ПЕРЕВОД ГРУППЫ: t.me/ecstasybooks

Любимые, просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Серия Братство Обсидиана — это темный роман, в котором рассказывается о событиях, происходящих в тайном обществе. Мир, который Дилейни Фостер создала в этой серии, темный, запутанный и порой не очень благородный. Некоторые читатели могут счесть оскорбительными или некомфортными

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Братство Обсидиана — это серия, которая включает несколько книг. Как это иногда бывает, в одной книге могут остаться неразрешенные ситуации, которые будут иметь большее влияние в следующей книге или с точки зрения другого персонажа. Пожалуйста, имейте в виду, что хотя эти книги можно читать как самостоятельные, это не было моим намерением при их написании. Каждая история взаимосвязана, и каждая книга заканчивается HEA (прим. аббревиатура от Happy Ever After — жили они долго и счастливо). Здесь нет обрывов. Вы также можете заметить, что в первой книге я оставила предупреждения о срабатывании триггера в начале некоторых глав. В остальных книгах я этого делать не буду. Теперь вы должны знать, что нужно ожидать неожиданного. Спасибо вам огромное за то, что вместе со мной погрузились в этот искривленный, развращенный мир. Я так благодарна каждому из вас! Надеюсь, вам понравится это путешествие!

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ

15 лет

Некоторые люди по воскресеньям ходили в церковь. Некоторые семьи сидели у бассейна, пока отцы жарили гамбургеры на гриле. Некоторые отсыпались после субботней ночи.

Я чертовски ненавидел воскресенья.

Раз в месяц мама устраивала воскресный бранч (прим. поздний завтрак), на котором собиралась группа скучающих домохозяек, которые пили мимозу и обсуждали, как небрежно потратить деньги своих мужей — о трудностях, которые возникают, когда речь заходит об одном проценте элиты. После трех бранчей я решил, что никогда не женюсь. Папа был умён. Он проводил воскресенья на поле для гольфа — по крайней мере, так он рассказывал. Скорее всего, он был по самые яйца в какой-нибудь двадцатилетней официантке, которую подцепил в кафе напротив своего офиса.

Большинство моих друзей были заняты теми делами, которые они забросили в субботу, и должны были закончить их к понедельнику, поэтому я спрятался в своей комнате и смотрел футбол. Мимозы были не в моем вкусе. Как и пьяные тридцатилетние домохозяйки.

Игра почти закончилась — матч «Seahawks/49ers» (прим. Сиэтл Сихокс/Сан-Франциско) — на которую я поставил бы сотню баксов. Я сидел на кровати, вытянув ноги перед собой, с пакетом Доритос на коленях и косяком между пальцами, прислонившись спиной к изголовью.

Seahawks только что отыграли два очка и до конца игры оставалось меньше минуты, когда у меня зазвонил телефон.

— Плати, засранец, — сказал мой друг Уэсли, когда я ответил после третьего гудка.

Я выпустил облако дыма.

— Ставки на спорт так не делаются. Ты выбрал плюс и минус, придурок. Они выигрывают всего на два очка. А ты дал шесть.

Я организовал в нашей средней школе тотализатор, и в итоге мне пришлось тратить больше времени на объяснение тонкостей ставок, чем на просмотр игр. Однако это была хорошая подработка, так что я не жаловался.

Мягкое женское покашливание заставило меня подпрыгнуть.

Черт.

Кто, черт возьми, открыл дверь?

Одна из маминых подруг прислонилась стройным плечом к раме. Ее темно-каштановые волосы были стянуты на затылке, а выбившиеся локоны падали на лицо и шею. Она была высокой и стройной, как будто проводила своё утро лицом вниз, задницей вверх, занимаясь йогой с парнем по имени Йохан. Для пожилой женщины она была сексуальна. И она смотрела прямо на меня — ну, на косяк в моей руке.

Блять.

Она посмотрела на футбольные майки в рамке на стенах и на полки с медалями и чемпионскими перстнями, полученными за годы занятий юношеским спортом. Ее взгляд остановился на аркадной игре Pac-Man и маленьком холодильнике в другом конце комнаты. Недвижимость сделала моего отца мультимиллионером, поэтому для нас было логично жить в доме, построенном для короля. Моя спальня была размером с гостиную большинства людей.

— Я тебе перезвоню, — сказал я Уэсли.

Затем я засунул косяк, который курил, в банку из-под кока-колы, надеясь, черт возьми, что ее кратковременная память исчезнет вместе с мимозой, которую она держала в руке. В моей старшей школе траву раздавали как конфеты. Несколько моих друзей курили, чтобы помочь себе справиться с СДВГ (прим. синдром дефицита внимания и гиперактивности). У меня была бессонница, поэтому я курил, чтобы заснуть.

— Тебе что-то нужно? — спросил я ее.

— Все уборные заняты, и твоя мама сказала, что я могу воспользоваться твоей.

Все уборные? Все пять? Какую хрень они добавляли в эти напитки?

Она показала пальцем на пятно на своей шелковой белой майке.

— Мне просто нужно привести себя в порядок, — я видел ее впервые и в ее словах был намёк на акцент, может быть британский? — Это займет всего секунду.

— Да, конечно, — я кивнул на дверь справа от меня. — Это прямо там.

— Спасибо, — сказала она, проходя мимо.

Спустя две минуты и неудавшуюся попытку избавиться от запаха марихуаны, она вышла из ванной без белой майки. Без лифчика. Ее идеально вылепленные сиськи были выставлены напоказ. Мне сразу же захотелось позвонить и поблагодарить ее мужа, кем бы он ни был. Этот вид стоил каждого пенни, который он за них заплатил.

— У тебя случайно нет рубашки, которую я могла бы одолжить? — она надула пухлые губы, теребя майку пальцами. — Моя испорчена.

Кто, блядь, так делал? Просто расхаживал перед незнакомым парнем с голыми сиськами?

Я вскочил с кровати и поспешил к комоду: — Держи, — я повернулся, чтобы бросить ей первую попавшуюся рубашку, но обнаружил, что она пересекла комнату, как гребаный ниндзя, и встала позади меня.

Она подняла руки над головой.

— Ты можешь помочь, если хочешь.

Хорошо, леди. Игра окончена. К чему бы она ни клонила, я не играл: — Да, наверное, это не самая хорошая идея.

Ее руки упали по бокам: — А ты думаешь, что курить травку и делать ставки на спорт — это хорошая идея? — она выгнула бровь. — Твои родители знают об этом?

Какого хрена она пыталась сказать? Она угрожала настучать?

Она облизнула губы.

— Не волнуйся. Я умею хранить секреты.

— Спасибо. Вот рубашка, — я протянул ее, стараясь, черт возьми, не коснуться ее сисек.

Слишком поздно.

Она схватила мою руку и положила ее на свою левую грудь.

— Ты когда-нибудь раньше прикасался к девушке?

Девушке? Да. К Линдси Брекенридж, когда она пробралась в раздевалку после футбольного матча, да и то через мягкий лифчик. К взрослой женщине, которая годится мне в матери? Ни за что, блять.

Когда я не ответил, она улыбнулась.

Мне действительно нужно было выгнать эту женщину из комнаты. Травка сделала меня параноиком, и я знал, что моя мать может войти в дверь в любую секунду. На лбу и у основания позвоночника выступили мелкие бисеринки пота. Мое сердцебиение участилось. Она мою руку своей и сжала. Не так, как я себе представлял, должны ощущаться взрослые сиськи. Я всегда представлял их мягкими на ощупь, похожими на подушки из теплой плоти. Ее сиськи были твердыми и упругими, как утяжеленные мячи, которые мы использовали на футбольных тренировках.

— Тебе нравится? — спросила она. Ее голос с акцентом был низким и хриплым.

Мне это не должно было нравиться. Я не хотел, чтобы мне это нравилось. Но я был подростком, попавшим в зыбучие пески полового созревания. Конечно, мне это чертовски нравилось. Генетика не оставила мне выбора.

Она опустила другую руку между нашими телами и нащупала мою эрекцию.

— Чувствуется, что тебе это нравится.

Господи. Блядь. Какого черта она делала? Кто-то должен был забрать мимозы. КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

Я сделал шаг назад, но наткнулся на комод. Теперь я был заблокирован.

— Бери рубашку и возвращайся вниз, пока тебя не начали искать.

— Никто не придет, — ее губы скривились в ухмылке. — Пока.

В следующее мгновение она уже стояла на коленях, прижавшись ртом к моему члену. В моей голове царил хаос, кричащий моему телу, что это полный пиздец и чертовски неправильно. Каждая гребенная вещь в этом была извращенной. Неправильно, неправильно, неправильно. Но я не остановил ее, потому что альтернатива означала навлечь гнев моего отца, как только эта женщина расскажет моей маме о травке и азартных играх. Я видел монстра, который жил под его сшитыми на заказ костюмами. Я знал, на что он способен. Я убил женщину из-за него. И, если честно, именно поэтому я не мог спать. Два года назад, перед костром на берегу озера Крествью, я нажал на курок и решил свою судьбу. Я был ребенком. Мы все были просто детьми. Кто, черт возьми, сделает это с тринадцатилетним ребенком? Братство Обсидиан, вот кто. И эта женщина была замужем за одним из них. Видимо, сжигание морали дотла было частью их свадебной клятвы.

Она стонала, обхватив мой член, словно ей чертовски нравилось то, что она делала. Желчь поднималась в моем горле, когда я боролся с желанием, разгорающимся в глубине моего живота. Я словно боролся с собственным телом, пытаясь отключить любые эмоции, кроме гнева. Это было хреново на многих уровнях.

Я не хотел этого.

Но я был не более чем мятежным ребенком, пытающийся вести войну, которую, как я знал, никогда не выиграю. Это было бы мое слово против ее. Мои родители не только позаботятся о том, чтобы я проиграл, но и уничтожат всех, кто когда-либо заключал со мной пари, просто чтобы доказать свою правоту. В этом доме никто не зарабатывал деньги без ведома моего отца. Быть причисленным к стукачам в школе, полной привилегированных засранцев, было равносильно смертному приговору. Добавьте сюда тот факт, что я не был биологическим ребенком своих родителей, а значит, вся эта безусловная любовь не распространялась на меня. Итак, я стоял здесь и меня облизывали. Буквально.

С этого момента мой самый темный час стал еще темнее.

После этого каждый воскресный бранч Британские Большие Сиськи каким-то образом находили дорогу в мою комнату. Я пытался найти способ уйти из дома, но по какой-то извращённой причине я ссорился с родителями накануне вечером и получал от мамы домашний арест. После первых двух визитов я ожидал ее прихода и убедился, что нахожусь достаточно под кайфом, чтобы мне было наплевать. Каждый визит заканчивался дрочкой, минетом или траханьем пальцами. Пока однажды в воскресенье — день, когда я потерял девственность — зыбучий песок не поглотил меня. Я был выше среднего роста, спортивного телосложения. Моя внешность всегда привлекала внимание, но в течение нескольких месяцев я сводил себя с ума, задаваясь вопросом, какого хрена она решила войти в мою комнату. Из всех подростков в мире…

— Почему я? — спросил я, когда она стянула с себя футболку, оторвавшись от моего члена.

Она засмеялась.

— О, милый, — сказала она, сделав преувеличенно надутое лицо и положив руку мне на щеку. — Ты действительно думаешь, что дело в тебе. — Она встала, натягивая шорты. — Нет, милый. Речь идет о мести. Это месть за годы жестокого обращения и пренебрежения. Это средний палец в сторону жизни, о которой я не просила. Ты не особенный… — Она сделала паузу и посмотрела на мой член с ухмылкой. — Ну, может быть, ты и особенный. — Она подошла к двери и остановилась, положив руку на ручку. — Ты хочешь знать, почему ты? Почему бы тебе не спросить свою мать? Это была ее идея.

Кровь отхлынула от моего лица. Это была игра. С самого начала все это было ложью. Она никогда не собиралась рассказывать моим родителям. Она использовала это, чтобы запугать меня. Она использовала меня. И моя мать позволила ей.

За что? Чтобы разозлить своего дерьмового мужа?

Весь гнев, боль и страдания, которые я держал на коротком поводке последние несколько лет, наконец, вырвались наружу. Я сорвался. Спрыгнул с кровати, натянул трусы, а презерватив так и остался на члене, потому что кого это, блядь, волновало, и выскочил из комнаты на лестницу.

— Ты послала ее? — крикнул я, как только оказался на кухне.

Моя мать сидела за огромным островом, беря сыр с доски с закусками и потягивая мимозу. Вокруг нее сидели еще три женщины и занимались тем же самым. Все они подняли головы и уставились на меня сквозь наращенные ресницы.

— Скажи мне, что она лжет, — я остановился перед мамой. Грудь вздымалась. Разум помутнел. — Скажи мне, что ты не посылала ее в мою комнату. — Мой голос дрогнул.

Скажи, что я значу для тебя больше, чем это. Скажи, что тебе не плевать.

Она ничего не сказала.

Вошел мой отец. Идеальное, блядь, время.

— Достаточно, сынок.

— Ты хоть представляешь, что она сделала? — Я указал на мать, которая выглядела скучающей от происходящего.

Он сжал челюсть.

— Я сказал, хватит.

Он знал.

Конечно, он знал.

Я стоял посреди нашей кухни в своих гребаных трусах-боксерах, пока миссис Робинсон (прим. это термин, используемый для описания взрослой женщины, преследующей кого-то моложе себя), которая спустилась вниз, и ее веселая компания озабоченных домохозяек были заняты тем, что засовывали виноград в рот и трахали глазами мой член. Нужно быть идиотом, чтобы это не заметить.

— Ты чертов псих. — Я толкнул его в грудь. — Вы все, блядь, больные, — сказал я остальным.

Отец схватил меня за волосы и впечатал лицом в ближайшую стену. Он прижал меня своим весом, наклонившись близко к моему уху.

— Если самое худшее, что случится с тобой в твоей жалкой жизни, это то, что шикарная женщина захочет твой член вместо члена своего мужа, то считай, что тебе повезло. — Он отпустил мои волосы, затем отошел, проведя рукой по передней части своего костюма, как будто это я его помял. — Я сказал, хватит. А теперь иди в свою комнату. — Он провел рукой по лицу. — И, ради бога, оденься.

Не сказав больше ни слова, я вернулся в свою комнату. Я закрыл дверь, плюхнулся на кровать, зажег косяк и уставился в потолок. Я хотел, чтобы мое тело перестало дрожать. Умолял свое сердце успокоиться.

Через несколько месяцев эта женщина перестала приходить на бранч. Может быть, она получила все, что ей было нужно, и окончательно завязала. Может быть, она перешла к следующей жертве. А может, ее муж узнал и решил, что не любит делиться. Для меня это не имело значения. Я просто был рад, что ее больше нет.

Я ненавидел ее.

Я ненавидел их всех.

Я ненавидел свою мать за то, что она была не более чем прославленным сутенером для своего собственного ребенка. Я ненавидел своего отца за то, что он это позволял. Пока он трахался в Нью-Йорке, меня дома совращала мамаша Стиффлера (прим. персонаж из фильма «Американский пирог»).

Я ненавидел мужчину, за которым она была замужем, за то, что он не справлялся со своим дерьмом дома.

Я слышал, как люди говорили, что даже самый темный час длится всего шестьдесят минут. Я считал это чушью. Для меня часы начали тикать одним воскресным днем несколько месяцев назад, и я все еще ждал, когда они остановятся.

Темнота — это отсутствие света. Когда догорал последний огонек надежды, наступала тьма. Это было почти романтично, как она прокралась и утешила меня в тот момент. Когда все остальное исчезло, наступила тьма.

Некоторые люди бегут от темноты.

Я принял ее.

Некоторые люди боялись ее.

Я стал ею.

ГЛАВА

1

25 лет

Расти в королевской семье означало соответствовать определенным стандартам.

Плечи назад.

Подбородок вверх.

Улыбаться.

Следить за своими манерами.

Никогда не повышать голос.

Никаких исключений. Ну, если только ты не мой брат. Лиам щеголял своим пенисом по Айелсвику, как выставочный пони, и никто не говорил ни слова. Внешне я была покорной принцессой, а внутри любопытной мятежницей. Принцессы не повинуются своим порывам. Они подавляют их. Мы были рождены, чтобы играть роль, а не руководить сценой. Наше королевство было всего лишь маленьким островом, спрятанным между побережьями Ирландии и Шотландии, но чего нам не хватало в размерах, мы компенсировали богатством. Поэтому мой отец правил железной рукой. Люди любили его не из-за его сострадания. Они подчинялись ему, потому что боялись, что будет, если они этого не сделают.

Наш дворец стоял на вершине холма, откуда открывался вид на Ирландское море. С его белоснежным фасадом, голубой крышей, круглыми башнями и арками над аркадами, он возвышался над сельской местностью, как святой покровитель, присматривающий за своей паствой. Если дворец был святыней, то моя спальня была моим убежищем. Из всех двухсот шестидесяти четырех комнат моя была наименее экстравагантной. Помпезность и пышность я оставила отцу и брату. Они любили острые ощущения от шоу. Я же предпочитала простоту.

Я стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Зеленую траву покрывали пятна фиолетового чертополоха и вереска. Желтые лютики добавляли яркости, как солнечные лучи. Сразу за садом был мощеный мост, перекинутый через кристально чистый ручей, впадающий в море. Когда я была маленькой, то стояла на этом мосту и бросала камешки в ручей. Я всегда старалась выиграть у Лиама. Обычно я проигрывала, но это не мешало мне пытаться каждый день, пока мост не перекрыли. За мостом, у подножия травянистого холма, стоял коттедж. Мама дала нам строгий наказ держаться подальше от этого коттеджа. В коридорах шептались, что там водятся привидения, и поэтому туда никто не ходил. Слуги утверждали, что иногда слышали крики в ночной мгле. Мама говорила, что это просто сказки, что коттедж старый, ветхий и представляет опасность для всех нас. Однажды мы с Лиамом попытались пойти в коттедж, чтобы увидеть все своими глазами. Папа остановил нас прежде, чем мы до него добрались. На следующий день мост был перекрыт. Иногда по ночам я прислушивалась к этим крикам, чтобы понять, были ли они на самом деле, и поэтому ли папа преградил нам путь. Я всегда засыпала до их прихода.

Я скучала по маме.

Мне не хватало ее улыбки, смеха и мудрых слов.

Я скучала по ее сказкам на ночь о прекрасных принцессах, которых спасали красивые рыцари. Потом, со слезами на глазах, она говорила мне, как важно уметь спасать себя. Она говорила, что мне нужно быть осторожной с рыцарями, потому что иногда под блестящими доспехами скрываются самые темные тайны.

— В каждой истории есть злодей, m’eudail (прим. моя дорогая, на гэльском языке). — То, как она это произнесла, заставило меня почувствовать, что это слово придумали специально для меня. — Неважно, насколько хорошим ты стараешься быть, в конце концов ты окажешься злодеем в чьей-то истории, — она провела рукой по моей макушке, приглаживая волосы, и улыбнулась. — Но даже злодеи заслуживают счастья.

Она была королевой во всех смыслах этого слова. Подготовленная. Грациозная. Сильная. Идеальная пара для моего отца. Пока рак не взял ее в заложники в ее собственной постели. Он начался в ее легких, но быстро распространился на все остальное тело. Я держала ее за руку, пока она становилась хрупкой и слабой. Я видела, как гаснет огонь в ее глазах в те дни, когда все, что она могла сделать, это держать их открытыми. Я убирала волосы с ее лба, перед тем как она в последний раз закрыла глаза, и обещала ей, что стану героиней своей собственной истории.

Теперь женщина, не намного старше меня, носила корону моей матери, спала в ее постели и называла себя королевой.

Тихий скрип двери моей спальни отвлек меня от воспоминаний.

Я обернулась и увидела, что в дверях стоит моя мачеха, Сэди. Ее светлые волосы были заплетены в косу. Она была идеально одета, в то время как я была в штанах для йоги и розовой футболке. Ее макияж был безупречен, а нежно-желтое платье делало ее голубые глаза еще ярче. Я не ненавидела ее. Не совсем. Как человек, Сэди была доброй, нежной и такой же уравновешенной, как моя мать. Мы бы стали отличными подругами, тем более что она была ближе к моему возрасту, чем к моему отцу. Но как мачеха… это было просто странно.

И еще более странно, что она была в моей комнате.

Она осторожно приоткрыла дверь.

— Можно войти?

— Что-то случилось?

Сэди никогда не приходила в мою комнату. В основном она оставалась в саду, библиотеке или держалась особняком.

Она тихо вошла внутрь. Ее румяные щеки покраснели больше, чем обычно: — Ты едешь в Нью-Йорк.

— В Америку? — Замешательство отразилось на моем лице, и я нахмурила брови. — Когда? Зачем? Мой отец знает об этом? — Во дворце никто ничего не делал без разрешения отца.

Грей Ван Дорен переступил порог моей спальни. От его грозного присутствия веяло превосходством. С пронзительными голубыми глазами, полными губами и резкой линией челюсти он был столь же великолепен, сколь и страшен. В моей голове проносились одна мысль за другой, нагромождаясь друг на друга и заставляя сердце биться быстро и тяжело. Обычно Грей приходил во дворец только для того, чтобы обсудить дела с моим отцом. Отца здесь не было, и Грей стоял в дверях моей комнаты.

Почему?

Его голос был низким и ровным. Даже успокаивающим. Но по причинам, которые мне еще предстояло выяснить, его слова вызвали ледяную дрожь у меня по позвоночнику: — Твой отец — причина, по которой ты уезжаешь.

ГЛАВА 2

Отец всегда говорил, что для нас с братом, как будущих короля и королевы, важно путешествовать за пределами нашей страны и узнавать что-то новое. Через девять месяцев я выйду замуж за принца Александра, следующего в очереди на пост короля Норвегии, о чем наши отцы договорилось сразу после моего восемнадцатилетия. Общение с людьми было важной частью этой роли: я должна была познакомиться с внешним миром, прежде чем править своим собственным. На это возлагались определенные надежды. Я знала, что это произойдет. Я просто не знала, когда.

Твой отец — причина, по которой ты уезжаешь.

Если бы это сказал кто-то другой, а не этот человек, я бы решила, что он просто хотел сказать, что поездка — это подарок. Из уст Грея Ван Дорена это звучало таинственно.

— Я видела его два дня назад, и он ничего не упомянул об этом. — Я обошла кровать. Тревожная энергия, бурлившая во мне, не давала мне покоя.

— Просто появилась возможность. Уверен, он сожалеет, что не пришел сказать тебе об этом лично, — сказал Грей.

Существовало негласное правило: когда папы не было в городе, его нельзя было беспокоить. Это включает телефонные звонки, электронные письма, текстовые сообщения, почтовые голуби — никаких помех. Я уже привыкла к этому. Для человека, который правил королевством, он проводил здесь не так уж много времени. Когда его не было, Лиам действовал вместо него, что не очень-то способствовало прочности Айелсвика. В представлении Лиама верность заключалась в том, что он дважды спал с одной и той же девушкой.

Забавно, что недоступный человек смог поговорить с Греем, но не смог поговорить со мной.

Если моего отца все еще не было в городе, это означало… — Лиам не поедет.

Каждая девочка в Айелсвике говорила о поездке в Америку. Было что-то захватывающе в этом опыте, которого я ждала с подросткового возраста. Мне хотелось есть жирную пищу и кататься на американских горках. Я мечтала об автострадах и небоскребах. Но что-то было не так, и я не хотела ехать без Лиама.

Словно прочитав мои мысли, Грей сказал: — Ты не будешь одна. Твой отец уже там.

Облегчение наполнило мои легкие, и сердце снова забилось. Это был не Лиам, но это было лучше, чем остаться одной.

— Я подумала, что тебе пригодится это, — сказала Сэди, протягивая мне дневник в кожаном переплете. — Ты можешь запечатлеть пережитое на этих страницах. Записывай все свои мысли.

Я схватила дневник и бросила его на кровать. Он с тихим стуком приземлился на мое одеяло. — Спасибо.

Когда она успела купить мне его? Как давно она знает?

Грей посмотрел на дневник, затем снова на меня. Его стальной голубой взгляд был как всегда непроницаем: — Собирай свои вещи. Мы уезжаем через час.

Через час? Кто планирует поездку на другой континент, собирает чемодан и уезжает через час?

Очевидно, мой отец и Грей Ван Дорен. Вот кто.

Лиам стоял в дверях, пока я складывала последний сарафан и укладывала его в чемодан. Без моего брата все будет иначе, но я рада, что папа будет рядом.

Он улыбнулся, отчего вокруг его карих глаз появились морщинки, а уголки приподнялись. Его темные волосы падали на лоб. У него всегда был такой вид, будто он только что проснулся, но он делал это так, будто ему потребовались часы, чтобы так выглядеть.

— Не могу поверить, что ты поедешь в Америку раньше меня.

— Ну, я любимица. — Я ухмыльнулась.

— Да? Ну, если папа вернется домой раньше тебя, я буду рядом с тобой.

— Обещаешь?

— У Ким Кардашьян убийственные формы?

Я сморщила нос. Поп-культура была не моей стихией. Возможно, именно поэтому поездка в Америку была хорошей идеей.

— Э… да?

Лиам рассмеялся, затем оттолкнулся от дверного косяка.

— Да. — Он снова улыбнулся, уже мягче, не так оживленно. — Я обещаю. — Он обнял меня и поцеловал в макушку. — А теперь убирайся отсюда, пока я не заставил Грея разрешить мне поменяться с тобой местами.

Сомневаюсь, что кто-то заставлял Грея что-то делать, но я оценила его попытку успокоить мои нервы — всегда старший брат.

Я застегнула чемодан и затем спустилась вниз, чтобы встретится с Греем. Он стоял снаружи, у подножия Дворцовой лестницы. Мужчина в черном костюме открыл заднюю дверь серебристого автомобиля. Я глубоко вздохнула, в последний раз окинув взглядом свой дом, впитывая все это и гадая, будет ли он выглядеть так же, когда я вернусь.

ГЛАВА 3

26 лет

В начальной школе мы играли в такую игру. Один человек шептал что-то на ухо другому, и так продолжалось по очереди. Каждый человек шептал на ухо следующему. Человек в конце очереди произносил то, что услышал, вслух, и каждый раз, черт возьми, это полностью отличалось от того, что сказал первый человек.

Именно поэтому я не верил в посланников.

Если мне нужно было отправить сообщение, я отправлял его сам. Так ничего не терялось в переводе. Никто не лажал.

Вот почему вместо того, чтобы спокойно пообедать в таверне «Грэммерси» я стоял возле одного из металлических переносных трейлеров, расположенных за сетчатым забором. Полуденное солнце грело мое лицо. Стальные балки поднимались из земли на начальном этапе строительства нового нью-йоркского высотного здания. Подъемники и строительные леса были пусты, так как все ушли домой на целый день. Снаружи импровизированного офиса висела белая вывеска с синими буквами. «Миллер и сыновья». Здесь было тихо. Спокойно, если не считать звука моего рингтона, доносящегося из кармана. Я даже не стал его доставать. Кто бы это ни был, он мог подождать.

Я сделал глубокий вдох и мысленно приготовился к тому, что мне предстояло сделать, — это необходимое зло, к которому за долгие годы я успел привыкнуть. Стальной ствол пистолета прижался к моей спине, оставляя на коже твёрдый, прохладный отпечаток. Когда я не был дома, я носил его на поясе своих брюк. Всегда. Без исключений.

Лео, моя правая рука и один из двух людей, которым я доверял в этом мире, вошел в офис, а я последовал за ним. Он предпочитал компьютерные взломы и работу с цифрами, но время от времени я брал его с собой в «поле». Я говорил ему, что его мотивация. Он говорил, что это мешает ему спать по ночам.

Придурок.

Карл Миллер сидел за своим столом, складывая большой лист бумаги, скорее всего, строительные планы, вчетверо. Его глаза расширились, как блюдца, как только мы вошли.

Почему в строительных офисах всегда пахло засохшей грязью и вчерашним кофе?

Я закрыл за собой дверь.

— Привет, Карл.

Он положил бумаги на свой стол, не потрудившись сложить ее: — Мистер Кармайкл. Я могу объяснить…

Я сделал пять шагов, затем остановился перед его столом.

— Как насчет того, чтобы пропустить оправдания и перейти к той части, где ты отдаешь мои деньги?

Игорный бизнес, который я начал в старших классах, с годами разрастался как снежный ком, в итоге сделав меня самым популярным букмекером Нью-Йорка, а возможно, и всего Восточного побережья. Эта популярность привела меня к влиятельным людям. Эти влиятельные люди приняли меня в свой круг. Этот круг расширился от азартных игр до торговли оружием и владения одним из самых элитных джентльменских клубов в стране. В двадцать шесть лет я был королем преступного мира Нью-Йорка. Гребаный Аид в костюме-тройке.

Время от времени появлялся кто-то, кому нравилось ходить по краю. Всегда находился мудак, который откусывал больше, чем мог прожевать. Обычно это были новички. Достаточно было одного моего визита, чтобы их образумить. Мне редко приходилось возвращаться дважды.

Карл задолжал мне четыре тысячи долларов. Это было каплей в море по сравнению с другими, но урок есть урок, и я никогда не отказывался от возможности его преподать.

— Мой сын…

Я оборвал его. Забавно, что ублюдки всегда направлялись прямо к своим детям, когда им нужно было от чего-то «отмазаться». — Никаких оправданий, Карл. Помнишь? — Страх просочился из его пор в виде бисеринок пота, когда я обошел его и прислонился бедром к краю его стола. Мой телефон снова зазвонил. Я проигнорировал его… снова. — Тебе нравится работать руками? — Мой взгляд переместился с его круглого, бородатого лица на пухлые, сосисочные пальцы.

Он сгибал и разгибал руки.

Лео пересек комнату, остановился рядом со мной и протянул мне нож. Лезвие было недавно наточено, а рукоятка из оленьего рога отполирована. Мне почти не хотелось им пользоваться.

— Мистер Кармайкл, пожалуйста… — Его губы дрогнули, когда слова оборвались.

Это имя всегда вызывало у меня неприязнь. Мистер Кармайкл был моим отцом. Я был просто Чендлером.

— Люди всегда недооценивают силу рук. — Я наклонил голову и стал его изучать.

— Ты так не думаешь?

Он кивнул, потеряв дар речи.

В тот момент, когда я схватил его за запястье, прижал его руку к деревянной поверхности стола и вонзил нож прямо в столешницу, пронзая плоть и кость, мой телефон снова зазвонил.

Карл издал истошный вопль, и слезы полились по его щекам.

— Черт! — Я вытащил телефон из кармана и ответил, стиснув зубы. — Что, черт возьми, так важно?

Голос Грея прозвучал в трубке, ровный и спокойный, полная противоположность моему голосу в данный момент.

— Она у меня.

Черт.

Карл всхлипнул. Его лицо было покрыто соплями и слезами, а под его рукой по всему столу стекала кровь.

— И что? — ответил я, раздраженный тем, как неудачно выбрал время Грей.

— Утка, утка, гусь, засранец (прим. «утка, утка, гусь» — детская игра). Это ты. Я приведу ее к тебе.

Ну, блядь.

Я закончил разговор, не попрощавшись, сунул телефон обратно в карман и усмехнулся Карлу. — Похоже, сегодня тебе повезло. Только что появилось кое-что более важное. — Я достал из кармана пиджака хлопчатобумажный платок и бросил его на стол, чтобы он вытер кровь. — Я даже позволю тебе оставить нож.

ГЛАВА 4

Весь семичасовой перелет Грей провел в своем телефоне, а я читала разные версии сказок, которые мама рассказывала мне на ночь. Просто теперь они были немного темнее, намного грязнее, а герои, казалось, всегда ходили по грани между рыцарем и злодеем. Может быть, это то, что мама пыталась мне сказать все это время. Возможно, можно быть и тем и другим.

Я болела за монстра, за Хитклифа и за человека, который держал свою жену запертой на чердаке (прим. персонаж книги «Грозовой перевал»). Я хотела, чтобы Гэтсби украл сердце Дейзи, хотя она была обещана другому (прим. персонажи книги «Великий Гэтсби»).

До Александра я встречалась только с одним мужчиной, поэтому все, что я знала о романтике, я почерпнула из этих историй и своего воображения. Я была помолвлена с принцем, но не было никакого романтического ухаживания. Не было даже грязного флирта. Мы несколько раз обедали, никогда не ужинали, и один раз посетили конное шоу, исключительно для прессы. Общение всегда было вежливым, но никогда не было интимным. Каждая реплика звучала так же отрепетировано, как и речи, которые он произносил перед публикой. Даже когда он держал меня за руку или целовал в щеку, это было совсем не то, как должно было быть.

Александр был красив, обаятелен и успешен во всем, что имело значение, но бабочки не порхали в моем животе, когда он входил в комнату. Мое сердце не билось чаще при упоминании его имени. Я не лежала в постели по ночам, задаваясь вопросом, будут ли его прикосновения приятнее, чем мои собственные. До нашей свадьбы оставались считанные месяцы, а я чувствовала себя так, словно он был чужим.

Я подумала о Сэди и задалась вопросом, чувствует ли она то же самое по отношению к моему отцу. Я никогда не видела, чтобы они проявляли привязанность, даже в тихие моменты, когда думали, что никто не смотрит. Не то чтобы папа был ласковым человеком. Он им не был. Во время их свадьбы я была слишком убита горем, чтобы беспокоиться о том, почему папа решил снова жениться. Горе по поводу смерти моей матери было еще слишком сильным. В нашем мире браки по договорённости случались постоянно. Любовь казалась скорее стратегической, чем случайной. Теперь я часто смотрела на Сэди и думала, не был ли их брак просто очередной деловой сделкой.

