как видите, у нас тут тоже проблемка. — И он показал на спущенное колесо. — Нет запаски. — Он наклоняется к Билли. У него ярко-голубые глаза. Они кажутся пустыми. — Ты заглядывал в эту яму, Билли? Вот в эту, здоровенную.

— Нет, — отвечает Билли. Он старается говорить естественно, не показывая виду, но не понимает, проскользнуло ли что-то в его голосе. Ему кажется, что он сейчас грохнется в обморок. Господи, лучше бы он не заглядывал в яму. Этот синий кроссовок. — Я боялся, что упаду туда.

— Умный парень, — говорит Гэлен. — Правда, Пит?

— Умный, — соглашается толстяк и снова машет Корин рукой. Теперь дедушка тоже смотрит вверх на холм. Фрэнк, поникнув, продолжает смотреть на провалившееся заднее колесо.

— Худой — это твой отец? — спрашивает Мэри рыжеволосый.

— Ага, а это наш дедушка. Он старый.

— В натуре, — говорит Пит. Его рука всё ещё лежит на плече Билли. Билли смотрит на неё и видит под ногтем среднего пальца Пита то, что может быть кровью.

— Короче, знаешь, что? — говорит Пит, наклоняясь и обращаясь к Мэри, которая улыбается ему. — Уверен, мы могли бы вытолкать оттуда эту старую развалюху. А в благодарность твой отец мог бы подбросить нас до мастерской. Чтобы достать новое колесо для нашего маленького грузовика.

— Вы из Делавэра? — спрашивает Мэри.

— Ну, мы там были, — отвечает Пит. Затем он переглядывается с Гэленом и они смеются.

— Давайте-ка посмотрим, что там с вашей машиной, — предлагает Гэлен. — Хочешь, я отнесу тебя вниз, милашка?

— Нет, спасибо, — отвечает Мэри. Её улыбка становится слегка неуверенной. — Я могу идти сама.

— Твой братец не слишком-то разговорчив, а? — говорит Пит. Его рука, та, что без сумки для боулинга (если она для боулинга), всё ещё покоится на плече Билли.

— Обычно его не заставишь замолчать, — говорит Мэри. — Язык без костей, мелет, как помело, — так говорит наш дедушка.

— Может, он увидал что-то такое, что его испугало, — говорит Гэлен. — Сурка или лисицу. Или что-то ещё.

— Я ничего не видел, — говорит Билли. Ему кажется, что он может разреветься и говорит себе, что этого делать нельзя.

— Что ж, пойдём, — говорит Гэлен. Он берёт Мэри за руку — она позволяет ему, — и они начинают спускаться по заросшей подъездной дороге. Пит идёт рядом с Билли, удерживая ладонь на его плече. Это не похоже на хватку, но Билли подозревает, что пальцы моментально вцепятся в плечо, если он попытается бежать. Он почти уверен, что мужчины видели, как он заглядывает в яму с водой. Он подозревает, что у них серьёзные проблемы.

— Здорово, мужики! Приветствую, мэм! — Голос Гэлена звучит бодро, как майский день.

— Кажется, у вас тут проблемка. Подсобить?

— О, это было бы замечательно, — отвечает Корин.

— Отлично, — говорит Фрэнк. — Долбаная дорога ушла прямо из-под машины, пока я разворачивался.

— Слишком круто срезал, — твердит дедушка.

Фрэнк зло глядит на него, затем поворачивается обратно к вновь прибывшим и расплывается в улыбке.

— Держу пари, мы с вами сможем вытолкать её оттуда.

— Не сомневаюсь, — отвечает Пит.

Фрэнк протягивает руку.

— Фрэнк Браун. Это моя жена, Корин, а это мой отец, Дональд.

— Пит Смит, — отвечает толстый молодой человек.

— Гэлен Прентис, — говорит рыжеволосый.

Все пожали друг другу руки. Дедушка бормочет: «Здрасьте», но едва удостаивает незнакомцев вниманием. Он смотрит на Билли.

— Мэм, — говорит Гэлен, — почему бы вам не сесть за руль? А мы с Питом и вашим красавчиком мужем будем толкать, пока вы рулите.

— О, ну я не знаю, — говорит Корин.

— Я могу, — говорит дедушка. — Это моя машина. Из далёких старых времён. Раньше они знали толк в машинах. — Голос у него надутый, и сердце Билли, которое слегка воспрянуло, теперь упало. Ему показалось, что дедушка кое-что понял об этих мужчинах, но нет.

— Дедуля, с тебя достаточно наблюдать за процессом. Уверен, благоверная Фрэнка сама справится. Я прав?

— Я полагаю… — Корин замолкает.

Гэлен показывает ей большой палец.

— Ну конечно сможете! Дети — в сторонку вместе со своим дедулей.

— Он дедушка, — говорит Мэри. — Не дедуля.

Гэлен ухмыляется.

— Конечно, — говорит он. — Дедушка — не бабушка же.

Корин садится за руль «Бьюика» и пододвигает сиденье вперёд. Билли всё думает о ноге, торчащей из мутной воды в яме. В синем кроссовке.

Гэлен и Пит занимают позиции слева и справа от кормы «Бьюика». Фрэнк встаёт посередине.

— Заводите, миссис! — кричит Гэлен, и когда она заводит двигатель, трое мужчин наклоняются вперёд, расставив ноги и упёршись руками в плоскую заднюю часть универсала.

— Так! Прибавьте немного газу! Не сильно, потихоньку!

Двигатель набирает обороты. Дедушка наклоняется к Билли. У него как обычно кислое дыхание, но это дыхание дедушки и Билли не возражает.

— Что случилось, парень?

— Мёртвая леди, — прошептал Билли и в этот раз он не смог сдержать слёз. — Мертвая леди в той яме.

— Ещё чуток! — орёт толстый Пит. — Напрягите эту колымагу!

Корин прибавляет ещё газу и мужчины толкают. Задние колёса «Бьюика» прокручиваются, а затем вгрызаются в землю. Универсал выскакивает на дорогу.

— Стоп, стоп, стоп! — кричит Гэлен.

У Билли вдруг возникает невольное желание, чтобы его мать просто уехала и оставила их; чтобы она оказалась в безопасности. Но она останавливается, ставит «Бьюик» на ручник и выходит из машины, прижимая рукой подол платья.

— Проще пареной репы! — восклицает Гэлен. — Снова в строю и как новенькая! Только вот у нас всё ещё есть одна проблемка. Так ведь, Пит?

— Так точно, — отвечает Пит. — На нашем грузовике спустило колесо и нет запаски. Наверное, наскочили на гвоздь, когда поднимались. — Он надувает свои небритые щёки, теперь вспотевшие, и издаёт звук спущенной шины: пшшшшшш! До этого Пит поставил свою сумку на землю и теперь поднимает её. Затем расстёгивает.

— Чёрт, — говорит Фрэнк. — И нет запаски?

— Хреново, да? — говорит Гэлен.

— Что вы там делали? — спрашивает Корин. Она не заглушила двигатель «Бьюика» и оставила дверь открытой. Она смотрит на мужа, который улыбается своей широкой банкирской улыбкой, затем на двух своих детей. Дочь выглядит в порядке, но лицо Билли бледное, будто из воска.

— Выбрались на природу, — отвечает Пит. Его рука исчезает в сумке, которая вовсе не была сумкой для боулинга.

— Хм, — произносит Фрэнк. — Это…

Он умолкает; вероятно, не знает, что сказать, и, кажется, никто не знает, как снова начать разговор. Птицы щебечут в ветвях деревьев. Сверчки стрекочут в высокой траве — для них это весь мир, который они знают. Семеро человек стоят неполным кругом позади работающего на холостом ходу «Бьюика». Фрэнк и Корин обмениваются взглядом, как бы вопрошая: что тут такое происходит?

Дедушка знает. Он видел таких людей во Вьетнаме. Им бы только поживиться чем-нибудь и быстрее сделать ноги. Одного такого поставили к стенке и пристрелили свои же после сворачивания Тетского наступления — полнейшего пиздеца, о котором внуки, для которых он слишком стар, вероятно, никогда не прочитают в своих книгах по истории.

Тем временем Фрэнк оживает, как заводная игрушка. Снова появляется его улыбка «ваш-кредит-одобрен». Он достаёт бумажник из заднего кармана.

— Я бы хотел отвезти вас в мастерскую или ещё куда, но как видите, у нас все места заняты…

— Твоя миссис могла бы сесть мне на колени, — говорит Пит, подёргивая бровями.

Фрэнк решает не обращать на это внимания.

— Но вот как мы поступим: первым делом мы остановимся и пошлём кого-нибудь сюда. А пока что: как насчёт десятки? За помощь.

Он открывает свой бумажник. Гэлен очень спокойно забирает бумажник из его руки. Фрэнк даже не пытается остановить его. Он просто продолжает смотреть широко открытыми глазами на руки, будто всё ещё держит бумажник. Будто всё ещё чувствует его вес, но сам бумажник каким-то образом стал невидимым.

— Почему бы мне не забрать всё? — спрашивает Гэлен.

— Верните назад! — говорит Корин. Она чувствует, как Мэри берёт её за руку, и в ответ сжимает её ладонь. — Это не ваше!

— Теперь наше. — Голос Гэлена так же спокоен, как и его рука, взявшая бумажник. — Посмотрим, что тут у нас.

Гэлен открывает бумажник. Фрэнк делает шаг вперёд. Пит достаёт руку из своей сумки-не-для-боулинга. В ней лежит револьвер. Дедушке кажется, что это 38-ой калибр.

— Назад, Фрэнки-Вэнки, — говорит Пит. — Мы тут заняты делом.

Гэлен достаёт из бумажника небольшую пачку банкнот. Он складывает их, засовывает в карман джинсов, затем протягивает бумажник Питу, который кладёт его в сумку.

— Дедуля, теперь твой.

— Бандиты, — говорит дедушка. — Вот, кто вы.

— Всё верно, — соглашается Гэлен своим спокойным тоном. — И если ты не хочешь, чтобы я выбил душу из этого парнишки, отдай свой бумажник.

Эти слова действуют на Билли: его мочевой пузырь расслабляется, а в промежности становится тепло. Он начинает реветь, отчасти от стыда, отчасти от страха.

Дедушка вытаскивает из переднего левого кармана своих мешковатых брюк старый потрёпанный «Лорд Бакстон» и отдаёт его. Бумажник пухлый, но в основном там карточки, фотографии и товарные чеки пятилетней давности. Гэлен достаёт двадцатку и ещё несколько монет, засовывает их себе в карман и протягивает «Лорд Бакстон» Питу. Бумажник отправляется в сумку.

— Надо бы время от времени его чистить, дедуля, — говорит Гэлен. — А то вон его как расперло.

— Говорит человек, который, похоже, последний раз мыл голову в прошлый День благодарения.

Дедушка произносит это, и Гэлен с быстротой змеи, выпрыгивающей из кустов, отвешивает ему оплеуху. Мэри ударяется в слёзы и прижимается лицом к бедру матери.

— Перестаньте! — говорит Фрэнк, будто дело ещё не сделано и у его отца не кровоточит губа и нос. Затем на том же дыхании произносит: — Заткнись, пап!

— Никому не позволено дерзить мне, — говорит Гэлен, — даже старикам. Старики должны лучше всех это понимать. Теперь очередь Корин. Давай-ка достанем твою сумочку из машины. А ты, малышка, можешь пойти с нами. — Он берёт Мэри за руку, кончики его пальцев вонзаются в её худобу.

— Отпусти её, — говорит Корин.

— Ты здесь не командуешь, — отвечает Гэлен. Теперь его голос звучит не так спокойно. — Ещё раз укажешь мне, что делать, и я подправлю тебе лицо. Пит, сделай так, чтобы Фрэнк и его папаша встали рядом. Плечом к плечу. Если кто шевельнётся…

Пит делает жест револьвером. Дедушка шаркает к своему сыну. Фрэнк дышит через нос, издавая короткие сопящие звуки. Дедушка бы не удивился, если бы его сын потерял сознание.

— Ты ведь видел, не так ли? — спрашивает Пит Билли. — Признавайся.

— Я ничего не видел, — отвечает Билли сквозь слёзы. Он хнычет, как маленький ребёнок, но ничего не может с собой поделать. Синий кроссовок стоит у него перед глазами.

— На лгунишке горят штанишки, — говорит Пит. Он смеётся и теребит волосы мальчика.

Гэлен возвращается, засовывает в кармане ещё несколько банкнот. Он отпустил Мэри. Девочка теперь прижимается к матери. Корин выглядит потрясённой.

Дедушка не смотрит на своих. Он наблюдает, как Гэлен подходит к Питу — ему важно увидеть их манипуляции, и он видит почти то, что и ожидал, в чём практически можно не сомневаться. Они могут взять «Бьюик» и оставить семью Браунов или могут взять «Бьюик» и убить Браунов. Если этих двоих поймают, они всё равно получат пожизненный срок в Шенке и не важно, какой у них будет счёт.

— Есть ещё, — говорит дедушка.

— В смысле? — спрашивает Гэлен. Он тут самый общительный. Его толстый подельник, похоже, тихоня.

— Ещё деньги. Прилично. Я отдам их, если вы отпустите нас. Возьмите машину и просто оставьте нас.

— Сколько? — спрашивает Гэлен.

— Не скажу точно, но, думаю, около тридцати трёх сотен. В моей сумке.

— На хрена такому старому пердуну разъезжать по чигирям с тремя с лишним тыщ?

— Из-за Нэн. Моей сестры. Мы ехали в Дерри проведать её перед смертью. Ей не долго осталось, если это уже не случилось. У неё рак. Это всё из-за неё.

Пит снова поставил свою сумку-не-для-боулинга на землю. Теперь он потирает два пальца друг о друга и говорит:

— Это самая маленькая скрипка в мире и она играет «А не насрать ли мне с высокой колокольни».

Дедушка не обращает на это внимания.

— Я обналичил большую часть своего социального обеспечения, чтобы оплатить похороны. У Нэн нет ни цента, и они дают скидку, если платишь наличными. — Он поглаживает Билли по плечу. — Этот паренёк узнал всё это для меня в интернете.

Билли ничего подобного не делал, но если не считать одного-двух сдавленных всхлипов, он молчит. Он хочет, чтобы они с Мэри никогда не ходили к «Слайд-Инн», и когда он смотрит затуманенными глазами на отца, то ощущает проблеск лютой ненависти. «Это ты виноват, папа, — думает он. — Ты посадил машину в канаву, а эти мужики забрали наши деньги и теперь хотят убить нас. Дедушка это знает. Я вижу, что он знает».

— Где твоя сумка? — спрашивает Гэлен.

— Сзади с остальным багажом.

— Доставай.

Дедушка идёт к «Бьюику», который всё ещё продолжает работать на холостом ходу. Он кряхтит, открывая заднюю дверь, — у него почти сводит спину. Его отец говаривал: первой выходит из строя спина, последним — причиндал, а всё остальное — в промежутке между ними. Сумка почти такая же, как у Пита, с молнией сверху, только длиннее; больше похожа на вещмешок, чем на сумку для боулинга. Дедушка расстёгивает молнию и раздвигает края.

— Там ведь нет пушки, дедуля? — спрашивает Гэлен.

— Нет, нет, это только у таких парней, как вы, но глянь-ка сюда. — Дедушка достаёт старую потрёпанную перчатку для софтбола. — Я говорил вам о сестре. Так вот — это её перчатка. Я хотел отвезти ей, пока она ещё не скончалась. Или не впала в кому. Она пользовалась ей в Женской мировой серии в Оки-Сити. Была шорт-стопом. Не верится, но это было ещё до Второй мировой. Посмотри сюда! — Он переворачивает перчатку.

