Часть I

Напоследок я ещё раз оглядел свою спальню, проверяя, всё ли взял. Конечно, для озера мне нужны только шорты и кроссовки. Я упаковал все свои последние дневники, радуясь, что смогу наблюдать за лицом Кенни, когда он будет их читать.

      Каждое лето, с тех пор как себя помню, мои отцы брали меня в хижину на две недели. Когда мы поехали туда в первый раз, была зима и мороз, и отец дразнил меня, что я по уши в снегу. Они пообещали мне, перед тем как мы уехали в тот первый раз, что мы будем возвращаться каждый год, только мы. И сдержали своё обещание.

      Эти две недели — лучшее время за весь год. Не поймите меня неправильно, я люблю маму, отца и даже иногда Ники, но время, которое я провожу только с папами, — самое лучшее. Все мои школьные проблемы забываются, и я могу просто быть самим собой, никто не дразнит меня и не называет педиком. Я смотрю на них и знаю, что однажды найду кого-то, кого буду любить так же, как мои отцы.

      Я хочу поговорить с Кенни, по-настоящему поговорить с ним в этом году. Я улыбаюсь, вспоминая, как впервые встретил Кенни. Мне было восемь, а он казался таким взрослым.

Две недели я ходил за ним по пятам, пытаясь помочь. Забавно, но Кенни никогда не кричал на меня и не говорил, чтобы я отстал.

      Отец Кенни был местным плотником-ремонтником и учил сына всему, что знал сам. Когда мы тем летом подъехали к хижине, первое, что увидели — покосившееся крыльцо. Что же, достаточно было позвонить Джо Филлипсу. Я остался в стороне и стал наблюдать.

      Джо Филлипс оказался высоким худым темноволосым мужчиной с кашлем курильщика и острым языком. Я хихикал каждый раз, когда он произносил «бля», что случалось через каждые три слова.

      — Ага, похоже, дерево сгнило. Придётся заменить грёбаную центральную опору. Это просто пиздец.

      Мои отцы закатили глаза друг на друга и уставились на меня, как бы говоря: «Ты этого не слышал. Не говори маме». Моя мама была очень строга к ругательствам, и когда мои папы говорили «бля» или «дерьмо», они должны были класть доллар в мою банку. Ха-ха! Все деньги оставались у меня. Папа Ди постоянно говорил «дерьмо», а отец орал «иди ты на х**», когда злился. Когда я немного подрос, я пытался спровоцировать их, чтобы получить немного больше денег. Это отлично работало, пока они не догадались. Взрослые могут быть довольно тупыми. Лежа животом на подвесных качелях-«ватрушке» — моём любимом места отдыха, — я смотрел, как мистер Филлипс показывает моим отцам, что нужно сделать, но потом внимание переключилось на мальчика, который стоял рядом со своим отцом. Худой, загорелый до коричневого цвета, как дубовые листья осенью, в старых обрезанных штанах, низко висящих на костлявых бёдрах, с растрёпанными каштановыми волосами и прямой спиной — он засунул руки в задние карманы шорт. Я улыбнулся, увидев, что его пальцы торчат сквозь дырки в карманах. Он просто стоял и слушал взрослых, перекатываясь с пяток на носки своих босых грязных стоп. Мне стало интересно, кто этот мальчик. Он был сильно старше, но не выглядел злым.

      — Джей Ди, познакомься с мистером Филлипсом и его сыном, — позвал отец, и я выскользнул из своего укромного уголка, чтобы подойти к крыльцу.

      — Мистер Филлипс, Джо. Это наш сын, Джей Ди. Джей Ди, мистер Филлипс собирается починить наше крыльцо. Это его сын, Кенни.

      Я помню, как пожимал руку мистеру Филлипсу и как он слишком крепко её сжал. С тех пор я помню только Кенни.

      Он был очень молчаливым. Позже я узнал, что он считал, что говорить бесполезно, если только не хочешь сказать что-то ценное, а поскольку большинство людей всё равно не слушают, зачем беспокоиться. Я хотел услышать, как он говорит. Я хотел слушать… так что с годами Кенни говорил со мной на…

      — Привет, — робко сказал я. — Мне восемь.

      Он усмехнулся.

      — Привет, Восьмёрка. Мне пятнадцать.

      Хм, он дразнил меня? Я посмотрел в его круглые ореховые глаза и решил — «нет», потому что увидел только улыбку.

      — Ха-ха… Я Джей Ди на самом деле.

      — И это значит?

— Просто Тупой.¹

Кенни наморщил лоб.

      — Ох… возможно… Дуфи?

      Это заставило меня хихикнуть.

      — А как твоё полное имя?

      — Кеннет Дикон Филлипс. Дикон — это девичья фамилия моей мамы.

      — А?

      — Как до замужества, Дуфи.

      — О, — сказал я, чувствуя себя глупо.

      — Хочешь пойти посмотреть на озеро?

      Повернувшись к отцам, я умоляюще посмотрел на них.

      — Иди, — сказал папа, — только будь осторожен. Пригляди за ним, Кенни.

      — Само собой.

Я чувствовал себя ребёнком, но всё равно хотел пойти с Кенни на озеро. Я хотел пойти с Кенни куда угодно. Помню, как обошёл вокруг старой хижины, спустился по усыпанной сосновыми иголками тропинке и вышел к древнему причалу. Солнце отражалось от воды, и только начинало припекать. Я видел, как Кенни дошёл до концу причала, замер на секунду, повернулся, улыбнулся мне и плавно нырнул в прозрачную воду.

      Я подбежал к краю деревянного настила и выдохнул, когда его голова показалась из сверкающей воды. Вынырнув в ореоле солнечного света, он тряхнул головой, как моя собака Фиддлстик, и капли воды заиграли на солнце.

      — Иди сюда, — позвал он.

      Я смутился. Он был готов вскочить, пока я ещё был одет по-городскому. Мне не хотелось стоять прямо перед ним и срывать с себя одежду, демонстрируя свою глупую жалкую тощую сущность тому, кто очень быстро становился богом в моих глазах. Я покачал головой. На мне даже не было крутых боксёров или чего-нибудь в этом роде, только нижнее белье в стиле Скуби-Ду. Я умру прежде, чем позволю» «ему увидеть это!

      Посмотрев на меня с минуту, он подплыл к лестнице и забрался наверх.

      Усевшись на краю причала, он похлопал по доскам рядом с собой. Я перебрался к нему, чтобы сесть рядом: не слишком близко, но и не слишком далеко. Он был мокрый, почти голый. Мой разум был перегружен. Мне было восемь лет. Что я знал?

      — Ты умеешь плавать?

      — Да.

      — Так в чём дело?

      Я опустил голову и зажмурился, чтобы спрятать стыдные слёзы.

      — Эй… — тихо позвал он, — ты в порядке, малыш?

      — Угу, — удалось мне проскрипеть. — Я просто… не одет, чтобы купаться.

      — Так разденься.

      — Что? — он имел в виду «уходи»?

      — Разве ты никогда не раздевался перед парнями?

      Ох…

      — Нет.

      — Беги в хижину и надень шорты. Иди! — он ухмыльнулся и ударил меня по руке, хохотнув, когда я вскочил. Он добродушно смеялся мне вслед, солнце так и плясало на его блестящих волосах.

      Я ворвался в хижину, схватил джинсы и маникюрные ножницы из набора папы Ди и обкромсал штанины так, чтобы они доходили до середины бёдер. Это была совсем новая пара от Diesel за сотню долларов, о которых я так просил, но, черт возьми! (прости, папочка… доллар) я хотел выглядеть так же, как Кенни.

      Самое крутое, что мы сделали тем летом — нашли наше секретное место. Это было просто дупло в старом захудалом дубе, но, когда мы выгребли из него остатки беличьих гнёзд и листья, оно оказалось очень сухим. Достаточно просторное для мелких предметов или секретных записок, мы смеялись и удивляли друг друга глупыми мелочами вроде ножа-бабочки, блестящего озёрного камня или алого птичьего пера. Кенни дразнил меня, называя Бу Рэдли, а когда я спросил: «Кто это?», он поехал на велосипеде до самого города и взял для меня в библиотеке «Убить пересмешника». Он читал её вслух, пока мы сидели в старой лодке под сенью ивовых ветвей. Я хотел быть Скаут. Он смеялся и говорил, что я не могу, потому что Скаут — девочка. Я возразил, что она самый храбрый ребёнок в книге. Тайное место на дубе стало называться «Почтовый ящик Скаут».

      Остаток того первого лета с Кенни давно стал историей. Я ходил за ним по пятам, как маленький щенок, мешался и задавал столько вопросов, что, знаю, ему хотелось меня придушить, но он всегда был рядом. Я нашёл тропинку к его дому и каждый день ходил за ним как привязанный. Ему было пятнадцать, а мне восемь. Он считал меня маленьким ребёнком, а я его — Богом.

Много лет подряд мы отдыхали там две недели каждое лето. Я не мог дождаться. Я хотел позвонить Кенни по телефону, но не решался. Он был словно светящийся человек, вознесённый на пьедестал, на которого я мог просто смотреть и чувствовать себя лучше. Эти две недели стали для меня оазисом, который помогал пережить трудные времена.

      Он научил меня молчать. Он научил меня громко смеяться. Он не смеялся, когда я ошибался, и вообще никогда не смеялся надо мной. Он был рад видеть меня каждое лето, когда мы подъезжали на машине и я бежал по тропинке к его дому. Он всегда улыбался, когда я пытался сдержать слезы, глядя, как озеро исчезает из виду, когда мы уезжали. Мне всегда хотелось, чтобы это было нечто большим, чем быть «приставучим хвостиком», но я никогда не знал, что это за «нечто большее», чего именно я хочу. Я чувствовал это, но не знал, что это такое.

      Когда мне было одиннадцать, мы говорили о девушках. В свои восемнадцать Кенни знал о них всё. Я рассказал ему, что изо всех сил старался считать Миранду симпатичной, что у Салли милая улыбка и даже что Энни набрала неплохое количество очков, но… И он сказал, чтобы я подождал, подождал, подождал ещё год или два, прежде чем произносить эти слова вслух.

      Он осветил моё то лето. Он дал мне его, чтобы я держался за него, когда не мог заснуть.

— Видишь мой фонарь в конце причала? — сказал он однажды вечером, когда мы, как обычно, сидели, болтая ногами, в конце настила. Я наклонил голову, вгляделся в темноту и увидел жёлтый огонёк.

      — Я знаю, что ты плохо засыпаешь, слишком уж мешают твои непоседливые мысли. Когда их станет слишком много, то найди этот свет. Спроси себя, как бы я поступил, и что бы я тебе сказал. Не важно, правильным будет ответ или нет. По крайней мере, это заставит тебя задуматься.

      — Но как я найду свет, когда меня здесь не будет?

      — В своих мыслях, Джей Ди. Ты всегда можешь найти меня в своих мыслях.

      Когда мне было двенадцать, я попросил отца поставить фонарь и в конце нашего причала. Он позвонил домовладельцу, и на следующий день пришёл Джо Филлипс, чтобы всё подключить. Светильник работал от выключателя у задней двери, и каждый вечер я включал его, чтобы он мог «общаться» с фонарём Кенни на другом берегу озера. Кенни смеялся, но, по-моему, ему это понравилось. Я даже придумал код: два мигания — «Привет», а три — «Подумай обо мне, пожалуйста». Он никогда не смеялся надо мной, а я часто «моргал» ему трижды.

      Когда мне было тринадцать, я сказал:

      — Ну, Кенни. Прошёл год или два, а мне всё ещё нравится смотреть на мальчиков, а не на девочек. — Я так хорошо помню выражение его лица: не отвращение, даже не грусть, а будто он вздрогнул всем телом.

      Он не был разочарован, скорее, знал, что это произойдёт, и отступил.

      — Ты должен делать то, что должен, малыш, — прошепелявил он, вбивая гвоздь в оконную раму, из уголка его губ торчало ещё несколько гвоздей. — Ты любишь того, кого любишь; хочешь ты того, или нет. Таков порядок вещей. Ты говорил об этом с отцами?

      Это было забавно. Мы говорили обо всём на свете, но он никогда не спрашивал меня, почему у меня два отца или где моя мать. Очевидно же, что у меня была. Даже дети геев не водятся на грядках с капустой.

      — Нет, я им ещё не говорил. Они знают, думаю, и, конечно, всё будет хорошо, но им будет грустно, потому что… ну, у них было много проблем, когда они узнали… эм… что любят друг друга.

«— Каких проблем? — спросил Кенни, напряжённо вслушиваясь.

      — Ну, папиному папе это не понравилось, и им с папой Ди пришлось нелегко. Прошли годы, прежде чем они наконец-то стали счастливы. Они не хотят этого для меня.

      — Но если они геи, тогда в чем проблема? — Кенни как всегда видел меня насквозь.

      — Я не могу говорить с ними о… ммм… понимаешь? — я покраснел.

      — Ох… понял, — улыбнулся он. — Да, говорить о «ммм» с родителями довольно сложно. Что тебе нужно знать?

      Так всё и началось. Я мог спросить Кенни о чём угодно. Если он чего-то не знал, то узнавал для меня. Он объяснил мне всё о сексе с девушками, потому что прекрасно в этом разбирался, «сделав это» со всеми красотками в радиусе двадцати миль. Моя мечта о том, что однажды он поймёт, что гей и захочет меня, постепенно угасала, но он по-прежнему оставался моим лучшим другом. Тем летом он подарил мне мой первый дневник. И сказал, что туда нужно записывать всё, что крутится у меня в голове, пока это не свело с ума. Я поверял этой тетрадке все свои мысли: о жизни, о мальчиках, о том, что я гей, о Кенни.