Мне было интересно, похожа ли она на меня.

Две книги и один сон спустя, я рассматривала достопримечательности Нью-Йорка с заднего сиденья элегантного внедорожника. Окна были такими же черными, как и блестящий фасад, не позволяя никому заглянуть внутрь, что совершенно не успокаивало мои нервы. Гладкие, маслянистые сиденья охлаждали мою кожу. Грей сидел рядом со мной, молчаливый и холодный, как всегда.

Здания из стекла и стали вырастали из бетонной поверхности до самого неба. Я слышала, что город называют бетонными джунглями. Теперь я знаю, почему. По тротуарам сновали сотни людей. Большинство из них были слишком увлечены разговорами, чтобы замечать проезжающий мимо поток машин. Это место было полной противоположностью зеленым холмам Айелсвика. Здесь был ток, который, казалось, резонировал в воздухе и в моих костях. Все мое тело вибрировало вместе с ним. Волнение, страх и беспокойство пронизывали каждую мою часть. Я была в Нью-Йорке всего двадцать минут, а мне уже не терпелось исследовать город.

Мы подъехали к обочине возле одного из высоких зданий и остановились. Водитель вышел и открыл дверь Грею.

Грей протянул руку, чтобы помочь мне выйти из машины. Затем он посмотрел на водителя, который был занят выгрузкой моих трех сумок из багажника.

— Я возьму их. Жди здесь.

Водитель повиновался. Я не винила его. Люди обычно не спорили с Греем. Если он говорил: «Прыгай», ты спрашивал: «Как высоко?»

Мой отец не любил встречаться в аэропорту, поэтому меня не удивило, что его там не было, но я ожидала увидеть его сейчас. Вместо этого у вращающейся стеклянной двери нас встретил угрюмый мужчина, который окинул взглядом нас обоих, а затем чемоданы. Грей поздоровался, затем отвел мужчину в сторону, говоря тихо и спокойно, чтобы я не услышала. В этом не было ничего нового. Всю жизнь я была окружена приглушенными разговорами. Секреты были сердцем Айелсвика. Через минуту Угрюмый Мужчина достал из кармана телефон и позвонил. По-видимому, довольный происходящим, он кивнул в мою сторону.

— Сюда, — сказал он, ведя нас через открытый вестибюль с мраморным полом и хрустальными люстрами.

Стены были покрыты полированным угольно-черным камнем с вкраплениями и завитками золота. Я всю жизнь была окружена величием, но ничто из этого не могло сравниться с чувством роскоши, которое я испытывала, находясь в таком месте. Я достала телефон и сделала несколько снимков на память. Невозможно передать бурлящее во мне чувство, но, по крайней мере, у меня будут эти фотографии. У нас в Айелсвике не было таких отелей. Наши туристы останавливались в гостевых домах, окруженных садами и украшенных семейными реликвиями.

Я последовала за Греем в лифт, который поднялся на двадцать первый этаж, а затем открылся в огромном помещении. Кухня, гостиная и столовая сошлись в одном большом помещении с открытой современной лестницей с одной стороны. Я положила телефон на большой кухонный остров, который разделял комнаты, и смотрела на все это. На верху лестницы была площадка с видом на гостиную. Я подошла к окнам от пола до потолка, которые занимали всю стену, открывая живописный вид на городской пейзаж. Декор был элегантным и мужественным, много темной кожи, из сурово-белых акцентов и хрома.

— Здесь ты останешься на некоторое время, — сказал Грей.

— Мой отец встретит нас здесь?

Он одернул рукава своего сшитого на заказ костюма, не удосужившись взглянуть на меня.

— Я сказал, что он в Нью-Йорке. Я никогда не говорил, что он встретит нас здесь.

Все волнение, которое было несколько минут назад, вылилось в лужу ужаса на мраморном полу.

— Но я его увижу, верно?

— В конце концов, да.

Я сглотнула комок в горле, мой рот был словно набит ватой: — Значит, я одна?

Я никогда не ночевала за пределами дворца, но я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, как выглядит отель изнутри, и это был не он. Это был чей-то дом, очень богатый и очень мужской. И я собиралась остаться с ним наедине. От этого я чувствовала себя мухой, попавшей в паутину.

— Хозяин дома скоро придет. Он ответит на все твои вопросы.

Еще более зловещие слова. Или, может быть, из-за моих нервов они показались мне такими.

Он. Я знала это.

— Я бы предпочла увидеть своего отца.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему? Ты сказал, что он здесь. Почему это невозможно? — Мой голос дрожал, становясь громче с каждым словом. Мое сердцебиение теперь было бешеным.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя.

Я плохо знала Грея, но знала достаточно, чтобы понять, что он опасен. Все вокруг казалось опасным.

Я бросилась обратно к лифту и нажала на кнопку. Мое сердце колотилось, пока я ждала, когда откроются двери, но этого не произошло.

Грей посмотрел на меня, пригвоздив своим взглядом. На краткий миг что-то промелькнуло в холодных глубинах голубых глаз, но слишком быстро все закончилось, чтобы понять, что именно.

— Охраннику внизу хорошо заплатили, чтобы он следил за тем, чтобы никто не проник внутрь. Для работы лифта требуется код, а дверь на пожарную лестницу не откроется без ключа. Так что, если ты не планируешь прыгать с двадцать первого этажа на бетонную плиту, советую оставаться на месте и чувствовать себя как дома.

Каждое слово, которое слетало с его губ, вызывало ледяной холод по позвоночнику.

Грей посмотрел на часы, похоже, раздраженный моим присутствием.

— Мне нужно быть в одном месте. — Словно повинуясь его приказу, двери лифта открылись. — Никто не причинит тебе вреда. Просто нужно вести себя хорошо.

Он шагнул внутрь лифта, в его взгляде читался вызов.

Я его проигнорировала.

Мой взгляд судорожно блуждал по пространству: от кухни к гостиной, столовой и вверх по лестнице. Мое дыхание покидало легкие короткими быстрыми рывками, когда я искала другой выход.

Он скривил губы. Как может что-то такое прекрасное быть таким жестоким?

— Ты останешься с Чендлером Кармайклом, милая. Будь осторожна в своих поисках. Никогда не знаешь, что можешь найти, — он ввел код, и двери начали закрываться. — С тобой все будет хорошо. Поверь мне. — И затем он исчез за дверями лифта, оставив меня в полном одиночестве.

Реальность всего этого осела в моем животе, как тяжелый груз. Это была ложь. Все это было ложью.

Я чувствовала себя так, как будто меня бросили посреди океана, и мне не за что было ухватиться. Все во мне говорило, что нужно плыть, но плыть было некуда. Все, что я могла сделать, это оставаться здесь и плыть по течению. И молиться, чтобы не утонуть.

ГЛАВА 5

Доверие нужно было заслужить.

Меня похитили, перевезли через океан, а потом бросили в квартире незнакомого мужчины. И все это после того, как мне сказали, что я приехала в Нью-Йорк, чтобы познакомиться с новой культурой.

Нет. Я не доверяла Грею Ван Дорену. Больше нет.

И уж точно я не доверяла Чендлеру Кармайклу, кем бы он ни был.

Итак, он сказал, что я не могу пользоваться лифтом или лестницей. Но у меня все еще был мой телефон. Я бросилась к кухонному острову, но в итоге была разбита вдребезги, когда обнаружила, что мой телефон исчез. Грей, должно быть, стащил его и спрятал в карман, пока я смотрела в окна, как будто это был отпуск.

В коридорах постоянно шептали истории о том, что королевских особ похищают ради выкупа, или возмездия, или по любой другой причине, которую они считали оправданной. Именно поэтому у нас была охрана. Вот почему отец никогда не позволял мне покидать Айелсвик без него или Лиама. Я слышала эти истории и принимала их близко к сердцу. Я никогда не думала, что это случится со мной. Может быть, поэтому я поверила Грею, когда он сказал, что мой отец будет здесь. Они должны были быть друзьями. Папа доверял ему.

Я не должна была ему доверять.

А что насчет Сэди? Она знала, что все это ложь? У меня внутри все сжалось при мысли о ее предательстве. Она дала мне дневник, черт возьми. Конечно, она не знала.

Что сделает Лиам, когда узнает? Я представила себе его и папу в комнате, полной полицейских и детективов, в ярости и гневе. А потом я услышала голос мамы, которая говорила мне, как важно уметь спасти себя.

Грей предупредил меня не искать, что я и «сделала». Я дергала ручками на всех запертых дверях и открывала те, что оставались незапертыми. Каждый квадратный дюйм этого пентхауса кричал о мужественности. И о чрезмерной компенсации. Парень был невероятно организован, от того, как он складывал маленькие пластиковые контейнеры с фруктами в холодильнике, до того, как он расставлял посуду в шкафах по размеру. Пока что все признаки указывали на фрика, помешанного на чистоте с не впечатляющим членом.

Почему я думала о его пенисе?

Ему должно быть больше сорока, и он не женат. Скорее всего, он носит брюки цвета хаки, с пробором набок и ради развлечения вычисляет теорему Пифагора.

Одну за другой я продолжала обыскивать комнаты пентхауса. Только одна дверь наверху оставалась незапертой. Эта комната была менее мужественной, чем остальные, но все же чистой и свежей, с мягкими серыми стенами. Здесь стоял черный комод с антикварной отделкой и кровать на платформе, покрытая плюшевым белым постельным бельем. С другой стороны комнаты была открытая дверь, ведущая в отдельную ванную с трюмо из темного камня и хромированными светильниками. Душ представлял собой чудовище со стеклянными стенами и смесителями, идущими со всех сторон, включая верхний. Сейчас этот душ казался раем для моих ноющих мышц. Большая стеклянная стена отделяла душ от огромной ванны. В какой-то извращенной части моего сознания я должна была признать: в этой тюрьме все не так уж плохо.

Я вышла из комнаты и продолжила поиски. Роскошная она или нет, но если я собиралась сбежать из этой тюрьмы, мне нужно было узнать как можно больше о ней и о человеке, который здесь жил.

ГЛАВА 6

— Планы изменились. Встретимся у Линкольна, — голос Грея эхом отразился от аудиосистемы в моем Pagani.

Линкольн Хантингтон владел отреставрированным театром на 42-й улице. Его сестра, Татум, раньше ставила там балет. Теперь, когда она ушла, там постоянно проводились подпольные любительские бои ММА — такие, которые не подчинялись правилам ни одной организации, кроме Bro Code (прим. «Братский Кодекс» — это дружеский этикет, которому должны следовать мужчины).

— А что насчет моего гостя? — Также известная как заноза в моей заднице на неопределенное время.

— У меня такое чувство, что она будет вести себя хорошо.

Перевод: Он угрожал ей.

Отлично. Я был хитрым лисом, возвращающийся домой к испуганному кролику. Словно ситуация и так не была хреновой.

Я перевел взгляд на Лео, который ухмылялся про себя, а затем завершил разговор, не попрощавшись.

— Что, блядь, тебя так умиляет? — спросил я его.

— Просто представляю, как ты складываешь полотенца и заправляешь кровати. Ты будешь кормить ее блинчиками и приносить кофе?

— Я накормлю тебя своим членом, если ты не заткнешься.

— Даю неделю, пока она не заставит тебя жечь ароматические свечи и смотреть Бриджертонов (прим. американский стриминговый историко-драматический сериал).

Я подъехал к обочине и разблокировал двери.

— Выходи.

Он скосил на меня глаза: — На хрена? Моя квартира в тринадцати кварталах отсюда.

— Надеюсь, ты надел свои «Адидас», а не эти туфли для кисок.

— Это «Hey Dudes» (прим. марка обуви, выглядят как мокасины/лоферы), и они чертовски крутые. И я уже говорил, что ты мудак?

— Минуту назад, — сказал я, протягивая руку и открывая его дверь. — Выходи.

Лео закатил глаза, затем вылез из машины, махнув двумя пальцами, когда захлопывал дверь. Я не был тем парнем, который раздавал пустые угрозы, и он знал это. Если я сказал, — убирайся к чертовой матери: — это не обсуждалось. Оставшаяся часть пути прошла в тишине, как я и любил.

На парковке за кинотеатром стоял Грей прислонившись к боку черного внедорожника, рядом с ним был Каспиан, мать его, Донахью.

По сообщениям всех крупных СМИ мира, Каспиан и его нынешняя жена Татум погибли в авиакатастрофе более полугода назад. Сообщения не были полностью ложными. Самолет действительно разбился. Просто их на нем не было. Я предоставил двух похожих людей-приманок, которые задолжали очень опасному человеку чертову уйму денег. Если бы я не убил их, это сделал бы он, и мой способ был более быстрым и менее болезненным.

Я вылез из машины и одернул манжеты рубашки.

— Должно быть, дерьмо принимает серьезный оборот, если ты показываешься на глаза.

Каспиан и Татум жили на отдаленном острове недалеко от Барбадоса. Я только что провел там неделю на их свадьбе. Грей был там. Линкольн тоже. Кроме нас и лучшей подруги Татум, Лирики, никто не знал, что он жив.

— Дерьмо стало серьезным. — Каспиан усмехнулся. — Пришло время прибраться. Начинает вонять.

Грей взялся за ручку задней двери театра.

— Мы готовы?

— Да, блядь, — ответил я.

— Давай сделаем это, — последовал за мной Каспиан.

Мы прошли по длинному коридору к тому, что похоже, было кулисами. Затем все открылось, и перед нами предстал зрительный зал. В театре было по большей части темно. Жутковатый красный свет падал со стропил на пустые ряды кресел, а единственный прожектор освещал клетку для боя в форме восьмиугольника.

Внутри клетки Малькольм Хантингтон, отец Линкольна, приставил нож к груди Лирики. Ее кожа была в крови, а загорелое лицо бледным.

Я не был Линком, и Лирика не была моей девушкой, но даже мое черное сердце наполнилось яростью, когда я увидел, что этот кусок дерьма сделал с ней.

Линкольн согнулся вдвое в нескольких футах от меня, и изо рта у него летела слюна. Его глаза сузились на отца.

Другой мужчина прислонился к одной стороне клетки, его лицо и грудь были покрыты пунцовыми пятнами. Мой отец и король Айелсвика стояли прямо перед клеткой с довольным видом на своих злобных лицах.

Какого черта мы сюда вошли?

Первым о своем присутствии заявил Грей. Он вышел из тени, а Каспиан не отставал от него.

— Джентльмены, я думаю, вы знаете Каспиана Донахью. — В его голосе не было никакой реакции на происходящее перед нами.

Малкольм побелел как простыня, затем отпустил Лирику, и нож с глухим стуком упал на коврик. Линкольн тут же бросился к ней, чтобы подхватить ее на руки.

Господи, сколько еще может пережить одна девушка?

— Уведи ее отсюда, — сказал я, когда его глаза встретились с моими.

Грей открыл дверь в клетку, пропуская Линкольна с Лирикой на руках. На долю секунды я увидел, что ледяное спокойствие Грея изменилось, когда он посмотрел на то, что Малкольм сделал с Лирикой. Он тяжело сглотнул, и его глаза смягчились, когда он уставился на ее изломанное тело. Но это длилось всего секунду. Затем он снова стал хладнокровным мудаком, которого мы все знали.

Он посмотрел на моего отца, потом на Малькольма, который к этому времени уже выбрался из клетки, а затем на короля Уинстона Рэдклиффа из Айелсвика.

— Вы трое, возможно, захотите присесть.

— Это какая-то шутка? — спросил Малкольм Хантингтон, когда мы стояли в театре Линкольна, все трое в ряд, как в каком-то гребаном супергеройском монтаже. Он был потрясен. Это было заметно по его голосу.

Хорошо. Это было именно то место, где мы хотели их видеть. Холодным как камень и шесть футов под землей были бы лучше, но потрясение было хорошим началом.

— Это было бы удобно, не так ли? — ответил Грей.

Три истукана стояли с отвисшими челюстями и расправленными плечами, словно приготовившись к битве.

Мы принесли эту гребаную войну. В этом мире власть не была привилегией или правом по рождению. Она принадлежала тем, кто был достаточно смел, чтобы взять ее.

Малкольм наклонил голову и сузил глаза.

— Ты ожидаешь, что нас запугают мой сумасшедший сын и какой-то двойник Каспиана Донахью?

Губы Каспиана скривились в горькой ухмылке.

— Так вот кем вы меня считаете? — Он шагнул ближе, позволяя Малкольму посмотреть ему в глаза.

— Это невозможно, — сказал Малкольм.

— О, это чертовски возможно. Просто спроси моего отца. Он был удивлен не меньше, чем ты. — Каспиан ухмыльнулся. — О, подожди. Ты не можешь.

Глаза Малкольма расширились от узнавания.

Я почувствовал, что взгляд отца буравит меня.

Я не потрудился обернуться.

Раньше я боялся своего отца. Большую часть моей жизни Пирс Кармайкл был пугающим, мстительным человеком, который всегда стремился кому-то что-то доказать.

Пока я не решил тоже стать пугающим и мстительным.

Несмотря на то, что меня усыновили, у меня был его более темный цвет кожи и яростное стремление к контролю, но на этом наше сходство заканчивалось. Я был совсем не похож на него, и мне не нужно было ничего доказывать.

— А что насчет Татум? — спросил Малкольм.

Каспиан перепрыгнул через пять футов, отделявших нас от них, и обхватил рукой горло Малькольма.

— Ты не должен произносить ее имя.

— Халид? — Спросил мой отец. Звук его голоса был подобен кислоте на открытой ране.

Каспиан повернулся к нему, чтобы ответить.

— Составляет компанию моему отцу в аду. — Он снова посмотрел на Малькольма. Костяшки его пальцев побелели, когда он крепче сжал горло Малькольма. — Пока они ждут, когда остальные присоединятся к ним.

Халид был еще одним мудаком в этом больном обществе. Он преследовал Татум по лесу в какой-то больной игре, надеясь заполучить ее. Он заслужил то, что получил.

Грей шагнул к Каспиану и положил руку ему на плечо. Его взгляд был устремлен на Малкольма.

— Как видишь, твой план не сработал. Теперь тебе придется решать досадную проблему манипулирования авиакатастрофой, в которой предположительно погибли три человека, и тем, что произошло в Роще той ночью.

Роща — это лес, площадью в две тысячи акров на севере штата Нью-Йорк, где мужчины Братства Обсидиана воплощали свои порочные фантазии во имя традиций. Я видел это воочию, и от воспоминаний об этом меня тошнило.

Малкольм кашлял и хрипел, схватившись рукой за горло. Каспиан смотрел на него еще несколько секунд, а потом наконец отпустил. Он сразу начал хватать ртом воздух.

Это. Вот ради такого дерьма я и жил. Это почти сделало мой член твердым.

Грей убрал руку с плеча Каспиана.

Мой отец шагнул вперед.

— В Роще ничего не произошло, кроме того, что группа мужчин собралась вместе и хорошо провела время. Дети годами играют в прятки. В этом нет ничего криминального.

Тот факт, что он считал изнасилование и истязание молодых девушек хорошим времяпрепровождением, меня ничуть не удивило.

Я взглянул на него и улыбнулся.

— У меня есть четыре свидетеля, которые могут не согласиться.

Четыре девушки, которых избивали, пытали, мочились на них и насиловали.

Четыре девушки, которых мы с Линкольном Хантингтоном вынесли из леса той ночью и отвезли в место, о существовании которого никто, кроме нас, не знал. Мы отправились туда, чтобы спасти Татум от Халида, но в итоге обнаружили гораздо больше.

Его лицо побледнело.

— Девочки. Это был ты. — Он сглотнул. — Ты забрал их.

Мои глаза сузились, я мысленно запечатлел тот самый момент, когда Пирс Кармайкл понял, что ему крышка.

— Мне немного помогли.

Грей прочистил горло.

— Одна последняя маленькая деталь, и мы уйдем от вас, — он перевел взгляд на короля. — Есть сайт под названием «Багровый грех». Слышали о нем?

Король и Малкольм переглянулись. Черт, жаль, что я не фотографировал это дерьмо.

«Багровый грех» — был порносайтом, где мужчины делали с молодыми девушками все мыслимые извращения, снимая это на камеру, а затем продавали отснятый материал. Мы все еще выясняли логистику его возникновения, но мы знали, что Малкольм и король были в этом замешаны.

Когда никто не заговорил, Грей продолжил: — Да. Я так и думал, — он переместился прямо перед королем, в нескольких дюймах от его лица. У Грея были яйца. Он мне нравился. — Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь отсюда, это закроешь этот гребаный сайт. — Он сделал шаг назад и сунул руку в карман, как будто это была обычная, повседневная деловая встреча. — И чтобы убедиться, что ты это сделаешь, я заехал в Айелсвик по пути сюда и взял небольшую страховку.

Король Уинстон сделал глубокий вдох и посмотрел на Грея.

— Ты забрал Сэди.

Грей усмехнулся: — Когда я заберу свою королеву, я не стану ее возвращать.

— Тогда кто?

Я знал, кто.

И она, вероятно, сидела своей испорченной задницей на моем диване, поедая все мое мороженое «Маленькая Дебби» прямо сейчас.

— Скоро узнаешь, — ответил Грей, а затем кивнул в сторону лестницы за клеткой, той, что вела на второй этаж мансарды Линкольна. — На сегодня это все. У нас есть другие дела.

Каспиан бросил на Малкольма последний взгляд. Этому ублюдку повезло, что Каспиан не убил его. Если бы Линкольн не был уже на взводе, он бы, наверное, так и сделал. Но у нас была вся эта херня с разделением на классы. Дать каждому по очереди. Бла-бла-бла.

У Грея был свой момент с королем. Его месть скоро наступит, и я бы отдал свой левый орех, чтобы быть там, когда это случится. Зачеркните это. Я бы отдал палец. Мне нужны были оба ореха.

Я даже смог немного понаблюдать за тем, как мой отец корчится.

В общем, это был чертовски хороший день.

Джон Колдуэлл был эгоистичным, жадным мудаком с мозгами, которому удалось занять место окружного прокурора. У него также была плохая привычка играть в азартные игры. Я знал об этом, потому что был букмекером, принимавшим его ставки. Сейчас он был должен мне около семнадцати тысяч долларов, плюс-минус.

По дороге домой я открыл экран Bluetooth и прокрутил вниз до его имени. Его секретарь сразу же соединила меня с ним. Хорошая девочка.

— Привет, Джон. Это Чендлер Кармайкл.

— Чендлер… — Пауза и глубокий вдох. — Привет. Я хотел тебе позвонить… — Он тянул время. Ублюдки, которые должны деньги, но не могут заплатить, всегда, блядь, тянули время.

Я избавил его от страданий.

— Я звоню не из-за денег.

Он тяжело вздохнул в трубку. Облегченно, я бы сказал.

Какой-то мудак передо мной резко затормозил из-за толпы пешеходов. Я не стал сигналить. Это был Нью-Йорк. Всем было наплевать на отсчет времени на переходе. Они переходили улицу, когда им вздумается. Им повезло, что я не был первой машиной, потому что я не из тех людей, которые жмут на тормоза из-за неосторожных пешеходов.

— Помнишь то, о чем я писал тебе по электронной почте о той истории?

— Да, с сенатором.

Линкольн хотел, чтобы его отца посадили, и это был мой способ сделать так, чтобы это произошло.

— Позаботься об этом, и мы сочтемся.

Еще один длинный порыв воздуха. Потом тишина.

Затем: — Считай, что все сделано.

— Хорошо поговорили, Джон. Хорошего дня.

Через три городских квартала я въехал в гараж своего многоквартирного дома. Я называл это квартирой. На самом деле это был пентхаус. Каспиан оставил его мне, когда они с Татум решили инсценировать свою смерть и переехать на тропический остров. Я не любил подачки, но ни один мужчина в здравом уме не отказался бы от адреса в Хадсон-Ярдс без всяких условий.

— Все хорошо? — спросил я охранника, стоявшего у лифта, который шел прямо в мой пентхаус.

— Да, сэр. Никто не входил и не выходил с тех пор, как ушел мистер Ван Дорен.

Я похлопал его по плечу, входя в открытый лифт.

— Ты отлично справляешься, чувак. Продолжай в том же духе. — Это был сарказм, а я был мудаком.

Я ввел свой код и смотрел, как мелькают цифры до двадцать первого этажа. Я заметил ее в тот момент, когда стальные двери раздвинулись, открывая мне широкий вид на мою гостиную.

Ее темные волосы длинными волнами спадали по спине. Тонкая бретелька ее темно-синего платья спускалась с одного плеча, и было очевидно, что она не носит бюстгальтер. Она стояла ко мне спиной и смотрела в окно на город. Ее длинные ноги выглядывали из слишком короткого платья, и она была босиком. Ее соблазнительная кожа была кремово-белой, обтянутой голубым шелком, и увенчанной пухлыми красными губами.

Из всех людей, которым можно было доверить ее, они выбрали меня.

Чертовы идиоты.

Она обернулась, медленно, целенаправленно — не в спешке, не в беспокойстве, как обычный человек обернулся бы при звуке, что кто-то вошел в комнату. Скорее, она ожидала меня, даже ждала.

Длинные ресницы обрамляли ее карие глаза. Ее полные губы сложились в идеальную улыбку.

Я встретил ее взгляд и улыбнулся.

— Здравствуй, принцесса.

ГЛАВА 7

В моем теле не было ни одной агрессивной косточки. У меня никогда не было причин для этого. Люди всегда были моими друзьями, либо по необходимости, либо по долгу службы. Во дворце была охрана. Иногда я бывала прямолинейна, обычно из любопытства, но никогда не затевала драк. Я была принцессой, какой меня воспитала моя мать.

До этого момента.

Сейчас я стояла перед окнами от пола до потолка, засунув между подушками дивана найденный на кухне нож, и терпеливо ждала, когда враг вернется домой.

Окинув взглядом город и уловив мелькнувшую за зданиями реку, я услышала электронное пиканье, а затем звук открывающихся дверей лифта. В стекле появилось движение, отражение приблизилось, силуэт с жесткими линиями и неровными краями, скрытый под дорогой тканью сшитого на заказ костюма.

Медленно, осторожно, затаив дыхание, я повернулась к нему лицом. Как завороженная, я рассматривала резкий изгиб его челюсти и пятичасовую тень, покрывавшую ее. Несколько прядей темных волос упали ему на лоб, не скрывая его ярко-зеленые глаза. Которые составляли разительный контраст с его загорелой кожей. Его полные губы сложились в линию, которая говорила о том, что он либо зол, либо не впечатлен. Или и то, и другое. Он снял пиджак и бросил его на спинку стула, проходя дальше в комнату. Светло-голубая рубашка на пуговицах облегала его бицепсы и плечи так же, как темно-синие брюки обтягивали его бедра.

Все образы, которые я создала об этом мужчине за последние пару часов, были неверными. Очень. Очень. Неверными.

Что ж, дьявол действительно начинал как ангел.

Мой желудок сжался. Внезапно большая, открытая комната показалась слишком тесной для нас обоих.

Определенно не сорок.

На вид ему было не больше двадцати пяти.

— Здравствуй, принцесса, — сказал он, его голос был глубоким, бархатистым прикосновением, которое скользнуло по моему телу, как шёлковый халат по гладкой коже.

Я сглотнула, ненавидя себя за то, что так отреагировала на него. Я должна была хотеть убежать.

— Ты, должно быть, Чендлер.

Он приподнял бровь: — Ну, я точно не разносчик пиццы.

Всю жизнь меня учили носить маску. Улыбаться. Кивать. Умиротворять. Это так же укоренилось во мне, как знание собственного имени. И сейчас я собиралась надеть эту маску, успокоить этого человека, а затем подпустить его достаточно близко, чтобы использовать нож и выбраться отсюда. Я заставила себя улыбнуться, пытаясь разрядить напряжение в воздухе.

— Я думала, ты старше.

— А я думал, что сегодня вечером квартира будет в моем полном распоряжении, — он ухмыльнулся, и по какой-то причине это заставило мое сердце ускорить ритм. — Похоже, нам обоим не повезло. — Осуждение, сарказм и презрение сквозили в каждом его слове.

Он не знал, что я буду здесь. Он не хотел, чтобы я была здесь. Может быть, мне не понадобится нож. Может быть, он хотел, чтобы я ушла так же сильно, как и я.

Часть меня задавалась вопросом, не навязал ли Грей ему это так же, как и мне.

Часть меня была разочарована его отказом.

Я отмахнулась от этой части, как от жука на плече.

Маска соскользнула, лишь немного, и мои глаза сузились на него. Как только я надевала маску, она никогда не сползала. Даже когда чужие дети блевали на меня, а старушки спрашивали, почему я еще не замужем. Этот человек смог заставить меня сделать это за несколько секунд.

— Один телефонный звонок моему отцу должен все прояснить и убрать меня с твоего пути. — Если они искали выкуп, то это был их шанс.

Он наклонил голову, изучая меня так, как лев, наверное, изучает мышь, прежде чем схватить ее за хвост: — Прости, принцесса. На этот раз папа тебе не поможет.

Я сделала шаг к нему.

— Тогда почему я здесь? Что тебе от меня нужно?

Никакого ответа. Только все тот же пристальный взгляд и легкое продергивание челюсти.

— Деньги?

Он засунул руки в карманы и вздохнул, словно ему было скучно.

Я шагнула ближе к дивану, где спрятала нож, ближе к нему, колоссальная ошибка, потому что теперь вокруг меня витал его запах, пьянящая смесь леса и пряностей. Мужественный. Как и все остальное в нем.

— Почему ты не отвечаешь на мои вопросы?

— Потому что ты задаешь неправильные вопросы, — его губы изогнулись в небольшой улыбке, как будто его все это забавляло. — И если ты не замышляешь какую-то извращённую игру с ножами, я предлагаю тебе оставить мои ножи на кухне, где им и место. — Его взгляд опустился на диван, затем снова на меня, прежде чем он схватил нож и понес его обратно на кухню.

Вот вам и угроза ножом, чтобы он отпустил меня.

Я вздернула подбородок и выпрямилась, готовая к бою. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Я зажмурила глаза и отмахнулась от этого вопроса. — Что ты хочешь, чтобы сделал мой отец? — Это должно было быть оно. Им нужно было что-то, что мог дать только король.

Он вытащил руки из карманов и скрестил их на груди: — В этой хорошенькой головке все-таки есть мозги.

Он назвал меня хорошенькой.

Не в этом суть, Эни.

— С моим братом все в порядке? — Грей сказал, что они не причинят мне вреда, но он ничего не сказал о Лиаме.

Он провел рукой по волосам: — Господи, ты когда-нибудь затыкаешься?

— Нет, когда я ищу ответы.

— Ты получишь ответы, когда придет время для них, — он прошел мимо, коснувшись моего плеча, и направился к лестнице. — А сейчас пора спать. Спокойной ночи, принцесса.

И с этими словами он оставил меня одну в своей гостиной.

Мой пульс стучал в ушах с каждым ударом бьющегося сердца. Я была за тысячи миль от дома, с мужчиной, который не хотел меня видеть, без возможности позвонить брату, без понятия, где мой отец, и без шанса выбраться из этой квартиры. Меня обманули и похитили, и у него хватило смелости сказать мне, что сейчас не время для ответов.

Да пошел он.

Сейчас было самое время.

ГЛАВА 8

— Нет.

Для выразительности я ударила рукой по окну, а затем поморщилась, потому что этот человек снова заставил меня выйти из себя. Если быть честной, то я вышла из себя около двух часов назад, когда поняла, что Грей был прав. Выхода не было. Даже если бы я дошла до отчаяния и прыгнула, я не смогла бы открыть окна. На всех них были маленькие белые пластиковые блокираторы.

Да. Я проверила.

Чендлер даже не вздрогнул от звука моей ладони, ударившей по стеклу. Или на то, как шипело мое дыхание между зубами, когда я поняла, что это чертовски больно. Он просто продолжал идти вверх по лестнице, засунув руки в карманы, словно ему было наплевать на все на свете.

И я последовала за ним.

— Еще не пора спать. Это не спокойной ночи, принцесса, — сказала я, подражая его отстраненному тону. — Нет, пока ты не ответишь на мои вопросы.

Он не обернулся. Как будто я не разговаривала с ним, как будто меня вообще не было в комнате.

Я продолжала следовать за ним, перепрыгивая через две ступеньки за раз, чтобы догнать его. Мои легкие были сжаты, и я практически видела, как с каждым вдохом вокруг меня истощается кислород, по крайней мере, так мне казалось.

— Или позволь мне позвонить отцу.

Он дошел до открытого чердака наверху лестницы и продолжил идти.

Я не могла перевести дыхание.

Почему я не могу просто перевести дыхание? Как я должна была оставаться сильной, когда мне больно даже дышать?

— Или скажи мне, все ли в порядке с моим братом. — Пожалуйста, пусть Лиам будет в порядке. Слезы затуманили мое зрение, когда шла за ним по коридору, но я смахнула их, отказываясь сломаться.

— Или вот еще мысль: ты можешь просто отпустить меня. — Я повысила голос, хотя знала, что, скорее всего, он отскочит от его спины. Я хваталась за воздух, и я знала это. Но я должна была попытаться. Я словно упала в пустую могилу и искала веревку.

Мне просто нужна была веревка.

Он обернулся, его челюсть сжалась, когда он стиснул зубы. От огня в его глазах у меня волосы встали дыбом.

— Виноват, — он похлопал себя по груди рукой. — Языковой барьер и все такое. Позволь мне говорить медленно, чтобы ты поняла.

Языковой барьер? Какая высокомерная задница.

— Пошел ты, придурок. Я говорю по-английски.