— Дедуля, — говорит Гэлен, — при всём моём уважении, но мне совершенно до лампочки.

— Да, но вот тут, сзади, — не унимается дедушка. — Видишь? Подписана Домом Димаджио. Ну, братом Ударного Джо.

Он откладывает перчатку в сторону и снова залезает в сумку.

— Тут около двух сотен бейсбольных карточек, некоторые подписаны и стоят денег…

Пит хватает Билли за руку и выворачивает её. Билли кричит.

— Нет! — вскрикивает Корин. — Не делай больно моему сыну!

— Это твой сын виноват, что ты вляпалась в эту историю, — говорит Пит. — Мелкий негодник. — Затем обращается к дедушке: — Нам на хер не нужны твои бейсбольные карточки!

Мэри рыдает, Корин рыдает, Билли видит, что его отец вот-вот потеряет сознание, а дедушке, похоже, нет до них никакого дела. Дедушка пребывает в своём собственном мире.

— А, может, комиксы? — спрашивает дедушка. Он достаёт стопку и помахивает ею. — «Арчи» и «Каспер» ничего не стоят, но есть парочка про Супермена… и про Бэтмена, где он борется с Джокером…

— Думаю, я велю Питу пристрелить твоего сына, если ты не прекратишь тянуть резину, — говорит Гэлен. — Там есть деньги или нет?

— Да-да, — отвечает дедушка, — на дне, но есть кое-что другое, что может заинтересовать вас.

— Весь мой интерес иссяк, — говорит Гэлен. Он шагает вперёд. — Я сам достану деньги. Если они там. Свали отсюда.

— Да ты только посмотри, — говорит дедушка. — Это будет стоить в два раза больше, чем у меня есть налички. — Он вытаскивает «Луисвиль-Слаггер». — Подписана Тедом Уильямсом, самим Неповторимым Крушителем. Выстави её на «иБэй» — выручишь семь тысяч. Не меньше семи.

— Как она попала к твоей сестре? — спрашивает Гэлен всё-таки заинтересовавшись. Он видит на ручке подпись, потускневшую, но читаемую.

— Она просто улыбнулась и подмигнула ему, когда он проходил по «аллее автографов», — говорит дедушка и взмахивает битой. Она входит в контакт с виском Гэлена. Его черепушка раскалывается, как арбуз. Брызжет кровь. Его глаза жмурятся от боли и удивления. Он шатается, вытянув одну руку и пытаясь сохранить равновесие.

— Хватай второго, Фрэнки! — кричит дедушка. — Вали его!

Фрэнк просто стоит с открытым ртом, не шелохнувшись.

Пит таращится на Гэлена, на какое-то драгоценное мгновение совершенно ошеломлённый, но мгновение проходит. Он направляет оружие на дедушку. Билли бросается к нему.

— Нет! — кричит Корин. — Билли, нет!

Билли хватает Пита за руку, опуская её вниз, и когда Пит стреляет, пуля уходит в землю между его ног. Гэлен выпрямляется, одной рукой вцепившись в открытую заднюю дверь универсала. Дедушка замахивается, игнорируя взрыв боли в спине, и бьёт рыжеволосого по рёбрам 33-унцевым куском твёрдого кентуккийского ясеня. Колени Гэлена подгибаются и он на выдохе, почти шёпотом произносит: «Пит, пристрели этого пидора!». Дедушка поднимает биту. Раздаётся ещё одни выстрел, но пуля в него не попадает (по крайней мере, ему так кажется) и он опускает биту на опущенную голову Гэлена. Тот ныряет вниз лицом в протектор от колеса «Бьюика»

Пит пытается стряхнуть Билли, но Билли вцепился, как хорёк, выпучив глаза и закусив нижнюю губу. Оружие качается вперёд и назад, и выстреливает в третий раз, посылая пулю в небо.

— Теперь твоя очередь, сукин ты сын, — рычит дедушка.

Наконец Пит отшвыривает Билли, но прежде чем он успевает навести оружие, дедушка обрушивает биту и ломает его запястье. Оружие падает на землю. Пит разворачивается и бежит, оставляя на земле свою сумку-не-для-боулинга.

Дети бросаются к дедушке, обнимают его, чуть не сбив с ног. Он отталкивает их. Его старое сердце колотится и если бы оно не выдержало, он бы ничуть не удивился.

— Билли, возьми сумку толстяка. Там наши вещи. Мне кажется, я не смогу наклониться.

Мальчик не выполняет просьбу — возможно, выстрелы немного оглушили его, — но выполняет девочка. Она бросает сумку в багажник универсала, а потом вытирает руки о свою футболку с единорогом.

— Фрэнк, — спрашивает дедушка, — этот рыжий мёртв?

Фрэнк не двигается, но Корин опускается на колени рядом с Гэленом. Через несколько секунд она поднимает голову, её глаза сияют голубизной под бледным лбом. — Он не дышит.

— Не такая уж большая потеря для этого мира, — говорит дедушка. — Билли, возьми оружие. Но не касайся спускового крючка.

Билли поднимает револьвер. Он протягивает его своему отцу, но Фрэнк лишь смотрит на него. Дедушка берёт револьвер и суёт в карман, где раньше лежал бумажник. Фрэнк стоит на месте и смотрит на Гэлена, лежащего лицом вниз в траве с проломленной макушкой.

— Дедушка, дедушка! — зовёт Билли, дёргая старика за руку. Губы его дрожат, по щекам текут слёзы, под носом пузырятся сопли. — Что если у толстяка есть ещё оружие в грузовике?

— Что если мы просто свалим отсюда на хрен? — произносит дедушка. — Корин — за руль. Я не могу. Дети — на заднее сиденье. — Он даже не уверен, что сможет сидеть; он угробил свою спину самым праведным способом, но ему придётся сесть, не важно, насколько это больно.

Корин закрывает заднюю дверь. Дети бросают последний взгляд на подъездную дорожку — не возвращается ли Пит, — затем бегут к универсалу.

Дедушка подходит к сыну.

— У тебя был шанс, а ты просто стоял. Меня могли убить. Всех нас могли убить. — Дедушка отвешивает Фрэнку оплеуху, точно так же, как ему отвесил оплеуху человек, который теперь лежит мёртвый у их ног. — Садись, сын. Не знаю, может, ты слишком стар, чтобы перебороть самого себя.

Фрэнк подходит к переднему пассажирскому сиденью, будто в прострации, и садится. Позади него дедушка открывает дверь и обнаруживает, что не может согнуться. Поэтому он просто падает навзничь на сиденье, подтягивая ноги и тихонько всхлипывая от боли. Мэри переползает через него, чтобы закрыть дверь, и от этого ему тоже больно. И дело не только в спине; такое ощущение, что его пырнули в живот.

— Дедушка, вы в порядке? — спрашивает Корин. Она смотрит назад. Фрэнк смотрит прямо перед собой через лобовое стекло. Его руки лежат на коленях.

— Я в порядке, — отвечает дедушка, хотя это не так. Сейчас бы он не отказался от обезболивающего, которое, без сомнения, его сестре выписывает её онколог, но Нэн в сотне миль отсюда и что-то подсказывает ему, что сегодня они её не увидят. Нет, не сегодня. — Езжай.

— Дедушка, у тебя правда есть эти деньги? — спрашивает Билли, когда его мама начинает движение тем же путём, каким они приехали, но гораздо быстрее, чем мог осмелиться Фрэнк. Желая оставить «Слайд-Инн» позади. И Слайд-Инн-Роуд — тоже.

— Конечно, нет, — отвечает дедушка. Он вытирает слёзы с лица внучки и прижимает её к себе. Ему больно, но он вытерпит.

— Дедушка, — говорит она, — ты забыл бейсбольную биту тёти Нэн.

— Ничего страшного, — говорит дедушка, гладя её по взмокшим и спутанным волосам. — Возможно, позже она вернётся к нам.

Фрэнк наконец заговаривает:

— Как раз перед поворотом, на шоссе 196, был магазин «Ред Эппл». Я позвоню оттуда в полицию. — Он поворачивается и смотрит на старика. На его щеке виднеется красная отметина от оплеухи.

— Это твоя вина, отец. Всё из-за тебя. Нам пришлось взять твою сраную машину. Если бы у нас был «Вольво»…

— Заткнись, Фрэнк, — говорит Корин. — Прошу тебя. Хоть разок.

И Фрэнк замолкает.

Памяти Фланнери О’коннор [8]

Красный экран

У Уилсона задаётся плохое утро. Он режется во время бритья, и салфеткой «Клинекс» стирает струйку крови с подбородка, когда в дверь заглядывает Сэнди — напомнить ему, чтобы Уилсон не забыл опустить стульчак и вернуть колпачок на тюбик зубной пасты. Он проливает сок на галстук, и приходится взять новый. Прежде чем он успевает сбежать на работу, он выслушивает ещё несколько замечаний: Сэнди нашла пивные бутылки в общем мусорном ведре, а не в предназначенном для вторсырья, и Уилсон забыл сполоснуть чашку из-под мороженого перед отправкой в посудомойку. Следует ещё одно замечание, но оно залетает в одно ухо, а вылетает из другого — в общем, какая-то фигня. В последнее время Уилсон стал забывчивым и немного рассеянным, или это она изменилась за последние шесть или восемь месяцев? Он не знает, да и слишком рано для таких вопросов.

И всё же, как только он садится в машину и сдаёт назад по подъездной дорожке, у него появляется мысль, которая поднимает ему настроение. Если существует такая вещь, как плохая карма, возможно, он уже получил своё на сегодняшний день и дальше…

— Жить — не тужить! — восклицает Уилсон, и угощается сигаретой из пачки в бардачке.

Эта оптимистичная мысль крутится в его голове следующие пятнадцать минут. Затем звонит мобильник Уилсона и голос велит ему ехать на 34-ю авеню в Квинсе. Велит встретиться с полицейскими, что никогда не сулит хорошей кармы.

***

Через пять часов, когда Уилсону следовало бы пойти на обед, он смотрит через одностороннее стекло в маленькую комнату для допросов. В ней стоит стол и два стула. На одном сидит человек по имени Леонард Крокер. Он пристёгнут наручниками к кольцу со своей стороны стола. На нём майка и рабочие штаны цвета хаки. Его рубашка сейчас находится в полиэтиленовом пакете с биркой и направляется на криминалистическую экспертизу. Когда она вернётся (через какое-то время, потому что всегда есть очередь), из имеющихся на ней пятен крови будет выделена группа крови и ДНК. Это простая формальность. Крокер уже признался в убийстве. Скоро его майка и брюки сменятся на тюремную робу.

Уилсон прицепляет удостоверение личности на ремешке. И нацепляет улыбку, входя в комнату.

— Приветствую, мистер Крокер. Помните меня?

Леонард Крокер выглядит совершенно непринуждённо, несмотря на наручники и всё остальное.

— Вы детектив.

— Точно! — Уилсон садится. — Как к вам обращаться: Лен, Ленни или Леонард?

— Обычно Ленни. Так меня зовут парни из магазина сантехники.

— Значит, Ленни. То, что здесь происходит, — если вы согласны, — это так сказать предварительная беседа. Вам зачитали ваши права, верно?

Ленни улыбается, как человек, разгадавший вопрос с подвохом.

— Сначала полицейские на месте происшествия, затем вы. Я вызвал их, знаете ли. Полицию.

— Замечательно! Просто, чтобы подытожить: всё, что вы скажете…

— Может быть использовано против меня.

Улыбка Уилсона становится шире.

— В точку! Как насчёт юридического представительства? Об этом вы помните? Потому что разговор записывается.

— Я могу в любое время обратиться к услугам адвоката. Если я не могу позволить его себе, адвоката предоставите вы. Таков закон.

— Точнёхонько. Так, вам нужен адвокат? Только скажите. — И я смогу перекусить, думает Уилсон.

— Я с радостью пообщаюсь с вами, детектив, но мне понадобится адвокат на суде, да?

— Если только вы не предпочтёте защищаться самостоятельно. Но тот, кто защищает себя сам…

Ленни поднимает указательный палец и склоняет голову — жест, скорее, учёного, чем продавца сантехники.

— … у того клиент без портков.

Уилсон смеётся и кивает.

— И приз уходит победителю. — Затем Уилсон становится серьёзным, складывает руки под подбородком и смотрит в глаза Ленни. — Почему бы нам не перейти к делу? Этим утром вы убили свою жену, не правда ли? Нанесли ей три удара ножом в живот, после чего она скончалась от потери крови. Так вы сказали полиции, я прав? И мне.

Ленни мотает головой.

— Если подумать, то вообще-то правда.

— То есть вы убили свою жену. Арлин Крокер.

— Она не была моей женой.

Уилсон достаёт из внутреннего кармана пиджака блокнот и сверяется с записями.

— Разве Арлин Крокер не ваша жена?

— Не сегодня. Не последний год. — Ленни задумывается. — Может быть, дольше. Трудно сказать наверняка.

— Вы хотите сказать, что убили незнакомого человека? Просто кого-то, кто случайно выглядит как ваша жена, с которой вы прожили девять лет?

— Да. — Ленни снисходительно смотрит на Уилсона. На его лице написано: в конце концов ты станешь задавать правильные вопросы, но я не собираюсь тебе в этом помогать.

— Значит… когда мы определим группу и ДНК из крови на полу вашей кухни и по всей вашей рубашке, она не совпадёт с кровью покойной женщины?

— О, скорее всего совпадёт, — рассудительно кивает Ленни. — Я почти в этом уверен. Хотя надеюсь, что ваши учёные найдут необычные… эээ… — Ленни подбирает нужное слово. — Необычные составляющие. Не думаю, что вы что-нибудь найдёте, но было бы не дурно поискать. Я понимаю, что попаду в тюрьму за убийство этого существа, но, конечно, предпочёл бы не попадать.

Теперь Уилсону становится ясно. Крокер пытается косить под невменяемого.

— Что вы пытаетесь мне сказать, Ленни? Что ваша жена была одержима? Помогите мне понять.

Ленни задумывается.

— Я не думаю, что это можно так назвать. Когда человек одержим — поправьте меня, если я ошибаюсь, детектив, — дух или демон входит в тело и управляет им, но эта сущность всё ещё внутри. Заточёна в плену. Вы это имеете в виду?

Уилсон смотрел «Изгоняющего дьявола» и пару похожих фильмов, поэтому кивает.

— Типа того. Но ведь не это случилось с вашей женой?

— Нет. Она умерла, когда оно пришло. Они все.

— Они все? Кто?

— Пока что немногие, по сравнению с населением Земли, которое составляет почти восемь миллиардов человек — можете погуглить, — но их число всё время растёт. Они перехватывают контроль, детектив. Это идеальная маскировка. Мы — идеальная маскировка.

Уилсон делает вид, будто обдумывает это. На самом деле он думает, что для районного прокурора эта беседа будет бесполезной. И дальше канители будет только больше: пара психиатров со стороны обвинения, плюс личный мозгоправ Крокера. Уилсон бы не удивился, если бы он был у Крокера на быстром наборе.

— Пришельцы?

На лице Крокера написано: до него дошло.

— Верно. Пришельцы. Я не знаю, откуда они взялись, из космоса или какого-то параллельного мира. В интернете мнения по этому вопросу разделились. Я думаю, из космоса. Это логично, потому что… — Крокер проникновенно подаётся вперёд. — Скорость света, знаете ли.