      В школе я был изгоем, но все невзгоды принимал с гордо поднятой головой, зная, что отцы гордятся мной, но внутри, в том крошечном месте, где живет наша гордость… я этого не чувствовал. На самом деле не мысли о Кенни удерживали меня от поисков кого-то особенного. Просто я не мог найти никого, кто хотел бы говорить только со мной, и кто действительно слушал бы меня. Так, как это делал Кенни в течение двух недель каждого лета.

      В четырнадцать я открыл для себя летний огонь. В тот день мы с Кенни плавали в прогретом озере, наши задницы были засунуты в «ватрушки», а руки свисали через края. Ему был двадцать один год, но это не казалось странным. Я же всегда чувствовал себя прекрасно рядом с Кенни. Он толкал мою «ватрушку» пальцами ног, а я крутился, смеясь и стараясь не опрокинуться. Мы смотрели, как грозовые тучи движутся над нами на запад. И вдруг мы увидели… летний огонь.

      Я знаю, что это всего лишь горизонтальная молния, или иначе зарница, но выглядело так, будто само небо взорвалось. Фейерверки, «шутихи» и волшебство. Тогда-то я и понял, что люблю Кенни. Я смотрел «на его лицо: шоколадные глаза так и светятся, длинные ресницы касаются щёк, когда он щурится на солнце. Он всё ещё был худым, но уже подтянутым, и я хотел выглядеть так же, как он. Мы смотрели, как летний огонь выстреливает из одной тучи в другую, прямо в небе над нашими головами, и понял, что жизнь не может быть лучше, чем сейчас.

      — Когда я снова увижу летний огонь, то буду думать о тебе, — сказал он. И по сей день, когда я вижу зарницы, то вспоминаю Кенни.

      Я знал, что люблю его. Нет, не это вот глупое: «мне хочется хихикать каждый раз, когда вижу его» и не: «я хочу положить его фотографию под подушку». Не эти сплошь девчачьи штучки. Я хотел быть с ним, учиться у него, просто быть с Кенни. И в ту минуту, когда сверкнула молния, он посмотрел на меня, и я понял, что он — почему-то — чувствует то же самое.

      В то лето, когда мне было пятнадцать, папа Ди сильно заболел, и мы не смогли поехать на озеро. Я чувствовал себя ужасно, потому что немного злился из-за этого. Отец проводил в больнице каждую минуту, сидя у папиной кровати, держа его за руку и иногда плача. Я не знал, что делать, поэтому просто тихо сидел в углу и приносил кофе каждый раз, когда он просил. Я думал о Кенни и гадал, что он сейчас делает.

      Папе Ди стало лучше, но пневмония оставила его слабым, и отец сказал, что летом мы не сможем поехать на озеро. Я вёл уже третий дневник, и лишь мысль о том, что Кенни увидит его и прочтёт, поддерживала меня.

      В то потерянное лето у меня случился первый, как сейчас бы сказали, «опыт». Я считал то лето потерянным, потому что не увиделся с Кенни и знал, что он стал слишком взрослым, чтобы возиться с таким, как я. Подросток пятнадцати лет и молодой 22-летний мужчина — слишком много для дружбы с ребёнком.

      Я был на пляже, когда встретил Маркуса. Я не видел его раньше, поэтому решил, что он случайно оказался в этой части пляжа. Ему было тринадцать, и он был красив. Я наблюдал за тем, как он управляется со своей доской, и он видел, что я наблюдаю за ним. Волны были высокими, солнце заходило. Все ли помнят свой первый раз? Когда вы впервые прикоснулись к кому-то другому? Первый раз, когда понимаешь, «что сам, возможно, сделал бы лучше, но именно ощущение чужого прикосновения имеет решающее значение.

      Он сидел на своей доске на мокром песке, когда я подошёл. Мы поболтали о пустяках, и он ни разу не посмотрел мне прямо в глаза. Все говорят о гей-радаре, но мой никогда не работал правильно. Я не доверял ему и никогда не действовал в соответствии с ним. Но в ту ночь на этом парне могла бы быть мигающая неоновая вывеска, ведь я знал… Я просто знал.

      Боже, мне было страшно, но я был старше, мне было уже пятнадцать, а его глаза просили. Чего-то, что я мог дать. В глубине души, как бы глупо это ни звучало, я думал: «Это будет что-то горячее для моего дневника». Я всегда думал о Кенни, что бы я ни делал.

      Мы разговаривали. Ему нравилась японская манга. Я был не против. Я рассказал ему о своём внедорожном дерте, а он спросил, какие диски мне нравятся. Ничего такого, просто ребята узнают друг друга. Но воздух, боже, воздух был таким плотным, что я мог бы резать его ножом. Я просто знал.

Мы прислонились к покатому волнолому, никого рядом, только мы и шум волн. Поговорили ещё немного, и я потянулся через него, чтобы взять свои солнцезащитные очки, рукой случайно коснувшись его ног. Он дёрнулся, будто я ударил его шокером.

      — Ого! — я усмехнулся.

      — Ты просто испугал меня, знаешь ли, — приглушённо проговорил он.

      Я был твёрд. И знал, что, если дотронусь до него, он также будет твёрд.

      — Джей Ди?

      — Да?

      — Ты когда-нибудь?..

      — Когда-нибудь что? — я должен был убедиться, что мы на одной волне.

      — У тебя есть девушка?

      — Нет… а у тебя?

      — Э-э-э…

      — Ты когда-нибудь… Ну, ты знаешь?

— Нет, пока ты мне не скажешь.

      Он пошевелился, и я подумал, что если не сделаю этого — не прикоснусь к нему, то взорвусь. Прямо тут, на пляже, разлечусь на триллион кусочков. Я опустил руку к его ноге и провёл мизинцем по эрекции. Я почувствовал, как он дёрнулся.

      «Что теперь, Кенни?» — безумно подумал я. Я вспомнил его слова: «Делай то, что должен», — и рассмеялся, подумав о том, как расскажу ему об этом. В этот момент Маркус привалился головой к моему плечу, и моя рука оказалась прямо… там.

      — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — мягко спросил я.

      Он моргнул и ответил: — Писателем… люблю… ох, — застонал он, когда рука проникла под резинку его купальных шортов и нежно обхватила плоть.

      — Что ты пишешь? — мурлыкнул ему на ухо.

      — Я… Я… о приключениях в косм… ОХ! — простонал он, когда рука заработала чуть сильнее и чуть быстрее.

      — Напиши об этом — прошептал я, а потом и я не мог больше говорить. Приоткрыв рот, я смотрел как дрочу ему, как он хрипит и стонет, как всё смешалось. Он кончил быстро. Я тоже — просто от прикосновения к другому человеку. Не знаю, кто из нас сказал: «О боже», но мы оба имели в виду именно это.

      Я увидел его ещё раз перед тем, как он уехал, но он был с мамой, и я просто кивнул, а он кивнул в ответ, и мы улыбнулись. Маркус… Классное имя. Я написал об этом в своём дневнике… чтобы Кенни прочитал.

      Летом, когда мне исполнилось шестнадцать, мои отцы спросили, не передумал ли я ехать на озеро? Наверное, решили, что я уже слишком взрослый, чтобы мне нравился отдых в их компании.

      Забавные они порой всё-таки… Я замечал, как некоторые относятся к ним, как ненависть таится под поверхностью и всплывает, когда меньше всего этого ждёшь… В продуктовом, на концерте, за ужином, если они держатся за руки или, не дай бог, целуются. Я видел выражение отцовских глаз, когда кто-то отпускал неприятные шуточки в адрес педиков или квиров. Это всегда было странно для меня, ведь я вырос с ними и всё, что видел — любовь, преданность, доверие и страсть. Я не могу вспомнить кого-то ещё, столь же заботливого или трепетно оберегающего партнёра, или настолько вросших друг в друга, нежели они. Вы понимаете, что я имею в виду, говоря «вросших друг в друга»? Не физически, хотя, когда я подрос, то лучше стал понимать природу звуков, доносящихся из их спальни, где, как предполагаю, они пытались проделать именно это. Нет, я просто имею в виду быть единым целым, не зная, где начинается один и заканчивается другой. Они уже так давно вместе, что заканчивают фразы друг за друга или «говорят» глазами и улыбками. Без слов. Я лишь надеюсь, что однажды смогу найти кого-то, кто будет настолько же совершенен, как они. Они много работали, чтобы добиться своего. Они заслуживают счастья. Я люблю быть с ними, даже когда они меня дразнят.

Я похож на своего папу. Высокий и жилистый, волосы, конечно, длиннее, спадают на глаза и вьются по шее, но они такие же светлые, как раскалённый солнечный диск. У меня даже глаза его: большие, зелёные и полные надежды. А вот нос мамин и её же полная нижняя губа. Папа говорит, что у меня дедушкины руки и ноги, и я вырасту долговязым, как он. Я не знаю, потому что никогда его не видел. Я вообще не поднимаю эту тему, потому что отцу от этого грустно. Мне на дедушку наплевать, потому что если он заставляет моих родителей грустить, то это его потеря… да пошёл он!

      Я не мог дождаться, когда доберусь до хижины… Кенни. Мне уже шестнадцать. Уверен, он посмотрит на меня и сразу поймёт, какой я. У меня были дневники и летняя история, и я хотел о многом его расспросить. У него всегда находилось время для меня.

      Я побежал по тропинке к его дому и стал стучать в дверь. Теперь он жил здесь один, так как его отец уехал жить к сестре в Кэривилл. Я спрашивал его, почему он так и не поступил в колледж, почему его вполне устраивает просто ремонтировать чужие дома, а он всегда смотрел на меня как на Дуфи. Мне нравится жить так. Никто не беспокоит, я никуда не тороплюсь, мне не перед кем отчитываться, кроме как перед собой». Он всегда отвечал одинаково.

      Я стукнул в дверь, раз-другой и отступил, когда женщина, леди… Нет, скорее девушка, открыла мне и окинула странным взглядом.

      — Чего тебе? — спросила она не слишком-то вежливо.

      — Я… я ищу Кенни.

— Он у старика Келлера, чинит водонагреватель, — ответила она.

      Тут я услышал тоненький голосок — маленький мальчик тоже подошёл к двери, и выглянул из-за ног этой женщины.

      Любопытство захлестнуло меня. Я грубо спросил: — Кто вы?

      Она снова окинула меня взглядом и ответила: — Я Энджи Филлипс. Жена Кенни.

      Рот приоткрылся сам собой. Полагаю, я выглядел по-идиотски. Впрочем, дураком я себя и чувствовал.

      — Его кто?

      Она посмотрела на меня, как на слабоумного, и уже очень медленно и отчётливо повторила: — Я жена Кенни, а это его сын. А ты кто?

      Я знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Я сбежал. И нёсся до самого дома, швырнул дневники через всю комнату и рухнул на кровать. Я даже не пытался сдержать слёз. Женат? Сын? Где они были всё это время? Почему я не знал? Со всеми своими 16-летними эмоциями я плакал до тех пор, пока слёзы не превратились в икоту, а та — в тихие стоны. Когда мои отцы вернулись из магазина, я уже, нарыдавшись, спал.

      Позже днём я сидел на краю причала, где обычно вёл беседы с Кенни, когда услышал, как он произнёс моё имя. Мне не хотелось отвечать. Да, знаю… пора вести себя по-взрослому. Но, эй, мне было шестнадцать, и это было чертовски больно.

      Я почувствовал, как он присел рядом.

      — Привет, малыш.

      И я поступил так, как поступил бы любой настоящий американский гей. Я надулся.

      — Ты собираешься говорить со мной?

      — Нет.

      — Ладно, я буду рядом, если передумаешь, — он собрался встать.

      — Нет, подожди. Кен-н-и-и! — крикнул я и схватил его за руку. — Кто это? Откуда она взялась? У тебя есть сын? Почему ты мне не сказал? — тараторил я, обстреливая его словами, то подаваясь к нему, то отшатываясь.

      Я почувствовал, как его рука обхватила меня за плечи, и я свернулся калачиком у него на груди, как и много раз прежде.

  — Я не знал, малыш. Мы были знакомы раньше, но она не рассказывала мне о ребёнке до прошлой осени. Ей нужна была помощь, и я должен был ей помочь.

      — Ты… любишь её, Кенни? — мой голос звучал странно, эхом, будто мы в пещере.

      Я почувствовал, как он напрягся.

      — Я должен попытаться, малыш. Я ей нужен.

      — Ты любишь его? — грубо спросил я. Боже, я был жалок, завидуя маленькому ребёнку. Черт, да я и есть маленький ребёнок.

      — Он мой сын, Джей Ди. Я должен любить его. Он хороший малыш.

      — А как же?.. — о боже, я ведь этого не сказал, правда?

      — Ш-ш-ш, посмотри на меня. Я знаю, что ты чувствуешь. Как будто большой воздушный шар только что лопнул, и ты утратил контроль. Поверь мне, — вздохнул он, — я знаю, что ты чувствуешь. Но это хорошо. Мы всё ещё можем быть друзьями. Ты по-прежнему мой лучший друг. В жизни есть вещи, которые ты не можешь иметь. Вещи, не имея которых, становишься лишь сильнее.

      Я не понимал, что он имел в виду. Знал ли он, что я чувствую к нему? Как он мог не знать? Были ли вещи, которые он хотел, но не мог получить? Я был в замешательстве.

      Отец и папа Ди спустились на причал и сели рядом с нами. Отец, который никогда не любил ходить вокруг да около, спросил:

      — Что случилось?