Разница была только в наших акцентах, а не в словах. Он рассмеялся, как будто это его позабавило, затем начал идти ко мне, вынуждая меня убраться с его пути.

— Мне плевать на твои деньги, — он сделал шаг в мою сторону. — Ты не позвонишь своему отцу, потому что это ничего не даст.

Я сделала еще один шаг назад, сосредоточившись на медленном, ровном дыхании.

Гнев или что-то близкое к нему, исходило из каждой поры его тела, когда он сделал еще два шага вперед, заставив меня отодвинуться от него, пока я не прижалась спиной к стене.

— И если бы ты была умной, то сейчас благодарила бы меня за то, что я не отпустил тебя, вместо того чтобы задавать миллион бесполезных вопросов.

Вот засранец. Я была умной. Я читала по книге в день, закончила школу в числе трех процентов лучших в классе и угадывала сюжетные повороты в девяти из десяти триллеров.

Я была умной, черт возьми.

Так почему же мой мозг сейчас превратился в кашу?

Все, что я могла понять, это то, как невероятно близко он находится и как его близость заставляет мое сердце биться.

Почему от него так хорошо пахнет?

Он положил свою ладонь прямо над моей головой, упираясь в стену, и наклонился ко мне: — С твоим братом все в порядке, — он усмехнулся, но в его улыбке не было ничего дружелюбного. Я почти осмелилась назвать ее жестокой. — Вероятно, он сейчас по уши в какой-нибудь тугой маленькой киске и совершенно не думает о тебе. — Его дыхание танцевало на моем лице, накаленное гневом и нотками алкоголя.

Это не были слова человека, который вырос, задыхаясь от правил этикета. Это были слова мужчины, который знал толк в женском теле, мужчины, который мог прижать ее к стене и наполнить ее своим членом, при этом говоря ей, чтобы она произнесла его имя.

Моя грудь напряглась, стало трудно дышать. Соски затвердели под сарафаном, и, судя по тому, как его взгляд тут же опустился на мою грудь, я не сомневалась, что он это заметил. От смущения моя кожа вспыхнула. Мой разум бежал со скоростью мили в минуту, ошеломленный реакцией моего тела на совершенно незнакомого человека. Годы нерастраченного сексуального напряжения грозили взорваться. Это было единственное разумное объяснение.

Я не была чопорной, неопытной ханжой. Я выросла с Лиамом Рэдклифом, принцем Плэйбоя, в качестве брата. То, что я видела и слышала, попало бы в любительский порнофильм.

Целибат не был моим выбором. Я хранила девственность из-за обязательств. В свой восемнадцатый день рождения я потеряла девственность с дворцовым охранником, с которым встречалась. На следующий день я узнала, что помолвлена. Мне пришлось не только порвать с охранником, но и пригрозить ему увольнением, если он хоть кому-нибудь расскажет об этом. Принц Александр ожидал девственную невесту, а мой отец умер бы, узнав, что я сделала. Это было небрежно и быстро и совсем не так, как я себе представляла. С тех пор у меня больше не возникало желания рисковать и отдаваться кому-то подобным образом. Я никогда не чувствовала желания, покалывающего внизу живота и разливающегося между бедер. Я ограничивалась романтическими книгами и игрушками на батарейках, убежденная, что на свете нет мужчины, который мог бы доставить мне удовольствие лучше, чем я сама. Насколько я знала, мужчины с грязными ртами и умелыми руками были вымышленными. Их не существовало.

Теперь здесь был Чендлер, склонившийся надо мной, его запах окутывал меня и заставлял трепетать в запретных местах. А его слова… его слова заставили бы покраснеть хорошую девушку, но я была любопытной бунтаркой, которая хотела большего. Больше близости. Больше его горячего дыхания на моей коже. Больше слов, льющихся из уст мужчины, у которого был голос, созданный для грязных разговоров.

Он приподнял мой подбородок одним пальцем, заставив меня посмотреть на него.

— Обрати внимание на эту часть. Это важно. — Затем он наклонился, приблизил свой рот к моему уху и прошептал. — Я не отпущу тебя.

Несмотря на то, что его слова были холодными, меня пронзила волна жара от того места, где его пальцы коснулись моей кожи, до самого низа живота. Одно его прикосновение вытащило все мое напряжение на поверхность, расслабив меня изнутри. Кончиком пальца он подавил все мои опасения, все мои сомнения, когда они должны были вызвать мурашки по позвоночнику.

— Разговор окончен. Это твоя комната. — Он указал через коридор на комнату, в которой я была раньше. — Теперь. Иди. Блядь. В постель. — Он говорил медленно и обдуманно, как угрожал минуту назад.

Мне захотелось ударить его по яйцам. Вместо этого я уперлась обеими руками в его грудь, отталкивая его от себя.

Он схватил мои запястья и держал их на месте, глядя на меня с огнем в глазах.

Мое тело дрожало в уязвимом положении. Я была беспомощна и находилась в его власти. Я ненавидела это.

И я хотела большего. Часть меня хотела подтолкнуть его, испытать его пределы, но я не была настолько глупа, чтобы попытаться.

— Если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне без разрешения, я сломаю все пальцы на твоих маленьких нежных ручках, — прорычал он. Затем он опустил мои руки, как будто они были покрыты ядом.

Я молча смотрела, как он идет по коридору, вздрогнув от звука захлопнувшейся двери. А потом я спустилась вниз, чтобы забрать свои вещи.

Я отнесла вещи в свою комнату, расположенную напротив его комнаты, где я буду спать, пока он будет находиться в тридцати футах (прим. примерно 10 метров) от меня.

Зайдя в ванную и ополоснув лицо прохладной водой, я поставила чемодан на кровать и выскользнула из платья. Оно упало шелковой лужицей у моих ног. Прохладный воздух целовал мою голую кожу, превращая соски в твердые пики и делая их чувствительными, когда я натянула футболку большого размера, и мягкая хлопковая ткань коснулась их. Мое тело все еще было под напряжением после того, как меня прижали к стене.

Дневник в кожаном переплете привлек мое внимание, я достала его и открыла на первой странице. Внутри складки лежала тонкая синяя ручка, перевязанная белой ленточкой. Сэди обо всем подумала.

Я написала свои мысли, а затем бросила дневник поверх одежды. Реальность навалилась на меня, когда я забралась под одеяло, случайно сбив чемодан на пол.

День первый:

Я принцесса, запертая в башне.

И дракон здесь, со мной.

ГЛАВА 9

Грей не сказал мне, что принцесса дерзкая… и чертовски любопытная. На самом деле, он вообще ничего мне не сказал. Все, что я знал, я почерпнул из Инстаграма. С ней определенно будет непросто. Я любил вызовы. Это заставило мой член дергаться. Я не мог вспомнить, когда в последний раз мне бросали вызов. Это гребаное платье, которое она надела, никак не скрывало ее изгибы. Шелк прижимался к ее тугому маленькому телу так, что это должно быть незаконно. Я включил душ в своей личной ванной комнате и сосредоточился на успокаивающем звуке текущей воды, пока расстегивал и распахивал рубашку.

СМС пришло как раз в тот момент, когда я достал свой мобильный телефон из кармана.

Папа: Тот трюк, который вы трое устроили сегодня, будет нелегко забыть.

Я: В этом и был смысл.

Мы хотели, чтобы они запомнили, надеялись, что это запомнится.

Папа: Ты не представляешь, с кем имеешь дело.

Я: Думаю, нас двое.

Я точно знал, с кем имею дело: кучка больных, извращенных ублюдков, которые насиловали молодых девушек ради финансовой выгоды. Пока ничего не указывало на причастность моего отца, но это ни хрена не значило. Он стоял там и позволил Малкольму Хантингтону убить невинную девушку, не сказав ни слова. Он закрыл глаза на то, что случилось со мной, когда я был ребенком. В моих глазах это делало его и мою мать такими же виновными, как и женщина, которая это сделала.

Я не ненавидел своего отца. Но я и не любил его. Трудно понять, что такое любовь, когда тебя всю жизнь кормили ненавистью с ложечки. Я терпел его. Но однажды он заплатит за свои проступки. Они все заплатят.

Было время, когда я стыдился тьмы, которая окутала мою душу. Я бежал от прошлого, которое оставило на мне шрамы и раны. Пока я не понял, что та самая тьма, которая утешала меня, также сформировала меня в человека, которым я стал. Я пережил ее. И теперь я ничего не боялся.

Как только я бросил рубашку на пол в ванной, я услышал громкий треск в коридоре.

Блядь.

Мне потребовалось примерно четыре секунды, чтобы выйти из своей комнаты и распахнуть дверь в ее.

— Какого хрена ты делаешь? — Я щелкнул выключателем, осветив темную комнату. — Что это был за шум?

Она наклонилась, ничего кроме задницы, возилась с чем-то на полу.

Она повернулась, ее глаза сузились, то ли от внезапного яркого света, то ли от злости.

— Я не знала, что ты здесь, чтобы защищать меня.

— Да мне на тебя плевать. Я волновался, что ты здесь закатываешь истерику и рвешь мое дерьмо. — Не ложь.

Белая футболка едва прикрывала ее задницу, и было очевидно, что она все еще не надела лифчик. Или штаны. Я поймал крошечный треугольник розовых хлопковых трусиков. Этот маленький треугольник был единственным барьером между моими глазами и ее киской.

Господи, блядь.

Она издала рык, который был бы милым для кого угодно, только не для нее.

— Боже, ты мудак.

Я щелкнул языком: — Ну же, принцесса. Это лучшее, на что ты способна? Наверняка, я хуже этого.

Она закатила глаза и забралась обратно в кровать: — Тот шум, который ты слышал, это мой чемодан случайно упал на пол.

Она сделала ударение на слове случайно.

Конечно, рядом с кроватью лежал ее чемодан, раскрытый настежь, с беспорядочно наваленной сверху одеждой. Я догадался, что именно с этим она возилась, когда я вошел.

— Выключи свет, когда будешь уходить, — она повернулась ко мне спиной. — И перестань называть меня принцессой. Меня зовут Эннистон.

Я не сказал больше ни слова, повернулся и вышел из комнаты, оставив свет включенным, потому что… мудак.

Я закрыл дверь спальни и взял свой телефон, прокручивая его, пока не нашёл номер Грея.

Я: Найди другой способ заставить Уинстона согласиться. Я хочу, чтобы она ушла. Завтра.

ГЛАВА 10

Не плачь.

Не плачь.

Не.

Плачь.

Первая слеза скатилась по моему лицу, давая понять, что мои эмоции — предатели. Потом еще одна. И еще одна. Пока мои легкие не сжались, а в горле не запершило.

Королевские особы не проявляют слабости, и я не собиралась начинать сейчас, даже если меня похитили.

Похитили.

И я даже не сопротивлялась. Я просто запрыгнула в самолет и пролетела через весь мир.

Боже. Насколько же я была наивна!

Выключив свет и забравшись обратно в постель, я прижала одеяло к груди и уткнулась головой в подушку. Мои колени подтянулись к животу, и я зажмурила глаза. Гнев, разочарование и печаль накатывали на меня одновременно. Гнев на то, что Чендлер откровенно отверг меня как какую-то помеху, и то, что меня это так беспокоило. Разочарование от того, что я позволила себе довериться не тем людям. И печаль, потому что я просто хотела оказаться дома. Я хотела лежать в своей кровати и читать одну из своих книг. Я хотела увидеть отца и обнять брата.

Слезы полились сильнее, и я позволила им пролиться. Но это было все. Я позволила себе этот момент и ничего больше. Завтра утром я проснусь с высоко поднятой головой.

Завтра я найду выход.

На следующее утро я проснулась с налитыми кровью глазами и стянутой кожей, где мои слёзы высохли на щеках во сне. Я вылезла из постели и надела шорты.

Пол был прохладным под моими босыми ногами, когда я проходила мимо комнаты Чендлера. Мое сердце заколотилось при виде его закрытой двери. Не то чтобы я ожидала, что она будет открыта. Тем не менее, какая-то часть меня задавалась вопросом, находится ли он где-то по ту сторону. Спит ли он? Лежит ли он без сна, глядя в потолок? Может быть ему интересно узнать обо мне?

Другая часть меня надеялась, что его нет.

Я затаила дыхание и подергала ручку.

Заперто.

И тут меня охватила паника.

Что, если он услышал? Что, если он видел, как двигалась ручка?

Быстро и тихо я побежала к лестнице, спускаясь на цыпочках, пока не добралась до самого низа.

Шторы были подняты, и утреннее солнце заливало комнаты внизу и согревало мою кожу. Я смотрела в окно, затаив дыхание, наблюдая, как оживает город на улицах внизу, и ждала, что Чендлер в любую секунду выскочит из своей комнаты. Дома я бы наблюдала, как солнечный свет отражается от утренней росы, а яркие цветы раскрываются навстречу его теплу. Здесь не было ничего подобного.

Не было никакого тепла, кроме солнечного света.

Был только холод.

Я свернулась калачиком в углу дивана и ждала.

Я планировала.

И ждала.

Я думала о том, как обойти код лифта. Если бы я спустилась вниз, у одного из тех людей на переполненном тротуаре должен был быть телефон. Грей сказал, что мой отец в Нью-Йорке. Мне просто нужно было найти его. Разве трудно найти короля? Этот здоровяк, скорее всего, не собирался мне помогать, но, может быть, кто-нибудь другой поможет. Мне просто нужно было спуститься туда.

Я думала.

И ждала.

Пока не убедилась, что Чендлера нет дома. Было почти одиннадцать часов. Конечно, он уже должен был встать.

Я открыла лифт и шагнула внутрь. Двери закрылись передо мной, и моя кожа нервно покалывала, когда я выдыхала. Я уставилась на клавиатуру и вспомнила угрозу Грея.

Для работы лифта требуется код, а дверь на пожарную лестницу не откроется без ключа. Так что, если ты не планируешь прыгать с двадцать первого этажа на бетонную плиту, советую тебе оставаться на месте и чувствовать себя как дома.

В голове замелькали цифры из знакомых песен и фраз. Если бы я знала больше об этом человеке, например, дату его рождения или номер телефона, у меня могло быть больше шансов. Знание того, что он безумно красив, а его слова остры, как жало скорпиона, не помогло мне далеко продвинуться.

Целый час я вводила код за кодом. Трехзначные числа. Четырехзначные числа. Все разные шаблоны. Пока моя голова не начала пульсировать от приближающейся головной боли. Это было невозможно. Комбинации были бесконечны, а я даже не знала, сколько цифр нужно ввести. Сейчас я жалела, что не была внимательна, когда Грей впервые привел меня сюда.

Наконец, я сдалась, пошла на кухню и опустилась на барный стул. Я протерла глаза, пытаясь очистить мысли. Должен быть способ. Даже если бы я могла проникнуть в одну из этих запертых комнат и найти что-нибудь, хоть что-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Ведь идея с ножом так хорошо сработала. Я также была уверена, что видела пистолет, спрятанный в задней части его брюк, когда поднималась за ним по лестнице прошлой ночью. Ладно, значит, никакого оружия. Но, возможно, там был офис, а в офисе есть телефон или, по крайней мере, компьютер.

О боже, кухня. Столовое серебро. Почему я не подумала об этом прошлой ночью?

Я вскочила и стала рыться в ящиках, пока не нашла кухонный нож. Джекпот.

Мой желудок скручивался с каждым шагом, пока я не обнаружила, что смотрю на темное дерево двери спальни Чендлера. Страх подкрался к моему позвоночнику при мысли о том, что он вернется домой и узнает, что я сделала, или, что еще хуже, застанет меня на месте преступления. До сих пор он не причинил мне вреда, но это не значит, что он этого не сделает.

Я чувствовала себя преступницей, взломщицей, вторгшейся туда, где мне не место. Я ничего не знала о том, как взломать замок. У меня даже не было телефона, чтобы посмотреть на YouTube.

Мой взгляд переместился с серебряной дверной ручки на замок, на тонкую щель, пока я размышляла, с чего начать. Очевидным вариантом было вставить острие в замочную скважину и повернуть, но это не сработало. Неудивительно. Если бы это было так просто, люди постоянно взламывали бы замки. Мое сердце бешено колотилось. В любую минуту мог придти Чендлер, и неизвестно, что он сделает.

Я присела на корточки и нашла место, где защелка примыкает к дверной коробке, затем просунула нож в крошечную щель и пошевелила.

Ничего.

Прядь волос упала мне на лоб и на глаз, и я сдула ее, фыркнув. Затем я попробовала снова. Вокруг защелки была металлическая пластина, которая не давала мне протолкнуть ее внутрь. Тогда я взяла нож и со всей силы всадила его за пластину, отталкивая ее от дверной коробки. Дерево раскололось, и трещина расширилась, оставив мне место, чтобы нажать на защелку ножом.

Дверь распахнулась.

Я была внутри.

Боже мой. Я была внутри.

Его спальня была такой же строгой и мужественной, как и все остальные помещения. Полы были из темного дерева, большая часть которых была покрыта большим плюшевым серым ковром. У него также была стена с окнами, как и в гостиной, но вид из них был скрыт за темно-синими шторами. Его мебель была совершенно белой с голубым постельным бельем. Стены были голыми, за исключением тонкого прямоугольного камина напротив его кровати.

Я искала повсюду что-нибудь, что угодно. Телефон. Ноутбук. Подсказку, почему меня похитили. Что-нибудь с написанным на нем кодом лифта. Ключ от пожарной лестницы. Я надеялся найти буквально что угодно. Я обыскала ящики комода и тумбочки. Я искала в шкафах в ванной и в одежде в его шкафу. Я не нашла ничего, кроме возмутительной коллекции часов, ящика, полного галстуков, свернутых и разложенных по цветам, и обуви больше, чем должно быть у одного человека.

Как только я вышла из его комнаты и закрыла дверь, двери лифта внизу открылись.

Дерьмо.

Я поспешила через холл, захлопнула дверь и затаила дыхание. Моя кровь застыла в жилах, парализуя меня, пока я ждала, когда он поймет, что я сделала. Это был лишь вопрос времени. Ноги грозили подкоситься, и я села на кровать.

Не прошло и двух минут, как его голос эхом отразился от стен.

— Какого черта ты натворила?

Дверь в мою комнату распахнулась.

— Какого черта ты натворила? — Снова крикнул он.

Я тяжело сглотнула, страх сковал мое горло.

— Ты вломилась в мою комнату? Ты копалась в моих вещах? — Чендлер стоял в дверях, его взгляд был пронзительным, он держал в руке нож, которым я открыла дверь.

— Да или нет, принцесса? Это чертовски просто. — Он прошел дальше в мою комнату.

— Мне нужны были ответы, а ты мне их не давал, поэтому я пошла искать их сама.

Если бы я только могла узнать, почему я здесь, я бы нашла способ заставить его отпустить меня.

— Ты продолжаешь говорить, что тебе нужны ответы. Ты продолжаешь умолять о правде. Вот она… — Он встал перед тем местом, где я сидела на кровати, и приподнял мой подбородок пальцами. — Твой отец нехороший человек. Грей Ван Дорен нехороший человек. Я не хороший человек.

Его голос был спокойным и ровным, когда он поднес нож к моему горлу.

Стальной наконечник уколол мою плоть, но не прорвал кожу. По крайней мере, пока. Мои кулаки сжали одеяло по бокам. Кроме этого, я не двигалась. Я не глотала. Я даже не дышала.

— Ты знаешь, что происходит, когда ты пытаешься наебать плохих мужчин, принцесса? — Его взгляд переместился с моих глаз на то место, где нож касался моего горла, затем снова вверх.

Я испуганно втянула воздух, когда мои глаза увидели эрекцию, напряженную в его брюках, толстые, твердые выступы, очерченные в мельчайших деталях. Я зажмурила глаза, пытаясь отгородиться от мрачных мыслей, просачивающихся в мой разум. Конечно, он не…

Мое тело гудело от непонятного мне напряжения, словно струна, которую дернули и оставили вибрировать. Неужели именно так ощущается настоящий страх? Нет. Это был не страх. Это было что-то другое, что-то более темное, чем страх. Это была смесь гнева, жара и стыда, разрывающая душу. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

Яркость его глаз стала темной и грозовой: — Плохие вещи.

ГЛАВА 11

Она была либо чертовски храброй, либо чертовски глупой, а я ходил по грани между впечатлением и полным раздражением.

В ее глазах была чистая паника, когда я приставил нож к ее горлу. Я был намного сильнее ее. Достаточно было одного толчка, небольшого усилия моей руки, и лезвие пронзило бы ее нежную кожу. Я практически чувствовал запах ее крови при каждом вдохе. Маленькая точка в ее горле пульсировала в такт биению ее сердца. Я подносил ножи к горлу десятки раз, и это никогда не вызывало у меня таких ощущений. Это заставляло мой рот наполниться слюной. Это сделало мой член твердым. И это было лишь вкусом того, что я хотел сделать с ней.

Мой пульс грохотал в ушах, а адреналин бурлил в венах.

Я хотел причинить ей боль.

Нет.

Не ей.

Я хотел уничтожить все, что она представляла.

Но она отказывалась сломаться, и это только больше разжигало меня. Она должна была быть невинной и беспомощной. Взрослые мужчины съеживались передо мной, а эта женщина сидела здесь и, не дрогнув, встречала мой взгляд. Ее взгляд был темным, сосредоточенным, напряженным, словно за этими глазами роились миллионы мыслей. Я хотел их все. Мне нужны были ее слова, ее крики и ее слезы. Я вдохнул воздух, желая почувствовать дразнящий запах страха, который я так чертовски любил. Вместо этого я почувствовал ее запах — сладкую лаванду, ваниль и… секс.

Я знал, как пахнет мокрая киска и ее киска текла. Ее губы приоткрылись от прерывистого вдоха, когда ее глаза нашли мой член, твердый как гребаный камень. Это заводило меня больше, чем ее страх, больше, чем ее неповиновение, больше, чем ее сопротивление. Я хотел ее покорности. Мне нужно было, чтобы она сломалась. Мне было все равно, как.

Мой член упирался в трусы, твердый, толстый и просился на свободу. Я не был нежным мужчиной. Мои вкусы всегда склонялись к более грубой стороне секса, но это? Это было дерьмо следующего уровня.

— Ты знаешь, что плохие мужчины делают с любопытными принцессами с умными ртами?

Ее губы сжались в линию, как будто она пыталась не сказать то, что было у нее на уме.

— Мы их затыкаем.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых идеально сочетались шоколад и мед, глазами, которые безмолвно умоляли меня не делать того, что, как мы оба знали, должно было произойти. Это была не ее вина, ничего подобного. Тем не менее, я хотел наказать ее за это. Невинные люди постоянно платили долги, которые они не должны были платить. Я знал. Я расплачивался за чужие грехи с той самой минуты, когда мои родные родители решили оставить меня на пороге дьявола.

Карма была сукой.

И я собирался заставить ее подавиться моим членом.

Я провел лезвием по ее шее до подбородка: — Такое красивое горло. Интересно, как глубоко оно может меня принять.

Она сглотнула, и от ее колебаний мой член стал только тверже.

Я бросил нож на кровать и провел большим пальцем по ее губам. Другой рукой я расстегнул брюки.

Эннистон покачала головой, и на ее глаза навернулись слезы.

— Ты не должен этого делать.

И вот оно. Наконец-то, блядь. Это был момент, которого я так долго ждал. Ее смирение было в моих руках. Судьба преподнесла ее мне на серебряном, блядь, блюдечке. Было бы легко держать ее запертой в этой комнате и несчастной еще столько же времени, сколько потребуется, чтобы заставить ее дерьмового отца делать то, что ему говорят. Но как только я увидел ее, тьма во мне начала закручиваться в хаос. Похитить ее было недостаточно. Мне нужно было больше. Я жаждал ее вот так, полностью в моей власти. Меня не устраивало, чтобы она была под моей крышей. Мне нужно было, чтобы она была под моим контролем.

— Да. — Я провел большим пальцем между ее губами, проталкивая его внутрь ее рта. — Я сделаю.

Ее губы приоткрылись, как только я освободил свой член: — Вот так, принцесса. Открой рот.

Я провел большим пальцем по ее зубам, открывая ее рот шире. Потом еще шире. Я провел им по ее языку до самой задней стенки горла: — Да. Он отлично подойдет.

Она выгнула спину и прижалась киской к кровати, как будто думала, что я не вижу, что она ищет облегчения.

Моя толстая головка блестела от предварительной спермы, когда я поднес к ее рту. Я вытащил большой палец и взял ее за подбородок, когда в ее глазах промелькнуло неповиновение.

— Если ты укусишь меня, я не задумываясь пропитаю эту кровать твоей кровью. — Мой взгляд упал на нож, и ее глаза последовали за ним. — Кивни, если поняла. — Она кивнула головой один раз. — Хорошо. — Это была битва, которую она не выиграет.

Я проглотил стон, когда провел головкой по ее губам и языку. Боже, ее рот был таким мягким, таким горячим. Я сжал зубы и толкнулся глубже. Она смотрела на меня, ее щеки впали, а губы сомкнулись вокруг моего члена, и я охренел. Я переместил руку на ее волосы, намотал их на кулак и начал трахать ее рот длинными, ленивыми толчками. В ее глазах мелькнула паника, слезы покатились по щекам, когда я попал в заднюю стенку ее горла. Я держал его там, пока она не задыхалась. Эннистон посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и слезы полились по ее лицу.

Блядь.

Демоны из моего прошлого вырвались на свободу и обвились вокруг меня, как колючие лианы вокруг моей груди, затягивая и сдавливая, пока я не начал истекать кровью.

Я сжал в кулак ее волосы и стал трахать сильнее. Погружаться глубже.

Тьма клубилась вокруг меня, пока я не перестал видеть ее лицо, смотрящее на меня. Я откинул голову назад и закрыл глаза, пытаясь заглушить гнев, кипевший в моей душе. Лозы, которые держали меня вместе, наконец, разорвались. Я ворвался в ее рот, безжалостно запихивая свой член в ее горло. Снова и снова. Пока мой живот не сжался, а яйца не запульсировали от желания освободиться. Я вырвался, оставив след слюны от моего члена до ее подбородка. Кулаком обхватил свою плоть. Тремя бешеными, порочными толчками оргазм вырвался из моего тела, и я кончил, выпустив горячие струи спермы ей на подбородок, на грудь и на руку.

Ее грудь вздымалась, она смотрела на меня, не мигая.

Я засунул свой член обратно в штаны, проглотив стон, глядя на то, как моя сперма покрывает ее кожу: — Пусть это будет уроком, принцесса. Не играй со мной. Я всегда, всегда буду побеждать.

ГЛАВА 12

Я стояла в душе, позволяя горячей воде струиться по моему телу, смывая его с моей кожи. На протяжении многих лет дворцу угрожали. Нас с братом отправляли в туннели и охраняли стражники. Бывали моменты, когда мы по несколько дней не получали от отца никаких вестей и не знали, все ли с ним в порядке. Четырнадцатилетней девочкой я стояла на краю кровати моей матери и слушала, как она говорила мне, что остаток жизни я проведу без нее. Но я никогда не чувствовала себя более беспомощной, чем сейчас.

Клубок эмоций рвался во мне, как когти зверя, жаждущего вырваться на свободу. Я провела пальцами по мокрым волосам, втирая шампунь в кожу головы, и закрыла глаза. Мне хотелось исчезнуть в сточной канаве вместе с мыльной пеной, стекающей по моему телу. Мои ноги дрожали. У меня внутри был полный бардак.

Я зажмурила глаза и издала крик, поддавшись войне, бушевавшей внутри меня.

— Я ненавижу тебя, Чендлер Кармайкл.

Я ненавидела его за то, что он держит меня здесь, не объясняя причин.

Я ненавидела его за то, что он отнял у меня мою силу воли, словно брать вещи было его правом по рождению.

Я ненавидела себя за то, как его жестокость посылала искры жара по моей коже.

Он был больше, сильнее и жестче меня. Я не смогла бы бороться с ним, даже если бы попыталась. Но я и не пыталась. По какой-то темной, неизвестной причине я позволила ему овладеть собой. И именно это пугало меня больше всего.

Я смыла шампунь с волос и мыло с тела, а затем стояла под успокаивающим теплом воды, пока не перестала дрожать.

Чендлер Кармайкл был опасностью, замаскированной под красоту, и если я хотела выжить, мне нужно было взять себя в руки.

ГЛАВА 13

Клуб Шпилька достался мне в «подарок» от парня, который набрал долгов больше, чем мог выплатить. Я потратил три месяца на его перестройку, а затем превратил его в один из самых элитных клубов для джентльменов в стране. Почти все мои клиенты заказывали Ботл Сервис (прим. Bottle service для гостей бара/клуба/ресторана — это возможность занять определенную зону помещения на весь вечер и получить экстра сервис), а список ожидания из двух страниц состоял из знаменитостей, жаждущих получить VIP-кабинку. Мои родители называли это позором. Я был уверен, что они просто злились, что их не пустили внутрь. «Счастливый час» только начался, и зал был переполнен. Вместо одной главной сцены в центре клуба было семь баров, разбросанных по залу. У каждого бара был свой шест. Верхний свет переливался от красного до фиолетового по белым мраморным столешницам бара. Глубокие басы с чувственным ритмом вибрировали в звуковой системе. VIP-кабинки были выстроены в ряд вдоль задней стены, каждая из них была закрыта красными бархатными шторами для уединения. Я закатал рукава черной рубашки на пуговицах, в которую переоделся, и отдернул штору, чтобы присоединиться к Лео в одной из круглых кабинок. Я позвонил из машины по дороге сюда и попросил его организовать для меня встречу. Мне нужно было кое о чем позаботиться, и я надеялся, что это отвлечет меня от того, что только что произошло с Эннистон.

К тому времени, когда я вошел, он уже наполовину выпил бутылку Blanton's. Одна из моих девушек висела вниз головой, обхватив ногами шест в центре стола. Ее длинные светлые волосы рассыпались по столешнице, а Лео закусил губу и уставился на ее сиськи.

— Она новенькая, — сказал он, наливая еще бурбона в свой стакан.

— Это ее первый день, и я побрею твои яйца тупой бритвой, если ты заставишь ее уволиться.

Лео был тем парнем-сексуальным ботаником, который носил очки и свободно говорил, но трахался как животное. Я сбился со счета, скольких своих девочек я застал за тем, как он душил их своим членом. Они бегали за ним, как утята, а потом увольнялись, когда узнавали, что он трахнул половину моего персонала.

Он усмехнулся.

— Да, сэр, капитан КокБлок (прим. Cockblock, означает обломать кому-то секс), — он подвинул ко мне через стол пустой стакан и бутылку. — Почему ты такой взвинченный? Из-за принцессы у тебя уже синие яйца?

Вообще-то, я только что закончил запихивать свой член ей в горло. Она была именно такой, какой я хотел ее видеть: со слезами на глазах, пока она боролась за воздух вокруг моего члена. Это должно было удовлетворить мою жажду. Я должен был почувствовать себя свободным. Но оказалось, что этого недостаточно. Зверь вошел во вкус, и теперь он хотел большего.

Я наполнил бокал янтарной жидкостью, не обращая на него внимания.

Он сжал кулак, поднес его ко рту, и его глаза расширились: — Вот, дерьмо!

Я выпил бурбон одним глотком. Насыщенный карамельный вкус плавно скользил по моему горлу. Кларисса, новая девушка, перевернулась на правый бок и начала кружиться вокруг шеста.

Лео опустил руку и наклонился ко мне: — Ты хочешь трахнуть ее.

Нет.

Я хотел сделать ей больно. В этом была разница.

Или не была?

Трудно было сказать, поскольку мое представление о сексе не было типичным чувственным дерьмом, к которому привыкло большинство людей. Секс и гнев были двумя сторонами одной медали. Для меня это всегда было так. Возможно, именно поэтому я так отреагировал. Я был зол как черт, и Эннистон была полностью в моей власти. Одна только власть была влажной мечтой любого парня. Я никогда не брал то, что не хотел, но с ней все было по-другому. С ней потребность в контроле поглотила меня. Овладевала мной. Как чертовски иронично, что, пытаясь обрести контроль над ней, я потерял его над собой?

Занавеска отодвинулась, и одна из моих официанток заглянула внутрь: — Извините, мистер Кармайкл, — ее щеки вспыхнули румянцем, когда я встретился с ней взглядом. Ее робкий жар ничего не сделал с моим членом, не то что Эннистон. В отличие от Лео, я никогда не трогал своих сотрудников, как бы они ни старались. — К вам пришел мужчина. Он сказал, что его зовут Джаред.

Тюремный надзиратель.

— Пусть войдет, — сказал я без всякой благодарности. Не было причин заставлять кого-то думать, что я вежлив.

Мгновение спустя Джаред втиснул свои пять футов с небольшим (прим. 160 см), коренастую фигуру в кабину по другую сторону от Лео. Его грязные светлые волосы были коротко стриженые. Он выглядел соответствующим своей профессии.

Я налил еще немного бурбона в свой стакан, затем налил в его: — Рад, что вы смогли встретиться так быстро, — я поставил стакан на стол.

Джаред сделал глоток своего напитка, не сводя глаз с Клариссы.

Она посмотрела на меня, и я кивнул. Она поняла мой сигнал и наклонилась перед ним, проведя руками по задней поверхности бедер, затем между ног.

В жизни есть две вещи, которым мужчины редко говорят нет — это деньги и киска. К счастью, у меня был неограниченный доступ и к тому, и к другому.

— Со дня на день к вам прибудет заключенный по имени Малкольм Хантингтон. Мне нужно, чтобы вы организовали встречу между этим заключенным и моим другом.

Линкольну нужен был тет-а-тет с отцом. Он заслужил это. Что бы он ни решил с этим делать, все зависело от него.