— А что с ней?

Не то чтобы Уилсона это волновало. Он теряет к этому интерес. Его интересует ветчина и индейка в магазине дальше по улице. И «Мальборо».

— Космические корабли не могут превысить скорость света — они либо начинают двигаться назад во времени, либо просто распадаются на атомы. Такова наука. Но чистый разум, детектив… он может совершить прыжок. Вот только попав сюда, им нужны тела. Иначе они, вероятно, погибают. Сейчас идёт предварительная стадия вторжения, но если мировые правительства не раскроют глаза, они придут тысячами, сотнями тысяч, миллионами.

До этого Крокер сидел, склонившись над кольцом с наручниками, но теперь откидывается назад.

— Всё это есть в интернете.

— Не сомневаюсь, Ленни. Уверен, Камала Харрис, одна из захватчиц, только и ждёт, когда Амтраковский Джо склеит ласты, чтобы прибрать руль к своим рукам. — Уилсон встаёт. — Я думаю, вам стоит вернуться в камеру и всё хорошенько обдумать, прежде чем вам предъявят обвинение. И дам простой совет: вам нужен хороший адвокат. Потому что только хороший адвокат сможет скормить это присяжным.

— Сядьте, — тихо произносит Ленни. — Вам стоит это услышать.

Уилсон смотрит на часы и решает дать Леонарду Крокеру ещё пять минут, может быть, даже десять. Возможно, ему удастся определить, действительно ли этот человек сумасшедший или пытается разыграть спектакль. Он должен быть в состоянии сделать это — детектив он всё-таки или нет?

— Пять-шесть лет назад кто-то сумел понять, что происходит. Всё это есть в даркнете, детектив, и расползается, как круги на воде.

— Уверен, так и есть. — Уилсон больше не улыбается. — Вместе с демократами-кровопийцами, насильственным сексом, убийствами животных и детским порно. Вы убили свою жену, Ленни. Вам нужно прекратить этот бред, и немного задуматься. Вы ударили её мясницким ножом и смотрели, как она умирает.

— Они меняются. Они становятся раздражительными и придирчивыми. Им не достаточно просто быть здесь, они хотят доминировать. Но у нас есть шанс, потому что какой-то компьютерный гений придумал, как их обнаружить. Если мы выживем, ему стоит поставить памятник в каждой стране, по всему миру. Пришельцы отправляют сигнал, ясно? Автоматический. Надёжный. Сейчас об этом знают всего несколько человек, но информация распространяется. Для чего хорош интернет, так это для распространения информации.

«И сумасшествия», — думает Уилсон.

— Это будет гонка. — Глаза Ленни широко раскрыты. — Гонка со временем.

— Притормозите-ка, отмотаем назад, ладно? Вы убили свою жену, потому что она стала раздражительной и придирчивой?

Ленни улыбается.

— Не будьте узколобым, детектив. Я знаю, многие женщины ворчат. Поэтому легко не заметить первичные признаки. — Ленни разводит руки, насколько позволяют наручники. Не очень далеко.

Уилсон говорит:

— Мне кажется, в браке с вами у Арлин было много поводов для раздражения и придирок.

— Она начала пилить меня, — говорит Ленни. — Пилить и пилить, и пилить. Сначала я просто чувствовал себя подавленным…

— Пострадала самооценка, да?

— Затем я стал подозревать.

— Моя жена тоже меня пилит, — говорит Уилсон. — Любит говорить, что моя машина похожа на свинарник на колёсах, злится, если я забываю опустить стульчак. Но я не собираюсь опробовать на ней мясницкий нож.

— Экран моего телефона стал красным. Всего на секунду или две, чтобы они не увидели. Но когда увидел я, то всё понял.

— А я понимаю, что эта беседа окончена. — Уилсон поворачивается к зеркалу на стене слева от себя и проводит ребром ладони по горлу: конец.

— Это происходит ненавязчиво, — говорит Ленни. Он смотрит на Уилсона одновременно с жалостью и неким превосходством. — Как в той истории про лягушку, где её варят, постепенно увеличивая температуру. Они ослабляют тебя. Они отбирают твоё самоуважение, и когда ты слаб… — Ленни вытягивает руки на всю длину цепи и изображает удушение, — …они лишают тебя жизни.

— Женщины, да?

— Женщины и мужчины. Затем приходит очередь следующего.

— Значит это не «Изгоняющий дьявола», это «Похитители тел».

Убийца жены расплывается в широкой улыбке.

— Именно!

— Думайте так дальше, Ленни. Посмотрим, как это вам поможет.

***

Уилсон возвращается домой без четверти семь. Сэнди сидит в гостиной и смотрит вечерние новости. На кухонном столе накрыто одно место, которое выглядит одиноким.

— Привет, детка, — говорит Уилсон.

— Твой ужин в духовке. Курица, наверное, уже подсохла. Ты сказал, что будешь дома к пяти.

— Нарисовались дела.

— У тебя всегда так.

Разве он говорил Сэнди, что будет к пяти? Честно говоря, Уилсон не может вспомнить. Но он помнит, как Крокер — который, должно быть, сейчас уже находится в следственном изоляторе — сказал, что «это происходит ненавязчиво».

Уилсон достаёт курицу с картофелем из духовки, и зелёную фасоль из пароварки на плите. Картошка выглядит симпатичной, но курица и фасоль кажутся обветренными и неаппетитными.

— Ты забрал одежду из химчистки?

Уилсон замирает, наполовину отрезав кусочек куриной грудки. Правильнее сказать — наполовину отпилив.

— Какую одежду?

Сэнди встаёт в дверном проёме.

— Нашу одежду. Я говорила тебе прошлым вечером, Фрэнк! Господи!

— Я… — Звонит его мобильник. Уилсон снимает его с пояса и смотрит на экран. Будь звонок от его напарника, Уилсон не стал бы отвечать. Но это капитан Альварес. — Я должен ответить.

— Конечно, должен, — говорит Сэнди, уходя обратно в гостиную, чтобы не пропустить последние показатели смертности от короновируса. — Бог свидетель как должен.

Уилсон думает было пойти за Сэнди, попытаться разрядить ситуацию, но звонит его босс, поэтому он отвечает. Слушает, что говорит Альварес, затем садится.

— Да ты гонишь? Как?

На его голос Сэнди снова появляется в дверном проёме. А его скрюченная поза — телефон прижат к уху, голова склонена, одна рука лежит на бедре — побуждает её подойти к столу.

Уилсон слушает, затем даёт отбой. Он относит тарелку в раковину и вываливает еду в измельчитель.

— Идеальное, блядь, завершение идеального, блядь, дня.

— Что случилось? — Сэнди кладёт руку ему на плечо. Прикосновение лёгкое, но очень приятное.

— Мы задержали парня, который убил свою жену. Я был на месте преступления — настоящий ужас. Кровь по всей кухне, она лежала в луже крови. В участке я провёл предварительный допрос. У преступника было не всё в порядке с головой. Утверждал, что она была пришельцем, частью группы вторжения.

— О боже мой.

— Он покончил с собой. Перед рамкой металлоискателя в изоляторе схватил карандаш на цепочке и проткнул себе ярёмную вену. Альварес говорит, что это было слепое везение, но сержант уверяет, будто он знал, куда бить.

— Может быть, проходил медицинскую подготовку.

— Сэнди, он был сантехником.

Сэнди смеётся, и это заставляет засмеяться Уилсона. Он прижимается лбом к её лбу.

— Смешно не от самого факта, — говорит Сэнди, — а от того, как ты это сказал. Сантехник. — Она снова смеётся.

— Альварес сказал, что он отбивался от них. Продолжал отбиваться, пока лилась — хлестала, — кровь. Когда потерял сознание, его отвезли в пресвитерианскую больницу, но было уже поздно. Он потерял слишком много крови.

— Выключи, пожалуйста, телек, — просит Сэнди. — А я пока приготовлю тебе яичницу.

— С беконом?

— Вредно для холестерина, но сегодня… можно.

***

Той ночью они занимаются любовью впервые за… несколько недель? Нет, больше. Прошло не меньше месяца. Это приятно. Когда всё заканчивается, Сэнди спрашивает:

— Ты всё ещё куришь?

Уилсон хочет солгать. Он вспоминает слова ныне покойного сантехника: «Она начала пилить меня. Пилить и пилить, и пилить». Он думает о том, каким приятным был этот вечер. Насколько он выделялся на фоне последних шести или восьми месяцев.

«Они меняются, — сказал Ленни. — Становятся раздражительными и придирчивыми».

Уилсон решает не лгать. Он говорит, что продолжает курить, но понемногу. Максимум полпачки в день, ожидая услышать от Сэнди: «Даже это может тебя убить».

Но она говорит другое:

— Есть с собой?

— Ты не курила с…

— Мне нужно кое-что тебе сказать. Я всё откладывала.

«О, боже», — думает Уилсон.

Он включает прикроватный светильник. Сверху на столике небрежно лежат ключи, бумажник, телефон и немного мелочи. Служебный пистолет он как всегда сунул в ящик. За ним лежит пачка «Мальборо» и зажигалка «Бик». Уилсон даёт Сэнди сигарету, думая, что после многолетнего перерыва, одна затяжка вырубит её наповал.

— Возьми одну себе.

— У меня нет пепельницы. Когда хочу покурить, обычно, хожу в гостевую ванную.

— Воспользуемся моим стаканом.

Уилсон прикуривает её сигарету, затем свою. Они опять курят в постели, как раньше, когда только поженились, думая, что заведут пару детей и будут жить долго и счастливо. Двенадцать лет спустя детей так и нет, и Уилсон чувствует себя постаревшим.

— Ты же не собираешься сказать, что хочешь развестись? — Это шутка. Или не шутка.

— Нет. Я хочу рассказать тебе, почему с этой весны была такой чертовски сварливой и тяжёлой в общении.

— Хорошо…

Сэнди пыхает сигаретой, но без затяжки.

— Меня «штормило».

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Сэнди.

— Я имею в виду менопаузу, Фрэнк. Ты знаешь, что это такое?

— Ты уверена?

Сэнди бросает на него кислый взгляд, но затем фыркает и смеётся.

— Уж, наверное, я бы знала, тебе не кажется?

— Детка… тебе всего тридцать девять.

— В моей семье мы рано начинаем и рано заканчиваем. Моя сестра Пат начала меняться, когда ей было тридцать шесть. Я была вся на эмоциях, как ты мог заметить.

— Почему ты не сказала?

— Потому что тогда мне пришлось бы признаться в этом самой себе. — Сэнди вздыхает. — Последние месячные были четыре месяца назад, и всего лишь пару капель. С тех пор… сухо. — По щеке Сэнди скатывается слеза. Она бросает недокуренную сигарету в стакан с водой и прикрывает рукой глаза. — И я чувствую себя сухой, Фрэнки. Старой, потрёпанной и нелюбимой. Прости, я относилась к тебе, как сука.

Уилсон тоже тушит сигарету. Он ставит стакан на столик и заключает Сэнди в объятия.

— Я люблю тебя, Сэнди. Всегда любил и буду любить.

— Спасибо, дорогой.

Она протягивает через него руку, прижимаясь грудью к его щеке, и выключает свет. На мгновение экран его телефона мигает красным.

Сэнди Уилсон улыбается в темноте.

Эксперт по турбулентности

1

Крейг Диксон сидел в гостиной полулюкса «Четыре сезона», ел дорогую еду, доставляемую прямо в номер, и смотрел платный фильм, когда зазвонил телефон. Его до этого спокойное сердцебиение вдруг ускорилось. Диксон был одинок, идеально подходил под определение «перекати-поле», и только один человек знал, что он здесь, в этом шикарном отеле напротив парка Бостон-Коммон. Он хотел было не отвечать, но этот человек — Диксон называл его куратором — будет названивать, пока ему не ответят. И если этого не сделать, то жди неприятных последствий.

Это не ад, подумал Диксон, апартаменты слишком хороши, но это чистилище. И никаких перспектив для выхода в отставку в ближайшее время.

Он выключил телевизор и поднял трубку. Без всякого приветствия он сказал:

— Это несправедливо. Я только два дня назад прилетел из Сиэтла. И ещё не пришёл в себя.

— Я понимаю и ужасно сожалею, но дело срочное, и вы единственный, к кому можно обратиться. — Вместо «сожалею» он сказал «сошалею».

У куратора был успокаивающий, почти усыпляющий голос, как у ведущего на радио, подпорченный лишь изредка пробивающейся шепелявостью. Диксон никогда его не видел, но представлял высоким и стройным, с голубыми глазами и нестареющим лицом без морщин. В реальности он наверняка был толстым, лысым и смуглым, но Диксон был уверен, что его представление о нём никогда не изменится, потому что он не ожидал, что когда-либо встретится с куратором лицом к лицу. За годы работы в фирме — если это была фирма — Диксон познакомился со многими экспертами по турбулентности, и никто из них никогда не видел этого человека. Естественно ни один из экспертов, работавших на него, не был «бессмертным» — даже двадцатилетние и тридцатилетние выглядели людьми среднего возраста. Дело было не в работе, где иногда случалось задерживаться допоздна, хотя никаких тяжестей таскать не приходилось. Дело было в том, почему именно они были пригодны к этой работе.

— Говорите, — сказал Диксон.

— «Аллаид Эйрлайнс», рейс № 19. Бостон — Сарасота, без пересадок. Вылет сегодня вечером в 8:10. Вы как раз успеваете.

— И больше никто не может? — Диксон вдруг понял, что стонет, как маленький мальчик. — Блин, я устал. Устал. Этот перелёт из Сиэтла был жёстким.

— Займёте ваше обычное место, — сказал куратор, произнеся последнее слово как «мешто». Затем он повесил трубку.

Диксон посмотрел на недоеденную рыбу-меч, но у него пропал аппетит. Он посмотрел на телевизор, где шёл фильм с Кейт Уинслет, который он всё никак не досмотрит, по крайней мере, не в Бостоне. Затем подумал — и не в первый раз! — о том, чтобы просто собрать вещи, взять напрокат машину и поехать на север, сначала в Нью-Гэмпшир, затем в Мэн и через границу в Канаду. Но они его поймают. Он это знал. И до него долетали слухи о сбежавших экспертах, которых потом били электрическим током, потрошили и даже варили заживо. Диксон не верил этим слухам… но сомнения закрадывались.

Он начал собирать вещи. Скудные. Эксперты по турбулентности путешествовали налегке.

2

Билет дожидался его на стойке регистрации. Как обычно, его место эконом-класса располагалось в начале хвостового отсека, центральное в правом ряду. Каким образом оно всегда было доступно, оставалось ещё одной загадкой, как, например, сам куратор, откуда он звонил или в какой организации работал. Как и билет, место просто всегда дожидалось Диксона.

Он засунул свою сумку на полку над головой и оглядел сегодняшних попутчиков: бизнесмена с красными глазами и запахом джина у прохода, и даму средних лет, похожую на библиотекаршу, у окна. Бизнесмен пробурчал что-то неразборчивое, когда Диксон, извиняясь, протиснулся мимо него. Он читал книгу в мягкой обложке с очаровательным названием «Не позволяй своему боссу е*ать тебе мозги». Библиотекарша смотрела в окно на всякие снующие туда-сюда технические агрегаты, будто в своей жизни не видела ничего более захватывающего. На её коленях лежало какое-то вязание. Диксону показалось, что это свитер.

Женщина повернулась, улыбнулась ему и протянула руку.