      — На Джей Ди внезапно обрушилось несколько новостей, — грустно сказал Кенни.

      — А именно? — спросил папа Ди, положив руку мне на плечо.

      Я всхлипнул, чувствуя себя дураком.

      — Кенни женат, и у него есть сын, — я уткнулся лицом в грудь папы Ди.

      Сейчас мне смешно вспоминать тот день. Мои родители были уже достаточно взрослыми, чтобы иметь такого сына, как Кенни. Но тогда я думал, что Кенни столько же лет, сколько и им. Дети не мыслят глобально. Трое взрослых против одного ребёнка… меня. И клянусь, если бы кто-то из них прошёлся насчёт щенячьей любви, первой влюблённости или ещё какой ерунде, я бы зарыдал.

— Малыш, — мягко сказал отец. — Ты ждал чего-то от Кенни?

      — Нет, — всхлипнул я. — Не знаю, да, наверное.

      — Кенни двадцать три, Джей Ди. Он был твоим другом много лет и ни разу не дал повода думать иначе, не так ли? — отец не угрожал. Он знал, что с Кенни я в безопасности. Спустя годы папа Ди рассказал мне о взгляде Кенни, обращённом к моим отцам. Взгляд, который заставил отца вздохнуть, а папу Ди крепче обнять меня. Взгляд, который сказал, что Кенни никогда не откроет мне своих чувств. Но узнал я об этом спустя годы, когда это уже не имело значения.

      Тем летом я ещё раз поговорил с Кенни Филлипсом, прежде чем уехать с озера.

      — Взросление — это дерьмо, Кенни.

      — Расскажи мне об этом, малыш.

      — Свет? Он всё ещё будет там?

      — Всегда. Всегда ищи свет.

      — Кенни, а если бы я был старше?

      — В одно мгновение.

      Мы многое оставили недосказанным. Я вырос. И отдалился от летнего отдыха на озере. Это стало далёким воспоминанием, но я никогда не забывал человека, который всегда слушал меня… Всегда говорил со мной… Желал меня, но позволил уйти. Я поклялся, что сердце не будет управлять мной.

Часть II

Я окончил среднюю школу. Я сдал экзамены на 1500 баллов по системе SAT², что открыло возможность выбрать колледж. Несмотря на то, что многие дети-геи несчастны и обычно стремятся уехать подальше от дома, я предпочёл остаться ближе к родителям. Для меня важными были пляж, умиротворение и близость семьи. Возможно, это не типичное решение, но для меня это имело особое значение.

Особенно важно было это для меня как для человека нетрадиционной ориентации. Не каждому удаётся найти такую поддержку и понимание в семье, как мне. В моей семье всегда было принято, что главное — это любить, а не то, кого ты любишь. У меня был прекрасный пример в лице моих родителей, которые вдохновляли меня своей непоколебимой любовью, заражая своей страстью даже в зрелом возрасте.

Ещё с детства я сталкивался с недопониманием из-за необычной структуры моей семьи, где были и мама, и папочка, и отец, и папа Ди. Однако каждый раз, когда возникали трудности, один из моих родителей приходил в школу, стараясь разрешить ситуацию. Я всегда надеялся, что это будет папа Ди, чьи красота и обаяние всегда умиротворяли офисных дам. Нет, отец тоже очень красивый, но сейчас он директор другой школы, разозлился бы прежде, чем постучал в дверь, так что в в итоге я получил бы двойные проблемы.

Так или иначе, но поступив в местный кампус государственного университета, я стал тем, кем хотел быть. В начале пути меня часто посещали мысли о Кенни Филлипсе, но со временем его образ стал бледнеть, превращаясь в приятное воспоминание о человеке, который играл важную роль в моей жизни и научил меня тому, что значит настоящая любовь. Иногда я вспоминал Маркуса и нашу встречу, размышлял, нашёл ли он свой путь и написал ли свою историю. Тот вечер был великолепным воспоминанием.

У меня появилась квартира за пределами кампуса, был и полуслучайный секс, означавший, что прежде, чем прикоснуться или получить удовольствие, мне необходимо было узнать человека, поговорить с ним, понравиться в конце концов. Я не ходил в клубы и бары. Я знал, что когда-нибудь встречу человека, который полюбит меня так же, как любят друг друга отец и папа Ди.

Помню «разговор», который, наконец-то состоялся с отцами. После моего шестнадцатого лета, как я это называю, я чувствовал себя абсолютно опустошённым и сломленным. Я не знал, куда двигаться дальше, кто я теперь и что делать. Уверенность, что буду любить Кенни всегда, не покидала меня, и моё сердце было разбито. В конце концов, мы втроём уселись на бревне у небольшого костра на песке, и отец начал. Он рассказывал о доме за нашей спиной. О доме у воды, о котором они с папой Ди так мечтали. Сказал, как важно для него то, что папа Ди будет рядом с ним на протяжении всей их жизни. Я робко поинтересовался у него, не угасает ли сексуальная активность в пожилом возрасте, например, после тридцати лет.

Папа Ди поперхнулся пивом и ответил: — Определённо нет, Джей Ди.

Отец улыбнулся и добавил:

— Всё становится лишь лучше. Если любишь кого-то… это чувство, когда хочется быть рядом, никогда не проходит.

Я осмелел.

— Папочка, а как насчёт, ну знаешь… секса?

Он смотрел на меня с минуту и сказал:

— Дорогой, некоторые мужчины могут жить без этого, а некоторые — нет. Всё зависит от тебя и того, кого ты выбрал.

— А как насчёт тебя и папы Ди? — я смущённо опустил глаза.

Папа Ди мягко сказал: — Для меня — это частичка твоего папы. Мне нужно и важно чувствовать себя его частью. Я бы не хотел остаться без него.

Я прям чувствовал, что они уже «поплыли». Минута-другая и слиняют, под надуманным предлогом, типа «нужно кое-что проверить». Ну ведь честно, мои отцы слишком стары для этого. Не так ли?

— М-м-м, нужно проверить загрузку, которую я оставил на компьютере, — сказал папа Ди.

— Ну, возможно, тебе понадобится помощь, — засмеялся отец.

Ну, я ж говорил! Знаете, если взрослые мужчины умеют хихикать, то мои отцы это делают постоянно. Это совершенно отвратительно, но я всё равно их люблю.

Окончание колледжа поставило меня на распутье. У меня был документ, в котором говорилось, что я могу стать бизнесменом. Могу каждый день ходить в офис в пальто и галстуке, перекладывать бумажки и каждый вечер возвращаться домой вымотанным. Или… могу начать своё дело и заниматься тем, что мне нравится.

Я не хотел преподавать, как мама, отец и папочка, или быть приходящим опекуном, как папа Ди. Я хотел быть рядом с водой и работать над лодками и досками для сёрфинга. Я поговорил с отцами, и сначала они расстроились, сказали, что я зря трачу себя, но я вспомнил слова Кенни: «Никто не беспокоит меня, я не тороплюсь. Мне не перед кем отчитываться, кроме себя». И знаете, шум прибоя по ночам и то, как луна танцует над водой, спотыкаясь и хихикая, — всё это стоит того. Что мне нужно было, так это тот, кого можно любить. Кенни бы понял. Он всегда понимал.

Я начал с того, что чистил доски воском и, в конце концов, купил магазин, когда Рики решил переехать во Флориду. Это была хорошая жизнь, никто не донимал меня. Я много читал и писал в своих дневниках. Да, я хранил их где-то на задворках сознания, думая, что однажды Кенни их прочтёт. Я встретил Келли у киоска с хот-догами в Райтсвилле. Знаю, не очень романтично, но такова жизнь. Он не мог выдавить горчицу, и я подошёл и ударил его по боку тележки. Она забрызгала всю мою рубашку. Вот тебе и впечатление на симпатичного парня. Мы разговаривали, смеялись и обнаружили, что у нас много общего.

Он спросил, чем я занимаюсь, и я рассказал ему, что чиню доски для сёрфинга. Я не сказал ему, что владею магазином. Он сказал, что адвокат и работает в центре Атланты, а сюда приехал по судебному делу, которое заканчивалось на следующий день. Наверное, мне было одиноко. Наверное, он думал, что я симпатичный пляжный бездельник. Как бы то ни было, у нас было три очень хороших дня и три отличных ночи. Не было никаких разговоров о том, что мы снова встретимся или будем жить долго и счастливо. Это было не то, чего я хотел в глубине души, но свою функцию это выполняло.

После того как Келли уехал, я почему-то продолжал видеть в своей голове карие глаза. Голос Кенни говорил со мной сквозь завесу времени. «В одно мгновение», — чуть слышно шептал он. Боже, как я хотел, чтобы это сердце билось.

Мама вышла замуж и родила мою сводную сестру, она думала, что потеряет отца, но этого не случилось. Как бы ни увеличивалась наша семья, в ней всегда есть место для кого-то нового. Не только маме, отцу, папе Ди и Ники, но и Изи, Вэл и их троим детям. Я скучаю по дедушке Нику, но знаю, что он с Сэмом и счастлив. Я помню, как Изи впервые привёл Гейба домой. Я так хотел найти своего нового человека и привести его домой. Неужели гею так трудно найти кого-то, кто захочет его полюбить?

Иногда мне кажется, что жизнь проходит мимо меня. Вы можете сказать, что я слишком много думаю и анализирую что-то до смерти? Я стараюсь быть таким, как пишут в журналах, не подвергаться стрессу, заниматься йогой, но когда я катаюсь на сёрфе, бегаю, занимаюсь спортом, получаю выброс адреналина, я всё равно думаю. Хотел бы я быть одним из тех людей, которые никогда не думают? В общем, мы сидим на брёвнах у костра, и вдруг небо озаряется.

— Зарница, — сказал отец.

— Летний огонь, — пробормотал я. Я смотрел на красное свечение и искры света, вылетающие из одного облака и отражающиеся от другого, и понимал, куда мне нужно идти. Мне нужно было увидеть Кенни. Я смотрел на летний огонь и вспоминал его слова: «Я всегда буду думать о тебе, когда увижу его». И я о тебе, Кенни.

Мне было двадцать пять, я был взрослым мужчиной, а чувствовал себя маленьким ребёнком, который рассыпался на кусочки тем своим шестнадцатым летом, несясь по грунтовой дороге к хижинам. Никто не возвращался сюда уже десять лет. Удивительно, насколько всё выглядело маленьким, обветшалым и старым. Всё, что я когда-либо видел здесь — Кенни, и он заставлял мир светиться.

Превратившись обратно в того застенчивого пупсика, я вдруг понял, что он может меня и не помнить или, что ещё хуже — помнит, но ему всё равно. Я подошёл к маленькому магазинчику с едой на вынос и открыл покосившуюся дверь. Всё тот же старый магазин, ничего не изменилось. Пыльный, пропахший соленьями, рыбной наживкой и пивом. Даже старый мистер Фридлих по-прежнему сидел за прилавком и смотрел в тот же старый черно-белый телевизор, экран всё так же рябил и потрескивал. Он и в самом деле выглядел старше.

— Мистер Фридлих?

— Да? Чем могу помочь?

Тот же глупый вопрос. Казалось, время остановилось. Я снова был в своих обрезанных штанах и бежал, чтобы догнать Кенни.

— Филлипсы всё ещё живут в хижине у озера?

— Да. Некоторые живут, некоторые нет.

Те же странные ответы. Наверное, мистер Фридлих всегда будет здесь. Я решил пойти по тропинке меж сосен, воспоминания нахлынули на меня со всех сторон. Сенсорная перегрузка.

«Джей Ди… посмотри на гнездо малиновки, которое упало с дерева».

«Кенни. Хватит меня дразнить. Где ты?»

«Чувствуешь? Так пахнет дождь».

«Ты боишься маленького червячка, мальчик Дуфи?»

«Когда я вижу летний огонь, я всегда думаю о тебе».

Я не знаю, почему я плачу. Наверное, это было слишком сильно, чтобы держать это в себе. Я подошёл к крыльцу и постучал в дверь.

Внутри послышались звуки, и я ждал, пока Кенни улыбнётся мне.

— Чем могу помочь?

Я увидел женщину, которая разбила мои мальчишеские мечты десять лет назад. Она уже не была юной. Время трагически плясало на её лице и в её сердце. За её джинсы цеплялся маленький ребёнок, ещё один сидел у неё на бедре. Ей было не больше тридцати трёх, но выглядела она гораздо старше. Какой-то уставшей от жизни.

— Я… Я искал Кенни… Кенни Филлипса, — глупо заикался я.

— Я тебя знаю? — она смотрела на меня сквозь сетку в двери.

— Мы дружили с Кенни лет десять назад, вот проезжал мимо и хотел поздороваться.

— О… — вздохнула она, — да, я тебя помню. По крайней мере, помню, как Кен говорил о тебе.

«Он говорил обо мне», — подумал я. Моё маленькое мальчишеское сердце улыбнулось.

— Где он? Чинит трубы или чей-то пол? Я просто хотел сказать: «Привет» и уйти.

Она вышла на крыльцо и грустно посмотрела на меня.

— Милый, Кенни умер в прошлом году. Несчастный случай, он пилил доски и… Мгновенная смерть. Без боли.

Что?

Что?

Что?

Нет!

Только не Кенни! На таком высоком пьедестале, что, глядя в эту вышину у меня кровь носом шла. Боже! В моем мозгу, в той части, что ещё функционировала, мелькнуло: если бы я не пришёл, он бы не умер. Мне нужно было поговорить с ним. Мне нужно было сказать ему. Мне нужен был… Мне нужен был Кенни. Я услышал, как позади остановился грузовик и послышался ропот голосов.