Джаред пристально посмотрел на меня: — Сенатор?

— Да. Ты сможешь это сделать или мне нужно сделать еще один звонок?

Надежный источник сообщил мне, что Джаред не в первый раз окунается в серый, с моральной точки зрения, бассейн. Я бы не стал ему звонить, если бы не был уверен, что он мой парень.

Я отодвинул свой стакан и положил стопку купюр на стол.

— Я здесь не для того, чтобы тратить твое или мое время.

Он взял пачку и изучил ее, взвесив в одной руке, прежде чем потянуться другой к моей.

Никаких словесных подтверждений.

Никакого дальнейшего общения.

Просто негласное соглашение, которое не мог отследить ни один из нас.

Я доверял Лео.

Я доверял своим девушкам. Я не нанимал их без тщательной проверки. Ничто никогда не покидало пределов VIP-кабинки.

И я верил, что Джаред точно знает, где он окажется, если не сыграет свою роль.

Теперь, когда все было готово для Линкольна, пришло время отправиться домой и разобраться с кареглазой брюнеткой, занозой в моем члене.

Я был на полпути к двери, когда одна из моих танцовщиц пробилась сквозь толпу и врезалась мне в грудь. Кровь лилась из ее носа. У нее была разбита губа, а глазница распухла и покрылась синяками. Она сказала, что мужчина подошел к ней сзади, затем ударил ее лицом в кирпичную стену на заднем дворе, а потом засунул ей в кулак лист бумаги. Я уволил охрану до того, как она закончила свой рассказ, за то, что они позволили этому дерьму случиться. Я читал записку, пока она прижималась ко мне и плакала, размазывая кровь по моей гребаной рубашке.

Ты портишь то, что принадлежит мне, я буду портить то, что принадлежит тебе.

Я сфотографировал записку и девушку, затем отправил Каспиану и Грею. Послание было громким и чертовски ясным, и это сделало мою жажду мести почти нестерпимой.

Может, Уинстон Рэдклифф и был королем Айелсвика, но нью-йоркское подполье было моим гребаным королевством, построенным моими собственными безжалостными руками. Любой, кто посягнет на мою империю, будет поставлен на колени. Для меня не имело значения, как я должен был это сделать.

ГЛАВА 14

Когда я была младше, то пробиралась на кухню и смотрела, как шеф-повар Дункан готовит нам еду. Моя мать ненавидела это. Каждый раз, когда она заставала меня сидящей на столешнице острова с болтающимися ногами, пока Дункан нарезал овощи, она вытаскивала меня оттуда, говоря, что место королевы не на кухне. Быть на кухне с Дунканом делало меня счастливой. Разве место королевы не должно делать ее счастливой?

Почему-то я всегда оказывалась на кухне, и она снова вытаскивала меня оттуда. После ее смерти я ни разу не ступала на эту кухню. Повара оставляли подносы с печеньем в зоне для завтрака для нас с Лиамом. Они даже оставляли пакеты с попкорном, когда знали, что мы смотрим фильм или играем в игру. Все наши блюда готовились и подавались без нашего участия.

Готовка не была моей сильной стороной.

И все же я была здесь, бросала макароны в кастрюлю с водой и искала в шкафах какой-нибудь соус к ним, потому что не могла больше ни секунды провести в этой комнате, уставившись на стены, ожидая услышать шаги по лестнице и гадая, что произойдет дальше. Я презирала свои мысли. Все они возвращались к Чендлеру, к тому, как тепло лизало мою сердцевину, когда он впился в мой рот. Мои уши горели от стыда. Это было неправильно. Я знала это в самой глубине своего существа. Но это не мешало моим соскам твердеть, а коже покрываться мурашками при каждой мысли о нем.

Чендлер был злодеем, а я всегда любила злодеев. Но он был моим злодеем, и это была история выживания, а не любовный роман.

Двадцать четыре часа я вынашивала план побега, и сейчас я была не ближе, чем когда Грей покинул меня. Мне нужно было что-то делать, иначе я сойду с ума. Кроме того, если я когда-нибудь выберусь отсюда, мне понадобится энергия. К тому же я умирала от голода.

Пока варились макароны, я выкрикивала слова песни Мэрайи Кэри «Fantasy» и танцевала под свой ритм. У меня нет ничего общего с Мэрайей, но я покачивала бедрами и пела во всю мощь легких, словно стремилась получить «Грэмми». Посреди невзгод было приятно снова почувствовать себя нормальной, пусть даже на мгновение.

Двери лифта открылись как раз в тот момент, когда я слила воду с лапши и залила ее томатным соусом. Я повернулась, деревянная ложка как микрофон, подпрыгивая задницей, и увидела Чендлера, который стоял там, засунув руки в карманы и приподняв одну бровь.

Черт.

Я бросила ложку на столешницу и закрыла рот. Комната погрузилась в тишину, оставив только стук моего сердца в груди.

— Не останавливайся из-за меня, — сказал он с ухмылкой. Его глаза были ярко-зелеными, а не цвета бушующего моря, каким они были, когда он уходил, а его голос был гладким, как растопленный шоколад.

Его белая рубашка на пуговицах была в крови на одном плече. Эгоистичная часть меня была благодарна, что эта кровь не моя. Другая часть более глубокая, более развращенная, хотела узнать больше о человеке, который ходит с кровью на рубашке, словно это не имеет большого значения.

Его рукава были закатаны, обнажая покрытые венами предплечья и одни из его дорогих часов. Его руки были засунуты в карманы, а серые брюки плотно обтягивали задницу. Что-то изменилось с тех пор, как он вышел несколько часов назад, и я имею в виду не только его одежду. Злость больше не накатывала на него волнами.

Возможно, потому что он выместил ее на том, кто оставил пятно на его рубашке.

Я прочистила горло, затем добавила соус в макароны: — Я просто готовила ужин.

— В восемь тридцать вечера?

Я пожала плечами, затем начала открывать шкафы в поисках тарелок: — Я была голодна.

По-настоящему голодна. Прошло почти два дня с тех пор, как я ела в последний раз.

Он преодолел расстояние между нами в три длинных шага, остановившись прямо за мной. Мой пульс участился, как струна, за которую дернули, она натянулась и ждала, когда ее снова дернут. Казалось, что трещина в моей душе открывалась каждый раз, когда он был рядом, позволяя еще немного тьмы просочиться наружу. Образы его, возвышающегося надо мной с откинутой назад головой, когда он трахал мой рот, врезались в меня, как шаровая молния. Мои бедра сжались инстинктивно.

Мое тело было маленьким коварным обманщиком.

Я проигнорировала его близость, когда он потянулся ко мне, наклоняясь так, что аромат леса и специй пропитал воздух между нами. Я пыталась убежать от него, но мое тело застыло на месте.

Он вдохнул: — Что-то очень вкусно пахнет.

Мой желудок сжался от его слов, хотя он, вероятно, имел в виду еду.

Он открыл шкаф и достал две керамические тарелки, а затем отошел.

Я повернулась, чтобы взять тарелки, и чуть не врезалась в него. Он был близко — не более чем в шаге от меня — достаточно близко, что у меня перехватило дыхание. Дрожь электричества охватила меня от живота до пальцев ног. Я проглотила комок в горле.

— Спасибо.

Кровавое пятно смотрело на меня.

При каждом моем шаге он был рядом, плыл за мной, как тень. Его запах задерживался, как будто мое тело могло забыть, как это чувствовать его рядом.

Я раздумывала, давать ли ему еду. Я не хотела делить с ним еду. Я не хотела делить с ним ничего. Но я выдохнула, зачерпнула две ложки макарон на обе тарелки и поставила их на стойку.

Чендлер ухмыльнулся, вонзая вилку в макароны и откусывая кусочек. Все его лицо перекосило: — Господи, мать твою. Кто, блядь, сказал тебе, что это еда?

Ай.

Кто, черт возьми, сказал ему, что он Гордон Рэмси?

Я взяла вилку пасты и попробовала ее сама, чуть не подавившись, пока не проглотила все: — Ладно, готовка не входит в число моих многочисленных талантов.

Он вытер рот салфеткой, затем прижал меня к стойке. Он провел большим пальцем по уголку моего рта. На его губах расплылась улыбка, столь же смертоносная, сколь и прекрасная.

— Я знаю все о твоих талантах, принцесса. — Он поднес тот же большой палец к губам, затем провел языком, слизывая соус, который он вытер с моего лица.

— Это не талант, если ты делаешь это в первый раз.

Что-то неосязаемое потемнело в его глазах, что-то похожее на гнев, смешалось с желанием: — Повтори.

— Сегодня утром… это был мой первый раз.

И с тех пор я не переставала думать об этом. Воспоминания об этом вторглись в каждую глубокую, темную часть меня.

Обе его руки были у меня по бокам, удерживая в клетке.

— Тебя когда-нибудь трахали, принцесса?

Я ненавидела то, с каким нетерпением мое тело откликнулось на его слова. У меня пересохло во рту, а желудок сделал сальто.

— Я сказала тебе, что меня зовут Эннистон, и это не твое дело.

— Думаю, это мое дело, — он двинулся вперед, расположившись между моих ног и прижав толстые выступы своего твердого члена к моему животу. — Скажи мне, что твоя киска не была мокрой, когда я приставил лезвие к твоему горлу, а член к твоим губам. Скажи мне, и я уйду. Я позволю тебе гнить в этой гребаной комнате, пока кто-нибудь не решит прийти и спасти тебя.

Я должна была сказать ему, что он ошибается. Я должна была закричать и оттолкнуть его, сказать ему, что я лучше сгнию, чем когда-либо снова допущу его к себе. Но слова застряли у меня в горле. Потому что это была бы ложь.

— Я думаю, тебе нравится опасность, бунт, идея разозлить папочку, — его взгляд сузился. Его слова были безапелляционными. — Ты мечтаешь трахать слуг, как это делает твой брат? Фантазируешь о том, чтобы дать охранникам попробовать твою сладкую киску? — Я не могла дышать. — А может, ты уже сделала это. Твой рот был девственным. Но это не значит, что твоя киска девственна.

Он никак не мог знать об охраннике. Никто не знал. Он смахнул мои волосы с шеи, и кончики его пальцев ощущались на моей коже как тысяча крошечных разрядов. Его губы прижались к моему горлу.

— Я думаю, что идеальной принцессе нужен грязный злодей. И я думаю, что если бы я залез в эти шорты и потянул твои трусики в сторону, ты была бы мокрой. — Он провел языком вверх по моей шее, снова прижимаясь ко мне своим членом. — Не волнуйся, детка. Я испачкаю тебя. Скоро. Я погублю тебя.

Чендлер был прав. Я промокла. Но только потому, что мое тело отреагировало раньше, чем мой разум получил шанс. Его слова были грязными, эротичными и произнесенными с точностью только что отточенного лезвия. Удар по моему образу жизни явно был направлен на то, чтобы унизить меня. Снова. Он создал стереотип. Он поместил меня в коробку. Мое тело отреагировало на Чендлера из-за чего-то, что жило внутри меня, потому что что-то в нем пробудило что-то во мне. Это не имело ничего общего с бунтом против моего отца. Это была его битва, а не моя.

Я потянулась между нами и взяла его член в руку.

— Может, тебе стоит начать думать другим мозгом, — я сжала его. Сильно. — Этот ошибся.

Молниеносно его рука оказалась у моего горла. Его глаза были дикими, пока кончики пальцев впивались в мою плоть: — Что, блядь, я говорил о прикосновениях ко мне?

Паника охватила мою грудь, когда я вспомнила его слова прошлой ночью, не веря, что забыла их. Теперь я все испортила. Зверь вырвался на свободу.

Его грудь вздымалась, когда его дикий взгляд проникал в меня. Прожигал меня насквозь.

Я опустила руку. У меня заложило уши, как это бывает, когда меняется высота или я погружаюсь под воду: — Прости меня, — смогла сказать я, хотя мой голос прозвучал сдавленно.

Он держал меня там, бессильную и борющуюся за глоток воздуха, казалось несколько минут. Затем его хватка на моем горле ослабла, и его тяжелое дыхание стало успокаиваться. Наконец, он отпустил меня. Он продолжал смотреть на меня, когда я поднесла руку к горлу. Я выдержала его взгляд, потирая больное место на шее.

Что с тобой случилось?

Мой брат всегда говорил мне, что монстрами не рождаются. Ими становятся. Мышцы на челюсти Чендлера напряглись и сжались, когда он отступил от меня.

А потом он пошел к лифту, оставив меня стоять одну на кухне.

— Кто сделал тебя монстром? — спросила я, скорее для себя, чем для него, когда он исчез за закрывающимися дверьми.

День второй:

Людям не место в клетках.

ГЛАВА 15

Она прикоснулась ко мне.

Не только ко мне, она коснулась моего члена.

Эмоции, которые я последние десять лет хоронил в темноте, начали пробиваться на поверхность, разрушая все на своем пути.

Я хотел сломать ее, сжать руку вокруг ее тонкого маленького горла и заставить ее умолять меня дышать, пока слезы струились по ее красивому лицу. Все в ней напоминало мне обо всем, что я ненавидел. Мои собственные демоны душили меня. Мое собственное тело предавало меня, потому что в то же самое время я хотел сорвать эти шорты с ее маленького тугого тела и трахать ее, пока она не закричит.

А потом она извинилась. Никто в моей жизни никогда не извинялся передо мной. Эти придурки, которые молили о пощаде, пока я держал пистолет у их головы или нож у их горла, не в счет.

Прости меня.

Это были два слова, но с таким же успехом она могла набросить лассо на мой член.

Один взгляд на нее. Один намек на ее сладкий голос, и меня потянуло к ней, затянуло, как плот в водоворот. Она продолжала смотреть на меня своими большими невинными глазами, и все, о чем я мог думать, это о том, как сильно я хотел разрушить ее — так же, как разрушили меня. Но потом я повторил ее извинения. Это был порочный круг, повторяющийся снова и снова.

В моей голове был хаос. Я должен был уйти, пока это не свело меня с ума.

Я могу сломать ее.

Я бы сломал ее.

Когда я вернулся, Шпилька все еще была забита. Ничего удивительного. Между клиентами, приходящими в обеденный перерыв, людьми, приходящими после работы, и теми, кто приходит после ужина с женой и детьми, в клубе редко бывало «медленное» время.

Мои лучшие девушки были на своих сценах, мой лучший обслуживающий персонал раздавал напитки, а мой лучший бармен их готовил. Мне не нужно было здесь находиться. Обычно в это время я расслаблялся дома с пивом в одной руке и игрой по телевизору — бейсбол, футбол, баскетбол, неважно. Все они приносили мне деньги. Организованные соревнования были инвестициями, а я любил следить за своими инвестициями.

По пути к лестнице я заглянул в бар: — Пришли Шайнер Бок (прим. название пива) в мой офис.

Барменша подняла бровь, посмотрев на меня.

Да, я работаю допоздна. Ну и хрен с ним.

— Что? У нас уже закончилось пиво?

Она ухмыльнулась: — Нет.

— Хорошо, — я начал уходить, потом оглянулся через плечо. — Тогда пусть будет два.

На верху лестницы был чердак, с которого открывался вид на главный этаж. Иногда я стоял здесь, опираясь локтями на стальные перила, и наблюдал за всем происходящим внизу. Как король, наблюдающий за своим королевством. Или бог, наблюдающий за своими владениями.

Сегодня у меня не было желания наблюдать.

Сегодня мне нужно было побыть одному.

Все мои клиенты, делающие ставки, завели счета в Интернете на нашей платформе в Европе. Все они использовали псевдонимы, и доступ к их счетам можно было получить круглосуточно из любого места: с телефонов, планшетов, компьютеров. Лео взломал систему Vegas и получил линии, а я управлял всем с главной приборной панели. К счастью для меня, это сделало азартные игры круглосуточным бизнесом.

Обычно я оставлял это дерьмо в покое на ночь и проверял сбои каждое утро. Сейчас же я выдвигал свое кресло за столом и запускал Mac, готовясь к долгой ночи за цифрами. Не самый лучший способ провести вторник, но это, блядь, было лучше альтернативы.

Пульс клубной музыки бился в стены моего офиса.

Тумп. Тумп. Тумп.

Не было ни одной песни, которую бы я не узнал. Это была T.I. «Private Show».

Дверь открылась, и вошел Лео с бутылкой пива в каждой руке.

Я откинулся на спинку своего кожаного кресла.

Он ухмыльнулся: — Что? Ты ждал кого-то другого? — Он закрыл дверь ногой, затем подошел и поставил пиво на мой стол. — Кого-то с большими сиськами, ростом метр шестьдесят и блондинку?

— Почему ты все еще здесь?

— Почему ты здесь?

Я взял пиво и позволил пенистой жидкости охладить горло.

— Потому что мое имя стоит в документах, — я сделал еще один глоток, затем поставил бутылку обратно на стол. — А это значит, что мне не нужно ничье гребаное разрешение, чтобы приходить и уходить, когда мне заблагорассудится.

Он поднял обе руки вверх в знак капитуляции, и плюхнулся своей большой задницей на мой стол: — Я видел, как Шарла поднималась наверх с двумя бутылками пива, и подумал, что ты решил трахнуть одну из этих сучек.

Он знал, как я отношусь к смешению бизнеса и удовольствия. Я никогда не трахал и не буду трахать ни одну из своих девушек. Если я и занимался сексом, то это были отношения на одну ночь, да и то редко.

— Тот факт, что ты называешь их сучками, многое говорит о том, почему ты одинок.

— Я одинок, потому что, хотя мое сердце удовлетворяется блюдом, мой член предпочитает шведский стол, — он подчеркнул свои слова, поправляя член в штанах.

Я набрал свой пароль, не обращая на него внимания.

Он взял мое второе пиво — то, которое я еще не пил — и сделал большой глоток.

— Знаешь, если ты сомневаешься, в какой команде играть, я бы дал тебе пососать мой член, — он снова поднес бутылку к губам и усмехнулся. — Я предоставляю равные возможности.

— О чем ты вообще, блядь, говоришь? Какого хрена ты думаешь, что я хочу иметь что-то общее с твоим членом?

Я трахал много девушек. Не так много, как Лео, но достаточно, чтобы знать, что у меня нет вопросов к моей команде.

Он сглотнул и поставил бутылку: — Я просто говорю. Мы были друзьями чертовски долгое время, и я никогда не видел, чтобы ты бежал от чего-то так, как бежишь от нее.

Я перевел свой Mac в спящий режим. Я никак не мог закончить работу сегодня вечером: — Я не бегу от нее. У меня было чертово дело.

Лео встал и обошел мой стол, остановившись прямо возле моего кресла.

— О, да? Например?

— Мне нужно, чтобы ты проверил один сайт для меня, — я открыл ящик и достал блокнот и ручку. — Он называется «Багровый грех», — сказал я, написав название на листе, затем вырвал его из блокнота и передал ему. — Кто его хозяин? Локация? И тому подобное.

— Я могу это сделать, — он пристально посмотрел на меня, молча называя меня дерьмом.

Я отодвинул своё кресло от стола и встал: — Хорошо. Чем скорее, тем лучше.

Лео хмыкнул, когда я прошел мимо него к двери.

— Я, блядь, не убегаю, — сказал я и выключил свет, чтобы он знал, что пора убираться к чертовой матери.

Остаток ночи я провел, лежа на диване в своем кабинете, глядя в темноту и прокручивая в голове весь день. Ее запах въелся в мою одежду. Я почти все еще чувствовал ее кожу под своими пальцами, силу, которая проникала в меня, когда я ощущал биение ее сердца в горле. Мои руки сжимались и разжимались, словно я все еще сжимал ее в объятиях. Я никогда раньше не чувствовал такой темноты. Это было похоже на сирену, которая звала меня, соблазняла, умоляла посмотреть, как далеко я зайду. Минет был только началом.

Нет большего искушения, чем месть, и каждая секунда, проведенная с этой девушкой, заставляла меня чувствовать себя Адамом, смотрящим на это чертово яблоко.

Принцесса не пугала меня.

Я пугал себя тем, что хотел сделать с ней.

ГЛАВА 16

Мама говорила мне, что поврежденные люди опасны, потому что для них ад — это дом.

Чендлер был опасен. Это было очевидно. Меня беспокоило то, что он был прав, даже если его доводы были ошибочными. Меня тянуло к темноте в нем. Что, черт возьми, со мной было не так?

Я съела половину пасты, прежде чем мне пришлось отказаться от этого. Даже голод не сделал эту еду вкусной. Я прибралась на кухне, вымыла посуду, а потом попыталась посмотреть телевизор. Дикие мысли продолжали звенеть в моей голове, как последствия взрыва. Чендлер не просто сделал ад своим домом. Он сделал его своим королевством, в котором мне не было места, потому что у меня было свое собственное. У меня была своя кровать, свой дворец, где мои брат и отец, вероятно, уже сильно волновались. Мне нужно было выбраться отсюда, не только ради себя, но и ради них.

Желание сбежать схватило меня за грудь и начало душить.

В его комнате не было ничего, что могло бы помочь. Дверь на пожарную лестницу имела металлическую пластину над защелкой, что делало невозможным трюк с ножом, который я проделала с дверью его спальни. Не было никакого способа узнать код лифта.

Лифт.

Вот дерьмо.

Вот и все.

Чендлер ушел. Что означало, что в какой-то момент он вернется. Все, что мне нужно было сделать, это сидеть в лифте, пока он не вернется. Он должен был набрать код, чтобы подняться обратно. Это был мой выход.

Я схватила кошелек, но оставила сумки. Мне нужны были деньги, а не одежда. Затем я спустилась вниз и нажала на кнопку, вызывая лифт в его пентхаус, зная, что двери автоматически откроются, когда он подъедет ко мне, даже если я никуда не смогу пойти, когда окажусь внутри. Опустив задницу на пол и прислонившись головой к задней стене, я планировала свой побег. Сейчас я была ближе, чем когда-либо. Все, что мне нужно было сделать, это выбраться из этого здания и раствориться в толпе, которую я наблюдала на тротуаре. Остальное я выясню уже там.

Я глубоко вздохнула и стал ждать своего часа. И ждать. Минуты превратились в часы, и наконец я заснула. Я только успела открыть глаза, как кабина тронулась с места и начала движение.

Я вскочила и проглотила комок в горле. Всю дорогу вниз я наблюдала, как цифры этажа мелькали все ниже и ниже.

20.

18.

15.

Мое сердце бешено колотилось. Осознание того, что я собираюсь встретиться лицом к лицу с Чендлером, а затем попытаться убежать от него, ударило меня так сильно, что у меня ослабли ноги. Это было гораздо страшнее, чем ворваться в его комнату.

Глубокий вдох, Эни. Ты справишься.

10.

6.

Двери раздвинулись, и наши взгляды встретились.

Он улыбнулся, затем отошел в сторону, как будто точно знал, что я планировала, и позволял мне довести дело до конца. Что за социопат держал кого-то в плену, а потом с ухмылкой наблюдал, как тот сбегает?

Тот, кто знал, что побег — иллюзия.

Иллюзия или нет, но сдерживаемый гнев и разочарование заставили меня действовать. Я оттолкнулась ногами и выскочила из лифта, чувствуя, что если не двинусь с места, то выскочу из собственной кожи.

Большой, громоздкий парень начал следовать за мной, но Чендлер схватил его за локоть и остановил.

— Отпусти ее, — сказал он, совершенно не волнуясь.

Еще одно доказательство того, что Чендлер был далеко не нормальным. Нормальные люди не бывают одновременно добрыми и страшными.

Не останавливаясь ни на секунду, я выбежала через стеклянные двери на тротуар.

Паника пробежала по моим венам, как лед, заставив меня застыть и уставиться на окружающее. Город вокруг меня вибрировал жизнью. Мимо меня проезжали машины, одни бесшумно, другие с ритмичным биением басов. Люди шли поодиночке и группами. Никто из них даже не взглянул в мою сторону.

В любой момент Чендлер мог выйти из этого здания, схватить меня и затащить обратно внутрь, а я была бессильна остановить его. Я понятия не имела, куда идти дальше. Даже если бы я знала, куда идти, я понятия не имела, как туда добраться.

Я схватила за руку женщину, которая проходила мимо.

— Помогите мне. Пожалуйста, — мой голос был отчаянным и неузнаваемым.

Она вырвала свою руку из моей хватки и продолжила идти.

Все вокруг казалось хрупким, будто земля под ногами могла рухнуть и поглотить меня целиком.

Я стиснула зубы и вдохнула воздух, затем бросилась навстречу другому человеку, на этот раз мужчине: — У вас есть телефон, которым я могу воспользоваться?

Он покачал головой и продолжил идти. По крайней мере, он не игнорировал меня полностью. Это уже прогресс.

Мое сердце колотилось, когда я оглядывалась на двери, ожидая появления Чендлера.

Мужчина в костюме шагнул ко мне. Он был старше. Выделялся. И голос у него был добрый: — Вы в порядке?

— Да, — сказала я, задыхаясь. — Мне просто… нужно… выбраться отсюда.

Он, должно быть, почувствовал мое беспокойство, потому что отошел к обочине и поднял одну руку вверх. Через несколько секунд подъехала ярко-желтая машина и остановилась рядом с нами.

Добрый незнакомец открыл заднюю дверь: — Удачи, — сказал он и закрыл ее, когда я забралась внутрь.

Через заднее стекло я наблюдала, как машина возвращается в поток машин, в результате чего мужчина и здание Чендлера исчезают вдали.

— В ближайший аэропорт, пожалуйста, — сказала я водителю.

Боже мой.

Я сделала это.

Я вышла.

Мы виляли по полосам и проносились мимо высоких зданий. На некоторых улицах было тише, чем на других. Одни казались жилыми, а на других кипела жизнь. Каждый поворот приближал меня к свободе больше, чем предыдущий.

Предвкушение захлестнуло меня, и сердце ударилось о грудную клетку. Это было то, чего я хотела. Я представляла себе этот момент с тех пор, как узнала, что стала пленницей. Так почему же в моем животе была эта ноющая боль?

Потому что побег из Нью-Йорка также означал побег от Чендлера.

Даже несмотря на то, что в меньшей степени тьма, похороненная во мне, отражала ту, что была в нем, а его прикосновения заставляли меня чувствовать себя сексуальнее и живее, чем когда-либо, я была пленницей. А он был похитителем.

Это не было идеей судьбы о свидании вслепую.

Если только это не было так.

Я потерла виски, вытесняя из головы эту нелепую мысль.

— У вас есть телефон, которым я могу воспользоваться? — спросила я водителя.

Он посмотрел на меня через зеркало заднего вида. — Извините. Частная линия. Я не разрешаю клиентам звонить.

— Это важно.

Он засмеялся и покачал головой. — Да, — он чмокнул свою жвачку. — Это всегда важно.

Я больше ничего не говорила до конца поездки. Если не считать человека, который вызвал это такси, люди здесь были очень отстраненными. Неудивительно, что Чендлер выбрал это место для своего дома. Я никогда не думала, что буду тосковать по спокойной простоте Айелсвика так, как сейчас.

Я так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как мы подъехали к аэропорту, остановились у обочины в длинной веренице таких же машин, как эта.

Водитель оглянулся на меня: — Наличные или карта?

Я моргнула.

— Простите?

Он чмокнул жвачку, переместив ее с одной стороны рта на другую.

— Вы можете использовать приложение, если вам нужно.

О. Точно. Я должна была заплатить.

Я потянулась за сумочкой, сглатывая панику, когда поняла, что бумажника там нет.

Он взял мой бумажник.

Конечно, он забрал мой бумажник. Точно так же, как Грей забрал мой телефон. Я могла бы закричать, и я бы закричала, если бы это не выставляло меня сумасшедшей.

Ключ к тому, чтобы выглядеть храброй, заключался в том, чтобы всегда сохранять самообладание. Годы практики сделали меня экспертом в этом деле. Никто никогда не знал, когда я нервничала, грустила или смущалась. Или боялась. Чендлер Кармайкл был единственным человеком, который видел меня не только в «спектакле».

Я откашлялась и улыбнулась.

— Я так торопилась, что забыла бумажник.

Он сузил глаза: — Как вы собирались попасть на самолет без удостоверения личности?

Ну, видите ли, сэр, меня похитили, и похитители украли мой бумажник.

— Мой отец король Айелсвика. Мы можем дать вам все, что вам нужно. Мне просто нужно связаться с ним. Если вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном…

Водитель прервал меня, открыв свою дверь и захлопнув ее перед моим лицом. Я смотрела, изумленная, как он бросился внутрь массивного здания. Сквозь большие стекла я наблюдала, как он огибает группы людей и останавливается, чтобы поговорить с полицейским. Я понятия не имела, что он говорил, но интуиция подсказывала, что это было не в мою пользу. Затем он указал на меня, и они оба начали идти к машине. В этот момент все вокруг уставились на нас.

Я сохранила невозмутимое выражение лица, хотя мое сердце вырывалось из груди.

Ладно, Эннистон. Расслабься. Это хорошо. Просто скажи полицейскому правду. Он может помочь. Это его работа.

Я практически слышала их тяжелые шаги, когда они закрывали пространство между терминалом и этой машиной.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и мысленно повторила свою историю. А потом я пожалела, что держала их закрытыми.

Первое, что я увидела, когда открыла их, был Чендлер, приближающийся к полицейскому и водителю со злобной ухмылкой на лице.

ГЛАВА 17

Эннистон была не первой, кто пытался убежать от меня. Инстинкт «бей или беги» был частью человеческой природы. Люди разбегались, как мыши, когда их охватывал страх.

Но они всегда забывали о льве, поджидающем в тени.

Благодаря испорченному прошлому и непредсказуемому настоящему, моя жизнь вращалась вокруг структуры. Мне нравился контроль. Я нуждался в нем. Процветал в нем. Именно поэтому, несмотря на то, что я был в бешенстве после бессонной ночи на диване в офисе, я точно знал, что запланировала Эннистон, с той секунды, как я вернулся домой из клуба.

Каждое утро я спускался на лифте, и каждый день он ждал меня на этаже вестибюля, когда я возвращался домой. Мне никогда не приходилось ждать, пока он вернется сверху, потому что никогда не было причин для того, чтобы он поднимался обратно. Вчерашнее утро было исключением. Я отправил лифт обратно наверх, чтобы доказать ей, что выхода нет. Я сделал целое состояние на прогнозирование. Это была моя ниша. Большинство людей были предсказуемы, и я решил, что принцесса ничем не отличается от них. За исключением того, что она отличалась. Я знал, что Эннистон слишком любопытна, чтобы не попытаться разгадать код. Но я не знал, что когда она поймет, что это невозможно, она ворвется в мою спальню — неожиданный трюк, за который она поплатилась своим ртом.

Я также не ожидал, что она попытается сделать это дважды за два дня, но вот она здесь, снова удивив меня до смерти. Не было смысла пытаться остановить ее или преследовать, особенно когда я знал, как мне понравится наблюдать за ее неудачей. Нью-Йорк был большим городом, о котором она ничего не знала. Я знал каждую улицу, переулок и туннель. Город не хранил от меня секретов. Но Эннистон была беспомощным питомцем, запертой в клетке — моей клетке.

Какой-то мудак помог ей поймать такси. Я сломал его гребаный нос, как только она скрылась из виду.

— Разве твои родители не учили тебя не разговаривать с незнакомцами? — Спросил я его, разжимая кулак, потому что… блядь.

Он натянул рубашку до самого носа и выкрикнул несколько нечленораздельных ругательств в мой адрес.

Я плюнул ему на ботинки, потом пошел на стоянку и взял свою машину. Было только одно место, куда она могла поехать, поэтому я выбрал ближайший аэропорт и направился туда.

Когда я подъехал к обочине, водитель уже тащил полицейского к своему такси, возможно, потому что он решил, что она его обманула. Я догадался об этом, потому что ее бумажник лежал у меня в бардачке. Жаль, что я не видел ее лица, когда она поняла, что он пропал.

Эннистон сидела на заднем сиденье, уставившись в потолок с закрытыми глазами.

Ты можешь молиться о помощи сколько угодно, детка. Даже ангелы не могут помочь тебе убежать от дьявола.

— В чем проблема? — Спросил я, подходя к ним.

Водитель указал на свое такси.

— Сучка пытается надуть меня. Говорит какую-то чушь про королевскую власть.

Я вытащил бумажник: — Сколько она должна?

Он секунду изучал меня, прежде чем ответить: — Сорок семь долларов.

Я протянул ему стодолларовую купюру.

— Этого должно хватить, — я положил бумажник обратно в карман и посмотрел на офицера. — Все в порядке?

Он кивнул головой и пожал плечами: — Да.

И затем он пошел обратно к терминалу.

Эннистон открыла свою дверь и выпрыгнула из машины.

— Подождите, — крикнула она вслед полицейскому.

Он проигнорировал ее. Для него она была не более чем женщиной, которая пыталась надуть таксиста. А я был Чендлером, мать его, Кармайклом.

Она побежала к выходу: — Это не то, что вы думаете. Меня похитили.

Было слишком поздно. Он уже говорил в микрофон на плече и проходил через вращающиеся двери.

Я подошел к ней, взял ее за руку и прижал к себе. Ее тело напряглось, когда она почувствовала там мой пистолет. Я не собирался использовать его, не против нее, но ей не нужно было этого знать. Несколько прохожих остановились, чтобы поглазеть, но мне было все равно. На теле Эннистон не было ни одного лишнего волоска или следа. Никто не поверит, что ее похитили.

Она оглянулась на водителя, потом на меня, выражение ее лица было жестким, а глаза расширенными.

— Серьезно?

Я помахал таксисту рукой: — Дальше я сам.