— Приветствую, я Мэри Уорт. Как девушка из комиксов.

Диксон не знал никаких девушек из комиксов по имени Мэри Уорт, но пожал её руку.

— Крэйг Диксон. Рад познакомиться.

Бизнесмен что-то буркнул и перевернул страницу своей книги.

— Я в полнейшем нетерпении, — сказала Мэри Уорт. — У меня двенадцать лет не было настоящего отпуска. Мы с подружками сняли небольшое местечко на Сиеста-Ки.

— Подружки, — буркнул бизнесмен. Похоже, бурканье было его стилем общения.

— Да! — подмигнула Мэри Уорт. — У нас будет целых три недели. Вообще-то, мы никогда не встречались, но они настоящие подружки. Мы все вдовы. Познакомились в интернете. Это невероятная вещь. В моём детстве ничего подобного не было.

— Педофилы тоже думают, что это невероятная вещь, — сказал бизнесмен и снова перевернул страницу.

Улыбка мисс Уорт дрогнула, затем стала ещё шире.

— Очень приятно познакомиться с вами, мистер Диксон. Вы путешествуете по делам или в своё удовольствие?

— По делам, — ответил Диксон.

Из динамиков донеслось «дин-дон».

— Добрый вечер, дамы и господа, говорит капитан Стюарт. Сейчас мы начнём движение от посадочных ворот на взлётную полосу № 3, где будем третьими в очереди на взлёт. Ориентировочно перелёт до аэропорта Эс-Ар-Кью в Сарасоте займёт два часа сорок минут, и мы окажемся в краю пальм и песчаных пляжей незадолго до одиннадцати часов. Небо ясное, и мы ожидаем, что перелёт пройдёт гладко на протяжении всего пути. А теперь я бы хотел, чтобы вы пристегнули ремни безопасности, убрали столики, если кто-то уже успел их опустить …

— Как будто нам было что на них ставить, — буркнул бизнесмен.

— …и не забудьте убрать все личные вещи. Спасибо, что воспользовались услугами авиакомпании «Аллаид». Мы знаем, что вам было из чего выбирать.

— Хер там, — буркнул бизнесмен.

— Читайте свою книгу, — сказал Диксон. Бизнесмен бросил на него изумлённый взгляд.

Сердце Диксона уже билось, как паровой молот, желудок сжался в комок, а в горле пересохло от предвкушения. Он мог бы сказать себе, что всё будет хорошо, всегда так было, но это не помогало. Он боялся бездны, которая вскоре должна была разверзнуться под ним.

Рейс «Аллаид» № 19 вылетел в 8:13 вечера, всего на три минуты отставая от графика.

3

Где-то над Мэрилендом стюардесса покатила по проходу тележку с напитками и закусками. Бизнесмен отложил книгу, нетерпеливо ожидая её приближения. Когда стюардесса подошла, он взял банку тоника «Швепс», две маленькие бутылочки джина и пакетик «Фритос». Оплата по его карте «МастерКард» не прошла, и он сунул девушке карту «Американ Экспресс» с таким свирепым взглядом, будто это она виновата в том, что первая карта не сработала. Диксон подумал, не исчерпал ли он лимит «МастерКард», и не приберёг ли карту «Амекс» на экстренный случай. Всё возможно. Стрижка у бизнесмена была небрежная, а одежда казалась поношенной. Так или иначе, для Диксона это не имело значения, но, по крайней мере, отвлекало от непрерывного глубинного страха. От предвкушения. Они летели на высоте 34000 футов, а это было чертовски далеко от земли.

Мэри Уорт попросила немного вина и аккуратно налила его в свой маленький стаканчик.

— Вы ничего не будете, мистер Диксон?

— Нет. В полёте я не ем и не вью.

Мистер Бизнесмен что-то буркнул. Он уже выпил свой первый шкалик джина с тоником и принялся за второй.

— Похоже, вы боитесь летать? Я смотрю, у вас даже костяшки побелели, — сочувственно сказала Мэри Уорт.

— Ага. — Не было причин не признавать этого. — Ещё как боюсь.

— Напрасно, — сказал Мистер Бизнесмен. Приняв на грудь, он взбодрился и начал выражать мысли по существу, вместо своего привычного бурчания. — Это самый безопасный вид транспорта из когда-либо придуманных. Авиакатастроф коммерческих рейсов не случалось уже целую вечность. По крайней мере, в этой стране.

— Я вот не боюсь, — сказала Мэри Уорт. Она выпила половину своей маленькой бутылочки, и теперь у неё порозовели щёки. А глаза заблестели. — Я не летала на самолёте с тех пор, как пять лет назад умер мой муж, но раньше мы с ним летали три-четыре раза в год. Здесь я чувствую себя ближе к Богу.

Словно в знак этого заплакал ребёнок.

— Если в раю также многолюдно и шумно, — заметил Мистер Бизнесмен, оглядывая салон Боинга 747, — я не хочу там оказаться.

— Говорят, самолёт в пятьдесят раз безопаснее автомобиля, — сказала Мэри Уорт. — Может быть, больше. Даже в сто раз.

— Берите выше: в пятьсот раз безопаснее. — Мистер Бизнесмен подался вперёд через Диксона и протянул Мэри Уорт руку. Джин сотворил маленькое чудо, на время превратив его из ворчуна в приветливого человека. — Фрэнк Фриман.

Она с улыбкой пожала ему руку. Крейг Диксон сидел между ними, как обездоленный, выпрямившись по струнке, но когда Фриман протянул ему руку, то пожал её.

— Ого, — произнёс Фриман и рассмеялся. — Вы и правда напуганы. Но знаете как говорят: холодные руки — горячее сердце. — И он допил остатки своего алкоголя.

Кредитные карты Диксона всегда срабатывали. Он останавливался в первоклассных отелях и ел первоклассную еду. Иногда проводил ночь с привлекательной женщиной, доплачивая сверху за некоторые причуды, которые, судя по определённым интернет-сайтам — вряд ли знакомым Мэри Уорт — не были такими уж причудами. У Диксона имелись друзья среди других экспертов по турбулентности. Они были сплочённой командой, связанной не только своей профессией, но и своими страхами. Зарплата была лучше, чем можно желать, плюс все эти дополнительные бонусы… но в такие моменты, как нынешний, ничто из этого, казалось, не имело значения. В такие моменты оставался только страх.

Всё закончится хорошо. Так было всегда.

Но в такие моменты, в ожидании, когда дерьмо понесётся по трубам, подобные мысли не имели своей силы. Что, несомненно, делало Диксона мастером своего дела.

34000 футов. Чертовски далеко от земли.

4

ТЯН — турбулентность ясного неба.

Диксон хорошо это знал, но никогда не был к ней готов. Когда турбулентность налетела в этот раз, Рейс № 19 авиакомпании «Аллаид» находился где-то над Южной Каролиной. Женщина направлялась в туалет в хвостовой части самолёта. Молодой человек в джинсах и с модной бородкой разговаривал с девушкой, сидевшей у прохода в левом ряду, они оба над чем-то смеялись. Мэри Уорт дремала, прислонившись головой к окну. Фрэнк Фриман потягивал третью бутылочку и ел вторую пачку «Фритос».

Воздушное судно внезапно накренилось на левый бот и с глухим стуком и скрипом совершило гигантский прыжок вверх. Женщину, направляющуюся к туалету, отбросило на последний левый ряд. Молодой человек с бородкой влетел в верхнюю перегородку, как раз вовремя подняв руку, чтобы смягчить удар. Несколько непристёгнутых человек подлетели над сидениями, будто левитировали. Раздались крики.

Самолёт с глухим стуком провалился, как камень в колодец, затем снова поднялся вверх, теперь накренившись в другую сторону. В этот момент Фриман собирался сделать глоток и облился джином.

— Блядь! — воскликнул он.

Диксон закрыл глаза и стал ждать смерти. Он знал, что не умрёт, если выполнит свою работу — ради этого он был здесь, но с ним всегда случалось одно и то же. Он ждал смерти.

Раздался «дин-дон».

— Говорит капитан. — Стюарта казался — как любил повторять один спортивный комментатор — спокойным, как удав. — Похоже, ребята, мы вошли в неожиданную зону турбулентности. Я…

Самолёт совершил ещё один ужасающий скачок, шестьдесят тонн металла взметнулись вверх, как прогоревший листок бумаги через дымоход, затем самолёт провалился с очередным глухим стуком. Раздались новые крики. Дама, направлявшаяся в туалет успела подняться, но отшатнулась назад, замахала руками и рухнула на сиденья справа. Мистер Бородка сидел на корточках в проходе, держась за подлокотники с обеих сторон. Из двух-трёх распахнувшихся багажных отделений вывалились сумки.

— Блядь! — снова выпалил Фриман.

— Так что я включил знак «Пристегните ремни», — продолжал пилот. — Извините, ребята, мы вернёмся в спокойную атмосферу…

Самолёт принялся подниматься и опускаться в серии резких рывков, как камешек, прыгающий по поверхности воды.

— …совсем скоро, так что держитесь.

Самолёт провалился, затем снова взмыл вверх. Ручная кладь, кувыркаясь, то взлетала, то падала. Глаза Диксона были крепко зажмурены. Его сердце теперь билось так быстро, что он почти не мог различить ударов. Во рту стало кисло от адреналина. Он почувствовал, как в его ладонь скользнула чья-то рука, и открыл глаза. На Диксона смотрела Мэри Уорт, с бледным как полотно лицом. Её глаза стали огромными.

— Мы умрём, мистер Диксон?

Да, подумал он. На этот раз мы умрём.

— Нет, — ответил он. — С нами всё будет в полном пор…

Самолёт, казалось, врезался в кирпичную стену, швырнув их вперёд поперёк ремней безопасности, а затем накренился влево: тридцать градусов, сорок, пятьдесят. Когда Диксон уже был уверен, что самолёт перевернётся, он вдруг выровнялся. Диксон услышал крики пассажиров. Где-то плакал ребёнок. Закричал мужчина: «Всё хорошо Джули, всё хорошо!»

Диксон снова закрыл глаза и позволил страху полностью завладеть им. Это был настоящий ужас, но единственный способ уцелеть.

Он увидел всё с самого начала, но в этот раз без остановок, до самого конца. Он увидел, как большой самолёт теряет своё место в термодинамическом таинстве, поддерживающем его в воздухе. Он увидел, как нос быстро задирается, затем замедляется, клонится вниз, как тележка на американских горках, заходящая на первый спуск. Он увидел, как самолёт начинает своё последнее погружение, непристёгнутых пассажиров, которые теперь прилипли к потолку, жёлтые кислородные маски, исполняющие в воздухе последнюю безумную тарантеллу. Он увидел плачущего ребёнка, пролетевшего мимо и исчезнувшего где-то в бизнес-классе. Он увидел удар самолёта о землю, носовую часть и салон первого класса превращающиеся в стальной букет, расцветающий в салон эконом-класса проводами, кусками пластика и оторванными конечностями и всё это в огненном вихре, в котором Диксон делает свой последний вздох и его лёгкие сгорают, как бумажные пакеты.

Всё это пролетело за считанные секунды — возможно тридцать, не больше сорока — и было настолько реальным, будто случилось на самом деле. Затем, после ещё одного неожиданного прыжка, самолёт выровнялся, и Диксон открыл глаза. Мэри Уорт смотрела на него со слезами.

— Я думала, мы умрём, — сказала она. — Я знала, что мы умрём. Я видела это.

Я тоже, подумал Диксон.

— Ерунда! — Хотя его голос звучал бодро, Фриман явно выглядел чуть живым. — Эти самолёты, из-за своей конструкции, могут влететь прямо в ураган. Они…

Его прервал рвотный позыв. Фриман достал из кармана на спинке сиденья пакетик, открыл и поднёс ко рту. Послышался звук, который напоминал Диксону маленькую, но эффективную кофемолку. Звук прервался, затем продолжился.

Раздался очередной «дин-дон».

— Извините за это, ребята, — сказал капитан Стюарт. Он по-прежнему был спокоен, как удав. — Время от времени такое случается — небольшое погодное явление, которое мы называем турбулентностью ясного неба. Хорошая новость в том, что я сообщил о ней, и все остальные самолёты будут направлены в обход этой проблемной зоны. А самая хорошая новость заключается в том, что мы приземлимся через сорок минут, и я гарантирую вам спокойный полёт до самого пункта назначения.

Мэри Уорт нервно рассмеялась.

— То же самое он говорил в прошлый раз.

Фрэнк Фриман сгибал верхний край пакетика для рвоты, делая это умелыми движениями опытного человека.

— Чтобы вы знали, это не из-за страха — меня просто укачало. Меня подташнивает даже на заднем сиденье машины.

— Обратно в Бостон я поеду на поезде, — сказал Мэри Уорт. — Спасибо, но больше я этого не переживу.

Диксон наблюдал за стюардессами, которые сначала убедились, что с непристёгнутыми пассажирами всё в порядке, а затем убрали с прохода разбросанный багаж. По всему салону послышались болтовня и нервный смех. Диксон наблюдал и слушал, его сердцебиение приходило в норму. Он устал. Он всегда чувствовал себя уставшим после спасения самолёта, набитого пассажирами.

Остаток полёта прошёл в штатном режиме, как и обещал капитан.

5

Мэри Уорт поспешила за своим багажом, который должен был прибыть на транспортёр № 2 внизу. Диксон, с одной лишь маленькой сумкой, пошёл выпить в бар «Дьюарс Клабхаус». Он пригласил Мистера Бизнесмена составить ему компанию, но Фриман покачал головой.

— Свою норму по завтрашнему похмелью я выблевал где-то над границей Южной Каролины и Джорджии, поэтому пока что попридержу коней. Удачи вам с вашими делами в Сарасоте, мистер Диксон.

Диксон, чьи дела, собственно говоря, были закончены над той же границей Южной Каролины и Джорджии, кивнул и поблагодарил Фримена. Когда он допивал свой виски с содовой, пришло текстовое сообщение от куратора. Всего два слова: «Хорошая работа».

Диксон спустился по эскалатору. Внизу стоял мужчина в тёмном костюме и шофёрской фуражке, держа табличку с его именем.

— Это я, — сказал Диксон. — Где мне забронировали номер?

— В отеле «Ритц-Карлтон», — ответил шофёр. — Отличное место.

Ну, разумеется. И там наверняка Диксона ждал великолепный номер-люкс, возможно, с видом на залив. В гараже дожидался арендованный автомобиль на случай, если ему вздумается посетить близлежащий пляж или какие-нибудь местные достопримечательности. А в номере лежал конверт со списком различных женских услуг, которыми этим вечером Диксон не собирался пользоваться. Всё, чего он хотел сегодня вечером, — это поспать.

Когда они с шофёром вышли на улицу, Диксон увидел Мэри Уорт, стоявшую в одиночестве и выглядевшую слегка несчастной. По обе стороны от неё стояли чемоданы (клетчатые и, естественно, из одной серии). В руке она держала телефон.

— Мисс Уорт, — позвал её Диксон.

Она подняла глаза и улыбнулась.

— Привет, мистер Диксон. Мы всё-таки пережили это, согласны?

— Согласен. Вас кто-нибудь встречает? Кто-то из ваших подружек?

— Должна была приехать миссис Йегер, Клодетт Йегер, но её машина не заводится. Я как раз собиралась вызвать «Убер».

Диксон вспомнил её слова, когда турбулентность — сорок секунд, показавшиеся четырьмя месяцами, — наконец стихла: я знала, что мы умрём. Я видела это.