— …друг Кенни. Принеси ему содовой.

Я почувствовал, как кто-то мягко толкнул меня в кресло-качалку у двери.

— Со мной всё будет в порядке. Я в порядке, — повторял я, покачиваясь.

— Это мой муж Фрэнки.

Крупный хмурый мужчина протянул руку, и я машинально пожал её.

— Джей Ди, — тихо сказал я.

— Мы с Кенни расстались много лет назад. У меня остались его вещи. Принести?

Она достала коробку, я открыл и увидел на дне один из моих первых дневников. Протянув руку, взял его и провел пальцами по черно-белому рисунку. «Джей Ди, адские четырнадцать»³, — помню, как протянул ему тетрадку, а он фыркнул от смеха, увидев название. Открыв обложку, Кенни что-то там написал. Я подавил всхлип, прочитав: «В одно мгновение».

Так много вопросов осталось без ответа. Был ли он? Был ли я? Были ли мы? Найду ли я когда-нибудь свой «Летний огонь» снова? Я извинился и, держа в руках дневник, пошёл к озеру. Старый причал всё ещё был там, обветренный и изношенный, гвозди вылезли и торчали, а доски были искорежены.

«Кенни должен его починить», — с грустью подумал я. Я сел и обнаружил, что пальцами ног достаю до воды, как и он тогда. Я просидел так до самых сумерек, держа в руках дневник и вспоминая. Теперь я знал, что у меня никогда не будет того, о чём я всегда мечтал. Когда небо стало серым и засверкали молнии, я поискал в темноте на другом берегу свою связь с сердцем Кенни — свой свет в темноте, чтобы не бояться, но света не было.

— Мне нужно поговорить с тобой, Кенни, — шепнул я, и слёзы побежали по щекам, пока я оплакивал то, что потерял. Это была не потерянная любовь, а потерянная вера, думаю. Вера в то, что кто-то всегда будет рядом. Как это может быть потерянной любовью? Мальчик не может быть влюблён в мужчину. Как мужчины могут любить друг друга? Ни один мужчина никогда не полюбит мальчика во мне.

— Кенни, мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас.

Мне нужен был свет, но его не было. Я ехал всю ночь и молчал несколько дней. Я положил дневник на стол у кровати. Я так и не открыл его. Я уже знал, что там написано. Я повесил фонарь на углу крыльца… Наверное, чтобы Кенни мог найти меня, если будет искать.

Мой отец пришёл за мной, чтобы узнать, что случилось. Я упал и расплакался у него на руках как ребёнок. Белокурый мужчина держал белокурого мужчину; один плакал о вере и свете, которые были потеряны, а другой просто плакал, потому что любил своего ребёнка. Он рассказал обо всём папе Ди, и каждый вечер, когда я возвращался домой из магазина, на козырьке моего крыльца горел фонарь.

Наверное, так они говорили: «Все хорошо, детка. Мы любим тебя. И понимаем лучше, чем ты думаешь».

Они сидели со мной на песке — нашем любимом месте для важных «разговоров».

— Ненавижу быть взрослым, — вздохнул я. — Ничто больше не кажется правильным.

— В шестнадцать было легче? — спросил отец.

— Боже, нет.

— Это просто ещё один шаг, — сказал папа Ди. — Когда нам с твоим отцом было по двадцать пять, мы были вместе уже десять лет. И всё это время у нас была любовь. Ты найдёшь свою любовь. Нужно подождать.

— Но ты знал об этом уже в шестнадцать лет, — возразил я. — Я уже далеко от этого. — Я знал, что в чем-то всё ещё остаюсь ребёнком, но надеялся, что в хорошем. Я всё ещё называл их «папочка» и «папа Ди». И всегда называл. Потому что они никогда не отталкивали меня и не заставляли меня отталкивать их. Я просто не мог ни одного из них называть холодным и формальным «отец». Они оба были центром моей жизни, тем, чего я хотел и для себя и не мог найти.

— Когда тебе было шестнадцать, ты знал, что любишь папу Ди?

— Да. Увидел его улыбку и сразу всё понял.

— А ты, папа Ди? — я знал эту историю наизусть, но хотел услышать снова.

— Да, Джей Ди. Твой папа исцелил меня. Я был болен, и он меня вылечил. На это ушли годы, я запутался и боролся, но твой папа никогда не отказывался от меня. Я понял это, когда мне было шестнадцать. Я понял, когда впервые увидел его лицо.

Видите? Видите, почему я знаю, что смогу найти кого-то, кто полюбит меня? У меня есть эти двое мужчин, что укажут мне путь. Если я и останусь один всю жизнь, то лишь потому, что не нашел того, что есть у них. Надеюсь нет. Я хочу это мгновение.

Часть III

Летом в моем магазине было много работы, а зимой я отдыхал и посещал занятия в местном университетском городке. Я даже преподавал по вечерам современную американскую литературу. Некоторые, наверное, думают, что я растрачиваю свои таланты впустую, но: «Никаких хлопот, я никуда не тороплюсь. Не перед кем отчитываться, кроме самого себя». Я даже вырезал эти слова на доске и повесил над входом.

Я обнаружил в себе талант к резьбе по дереву и даже научил «летних» ребятишек превращать коряги в морских птиц. Мои поделки стали популярными, и я даже заработал немного денег, продавая их туристам, желавших оставить на память об отпуске оригинальный сувенир.

Я всё ещё находил иногда тёплое тело, чтобы разбавить ночи, но я всегда легко отпускал его, и большинство из них были друзьями, которые «катались на тех же волнах», что и я.

Весной, когда мне стукнуло двадцать девять, у отца случился лёгкий сердечный приступ. Но нас всех это до смерти напугало. Он так много работал, чтобы сделать свою школу лучшей в штате, и все эти заботы измотали его. Папа Ди чуть не сошёл с ума и ждал его с нетерпением. Когда мы приехали забирать его домой, и сестра в розовом вывезла отца на парковку в инвалидном кресле, выражение лица папы Ди стало совершенно несчастным. Отец даже настоял на том, чтобы вылезти из неё у самой машины, чтобы папа Ди мог увидеть, как он ходит. Видимо, инвалидные коляски — не самая любимая вещь папы Ди.

Мама решила, что нам всем нужно отдохнуть. Я был полностью согласен, а папа Ди предложил поехать на озеро. Так моим двадцать девятым летом мы отправились в прошлое. На самом деле я был рад вернуться. Боль от потери Кенни превратилась в горько-сладкое воспоминание, и теперь он был для меня как путеводная звезда.

Поп не смог отлучиться, но мама, отец, папа Ди, Ники (моя сводная сестра), её подруга Кэрри и я поехали на машине к озеру. Мне это нравилось — ощущение возвращения в прошлое, назад, в то время, когда я был маленьким глупым ребёнком, который ничего не умел.

Ники никогда не была на озере и потому приставала с вопросами и просила, чтобы я показал им с Кэрри, как управляться с «ватрушкой» и прочие «лесные» штучки. Они были «детьми с пляжа», что сестра могла знать о деревьях? Я вспомнил всё, чему меня учил Кенни. Всё это быстро вспоминалось, когда «Чероки» с грохотом нёсся по грунтовке к хижине. Папа Ди позаботился о том, чтобы мы арендовали тот же самый, что и всегда. Риелтор обещал, что его отремонтировали не далее как два года назад.

Въехав во двор, я ожидал увидеть Джо Филлипса, беседующего с моими отцами на крыльце, и высокого худого паренька, стоящего рядом с ним, засунув руки в задние карманы и раскачиваясь на носочках. Я поискал глазами подвесные качели-«ватрушку», но и их не было. Наверное, время — вор, оно крадёт то, что ты любишь, но воспоминания хранят их до тех пор, пока ты не будешь готов их отпустить.

Мы отлично провели выходные. Потрошили пойманную рыбу, смеясь над Ники, которая наотрез отказалась прикасаться к требухе, но она точно умела их убирать. Мама готовила на большом гриле в глубине. Папа Ди приготовил лучший картофельный салат, а отец исчез и вернулся с охапкой полевых цветов для украшения стола. Я успел заметить, как он вручил один из них папе Ди и поцеловал. Я видел, как папа Ди коснулся папиной щеки, и они шептались о чем-то, что могли слышать только они.

В тот вечер мы с отцом сидели на краю причала, и он положил руку мне на плечи.

— Кажется, что это всё было вчера, — вздохнул он, зная, что я думаю о том, когда мы в последний раз сидели здесь вместе. Казалось, он всегда знает, о чем я думаю. Почему геи способны на это? Почему мы всегда знаем, что люди, которых мы любим, пытаются сказать или не хотят говорить?

— Знаешь, он здорово помог тебе — научил крепко держаться за свои мечты. Я благодарен Кенни за это, — тихо сказал он.

Я просто молча сидел рядом, положив голову ему на плечо. Наблюдая за тем, как лунный свет отражается от черной ряби воды и увидел свет фонаря. Он светился с конца причала Кенни. Я улыбнулся.

— Похоже, кто-то купил старую хижину, — сказал папа, увидев, куда я смотрю. — Я спросил старого мистера Фридлиха, живёт ли тут миссис Филлипс. Он сказал, что они уехали, чтобы подыскать работу в Шарлотте.

— Да, наверное. Странно видеть этот свет спустя столько лет, — мне вспомнился фонарь на крыльце моего дома, и я перевёл взгляд на конец нашего причала. В старом фонаре не было лампочки, а пауки оплели паутиной всю решётку.

Неделя пролетела незаметно: смех и веселье, тишина и отдых для отца. Ему не нравилось, что мы его балуем.

Я зашёл в магазин позвонить, а затем помог всем собраться — они собирались вернуться домой в субботу утром.

— Я пока не еду домой, — тихо сказал я.

Мама начала возмущаться, но отец остановил её.

— Мы вернёмся и привезём тебе машину. Надолго ты останешься?

— Я договорился об аренде до конца недели.

— Почему? — спросила мама.

— Мне просто нужно, не знаю, просто хочу побыть здесь какое-то время.

Я стоял и смотрел на удаляющиеся задние огни, а потом слушал тишину. Мне всегда нравилось быть здесь без телевизора, радио или музыки. Просто тишина. Я уже скучал по своей семье, но в этом месте было что-то такое, что заставляло меня оставаться. Не знаю, был ли это «свет».

Воскресенье я провёл, лежа в гамаке, который повесил между двумя дубами, просто покачиваясь и читая. Небо было чисто-голубым, но по мере того, как тени становились всё длиннее, оно помутнело. Я чувствовал перемену погоды и полагал, что к утру может пойти небольшой дождь.

Вечером я сидел на своём обычном месте в конце причала и смотрел, как небо окрашивается красным. Я знал, что будет дальше. Просто знал. Когда раздался первый треск, я улыбнулся. К третьему — уже громко смеялся.

— Черт, Кенни… Покажи мне летний огонь! — крикнул я озеру и своему потерянному другу.

Дождь лил всю ночь, и на утро я обнаружил на полу лужи — крыша протекла. Я съел немного хлопьев «Чурос» и отправился в магазин, чтобы позвонить домовладельцу. Он сказал, что сегодня же пришлёт кого-нибудь устранить протечки. Я вытер воду и вытряхнул воду из гамака, отвязал и перекинул через перила заднего крыльца, чтобы просох. Гроза исчезла так же быстро, как и появилась, и воздух был чистым и свежим.

Я порыбачил пару часов в лодке и вернулся, чтобы почистить двух рыбок, которых поймал на обед. Привёл себя в порядок и уже собирался проверить, высох ли гамак, когда услышал стук в дверь.

Моему разуму было не до этого. Я знаю, что хотел его так сильно, что чувствовал его вкус, но он НЕ МОГ стоять там и смотреть на меня через дверь. Мне хотелось плакать, смеяться и сбежать одновременно.

— Кенни? — прошептал я, зная, что этого не может быть, но надеясь, что так оно и есть, сердце колотилось. Он стоял, как и всегда — высокий, долговязый Кенни с каштановыми вьющимися волосами, загорелой кожей цвета осенних листьев и в потрёпанных штанах, босые ноги твердо стояли на досках крыльца.

— Привет. Это вам нужно починить крышу? — сказал он тем же мягким голосом Кенни.

Я знаю, что выглядел как идиот, замерев и не зная, нужен мне ремонт крыши или нет.

Наконец, мне пришлось это сказать.

— Кто ты?

— Дикон. Я здесь, чтобы починить вашу крышу.

О боже! Прикрыв рот рукой, я уставился на него. Парень был точной копией Кенни. Это должно быть его сын, тот самый, который прятался за материны ноги, когда я узнал о них обоих тем своим шестнадцатым летом.

— Ты сын Кенни?

— Да. Кенни был моим отцом. Он умер пять лет назад. Ты знал его?

— Мы дружили. В детстве я приезжал сюда отдыхать каждое лето.

В глазах мальчика вдруг что-то щёлкнуло.

— Ты Джей Ди?

Вы не представляете, как мне было приятно услышать это от него. Это означало, что Кенни что-то сказал обо мне, немного поговорил обо мне. Он не забыл.

— Да. Джей Ди, — сказал я и протянул руку сыну Кенни. Я бы хотел сказать, что в наших руках сверкнули молнии, запел хор ангелов, и мы упали на пол в безрассудной несдержанности… но не могу. Я почувствовал тепло, мягкость и, возможно, слишком долгое сжимание руки.

Мне нужно было всё обдумать. Помните меня? Тот, кто анализирует до смерти, пока не останется ничего, о чём можно было бы подумать. Прямо передо мной стоит копия человека, которого я хотел всю свою жизнь.