Он поднял обе руки вверх.

— Не мое дело, — сказал он, затем забрался в свое такси и уехал.

Я открыл пассажирскую дверь.

— Садись в машину.

— А если я не сяду?

Господи, эта женщина.

— Садись в эту чертову машину, и тебе не придется это выяснять.

— Я буду кричать. — В ее карих глазах сверкнул бунт.

Медленная улыбка искривила мои губы.

— Хорошо. Мне нравятся крикуньи. Это делает мой член твердым.

У нее перехватило дыхание, затем она медленно пригнулась и молча скользнула на пассажирское сиденье.

— Я так и думал, — я закрыл ее дверь, затем обошел машину и сел со стороны водителя. — Я собираюсь сделать кое-что, о чем, вероятно, пожалею, но прежде чем я это сделаю, ты должна понять, что сама напросилась на это.

Хватит с меня этого дерьма. Пришло время ей узнать свое место в этой игре. Она смотрела вперед, когда я отъехал от обочины.

— Ты это понимаешь? — Я собирался уничтожить ее, разрушить ее мечты и подавить ее желание бороться со мной. Но самое извращенное и испорченное заключалось в том, что часть меня была рада этому. — Ты хотела этого. Я пытался защитить тебя от этого.

Она бросила взгляд в мою сторону.

— Мне не нужно, чтобы ты меня защищал.

Я пожал плечами.

— Пусть будет по-твоему. — Мои пальцы прокручивали экран на приборной панели, пока я не нашел имя Уинстона Рэдклиффа.

Он ответил на втором звонке: — Привет.

Эннистон тут же выпрямилась на своем сиденье. Она вздохнула, когда ее глаза загорелись. Я протянул руку и зажал ей рот, когда она собиралась заговорить.

— Привет, Уинстон, — затем я отключил звук на нашей стороне и посмотрел на нее.

— Ты получишь свою очередь. А пока, — я застегнул воображаемую молнию на своих губах. — Или я могу просто завершить звонок прямо сейчас. — Я провел пальцем по красному кругу.

— Нет. — Ее голос дрожал. В ее глазах светилась надежда. — Я подожду.

— Чендлер, — его голос стал тихим. — Я уже поговорил с Греем. Мне нужно еще немного времени. Это не только мое решение.

Я откинулся на сиденье, когда въехал в пробку, и включил звук.

— Не поэтому я звоню, но приятно слышать. Я хотел сказать тебе, что получил твое сообщение громко и четко. — С помощью кнопки на задней стороне руля я увеличил громкость, чтобы Эннистон не пропустила ни слова из нашего разговора.

— Эннистон в порядке?

О, теперь он решил побеспокоиться о своей дочери. Когда мы впервые сказали ему, что похитили кого-то из дворца, она даже не пришла ему в голову. Я посмотрел через салон. Ее колено подпрыгивало, как отбойный молоток, и она все время проводила ладонями по бедрам.

— Она в порядке, хотя я не могу сказать того же о своей девочке. — Танцовщица из моего клуба получила легкое сотрясение мозга, и она была без работы, пока ее лицо не заживет.

— Если вы обидите мою дочь…

Эннистон наклонилась к приборной панели, как будто он мог лучше ее слышать, если бы она была ближе к динамику. — Па, это я. Я в порядке. Я просто хочу домой, — ее голос пел от бесполезной веры.

Я посмотрел на нее и пробормотал про себя: — Вот тебе и чертов рот, — может, мне нужно было трахнуть его снова, чтобы она заткнулась. Я сказал ей ждать своей очереди.

Уинстон тяжело вздохнул.

— Я знаю, милая. Я работаю над этим. Я скоро доставлю тебя домой. — Он звучал как обеспокоенный отец. Чушь. Заботливый отец закрыл бы этот сайт, как только узнал, что мы используем его дочь в качестве залога. У этого парня хватило наглости попросить больше времени.

Она откинулась назад, расправила плечи и нахмурила брови. Ее взгляд был устремлен на динамик автомобиля.

— Что значит, ты работаешь над этим? Ты знал, что я здесь? Ты знал все это время? — Ее голос перешел от надежды к отчаянию.

Он проигнорировал ее вопросы: — Просто делай все, что он скажет, хорошо.

Ее глаза наполнились слезами, когда она опустилась на свое место.

Я вмешался, потому что разговор был окончен. Она услышала достаточно, и ему пора было заткнуться. Я не был одним из них. Мне не нужен был раб. Мне нужен был рычаг: — Тик-так, Ваше Высочество. К сожалению, в отличие от беспомощных молодых девушек, у вас не так много времени, — я сильно надавил на газ. Медленно движущийся грузовик переместился на правую полосу, пропуская меня. — С этого момента у тебя есть пять дней, чтобы все сделать. — В машине стало тихо, когда я нажал на красную кнопку и завершил разговор.

Эннистон смотрела в окно, пока мы проезжали одну машину за другой. Огни города мелькали в темноте и подчеркивали грусть в ее глазах. Быть мудаком — это то, что я делал. Это было то, кем я был. Но это не значит, что это всегда было легко.

Время от времени ее дыхание сбивалось, и я улавливал, как она глотает всхлипы, молча смахивая слезу со щеки. Наконец, она заговорила.

— Он знает, что я здесь. Он знал все это время. — Ее голос был едва слышным шепотом, борьба, начавшаяся ранее, полностью вытекла из ее вен. — Теперь я понимаю. Я не принцесса в этой истории. — Она медленно моргнула, как будто потерялась. — Я пешка.

Я не сводил глаз с дороги и старался не обращать внимания на то, как сжался мой желудок от ее слов. Я хотел ее сломать, и вот она здесь. Так почему, черт возьми, я не был рад этому?

ГЛАВА 18

Все тело дрожало, и мне потребовались все мои силы, чтобы не показать этого. Было ощущение, что меня бросили на холоде, голую и босую. Даже мои кости были ледяными. Все это время я была так сосредоточена на том, чтобы связаться с отцом. Я знала, что если смогу рассказать ему о случившемся, он сделает все возможное, чтобы освободить меня. Я ошибалась.

Он все знал с самого начала.

Просто делай все, что он скажет.

Между ним, Греем и Чендлером шла битва, и я была разменной монетой. Кто-то мог бы даже назвать это сопутствующим ущербом.

Я была побочным ущербом.

Огонь в моей душе погас, оставив меня смотреть, как горстка пепла ускользает из моих пальцев. Больше не было причин бороться.

Чендлер не потрудился сказать, я же тебе говорил. Мы оба знали, что он был прав. Я не была готова к этому.

— Что ты имел в виду, когда сказал беспомощные молодые девушки?

Он резко повернул, пересекая полосу движения, и посмотрел на меня. Вокруг нас раздавались автомобильные гудки.

— О чем ты говоришь? — спросил он, затем снова сосредоточился на дороге. Слава богу.

— Когда ты разговаривал с моим отцом, ты сказал, что в отличие от беспомощных молодых девушек, время — это то, чего у него не так много. Какие беспомощные молодые девушки? Что это значит? Почему ты дал ему пять дней? — О каком сообщении говорил Чендлер? Почему моему отцу нужно было больше времени?

— Может, тебе стоит спросить его.

Я продолжала смотреть в окно.

— Возможно, я бы спросила, если бы хотела поговорить с ним прямо сейчас.

Он усмехнулся про себя, но это было недолго. Его рука вцепилась в руль, а выражение лица стало жестким.

— Он не тот человек, за которого ты его принимаешь, Эннистон. Не спрашивай больше ни о чем, потому что это все, что я собираюсь сказать.

Без шуток. Человек, за которого я его принимала, спас бы меня, как только узнал, что я пропала, или хотя бы попытался это сделать. Он бы точно не оставил меня одну. Всю свою жизнь я считала себя сильной. Никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной. От всех этих вопросов у меня разболелся мозг, и было очевидно, что от Чендлера я больше ничего не добьюсь.

Он использовал мое имя, мое настоящее имя, вместо Принцессы. Это был единственный луч света посреди бури, и я цеплялась за него, пока могла.

— Я Эни, — я посмотрела на него, пытаясь понять, может быть, я каким-то образом проникла в него так же, как он проник в меня. — Большинство людей зовут меня просто Эни.

Вернувшись в пентхаус, высокий худощавый мужчина в темно-синем костюме встретил нас в холле. Он протянул Чендлеру коричневый бумажный пакет. Что бы ни было внутри пакета, он пах корицей, свежеиспеченным хлебом и раем.

Чендлер дал ему чаевые, а затем повел нас к лифту. Стоявший на страже громоздкий парень ухмыльнулся, увидев меня. Он захихикал, когда мы прошли мимо него.

— Пинай камни, засранец, — пробормотала я, когда двери закрылись. Я была не в настроении терпеть его презрение.

— Он просто делает свою работу, — сказал Чендлер, не обращая внимания. Как-будто его работа заключалась в том, чтобы закрывать глаза на похищение.

— Я не знала, что самоуверенный засранец — это настоящая карьера.

Его жесткое выражение лица не изменилось: — Ты будешь удивлена тем, как некоторые люди зарабатывают свои деньги.

Казалось, что в его словах был скрытый смысл, но мой резервуар был на исходе от сарказма и энергии.

Как ты? Я хотела спросить, но не стала. Я все еще понятия не имела, чем занимается Чендлер и как он смог позволить себе пентхаус в Нью-Йорке, но если бы мне пришлось гадать, я бы поставила на то, что это как-то связано с кровью на его рубашке вчера. Серийный убийца приходил мне в голову раз или два.

Когда двери лифта открылись, мой желудок уже издавал неловкие звуки. Двадцать один этаж сладкой пытки корицей. Безвкусные макароны — это еще куда ни шло.

Он поставил пакет на кухонную стойку, затем начал вынимать его содержимое.

— Я заказал ее по дороге в аэропорт. Я подумал, что из-за беготни у тебя разыгрался аппетит.

Это была… человечность, которую я услышала в его голосе?

Не может быть.

После всего, через что прошли мои эмоции за последние два дня, возможно, это был способ моего разума ухватиться за позитив. В любом случае, я приветствовала это.

Он поставил два пластиковых контейнера с прозрачными крышками рядом с пакетом.

— И это дерьмо действительно съедобно.

Возвращаемся к реальности.

Я закатила глаза и села на один из металлических барных стульев вокруг кухонного острова. Самые вкусные французские тосты, которые я когда-либо видела в своей жизни, атаковали мои чувства, когда я сняла крышку. Толстые ломтики, покрытые сахарной пудрой по бокам. Я открыла маленький круглый контейнер с сиропом и вылила его сверху. От одного взгляда на это у меня потекло изо рта.

Чендлер сел на стул рядом со мной: — Я обещаю, что он не отравлен.

Я подняла бровь, разворачивая пластиковые столовые приборы: — Так говорит каждый, кто когда-либо пытался кого-то отравить.

Он отрезал уголок своего тоста, обмакнул его в сироп, затем поднес вилку к моему рту.

— Вот. Можешь взять мой.

Я замерла, вспомнив, как в прошлый раз он подносил что-то к моим губам. От одного его присутствия по моим венам разлилось тепло.

В его глазах был вызов, как будто он тоже это чувствовал. Он провел вилкой по моим губам, размазывая сироп и сахарную пудру по моему рту. Затем он сделал то же самое с собой. — Вот так. Теперь мы умрем вместе.

Как Ромео и Джульетта.

Боже мой. Я официально потеряла свой чертов разум. Это была не романтика. Это было безумие. Час назад я хотела убежать от него. Теперь я хотела попробовать сахар на его губах.

Его язык высунулся и провел по нижней губе, вбирая сладкую белую пудру. Он вернул вилку ко мне. Его напряженный взгляд не ослабевал: — Ешь.

Я наклонилась, губы разошлись, рот открыт, язык готов. Я не могла остановиться. Да и не хотела. Нас притягивало друг к другу, как два магнита.

Чендлер поднес вилку к моему рту и с горячим взглядом наблюдал как я жую. Потом он протянул руку и отрезал уголок моего тоста, а затем отправил его в рот. Призрачная улыбка коснулась его губ, когда он жевал, первая искренняя улыбка, которую я видела с тех пор, как приехала сюда. Эта улыбка растопила каждый дюйм моей души.

Мое сердце было в беспорядке.

Билось.

Колотилось.

Грохотало.

Я была слишком уязвимой сейчас. Это было слишком свежо, слишком ошеломляюще. Казалось бессмысленным притворяться, что того, что только что произошло, не было.

Я откусила еще кусочек.

— Я знаю, ты просил не спрашивать тебя больше ни о чем, но…

Он отложил вилку: — Мы действительно собираемся сделать это снова?

— Мы будем делать это столько раз, сколько потребуется, — я тоже отложила вилку. — И я думаю, что после… всего… я заслуживаю некоторых ответов.

Его челюсть сжалась, когда он выдохнул через нос.

— Ты, должно быть, самый упрямый мазохист, которого я когда-либо встречал, — он прислонился к спинке барного стула и встретил мой взгляд. — Твой отец и человек по имени Малкольм Хантингтон принадлежат к организации. — Он сделал паузу — Они называют ее Братством. И в этом Братстве люди занимаются всякой херней. — Еще одна пауза, на этот раз более долгая. — С молодыми девушками.

Мой желудок сжался, и я проглотила позывы к рвоте. Нет. Ни за что. Только не мой отец: — Ты лжешь.

Он изогнул бровь: — Правда? — Чендлер много чего сделал со мной с тех пор, как я приехала сюда, но единственное, чего он никогда не делал — это не лгал. Это сделал Грей.

Я сидела неподвижно, уставившись на французский тост, но не видя его.

— Что за херня? — Воздух сомкнулся вокруг меня, задушив в темном, густом облаке. Я не могла дышать.

— Такая, от которой у таких, как ты, были бы кошмары, если бы ты знала, — он отодвинул стул от стойки. Металлические ножки заскрежетали по полу. — Так что оставь это, блядь, в покое.

Я спрыгнула со своего барного стула и встала лицом к нему.

— Это не объясняет, почему я здесь, — я услышала дрожь в собственном голосе. — Зачем вы меня забрали?

— Мы забрали тебя, чтобы поставить ему ультиматум. Он прекращает делать то, что он делает с девушками, и мы отправляем тебя домой.

В любой другой истории это сделало бы его героем — взять заложника, чтобы спасти невинных девушек. Но это была моя история, и я была заложником. Чендлер не был моим героем.

— Вчера… в моей комнате… это было, чтобы наказать его. Ты хотел причинить ему боль, наказав меня.

— Что-то вроде этого.

— Я не могу сейчас это переварить. — Человек, который вырастил меня, не делал того, в чем обвинял его Чендлер. Предательство взорвалось в моей груди, разбив мое сердце на тысячу осколков. — Но я знаю одно. Использование моего тела, чтобы заплатить за его грехи, не дает тебе искупления. Это делает тебя таким же, как он.

День третий:

Нет спасения.

Нет принца.

Нет героев.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в занавесках в моей комнате. Несмотря на то, что до наступления ночи оставалось еще несколько часов, я свернулась клубочком под одеялом. Я зажмурила глаза, пытаясь прогнать мысли из головы. Грей был прав. Мне лучше было не знать.

Мое сердце отказывалось видеть правду, но мой разум не хотел этого допускать. Я вспомнила звонок, где Чендлер сказал о беспомощных молодых девушках, и мой отец не спросил, что он имел в виду. Он даже не стал спорить. Все, что он сказал, это то, что он не один, и ему нужно больше времени. Больше времени для чего? Чтобы продолжать причинять им боль? Если все это было ложью, тогда почему он сотрудничал? Почему он просил меня сотрудничать?

Если это не было ложью, тогда мой отец был чудовищем. Что бы его ни держало, оно было настолько больным и извращенным, что он был готов пожертвовать собственной дочерью, чтобы продолжать это делать. Даже если бы я смогла выбраться отсюда, я больше не хотела возвращаться домой. Они победили. Вся моя борьба ушла, и это была даже не моя война.

У таких, как ты, если бы ты знала, были бы кошмары.

Папа проводил много времени в путешествиях. Это была часть причины, по которой я вначале не задавалась вопросом о том, что он отправил меня сюда. Теперь мне было интересно, куда он всегда ездил. Почему не было ни одной рекламной фотографии? Почему нам не разрешили связаться с ним? А потом была Сэди. Она была намного моложе отца.

Боже, я чувствовала себя такой дурой.

Я была так слепа.

Всю жизнь он кормил меня ложью с ложечки, а я глотала ее целиком.

Я вскочила с кровати и побежала в ванную, успев в туалет как раз вовремя. В моем организме не было достаточно пищи, чтобы полностью выблевать ее, поэтому я осталась лежать над фарфоровой чашей, сухо дыша, пока мой желудок не свело судорогой.

Когда я намочила мочалку в холодной воде и провела ею по лицу, в моей голове пронеслось миллион вопросов. Сколько девушек? Что еще он сделал? Знала ли моя мама? Был ли он тем рыцарем, о котором она мне рассказывала? Тот, у которого за блестящими доспехами скрываются темные тайны? Или он был злодеем?

Лиам. Боже мой. Как я должна была рассказать брату?

Мама знала бы нужные слова, чтобы успокоить меня. У нее была бы идеальная история, которую она могла бы прочитать, чтобы помочь мне сбежать. Иногда, если было достаточно тихо и я лежала очень-очень тихо, я почти чувствовала, что она со мной. Я чувствовала запах ее шампуня. Когда у меня был плохой день, она брала меня с собой в сады за дворцом, и мы по очереди гонялись за бабочками, а потом давали им имена. Теперь я просто хотела стать одной из этих бабочек, чтобы расправить крылья и улететь. Я скучала по простоте всего этого.

Я скучала по ней.

ГЛАВА 19

Я заснула в платье, потому что у меня не было сил надеть пижаму. И проснулась я только на следующее утро, когда услышала голос Чендлера в коридоре. Очевидно, у меня также не было сил закрыть дверь.

— Время совпадает, тебе не кажется? — сказал он тому, кто был на другой линии. Его голос затих, и остальная часть разговора была приглушенной, будто он удалялся.

Я потерла глаза и вздохнула. Часть меня надеялась, что вчерашний день был не более чем кошмаром, но если я чему-то и научилась к этому времени, так это тому, что надежда была бесплодной. Чендлер вошел в мою комнату, выглядя, как на грех, в черных джоггерах, однотонной черной футболке и белых теннисных туфлях Adidas.

— Одевайся. Мы идем по магазинам.

Я хотела поспорить с ним, но мой арсенал был пуст. Кроме того, идея выбраться из этой квартиры на день была захватывающей. Если смотреть на стены или лежать здесь, молясь о сне, это ничего не изменит. Мне нужно было отвлечься.

Быстро приняв душ, я надела сарафан, почистила зубы и встретила его внизу.

Его оценивающий взгляд проникал в самые глубокие уголки моей души. А когда он облизнул губы, мне показалось, что я стою на краю тьмы. Я специально надела белое, так как дьявол был во всем черном.

— Кого-то сон сделал еще красивее.

Он только что назвал меня красивой?

Я ухмыльнулась.

— А кому-то сон не помогает.

Он рассмеялся и пошел к лифту. Я последовала за ним внутрь и затаила дыхание, когда двери закрылись. Его тело прижалось к моему, когда он закрыл мне глаза своей большой рукой. Этот запах — леса и специй — что-то сделал со мной. Мое дыхание с трудом покидало легкие. Его кожа на моей была слишком интимной.

— Не подглядывать, — его низкий голос прошелестел у моего уха.

— Тебе больше не нужно об этом беспокоиться. Я никуда не уйду.

Чендлер опустил руку, затем набрал код, предоставляю обзор.

Я не стала смотреть.

Пытаться сбежать было бесполезно, когда мне некуда было идти. Чендлер так и сказал. Через пять дней все это закончится, так или иначе.

На периферии я увидела, что выражение его лица смягчилось, когда он увидел, что я смотрю на стальные двери, а не на панель с кнопками.

Он шагнул за меня.

— Я не спал всю ночь, думая об этом, и ты была не права. — Тепло его тела просочилось в мое, когда он наклонился вперед. Его губы коснулись моего плеча. — Я совсем не похож на твоего отца, — он убрал мои волосы с шеи, перекинув из на одно плечо.

— Я трахнул твой рот, потому что хотел этого. — Слышать его голос, не видя его лица, было еще приятнее. Я вдруг очень хорошо осознала тот факт, что мы оказались заперты в замкнутом пространстве и нам некуда бежать. — И если я вставлю свой член в твою сладкую маленькую киску, а я вставлю его в твою киску… — он придвинулся ко мне сбоку, и я выдохнула. — Будет потому, что мы оба этого хотим. — Его взгляд упал на мой рот, заставляя каждый дюйм моей плоти затрепетать в предвкушении.

Я должна была испугаться. Эта игра, в которую мы играли, была опасной. Он был опасен. Но было определенное удовлетворение от осознания того, что у меня, возможно, есть хоть малейшая власть над таким мужчиной.

Я тяжело сглотнула и посмотрела ему в глаза: — Возможно, тебе придется немного подождать.

Он придвинулся ко мне, удерживая мой взгляд. Как только я подумала, что он собирается ответить, двери в вестибюль открылись.

Чендлер испустил длинный вздох, затем вывел меня из здания на оживленный тротуар. Светило солнце, и воздух был теплым и хрустящим.

— Мы идем пешком?

— Если только ты не захочешь угнать другое такси. — Он улыбнулся, и мой желудок сделал сальто. Эта улыбка была приятной, как и та, что была прошлой ночью. От этого его глаза засветились.

— Один проступок в месяц — это мой предел.

Улыбка стала шире: — Мой кошелек рад это слышать.

— Почему ты отпустил меня вчера?

— Я знал, что ты далеко не уйдешь.

Мы проходили мимо кофейни. Аромат свежеобжаренного кофе выплыл на улицу, и я не могла не вдохнуть его. Я любила чай, но было что-то в запахе кофе.

— Да, но ты мог просто остановить меня, когда я выбежала из лифта, или прямо здесь, на тротуаре.

— Некоторым людям можно сказать, каковы их границы. Другим нужно это показать.

— Кто из них ты?

— У меня нет границ, — его выражение лица стало серьезным, а улыбка угасла. — Нет ничего, чего бы я не сделал.

ГЛАВА 20

Малкольм Хантингтон был арестован сегодня утром. Через два часа позвонил отец и рассказал мне о каком-то дерьмовом сборе средств на борьбу с торговлей людьми, который Братство назначило на эти выходные. Им было плевать на торговлю людьми. Для них это был просто еще один способ выкачать из людей побольше денег и выставить себя героями. При этом они сами насиловали и продавали женщин как скот. Это вызывало у меня отвращение. Однажды мир узнает правду о том, кем они были на самом деле. Мы уверены в этом.

Еще до того, как я закончил разговор, я решил, что отведу Эннистон на этот гребаный сбор средств. Там будут СМИ. Мой отец проследит за этим. И я собирался убедиться, что Уинстон узнает, что его дочь подчинилась его просьбе. Она делала все, что я хотел. А я хотел, чтобы она показала свое лицо. Я хотел, чтобы она показала всему миру, что она там со мной добровольно.

Я надеялся, что, взглянув на нее, он поймет, что я рассказал ей правду.

Отец года, мать его.

Мои родители были дерьмом, но, по крайней мере, я вырос, зная это. Эннистон жила двадцатипятилетней ложью до вчерашнего дня, когда я утопил ее в правде. Тогда она швырнула ее обратно в меня. Я никогда не забуду боль, написанную на ее лице, когда она поняла, что ее отец был куском дерьма, о котором я всегда знал. Если бы я был способен на чувства, я бы пожалел ее. Это дерьмо не давало мне спать всю ночь. В моей груди происходила борьба между двумя чувствами.

Эннистон не была плохим человеком. Она была смелой, остроумной, чертовски красивой и даже не подозревала об этом. Не говоря уже о том, как ее тело откликалось на мои прикосновения, блядь, как подарок, который только и ждет, чтобы его развернули. Ее нежная душа шептала, что она не заслуживает моего гнева. Ее родословная убеждала меня, что заслуживает. Это был внутренний конфликт эпических масштабов.

Вчера я хотел задушить ее. Сегодня мы шли по бульвару Хадсон, готовясь найти ей платье. Я все еще хотел задушить ее, только теперь желание исходило из другого места, более первобытного и менее жестокого. Я все еще хотел, чтобы она подчинилась моей воле. Я все еще хотел сломать ее. Только теперь я хотел погрузиться в ее тугую розовую киску, держа ее за горло и чувствуя, как ее жизнь бьется под моими кончиками пальцев. Я хотел смотреть, как слезы падают по ее щекам, пока я заглушаю ее крики, закрывая ей рот рукой.

Я хотел ее боли.

Мне нужно было ее наслаждение.

Мы свернули за угол на площадь, и у нее отвисла челюсть.

— Боже мой, что это? — Она смотрела на огромную бронзовую скульптуру в форме сот, возвышавшуюся в центре двора на высоте пятнадцати этажей, мимо групп людей, толпившихся на открытом пространстве.

Vessel (прим. представляет собой металлическую конструкцию высотой в 46 метров, больше всего напоминающую улей. 80 видовых площадок размещенные в «сотах», соединены друг с другом 154 лестничными пролетами).

— Некоторые люди называют это искусством, — ответил я.

Ее глаза расширились, когда она увидела, как туристы останавливаются, чтобы сфотографировать культовую скульптуру. Все это было одним большим открытым конусом с несколькими уровнями, которые смотрели на площадь. Я заметил, что несколько из них направили свои камеры в нашу сторону, вероятно, потому что узнали Эннистон, хотя она и не обращала на это внимания.

— Мы можем пойти на него? — Ее голос был полон удивления и надежды, как у ребенка.

Какого хрена? Это был не Диснейленд, и это был не аттракцион. Это был целый день тренировок — две тысячи пятьсот шагов, если быть точным. Не говоря уже о нездоровой истории. После того, как третий человек забрался на вершину, а потом сорвался вниз и погиб, эту хрень наконец-то закрыли.

— Нет. — Я был суровым родителем.

Она откинула голову назад и застонала: — Ты когда-нибудь делаешь что-нибудь веселое?

— В лифте было весело, — я шагнул за нее так же, как и тогда. — Смотреть, как ты берешь мой член, было весело. — Я наклонился вперед и заговорил ей на ухо. Ее волосы пахли как тропические цветы, чисто и сладко. Охуенно. Теперь мой член был твердым. — Кормить тебя было весело, — я обхватил ее бедра, притягивая ближе, и потерся членом о ее задницу.

— Тебе не весело, принцесса?

Ее дыхание сбилось: — Я думаю, у нас разные представления о веселье.

— Просто подожди, детка. — Я отошел от нее. — Ты передумаешь, — ее взгляд упал на мою промежность, когда я поправил свой член и добавил. — Скоро.

Я протянул ей руку, и она приняла ее. Я убеждал себя, что это для того, чтобы убедиться, что она не попытается убежать снова, но мой член и мозг знали, что это чушь. Я держал ее за руку, потому что не мог находиться так близко к ней и не прикасаться. Мы прошли мимо скамеек и деревьев, окаймлявших площадь, и через стеклянную дверь вошли в магазины. Это был многоуровневый торговый центр с большой открытой площадкой в центре, множеством стекла, комнатных растений и мерцающих огней. Для меня это было просто еще одно здание. Но Эннистон впитывала все это, как будто никогда раньше не видела ничего подобного.

— В Айелсвике нет торговых центров? — Я видел его только на фото. На самом деле я никогда там не был.

— Ну, да, но не такого, — ее губы разошлись, и она наклонила голову, обнажив стройную шею, продолжая смотреть вверх и по сторонам. — На родине наши магазины выстроились в ряд вдоль улиц. Продавцы ставят свои тележки на тротуарах, примерно вот так… — Она указала на киоск в форме огромной чайной тележки, а затем продолжила: — Площадь покрыта зеленой травой, деревьями и клумбами, а дети играют в мячи, пока их родители отдыхают на одеялах. — Она окинула взглядом большое открытое пространство. — Ничего похожего на это.

— Ты скучаешь по этому? — Я не был уверен, почему спросил, или почему меня это волнует, но что-то внутри меня хотело знать, стоит ли она здесь со мной, желая быть где-то в другом месте.

Я был Гринчем, а она настойчивой Синди Лу (прим. персонажи сказки «Гринч — похититель Рождества»). Вот только мое сердце не увеличивалось в три раза, когда рядом была Эннистон.

Мы прошли мимо «Тиффани» и «Фэнди». Эннистон на секунду остановилась перед «Лэнью», чтобы почувствовать запах шипящего стейка и овощей на сковороде. Я сделал мысленную заметку остановиться и перекусить по дороге домой.

— Я думала, что да. Теперь я в этом не уверена.

Мы выглядели как два обычных человека, как пара, проводящая утро в торговом центре. Но в нас не было ничего обычного. Мягкие линии ее лица двигались вместе с ее улыбкой. Черт, она была прекрасна, когда улыбалась. И когда она не улыбалась, она тоже была прекрасна. Эннистон была просто чертовски красива.

— Знаешь, Грей сказал мне, что я еду сюда, чтобы почувствовать другой образ жизни и увидеть новые вещи. — Она сделала паузу, а затем пристально посмотрела на меня. Ее глаза были большими и карими, потерянными, но полными надежды.

Она зажала нижнюю губу между зубами, как бы обдумывая свои следующие слова, затем отпустила ее: — Это не было полной ложью.

Черт. Снова эта круговерть.

— Мы на месте, — сказал я, когда мы подошли к входу в «Диор».

— Ты так и не сказал, что мы будем покупать.

— В эту субботу будет мероприятие. Тебе нужно платье.

— У тебя странная манера приглашать женщину на свидание.

— Я не хожу на свидания, и если ты не заметила, я не очень хорошо умею просить.

Она провела губами между зубами, как бы вспоминая тот момент, когда я просунул свой член мимо них и вошел в ее горло. Это было грубо, жестоко и садистски, не то, чем я гордился, но что-то в том, как она смотрела на меня каждый раз, когда я упоминал об этом, говорило мне, что она не ненавидит это так сильно, как ей хотелось бы.

Как только мы вошли, нас встретила женщина средних лет с короткими светлыми волосами. Ее белоснежные виниры сияли на ярко-красных губах: — Просто смотрите? — Ее фальшивый тон был таким же высокопарным, как и нарисованные карандашом брови.

Я жил в пентхаусе за четыре миллиона долларов. На моем банковском счете лежал баланс, вдвое превышающий эту сумму. Я носил на работу костюмы за пять тысяч долларов, и мне точно не нужно было смотреть вещи в магазинах.

Я достал бумажник и протянул женщине свою кредитную карту: — Дайте ей все, что она захочет.

Блондинка оглядела Эннистон с ног до головы, мысленно оценивая и молча осуждая. Эннистон расправила плечи и улыбнулась, не говоря ни слова. Я подумал, сколько раз ей приходилось надевать эту маску, скрывающую ее реакцию на невысказанные суждения людей. Она была чертовски хороша в этом. А потом я подумал, носила ли она ее со мной. Меня не воспитали быть вежливым. Еще одна минута наблюдения, как она смотрит на Эннистон, и я сорвусь с катушек. Я перевел взгляд на Эннистон. — Я буду снаружи. Ты в порядке?

Она кивнула. — Я в порядке.

Прежде чем уйти, я взял ее за руку и наклонился к ее уху: — Если ты уйдешь, я найду тебя. Если ты даже подумаешь о том, чтобы сбежать или рассказать кому-то, я узнаю.

Я мог сосчитать на двух пальцах количество людей, которым я доверял. Полпальца для Грея, и это был средний палец. Одно чистосердечное признание в лифте не добавило Эннистон в этот список. Я отпустил ее, затем вышел из магазина, оставив ее одну с этой сучкой и моей чертовой кредиткой. Во второй раз за день я верил, что она поступит правильно, и надеялся, что это не вернется, чтобы укусить меня за яйца.

ГЛАВА 21

Однажды утром, когда мне было двадцать лет, я ехала в кампус из дворца, потому что, в отличие от Лиама, отказалась от водителя. Погода портилась из-за надвигающейся снежной бури, когда у моей машины лопнула шина. Три разных человека остановились, чтобы предложить мне помощь. Я потратила больше времени, доказывая незнакомцам, что у меня все под контролем, чем на то, чтобы поменять колесо. В итоге я провалялась в постели неделю с пневмонией, но я научилась сама менять колеса. Мне не нужна была ничья помощь. Я была способна позаботиться о себе сама. Упрямство — это был мой токсичный недостаток. Хотя я предпочитала называть его «решительность».

Когда я изначально приехала в Нью-Йорк, я понятия не имела, чего ожидать. Я не знала правды о том, зачем я здесь. Именно поэтому я собрала наряды на все случаи жизни. Мне не нужно было, чтобы Чендлер покупал мне платье, но по какой-то причине я хотела, чтобы он это сделал. Что-то внизу живота покалывало при мысли о том, что я позволю этому мужчине заботиться обо мне.

Он даже взял еду на вынос из ресторана, где пахло раем, когда мы проходили мимо. Клянусь, мой желудок урчал всю обратную дорогу до его дома. Это о многом говорит, учитывая всю суету вокруг нас в середине дня. Мы сидели у кухонного острова и наслаждались мирной трапезой. Никаких вопросов. Никаких споров. Только я, он и стейк на дровах, который был лучше, чем секс, по крайней мере, секс в моем понимании. Он даже открыл для меня бутылку вина, пока сам пил пиво.

— Ты собираешься показать мне платье? — Спросил он.

Я отрезала кусок стейка: — Это сюрприз.