— Не стоит. Мы можем отвезти вас в Сиеста-Ки. — Диксон указал на большой лимузин, стоящий чуть дальше по тротуару, затем повернулся к шофёру. — Мы ведь можем?

— Конечно, сэр.

Мэри Уорт с сомнением посмотрела на Диксона.

— Вы уверены? Уже очень поздно.

— Прошу вас, — сказал Диксон. — Едем.

6

— О, какая прелесть, — сказала Мэри Уорт, устраиваясь на кожаном сиденье и вытягивая ноги. — Чем бы вы ни занимались, мистер Диксон, должно быть у вас очень успешное дело.

— Зовите меня Крейг. Вы — Мэри, я — Крейг. Давайте обращаться друг к другу по имени, потому что я хочу поговорить с вами. — Диксон нажал на кнопку и поднялась стеклянная перегородка, отделяющая салон от шофёра.

Мэри Уорт наблюдала за этим с лёгкой тревогой, затем повернулась к Диксону.

— Вы же не собираетесь, так сказать, приставать ко мне, правда?

Диксон улыбнулся.

— Нет, со мной вы можете чувствовать себя в безопасности. Вы сказали, что собираетесь вернуться поездом. Вы говорили серьёзно?

— Совершенно. Помните, я сказала, что в самолёте я будто бы ближе к Богу?

— Да.

— Я не чувствовала близости к Богу, пока нас кидало из стороны в сторону на высоте шести или семи миль. Вовсе нет. Я только чувствовала близость смерти.

— Вы ещё когда-нибудь полетите?

Мэри хорошенько обдумала вопрос, наблюдая, как мимо проносятся пальмы, автосалоны и заведения быстрого питания, пока они катили на юг по шоссе Тамиами-Трейл.

— Скорее всего. Например, если кто-то окажется при смерти и мне нужно будет быстро добраться. Только не знаю, с кем такое может случиться, потому что у меня не так много родственников. Детей мы с мужем не завели, мои родители умерли, и осталось всего несколько двоюродных братьев и сестёр, с которыми я изредка переписываюсь по электронной почте, не говоря о том, чтобы видеться.

Всё лучше и лучше, подумал Диксон.

— Но вам будет страшно лететь.

— Да. — Мэри посмотрела на Диксона широко раскрытыми глазами. — Я действительно думала, что мы умрём. Прямо в небе, если бы самолёт развалился на части. Или на земле, если бы мы разбились. От нас бы ничего не осталось, кроме маленьких обугленных ошмётков.

— Позвольте мне изложить вам одно предположение, — сказал Диксон. — Только не смейтесь. Отнеситесь к этому серьёзно.

— Хорошо…

— Допустим, существует организация, чья задача обеспечивать безопасность полётов.

— Она действительно существует, — с улыбкой сказала Мэри Уорт. — Кажется, это Федеральное управление гражданской авиации.

— Предположим, организация, о которой я говорю, способна предсказать, какой самолёт на любом из рейсов столкнётся с неожиданной турбулентностью.

На эти слова Мэри Уорт мягко захлопала в ладоши, улыбаясь ещё сильнее.

— И, несомненно, у них в штате имеются предсказатели! Люди, которые…

— Люди, которые видят будущее, — закончил Диксон. Разве это не казалось возможным? Или хотя бы вероятным? Как ещё куратор мог получать информацию? — Но предположим, что их способность видеть будущее ограничена только одним этим аспектом.

— Как это так? Почему бы им не предсказывать результаты выборов… исход футбольных матчей… скачек Кентукки Дебри…

— Я не знаю, — ответил Диксон, думая, что, может быть, они и могут. Может быть, они могу предсказывать всевозможные вещи — эти гипотетические предсказатели, сидящие в гипотетической комнате. Может быть, они и предсказывают. Но Диксона это не волновало. — Теперь давайте пойдём чуть дальше. Давайте предположим, что мистер Фриман был неправ, и подобная турбулентность, с которой мы столкнулись этим вечером, намного серьёзнее, чем кто-либо — включая авиакомпании — может считать или готов признать. Предположим, что подобную турбулентность можно пережить только в том случае, если в каждом самолёте будет присутствовать хотя бы один талантливый, напуганный до ужаса пассажир. — Диксон сделал паузу. — И предположим, что на сегодняшнем рейсе этим талантливым и напуганным пассажиром был я.

Мэри залилась весёлым смехом, но тут же осеклась, увидев, что Диксон не смеётся вместе с ней.

— Крейг, а что вы скажете о самолётах, которые попадают в ураган? Кажется, мистер Фриман что-то говорил о них как раз перед тем, как ему понадобился рвотный пакет. Такие самолёты выдерживают турбулентность, вероятно, даже хуже той, что мы пережили сегодня вечером.

— Но люди на них знают, что их ждёт, — ответил Диксон. — Они морально готовы. Это справедливо для многих коммерческих рейсов. Ещё до взлёта пилот сообщает: «Ребята, извините, но сегодня вечером нас ждёт слегка неприятный полёт, так что пристегните ремни безопасности».

— Я понимаю, — сказала Мэри Уорт. — Морально подготовленные пассажиры могли бы… наверное, вы бы назвали это объединённой телепатической силой, которая способна удержать самолёт. И только нежданная турбулентность требует присутствия кого-то уже подготовленного. Напуганного… ммм… не знаю, как бы вы назвали такого человека.

— Эксперт по турбулентности, — тихо произнёс Диксон. — Так их называют. Так называют меня.

— Вы же не серьёзно.

— Отнюдь. И я уверен, что прямо сейчас вы думаете, что едете в одной машине с человеком, страдающим серьёзным расстройством, и вам не терпится побыстрее выбраться отсюда. Но это и правда моя работа. Мне хорошо за неё платят…

— И кто же? — спросила Мэри Уорт.

— Я не знаю. Звонит некий мужчина. Я и другие эксперты по турбулентности — нас несколько десятков — называем его куратором. Иногда между звонками проходят недели. Однажды мне позвонили только через два месяца. В этот раз прошло всего лишь два дня. Я летел в Бостон из Сиэтла, над Скалистыми горами… — Диксон приложил ладонь ко рту, не желая вспоминать, но всё равно вспомнил. — Скажем так — это было сурово. Не обошлось без пары сломанных рук.

Лимузин повернул. Диксон выглянул в окно и увидел указатель с надписью «СИЕСТА-КИ, 2 МИЛИ».

— Если это правда, — произнесла Мэри, — зачем, ради всего святого, вы этим занимаетесь?

— Хорошо платят. Прекрасные бытовые условия. Я люблю путешествовать… или, во всяком случае, любил; лет через пять-десять все места начинают выглядеть одинаково. Но в основном… — Диксон подался вперёд и взял руку Мэри в свои. Он подумал, что она может отстраниться, но она этого не сделала. Она зачарованно смотрела на него. — Это спасение жизней. Сегодня на том рейсе было более ста пятидесяти человек. Только авиакомпании называют их не просто людьми, они называют их душами, и это правильное слово. Сегодня вечером я спас сто пятьдесят душ. И с тех пор как я этим занялся, их насчитывается уже тысячи. — Диксон покачал головой. — Нет, десятки тысяч.

— Но вы каждый раз испытываете ужас. Сегодня я смотрела на вас, Крейг. Вы были в смертельном ужасе. Как и я. В отличие от мистера Фримана, которого якобы вырвало из-за качки.

— Мистер Фриман никогда бы не справился с этой работой, — сказал Диксон. — Вы не сможете выполнять свою работу, если при каждой турбулентности не будете убеждены, что погибнете. Вы убеждены в этом, хотя знаете, что именно вы являетесь гарантией того, что этого не произойдёт.

Шофёр тихо произнёс по внутренней связи:

— Пять минут, мистер Диксон.

— Должна признаться, это была увлекательная беседа, — сказала Мэри Уорт. — Могу я поинтересоваться, как вы вообще получили эту уникальную работу?

— Меня завербовали, — сказал Диксон. — Так же, как я сейчас вербую вас.

Мэри улыбнулась, но в этот раз не рассмеялась.

— Хорошо, я сыграю в эту игру. Предположим, вы всё-таки завербовали меня? Что вы с этого получите? Какой-то бонус?

— Да, — ответил Диксон. Минус два года своей будущей работы — таков был его бонус. На два года ближе к отставке. Он говорил правду о своих альтруистических побуждениях — спасение жизней, спасение душ, — но также говорил правду о том, что путешествия в конечном итоге стали утомительными. То же было справедливо и для спасения душ, когда ценой этого были бесконечные секунды ужаса высоко над землёй.

Должен ли он сказать ей, что войдя в организацию, ты уже не сможешь выбраться? Что это твоя сделка с дьяволом? Должен. Но не стал этого делать.

Лимузин завернул на кольцевую площадку перед кондоминиумом на берегу моря. Там ждали две дамы — несомненно, подружки Мэри Уорт.

— Не могли бы вы дать мне свой номер телефона? — спросил Диксон.

— Для чего? Чтобы вы могли позвонить мне? Или передать номер своему боссу? Вашему куратору?

— На всякий случай, — ответил Диксон. — Какой бы приятной не была наша встреча, Мэри, вероятно, мы никогда больше не увидимся.

Мэри задумалась. Её подруги чуть ли не приплясывали от волнения. Затем Мэри открыла сумочку и достала визитку, протянув её Диксону.

— Это номер моего мобильного. Вы также можете найти меня в Бостонской публичной библиотеке.

Диксон засмеялся.

— Я так и знал, что вы библиотекарь.

— Все так думают, — сказала Мэри. — Работа скучноватая, но, как говорится, на кусок хлеба хватает. — Она открыла дверь. Её подружки завизжали, как фанатки рок-группы.

— Есть более волнительные занятия, — произнёс Диксон.

Мэри с серьёзным видом посмотрела на него.

— Существует большая разница между временным волнением и смертельным страхом, Крейг. Думаю, мы оба это знаем.

На это Диксону нечего было возразить, поэтому он вышел из лимузина, чтобы помочь шофёру с багажом Мэри, пока она обнимала двух вдов, с которыми познакомилась в интернете.

7

Мэри вернулась в Бостон и почти забыла о Крейге Диксоне, пока однажды ночью не зазвонил её телефон. Это был мужчина с лёгкой шепелявостью в голосе. Они немного поговорили.

На следующий день Мэри Уорт уже летела прямым рейсом № 694 авиакомпании «Джетуэй» из Бостона в Даллас, сидя в эконом-классе в начале хвостового отсека. Центральное место в правом ряду. Она отказалась что-либо есть или пить.

Турбулентность застала её над Оклахомой.

Лори

1

Через полгода после смерти жены Ллойда Сандерленда, с которой он прожил сорок лет, к нему в Каймен-Ки из Бока-Ратона приехала в гости сестра. Она привезла с собой щенка — помесь бордер-колли и муди. Ллойд никогда не слышал о муди, и ему было всё равно.

— Бет, мне не нужна собака. Это последнее, чего я хочу на этом свете. Я едва могу позаботиться о себе.

— Это заметно, — сказала она, отцепляя почти игрушечный поводок. — Насколько ты похудел?

— Я не знаю.

Бет обвела его оценивающим взглядом.

— Я бы сказала, фунтов на пятнадцать. Что вполне допустимо, но дальше худеть не советую. Я собираюсь приготовить яичницу с сосисками. И тостами. У тебя есть яйца?

— Я не хочу яичницу с сосисками, — сказал Ллойд, разглядывая собаку. Она сидела на белом ворсистом коврике, и Ллойд гадал, сколько времени пройдёт, прежде чем она оставит на ковре свою визитную карточку. Да, ковёр не помешало бы пропылесосить, и, может быть, даже простирнуть, но, по крайней мере, на него ещё никто не мочился. Собака смотрела на Ллойда своими янтарными глазами. Казалось, будто она изучает его.

— У тебя есть яйца или нет?

— Да, но…

— А сосиски? Нет, разумеется, нет. Наверное, всё это время ты питался замороженными вафлями и супом «Кэмпбэлл». Я схожу в «Пабликс». Но сначала разберу твой холодильник — вдруг тебе ещё что-то нужно.

Бет была на пять лет старше Ллойда, и в основном воспитывала его после смерти их матери. В детстве он никогда не мог противостоять ей. Теперь они стали старыми, а он по-прежнему не мог противостоять ей, особенно после смерти Мэриан. Вместо внутреннего стержня у Ллойда образовалась пустота. Всё могло бы поменяться, или не могло. Шестьдесят пять — многовато для протестов. Но собака — против этого он мог устоять. Чем вообще думала Бети?

— Я не оставлю её себе, — сказал Ллойд, обращаясь к её спине, когда она прошествовала на своих страусиных ногах в кухню. — Ты купила, ты и забирай.

— Я не покупала. Её матерью была чистокровная бордер-колли, которая убежала и понесла от соседской собаки. Муди. Хозяину матери удалось пристроить трёх других щенков, но эта была недоросликом и никому не нужна. Хозяин — владелец небольшого фермерского участка — собирался отвезти её в приют, когда я проходила мимо и увидела объявление на телефонном столбу: «КОМУ НУЖНА СОБАКА?»

— И ты подумала обо мне. — Ллойд не сводил глаз с щенка, смотрящего на него в ответ. Уши торчком казались самой большой частью тела.

— Да.

— Я в трауре, Бет. — Сестра Ллойда была единственным человеком, с которым он мог говорить откровенно, что давало ему облегчение.

— Я знаю. — В открытом холодильнике зазвенели бутылки. Ллойд видел тень сестры на стене, пока она проводила ревизию, перебирая продукты. Она и правда похожа на страуса, подумал он, человек-страус, и, вероятно, будет жить вечно. — Людям в трауре бывает нужно чем-то отвлечься. Например, о ком-нибудь позаботиться. Об этом я и подумала, когда увидела объявление. Дело не в том, кто хочет собаку, а в том, кому нужна собака. И она нужна тебе. Господи боже, этот холодильник — рассадник плесени. Какая гадость.

Щенок поднялся на ноги, сделал неуверенный шаг в сторону Ллойда, затем передумал (если они вообще умеют думать) и снова сел.

— Оставь её себе.

— Ни в коем случае. У Джима аллергия.

— Бети, у тебя две кошки. На них у него нет аллергии?

— Есть. Но с него достаточно кошек. Если ты так хочешь, я просто отнесу щенка в приют для животных в Помпано-Бич. Там им дают три недели перед усыплением. Это очень миленький комочек дымчатой шерсти. Возможно, кто-нибудь заберёт её до истечения срока.

Ллойд закатил глаза, хотя Бет этого не видела. Он часто так делал, когда ему бы восемь, и Бет велела ему прибраться в комнате, иначе он получит своей ракеткой для бадминтона по заднице. Некоторые привычки никогда не меняются.

— Рассаживайтесь поудобнее, — продекламировал Ллойд. — Начинается очередной концерт Бет Янг под названием «Чувство вины».

Бет закрыла холодильник и вернулась в гостиную. Щенок взглянул на неё, затем продолжил изучать Ллойда.

— Я собираюсь в «Пабликс», где придётся потратить значительно больше сотни долларов. Принесу тебе чек — потом всё вернёшь.

— И чем мне в это время заняться?

— Почему бы не познакомиться поближе с беззащитным созданием, которое ты собираешься отправить в газовую камеру? — Бет наклонилась погладить щенка по макушке. — Взгляни на эти полные надежды глаза.

То, что Ллойд увидел в этих янтарных глазах, было всего лишь настороженностью. Оценкой.