— Дикон, да?

— Да. Так ты хочешь, чтобы я начал прямо сейчас?

— Конечно. Тебе нужна помощь?

— Нет, я занимаюсь этим уже целую вечность.

— Значит, ты похож на своего отца?

— Да, наверное.

А потом он сказал самую смешную вещь.

— Мне это нравится. Никто не беспокоит. Я никуда не тороплюсь. Мне не…

Мы закончили хором: — …перед кем отчитываться, кроме самого себя.

Переглянулись и медленно заулыбались. Когда Дикон улыбался, его лицо обретало собственную жизнь. Кенни был рядом, но и Дикон тоже.

— Ты ЗНАЛ моего отца, да? — рассмеялся он.

— Да, он многому меня научил.

— Может, как-нибудь расскажешь о нём? — он посмотрел прямо в мои глаза; его карие глаза искали в них то, в чём я не был уверен.

Я оставил его работать, но, чёрт возьми, я считал каждый удар молотка и так прислушивался, не позовёт ли он, что чуть не вывалился из гамака. Я хотел было пойти посидеть на переднем дворе и посмотреть, как он работает, но — блин!

— Кажется, все поймал, — раздался его голос с заднего двора. — Если будут ещё утечки, позвони мне, ладно? — он не пошёл через двор, а я не встал.

— Сколько я тебе должен? — спросил я.

— Ты? Нисколько. Мистер Грили платит мне за содержание хижин.

Я знал, что не собираюсь играть в игру «О боже, что-то не так с моей раковиной» только для того, чтобы заставить его вернуться, и знал, что хочу, чтобы он вернулся.

Я не спрашивал себя, почему. Это будет позже, когда я всю ночь просижу над анализом.

— Мне бы очень хотелось поговорить с тобой о твоём отце, когда у тебя будет возможность. Он много значил для меня, и мне, честно говоря, нужно о нём поговорить.

Дикон на минуту замолчал и покачался взад-вперёд на носочках. Я закрыл глаза.

— Конечно, — наконец ответил он, как будто приняв какое-то важное решение.

— Ты живёшь в старом доме своего отца?

— Да, я работаю на мистера Грили, и он позволяет мне выплачивать его понемногу.

— Не хочешь зайти на гамбургеры завтра около шести?

— Было бы здорово. Увидимся, хм… Джей Ди.

Он минуту смотрел на меня, как будто хотел сказать что-то ещё, но потом повернулся на пятках и ушёл. Я услышал, как грузовик пронёсся по грунтовой дороге, и через пятнадцать минут увидел, что в конце причала Кен… Дикона зажёгся свет.

В ту ночь я долго сидел на краю причала, но на этот раз я смотрел на свет в конце причала Дикона. Не знаю, что я искал, но это заставило меня улыбнуться.

Следующим днём я был раздражён на себя за то, что вообще подумал, будто увидел в его глазах что-то, кроме чьей-то крыши, которую нужно починить. Я даже не знал, сколько ему лет, а тут я снова увивался за ним, как будто мне шестнадцать. Сколько было Кенни и сколько Дикону?

В шесть я услышал, как грузовик с рычанием остановился у входной двери. Я позвал его, чтобы он зашёл, когда услышал стук в дверь. Он захлопнул за собой дверь, в руках была миска с паста-салатом.

— Тебе не нужно было ничего приносить, — запротестовал я с широкой ухмылкой на лице.

Он очень хорошо постарался. Прям по-настоящему привёл себя в порядок. Исчезли обрезанные штаны и рваная футболка. На нём были лёгкие брюки и красная рубашка на пуговицах, отчего его волосы блестели.

Должен признаться, что я тоже постарался выглядеть поприличнее. И пусть я взял с собой не так много вещей, но у меня были чистые джинсы и зелёная футболка, которая, по словам Ники, делала мои глаза изумрудными. Ха!

— Захотелось. Я люблю готовить, но мне не для кого, — улыбнулся он.

Мы оба смотрели на всё, кроме друг друга, наконец я закончил раскладывать гамбургеры, добавляя горчицу, кетчуп… ну, вы знаете, кучу всего.

— Хочешь, поедим на улице? Думаю, дождя больше не будет.

— Конечно, — сказал он. — Я помогу всё это вынести.

Мы в дружеском молчании донесли еду до маленького деревянного столика на заднем дворе. Я развёл угли как надо, и гамбургеры приготовились очень быстро.

— Хочешь пива?

— Конечно. Спасибо. Давай я принесу, хорошо?

Бургеры были идеальными, салат из макарон — великолепным, пиво — холодным, Дикон был забавным, милым, умным и интересным, а я ждал, когда же упадёт второй ботинок. Бог никому не даёт два таких шанса. Мне было двадцать восемь, через два месяца исполнится двадцать девять. Мне нужно было взять себя в руки. Мы просто два парня, просто едим вместе, потому что один из них знал отца второго. Верно?

— Итак, — спросил я очень учтиво, да, конечно, правильно, — ты ходишь в школу? — боже, неужели я это спросил?

Дикон посмотрел на меня и сел глаза к переносице. Правда!!! Он скосил эти свои шоколадные глаза и сделал глупую рожицу.

— Ха-ха! Да, я учусь в средней школе…

— Прости, — вздохнул я. — Я не лишком хорош в наводящих вопросах.

Он улыбнулся, и всё пошло прахом:

— Через три месяца мне будет девятнадцать. Это ты хотел узнать?

— Да.

— ДЖЕЙ ДИ?..

— Да?

— Что это значит?

— Просто тупой, — быстро ответил я, как в детстве.

— Нет, правда, — переспросил он. Что-то было в его глазах, в его голосе. У меня всё пошло кувырком.

— Это важно?

— Да. Думаю, да.

— Джошуа Дэниел. Я не могу использовать ни то, ни другое имя, поэтому мои отцы сократили его до Джей Ди.

— Почему ты не можешь использовать свои имена? — свет смягчился, и солнце начало создавать свою ночную радугу на озере.

— Джошем звали брата отца, и ему слишком больно называть меня так. Он думал, что сможет, но не смог. Дэниел — это имя моего папы Ди, а двух Дэнни быть не может.

— Можно я буду звать тебя Джош?

— Зачем?

— Не знаю. Может быть, потому что никто больше так не называет.

— Конечно, наверное. Если я не отвечу, кричи «Дуфи», — знаю, что глупо, но он мог бы назвать меня мусором прямо сейчас, и я бы только усмехнулся. Он просто самый дружелюбный парень в мире или он флиртует? Я уже говорил, что мой гей-радар — полный отстой, и я никогда им не пользуюсь и не доверяю ему.

— Итак, расскажи мне о моём отце. Как вы дружили?

Это превратилось в пару часов смеха над маленьким тупым Джей Ди и всеми вещами, которых он не знал. Как Кенни показал мне как разводить костёр, как ловить червей и мочиться по высокой дуге через стену, как нанизывать карты на спицы велосипеда.

— Хотел бы я узнать его тогда, пока он не стал таким тихим и грустным.

— У него были тяжёлые испытания, — мягко сказал я.

— Он много говорил о тебе. Он скучал по тебе, я думаю.

— Я скучал по нему больше, чем могу сказать. Он помог мне повзрослеть. Дикон, если уж на то пошло, я любил твоего отца. Он был особенным.

— Я бы хотел, чтобы…

— Что ты хочешь?

Он опустил голову и уставился на свои руки.

— Я лучше пойду. Завтра у меня много работы, — он быстро встал и начал убирать со стола.

— Не беспокойся об этом. Я займусь этим позже.

— Спасибо за бургер. Он был великолепен, — пробормотал он и повернулся, чтобы уйти.

— Дикон? — он снова повернулся ко мне. Пожалуйста, Боже, дай мне всё сделать правильно. — Ты знаешь про свет в конце своего причала?

— Ага.

— Твой отец говорил мне всегда искать свет. Когда становится слишком тяжело, нужно искать свет. Я так и делал всю свою жизнь. Видишь мой свет в конце моего причала? Когда тебе захочется загадать желание или когда в голове всё перепутается, посмотри на свет.

Он бросился ко мне и крепко обнял на секунду, а потом убежал. Не знаю, напугал я его или успокоил. Я лишь пытался сделать то, что делал Кенни — заставить плохое уйти. Я не знаю, что именно плохо у Дикона, но я не хочу повторять ошибок, которые совершил со мной Кенни.

Я не видел его два дня, а потом только в магазине.

— Привет.

— Привет. Мне очень понравилась компания прошлой ночью.

— Джош, — мягко сказал он. — Не то чтобы я не хотел возвращаться, но…

— Я понимаю. Всё в порядке, — я понятия не имел, но он выглядел расстроенным.

— Нет, я не думаю, что ты понимаешь.

— Ты хочешь мне рассказать?

— Нет.

— Ну, если передумаешь, в холодильнике есть холодное пиво.

Я не знал, что ещё сказать. Я не знаю, что он хотел мне сказать или не сказать. В лучшем случае я имею право быть совсем неучем.

Я собирался уезжать в субботу, а пятничный день провёл за уборкой и размышлениями. Я продолжал считать на пальцах, как ребёнок: 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29… Девятнадцать через три месяца, двадцать девять через два месяца. Это было похоже на мантру, крутившуюся у меня в голове. Это было слишком много, это были годы, это были минуты, это был Дикон. Я должен был отпустить это.

Я шёл домой, смотрел на свет на крыльце и надеялся, что с ним всё в порядке.

Это было так глупо. Он даже не был геем. Если бы я сказал это, он бы с криком убежал в ночь. Ему нужен был друг, такой же, как я, нет, не такой, как я, но ему нужен был друг. Я не знал, смогу ли я это сделать. Слишком многого хотел, слишком много терять. Лучше пойти домой и отполировать ещё несколько досок. Да… Никто не беспокоит меня, не торопит. Не перед кем отчитываться, кроме себя. Вот и всё.

В пятницу вечером, когда солнце уже садилось, я услышал, как подъехал его грузовик. Он постучал в переднюю дверь, и я позвал его выйти на причал. Я почувствовал, как он на минуту встал у меня за спиной, а потом устроился рядом, но не слишком близко.

— Ты уезжаешь?

— Да, завтра утром. Мне пора возвращаться.

Небо было туманно-красным. Стояла сильная жара, в воздухе витал запах жасмина. Когда я вспоминаю те ночи на озере, я всегда чувствую запах жасмина. Я повернул голову, чтобы посмотреть на Дикона, и увидел его. «Не сейчас, — мысленно простонал я. — Позволь мне уйти». Но никто не говорил, что боги добры. Раскалённая молния озарила небо, рассекая облака, словно какой-то король-воин, размахивающий мечом.

— Фейерверки, волшебные колечки и магия, — пробормотал я.

— Летний огонь, — вздохнул Дикон.

Тогда я понял, что в своё четырнадцатое лето, когда я впервые увидел это с Кенни, ему был двадцать один год, и я любил его. Любил его самым чистым, самым смелым, самым невинным сердцем.

— Джош? — вздохнул он.

— Да?

— Возвращайся.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Я уставился на него и получил ответ, который так долго искал. Может ли это произойти так быстро? Так быстро, как молния перебегает от одного облака к другому?

— Вернусь, — услышал я свои слова. — Следи за светом.

Я хотел сказать больше, сделать больше, но сейчас было не время. Мне нужно было подумать. Ему нужно было подумать. Время меняет всё. Мы все это знаем. Сомнения, страхи, они проникают внутрь и затуманивают всё. Нам нужно было подумать, пока не случилось то, чего уже не исправить.

Он пошёл прочь, вверх по причалу. Я услышал, как отъезжает грузовик, и понял, что вернусь. Но не к Кенни. Его уже не было. Я вернусь за Диконом.

Часть IV

Обратная дорога была безумной. Я метался из крайности в крайность. Я слишком стар. Он слишком молод. Я влюблён в призрака. Ему нужен его отец. О чём я думал? Думал ли я вообще?

Я увидел свет на крыльце и понял, что отцы подошли и включили его, чтобы проводить меня домой. Мои отцы. Мне нужно было поговорить с ними. Никогда ещё я не был так рад, что они есть в моей жизни. Что, если бы мне не с кем было поговорить, никому не было бы до этого дела? Я занёс своё барахло в дом и открыл все окна, чтобы проветрить помещение. Я спустился в магазин и проверил, всё ли под контролем у Джонни, а потом пошёл вдоль пляжа, собирая все мысли, которые только мог найти.

Я всегда был другим. Я всегда гордился своей семьёй, а иногда и собой, но я хотел этого. Я очень сильно этого хотел. Это было правильно.

Как я, самый нерешительный человек в мире, мог быть так уверен в этом?

Наконец я повернулся к большому дому. Через широкое окно я видел, как они танцуют под медленную мелодию, звучащую из CD-плеера. Мой отец всегда говорит, что так он навёрстывает время танцев с папой Ди за все те, которые они пропустили. Я хочу такой же любви. Я хочу танцевать так же.

— Привет, папочка, — сказал я, прервав их танец. Я знал, что они не будут возражать: у них впереди ещё много танцев. Папа Ди поцеловал папу, и они раскрыли объятия, чтобы обнять меня.

— Хорошо провел время?

— Да. Мне нужно поговорить, — отец посмотрел поверх моей головы на папу Ди. — С вами обоими, — вздохнул я.

— О-о-о, большая проблема, — улыбнулся папа Ди. — Ему нужны два мнения.

— Я вроде как встретил кое-кого.

— На этой неделе? На озере?