Он отпил пиво из своей бутылки: — Ты, кажется, полна ими.

Ты тоже.

— Да? Ну, вот еще один. — Я думала об этом с той минуты, как он рассказал мне о девушках. Мое сердце болело за них. Оно разрывалось при мысли о том, что кто-то еще может чувствовать хоть малую толику той безнадежности, которую чувствовала я, когда меня только привезли сюда. Только, как описал Чендлер, им не так повезло, как мне. Их злодеи были больше похожи на монстров. Они не получали еды, платьев и мягких кроватей. Им снились кошмары. Это съедало меня. Отчаяние гложет меня. Я должна была что-то сделать.

— Ты не должен мне угрожать, — я вспомнила его шепотом сказанное предупреждение в торговом центре. — Я не собираюсь убегать. Что бы вы с Греем ни делали с теми девушками, которым Братство причиняет боль, я хочу помочь.

Я не могла сказать девочки, которым причиняет боль мой отец. Эта боль была еще слишком свежа.

Его взгляд удерживал меня с такой яростью, с такой интенсивностью, что я боялась, что потеряюсь в нем.

— Ты ничего не можешь сделать.

— Ты взял меня не просто так.

— Да, и причина была в том, что мы переоценили твоего отца, — он отвел взгляд, словно ему было больно смотреть в мои глаза, когда он говорил мне правду. — Еще четыре дня, принцесса. Все закончится через четыре дня. — Он допил пиво и поставил бутылку на стойку. — Если я тебе понадоблюсь, я буду в своем кабинете. Это дверь рядом с моей спальней. — Он отодвинул свой барный стул от стойки, сполоснул тарелку, затем загрузил ее в посудомоечную машину. — Думаешь, ты сможешь держаться подальше от неприятностей?

Мудак.

Если он имел в виду мое нападение на дверь его спальни, или неудачную попытку приготовить еду, или угон такси… ладно. Да. Я поняла.

— Я постараюсь, — сказала я ему, когда он направился к лестнице.

Я поела, выпила второй бокал вина, потом третий. Я убрала свою тарелку и поставила ее вместе с его тарелкой в посудомоечную машину. Чендлер не был похож на книжного ботаника, но у него было несколько книг в твердых переплетах, сложенных стопкой на комоде, как я полагала, исключительно для украшения, потому что обложки соответствовали его декору. Я взяла ту, что лежала сверху, под названием «Если бы она знала» Блейка Пирса, а затем устроилась на диване. Не успела я оглянуться, как перевернула последнюю страницу и выпила еще два бокала вина. Солнце садилось, и за окнами мелькали огни города. Мои кости болели, когда я встала и потянулась. Казалось, что я не читала книги целую вечность. Чендлер был в своем кабинете и занимался своими делами. Я свернулась калачиком на диване с хорошей книгой, попивая вино.

Это было почти нормально.

День четвертый:

Иногда я представляю его…

воображаю себя.

ГЛАВА 22

Вчера она провела весь день и вечер, свернувшись калачиком в углу моего дивана, читая какую-то хреновую книгу, которая лежала для украшения. Гребаный предмет для разговора, а она поглотила его за несколько часов. Я знал, потому что выходил из своего кабинета, чтобы проверить ее каждые тридцать минут.

Что привело меня сюда: сегодня после работы я вошел в свою квартиру с сумкой, полной дерьма из Barnes & Noble, и все потому, что мой член никак не мог оставить эту женщину в покое.

Она сидела на том же месте, смотрела какое-то шоу с британским акцентом и мужчинами с нелепыми бакенбардами.

Я устроился рядом с ней, поставив сумку на пол между ног: — Я вижу, ты поняла, как работает телевизор.

Ее тело расслабилось, и она с улыбкой повернулась ко мне лицом: — Это заняло у меня всего пять дней, но да. — Эта улыбка была ядовитой, чертовски заразительной.

Я действительно был засранцем. Я мог бы показать ей, как работать с телевизором в первый же день.

— Если ты смотришь такое дерьмо, то я рад, что ты не догадалась об этом раньше.

Она закатила глаза, и я рассмеялся.

— Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать. — Я схватил сумку с пола, а затем нажал кнопку включения на пульте, когда встал.

— Что в сумке? — Спросила она, следуя за мной наверх.

— Вечно эти гребаные вопросы. — Я звучал раздраженно, но это было не так. Я услышал, как она вздохнула у меня за спиной, и это заставило меня улыбнуться.

Мы прошли мимо моей спальни и кабинета, остановившись в конце коридора у двери на лестничную площадку. Я достал ключ из кармана и отпер дверь, а затем повел нас на крышу.

Вся крыша была покрыта искусственным газоном. С одной стороны стояла беседка с гирляндами и секционным креслом под открытым небом. С другой стороны стоял круглый стол с четырьмя стульями. Посередине находился газовый костер с адирондакскими креслами. Но настоящим центром внимания были стеклянные перила высотой пять футов, окаймлявшие край.

Ее глаза расширились, когда она все это увидела. — Чендлер, это великолепно.

— Это не Vessel, но я думаю, что вид здесь просто великолепный, — я положил книги на стол.

Мы находились на высоте двадцати двух этажей, откуда открывался прекрасный вид на Гудзон и весь Хадсон-Ярд. Городские огни были похожи на светлячков, танцующих в темноте. Гром прокатился по беззвездному небу.

— Еще через три дня ты вернешься домой, в свою постель, и все это станет воспоминанием, — добавил я.

Она ухмыльнулась, подойдя к стеклянному ограждению, повернулась спиной к городу и лицом ко мне. — Я думаю, ты недооцениваешь силу своего присутствия.

Черт. Эта женщина была узлом в моей груди, затягивающимся с каждым днем, и я не остановлюсь, пока не распутаю ее, кусочек за кусочком.

Она раскинула руки в стороны и откинула голову назад, глядя на небо. На ней было белое платье, застегивающееся спереди на все пуговицы. Без лифчика. Никогда, блядь, не было лифчика. Я уже начал думать, что у нее его нет. Ветерок, проносившийся над крышей, трепал ее соски и сдувал платье с бедер. Вот из этого дерьма и состояли влажные мечты. К черту телевидение. Я хотел сидеть здесь часами и смотреть на нее. Голую. Пока я буду дрочить, а она смотреть, потому что… блядь. Это была одна из самых сексуальных вещей, которые я когда-либо видел. Снова раздался раскат грома, как будто даже вселенная застонала при виде нее. Вселенная не могла получить ее. Она была моей.

— И ты переоцениваешь мою доброту. Не думай, что я не прижму тебя к стеклу и не трахну на глазах у всего мира.

Ее голова вскинулась от моих слов.

Я подошел и взял в кулак ее волосы: — Тебе бы этого хотелось, принцесса? — прошептал я, прижавшись губами к ее щеке.

Она сглотнула, и я усмехнулся.

— Твоя горячая киска прижимается к прохладному стеклу, пока я вонзаюсь в тебя сзади.

Ее тело задрожало вместе с очередным раскатом грома. В воздухе витал запах дождя, но он не мог сравниться с ее запахом. Если бы я мог разлить этот запах по бутылкам и носить его, я бы душил себя им. Мокрая киска весь день, каждый день, блядь. Я провел большим пальцем по ее губам.

— Может, ты хочешь, чтобы я снова трахнул твой рот? — Ее губы разошлись, и я просунул большой палец внутрь. Другой рукой я ухватился за ее идеальную задницу и сжал ее так, словно она принадлежала мне. Она и будет принадлежать мне. — А может, ты хочешь трахнуть мой. — Мои пальцы скользнули между ее задницы, затем проникли между ее бедер.

— Ты хочешь покататься на моем лице, принцесса?

Я вытащил большой палец и смочил ее губы ее собственной слюной. Она издала этот стон, когда я провел пальцем по ее киске сзади, этот гребаный стон, который побил все остальные стоны. Блядь.

— Чендлер.

Она произнесла мое имя и оттолкнулась спиной от стекла. Ее пальцы вцепились в край, как будто она собиралась упасть на него. Я знаю, принцесса, я с тобой на самом краю.

Мой член терся о нее спереди. Мои пальцы сзади. Она стонала мое имя. Это была чертова фантазия, воплощенная в жизнь.

А потом начался дождь. Не просто мягкий, летний дождь. Небо разверзлось и обрушилось на нас. Вселенная предъявляла свои права. Я посмотрел на небо и отмахнулся от него. Затем я схватил ее за руку и сумку с книгами, пока они не были полностью испорчены, и повел ее обратно в дом.

ГЛАВА 23

Сегодня вечером был гала-вечер. Чендлер сказал мне только, что это сбор средств, и там будут важные люди. В остальном я понятия не имела, чего ожидать. Мой отец постоянно устраивал гала-вечера, только мы называли их светскими приемами. Я предполагала, что это будет что-то похожее.

Хочет Чендлер признавать это или нет, но это было свидание. Для заключенных не покупают платья за три тысячи долларов. Я уже хотела собираться, когда в коридоре раздался голос Чендлера.

— Я не могу уйти прямо сейчас. Думаешь, вы с Лирикой справитесь на этой неделю? — Возникла пауза, затем, — Да. Я все еще работаю нянькой.

Я оглянулась на звук его голоса. Работаю нянькой? Я почти зарычала на него, когда подошла к его комнате.

Его дверь была открыта, и он стоял перед окнами от пола до потолка, глядя на город. Его тело было наклонено в сторону. Белое полотенце свободно обернуто вокруг его бедер, и отблески света в спальне отражались от крошечных капелек воды по всему телу. Он был высок, но не до неприличия; шесть футов (прим. примерно 180 см), если прикинуть, с длинным, худощавым телосложением. Подтянутый, но не громоздкий. И ни единой отметины на его теле. Ни пирсинга. Никаких татуировок. Просто идеальная оливковая кожа. И это был только открытый вид. Под полотенцем очертания его члена, толстого и длинного, прижимались к хлопку, не оставляя ничего для воображения. Я знала этот член. Досконально. Я чувствовала эти вены на своем языке. Боже мой. Все сразу стало горячим, как будто кто-то зажег спичку и поджег мое тело изнутри. Один взгляд на то, как напрягаются его мышцы при каждом движении, и я забыла, какой он был задницей.

Он был опасен, и я знала, что должна отвернуться. Но пытаться не смотреть на полуголого Чендлера было все равно, что пытаться не закрывать глаза, когда чихаешь. Я не смогла бы бороться с этим, даже если бы попыталась. Он двинулся, чтобы повернуться, и мое сердце остановилось. Мы прошли долгий путь с моего первого дня здесь, но это не означало, что он не будет против, если я буду за ним подглядывать.

Осторожно, чтобы не издать ни звука, я поспешила вернуться в свою комнату, чтобы набрать ванну. Пока вода наполняла ванну, наполняя комнату паром, я взяла лифчик, трусики, полотенце и положила их на ванну. Раздевшись, я затянула волосы в узел, готовая расслабиться. Каждый раз, когда я слышала шум, я думала, не ворвался ли это Чендлер, чтобы отругать меня за шпионаж. Но он так и не пришел.

Когда ванна наполнилась, я забралась в нее и опустилась, позволяя воде расслабить мое уставшее тело. Я прислонилась головой к спинке и закрыла глаза, пытаясь выкинуть образ Чендлера из головы. Ничего не получалось, даже когда я думала о Джейми Фрейзере из «Чужестранки». Все мои мысли вернулись к мужчине напротив. Король мужчин не мог даже сравниться с ним.

Я была морально утомлена, эмоционально истощена и явно нуждалась в оргазмотерапии. Это был единственный способ описать то, как мое тело продолжало реагировать на него. От сдерживаемого разочарования и гнева мои нервы были натянуты. Я знала свое тело, знала, как оно работает. Все, что мне было нужно, это разрядка. Я широко раздвинула ноги и нащупала крошечный комочек нервов, позволив пальцу погладить мой клитор. С моих губ сорвался тихий стон. В тот самый момент, когда я начала вводить средний палец в свою щель, меня вырвал из моих фантазий высокий звук жужжания.

Открыв глаза, я увидела, что Чендлер стоит у двери в ванную с беспроводной дрелью, отвинчивая петли. Он сменил полотенце на серые спортивные штаны, которые висели низко на бедрах и были не менее соблазнительны.

Мои руки взлетели вверх, чтобы прикрыть грудь: — Какого черта ты делаешь?

Он ухмыльнулся: — Тебе не нужно прятаться. Я владелец стрип-клуба. Я и раньше видел сиськи.

Да, но не мои сиськи. Что заставило меня задуматься, как долго он стоял там, наблюдая за мной, и как много он успел увидеть.

Подождите… он только что сказал, что владеет стрип-клубом? У меня свело живот при мысли о том, что он мог видеть чьи-то сиськи. Или трогать их. Или делать с ними Бог знает что. Меня охватила ревность, и я ненавидела это чувство.

— Почему ты снимаешь мою дверь? — спросила я, сглатывая камень в горле.

— Разве ты не стояла возле моей спальни? Наблюдала за мной? Слушала мой разговор?

Ну, да, но я надеялась, что он не заметил.

Конечно, он заметил. Каким-то образом он все знал.

Он придержал дверь одной рукой, затем переключил свое внимание на меня. Его пронизывающий взгляд прошелся по каждому сантиметру моего тела, оставив во мне ощущение насилия даже без его прикосновения. Он медленно провел языком по нижней губе, затем стиснул зубы. — Ты лишила меня права на частную жизнь. Я забираю твою. — Затем он вернулся к снятию двери. — Одевайся, принцесса. Нам нужно идти на вечеринку.

Дверь откинулась от рамы, и он схватил ее обеими руками и вынес из моей комнаты.

Я сидела здесь ошеломленная и растерянная, а мой желудок совершал круговые движения.

Чендлер видел меня голой.

Нет.

Он не видел меня голой.

Он ощутил меня голой.

Было слишком много открытых мест, чтобы прикрыть их двумя руками. Его осмотр моего тела был ощутимым, электрическим, который я чувствовала до глубины души. И я была наполнена энергией, которую не могла долго игнорировать.

ГЛАВА 24

Последние три ночи подряд я лежал в постели поверх одеяла, глядя в потолок, окруженный облаком дыма. Травка успокаивала мой разум и расслабляла тело, но настоящий сон был иллюзией.

Эннистон была ядом, которому я не мог позволить просочиться в мою кровь. Она думала, что раз не смотрел на нее, то не заметил, как она наблюдает за мной с порога. Мне не нужно было видеть ее там. Ее сладкий аромат вторгся в мое пространство. Я чувствовал на себе ее взгляд, который грел мою кожу. Если бы не голос Линкольна у меня над ухом, мой член стал бы твердым от того, что она трахала меня глазами. Как бы я ни наслаждался тем, как ее тело реагирует на мое, это заставляло меня чувствовать себя уязвимым. Я никогда не был уязвим. Ее маленькая игра с ножом испортила мою дверь, из-за чего ее невозможно было закрыть до конца и она стала единственным барьером между нами. Поэтому я пошел в ее комнату, чтобы убедиться, что она тоже уязвима… и получил шок века, когда застал ее лежащей обнаженной в ванной, с закрытыми глазами, с пальцами на клиторе.

Бляяяядь.

Я чуть не застонал.

Я почти позволил ей кончить.

Я должен был позволить ей кончить.

Но жадный маленький демон, омрачавший мою душу, хотел, чтобы она была только с ним.

Я спрятал ее дверь в своем кабинете. Затем я оделся и стал ждать внизу у кухонного острова, застегивая манжеты на пиджаке от смокинга. Я налил себе выпить. Как правило, я предпочитал пиво, но сегодня мне хотелось бурбона.

Позади меня двери лифта открылись, и Лео вошел в открытую комнату. Без приглашения.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Вот дерьмо. Сегодня этот вечер, — сказал он, проходя на кухню и опираясь задницей о стойку. — Я забыл.

Я сделала глоток своего напитка. Янтарная жидкость плавно стекала вниз: — Мы говорили об этом сегодня утром, придурок.

Лео открыл рот, чтобы ответить, но быстро закрыл его снова, когда Эннистон появилась на вершине лестницы.

— Ебать твою мать, — пробормотал он себе под нос. Я практически услышал, как его член застонал в другом конце комнаты.

Я позволил ей самой выбрать платье, и мне было все равно, когда она отказалась показать его мне. Честно говоря, в то время она могла бы надеть пластиковый пакет, и для меня это не имело бы никакого значения.

Теперь я жалел, что оставил ее одну выбирать.

Черная атласная ткань облегала каждый изгиб ее тела. Платье было длинным, до самого пола, с разрезом с одной стороны, который шел от подола до бедра. Каждый раз, когда она делала шаг, оно обнажало каждый дюйм ее стройных, подтянутых ног. Тонкие бретельки огибали ее стройные плечи. Длинные темные волосы локонами свисали по спине.

Черт.

Как, блять, одна женщина может быть такой чертовски красивой?

Взять ее на гала-вечер в таком виде было все равно что бросить бифштекс в логово львов. У этих мужчин не было ни морали, ни границ, ни совести, которая не позволила бы им наброситься на нее, как только они застали ее одну.

О чем, блять, она думала?

— Черт, чувак. Неудивительно, что твои яйца так и остались набухшими, — прервал мои размышления Лео. — Это дерьмо смертельно опасно.

— Она принцесса, а не игрушка.

— Кто сказал, что она не может быть и тем, и другим?

Я посмотрел на него: — Даже не думай об этом.

Он оттолкнулся от стойки: — Слишком поздно. Я буду думать об этом дерьме всю ночь напролет, — сказал он, делая движение кулаком, словно дрочил.

— Лео… — предупредил я, но это прозвучало глухо. Он уже шел, чтобы встретить ее у подножия лестницы.

Он схватил ее руку и поднес к своим губам. При виде его прикосновений внутри меня что-то всколыхнулось, в груди заклокотало.

— Ты, должна быть, та самая принцесса, о которой я так много слышал.

Она оглянулась на него и на меня, словно не могла поверить, что я говорил о ней.

Не надейся, принцесса. Это не то, что ты думаешь.

— Если тебе когда-нибудь надоест иметь дело с этим придурком, — он кивнул в мою сторону. — И тебе понадобится кто-то, кто покажет тебе все вокруг, дай мне знать.

Что означало: Если ты наконец-то отчаешься настолько, что позвонишь мне, я тебя трахну.

Я знал Лео. Я знал, как он действует. В одну минуту он улыбался и очаровывал, а в следующую заставлял тебя стоять на коленях и рассказывать, какая ты хорошая маленькая шлюшка.

Эннистон слегка улыбнулась его комментарию.

— Она улыбается, — сказал Лео, и Эннистон улыбнулась еще шире. — Тебе стоит делать это чаще.

Я допил остатки бурбона, затем поставил стакан на стойку с глухим стуком: — Была ли какая-то причина для твоего визита, или ты просто заноза в моей заднице?

Лео резко обернулся и посмотрел на меня.

— Да, но это может подождать. — Его губы подергивались, словно его что-то забавляло. — Вы двое, детишки, повеселитесь сегодня вечером, — он повернулся к Эннистон, чтобы подмигнуть ей, если бы мне нужно было угадывать. — Было приятно наконец-то познакомиться с тобой.

Неистовое желание схватить ее и прижать к окнам, а затем засунуть в нее свои пальцы накрыло меня, нет, овладело мной, прокралось внутрь меня, как ядовитый плющ, вцепившийся в мои эмоции. Это чертовски жгло.

Он остановился передо мной, прежде чем вернуться к лифту, и наклонился к моему уху: — Если ты не возьмешь эту киску, это сделаю я. — И затем с наглой ухмылкой он ушел.

Я сжал пальцы в кулак, потом снова разжал и глубоко выдохнул.

Карие глаза Эннистон встретились с моими: — Он кажется милым.

— Он хочет тебя трахнуть. — Мой тон был жестче, чем я хотел.

Она опустила взгляд в пол, когда жар снова охватил ее кожу.

Черт.

Это казалось неестественным для кого-то быть таким невинным и таким чертовски сексуальным одновременно.

— Мы сейчас будем в комнате, полной таких мужчин, как Лео. Постарайся не краснеть каждый раз, когда один из них заговаривает с тобой.

— Я знаю, что такое гала. Мы постоянно устраиваем их во дворце. Мой брат устраивал вечеринки на протяжении всего колледжа. И это может быть неожиданностью, но там были и парни. Может, я и принцесса, но я не провела свою жизнь в башне.

У Лиама была репутация. Не зря его называли принцем плейбоя. К тому же, он был на четыре года старше ее. Мысли о том, что Эннистон тусуется и веселится с группой Лиамов или улыбается и смеется с такими мужчинами, как ее отец, меня не устраивали. Я обманывал себя, думая, что она каким-то образом вырвалась из этого мира. Вместо этого она выросла в его гуще, одиноким пловцом в океане, полном акул.

— И ты ходишь на эти вечеринки в такой одежде?

— Что плохого в том, как я одета?

— Ничего, если ты хочешь, чтобы тебя трахнули.

Мой член уперся в молнию, когда я представил себе ее рот, открытый в сексуальной гребаной букве «О», ее волосы, намотанные на мой кулак, и кожу, покрытую синяками, пока я долбил ее киску. Я провел языком по губам: — Ты хочешь, чтобы тебя трахнули, принцесса?

Она моргнула, глядя на меня сквозь густые темные ресницы. Ее пухлые розовые губы приоткрылись от вздоха. Ее круглые глаза неотрывно смотрели на меня, а сам воздух, которым мы дышали, казалось, притягивал нас друг к другу.

Я нажал на кнопку лифта, игнорируя каждый импульс, пронизывающий меня сейчас.

— Поехали.

ГЛАВА 25

Если бы это зависело от меня, я бы поехал на своей машине, но по крови или по имени, я был Кармайклом, и с этим именем связаны определенные ожидания. Особенно когда я брал в спутницы принцессу. Будь то сбор средств, подобный этому, или для клиентов моего клуба, я каждый раз пользовался услугами одного и того же лимузина. Я узнал одного из постоянных водителей. Он без слов взглянул на Эннистон, затем открыл заднюю дверь. Если он и знал, кто она, то не подавал виду. Высокопоставленные клиенты их не беспокоили. Осмотрительность была частью их работы. Поэтому я и пользовался их услугами.

Я забрался в салон, поправил пиджак и наблюдал, как Эннистон скользит рядом со мной. Ее платье распахнулось в разрезе, обнажая длинные ноги до верхней части бедра. Я старался игнорировать мысли, заполнившие мою голову, образы моих рук, царапающих эту безупречную кожу, когда я раздвигал ее бедра и зарывался лицом в ее киску, ее губы, обхватывающие мой член, ее скользкое розовое влагалище и пальцы, щиплющие ее соски. Каждая мысль перетекала в следующую, и не успел я опомниться, как мой член был уже твердым. Она сдвинулась на своем сиденье, и я увидел нижнюю часть ее задницы. Блять. Мне пришлось проглотить стон.

— На тебе есть трусики, принцесса? — мои губы изогнулись в улыбке. — Или ты оставила их дома, чтобы просунуть руку в прорезь платья и закончить начатое в ванной?

Она провела языком по нижней губе, когда ее глаза встретились с моими. Если бы у нас было больше времени, я бы снова трахнул этот красивый рот прямо сейчас.

— Ты можешь сделать это прямо сейчас. — Ее взгляд метнулся к тонированной перегородке. Я взял ее подбородок кончиками пальцев и вернул ее внимание к себе. — Он не может тебя видеть, — я наклонился и прижался губами к ее шее. — Покажи мне, что ты делаешь со своей киской, когда думаешь обо мне.

Она тяжело сглотнула, затем закинула одну ногу на другую, но это не помогло скрыть её кожу. Ее обнаженная плоть была как наркотик. Один взгляд, и я хотел большего. Я также хотел разорвать это чертово платье в клочья, пока никто другой не получил удар.

— Я не думала о тебе, — она поправила платье, перекрывая мне обзор. — И это был личный момент. Тебе нечего было шпионить за мной.

— Взаимно, детка.

— Ты мудак.

Розовый жар поднялся по ее горлу к щекам. Я улыбнулся, одерживая победу. Ее слова говорили одно, но язык ее тела практически умолял о моем члене. С каждым грязным словом, которое слетало с моих губ, я погружался в нее все глубже и глубже: — Скажи мне то, чего я не слышал всю свою жизнь.

Всю дорогу до Линкольн-центра мы не произнесли ни слова, но воздух в машине был густым от напряжения. Мы вылезли, когда водитель открыл дверь, и я повел Эннистон вверх по ступенькам ко входу. Знаковые арочные входы в Метрополитен-опера были освещены синим цветом, символизирующим торговлю людьми. Светильники под центральным фонтаном создавали струи воды того же цвета. Папарацци расположились вдоль широких бетонных ступеней, сверкая фотоаппаратами и выкрикивая имена в надежде привлечь внимание кого-нибудь из десятков знаменитостей. Несколько из них окликнули Эннистон, и я остановился, держа ее под руку, и позволил им улучить момент. Если повезет, эти снимки будут опубликованы в Твиттер в течение нескольких минут. Я знал, что Эннистон помолвлена с каким-то принцем-мудаком. Любой, у кого есть социальные сети, знал это. Мне также было наплевать. Это было дерьмовое соглашение, заключенное ее отцом. СМИ называли это сказочным романом. Еще одна вещь, которую я надеялся развенчать. Может быть, если ее жениху сообщат, что его будущая невеста общается с большим плохим волком, это вдохновит Уинстона действовать быстрее.

Она не любила этого парня. Ни разу за все это время она даже не упомянула его имя. Моей принцессе не нужен был принц. Ей нужен был огонь дракона. Внутри традиционные места для сидения были заменены круглыми, покрытыми льном столами вокруг черно-белого клетчатого танцпола. Золотые шторы покрывали стены от пола до потолка, а хрустальные люстры придавали помещению интимное сияние. С одной стороны находилась сцена с роялем и виолончелистом, играющим классические версии современных поп-песен. Низкий гул разговоров заполнял большое открытое пространство. Только такая сильная организация, как Братство, могла организовать нечто подобное за несколько дней.

Первой нас поприветствовала моя мать. Она поспешно пересекла комнату, как будто ждала нашего прихода.

— Эннистон из Айелсвика, — она натянула улыбку, которую даже не тронул ботокс, и обняла Эннистон. — Я так много о тебе слышала. Я так рада наконец-то встретиться с тобой.

Какого хрена?

Почему она вела себя так, будто впервые встречает мою девушку? Я взял за правило видеться с матерью только по праздникам и особым случаям. А теперь она хочет вести себя так, будто мы общаемся каждый день.

Эннистон вежливо улыбнулась, и я быстро понял, что она совершенствовалась годами. Она отличалась от той, которую она иногда позволяла себе, когда была со мной. И от той, которую она дала Лео раньше.

Моя мать высвободилась из ее объятий, но держалась за плечи Эннистон, изучая ее лицо: — Боже, ты очень похожа на свою мать.

Эннистон замерла.

В воздухе вокруг нас воцарилась тишина.

Мое сердце колотилось так, словно я только что пробежал пять километров за двадцать минут. На лбу выступили бисеринки пота. Смокинг казался удушающим, галстук-бабочка на шее затягивался все туже и туже с каждым глубоким вдохом.

Мама продолжала улыбаться, как будто не сказала ничего необычного.

Затем намек на улыбку мелькнул на губах Эннистон — вежливая, но безмолвная благодарность.

Я прочистил горло: — Мне нужно найти папу.

Она посмотрела на меня, ее глаза расширились, словно она умоляла меня остаться. Я натянуто улыбнулся ей, а затем повернулся, чтобы уйти. Мне вдруг понадобилось оставить между нами как можно больше расстояния. Даже если это означало оставить ее одну в бассейне с пираньями. Она устояла против меня. Конечно, она могла бы справиться с моей матерью.

Мой отец, прислонившись плечом к стене и стоя ко мне спиной, разговаривал с человеком, который только что баллотировался в мэры и победил благодаря искренней кампании с участием полицейских и пожарных.

Мой отец владел значительной частью недвижимости в Нью-Йорке. Он постоянно общался с политиками и городскими чиновниками. Но что-то в том, как они держались в стороне от толпы, вызвало у меня любопытство. Обычно отец хотел, чтобы его видели и слышали. Он жаждал признания.

Я отодвинул стул и сел за соседний столик, лицом к ним. Они продолжали свой тихий разговор, даже не подозревая о моем присутствии.

— Уверен, вы слышали о Хантингтоне, — сказал мой отец.

Я не видел выражения лица мэра, но услышал жалость в его голосе. — Такая досада.

— Это позор, вот что это такое. Нам нужен кто-то на его место. Кто-то более осторожный.

Меня даже не удивило, как быстро Братство уволило Малкольма. Эти люди не были верны никому, кроме себя. Мимо прошел служащий с подносом, полным шампанского. Обычно я не был любителем блестящего дерьма, но мне нужно было что-то выпить, и это был мой единственный вариант на данный момент. Я взял бокал, тут же пожалев об этом после первого глотка.

Голос отца звучал громко, но мне все равно пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова.

— Следующая церемония посвящения состоится завтра вечером в церкви Святого Петра. Тебе вручат официальное приглашение. Возьми его с собой. Если ты пройдешь успешно, твои единственные обязательства будут перед нами.

— То есть?

— Это значит, что Братство на первом месте, всегда. Превыше гордости. Над обязанностями. Над совестью. — Он сделал паузу. — Над семьей.

Ни хрена себе.

— Периодически мы будем посылать законопроект через твой стол. Там будут специальные формулировки, чтобы ты знал, что это наш законопроект. Твоя работа заключается в том, чтобы убедиться, что эти законопроекты пройдут.

Наступила тишина, как будто мэр выглядел неуверенным. Затем отец продолжил: — Ты получишь хорошую компенсацию.

Я, блять, знал это.

Управлять своими империями, играть в свои безумные сексуальные игры и разрушать жизни своих семей было для них недостаточно.

Им было нужно все это.

ГЛАВА 26

Ты выглядишь совсем как твоя мать.

Прошли годы с тех пор, как я слышала эти слова. Люди в Айелсвике никогда не говорили о моей матери, по крайней мере, со мной. После ее смерти они, конечно, поставили все соответствующие памятники, но никто не произносил ее имени, больше никто. Мы с Лиамом постоянно говорили о ней, гадали, что было бы, если бы она была жива, что бы она думала о нас, взрослых. Мы всегда смеялись, представляя, что бы она сказала о его эксцентричной личной жизни.

В голосе Чендлера не было никаких эмоций, когда он объявил о своем уходе, а затем скрылся. Когда все эмоции, какие только можно себе представить, разом нахлынули на меня, я пожелала хоть на мгновение стать такой же. На одну секунду мне захотелось, чтобы у меня была возможность отключить все это так, как это делал он.

Стройная брюнетка примерно того же возраста, что и миссис Кармайкл подошла, как только Чендлер ушел на поиски отца. Ее изумрудно-зеленое платье длиной до пола было усыпано стразами сверху донизу, а на шее было столько бриллиантов, что хватило бы на существование небольшого государства.

— Натали, — сказала она, сканируя глазами комнату, и остановилась на маме Чендлера. — Ты превзошла себя. Это впечатляет.

Миссис Кармайкл усмехнулась и положила нежную руку на плечо женщины: — Ты же знаешь, я всегда готова помочь ради благого дела.

Если Чендлер был экзотичен, словно отлитый из бронзы, точеный профиль с пронзительными изумрудными глазами, то у его матери была кремово-белая кожа, светлые волосы и поразительно голубые глаза. Ее губы были полными, хотя и не казались естественными, как у меня. Мне стало интересно, как выглядел его отец. Был ли он, как и его сын, с твердыми краями поверх полированного камня? Любой мужчина, имеющий ДНК Чендлера, должен был поражать воображение.

Выражение лица другой женщины стало жестким, когда ее взгляд переместился на меня: — А это кто?

Айелсвик был маленькой страной, не такой известной, как Англия или Испания, поэтому я не ожидала, что все знают, кто я такая, но почему-то ее взгляд меня задел.

Миссис Кармайкл вскинула руку к груди, ее рот приоткрылся.

— О, простите мои манеры. Это Эннистон Рэдклифф, принцесса Айелсвик. Она гостья нашей семьи.

Женщина окинула меня еще одним внимательным взглядом: — Неужели?

Официант в черном смокинге и с серебряным подносом, полным устриц, подошел к нам, затем наклонился и что-то прошептал на ухо миссис Кармайкл.

— Извините, — сказала она. — Это займет всего минуту.

Она торопливо ушла, оставив меня наедине с Бриллиантовой леди.

Где был Чендлер? Сколько раз я проклинала его за то, что он взял меня, теперь я хотела, чтобы он увез меня.

Женщина наклонила голову на долю дюйма и поджала губы, изучая меня в сотый раз с тех пор, как она подошла две минуты назад: — Значит… принцесса? — Спросила она, словно взвешивая достоинства слов миссис Кармайкл.

Я усмехнулась.

— С того дня, как я родилась.

Она расправила плечи от моего сарказма: —Я видела, как ты входила с Чендлером Кармайклом?

— Уверена, что так и было. — Все видели. Были даже фотографии, на которые, как я знала, мне придется отвечать позже. Я буду беспокоиться об этом, когда придет время. Сейчас я просто хотела найти свою пару. Или выпить. Шампанское звучало неплохо.

— Хм… — Ее голос прервался.

Между нами повисло тягостное молчание, и я практически видела, как крутятся колесики в ее голове. Ее ноздри раздувались, а глаза сузились, как будто ей потребовались все ее силы, чтобы не сказать что-нибудь еще.

Ладно, я проглочу наживку.

— Тебя это удивляет?