— Что мне делать, если она напрудит на ковёр? Его купила Мэриан, как раз перед болезнью.

Бет указала на «игрушечный» поводок, лежащий на пуфике.

— Выведи её на прогулку. Познакомь с заросшими клумбами Мэриан. И, кстати, моча не сильно навредит этому ковру. Он грязный.

Бет схватила свою сумочку и направилась к двери, как обычно вышагивая на своих тонких ногах с чувством собственной важности.

— Домашнее животное — худший подарок, — сказал Ллойд. — Я прочитал об этом в интернете.

— Где, как я полагаю, пишут только правду.

Бет остановилась и оглянулась. Резкое осеннее солнце западного побережья Флориды высветило на её лице вымазанные помадой морщинки в уголках губ, провисшие нижние веки и пружинку из вен на виске. Скоро ей исполнится семьдесят. Энергичная, самоуверенная и неуступчивая сестра Ллойда постарела. Как и он сам.

Они были живым свидетельством того, что жизнь — не что иное, как короткий сон летним днём. Только у Бети всё ещё были муж, двое взрослых детей и четверо внуков — прекрасное пополнение семейства. У Ллойда была Мэриан, но она умерла, а детей так и не случилось. Стоит ли ему променять жену на беспородного щенка? Мысль такая же унылая и идиотская, как открытки «Холлмарк», и такая же нежизненная.

— Я не оставлю её.

Бети одарила его тем же взглядом, каким одаривала будучи тринадцатилетней девочкой, как бы говоря: скоро в ход пойдёт ракетка, если ты не приберёшься.

— По крайней мере, подожди пока я не вернусь из «Пабликса». Мне ещё нужно будет заскочить в пару других мест, а душный салон машины не лучшее место для собаки. Особенно маленькой.

И она вышла за дверь. Ллойд Сандерленд, пенсионер, шесть месяцев как вдовец, в эти дни не очень интересующийся едой (и любыми другими радостями жизни), сидел, уставившись на незваного гостя, расположившегося на его ковре. Собака глазела на него.

— Что ты смотришь, глупышка? — спросил Ллойд.

Щенок встал и направился к нему вперевалочку, будто продирался через высокую траву. Затем снова уселся у левой ноги Ллойда, глядя вверх. Ллойд осторожно опустил руку, ожидая укуса. Но вместо этого собака лизнула его. Ллойд взял поводок и прикрепил к маленькому розовому ошейнику щенка.

— Пойдём. Нужно увести тебя с ковра, пока не поздно.

Ллойд потянул за поводок. Щенок не подумал двигаться, просто сидел и смотрел на него. Ллойд вздохнул и взял её на руки. Она снова лизнула его. Он вынес её на улицу и поставил в некошеную траву, в которой она почти утонула. И Бет была права насчёт цветов. Они выглядели ужасно, половина были такими же мёртвыми, как Мэриан. От этой мысли Ллойд улыбнулся, хотя после такого сравнения почувствовал себя неуютно.

В траве походка собаки вперевалочку стала ещё более заметна. Она сделала около дюжины шагов, затем опустила «корму» и помочилась.

— Неплохо, но я всё равно не оставлю тебя.

Он уже склоняется к тому, что обратно в Бока Бет вернётся без собаки. Нет, этот непрошенный гость не останется с ним, в его доме в полумиле от подъёмного моста, соединяющего Каймен-Ки с материком. Так дело не пойдёт, у Ллойда никогда в жизни не было собаки, но пока он не найдёт ей хозяина, она могла бы немного занять его, помимо просмотра телевизора или сидения перед компьютером, где Ллойд раскладывает пасьянс или ползает в интернете. Первое время на пенсии эти занятия казались интересными, но теперь до смерти ему наскучили.

Когда через два часа вернулась Бет, Ллойд снова сидел в своём мягком кресле, а щенок снова расположился на ковре. Его сестра, которую он любил, и которая всю жизнь бередила его, сегодня разбередила его ещё сильнее, купив гораздо больше, чем он ожидал. Она принесла большой пакет корма для щенков (разумеется, натурального) и большой стакан йогурта без добавок (который вперемешку с кормом должен был укрепить хрящи в «локаторах» щенка). Бет также принесла пелёнки, собачью подстилку, три жевательные игрушки (две из них с раздражающим писком) и детский манеж. Сказала, что он удержит щенка от ночных вылазок.

— Господи, Бети, сколько это стоило?

— Всё это продавалось в «Таргете» со скидкой, — сказала она, уклоняясь от ответа. Что было так знакомо Ллойду. — Для тебя — бесплатно. Подарок от меня. Так, теперь, когда я всё это купила, ты по-прежнему хочешь, чтобы я забрала её? Если да, то сам пойдёшь в магазин делать возврат.

Ллойд привык к тому, что сестра переигрывала его.

— Ладно, я попробую, но мне не нравится, когда на меня взваливают ответственность. Ты всегда была бесцеремонной.

— Да, — согласилась Бети. — Когда не стало мамы, а отец был беспросветным пьяницей, мне пришлось стать такой. А теперь как насчёт яичницы?

— Согласен.

— Она уже помочилась на ковёр?

— Нет.

— Ещё успеет. — Судя по интонации, Бет была бы не против. — Невелика потеря. Как собираешься назвать её?

Если я дам ей имя, она станет моей, подумал Ллойд. Только вот он подозревал, что она уже стала его, сразу после того, как лизнула его руку в первый раз. Так же, как Мэриан стала его после первого поцелуя. Ещё одно глупое сравнение, но разве можно контролировать свои мысли? Не больше, чем ночные сны.

— Лори.

— Почему Лори?

— Я не знаю. Просто это имя пришло мне в голову.

— Что ж, — произнесла Бет, — вполне подходящее.

Лори последовала за ними на кухню. Вперевалочку.

2

Ллойд накрыл ковёр пелёнками и установил манеж в своей спальне (в процессе прищемив пальцы), затем прошёл в кабинет, включил компьютер и принялся читать статью под названием «Итак, у вас в доме появился щенок!» В середине статьи Ллойд заметил, что Лори сидит рядом с его ботинком, глядя на него снизу вверх. Он решил покормить её и обнаружил лужицу мочи в проходе между кухней и гостиной, в шести дюймах от ближайшей пелёнки. Он поднял Лори, посадил рядом с лужицей, и сказал:

— Не здесь. — Затем он перенёс её на нетронутую пелёнку. — Делай свои дела тут.

Лори посмотрела на него, затем поковыляла обратно на кухню, где улеглась у плиты, положив морду на лапу и наблюдая за Ллойдом. Он взял несколько бумажных полотенец, думая, что следующую неделю придётся часто ими пользоваться.

Убрав лужицу (очень маленькую), Ллойд насыпал четверть чашки корма — рекомендуемая порция, согласно статье «Итак, у вас дома появился щенок!» — в миску для хлопьев и перемешал с йогуртом. Щенок довольно охотно принялся за еду. Пока Ллойд наблюдал, как она ест, зазвонил его телефон. Это была Бет, она звонила с какой-то стоянки на отрезке шоссе под названием Аллее Аллигаторов.

— Тебе нужно отвести её к ветеринару, — сказала она. — Я забыла тебе сказать.

— Знаю, Бети. Об этом написано в статье «Итак, у вас дома появился щенок!»

Она продолжила говорить, будто не услышала Ллойда, — ещё одна характерная и хорошо известная ему черта характера Бет.

— Думаю, ей понадобятся витамины и наверняка лекарство от сердечного гельмита, плюс что-нибудь от блох и клещей — какие-нибудь таблетки, которые подкладывают в корм. Кроме того, её нужно подправить. Ну, ты понял — стерилизовать, но не раньше, чем через пару месяцев.

— Хорошо. Если я оставлю её.

Лори поела и побрела в гостиную. С набитым брюхом её походка вперевалочку стала ещё заметнее. Ллойду она показалась слегка пьяной.

— Не забывай её выгуливать.

— Понял. — Согласно статье, каждые четыре часа. Что было нелепо. Ллойд не собирался вставать в два часа ночи, чтобы вывести своего незваного гостя на улицу.

Чтение мыслей — ещё одна особенность его сестры.

— Ты, наверное, думаешь, что вставать посреди ночи будет хлопотно.

— Такая мысль приходила мне в голову. — Бети проигнорировала это так, как могла только она.

— Но если ты говорил серьёзно по поводу своей бессонницы после смерти Мэриан, то не думаю, что это будет проблемой.

— Очень понимающе и заботливо с твоей стороны, Бети.

— Просто хочу сказать, что там будет видно, как пойдёт дело. — Она сделала паузу. — Дай себе шанс, пока можешь. Я беспокоюсь о тебе, Ллойд. Я проработала в страховой компании почти сорок лет и могу сказать, что мужчины твоего возраста подвержены гораздо большему риску захворать после смерти супруги. И, разумеется, большему риску умереть.

На это Ллойд ничего не ответил.

— Ты сделаешь это?

— Сделаю что? — Будто он сам не знал.

— Дай ей шанс.

Бет настаивала на обязательстве, которое Ллойд не мог выполнить. Он огляделся, словно в поисках стимула, и заметил какашку — одну-единственную маленькую «мину» — именно в том месте, где только что была лужица мочи, в шести дюймах от ближайшей собачьей пелёнки.

— Что ж, малышка теперь здесь, — ответил Ллойд. Ничего другого он сказать не смог. — Езжай осторожно.

— Не больше шестидесяти пяти. Меня часто обгоняют, и некоторые сигналят, но мои рефлексы уже не те.

Ллойд попрощался с Бет, взял ещё несколько бумажных полотенец и поднял «мину». Лори наблюдала за ним своими янтарными глазами. Ллойд вывел её на улицу, но безрезультатно. Когда через двадцать минут он закончил читать очередную статью о воспитании щенков, то обнаружил ещё одну лужицу мочи в проходе.

В шести дюймах от пелёнки.

Он наклонился и упёрся руками в колени, от чего в спине послышался обычный щелчок.

— Ты перегибаешь палку, собака.

Она посмотрела на Ллойда.

Казалось, Лори изучала его.

3

Ближе к вечеру — после ещё двух облегчений щенка, один раз даже на пелёнку, ближайшую к кухне — Ллойд прицепил поводок и вынес Лори на улицу, держа на руке, как футбольный мяч. Он поставил Лори на землю и повёл по тропинке, идущей по задворкам домов. Тропинка вела к неглубокому каналу, который уходил под подъёмный мост. Сейчас движение там было перекрыто в ожидании пока дорогущая игрушка какого-то Мистера Богача пройдёт от залива Оскар-Бэй в Мексиканский. Щенок семенил своей обычной походкой вперевалочку, время от времени останавливаясь, чтобы обнюхать сорняки, которые с её точки зрения, должно быть, выглядели как непроходимые джунгли.

Вдоль канала тянулся полуразвалившийся дощатый настил, известный как Шестимильная тропа (Ллойд так и не понял почему — настил был не более мили в длину), и посреди него стоял сосед Ллойда, между табличками «НЕ МУСОРИТЬ» и «РЫБАЛКА ЗАПРЕЩЕНА». Чуть дальше примостилась табличка «ОСТОРОЖНО, АЛЛИГАТОРЫ», только кто-то закрасил баллончиком слово «АЛЛИГАТОРЫ», написав «ДЕМОКРАТЫ».

Вид сгорбившегося Дона Питчера с его причудливой тростью из красного дерева и грыжевым бандажом, всегда вызывал у Ллойда лёгкое ощущение злорадства. Этот человек излагал свои утомительные политические взгляды, как радио, а также бессовестно везде совал свой нос. Если кто-то по соседству умирал, Дон узнавал об этом первым. Если кто-то по соседству сталкивался с финансовыми трудностями, он знал и это. Спина самого Ллойда была уже не та, что прежде, как его глаза и уши, но до трости и грыжевого бандажа ему было далеко. По крайней мере, он на это надеялся.

— Взгляни на эту лодку, — сказал Дон, когда Ллойд присоединился к нему (Лори, вероятно, испугавшись воды, держалась на расстоянии вытянутого поводка). — Как думаешь, сколько бедных африканцев можно было бы на это накормить?

— Дон, я не думаю, что даже голодные африканцы стали бы есть лодку.

— Знаешь, что я… эй, кто это там у тебя? Щеночек? Какая прелесть.

— Согласен, — сказал Ллойд. — Взял у сестры на передержку.

— Привет, лапочка, — сказал Дон, наклоняясь и протягивая руку. Лори попятилась и впервые залаяла с тех пор, как Бет привела её. Два высоких звонких тявканья, затем тишина. Дон выпрямился.

— Не очень-то дружелюбная, а?

— Она тебя не знает.

— Наверное, везде гадит?

— Не сильно, — ответил Ллойд. Некоторое время они стояли, наблюдая за моторным шлюпом. Лори сидела на краю занозистого дощатого настила и наблюдала за Ллойдом.

— Моя жена против собак, — сказал Дон. — Говорит, что от них одни проблемы. В детстве у меня была собака, старая добрая колли. Упала в колодец. Крышка прогнила, и она провалилась. Пришлось вытаскивать её с помощью... этой штуки, не помню, как называется.

— Правда?

— Да. Так что будь начеку с тем колодцем у дороги. Убежит, прыгнет и пиши пропало. Ты только глянь, какая махина! Зуб даю, что сядет на мель.

Но лодка проплыла мимо.

Когда подъёмный мост опустили и движение возобновилось, Ллойд посмотрел на щенка, и увидел, что Лори спит, лежа на боку. Он взял её на руки. Лори открыла глаза, лизнула его руку и вернулась ко сну.

— Мне нужно возвращаться, готовить ужин. Удачи, Дон.

— И тебе. Приглядывай за щенком, иначе она сгрызёт всё в доме.

— Для этого у меня припасено несколько игрушек.

Дон улыбнулся, обнажив ряд неровных зубов, от чего Ллойда аж передёрнуло.

— Ей больше по нраву мебель. Вот увидишь.

4

В тот вечер, когда Ллойд смотрел новости, Лори подошла к его мягкому креслу и дважды звонко тявкнула. Ллойд увидел вопрос в её глазах, взвесил все «за» и «против», затем взял к себе на колени.

— Напрудишь на меня и будешь наказана, — сказал он.

Но Лори не обмочила его. Она заснула, сунув нос под хвост. Ллойд рассеянно гладил её, пока по телевизору показывали видеозаписи террористического акта в Бельгии, сделанные очевидцами на мобильные телефоны. После новостей Ллойд вынес Лори на улицу, снова держа её как футбольный мяч. Прицепил поводок и провёл её до конца Оскар-Роуд, где она присела и сделала свои дела.

— Правильное решение, — сказал Ллойд. — Продолжай в том же духе.

В девять часов он выстелил манеж двойным слоем пелёнок — он понимал, что завтра придётся купить ещё, вместе с бумажными полотенцами — и посадил Лори внутрь. Она наблюдала за ним. Когда Ллойд дал ей воды в чашке, она немного полакала, затем улеглась, продолжая наблюдать.

Ллойд разделся и улёгся в кровать, не потрудившись откинуть покрывало. По опыту зная, что в противном случае будет ворочаться и спихнёт его на пол. Однако этим вечером он почти сразу же заснул и проснулся только в два часа ночи от пронзительного воя.