— Да… но я будто всегда его знал или что-то в этом роде.

Мы вышли на пляж, чтобы посидеть на «разговорном бревне». Наши самые серьёзные разговоры всегда происходили именно здесь.

— Ладно, Джей Ди. Выкладывай.

— Не кричи, пока не услышишь всё, — предупредил я.

— Разве я когда-нибудь кричу?

Папа Ди рассмеялся, когда я бросил на него недоумевающий взгляд и сказал:

— Ну, начинай, малыш. Я сделаю так, что он будет молчать до тех пор, пока ты не закончишь. — Отец изогнул бровь в сторону папы Ди.

— У меня протекла крыша, и кое-кто пришёл её починить.

— И этот кое-кто?..

— Дикон, — вздохнул я.

— А-а-а. У нас есть имя.

— Не всё так просто, — сокрушался я. — Дикон — сын Кенни.

Я ждал гневных слов.

Вместо этого отец мягко сказал: — Сын Кенни? Сколько ему сейчас?

— Восемнадцать, через два месяца будет девятнадцать. Это неправильно, я знаю, что это неправильно. Но я не знаю, что делать, что думать.

— Ты ему небезразличен?

Я ещё не сформулировал это в голове, и мне было страшно произносить это вслух, но…

— Думаю, да.

— Это из-за Кенни, Джей Ди?

— Сначала я так думал, когда впервые увидел его, но… То, как Дикон улыбается, как смеётся, как смотрит на всё, как заставляет меня чувствовать себя… — я остановился, чтобы перевести дыхание. — Нет, он просто Дикон.

— Что ты хочешь от него? То, что Кенни забрал у тебя?

— Что ты имеешь в виду, папа Ди?

— Дорогой, Кенни украл твой выбор. Он не верил в себя, поэтому выбрал лёгкий путь.

Что папа Ди имел в виду?

— Объясни, пожалуйста, — попросил я.

— Много лет назад, когда мы все сидели на причале и ты плакал, потому что Кенни женился и завёл ребёнка, он рассказал нам о своих чувствах. Он не произнёс ни слова, но всё это было написано на его лице. Ты не видел, как ему было больно, а мы не говорили тебе. Лучше бы ты никогда не знал.

— Чего не знал, папа Ди?

— Как сильно он заботился о тебе. Но он никогда бы тебе не сказал, и ты потратил бы годы на поиски того, что он обещал, но так и не дал.

— Но он же не был геем!

— Был. В глубине души он им был, но у него не хватало сил сказать об этом, а вы оба были слишком молоды, чтобы понять.

Слишком молоды.

— Значит, мне нужно отступить, верно? Я был слишком молод, Дикон сейчас слишком молод, — я почувствовал, как слезы застилают глаза.

— Джей Ди, тебе только что исполнилось шестнадцать. Дикону — почти девятнадцать. Это большая разница. Он закончил школу и самостоятелен. Думаю, вам есть о чём поговорить.

О чём поговорить! Мы даже ничего не сказали. Он, скорее всего, думает, что я больной дурак, который только и говорит об огнях, фейерверках и жасмине.

— Ты собираешься вернуться?

— А стоит ли?

— Тебе решать. Мы тебя вырастили. Ты выбираешь свою жизнь. Мы всегда поддержим тебя.

— Поговори с ним, Джей Ди. Скажи, что ты думаешь. Ты забыл, что творится в голове у 19-летних? — папа Ди хихикнул. Да, в его возрасте мужчина всё ещё хихикает. — Он горячий?

Я вздохнул и закатил глаза. Они никогда не изменятся.

Мне нужен был «Ксанакс»<footnote>сильные успокоительные</footnote> или одна из тех таблеток, от которых всё расплывается, и ты не можешь думать. Но чем больше я боролся с желанием не думать, тем больше думал. Вы ведь знаете, как это бывает, верно? К среде я был разбит. Как будто его не было рядом много лет, но я должен был разобраться с этим в ближайший день или около того.

Звонок домовладельцу, и я снял домик на выходные. Я собрал достаточно еды для целой армии и выжидал время, чтобы закрыть магазин и получить ещё одно ободряющее объятие от своих отцов.

— Просто поговори, Джей Ди. Только так всё получится. Если ты хочешь чего-то добиться, не надо бросать всё на полпути.

— Боже правый! — я закатил глаза от неудачного выбора слов. — Он может даже не быть со мной на одной волне, папочка.

— Вот почему поговорить было бы очень мудро, не так ли? — ответил он, засунув язык за щёку и бросив на меня взгляд. — Не будь дураком.

Когда я уезжал, направляясь к озеру, я видел, как они стоят на крыльце, обнявшись. Как будто я всегда знал их… такими, какими они будут всегда.

Часть V

Я приехал на озеро запоздно, пять часов езды без остановок. Совершенно вымотанный и с окаменевшими мышцами, я вышел из машины и потянулся руками вверх и назад, за голову, чувствуя, как напряжённые мышцы расслабляются. Я всё думал и думал о том, как бы связаться с Диконом, ведь у него нет телефона, а есть ли у него сотовый? И я задавался вопросом, действительно ли он хочет, чтобы я вернулся. Возможно, он уже пожалел, что сказал мне об этом.

Я разложил продукты и оставил всё остальное на утро. Всё, чего я хотел — узнать, хочет ли он увидеть меня снова. Я был похож на маленького ребёнка, которому предстояло публичное испытание «покажи и расскажи» и он до смерти боялся неодобрения и насмешек. Так и я полностью раскрывал свои чувства, рискуя, что меня засмеют, накричат или бог знает что ещё.

Я решил оставить всё на усмотрение Дикона. Если он захочет увидеть меня, то придёт. Я подошёл к концу причала и увидел лишь черноту на воде. Вот и всё. Я щёлкнул выключателем, и мой фонарь засветился жёлтым светом на тёмной воде.

Я повернулся, чтобы вернуться в дом, но тут заметил вспышку ответного света на противоположной стороне. Я громко рассмеялся, когда тот трижды мигнул и погас.

— Привет, Дикон, — прошептал я.

Давай посмотрим… Итого пятнадцать минут вокруг озера… Насколько ты можешь быстрее? Я сел на край причала, вслушиваясь в тишину, голова закружилась, когда я услышал дребезжание старого белого грузовика спустя минут восемь.

— Привет, Джош, — он устроился рядом, не на мне, но рядом.

— Привет, Дикон, — мне нравилось просто произносить его имя.

— Ну что, ты вернулся?

— Ха-ха! Нет.

— Заткнись! — он шлёпнул меня по руке, и я рассмеялся в ответ.

— Ты сам меня попросил.

Его лицо помрачнело.

— Ты не хотел?

«Боже, да», — подумал я.

— Ты просил, — повторил я.

Его глаза сверкнули.

— Значит, ты сделаешь всё, что я попрошу?

— Смотря что, — ответил я, наблюдая за тем, как он сморщил нос, когда ухмыльнулся. — Я не буду бегать голым по улицам Уилмингтона; не буду есть живых слизней; не буду голосовать за консерваторов; не буду…

— Ладно, ладно, — рассмеялся он.

— Но, — мягко сказал я, — я приду, когда ты попросишь, — он склонился к моей руке, и я так же естественно обвил её вокруг его плеч. Несколько минут мы сидели молча, наблюдая, как крошечные белые мотыльки кружат вокруг жёлтого фонаря, врезаются в горячую лампу и поджариваются в поисках солнца.

— Я разговаривал с твоим светом, — пробормотал он.

— Что ты сказал? Загадал желание, как хотел?

— Да.

— Мне придётся держать тебя вверх ногами и вытряхивать это из тебя? — поддразнил я.

— Нет, — он прижался ближе в эту тёплую летнюю ночь и испустил глубокий вздох. — Неужели чувства могут возникнуть так быстро, Джош?

— Какие чувства, Дикон? — я был уверен, что знаю, но мне нужно было услышать, как он это скажет. Мне это было очень нужно.

— Я… — он запнулся, — ты мне нравишься. Я хочу быть с тобой. Я не мог перестать думать о тебе всю неделю.

Боже, это было больно.

— Как я тебе нравлюсь, Дикон?

— Я знаю, ты считаешь меня ребёнком, но это не так.

— Я не считаю тебя ребёнком. Я считаю тебя красивым молодым человеком.

Господи, неужели это было правильно? Не могу поверить, что теперь я играю роль Кенни. Я не хотел, чтобы всё обернулось так, как тогда, много лет назад.

— Ты мне нравишься, Джош. И знаешь, как ты мне нравишься.

Ладно, Джей Ди, возьми этот разговор в свои руки.

— Ты хочешь сказать, что ты гей, Дикон?

Нужно помнить, что мы оба ходим по незнакомой земле, и любая форма тонкости или хладнокровия вылетала в окно.

— Твой отец рассказал мне кое-что, когда мне было четырнадцать лет, Дикон. Когда я сказал ему, что пытался нравиться девушкам и у меня ничего не получалось, он ответил: — Ты любишь того, кого любишь; ты хочешь того, кого хочешь. Я всегда считал это правдой.

Эти слова, казалось, успокоили Дикона. Он вздохнул, и я понял, что он крепко задумался.

— Джош?

— Ммм? — для него было так естественно находиться в круге моей руки.

— У тебя было много… ты знаешь… любовников?

Я молча сидел минуту, подбирая слова.

— Нет, у меня никогда не было любовника.

Он повернулся, широко раскрыв глаза, и уставился на меня.

— Хочешь сказать, у тебя никогда не?..

— Да, любил, но никогда ни в кого не влюблялся.

Я почувствовал, как он просиял, и это заставило меня улыбнуться.

— Расскажи мне о том, что такое любить кого-то, Джош.

Я подумал о своих отцах и о том, что у них есть. Я вспомнил Кенни и о том, что чувствовал к нему. Я подумал о тёплых телах, которыми я наслаждался, и наконец сказал:

— Любить кого-то — это открывать своё сердце, рисковать болью, рисковать всем. Дать кому-то власть причинить тебе боль и молиться, чтобы он никогда этого не сделал. Мои отцы любят именно так.

— А что насчёт моего отца?

— Я любил его так, как щенок любит своего мальчика, наверное. Следовал за ним повсюду. Вознёс на такой высокий пьедестал, что у меня шла носом кровь, когда я смотрел вверх. Но такой любви, как у моих отцов, у меня никогда не было.

— Ты хочешь этого, Джош? — его голос был мягким, а руки скользнули вокруг меня.

Момент истины.

— О да, я хочу этого. Хотел с тех пор, как мне было восемь лет и я понял, что такое мечтать.

Я почувствовал его движение, и он повернулся ко мне лицом, руки легли на старые доски по обе стороны от меня. Шоколадные глаза пытались заглянуть мне в душу.

— Ты доверяешь мне, Дикон?

— Да.

— Почему?

— Я знаю, что ты хороший, добрый, весёлый — всё, чего я когда-либо хотел.

Больше слов не было. Я скользнул руками к его спине и притянул его к себе, чтобы найти его рот. Боже, на вкус он был как мята, содовая и Дикон, как я и предполагал. Я почувствовал, как его губы прижались к моим, а его руки схватили мою рубашку, пытаясь придвинуть ближе. Я открыл глаза и увидел, что его карие смотрят на меня.

Рассмеявшись, я толкнул его.

— Что ты делаешь?

— Смотрю, как ты целуешь меня, — улыбнулся Дикон.

— Ну, закрой их на минутку. Потом можешь смотреть на меня сколько угодно.

Он нахально закрыл глаза и наклонил голову в сторону, ожидая. Я смотрел на его лицо, ресницы лежали на раскрасневшихся щеках, уголки губ изогнулись в мягкой улыбке, ожидая меня.

— Поцелуй меня, — вздохнул он.

Я обнял его, и мы сидели в теплом ночном воздухе, целуясь, шепчась и хихикая, пытаясь узнать друг друга, пытаясь понять, к чему это приведёт.

Навалившись на меня, он прильнул к моим бёдрам и распластался по мне, пытаясь выровнять дыхание. Нащупав мелкие завитки на его затылке, лениво накрутил на пальцы.

— Джош, я хочу… — начал он, водя пальцами по моей груди.

— Не больше моего, малыш.

— Тогда?.. — он вскинул на меня свои большие карие глаза.

Было много «неопровержимых доказательств» того, что мы говорили об одном и том же желании, но моё тело воевало с моим разумом. Вы точно знаете, что моё тело кричало мне в ухо, но мой разум, моя совесть — этот мелкий чел с нимбом, что вечно сидит у вас на плече и шепчет: «Думай», определённо шептал: «Не спеши, Джей Ди. Убедись». Я попытался подобрать нужные слова.

— Я хочу узнать тебя получше, Дикон. Не хочу начинать с финишной черты и идти назад.

Он нахмурился, а затем на его лице расцвела прекрасная улыбка.

— Ты имеешь в виду?..

Папа Ди велел мне поговорить с ним. С трудом подбирая слова, я сказал:

— Я искал что-то своё несколько лет. И хочу думать, что, возможно, наконец нашёл.

Он опустил голову, а когда я поддел пальцем его подбородок и приподнял лицо, в его глазах мерцали слёзы.

— Ну, хорошо, Джош. Да, нашёл. Ты ведь знаешь, что я бы набросился на тебя прямо в эту секунду, верно?

Что ж, это разрушило напряжение, установившееся между нами, поцелуи превратились в щекотку, а щекотка — в смех.

— Значит, мы должны ходить на свидания и всё такое, и я должен ждать до третьего, чтобы… упс, нет… я уже поцеловал тебя, — поддразнил он.