Она выдохнула, явно испытывая облегчение от того, что я ответила.

— Ну, вроде того. Обычно он приводит одну из тех девушек из своего клуба или нанимает эскорт для таких случаев. — Слово девушки прозвучало так, как будто она говорила о чем-то грязном и отвратительном. — Я думаю, он делает это, чтобы смутить своих родителей, — она подняла бровь. — Или… может быть, ему нравятся такого рода вещи.

Такого рода вещи? В смысле, секс? С каких это пор секс стал плохой вещью?

Она пожала стройным плечом: — Кто знает.

Мои щеки вспыхнули. У меня не было причин так реагировать, но я чувствовала горький укус ревности до самых темных глубин своей души. Как он и сказал ранее, он видел много сисек. Внезапно я почувствовала себя нервной, неуместной и неуверенной.

Ты хочешь, чтобы тебя трахнули, принцесса?

Сколько раз он говорил эти слова другим женщинам? Заставляло ли это их сердце биться, а кожу гореть, как у меня? Почему меня это волнует?

Меня это не должно волновать.

Женщина широко улыбнулась, сверкнув жемчужно-белыми зубами на фоне помады цвета нюд. Казалось, что она злорадствует.

— Приятно было познакомиться с вами, Эннистон. Надеюсь, вы приятно проведете остаток вечера.

Облегчение охватило меня, когда я смотрела, как она уходит, оставляя меня одну искать Чендлера. Это было автоматически, инстинктивно. Он был злодеем, монстром, который творил с моим телом темные, невыразимые вещи, но что-то внутри меня требовало знать, что он рядом. Я тяжело сглотнула, стараясь не обращать внимания на трепет в груди, когда заметила его в другом конце комнаты, и его глаза уже были устремлены на меня. Он стоял сосредоточенный, засунув руки в карманы и отведя плечи назад. Его фирменный, напряженный взгляд сверлил меня насквозь, до самой глубины души. Мы находились в комнате, полной людей, но я не видела никого, кроме него.

Высокий, худощавый мужчина примерно возраста моего отца появился передо мной, загораживая мне обзор. — Извините, я не думаю, что нас официально представили. — Его улыбка была легкой, а голос изысканным, как и его внешность.

Я была уверена, что нас вообще не представили.

Он взял мою руку в свою и слегка поклонился.

— Я Натан Дюпон, мэр Нью-Йорка. — Должно быть, он заметил смущение на моем лице, потому что продолжил. — Я только что разговаривал с Пирсом Кармайклом, и он упомянул, что у нас в городе есть королевские особы.

В городе. Это был один из способов сказать об этом.

Богатый, темный тембр клавиш фортепиано эхом разнесся вокруг нас, за ним последовали глубокие, призрачные вибрации виолончели, когда музыканты играли свою версию «Chandelier» Сиа. В нескольких футах от нас пары прижались друг к другу и начали кружиться и двигаться в такт музыке.

Мэр кивнул в их сторону, затем протянул руку мне: — Позволите?

— О, я не уверена…

— Ну же, — он потащил меня на клетчатый танцпол, прервав меня прежде, чем я успела запротестовать. — Заставьте старика почувствовать себя особенным.

Одна его рука легла мне на спину, а другой он держал меня за руку: — Я никогда не танцевал с принцессой.

Мне казалось неправильным, что руки этого мужчины находятся рядом со мной. У меня возникло внезапное желание обыскать комнату в поисках Чендлера.

— Я уверена, что это ничем не отличается от танца с вашей женой.

Он крутанул меня, и я врезалась в твердое тело. Я устояла на ногах как раз вовремя, чтобы посмотреть в темно-зеленые глаза, которые пронзили меня насквозь.

Чендлер.

Он перевел взгляд на мэра. Его тон был холодным, а выражение лица резким и насмешливым. — Извините за вторжение, но я бы хотел вернуть свое свидание, сейчас же.

ГЛАВА 27

Мэр Дюпон отпустил меня и сделал шаг назад, натянуто улыбаясь, глядя на Чендлера: — Конечно, — он снова поклонился мне. — Было очень приятно.

У меня возникло чувство, что он не испытывает таких же чувств к Чендлеру.

Я вернула ему улыбку, когда Чендлер придвинулся и обвил рукой мою талию.

Мелодия все глубже погружалась в мрачное течение.

Чендлер прижал мое тело к своему, поместив свое бедро между моими. Мое сердце стучало, как барабан, в такт мрачным нотам.

А потом он отпустил меня.

На секунду я подумала, что он собирается уйти и оставить меня одну посреди танцпола. Я затаила дыхание, даже ждала этого. Пока он не качнул бедрами в одну сторону в движении типа восьмерка. Это было незаметно для глаз, но я почувствовала тихую силу его движения между моих бедер.

— Я начинаю думать, что это плохая идея оставлять тебя одну, — сказал он, снова двигая бедрами.

Я соглашусь с тобой.

Я двигалась вместе с ним, наши тела были в сантиметрах друг от друга, но двигались в идеальном ритме, как будто были соединены вместе. Он держал одну руку перед моей, все еще не полностью касаясь меня, как в регентском танце из романа Джейн Остин или в эпической сцене Деймона и Елены в «Дневниках вампира». Я потерялась в его горящих зеленых глазах, безнадежно. Электрическая энергия поглотила пространство между нами. Никто больше не имел значения.

Чендлер удерживал мой взгляд, пока его рука скользила по моей руке, к плечу, затем вниз по спине. Его бедра подались вперед, толкая мои назад только усилием воли. Медленно, благоговейно, его глаза следили за его движениями, когда он очерчивал изгибы моего тела, даже не прикасаясь ко мне. Словно какое-то невидимое силовое поле не позволяло ему закрыть полудюймовый зазор между его ладонями и моей кожей, или как будто я была святой, совершенной вещью, которую нельзя испортить. Его нежные прикосновения прошлись по моей попке, по бедрам и бокам, остановившись прямо у груди. С каждой вибрацией струн виолончели и каждым ударом клавиш пианино я дрожала с головы до ног, как будто я была инструментом, на котором играли.

Боже. Я чувствовала его во всем теле.

Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне.

Пожалуйста, просто прикоснись ко мне.

Мы буквально танцевали вокруг правды, которая просилась на свободу. Мне просто не хватало смелости произнести ее вслух.

Я наклонила голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Почему ты не хочешь дотронуться до меня? Ты боишься того, что случится, если ты это сделаешь? — Ты боишься, что сломаешься, как в прошлый раз?

Он сделал шаг в сторону, и мое тело последовало за ним без колебаний. Нас словно магнитом притянуло друг к другу, мы были неразлучны. Но именно таким Чендлер и был — неоспоримой силой.

Его темные глаза искали мои.

— Я этого не боюсь. А вот ты должна.

Я втянула воздух, мой пульс гулко отдавался в ушах.

Чендлер наклонился, погрузив пальцы глубоко в мои волосы, и притянул мое лицо к своему. Наконец-то. Он наклонился вперед, заставляя меня выгнуть спину, пока я почти полностью не прогнулась назад. Было ощущение, что я свободно падаю в небытие, где не существует таких вещей, как этикет.

Мы так и стояли, пока перкуссия классического ритма вибрировала от пола по всем нашим телам. Мое платье распахнулось, позволяя мне почувствовать каждый изгиб его сильного бедра через тонкую ткань трусиков.

Когда он потянул меня обратно в вертикальное положение, мое мягкое тело столкнулось с его твердым.

— Потому что в следующий раз, когда я прикоснусь к тебе, — сказал он, и в его глазах вспыхнул дикий голод, необузданный и роковой. — По-настоящему прикоснусь к тебе, то все ставки будут сделаны.

Он прижал руку к моей спине, его твердый член терся о мой клитор, пока он двигался в такт музыке. Мое горло сжалось, и мне стало трудно глотать. Его рот навис над моим, так близко, что когда он провел языком по нижней губе, я почувствовала нотки шампанского, которое он пил.

— Я не тот хороший парень, который шепчет тебе приятные вещи и заставляет чувствовать себя хорошо. Я дьявол, который поставит тебя на колени посреди этой комнаты, полной людей, и будет трахать твой красивый рот, пока ты не задохнешься. Потом я наклоню тебя через один из этих столов, засуну свой член в твою задницу и буду смотреть, как твои руки хватаются за край, пока костяшки пальцев не побелеют и ты не начнешь умолять меня остановиться, — он провел кончиком носа по моей челюсти, глубоко вдохнув. — Я хочу трахать тебя, пока ты не истечешь кровью, принцесса.

Он потерся своей толщиной о мой пульсирующий клитор, погладил мою щеку одним пальцем, пока его глаза изучали мое лицо.

— Я хочу испортить тебя, пока твоя душа не станет такой же темной, как моя. А потом… я хочу владеть тобой.

У меня пересохло во рту, а дыхание стало тяжелым. Его слова были примитивными и вульгарными, и я должна была испытывать отвращение, но я болела, пульсировала, нуждалась.

— Мне нужно подышать воздухом, — прошептала я, задыхаясь.

Его взгляд впился в меня, а его рука соскользнула с моей щеки: — Сделай это.

Я сделала глубокий вдох, а потом побежала.

Как Золушка, сбежавшая с бала.

Я проносилась мимо столиков и уворачивалась от официантов. Я сталкивалась с людьми, извиняясь, когда они бросали на меня взгляд. Наконец, я нашла уборную.

Мое сердце билось о грудную клетку, когда я закрылась в одной из кабинок. Стальная стена была прохладной на моей палящей коже, когда я прислонилась к ней спиной.

Я была возбуждена. Я читала о сексе. Я даже иногда смотрела порно. У меня во рту был член этого мужчины, ради всего святого. Я знала, что значит хотеть. Но никогда в жизни я не чувствовала такой, такой… жгучей потребности, как сейчас. Она была всепоглощающей. Мое тело словно взорвалось, не получив разрядки. Все покалывало. Все.

Я подняла ногу, уперлась одной ступней в стену перед собой, втиснувшись между боковыми стенками туалетной кабинки. Мое платье распахнулось в разрезе, обнажив мою кожу, что еще больше усилило нарастающее ощущение, когда прохладный воздух коснулся моей кожи.

Господи.

Я откинула голову назад и закрыла глаза, позволяя своей потребности в разрядке взять верх над своими запретами. Я была в туалетной кабинке на эксклюзивном гала-вечере, черт возьми. Этот мужчина уже заставлял меня делать то, что я и представить себе не могла, а он еще даже не прикоснулся ко мне.

В этом не будет ничего медленного. Не будет никаких дразнящих прикосновений или перебирания пальцами моей плоти. Сырая, отчаянная потребность бушевала внутри меня, умоляя об облегчении.

С закрытыми глазами я потянула трусики в сторону и провела одним пальцем по своей щели. Моя киска была набухшей. Пульсирующей. И такая, такая мокрая.

Я нуждалась в этом.

Я нуждалась в этом уже несколько дней.

Все мое тело задрожало, когда я обвела кружок вокруг своего клитора. Я прикусила губу, сдерживая стон. А потом я стала кружить сильнее. Быстрее. Блядь. Металлическая стена застонала, когда я сильнее вдавила в нее ногу, уравновешивая свой вес, когда я качала бедрами, опираясь на руку.

Да.

Господи, да.

Я задыхалась, терла и трахала себя до эйфории. Ощущения нарастали и нарастали, пока мой живот не сжался. Все задрожало. Знакомая волна нахлынула на меня, и крошечные огоньки взорвались за моими веками. А потом все мое тело ослабло.

В ушах пульсировал звук моего пульса, когда я открыла глаза и молилась, чтобы я была одна. Я опустила ногу и прислушалась к звуку своего затрудненного дыхания.

Медленно выдохнула.

Медленно.

Медленно.

Я должна была чувствовать себя виноватой, но все, что я чувствовала это облегчение. Мне следовало бы вытереться, прежде чем поправить трусики и расправить платье, но что-то плотское во мне хотело оставить это там.

Я должна была смутиться, когда открыла дверь в кабинку и выглянула посмотреть, нет ли здесь еще кого-нибудь. Только когда я вышла из ванной и увидела Чендлера, прислонившегося к стене, осознание того, что я только что сделала, обрушилось на меня.

Он оттолкнулся от стены, закрывая пространство между нами, и схватил меня за запястье. Я затаила дыхание, когда он поднес мою руку к своему лицу, мои пальцы оказались прямо под его носом, и глубоко вдохнула.

Внезапно я почувствовала себя сырой, обнаженной и выставленной напоказ.

Его губы дрогнули.

— Думаю, для одной ночи тебе хватит развлечений. — Он опустил мою руку. — Пора домой, Маленькая Бунтарка.

Маленькая Бунтарка.

Не принцесса.

Все это время я хотела, чтобы он называл меня не по титулу. Я хотела быть соблазнительной и волнующей, как другие женщины, которых он знал.

Он сказал, что хочет погубить меня.

Я тоже этого хотела.

ГЛАВА 28

Каждый раз, когда я вдыхал, я чувствовал запах киски. Вся моя машина пахла киской. Я был пропитан ее гребаным ароматом, а я только попробовал. Мой член оставался твердым всю дорогу домой.

Слава богу, я починил свою дверь, потому что как только мы вернулись в мой пентхаус, я пошел в свою комнату, захлопнул дверь и рывком спустил штаны с бедер. Я упал обратно на кровать, сжимая член в кулаке и не обращая внимания на то, слышит ли Эннистон, как мое дыхание покидает легкие в резких, тяжелых порывах. Часть меня хотела, чтобы она услышала. Расплата — это сука, не так ли, Маленькая Бунтарка?

Она была пыткой, простой и понятной — ядом, разрушающим меня изнутри. Я хотел наказать ее за это, держа пальцы в ее киске, а другой рукой обхватив ее горло. Я схватил сильнее. Поглаживал быстрее. Мои глаза закрылись, а бедра приподнялись над кроватью, чтобы встретиться с моей рукой при каждом толчке.

Ты слышишь это, Маленькая Бунтарка? Толчки? Мои стоны? Шлепки кожи?

Я надеялся, что слышит.

Для всего мира она была уравновешенной и полной грации, идеальной принцессой. Для меня она была Маленькой Бунтаркой, всегда умудряющейся бросить вызов и удивить меня.

Я дергал сильнее, гладил быстрее, наказывая себя за то, что хочу ее.

— Черт, — простонал я вслух, чувствуя, как сжались мои яйца.

Горячие струи молочной спермы хлынули на мой живот и грудь, заливая рубашку от смокинга. Химчистке это понравится.

К черту. Я им хорошо платил.

Когда я встал, чтобы принять душ, я увидел тень через щель в нижней части моей двери. Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не выйти из комнаты и не прижать ее к стене.

Я улыбнулся про себя, зная, что она подслушивала: — Спокойной ночи, Маленькая Бунтарка.

На следующее утро я отправился на работу еще до того, как Эннистон проснулась. Я только устроился поудобнее в кресле за своим столом, когда кто-то постучал в дверь моего кабинета.

— Лучше бы это было что-то важное, — крикнул я через всю комнату.

Дверь распахнулась, и Лео просунул голову внутрь.

— Так… она крикунья? Держу пари, что она крикунья.

Я надеюсь, что она крикунья.

Я положил ноги на стол, скрестив их в лодыжках, откинувшись в кресле.

— Хорошо, что ты принимаешь ставки, а не делаешь их.

Он высыпал горсть «Скиттлз» на ладонь, а затем отправил их в рот: — Значит, она из тех, кто тихо стонет?

— Клянусь всем святым, если ты не заткнешься…

Еще один стук в дверь прервал меня.

— Господи, что это? День езды на члене Чендлера? — Я спустил ноги и сел прямо. — Входи.

Дверь открылась, и Карл Миллер нерешительно ступил внутрь. Его руку, которую я проткнул ножом, обматывала кремового цвета повязка. Тот, у кого есть совесть, мог бы почувствовать себя плохо из-за этого. Я добился своего не за счет того, что мне было жаль людей.

— О да, — Лео указал на дверь. — Я забыл сказать тебе, что Карл Миллер здесь.

— Ни хрена.

Карл осторожно пробрался внутрь, положив стопку купюр на мой стол. Мне нравилось, когда они платили наличными. Это делало все намного проще. Мне также нравилось, что мне нужно было отправлять сообщение только один раз. Карл был хорошим слушателем. Мне это тоже нравилось.

— Я хотел спросить, могу ли я продлить свою кредитную линию. Всего на пару тысяч.

— Я хотел поговорить с тобой об этом, — я указал на пустой стул перед моим столом. — Присаживайся. У меня есть к тебе предложение.

Карл еще не знал этого, но ему предстояло сыграть очень важную роль в том, чтобы помочь мне расправиться с отцом.

Лео присутствовал при нашем разговоре. У меня не было от него секретов. Для этого не было причин. Я доверял Лео свою жизнь, а он доверял мне свою. Когда мы все обсудили, Карл встал и пожал мне руку, удовлетворенный моим предложением, а затем вышел из моего кабинета с улыбкой на лице.

— Черт, чувак. Напомни мне не нарываться на тебя, — сказал Лео, когда мы снова остались одни.

Я ухмыльнулся.

— Ни единого гребаного шанса.

— Даже если я трахну принцессу?

— Трахни и узнаешь.

— Я так и знал… — он покачал головой. — Я, блядь, так и знал.

— Разве тебе не нужно что-то рассказать мне о прошлой ночи? Что-то, что не связанное с распространением ЗППП.

Он отмахнулся от меня: — О, да. Это насчет того сайта, с которым ты меня связал. У меня все еще проблемы с тем, чтобы войти через черный ход и закрыть его. Там происходит еще какое-то дерьмо, которое не имеет смысла. — Он встал, обошел мой стол и указал на монитор. — Включи его. Я хочу показать тебе кое-что.

Он взял мою клавиатуру и провел ею по деревянной поверхности, пока я набирал пароль. Нажав несколько клавиш и проведя мышью, он встал, сложив руки на груди. — Смотри.

Я уставился на экран.

— Да? — Мы находились на популярном сайте, где люди могли заказать что угодно, от туалетной бумаги до подержанных автомобилей. Все, что им нужно было сделать, это перебить цену других покупателей. Лео перевел нас на изображение стеклянного журнального столика с латунными ножками и краями. — Ты меняешь интерьер?

— Посмотри на цену.

Пятнадцать тысяч долларов. Я не платил пятнадцать тысяч долларов даже за свое дерьмо: — Я не знал, что тебе повысили зарплату.

Он наклонился и кликнул на картинку. Нет в наличии.

— На этом сайте сотни подобных товаров. — Он закрыл вкладку и перешел на сайт «Багрового греха». — Ты готов к жуткому дерьму?

— Конечно, потому что покупка мебели через Интернет в разгар съемок порнофильма это уже не так странно.

— Видишь эту ссылку? — Он указал на ссылку в подписи к одному из видео на сайте.

Я кивнул.

— Да.

Он нажал на нее, и все мое гребаное тело онемело, когда мы вернулись к журнальному столику.

Какого черта?

— Как ты думаешь, что это значит?

Он закрыл все ссылки: — У меня есть теория, но мне нужно больше времени. — Да, у меня тоже была теория, и от нее мне хотелось блевать. — Но я отследил IP-адрес до… — Он сделал паузу, чтобы постучать ладонями по столу в барабанной дроби. Чертова королева драмы….. — Айелсвик.

Я должен был, блядь, знать.

— Ты уверен?

Лео изогнул бровь: — Разве я когда-нибудь ошибался?

За десять лет, что он взламывал для меня всякое дерьмо, начиная с паролей электронной почты и заканчивая поиском незарегистрированных телефонных номеров, Лео ни разу не ошибся.

— Спасибо, чувак. Я твой должник.

— Я запишу это на твой счет, — сказал он с ухмылкой, выходя за дверь.

Не прошло и двух минут, как раздался еще один чертов стук.

— Господи, что теперь?

Тишина.

— Я сказал, заходи, блядь.

Все еще ничего.

— Клянусь богом, Лео, я надеру тебе задницу.

Я распахнул дверь и обнаружил лишь пустое пространство. Неприязнь когтями вцепилась мне в горло, но я проглотил ее обратно.

Я оглядел пространство за пределами своего кабинета, даже подошел к перилам и проверил лестницу.

Ничего.

Никого.

Кто бы это ни был, он не оставил после себя ни запаха, ни следа того, что здесь кто-то был. У меня было плохое предчувствие.

Что-то зацепилось за мою ногу, когда я вернулся в свой кабинет. На полу, прямо за дверью, лежал черный конверт лицевой стороной вниз, на нем была красная сургучная печать.

Я поднял его, затем тихо закрыл дверь и сел за свой стол. Когда я вскрыл конверт и достал его содержимое, одну черную открытку с логотипом «Обсидиан» на лицевой стороне, моя кровь стала ледяной. Мое имя было написано на обратной стороне кроваво-красными чернилами, а также одно слово, написанное шрифтом: Индукция (прим. Введение/посвящение).

Да, время для этого было чрезвычайно подходящим.

ГЛАВА 29

В Братстве Обсидиан было пять основателей: Донахью, Хантингтон, Кармайкл, Рэдклифф и Ван Дорен. Каждый законный наследник из этих семей автоматически получал место в Трибунале в момент своего рождения. Все остальные должны были пройти через так называемую «Индукцию». В год принималось пятнадцать человек, и Братство никогда не принимало никого старше тридцати лет, если только у них не было скрытых мотивов, таких как политические манипуляции. Например, мэр. Это были вещи, которые я не должен был знать, но, к счастью для меня, папа был громким собеседником, а я хорошим слушателем.

Тот факт, что мне только что вручили приглашение, подтвердил две вещи, которые я уже подозревал:

1. Мой отец никогда по-настоящему не считал меня своим сыном.

2. Мы их напугали.

Каспиан уже расправился с Киптоном Донахью, главой общества. Малкольм Хантингтон был на пути к гибели благодаря Линкольну. Один за другим сыновья обличали грехи отцов. Следующим был мой отец. Я полагаю, он решил, что если я буду одним из его собственных, то не смогу отвернуться от него.

Будет забавно наблюдать, как он недооценивает меня.

Как только я прочитал открытку, на мой телефон пришло уведомление. Такое, которое приходит с адреса электронной почты, а не с номера телефона. Как будто кто-то отправил его с компьютера или планшета.

TheInduction@enlightenme.com: Полночь. Собор Святого Петра.

Я уже знал это, потому что подслушал, как отец говорил мэру Дюпону вчера вечером.

Первой моей мыслью было найти Лео и посмотреть, сможет ли он отследить письмо, но случилось странное. Сообщение исчезло.

Я прокрутил весь список уведомлений до самого низа, но его нигде не было. Оно просто… исчезло. К черту. Мы будем беспокоиться о деталях позже. Сейчас у меня были более серьезные планы.

Когда я вернулся домой, дверь Эннистон была закрыта, и в квартире было тихо. Было уже десять часов вечера, так что, возможно, она спала. Не то чтобы я давал ей много других дел. Я точно не хотел, чтобы она снова возилась на кухне.

Хорошо. Мне не нужны были отвлекающие факторы для того, что я собирался сделать, а она определенно становилась отвлекающим фактором. Я принял душ, переоделся в черные джоггеры и толстовку Champion, прислушался у ее двери, нет ли признаков того, что она проснулась, и, удовлетворившись тишиной, сделал глубокий вдох и приготовился к тому, что будет дальше.

Больше из преданности, чем из страха, я позвонил Лео, чтобы ввести его в курс дела. Он сразу же ответил на голосовую почту, поэтому я оставила ему сообщение.

— Братья в соборе святого Петра.

Если бы кто-то еще услышал это, он бы не догадался. Лео умел читать между строк.

Киптон Донахью пытался убить собственного сына. Я ничего не ставил на кон этим ублюдкам. Тот факт, что я посчитал нужным оставить сообщение, было тому подтверждением.

ГЛАВА 30

Весь день я провела под одеялом, читая одну из книг, которые Чендлер купил для меня. Я чувствовала себя ребенком, прячущимся от монстра. Если бы я оставалась под одеялом, возможно, он бы меня не увидел. После прошлой ночи я понятия не имела, что ему сказать. Я стояла за его дверью и думала, не для меня ли эти звуки, которые он издавал, а потом услышала его слова. Спокойной ночи, Маленькая Бунтарка. И я поняла, что это так. За последние несколько дней в атмосфере произошел ощутимый сдвиг. С тех пор как я узнала правду о том, почему я здесь, напряжение стало другим, больше желания, меньше обиды.

Он был безжалостным и жестоким, как темный властелин со своим правлением. Но временами тьма уступала место свету, как ночь луне, и я видела другую его сторону. Он заставлял меня желать того, чего я никогда не должна была желать. Но чем больше я пыталась убежать от него, тем сильнее он притягивал меня к себе. И как бы странно это ни казалось, в том, чтобы позволить ему взять все в свои руки, была определенная свобода.

Я задремала, когда голос Чендлера заставил меня проснуться.

— Братья в соборе Святого Петра.

Братья в соборе Святого Петра? Что это вообще значит? С каких пор Чендлер стал религиозным?

О, Боже. Братство.

Это должно быть оно. Что-то происходит с Братством.

С кем он разговаривал? Это должно быть был Грей.

Я услышала звук закрывающихся дверей лифта. А потом тишина.

Чендлер ушел.

Он ушел, чтобы спасти тех девушек, а я лежала в пентхаусе под пуховым одеялом.

Мое сердце опустилось в желудок. Необходимость что-то делать пробирала меня до костей. Я знала, что это неразумно. Я не могла сделать для спасения кого-либо ничего такого, чего не смогли бы сделать Чендлер и Грей сами. Но я все равно должна была попытаться. Технически, именно поэтому я здесь, верно? Чтобы помочь спасти их.

Я натянула леггинсы и футболку большого размера, в которой всегда спала. Я надела туфли, балансируя на одной ноге, пока хватала кредитку Чендлера с комода. Слава Богу, он не забрал ее обратно с того дня, когда оставил ее у меня, чтобы купить платье. Если я чему-то и научилась в Нью-Йорке, так это тому, что ловить такси — смертный грех.

Мое сердце бешено билось в груди, пока я спешила вниз по лестнице к лифту. Мои ноги дрожали при каждом шаге. На позвоночнике и шее выступили бисеринки пота. Страх обхватил мою грудь, выдавливая воздух из легких. Я шла к чему-то, чего не понимала до конца, но даже несмотря на это, возбуждение от того, что я делаю что-то правильное, что-то хорошее, заставило мой адреналин взлететь вверх.

Мне потребовалось три попытки, но я наконец-то вспомнила код лифта. Я не пыталась его запомнить, но на днях, когда мы возвращались из магазинов, я была внимательнее.

Здоровяк посмотрел на меня, но не попытался остановить, когда я поспешила выйти за дверь. Я поймала такси и, задыхаясь, опустилась на заднее сиденье. Пульс стучал в ушах, когда я захлопнула дверь и посмотрела на водителя в зеркало заднего вида.

— Собор Святого Петра, — решительно сказала я. — Я заплачу вдвое больше, если вы поторопитесь.

ГЛАВА 31

Снаружи собор выглядел как огромный мавзолей с серо-каменным фасадом и высокими римскими колоннами. До сих пор я не понимал, но комната на кладбище Грин-Вуд, где проходила Ночь Беззакония, была не чем иным, как уменьшенной копией этого места. Совпадение? Скорее всего, нет. В Братстве совпадений не бывает.

Мой телефон снова пиликнул, когда я подъехал к церкви.

TheInduction@enlightenme.com: Западный вход.

Как и предыдущее, это сообщение исчезло, как только я его прочитал. Я вышел из машины и уставился на тяжелые деревянные двери западного входа. Он был спрятан в переулке, в тени. Высокие здания вокруг меня окутывали его тьмой. Большинство этих зданий были жилыми, что делало эту часть города тихой в это время суток. Моя кожа ощетинилась от колючей тишины. Неизвестно, что ждало меня по ту сторону двери, но что бы это ни было, я должен был встретить это лицом к лицу. Моя гордость не оставляла мне выбора. Всю свою жизнь я занимался спортом. Я играл в футбол в средней школе и колледже. Предсказывать победителей было моей работой.

Победа не зависела от мастерства.

Победа заключалась в стратегии. Чтобы стать лучшим, нужно было победить лучших.

Чтобы победить их, нужно было залезть им в голову, предугадать их следующий шаг до того, как они его сделают. А они только что прислали мне свой план игры в черном матовом конверте.

Это была моя стратегия.

Вот почему я был здесь, готовый танцевать с дьяволом.

Решительный.

Сосредоточенный.

Без страха.

Ничто из того, что они могли сделать, не могло причинить мне вреда. Я уже много лет танцевал со своими собственными демонами.

— Думаю, мы оба ищем прощения. — Сладкий голос Эннистон проник в тишину.

Я дернул головой в ее сторону. Она стояла в переулке, лунный свет сверкал в ее карих глазах и выхватывал тонкие линии ее лица. На ней была та же самая мешковатая белая футболка, что и в первую ночь, когда я ворвался в ее комнату, и пара обтягивающих синих штанов для йоги, которые обтягивали ее изгибы. Ее волосы были собраны в беспорядочную копну на макушке, и она выглядела так, будто не спала. Но, блядь. Она была красива. А красоте здесь сегодня не место.

— Какого хрена ты делаешь? — Она не имела ни малейшего представления о том, куда она пошла за мной, и что сделают эти мужчины, если найдут ее здесь.

— Я слышала, что ты сказал на автоответчик, — она огляделась вокруг, затем понизила голос, как будто кто-то мог услышать. — О Братстве. Я здесь, чтобы помочь.

Я провел рукой по лицу.

— Ты не должна была это услышать. Как ты вообще сюда попала?

— На такси, — ее лицо озарилось гордой улыбкой, которая заставила мой член дернуться. — Не волнуйся. — Она подняла в воздух черную пластиковую карточку. — Я заплатила ему.

Я выхватил кредитку из ее рук и взглянул на имя, на мое имя. Она была у нее с того дня, когда я оставил ее ей в «Диор». С того дня, когда она купила это чертово платье, источающее секс.

— Тебе пора уходить, — я сунул ей карточку обратно. — Возьми такси.

Она проигнорировала это: — Мне не нужно такси. Я уеду вместе с тобой.

Из всех попыток сбежать она выбрала именно эту. Боже, я хотел задушить ее.

Мужчина в темно-красной мантии, накинутом на черный костюм, шагнул к ней.

Откуда, черт возьми, он взялся и как много он слышал?

— Как ты оказалась снаружи? — он схватил ее за руку и сжал так сильно, что она вздрогнула. — Вернись внутрь к другим девушкам.

Другим девушкам?

Оковы, сдерживающие мой гнев, разорвались, и из горла вырвался рык.

— Мои извинения, сэр.

Этот человек думал, что я разозлился из-за того, что Эннистон сбежала. Он не знал, что я был в трех секундах от того, чтобы сломать каждый палец, который прикасался к ней.

Он открыл передо мной дверь той рукой, которая не сжимала руку Эннистон.

— Вы можете присоединиться к остальным. Я прослежу, чтобы об этом позаботились.

В его голосе звучала злоба, словно он был в восторге от того, что задумал.

Я не собирался никуда идти без нее.

Мужчина дернул ее за руку, заставив споткнуться и упасть на него. Она оттолкнулась от его груди, а затем посмотрела на меня с убежденностью в глазах. Я знал этот взгляд. Она собиралась бежать. И я был бы тем парнем, который остался бы сзади, чтобы избивать этого чувака до тех пор, пока не убедился бы, что она сбежала. Но он открыл другую дверь, а затем втолкнул ее, прежде чем у нее появился шанс. Я рванулся вперед, отпихивая его с дороги. Когда я потянулся к двери, чтобы не дать ей закрыться, мужчина схватил меня за капюшон и дернул назад. Дверь захлопнулась.

— Это не твоя дверь.

Я отпрянул от него, затем открыл дверь, через которую он заставил ее войти, и обнаружил только две односпальные кровати с деревянными крестами над каждой из них и большую картину с изображением Девы Марии между ними. Блять. Как. Жутко.

Куда она, блять, делась?

Мужской голос произнес у меня за спиной.

— Если тебе нужна девушка, иди через свою дверь.

Ужас поселился в моей груди.

Во что ты, блядь, ввязалась на этот раз, Маленькая Бунтарка?

И как, блядь, я должен был вытащить ее из этого?

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Был только один способ узнать это.

Мне пришлось пройти через свою дверь, после того, как я ударил этого ублюдка об стену, а затем сломал ему гребаный нос. А потом я взял его руку в свою и хрустнул костяшками пальцев, пока его пальцы не сломались. — Ты не должен трогать вещи, которые тебе не принадлежат, — сказал я. — Твоя мать была бы разочарована твоими манерами.

И затем я вошел в свою дверь.

Как только я оказался внутри, дверь закрылась за мной, раздался тяжелый стук в открытом соборе. Стены и потолки были полностью белыми, отделанными золотом. Массивные люстры, отделанные тем же золотом, висели в ряд по центру комнаты. На витражах и фресках ручной росписи были изображены образы различных святых и ангелов. Другие святые были высечены в виде скульптур из белого камня и расставлены вдоль стен. Это было место милосердия и благодати, где люди падали на колени, сдаваясь, где добродетельные люди искали искупления от зла.

Иронично, что именно здесь нечестивые предпочитали купаться в нем. Какую бы добродетель ни хранило это место, сейчас оно было окутано злобой. Двенадцать часов назад кто-то стоял на этом же месте, глядя на нарисованное изображение Иисуса, охваченный умиротворением. Теперь же дуновение разврата окружало меня, как живое, дышащее существо. На противоположной стороне комнаты мужчина в такой же красной мантии стоял, сцепив руки перед собой. Этот носил черно-золотую маску в венецианском стиле, чтобы скрыть свое лицо.