Лори лежала, просунув мордочку сквозь прутья манежа, как заключённый в одиночной камере. На пелёнках появилось несколько «мин». Рассудив, что в столь поздний час никто не обидится, если он выйдет на улицу в семейниках и майке, Ллойд нацепил тапочки и вынес своего гостя (он продолжал так воспринимать Лори) за дверь. Он опустил ее на подъездную дорожку, засыпанную ракушками. Лори немного походила вперевалочку кругами, обнюхала птичий «шлепок» и пописала на него. Ллойд снова сказал ей продолжать в том же духе. Затем он посмотрел на небо, подумав, что никогда не видел так много звёзд, а потом решил, что вроде бы видел. Просто уже давно. Он попытался вспомнить, когда в последний раз выходил на улицу посреди ночи, и не смог. Ллойд смотрел на млечный путь, как заворожённый, пока не понял, что засыпает прямо на ногах. Затем отнёс щенка обратно в дом.

Лори внимательно наблюдала за Ллойдом, пока он менял обгаженные пелёнки, но как только он положил её в манеж, снова заскулила. Он собирался взять её к себе в постель, но согласно статье «Итак, у вас в доме появился щенок!», это была очень плохая идея. Автор (ветеринарный врач Сюзанна Моррис) недвусмысленно заявляла: «Как только вы начнёте идти по этому пути, вам будет очень трудно повернуть назад». Кроме того, Ллойду не нравилась мысль, что проснувшись, он найдёт одну из этих маленьких коричневых «мин» на другой половине кровати, где спала его жена. Это не только оскорбило бы память о ней, но и пришлось бы менять постельное бельё — рутинное занятие, которое всегда его раздражало.

Ллойд вошёл в комнату, которую Мэриан называла своей каморкой. Большинство её вещей оставались на своих местах, потому что, несмотря на настойчивые просьбы сестры, у Ллойда не хватало духу прибраться. После смерти Мэриан он старался держаться подальше от этой комнаты. Было больно даже смотреть на фотографии на стене, особенно в два часа ночи. Он думал, что ночью человек склонен расклеиваться сильнее. А с рассветом снова обретает толстокожесть.

Мэриан так и не перешла на айпод, но портативный CD-плеер, который она дважды в неделю брала с собой на занятия физкультурой, стоял на полке над её небольшой коллекцией музыкальных альбомов. Ллойд снял крышечку снизу и не увидел на батарейках следов окисления. Он пролистал диски, задержался на «Холле и Оутсе», затем перешёл к «Лучшим хитам Джоан Баэз». Ллойд вставил диск и тот благополучно завертелся. Ллойд отнёс CD-плеер в спальню. Увидев Ллойда, Лори перестала скулить. Он нажал на «ПЛЕЙ» и Джоан Баэз запела «Ночь, когда пал Cтарина Дикси». Затем поставил плеер на одну из свежих пелёнок. Лори обнюхала его, затем улеглась, почти уткнувшись носом в наклейку «СОБСТВЕННОСТЬ МЭРИАН САНДЕРЛЕНД».

— Так лучше? — спросил Ллойд. — Я чертовски на это надеюсь.

Он вернулся в постель и лежал, засунув руки под подушку, где было прохладно. Слушал музыку. Когда Баэз запела «Вечно молодой», Ллойд фыркнул. Как предсказуемо, подумал он. Настоящее клише. Потом он заснул.

5

Сентябрь уступил место октябрю, лучшему месяцу в году на севере штата Нью-Йорк, где они с Мэриан жили до выхода Ллойда на пенсию, и, по мнению Ллойда (ИМХО, как говорят в «Фэйсбуке»), лучшему месяцу здесь, на западном побережье Флориды. Сильная жара спала, но днём всё ещё было тепло, а холодных ночей января и февраля не приходилось ждать до следующего года. Как и перелёта птиц. Подъёмный мост Оскар-Дробридж вместо пятидесяти раз на дню, теперь мешал движению лишь пятнадцать-двадцать раз. Хотя и самих машин стало гораздо меньше.

После трёхмесячного простоя на Каймен-Ки возобновил работу ресторан «Фиш Хаус», куда разрешалось водить собак в так называемый собачий дворик. Ллойд часто брал туда Лори, и они вдвоём прогуливались по Шестимильной тропе вдоль канала. Ллойд переносил собаку через места на дощатом настиле, заросшие травой, но она легко пробегала под нависающими пальмами, сквозь которые Ллойду приходилось пробиваться с трудом, наклонив голову и вытянув руки; он раздвигал листья со страхом, что ему на голову спрыгнет большеухий хомяк, хотя такого никогда раньше не случалось. Когда они заходили в ресторан, Лори тихо сидела на солнышке у ботинка Ллойда, который время от времени награждал её за хорошие манеры картошкой фри из своей тарелки. Все официантки томно вздыхали, наклоняясь, чтобы погладить дымчато-серую шёрстку Лори.

Особенно очарована ею была хозяйка ресторана, Бернадетта. «Какая мордашка», — всегда говорила она, будто это всё объясняло. Она опускалась на колени рядом с Лори, что позволяло Ллойду полюбоваться её великолепным и всегда желанным декольте. «О-ох, какая мордашка!»

Лори принимала это внимание, но, казалось, не была в восторге. Она просто сидела, глядя на очередного обожателя, а потом снова обращала своё внимание на Ллойда. Вероятно, отчасти из-за картошки фри, но не совсем; она точно также внимательно наблюдала за Ллойдом, когда он смотрел телевизор. Пока не засыпала.

Лори быстро приучилась к туалету и, вопреки предсказанию Дона, не грызла мебель. Вместо этого она грызла свои игрушки, количество которых увеличилось с трёх до шести, а потом и до дюжины. Ллойд нашёл под них старый ящик. По утрам Лори подходила к этому ящику, клала передние лапы на край и изучала содержимое, как покупатель в «Пабликсе» изучает товар. Наконец, Лори выбирала одну, относила в угол и там жевала, пока игрушка ей не надоедала. Затем возвращалась к ящику и выбирала другую. К концу дня они оказывались разбросаны по всей спальне, гостиной и кухне. Перед сном Ллойд собирал их и возвращал в ящик. Не из-за беспорядка, а из-за того, что каждое утро собака будто бы получала удовольствие, осматривая свои запасы.

Бет часто звонила, расспрашивая Ллойда о его питании, напоминала ему о днях рождения и годовщинах свадьбы пожилых друзей и пожилых родственников, держала в курсе о том, кто недавно сыграл в ящик. В конце она неизменно спрашивала, всё ли ещё Лори находится на испытательном сроке. Ллойд всегда отвечал «да» до одного дня в середине октября. Они только что вернулись из «Фиш Хауса», и Лори спала на спине посреди гостиной, раскинув лапы во все четыре стороны. Ветерок кондиционера ерошил шерсть у неё на животе, и тогда Ллойд понял: она прекрасна. Нет, это не было проявлением сентиментальности, просто сам факт. Он чувствовал то же самое в отношении звёзд, когда по вечерам перед сном водил Лори облегчиться.

— Нет, мне кажется, мы прошли испытательный срок. Но если она переживёт меня, Бети, ты либо заберёшь её себе — и к чёрту аллергию Джима, — либо найдёшь для неё хороший дом.

— Я тебя поняла, Резиновый утёнок. — Это прозвище Бети подхватила из какой-то песни для дальнобойщиков ещё в семидесятых, и с тех пор оно так и не отцепилось от неё. Ещё одна черта Бет, которую Ллойд находил одновременно милой и чертовски раздражающей. — Я так рада, что у вас всё сложилось. — Она понизила голос. — По правде говоря, я в этом сомневалась.

— Тогда зачем ты её привела?

— Просто так, наобум. Я знала, что тебе нужно что-то более трудозатратное, чем золотая рыбка. Она уже гавкает?

— Скорее тявкает. Когда приходит почтальон, курьер из «Ю-Пи-Эс» или заскакивает Дон выпить пивка. И всегда два раза. Тяв-тяв — и всё. Когда собираешься приехать?

— Я уже приезжала. Теперь твоя очередь.

— Тогда мне придётся взять с собой Лори. Ни за что не оставлю её с Доном или Эвелин Питчер. — Глядя на своего спящего щенка, Ллойд понял, что ни за что не оставит её ни с кем. Его заставляли нервничать даже короткие походы в магазин, и он всегда испытывал облегчение, видя, что Лори ждёт его возвращения у двери.

— Значит бери её с собой. Я бы с радостью посмотрела насколько она уже выросла.

— А как же аллергия Джима?

— В жопу его аллергию, — сказала Бети и, смеясь, отключилась.

6

Поохав и поахав вокруг Лори, которая, за исключением одной остановки, чтобы облегчиться, всю дорогу до Бока проспала на заднем сиденье, Бет снова вернулась к своей роли старшей сестры. Хотя она могла допекать Ллойда по многим причинам (в чём она была мастером), но в этот раз главной темой стал доктор Олбрайт и необходимость Ллойда пройти у него обследование.

— Хотя ты выглядишь хорошо, — сказала Бет. — Должна это признать. Кажется, даже загорел. Если только это не желтуха.

— Обожаю твой позитивный настрой, Бети. Это просто загар. Я выгуливаю Лори по три раза в день. Утром веду её на пляж, днём по Шестимильной тропе к «Фиш Хаусу», куда я хожу обедать, и вечером снова на пляж. Посмотреть на закат. Ей всё равно, у собак нет чувства красоты, но мне нравится.

— Ты гуляешь с ней вдоль канала? Господи, Ллойд, там всё прогнило. Рано или поздно доска проломится, и ты полетишь в воду, вместе с принцессой. — Бет потрепала Лори по макушке; собака будто в улыбке сощурила глаза.

— Этот настил там уже сорок лет или больше. Думаю, он переживёт меня.

— Ты уже записался на приём к врачу?

— Нет, но запишусь.

Бет подняла свой телефон.

— Почему бы не сделать это сейчас, согласен? Я хочу это видеть.

Судя по выражению её лица, Бет не ожидала, что он согласится — именно поэтому он так и сделал. Но не только по этой причине. В предыдущие годы Ллойд боялся идти к врачу, ожидая того самого момента (несомненно навеянного многочисленными телесериалами), когда врач с серьёзным видом посмотрит на него и скажет: «У меня плохие новости».

Однако сейчас Ллойд чувствовал себя хорошо. С утра после сна у него затекали ноги, вероятно, от долгих прогулок, а спина стонала сильнее, чем обычно, но обратив свой взор внутрь, Ллойд не заметил ничего тревожного. Он знал, что всякие бяки могут довольно долго не ощущаться в теле старика — подкрадываться незаметно, пока не настанет время для рывка, — но ни в чём не наблюдалось такого прогресса, чтобы вызвать какие-либо внешние проявления: ни кровавого стула, ни мокроты, ни боли в кишечнике, ни проблем с глотанием, ни болезненного мочеиспускания. Ллойду казалось, что гораздо легче сходить к врачу, когда твоё тело говорит, что для этого нет причин.

— Чего ты улыбаешься? — В голосе Бет проскользнуло недоверие.

— Ничего. Дай сюда.

Ллойд потянулся за телефоном. Бет убрала руку.

— Если правда собрался звонить, тогда возьми свой.

7

Через две недели после обследования доктор Олбрайт попросил Ллойда прийти для ознакомления с результатами. Они были хорошими.

— Ваш вес почти в норме, кровяное давление в порядке, рефлексы тоже. Показатели холестерина лучше, чем в прошлый раз, когда вы позволили нам взять немного вашей крови…

— Знаю, прошло какое-то время, — сказал Ллойд. — Вероятно, больше, чем нужно.

— Без «вероятно». В любом случае, на данный момент нет необходимости давать вам липиды, что вы должны воспринимать, как победу. Не меньше половины моих пациентов вашего возраста принимают их.

— Я много гуляю, — сказал Ллойд. — Моя сестра подарила мне собаку. Щенка.

— Щенки — божий дар для выполнения физических нагрузок. А как у вас дела в остальном? Справляетесь?

Олбрайту не было нужды уточнять. Мэриан также была его пациенткой, и гораздо более ответственно, чем её муж, относилась к обследованиям раз в полгода — Мэриан Сандерлен во всём была предусмотрительной, — но опухоль, которая сначала лишила её разума, а потом убила, была вне этой предусмотрительности. Она зародилась слишком глубоко внутри. Глиобластома, по мнению Ллойда, являлась Божьей версией пули 45-го калибра, выпущенной в голову.

— Вполне неплохо, — сказал Ллойд. — Снова сплю. Почти всегда ложусь спать уставшим, и это помогает.

— Из-за собаки?

— Да. В основном.

— Вам стоит поблагодарить свою сестру, — сказал Олбрайт.

Ллойд подумал, что это хорошая идея. Он позвонил ей в тот же вечер. Бет сказала: на здоровье, на здоровье. Ллойд вывел Лори на пляж. Он наблюдал за закатом. Лори нашла дохлую рыбу и помочилась на неё. Оба вернулись домой удовлетворённые.

8

6-е декабря этого года началось как обычно, с прогулки по пляжу, после которой последовал завтрак: собачий корм «Гейнс» для Лори, яичница и тост для Ллойда. Ни что не предвещало, что Бог в это время взводит курок своего оружия 45-го калибра.

Ллойд посмотрел первый час программы «Тудей», затем зашёл в каморку Мэриан. Он подрабатывал бухгалтером в «Фиш Хаус» и автосалоне в Сарасоте. Работёнка была не пыльная, без лишнего стресса, и, хотя в деньгах Ллойд особо не нуждался, ему было снова приятно работать. И он обнаружил, что ему приятнее сидеть на столом Мэриан, чем за своим собственным. К тому же ему нравилась её музыка. Всегда нравилась. Он подумал, Мэриан была бы рада, что её комната вновь используется.

Лори сидела рядом с его креслом, задумчиво жуя своего игрушечного кролика, а после задремала. В половине одиннадцатого Ллойд сохранил рабочий файл, решив передохнуть от компьютера.

— Пока перекусить, девочка.

Она последовала за ним на кухню, где с удовольствием взялась за жевательную палочку для собак. Ллойд налил себе молока и взял пару печений из посылки Бет. Они подгорели снизу (подгоревшее рождественское печенье было ещё одним отличительным признаком Бет), но были вполне съедобными.

Какое-то время Ллойд придавался чтению — он продолжал углубляться в обширное oeuvre[9] Джона Сэндфорда, — пока его не потревожило знакомое бряцанье. Это была Лори, сидящая у входной двери. Она водила мордочкой по стальной защёлке поводка, висящего на дверной ручке. Ллойд посмотрел на часы: без четверти двенадцать.

— Ладно, хорошо.

Ллойд защёлкнул поводок на шее Лори, похлопал по левому переднему карману, дабы убедиться, что не забыл бумажник, и позволил Лори вытянуть себя на яркий полуденный свет. Когда они спустились к Шестимильной тропе, Ллойд увидел, что Дон расставил свою неизменную коллекцию ужасных пластиковых праздничных украшений: вертеп (святое дело), большого пластикового Санту (богохульство) и кучку газонных гномов, разодетых под эльфов (Ллойд подумал, что в этом и была задумка). Далее Дону предстояло, рискуя жизнью, взобраться на лестницу и развешать мигающие гирлянды, от чего бунгало Питчера походило на самое маленькое в мире плавучее казино. В предыдущие годы украшения Дона заставляли Ллойда грустить, но сегодня он рассмеялся. Нужно отдать должное этому сукиному сыну. У него артрит, больные глаза и больная спина, но Дон не сдавался. Он относился к этому так: либо Рождество, либо смерть.