— Нет, никаких шаблонов, галочек и вычеркнутых строчек. Я придумаю для нас что-нибудь получше, — тихо сказал я.

Дикон растянулся на мне, лежавшем на краю причала, и ответил:

— Может, я и молод. Может, я и не сделал столько, сколько ты, но знаю, я действительно уже знаю, что нет ничего лучше. Ты не обидишь меня?

— Боже, нет!

— Ты думал обо мне на прошлой неделе?

Господи, почему так страшно говорить правду? Потому что, когда ты это делаешь, то открываешь себя для боли.

— Да.

— А я думал о тебе всю неделю без остановки. Не мог дождаться, когда ты вернёшься на выходные.

Я не мог не спросить: — А что для тебя означало моё возвращение?

Дикон улыбнулся своей лукавой улыбкой, в которую я был совершенно влюблён.

— Это значит, что ты, дружок, о-о-очень похож на меня, — он хихикнул, и я пропал. Мне хотелось просто положить его в карман и выбросить ключ… а-ха-хах! Я даже не знаю, что я говорю.

— Хорошо, через сколько «свиданий» я смогу прикоснуться к тебе? — невинно спросил он.

Когда я потерял контроль над ситуацией? Когда эти шоколадные глаза начали управлять шоу? Почему я ухмыляюсь как идиот?

— Хм, — размышлял я. — Может, к августу или сентябрю?

— Ни за что! — фыркнул он и вскочил. — Ты так долго не протянешь. Можно я останусь с тобой на ночь? Нам не нужно ничего делать. Я могу просто пообниматься с тобой.

Я посмотрел на него и закатил глаза.

— Ты такой говнюк, Дикон Филлипс.

— Знаю, но решил попробовать, — хихикнул он.

Мы подошли к дому, и он потянул меня к задней двери. Я потянул его к грузовику. Мы толкались и тянули друг друга, и к тому времени, как добрались до грузовика, оказались приклеены друг к другу, как липучки.

— Уверен? — пробормотал он.

— Уходи, — простонал я. — Иди домой, отродье.

Ещё несколько поцелуев, и я затолкал его в грузовик. Это было больше, чем я ожидал, гораздо больше, и я даже не уверен, что не хочу пересечь эту финишную черту прямо сейчас.

Высунувшись из водительского окна, Дикон улыбнулся своей улыбкой и сказал:

— Завтра вечером. У меня дома. По моим расчётам, это будет наше второе свидание. Хм, а что можно на втором свидании? Думай, Джош, — он завёл грузовик, но затем потянул меня за рубашку, чтобы притянуть ближе. — Могу я открыть тебе секрет?

— Ага.

Он лизнул моё ухо и прошептал:

— Ты прекрасен, — завёл двигатель и уехал, оставив меня с диким возбуждением, абсолютно разбитым и безумно влюблённым. Как может один мальчик завладеть сердцем одного мужчины настолько, что мир остановился?

Весь следующий день я бездельничал, желая, чтобы он был здесь, зная, что он работает, чинит чей-то водосток, чьи-то ступеньки, чьи-то вещи. У меня был соблазн пойти и сломать что-нибудь, чтобы он пришёл и починил это. Нет, черт возьми, это были мои правила! Но, боже, как же трудно было их соблюдать.

Около половины пятого зазвонил мобильный. Определитель показал неизвестный номер.

— Алло?

— Джош… приезжай пораньше… приезжай сейчас… Я только что вернулся и не могу терпеть, пока ты приедешь.

Я рассмеялся.

— Я тоже, это был самый длинный день. Откуда у тебя мой номер?

Он хихикнул.

— Позвонил боссу и сказал, что мне нужно проверить твою крышу.

— Хитрый дьявол. Дашь мне время привести себя в порядок?

— Это потому что нам может понадобиться… касаться? — засмеялся он.

— Может быть.

— Тогда разрешаю, но поторопись.

— Принести что-нибудь?

— Себя.

Начищенный и сияющий, я проехал несколько миль, напевая и улыбаясь. Никогда раньше я не чувствовал себя так, как сейчас — живым и возбуждённым.

Я подъехал к дому Филлипсов, старому дому Кенни, и увидел, сколько работы вложил в него Дикон. Дом выглядел отлично, вдоль дорожки росли зелёные кусты, кругом пестрели яркие цветы. Он покрасил стены в серый цвет с жёлтой отделкой, и теперь дом выглядел уютным и прочным. Причал тоже обновили: гладкие свежие доски и гирлянды из крошечных фонарики, протянутых от столба к столбу. На лужайке росла рожь, а на подстилке у входной двери лежал великолепный угольно-чёрный кокер.

Дикон вышел через парадную дверь, ещё более красивый, чем вчера.

Белые обрезанные штаны демонстрировали длинные загорелые ноги, а крепкие мускулистые руки и грудь скрывал белый пуловер A&F. Босые ноги, волосы ещё влажные после душа — он воплощал все мои мечты. Улыбка на его лице вторила моей.

— Привет, — улыбнулся он, подпрыгивая на месте и направляясь к машине.

— И тебе привет, — усмехнулся я. — Ты выглядишь… — я замялся.

— И вполовину не так хорошо, как ты, — ответил он.

У меня о-о-очень большие проблемы. Этого просто не может быть! Все это ищут и не находят. Никому не выпадает такой шанс. Я подумал о своих отцах и понял, что ошибаюсь. Немногим, но это удаётся.

Внезапно почувствовав неловкость, Дикон отступил назад.

— Что?

— Ничего, — пробормотал он, цепляя пальцем ноги траву.

— Иди сюда, милашка.

— Да! — засмеялся он и бросился в мои объятия. Под жарким солнцем поцелуи были такими же сладкими, как и в прохладном ночном воздухе. Это определённо было что-то.

Он взял меня за руку и потянул к дому. Он явно гордился тем, что сделал. Стены были выкрашены в мягкий сливочный цвет, уютная мебель из натурального дерева и большие овальные половики на деревянном полу.

— Это здорово, я имею в виду, очень здорово, — похвалил я его, обернувшись кругом. Это действительно было здорово. Моё восхищение этим мужчиной-ребёнком возросло, когда я увидел, что он умеет делать своими руками.

— Я нахожу старую мебель, зачищаю поверхность, чиню и оставляю в натуральном виде, — он широко улыбнулся моим словам. — Мистер Фридлих дал мне краску, а мама оставила ковры. Мне нужно было только содрать тёмно-зелёную краску с полов. Он наблюдал, как я робко оглядываюсь по сторонам. — Я хочу, чтобы тебе здесь понравилось.

— Мне здесь нравится, — вот что ответил я.

«Я люблю тебя» — вот что хотел сказать я.

— Пойдём, посмотришь кухню, причал и всё остальное. Он тянул меня то в одну, то в другую сторону, и я искренне охал и ахал над каждой мелочью. Это был ДОМ. Я никогда так не старался над своим маленьким домиком на пляже, это было просто место для ночлега.

— Это моя спальня, — вздохнул он, открывая дверь. Сердце заколотилось, я с трудом взглянул на кровать с изголовьем из тонких веретенообразных спиц и покрытую сине-жёлтым лоскутным одеялом. Другой маленький голосок, не моя совесть, а малыш с рожками и маленьким шипастым хвостиком, прошептал: «Он хочет этого. Ты хочешь этого. Не будь дураком».

Я тряхнул головой, чтобы сбросить искусителя с плеча.

Дикон посмотрел на меня и снова на кровать. Я положил руку ему на лицо и провёл большим пальцем по нижней губе.

— Скоро, — мягко сказал я. Он наклонился и нежно поцеловал меня. Мне кажется, я слышал, как бьются наши сердца.

У него был маленький телевизор, магнитофон и небольшая стопка компакт-дисков. Я увидел приставку и взял её в руки.

— Вау, я хорошо разбираюсь в старых играх, — вспомнились часы, проведённые за игровыми автоматами в торговом центре.

— После ужина устроим поединок, — ухмыльнулся Дикон. — Я надеру тебе задницу.

— Ни за что на свете, приятель, — похвастался я.

Ужин был очень вкусным. Неужели нет ничего, чего он не умеет?

— Когда ты это приготовил?

— Встал пораньше и всё, — покраснел он. Он действительно покраснел. — У меня были небольшие проблемы со сном прошлой ночью. — Ещё одна волна румянца. Если он станет ещё симпатичнее… Черт возьми! Если он станет ещё симпатичнее…

— Ну ладно жареная курица и паста-салат, но пирог?

— Тоже я. Меня бабушка научила.

— Когда-нибудь ты станешь просто потрясающей женой, — поддразнил я его.

— Может быть, — усмехнулся он из-под своих о-очень длинных ресниц.

Мы играли в «Пакман» и «Донки Конг», и он каждый раз побеждал меня.

— Раньше я был хорош в этом, — возмущался я, щелкая джойстиком вправо и влево. — Может, он барахлит?

— Всё работает, — ворчал Дикон. — Ты просто вонючка.

— Что? Так давай махнёмся! Думаю, твой получше моего или что-то в этом роде.

Я увидел, как Дикон прикусил нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— Ну, — хмыкнул он, — может, и лучше, но ты его не получишь.

Когда я осознал сказанное, то разразился хохотом.

— Ты, маленький дьявол, отдай его мне! — он взвизгнул и спрятал джойстик за спину.

— Ни за что, Хосе. Мой лучше. Ты сам сказал.

Казалось, воздух высосали из комнаты. Я держал его руки в своих, Дикон боролся, смех срывался из его губ, и тут я захотел этот «джойстик» так сильно, что перехватило дыхание.

— Пожалуйста? — тихо сказал я. И это «пожалуйста» включало в себя гораздо больше, чем любая игрушка.

Моё дыхание участилось, а глаза Дикона расширились и вспыхнули вожделением.

— О да.

Я уложил его на плетёный коврик и коснулся лица.

— Я хотел бы прикоснуться к тебе сейчас.

Он вздохнул и приложил мою руку к своему сердцу.

— Вот здесь ты касаешься меня прежде всего.

Я не заслуживал этого. Я никогда не хотел ничего так сильно. Достаточно было просто прикоснуться к его лицу, к этому смеющемуся, очаровательному, озорному красивому лицу. Он вывел меня из задумчивости, медленно расстегнув пуговицу на своих обрезанных штанах.

— Пожалуйста? — прошептал он, выгнувшись мне навстречу, показывая, чего хочет.

Я чувствовал себя так, будто открывал самый большой, самый красиво завёрнутый подарок под рождественской ёлкой. Радость заключалась в том, что на нём было написано: «Для Джей Ди».

Рука потянулась к молнии.

— Твоя рука дрожит, — вздохнул он и положил ладонь поверх моей. — Я хочу этого, — он потянул молнию вниз, и белые трусы сверкнули на фоне загорелой кожи. Я делал это раньше, но мне никогда не хотелось плакать от простого желания, которое я видел в его глазах и чувствовал в своём сердце.

Стянув с себя шорты, он отбросил их в сторону и замер, выжидая. Я видел, как он возбуждён, насколько готов, уже мокрый. Он хотел, чтобы я любил его. Я запустил пальцы под резинку и спустил его трусы вниз, плоть вырвалась на свободу. Дикон нетерпеливо сбросил их и замер, раздвинув ноги, ожидая меня.

В то мгновение я пожалел, что не умею рисовать и не смогу навечно запечатлеть эту картинку в памяти. Ни закат, ни водопад, ни сад — ничто и никогда не было столь прекрасным, как выражение этого лица, в ожидании моих прикосновений.

— Я ждал тебя всю свою жизнь, — прошептал он.

Я наклонился и коснулся его — шелковистого, гладкого, твёрдого и пульсирующего. Мой мальчик, мой Дикон.

— Я тоже ждал тебя. — Я медленно взял его в рот и наслаждался им, ублажал его, любил его.

Он вздыхал, стонал, хватал меня за волосы и дёргал. Я целовал его ноги, везде, куда мог дотянуться, и возвращался к тому, чего он так жаждал. Медленно и легко, сколько угодно времени. Так тепло, влажно…

Пока он жалобно не прошептал:

— Джош, заставь меня кончить… О боже, дай мне кончить.

После я лег рядом с ним и притянул к себе, всё ещё смакуя его вкус на языке. Он поцеловал меня и попробовал себя.

— Джош? — задыхаясь, произнёс он.

— М-м-м?

— Позволь мне?

Я хотел. Я надеялся.

— Пожалуйста.

Он волновался больше чем я. Почти скрутился от возбуждения и рвал с меня джинсы. Я рассмеялся, но не над ним, а над тем, как сильно он меня хотел.

Он дёрнул за рубашку, и я стянул её через голову. Он издал протяжный вздох.

— Боже, хочу съесть тебя на десерт.

— Это возможно, — усмехнулся я. — Нужна ложка?

— Нет, — хихикнул он, — думаю, я справлюсь.

Солнце уже зашло, а мы всё ещё лежали на ковре, залитые лунным светом. Я видел, как светится белая футболка Дикона, когда он стягивал с меня кроссовки и джинсы.

— Джош?

— Да?

— Возможно, я не так хорош, как ты, — он нервничал.

— Тише, милый, — прошептал я, зная, что, что бы он ни сделал, это будет лучше, чем всё, что я когда-либо чувствовал. Он спустил с меня трусы, и я почувствовал, как меня обдало ночным воздухом. Он устроился между моих ног и откинулся назад.

— Что?

— Просто смотрю.

Я почувствовал, как его пальцы коснулись меня, большим пальцем он растёр образовавшиеся капли. Он поднёс пальцы ко рту и медленно слизнул. Его глаза потемнели. Исчез смешливый мальчишка, Дикон был таким же мужчиной, как и я. Он наклонился вперёд и окунул меня в сладкий горячий поцелуй, и я умер. Спина выгнулась дугой, я не мог дышать. Я почувствовал, как одна рука легла мне на грудь, потянув за сосок, а другая погладила между ног. Мои глаза расширились, и я старался не закричать, настолько сильными были ощущения. Я пытался оторвать его от себя, чтобы он остановился. Он впился в мою кожу, и я кончил — горячо и быстро.

Он подтянулся повыше и растекся по мне, лишь на секунду замерев, чтобы сбросить с себя футболку.

— А-х-х, кожа к коже, — вздохнул он. — Момент был испорчен, когда холодный мокрый нос ткнулся в мою руку.

— Отстань, Джек. Он мой. Найди себе мужика, чтобы слюнявить его, — засмеялся Дикон и оттолкнул кокера от меня.

— Джек?

— Ну, сокращённо от Джексон. Школьный друг, который подарил мне его. Давай поплаваем?

— Что? — сонно сказал я. — Что?!

— Вставай, старик, — поддразнил он. — Мне кажется, я могу пробежать вокруг озера за пять секунд.

— Давай. Я буду здесь, когда ты вернёшься, — я рассмеялся.

— Дж-о-о-о-ш-ш! — вернулся мой милый маленький дьяволёнок.

— Да, Дикон?

— Ну пойдём, поиграй со мной в воде.

Разве можно сказать этому «нет»? М-м-м, не уверен.

Мы нырнули с конца причала, нашли друг друга в воде и — «поиграли». Я никогда не чувствовал себя таким живым. Он нырял под воду, брал меня в рот и заставлял кончить — нет, не так, позволял кончать снова и снова.

— Останься со мной.

Мне хотелось пообещать, что — навсегда.

— Да.

Ночь была тёплой, кровать — мягкой, Дикон — твёрдым и тёплым одновременно, и я чувствовал запах жасмина. Я начал думать, надеяться, представлять, что, возможно, по какой-то счастливой случайности у высших мистических сил произошел сбой, и я наконец держу мою жизнь в своих руках.

Воскресное утро принесло солнечный свет, проникающий в окна, и реальную жизнь в страну чудес, в которой мы блаженствовали прошлой ночью. Я остался собой, а он — Диконом, но всё стало по-другому. Что-то мы скажем сегодня?

Я наблюдал, как он просыпается: шевелит носом и отталкивает палец, которым я его щекочу. Фыркает, морщится, издает поистине ужасающий зевок и закидывает руку на меня, тотчас прянув назад, поняв, что в кровати не один.

— Доброе утро, Дикон, — рассмеялся я.

— Ох… — улыбнулся он своей огромной улыбкой Дикона. — Это был не сон. Это был ты. Он перекатился и набросился на меня, осыпая поцелуями мою шею и грудь.

Мы приготовили завтрак и ели на заднем дворе, наблюдая за тем, как солнце поднимается в небо.

— Ещё один замечательный день, — рассеянно сказал он.

— Мне нужно возвр… — начал я.

— И всё будет так же? — тихо спросил он. — Ты будешь навещать меня, когда сможешь?

Я не задумывался о том, нужен ли я Дикону. Я не думал о завтрашнем дне и обо всех других завтрашних днях.

— Всё будет хорошо, если это так, — сказал он, и я услышал грусть в его голосе. — Правда, Джош.

— А чего ты хочешь? — спросил я.

— Быть с тобой.

Так просто. Быть со мной. Неужели всё так просто? Просто прийти и быть со мной? Я подумал о словах Кенни, сказанных им всё эти годы назад: «Никто меня не торопит, я никуда не тороплюсь. Не перед кем отчитываться, кроме себя самого». Хотел ли я жить именно так? Я всегда хотел. Но, возможно, именно в этом Кенни и ошибся. Если сказать себе, что тебе никто не нужен и ты не хочешь ни перед кем отчитываться, то так и будет. Верно? Да, но тогда ты останешься один.

Быстрое решение.

— Хочешь познакомиться с моими отцами? Посмотрим, понравится ли тебе пляж?

Думаю, его прыжок в мои объятия был ответом, и ещё радостный вопль:

— О ДА!!!

И большой влажный поцелуй. Я собирался отвезти своего мальчика домой, чтобы познакомить с родителями.

Всё шло своим чередом, меня всё устраивало, но мне нужно было убедиться, что Дикон действительно не против.

— Ты действительно хочешь это сделать?

— Я знаю, это быстро, и знаю, что ты боишься, но, Джош, я знаю, что это правильно. Я просто знаю это.

Он собрал вещи, позвонил боссу, и мы заперли дом. Джек запрыгнул в кузов, и мы отправились за моим снаряжением. Выехали на шоссе к полудню, чтобы к пяти быть дома. Мы пели под мелодии радио, потом Дикон включил пару дисков и наконец устроился с головой у меня на коленях и проспал остаток пути.

Заехав во двор, я легонько потряс его.

— Просыпайся, соня. Мы дома.

Дома… Я не мог не паниковать, в хорошем смысле этого слова, по поводу того, что принесёт нам завтра. Понравится ли ему мой дом? Понравится ли ему моя семья? Понравится ли он им? Схожу ли я с ума? Твёрдо я знал только одно — я обожаю его.

Джек выпрыгнул и побежал вокруг, принюхиваясь и поскуливая.

— Хочешь сначала посмотреть пляж, магазин или познакомиться с моими отцами?

Я полюбил его ещё больше, когда он ответил:

— О, встретимся с твоими папами. Не могу дождаться.

Мы подошли к большому дому и нашли их на веранде, лежащими на больших мягких качелях на крыльце. Папа Ди положил голову на отцовские колени, а тот любовно теребил его за волосы. Потом отец наклонился и поцеловал папу Ди.

— О, — прошептал Дикон.

— Что? — по-моему, это выглядело обычно.

— Не знаю, — улыбнулся он. — Просто «о».

Поднимаясь по ступенькам, я держался за руку Дикона.

— Папочка? Папа Ди? Я принёс домой бродяжку.

Дикон подёргал меня за руку и ухмыльнулся.

— Привет, Дикон, — сказал отец. — Мы много о тебе слышали. — Я ухмыльнулся.

Папа Ди сел и улыбнулся.

— Ты очень похож на своего отца. Кенни был хорошим человеком.

— Спасибо, — ответил Дикон. — Джош рассказывал мне, что отец был счастлив рядом с ним, потому что когда я знал его — он всё больше грустил.

— Джош? — приподнял бровь отец.

— О, простите, — скрипнул зубами Дикон. — ДЖЕЙ ДИ.

— Он узнал, что меня так никто не называл, папочка.

Папа Ди улыбнулся и ответил за отца.

— Давно пора использовать это красивое имя, верно, Джорди?

Отец вздохнул и улыбнулся. — Да, определённо.

Я выдохнул.

— Мы скоро будем ужинать. Останешься?

— Думаю, мы пойдём в дом. Мы только что приехали, и Дикон ещё ничего не видел.

— Ок, — улыбнулся папа. — Дикон, рад познакомиться с тобой, и этот дом — твой дом.

— Мне они нравятся, — сказал Дикон, когда мы шли по пляжу. — Они идеальны, как и ты. Я взъерошил его волосы и крепко обнял.

Я свистнул Фиддлера, и они с Джеком прибежали. — Это мой пёс. Его мама была моей собакой, когда я был маленьким. Она оставила мне Фиддлера, чтобы он всегда был рядом, правда, мальчик? — сказал я, почёсывая его за ушами.

— Как её звали?

— Фиддлстик, — рассмеялся я. — Не слишком оригинально, да?

Ему понравился мой маленький домик у океана. Он отличался от его и нуждался в ремонте.

— Знаешь кого-нибудь, кто хорошо разбирается в домах? — спросил я.

— А что?

— Думаю, этот нуждается в доработке.

Его ухмылка ответила на мой вопрос.

— Я… я… я…

— Я нашёл тебе работу, милашка.

— Я могу остаться?

— Ты не бездомный щенок, Дикон. Ты хочешь остаться? Думаю, это больше то, чего хочешь ты, чем то, чего хочу я.

— Но это твой дом. Твоя жизнь.

Знаете, как бывает, когда слова застревают и возможность упущена, а потом ты ненавидишь себя за это всю свою жизнь? Это был тот самый момент, но я не собирался его упускать.

— Твой дом — если хочешь. Твоя жизнь — если хочешь именно её. Я — если хочешь меня.

— О.

О, боже!

Я повернулся, чтобы уйти. Боже, какой я идиот! Его рука остановила меня.

— Джош?

Я не оборачивался, ожидая, что он скажет.

— Ты хочешь меня? — его голос дрожал.

Я почувствовал его руку на своей спине и повернулся. Я должен был повернуться. Я так сильно этого хотел.

— Конечно, я хочу тебя!

— А этот дом может стать серым с жёлтой отделкой?

Его глаза были полны слез, я схватил его и закружил, пытаясь целовать и смеяться одновременно. МОЙ! Мне хотелось кричать.

В тот вечер мы сидели с отцами на бревне, и я рассказал им, что Дикон переезжает жить ко мне. Дикон пытался вести себя хорошо и непринуждённо, но практически ползал по мне, и я наконец сдался и перетянул его к себе на колени. Отец и папа Ди рассмеялись.

— Помнишь, какими мы были? — сказал папа.

— Вы и сейчас такие, — усмехнулся я, и им пришлось согласиться.

— Я хочу услышать обо всем, — невинно сказал Дикон. — Джош говорит, что в моем возрасте с вами много чего случалось. Расскажете мне?

— Дэнни — тот ещё рассказчик, — отец взъерошил волосы папы Ди, и они улыбнулись воспоминаниям, некоторые из которых были замечательными, а некоторые — не очень. Жизнь такова. — Он расскажет тебе о двух мальчиках, которые влюбились друг в друга в пятнадцать лет и любят до сих пор.

Той ночью, в моей большой кровати, слушая шум прибоя, Дикон любил меня. Мы оба хотели этого. Он перевернулся на живот и улыбнулся, а я улыбнулся в ответ.

— Ты всё ещё чувствуешь себя бездомным щенком, детка?

— Нет, я могу быть моложе и совершать ошибки, черт возьми, ты же знаешь, что так и будет, но, пожалуйста, не переставай заботиться обо мне. Я хочу быть равным партнёром в этом деле.

Делиться — значит быть равным… любить — значит быть равным…

— Тогда люби меня, Дикон.

Его глаза расширились, и он прикусил нижнюю губу.

— Да?

— Да.

Я растянулся на спине, и он забрался мне между ног. Он не отрывал взгляда от моих глаз, пока использовал смазанные пальцы, чтобы облегчить и ослабить жжение.

— Джош, — прошептал он, заставив меня застонать. — Я люблю тебя.

Это были такие простые слова, но я так хотел их услышать.

— Я люблю тебя, Дикон, — прохрипел я, когда по телу прокатилась волна удовольствия, превышающая все мои возможности. Я надел на него презерватив, а он взял мою руку и прикоснулся к своему сердцу.

— Твоё, — выдохнул он.

Я поднял ноги, и он скользнул в моё тело, наполняя меня любовью, которую я ждал всю свою жизнь…

Дикон был дома.

Эпилог

Через несколько недель мы вернулись, чтобы собрать все вещи Дикона и закрыть дом. Грузовик должен был перевезти всю его прекрасную мебель к нам домой.

Я прошёл немного по тропинке вместе с Фиддлером и Джеком, пока Дикон опустошал холодильник. Я любил это место. Все мои лучшие воспоминания были здесь. Я шёл за Кенни все те лета, желая, сам не знаю чего, только чтобы он меня увидел. Теперь я рад, что он этого не сделал. Если бы он увидел, у меня не было бы Дикона, а этот красивый кареглазый мальчик был всей моей жизнью.

Я прошёл мимо старого дерева, где мы с Кенни прятали наши сокровища, и смахнул с него листья. Я увидел, что на стволе что-то вырезано. Кто-то вырезал сердце и имена «Кенни» и «Джей Ди». В конце концов, ему было не всё равно. Должно быть, он сделал это после моего ухода. Кенни, я любил тебя как никто другой всем своим чистым юным сердцем. Но теперь я был Джошем. У меня есть моя любовь, и я сделаю всё, чтобы он всегда знал об этом. Я всегда буду следить за тем, чтобы Дикон видел летний огонь в моих глазах, «шутихи» и волшебство.

Я знал, что мы вернёмся через много лет, но это уже никогда не будет так, как прежде.

Вы растёте и двигаетесь дальше. Я надеялся, что мы с Диконом вырастем и будем жить дальше вместе, как мои отцы. Дэнни рассказывал Дикону истории о нём и Джордане и о том, что если сильно захотеть и полюбить кого-то, можно получить свою мечту. Надеюсь однажды мальчик, по имени Дэнни, или Джордан, или Дикон, или Джош, расскажет и нашу историю о мальчике, которого я полюбил в одно мгновение.

Notes

[

←1

]

В оригинале имя Джей Ди пишется как «JD» что в этом контексте имеется виду расшифровка как Just Dumb или Just Doofy.

[

←2

]

Набрав 1500 баллов, вы попадаете почти в 95-й % среди всех 1,7 миллиона сдававших тест. Всего 100 баллов до идеального результата — 1500 баллов по SAT дают вам право подавать документы в любой колледж и университет страны и быть конкурентоспособным при поступлении почти в каждый из них, включая элитные учебные заведения.

[

←3

]

“JD. Year of Hell Age 14”