На заднюю террасу домика Питчеров вышла Эвелин. На ней был косо застёгнутый розовый халат, щёки намазаны каким-то беловато-жёлтым кремом, а волосы растрёпаны. Дон признался Ллойду, что его жена начала понемногу «плыть», и сегодня, определённо, был именно такой день.

— Ты его не видел? — позвала Эмили Ллойда.

Лори подняла голову и произнесла своё фирменное приветствие: тяв, тяв.

— Кого? Дона?

— Нет, Джона Уэйна! Конечно, Дона, кого ж ещё?

— Не видел, — ответил Ллойд.

— Ну, если увидишь, скажи ему, чтобы перестал страдать хернёй с этими чёртовыми украшениями. Гирлянды болтаются, а волхвы до сих пор стоят в гараже! У него уже совсем мозги набекрень! — Если так, то не у него одного, подумал Ллойд. — Я передам, если увижу его.

Эмили пугающе опасно нависла над перилами.

— Какая у тебя красивая собака! Напомни, как её зовут?

— Лори, — ответил Ллойд, как отвечал много раз до этого.

— Ох, сука, сука, сука! — воскликнула Эвелин с каким-то шекспировским пылом, а затем захихикала. — И скажи ему, что я только вздохну с облегчением, когда это проклятое Рождество останется позади!

Эвелин выпрямилась (слава Богу; Ллойд не думал, что сумел бы подхватить её в случае падения) и вернулась в дом. Лори поднялась на ноги и потрусила дальше по дощатому настилу, повернув мордочку в сторону запахов, доносящихся из «Фиш Хауса». Ллойд повернул голову вместе с ней, предвкушая кусок запечённого лосося на подушечке из риса. Жаренная еда перестала ему нравиться.

Канал был извилистым, и Шестимильная тропа извивалась вместе с ним, лениво поворачивая то в одну, то в другую сторону, огибая заросший берег. Где-то местами не хватало доски. Лори остановилась понаблюдать за пеликаном, вынырнувшим из воды с рыбой, извивающейся в кожаном мешке клюва, затем они пошли дальше. Потом Лори остановилась у островка травы, торчащего между двумя прогнувшимися досками. Ллойд перенёс её, просунув руку под живот — теперь Лори была слишком большой для переноски а-ля «футбольный мяч».

Чуть дальше, перед следующим поворотом, над дощатым настилом разрослась пальма, образовав низкую арку. Рост Лори позволял ей пройти под листьями, но она остановилась, к чему-то принюхиваясь. Ллойд догнал её и наклонился посмотреть, что она нашла. Это была трость Дона Питчера. И хотя трость была сделала из крепкого красного дерева, по ней от резинового кончика и до середины тянулась трещина.

Ллойд поднял трость и увидел три-четыре пятнышка крови на деревянной поверхности.

— Это не к добру. Думаю, нам лучше вернуться наз…

Но Лори рванулась вперёд, вырвав поводок из рук Ллойда. Она исчезла за зелёной аркой, гремя ручкой поводка по доскам за своей спиной. Затем раздался лай, не её обычное двойное тяв-тяв, а целый залп гортанных звуков, на которые, по мнению Ллойда, она была неспособна. Встревоженный Ллойд нырнул в заросли пальмы, размахивая тростью, чтобы раздвинуть листья. Ветки хлестали его по спине, царапая щёки и лоб. На некоторых из них виднелись капельки крови. И ещё больше крови было на досках.

Лори стояла на другой стороне, расставив передние лапы, опустив спину и тычась мордой в доски. Она лаяла на аллигатора. Он был тускло-зелёного света с чёрными пятнами, взрослая особь не менее десяти футов в длину. Аллигатор уставился на лающую собаку Ллойда своими безликими глазами. Распластавшись на теле Дона Питчера, он разместил свою тупую лопатообразную морду на его загорелой шее; короткие чешуйчатые лапы по-хозяйски обхватывали костлявые плечи Дона. Это был первый аллигатор, увиденный Ллойдом после поезди с Мэриан в «Джангл Гарденс» в Сарасоте, а с тех пор прошло уже много лет.

Верхняя часть головы Дона практически отсутствовала. Сквозь остатки волос проглядывала раздробленная черепная кость соседа Ллойда. На щеке Дона подсыхала кровь с примесью какой-то серой кашицы. Ллойд понял, что это мозг Дона Питчера. От мысли, что всего несколько минут назад в этом мозге ещё теплились какие-то мысли Дона, весь мир перед глазами Ллойда вдруг померк.

Ручка поводка Лори соскользнула с настила в канал. Она продолжала лаять. Аллигатор некоторое время смотрел на неё неподвижно. Эта сцена казалась невообразимо дурацкой.

— Лори! Заткнись! Заткнись на хрен!

Ллойд вспомнил Эвелин Питчер, стоящую на задней террасе, как актриса на театральных подмостках, и восклицающую: «Ох, сука, сука, сука!»

Лори перестала лаять, но продолжала утробно рычать. Казалось, она вдвое увеличилась в размере, потому что её шёрстка встала дыбом не только на загривке, но и по всему телу. Ллойд опустился на колено, не сводя глаз с аллигатора, и опустил левую руку в канал, пытаясь нащупать конец поводка. Он ухватился за шнур, подтянул к себе ручку и поднялся на ноги, не сводя глаз с чёрно-зелёного чудища, покоящегося на теле Дона. Затем потянул за поводок. Поначалу Лори стояла, как вкопанная — настолько она была напряжена, — но потом повернулась к Ллойду. Как только она это сделала, аллигатор поднял хвост и с глухим ударом опустил его, от чего разлетелись брызги и затрещал деревянный настил. Лори съёжилась и прыгнула на кроссовки Ллойда.

Он наклонился и поднял Лори, не сводя глаз с аллигатора. Тело Лори дрожало, будто через него проходил электрический ток; глаза настолько расширены, что видны белки. Ллойд был слишком ошеломлён видом аллигатора верхом на теле своего мёртвого соседа, чтобы испугаться, а когда чувства вернулись, то он ощутил не страх, а своего рода защитную ярость. Он отстегнул поводок от ошейника Лори и бросил его.

— Беги домой. Ты меня поняла? Беги домой. А я следом за тобой.

Ллойд снова наклонился, по-прежнему не сводя глаз с аллигатора (который не сводил глаз с него). Когда Лори была поменьше, он много раз носил её, как футбольный мяч, и вот теперь, взяв её точно так же, он протолкнул её между своих ног к разросшейся пальме.

Ллойду некогда было смотреть, побежала ли Лори домой, — аллигатор метнулся в его сторону. Он двигался с удивительной и совершенно неожиданной скоростью, оттолкнув своими короткими задними лапами тело Дона на несколько футов. Пасть открыта, обнажая зубы, похожие на грязный штакетник. На кожистом, розовато-чёрном языке Ллойд увидел клочки рубашки Дона.

Ллойд взмахнул тростью и ударил ею по голове аллигатора. Удар пришёлся под одним из этих совершенно невозмутимых глаз, от чего трость из красного дерева сломалась вдоль трещины. Кусок отлетела в сторону и с плеском упал в канал. На мгновение аллигатор замер, будто от удивления, но затем двинулся дальше. Ллойд услышал цоканье его когтей по доскам. Пасть раскрылась, нижняя челюсть скользнула по дощатому настилу, срывая волокна дерева.

Ллойд ни о чём не думал. Над ним взяла верх какая-то глубинная часть его сознания. Он нанёс удар тем, что осталось от трости Дона, вонзив зазубренный конец в белесую плоть сбоку лопатообразной головы аллигатора. Ухватившись за набалдашник трости обеими руками, Ллойд подался вперёд, перенеся на неё весь свой вес и надавив, что было сил. При этом аллигатора даже слегка дёрнуло в сторону. Прежде чем он успел прийти в себя, раздалась череда резких трескучих звуков, похожих на холостые выстрелы из тренировочного пистолета. Часть старого дощатого настила проломилась под весом чудища. Его хвост ударил до треснувшим доскам, заставив тело Дона подпрыгнуть. Раздался всплеск воды. Ллойд с трудом устоял на ногах, отступив назад как раз в тот момент, когда голова аллигатора снова появилась, щёлкнув челюстями. Ллойд снова не глядя ударил его, но зазубренный конец трости попал аллигатору прямо в глаз. Его голова откинулась в сторону, и если бы Ллойд не выпустил из рук набалдашник, его бы тоже утянуло в воду.

Он развернулся и бросился через пальмовую арку, вытянув перед собой руки и ожидая, что в любую секунду в него вцепятся зубы или аллигатор проплывёт по илистому дну под настилом и пробьёт его прямо под ногами Ллойда. Но Ллойд выбрался живым с другой стороны зарослей, испачканный кровью Дона, и с дюжиной кровоточащих царапин.

Лори не убежала домой. Она стояла в десяти футах от арки и, увидев Ллойда, бросилась к нему, поджала задние лапы и прыгнула. Ллойд поймал её (как футбольный мяч при броске «Хэйл Мэри»[10]) и побежал, едва замечая, как Лори извивается в его руках, скулит и неистово облизывает его лицо. Хотя он вспомнит об этом позже.

Как только Ллойд сошёл с настила и оказался на тропинке, он оглянулся, ожидая увидеть аллигатора, несущегося за ним по Шестимильной тропе с жуткой, совершенно неожиданной скоростью. Ллойд преодолел половину пути до дома, прежде чем у него подкосились ноги, и присел. Он плакал и дрожал всем телом. И продолжал оборачиваться, высматривая аллигатора. Лори неустанно лизала его лицо, но тряслась уже не так сильно. Почувствовав, что снова может идти, остаток пути до дома Ллойд нёс Лори на руках. Дважды его одолевала слабость, и он останавливался передохнуть.

Когда Ллойд плёлся к задней двери своего дома, Эвелин снова выглянула на террасу.

— Знаешь, если ты будешь постоянно таскать собаку, она будет постоянно проситься на руки. Ты не видел Дона? Он должен покончить с этими украшениями.

Она что, не видит кровь, удивился Ллойд, или не хочет замечать?

— Тут случилось происшествие.

— Какое происшествие? Опять кто-то врезался в проклятый мост?

— Иди в дом, — ответил Ллойд.

Не дожидаясь, пока она это сделает, он зашёл в свой дом. Затем принёс миску воды Лори, которая принялась жадно лакать. В это время Ллойд набрал 911.

9

Должно быть, полицейские отправились в дом Питчеров сразу после того, как забрали тело Дона, потому что Ллойд услышал крики Эвелин. Вероятно, они продолжались недолго, но Ллойду показалось иначе. Он подумал, не стоит ли пойти к ней, может быть, попытаться утешить, но чувствовал, что не сможет. Он ощущал себя смертельно уставшим, даже сильнее, чем после футбольной тренировки в старших классах жарким августовским днём. Всё, чего он хотел, — это сидеть в своём мягком кресле с Лори на коленях. Она уснула, уткнувшись носом в хвост.

К Ллойду пришли полицейские и допросили его. Сказали, что ему невероятно повезло.

— А ещё вы чертовски быстро сориентировались, — сказал один из копов, — воспользовавшись тростью мистера Питчера.

— Он бы сцапал меня, не проломись доски под его весом, — ответил Ллойд. Вероятно, сцапал бы и Лори. Потому что она не убежала домой. Она осталась ждать его.

Той ночью Ллойд взял её с собой в постель. Лори спала на стороне Мэриан. Сам Ллойд спал мало. Каждый раз, начиная засыпать, он вспоминал аллигатора, так по-хозяйски распластавшегося на теле Дона. Его безликие глаза и будто бы ухмыляющуюся пасть. Неожиданную скорость, с которой аллигатор бросился на Ллойда. И каждый раз после этого Ллойд гладил собаку, спящую рядом с ним.

На следующий день из Бока приехала Бет. Она отругала Ллойда, но лишь после того, как обняла и расцеловала его, заставив вспомнить, как отчаянно Лори облизывала его лицо, когда он выбрался из пальмовых зарослей.

— Я люблю тебя, старый ты чёрт, — сказала Бет. — Слава Богу, ты живой.

Затем она подняла Лори и заключила её в объятия. Лори терпеливо выдержала это, но как только Бет опустила её, мигом отправилась за своим резиновым кроликом и отнесла его в уголок, где тот несколько раз пискнул. Интересно, представляла ли она, как раздирает аллигатора на куски, подумал Ллойд, и сказал себе: да ты сбрендил. Собаки так не делают. Этого не было в статье «Итак, у вас в доме появился щенок!». До этого доходишь только собственным умом.

10

— Мы поймали аллигатора, — сказал Гибсон. — Вам повезло, что вы остались живы, мистер Сандерленд. Он был чертовски большим.

— Я знаю, — ответил Ллойд. — Его усыпили?

— Нет, и разгорелись некоторые споры, нужно ли вообще так делать. Напав на мистера Питчера, он защищал кладку с яйцами.

— Гнездо?

— Точно.

Ллойд позвал Лори. Она тут же пришла. Он взял её на руки и принялся гладить.

— Как долго эта тварь там находилась? Мы с собакой ходили по этим проклятым мосткам до «Фиш Хауса» почти каждый день.

— Стандартный инкубационный период — шестьдесят пять дней.

— И всё это время она была там?

Гибсон кивнул.

— В основном. Сидела в гуще травы и кустов.

— Наблюдая за нами.

— За вами и всеми остальными, кто проходил мимо. Должно быть, мистер Питчер ненароком сделал что-то такое, что побудило её… в общем… — Гибсон пожал плечами. — Нельзя назвать это материнским инстинктом, но в них заложена охрана гнезда.

— Наверное, он махнул тростью в сторону аллигатора, — сказал Ллойд. — Он постоянно размахивал своей тростью. Может быть, даже случайно стукнул её. Или гнездо.

Гибсон допил свой чай со льдом и встал.

— Я просто подумал, что вам будет интересно узнать.

— Спасибо.

— Не за что. Симпатичная у вас собачка. Помесь бордер-колли и?..

— Муди.

— Ага, теперь вижу. И в тот день она была с вами.

— Да, бежала впереди. Она первой увидела аллигатора.

— Тоже повезло, что осталась жива.

— Да. — Ллойд погладил Лори. Она подняла на него свои янтарные глаза. Ллойд, как всегда, задался вопросом, что же такого она опять увидела в смотрящем на неё лице. Загадка — как и звёзды, которые он наблюдал, выводя Лори по вечерам на прогулку.

Гибсон поблагодарил Ллойда за чай со льдом и ушёл. Ллойд ещё какое-то время сидел, поглаживая дымчато-серую шёрстку своей собаки. Затем опустил её на пол, чтобы она позанималась своими делами, а он — своими. Такова теперь была жизнь Ллойда, и ему ничего не оставалось как продолжать жить.

Памяти Виксен [11]

1

Действие рассказа происходит в Ирландии. Просто при чтении держите это в голове. В рассказе присутствует обилие ирландских сленговых словечек, которые придают колорита. Но их невозможно перевести на русский так, чтобы этот ирландский колорит сохранился.

2

Ирландский футбольный клуб.

3

Сраные чурки (фр.)

4

Английская монета в 2 шиллинга 6 пенсов, была в ходу до 1970 года.

5

Примерный перевод: дорога «Скользкой гостиницы».

6

Slide in — соскользнуть куда-либо. Inn — гостиница.

7

Конфеты в виде маленьких черных человечков.

8

Фланнери О’Коннор (1925–1964) — американская писательница.

9

Труды, творчество (фр.)

10

Хэйл Мэри — в американском футболе бросок мяча наудачу.

11

Собака жены Кинга.