— Ты готов?

Я медленно повернул голову в одну сторону, глядя ему в глаза.

— А ты?

ГЛАВА 32

За любопытство всегда приходится платить, как прошлой ночью, когда я слушала дыхание Чендлера и не сомкнула глаз. Мне следовало подождать в пентхаусе, а не идти за ним в это место. Но после того, как я услышала сообщение, которое он оставил на автоответчик, я хотела, должна была попытаться, помочь ему. Я знала, что это рискованно. Я не была настолько наивной, чтобы думать, что он собирается прогуляться по парку после такого сообщения. Когда я сказала, что хочу помочь, я имела в виду именно это. Теперь, когда я была здесь, моя смелость казалась напрасной.

Как только человек в капюшоне втолкнул меня в одну дверь, открылась другая, спрятанная за картиной Девы Марии в натуральную величину. Еще двое мужчин схватили меня за руки, а затем потащили вниз по лестнице, которая привела меня сюда. Я стояла в комнате с мощеными стенами и бетонным полом, гадая, какую цену мне придется заплатить на этот раз — какую цену заплатим мы оба.

Толстые белые свечи на высоких железных подставках отбрасывали мягкое янтарное сияние. Красное пламя лизало стены, придавая комнате зловещий вид. Снаружи она выглядела как собор, и, возможно, так оно и было. Но ничего библейского в ней не чувствовалось.

— Где Чендлер? — крикнула я, когда еще одна дверь захлопнулась перед моим носом. Я стукнула кулаками по тяжелому дереву, как будто это могло что-то изменить. — Открой эту чертову дверь. — Я никогда не сквернословила, особенно в подземелье святого места, но отчаянные времена и все такое.

Словно в ответ на мой крик, дверь открылась, и вошел человек в черной мантии с капюшоном. Тени скрывали его лицо, пока он не шагнул прямо ко мне, протягивая белую шелковую мантию. Грей.

Мой желудок скрутило. Если Грей был здесь, значит, я была прав. Они были здесь из-за девочек.

— Где Чендлер? — Я оглядела комнату, словно ожидая его появления. — Почему на тебе эта мантия? Мой отец здесь?

Он проигнорировал мои вопросы.

— Тебе не следовало приходить сюда, — сказал он с холодностью, от которой по моей коже побежали мурашки. Красное сияние плясало на его сильных чертах. Грей был из тех красавцев, которые граничат с ангельскими, из тех красавцев, которые лишились благодати. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты будешь видеть вещи, возможно, даже делать вещи, которые ты не понимаешь. Несмотря ни на что, делай все, что они скажут.

Вернись внутрь к другим девушкам.

Другим девушкам. Этот человек принял меня за одну из девушек, которых я должна была спасти.

О боже. Что я наделала?

Мое тело было словно из свинца.

Мои легкие были ледяными стенами.

Мое сердце было грузовым поездом, мчащимся по рельсам.

— Представь, что ты играешь в игру, — продолжал Грей. Он обхватил мое лицо руками, заставляя перестать дрожать и сосредоточиться на нем. — Ты выполняешь свою часть игры, а мы с Чендлером выполняем свою. Понятно?

Выполняешь свою часть. Я сделала глубокий вдох. Выполнить свою роль. Играть роль. Да. Я могу это сделать. В конце концов, именно за этим я и пришла. Я хотела быть в гуще событий, и вот я здесь.

Я схватила мантию, заставляя держать себя в руках, по крайней мере, пока не выберусь отсюда. Я собрала все оставшееся мужество и посмотрела ему в глаза. — Да. Я понимаю.

— Хорошо, — он пошел к двери. — Они придут за тобой, когда будут готовы.

ГЛАВА 33

Человек в маске усмехнулся, словно слышал эту фразу уже сотни раз. Он открыл за собой арочную деревянную дверь, ведущую вниз по бетонной лестнице. Единственным источником света были факелы с красным пламенем на мощеной стене. В воздухе повисло тихое безмолвие. С каждым шагом нам все больше казалось, что мы идем в гробницу.

Все, о чем я мог думать — это найти Эннистон. Мужчина снаружи сказал о других девушках. Я знал, что эти мужчины делали с женщинами. Малкольм Хантингтон был готов принести в жертву Братству собственную дочь. Пока что Уинстон Рэдклифф ничем не отличался от них.

Мы дошли до нижней ступеньки лестницы, где мужчина открыл еще одну деревянную дверь, кивнув мне, чтобы я вошел внутрь. Комната была тускло освещена, только красное пламя и пара высоких канделябров. Трое мужчин стояли вдоль задней стены. Они были одеты в одинаковые черные костюмы, но их мантии были сплошь черными, а маски белыми с золотыми бликами вокруг глаз. Эти люди обладали большей властью, чем остальные. Воздух вокруг нас сгустился, как будто даже стены этого святого места могли почувствовать их безбожие.

Мужчина в центре сделал два шага вперед.

— Здравствуй, Чендлер. Мы рады, что ты принял наше приглашение. — Его голос был глубже обычного, замаскированный каким-то фильтрующим устройством. — Твоя Индукция будет состоять из трех этапов: отделение себя, переход и освобождение. Ты пройдешь испытания за пределами своих возможностей. Пройти сквозь тьму и выйти к свету.

Вперед, ублюдки.

— Я шел во тьме всю свою жизнь.

— В таком случае, давайте направим тебя к свету. — С этими словами он отошел назад к двум другим мужчинам, а позади меня зажегся свет.

Лед наполнил мои вены, как только я обернулся. Онемевший. Замороженный. Не в состоянии говорить.

Лео был привязан к деревянному стулу с повязкой на глазах. К верхней части стула, рядом с его головой, с обеих сторон была прикреплена консервная банка.

— Что это за хрень?

Один из мужчин в мантии подошел и остановился рядом со мной.

— Это твое отделение от себя. Теперь твоя верность принадлежит нам. Ты доверяешь нам, — он протянул мне пистолет. — Не беспокойся о пистолете. Настоящим оружием являются банки. Одна из них наполнена обычной содовой. Другая с серной кислотой. Выстрелишь не в ту и… ну… я уверен, что ты сможешь это понять.

Желчь поднялась у меня в горле. Моя кровь похолодела. Ни за что, блядь.

Я сузил глаза на человека, который, как я был почти уверен, был моим отцом. — Пошел ты.

— Чендлер, я знаю, о чем ты думаешь, — прорвался сквозь напряжение голос Лео. Ублюдок звучал совсем не испуганно. — Просто сделай это, чувак. Я доверяю тебе.

Я волновался не за себя.

Первый раз я выстрелил из пистолета в тринадцать лет на озере Крествью вместе с Каспианом и Линкольном. Наши отцы бросили нас в центр очередного из своих поганых ритуалов. В тот день мы все стали мужчинами. Я знал, как взвести курок, и моя интуиция обычно была чертовски точной. Но этим ублюдкам я не доверял ни на секунду. Зная их, обе банки были наполнены кислотой, и я собирался сжечь плоть с лица моего лучшего друга. Возможно, при этом я еще поработаю над его слухом и сделаю его слепым. Нет, блядь, спасибо.

— И ты тоже иди на хуй. Я не буду этого делать, — сказал я Лео, затем повернулся и направил пистолет на человека, стоявшего передо мной. — У тебя, блядь, извращенное представление о преданности.

У меня нет границ. Нет ничего, чего бы я не сделал.

Я был неправ, когда сказал эти слова Эннистон, чертовски неправ. Это дерьмо прямо здесь… это был мой предел.

— Ты всегда можешь уйти, — человек в мантии жестом указал на дверь. — Никто не заставляет тебя оставаться.

Я начал было передавать ему пистолет и выходить, когда в памяти промелькнуло ее лицо, ее нестройное пение и танцы на кухне, то, как она выглядела в этом платье, то, как она, блядь, пахла после того, как кончила на свои пальцы. Невозможно было сказать, что они делали с ней прямо в эту минуту. Если я сейчас уйду, то, скорее всего, никогда не узнаю.

Блять! Блять. Блять, блять, блять, блять.

Я провел рукой по волосам, потянув их за корни, и издал вой, который отскочил от стен.

— Просто выстрели в эту гребаную банку, ты, киска, — крикнул мне в ответ Лео.

— Нет, черт бы тебя побрал, — я посмотрел на человека в мантии. — Должен быть другой способ.

Он молча смотрел на меня.

Твою мать, я хотел убить его. Я хотел убить их всех троих.

— Стреляй в банку, — крикнул Лео.

Его голос звенел у меня в ушах, отдаваясь эхом в крошечной комнатке.

— Нет, — крикнул я в ответ.

— Сделай это.

Я представил себе невинные круглые глаза Эннистон.

— Стреляй в банку, Чендлер, — грудь Лео вздымалась с каждым вдохом.

Я провел рукой по глазам и по лицу.

— Стреляй. В банку, — повторил он.

Моя рука, потная, но неподвижная, сжалась вокруг пистолета. Палец лег на спусковой крючок. Казалось, время остановилось, и все погрузилось в тишину. Звон в ушах затих до шепота. Я выдохнул и выстрелил, наблюдая, как пуля пролетела сквозь воздух в замедленной съемке. Банка взорвалась, выплеснув коричневую жидкость на стену и лицо Лео.

Он напрягся на мгновение, затем выдохнул. Его плечи опустились, когда комнату наполнил глубокий, искренний смех.

— Я знал, что ты сможешь это сделать, ублюдок. — Он продолжал смеяться. — Я, блядь, знал, что у тебя где-то есть стальные яйца.

— Теперь стреляй в другую банку, — сказал мужчина рядом со мной своим глубоким, лишенным эмоций голосом.

Я замер.

Лео перестал смеяться.

— Что, блять, ты только что сказал? — Спросил я его.

— Стреляй во вторую банку.

— Нет. Нет, блять. Это не было частью сделки, — я покачал головой, неверие перехватило дыхание и заставило мое горло сжаться. — Я выстрелил в банку, теперь вытащи его из чертова кресла.

— Боюсь, это так не работает.

— Кто сказал? Ты? — Я изогнул бровь и помахал пистолетом в воздухе. — Или человек, который держит пистолет?

Позади себя я услышал знакомый щелчок магазина, заряжаемого в пистолет.

Лео, должно быть, тоже услышал.

— Сделай это, Си (прим. Chandler в сокращение C). Если ты не сделаешь этого, то сделают они, и ты, блядь, это знаешь. — Он тяжело сглотнул. — Я бы предпочел, чтобы это был ты. Эти пиздюки наверняка промахнутся и вышибут мне мозги на хрен.

За всю свою жалкую жизнь я не пролил ни одной слезинки, но в этот момент я обнаружил, что мне приходится их смахивать.

Я покачал головой: — Я не могу.

— Ты должен.

Я выдохнул.

— Да кого вообще волнует красивое лицо? Я могу завалить кучу телок своим членом.

Пусть этот ублюдок думает о киске прямо сейчас.

— Ты мудак, ты знаешь это?

— Да, как и ты. — Его пальцы сжались на подлокотнике кресла, как будто он собирался с силами. — Нажми на курок, чтобы я мог убраться отсюда нахуй. Здесь пахнет мочой.

Я откинул голову назад и уставился в потолок, зная, что по другую сторону бетона есть фреска Иисуса, ангелы и святые. Я сомневался, что Бог когда-нибудь простит меня за все, что я сделал, но я надеялся, что Лео сможет. В одном он был прав. Если я не сделаю этого, то сделают эти люди. И им будет все равно, куда целиться.

Я опустил голову и сосредоточился на своем лучшем друге, вбирая в себя то, как он выглядел сейчас, запоминая его неискаженное лицо.

— Мне так чертовски жаль.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке, когда я снова нажал на курок.

ГЛАВА 34

Все было сделано.

Я сделал это.

Крошечные точки света взорвались за моими веками, когда я зажмурил глаза и держал их закрытыми. Я еще не был готов столкнуться с последствиями своей реальности.

В моей жизни было два человека, на которых я знал, что могу рассчитывать, несмотря ни на что: Каспиан Донахью и Лео, мать его, Костелло. И я только что подвел одного из них.

Я жалел, что не я сидел в этом кресле. Все внутри меня рассыпалось, словно лед в венах раскололся, и теперь осколки разлетались и рвали меня в клочья.

Затем пришла ярость, отбросив боль в сторону и взяв верх. Это произошло почти мгновенно, пронзив меня насквозь, до тех пор, пока моя голова не стала раскалываться.

Как только я выберусь из этой дыры, я заберу у них все.

Все, блядь, все.

— Молодец, — прошелестел глубокий синтетический голос рядом с моим ухом.

Мои глаза распахнулись, услышав в его тоне веселье. Первое, что произошло, это воздух покинул мои легкие. Следующим был смех Лео, заполнивший пространство, когда мужчина в красной одежде снял повязку с глаз, открыв совершенно нетронутое лицо.

Ни в одной из банок не было кислоты. Это все был тест. Больной, извращенный, гребаный тест. Эти засранцы тем и славились, что забирались к вам в голову.

Это была одна большая гребаная игра разума, и они боролись за контроль.

Я схватил стоящего рядом мужчину за переднюю часть его мантии и притянул его тело к себе: — Я сделал это не для тебя.

— Осторожнее со словами. Ты еще не закончил, — сказал он, когда открылась еще одна дверь, напомнив мне об одной из тех игр в квестах.

Я бросил мужчину, а затем направилась прямо к Лео, который теперь был полностью развязан.

— Ты в порядке? — Я опустился перед ним на корточки.

Он усмехнулся.

— Лучше не бывает, — взяв мое лицо в свои руки, он посмотрел мне в глаза и тихо сказал. — Теперь ты в этом деле. По самые яйца. Теперь ты сделаешь все возможное, чтобы выбраться живым. — Он прислонился своим лбом к моему, понизив голос еще больше. — Чего бы это не стоило. — Мы оба поднялись на ноги, и Лео похлопал меня по плечу, наклонившись к моему уху. — Мы достанем этих ублюдков на другой стороне. — И затем он последовал за парнем в красной мантии из комнаты.

Чего бы это ни стоило.

Что-то подсказывало мне, что испытание с Лео было самым легким из всех, которые мне предстояло пройти, хотя в глубине души я знал, что если бы я его не прошел, он был бы сейчас мертв. Братство ни за что не позволило бы мне бросить им вызов и выйти сухим из воды. Они бы убили Лео из чистой злобы. Вот почему я в конце концов нажал на курок. Это не имело ничего общего с выбором верности им. Это был единственный способ спасти его жизнь. Речь больше не шла о победе.

Речь шла о выживании.

Черт.

Эннистон все еще была где-то здесь. Они понятия не имели, кто она. Даже если бы они знали, это, вероятно, все равно не спасло бы ее. Ее единственной надеждой был я. Как это, блять, поэтично.

— Ты готов к переходу? — Спросил парень в черной мантии, что бы это, блядь, ни значило.

— Лично я считаю себя безупречным, но ты принимаешь решения, так что… — Я жестом попросил его пройти через открытую дверь.

Удивительно, но двое других мужчин не последовали за нами, оставив меня и среднего парня одних.

Следующая комната, похожая на гробницу, была такой же, как и предыдущая. Красные факелы, каменные стены и бетонный пол. Мое внимание привлекли две свисающие с потолка цепи с наручниками на концах. Я взглянул на пол. Там не было кандалов. Интересно. Я не заметил в предыдущей комнате, но в этой в каждом углу были установлены камеры.

Кто-то еще наблюдал.

Гребенные садисты.

— Раздевайся, — сказал человек в черном мантии и белой маске.

— Единственный способ снять с меня одежду — это если в эту дверь войдет стройная брюнетка, жаждущая моего члена.

Я ненавидел, что мой разум автоматически вставлял Эннистон в эту маленькую фантазию.

— Пришло время для перехода. Разденься или будешь раздет. Выбирай. — Его тон был невеселым. — Если только ты не предпочтешь уйти.

Уходить было нельзя, пока я не узнаю, где Эннистон, и не увезу ее отсюда. То есть, теперь, когда Лео был в безопасности, я мог бы оставить ее. Ее упрямая задница сама втянула себя в этот бардак. Но сейчас она была нашим единственным рычагом давления на короля, не то чтобы это помогало. Он все еще возился с сайтом и сваливал вину на неизвестного партнера. Малкольм Хантингтон был в тюрьме, и мы ломали голову над тем, кем мог быть этот таинственный «партнер». Но тот факт, что король хотел, чтобы я привел его дочь на торжество в качестве доказательства ее безопасности, говорил о том, что мы близки к тому, чтобы сломить его. Это означало, что если чувство вины за то, что я оставил ее здесь, не убьет меня, то Грей Ван Дорен, вероятно, убьет. Я знал, на что способен этот чувак. У этих парней не было ничего на него.

Я вздохнул и начал раздеваться: — Что именно это за переход? — Спросил я, стягивая через голову толстовку и бросая ее на пол. — Я снял теннисные туфли, затем спустил джоггеры на бедра. — Я просто хочу сказать… Если я не уйду отсюда с моим членом, должным образом прикрепленным к моему телу, то и ты тоже.

— Руки вверх, — сказал мужчина, когда в комнату вошел еще один человек в красной мантии.

Я начинал верить, что парни в красных мантиях были сучками. Они делали всю грязную работу, пока парни в черных мантиях выкрикивали приказы через свои звуковые колонки Дарта Вейдера.

Я поднял руки и позволил дьявольской сучке застегнуть наручники на моих запястьях. К счастью, они позволили мне не снимать нижнее белье. В обычных случаях я гордился своим членом, но я не хотел, чтобы эти засранцы приближались к нему. Как только мои запястья были зафиксированы, оба мужчины повернулись и вышли за дверь, оставив меня стоять в одних носках и трусах с вытянутыми над головой руками.

Секунды тикали. Тик-так. Тик-так.

Потом минуты.

Пока мои плечи не начали болеть.

Неужели они собирались просто сидеть и смотреть на меня в эти чертовы камеры весь день? Чего они ждали? Я не был сверхчеловеком. Я не смог бы изменить форму.

Наконец, дверь открылась, и вошел мужчина, одетый во все черное: черные брюки и черную рубашку на пуговицах. Его личность была скрыта одной из тех белых масок с тонкими нарисованными усами и бровями. В руке он нес что-то черное.

Мешок.

Этот ублюдок надел мне на голову черный матерчатый мешок, а затем завязал его у основания горла. В комнате и так почти не было света, кроме тусклого красного свечения, но теперь я ничего не видел, только кромешную тьму.

— Бляяяять, — закричал я, когда ледяная вода хлестнула меня по голой коже.

Еще больше воды лилось с потолка на мою голову, как ледяной дождь.

Боль, подобной которой я никогда раньше не испытывал, пронзила меня до самых костей. Как бы я ни крутил своим телом, спасения не было. Каждый сантиметр моей плоти горел, несмотря на ледяную температуру воды. Забавно, что тело способно одновременно чувствовать, что оно замерзает и сгорает дотла.

Я закрыл рот и дышал через нос, впитывая весь воздух из мешка.

Глаза закрылись, и я заставил свой разум перенести меня в другое место, в любое другое место.

Каспиан, Линкольн и я стояли перед костром на берегу озера Крествью и слушали речь Киптона Донахью. Неподалеку от нас на коленях стояли три человека с мешками на головах и связанными за спиной руками.

— Каждый из этих людей представляет собой бремя, которое сегодня лежит на нашем мире.

Воспоминание о костре помогло мне согреться.

— Она представляет голод, — сказал Киптон, стаскивая мешок с головы женщины.

Мой отец открыл черный сундук, в котором лежали нож, пистолет и топор: — Выбирай оружие.

Я выбрал пистолет, потому что он показался мне самым быстрым и менее болезненным способом умереть.

Это было тогда, когда у меня была душа, перед тем, как я отдал ее дьяволу. Я лишил женщину жизни, надеясь обрести благосклонность, а все, что это принесло мне — презрение. В последние время мне было плевать на быстроту и безболезненность.

Я открыл глаза, не желая позволить им победить на этот раз.

Тяжелые, мощные струи воды резали мою кожу. Дышать становилось все труднее и труднее. Мешок был мокрым и прилипал ко рту с каждым вдохом. Боль сжимала мою грудь, как тиски, злобно и неумолимо. Я стиснул зубы и ждал, когда все закончится. Пульс пульсировал в ушах, сердцебиение замедлилось, а дыхание стало поверхностным. Пол начал прогибаться под моими ногами. Или, может быть, мои ноги были слишком слабы, чтобы удержать меня. Физически, все внутри меня хотело сдаться. Но месть не отпускала меня. Ярость была моим топливом.

А потом… все прекратилось.

Прохладный воздух коснулся моей мокрой кожи, выбивая воздух из легких. Мешок сорвали с моей головы, а затем швырнули на пол с мокрым шлепком.

Человек в черной мантии открыл дверь, позволяя мастеру водных пыток выйти, прежде чем шагнуть в комнату. — Поздравляю, ты очистился, — сказал он, накидывая мне на плечи чёрную мантию, а затем свободно завязывая ее у ключиц.

Черную.

Не красную.

Мои губы слишком сильно дрожали, чтобы говорить. Я никак не мог прогнать холод из своих костей.

Я посмотрел вниз на свое все еще обнаженное тело, покрытое ярко-красными следами там, где вода порезала мою плоть. В некоторых местах, там, где давление рассекло мою кожу, виднелись крошечные дорожки крови.

— Вот твой выход, — он указал на дверь в другом конце комнаты.

Там все еще не было ничего, кроме красного свечения, отбрасываемого стенами, и мои глаза еще не полностью адаптировались к тому, что я не в мешке, поэтому было трудно видеть.

— Я оставлю тебя, — сказал он, а затем вышел обратно тем же путем, каким пришел.

Я бы скорее облился бензином и пошел в логово пироманов, чем надел этот гребанную мантию, но моя одежда промокла насквозь, и у меня не было выбора.

Одно из худших ощущений во всем этом чертовом мире — мокрые носки.

К черту мокрые носки.

Я стянул их и бросил на пол рядом с остальным дерьмом. А вот трусы я оставил себе. Мокрые или нет.

Онемение стало проходить, и я снова начал чувствовать пальцы рук и ног. Мои зубы перестали стучать. Наконец-то я мог дышать без ощущения огня в горле.

Еще одна дверь, и я был свободен. Может быть, именно поэтому они называли последний ритуал освобождением.

Я сделал несколько шагов, затем остановился, услышав быстрое движение возле своих ног.

Святое гребаное дерьмо.

Это объясняло, почему мужчина сказал, что оставит меня на произвол судьбы. Это была чертова красная плюющаяся кобра, свернувшаяся у основания двери. Я сомневался, что это было совпадением, что она выглядела точно так же, как змея на логотипе «Обсидиан». И что, блядь, я должен был с этим делать?

Мы узнали об этих тварях в восьмом классе. Они редко бывали смертельными, но серьезно портили вам жизнь.

Она подняла голову, с шипением расправляя капюшон кобры.

Черт, Чендлер, думай, пока эта тварь не разозлилась.

Я схватил с пола сумку и стопку одежды, молясь, чтобы вес ткани был достаточно тяжелым, чтобы поймать ее в ловушку — ведь это были толстовка и свитшот, черт возьми — пока я собирал все это, запихивал в сумку и оставлял это дерьмо для команды уборщиков.

От адреналина мое сердце бешено колотилось. Кровь бурлила в моих венах.

Господи. Черт. Это сработало.

Я бросил сумку на пол и выбежал за дверь, захлопнув ее за собой.

Я прислонился спиной к двери, закрыл глаза и сделал медленный, глубокий вдох.

Во что я ввязался, черт возьми?

ГЛАВА 35

Первое, что я заметил в следующей комнате, было то, что это была не совсем комната. Это было скорее святилище — круглое помещение с белыми стенами и мраморным полом. Красное пламя было заменено классическими люстрами, как в соборе наверху. Мужчины в красных одеждах собрались вдоль стен, образуя круг. Закрывая нас.

На возвышении с одной стороны комнаты стояло пять кресел, похожих на троны, но занимали их только трое мужчин в черных одеждах. Пять стульев. Пять семей. Двое отсутствуют. Киптон и Малкольм. Очевидно, один из этих мужчин был моим отцом. Это означало, что двое других — Грей и король. Они наблюдали за всем этим.

Гнев затуманил мое зрение.

Грей стоял там, в первой комнате. Он стоял там и ничего не делал, пока они заставляли меня играть в русскую рулетку с лицом Лео.

— Он играет в игру, как и ты, — шептал мне на ухо голос разума, удерживая меня от того, чтобы прыгнуть на платформу и задушить его голыми руками.

Я медленно выдохнул. Почти готово. Слава Богу. Мне нужно было покурить.

Под ними, прямо перед платформой, стояли пять алтарей из блестящего черного камня с цельным белым полотном по верху. Одна за другой по комнате начали открываться другие двери, и оттуда поспешно выходили мужчины в мантиях.

В красных мантиях.

Не черные, как у меня.

Я изучал их всех, пока они занимали свои места в очереди рядом со мной, пытаясь понять, узнаю ли я кого-нибудь из них. Один… два… три… Я считал, пока они выходили через разные двери по всему залу. Пока не остановился на восьми. Только восемь из них выбрались наружу. Мне было интересно, что случилось с остальными семью, включая мэра. Появился ли он вообще? Может быть, он отклонил приглашение так, как мне хотелось бы. Теперь уже слишком поздно. Как и сказал Лео, я был в глубокой яме.

Человек в черной одежде встал, и в комнате стало жутко тихо.

— Поздравляю. Вы добрались до финальной стадии. Теперь мы хотели бы вручить вам награду.

Избавление. Речь шла не о нашем избавлении. Это они нам что-то доставляли.

Двери, из которых мы только что вышли, снова открылись, и я насчитал шестнадцать девушек, на которых было только нижнее белье и белая шелковая мантия, когда мужчины в красных мантиях втащили их в комнату. Их лица закрывали белые маски животных. возможно, овец или ягнят. Это было жутко, как будто что-то прямо из фильма «Ты следующий»

Они назвали это наградой?

Один из мудаков в красном подошел к человеку, которого я принял за своего отца, и что-то прошептал ему на ухо. Его поза напряглась, когда его взгляд устремился на одну из девушек.

Черт.

Она пыталась вырвать свою руку из хватки мужчины, ее словесные протесты заглушала маска, которую она носила. Она была единственной, кто боролся. Да. Это точно была Эннистон. Она понятия не имела, с кем ей пришлось столкнуться. Если она не заткнется, эти люди притащат ее задницу в центр Рощи для следующей игры в прятки.

— Мои извинения, джентльмены. Произошла небольшая путаница. Похоже, один из моих людей забрел на улицу и непреднамеренно схватил кого-то, кого не должен был, — он рассмеялся невинным смехом, и все рассмеялись вместе с ним. — Бывает.

Бывает? Они просто хватали женщин на улице, а потом смеялись над этим? Я знал, что они сумасшедшие, но… Господи.

— Единственная проблема в том, что последний ритуал требует кровавой жертвы, а эта не должна была быть здесь, нет никакой гарантии, что она девственница.

Кровавая жертва.

Что. Блять.

Это объясняло алтари.

Он продолжил.

— Поймите, если вы выберете ее в качестве награды, придется сделать исключение.

Все его слова слились воедино. Девственница. Ритуал. Кровь. Выберите ее в качестве награды. Белые мантии и почти обнаженные тела.

Они ожидали, что мы трахнем всех этих женщин или хотя бы одну из них. Прямо здесь, на этих алтарях, под святым местом, в этом святилище, полном мужчин в масках. Это был последний тест, чтобы увидеть, насколько темны наши души.

Очевидно, моя была чертовски развратной, потому что я ждал этого момента с тех пор, как узнал, что у королевы Айелсвика есть дочь. Моя мать была права. Эннистон действительно была очень похожа на свою мать. Я никогда не забуду лицо женщины, которая украла мою девственность. С тех пор как мне исполнилось шестнадцать лет, я мечтал разрушить ее невинность так же, как ее мать разрушила мою. При мысли об этом мой член становился чертовски твердым. Я хотел ее унижения. Я хотел ее слез и капитуляции, ее криков и боли. Я и только я. Никто другой не заслужил этого права.

Но было что-то еще, что-то тревожное в глубине моей души, что-то, чего я никогда не чувствовал и не понимал. Я хотел сломать ее. Но было и что-то еще. Я не хотел делать это вот так.

Мои глаза встретились с ее глазами, и она замерла: — Я заберу ее.

Мужчина, державший Эннистон, протащил ее через всю комнату, затем толкнул ее в меня. Она споткнулась, затем оттолкнула его.

— Мудак, — пробормотала она под маской.

Ее спина была прижата к моей груди, а ее задница к моей промежности. Она выдохнула, когда я вдавил свой твердый член между ее ягодицами. От судьбы не убежишь, детка. Больше нет.

Я схватил ее за руку, удерживая на месте и позволяя ее теплу просочиться в мою кожу, согревая мои все еще замороженные кости.

Мой отец, как я предполагаю, сошел с платформы, чтобы присоединиться к нам: — Ты слышал, что я сказал? — Голосовой симулятор был выключен, и он говорил тихо и негромко, только для меня, давая мне понять, что я предположил правильно.

Я усмехнулся.

— Это не первый раз, когда я буду трахать кого-то до крови.

Тело Эннистон напряглось.

— Я не думаю, что ты полностью понимаешь, — он протянул мне нож. — Мы должны быть уверены, что там есть кровь.

Я видел свою долю кровопролития и был причиной большинства из них. Меня не испугал нож, но Эннистон вздрогнула в моих руках.

— Я же сказал, что сделаю.

Низкие григорианские песнопения доносились эхом откуда-то, где я не мог видеть.

Dies irae

Dies illa

День гнева.

Как уместно.

Двое других мужчин на платформе не сводили глаз с меня и Эннистон, игнорируя происходящие вокруг нас сцены. Если они и знали, кто она, то точно не препятствовали этому.

У некоторых алтарей стояли двое мужчин и две женщины. У других было больше. Они уже сняли свои одежды и исследовали тела друг друга. Комната была погружена в шум обнаженной кожи и стоны. Этих женщин определенно не заставляли быть здесь. Они почти выступали, как будто проходили пробы на роль. Это было чертовски странно, как много женщин стекалось в Братство, слепо гоняясь за деньгами и властью. Я видел, чем это оборачивается для них в конечном итоге. Я знал, какими монстрами они в итоге становятся.

Скандирование становилось все громче.

— То дерьмо, которое ты устроил на улице, повлечет за собой последствия, — сказал отец, затем посмотрел на Эннистон. — И не думай, что я не знаю, кто она такая.

Затем он отрывисто кивнул мне, как бы давая понять, что пора начинать, и ушел.

Я догадался, что это ответ на мой вопрос. Они знали, кто она. По крайней мере, мой отец знал. Насчет короля я все еще не был уверен.

— Что это за место? — спросила Эннистон, ее голос был тихим, а ее тело дрожало.

Я усмехнулся ей в ухо: — Ад.

— Это те девушки, о которых ты говорил? Те, которых тебе нужно спасти?

— Нет. Эти девушки здесь по своей воле.

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Чтобы занять трон дьявола. — Если я выберусь живым. Не было никакой гарантии, что кто-то не находится снаружи и не подтачивает мои тормоза в этот самый момент.

— И тебе нужно использовать меня, чтобы сделать это.

Нет. Я скармливал ее своим личным демонам.

— Сделай это, — сказала она, словно читая мои мысли. — Все, что тебе нужно. Просто сделай это. — Ее голос был пропитан неуверенностью и сожалением, как будто все это время она думала, что последовала за мной в какую-то благородную экспедицию, а теперь она не была в этом уверена.

Осознание того, что ей было не по себе, только сделало мой член тверже.

Делает ли это меня монстром?

Возможно.

Я обхватил ее за талию, распахнул мантию и провел пальцами по ее животу. Мои губы прильнули к ее шее в том месте, которое находилось чуть ниже уха: — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, Маленькая Бунтарка? Прямо здесь, на глазах у всех этих мужчин?

Ее грудь вздымалась, и все, о чем я мог думать, это о том, как ее сиськи идеально помещаются в моих руках: — Если это поможет нам выбраться отсюда.

— Я думаю, ты лжешь. — Моя рука поползла ниже, к ее трусикам. Потом еще ниже.

— Я думаю, ты хотела этого с того момента, когда я впервые приставил нож к твоему горлу. — Я провел пальцем по ее гладкой щели. Такая чертовски мокрая, и все это было для меня. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я разрушил твою маленькую тугую киску. — Я приставил кончик ножа к основанию ее горла. — Я думаю, ты жаждешь тьмы.

Она тяжело сглотнула, и ее горло подпрыгнуло под лезвием. Жажда ее крови, ее страха, ее криков пробралась в мои мысли, как сорняки, как кобра, которую я оставил в последней комнате. Чертов яд струился по моим венам.

— Сделай это, — прохрипела она, и моя кровь закипела.

Я контролировал себя.

Я.

Не она.

Не ее мать. Не те мужчины на этой гребаной платформе.

Я.

Ее покорность должна была достаться мне.

Я сдвинул ее мантию в сторону, стянул трусики с ее задницы и нагнул ее над алтарем. Черт возьми, ее киска была идеальна. Голая, розовая, с набухшими губами, блестящими от желания. Мой рот жаждал попробовать, хотя бы один раз.

Она была голодная и жаждущая, хотя должна была плакать и бояться.

Песнопения становились все тише, а пульс в моих ушах все громче. Все остальное отошло на задний план, и я сосредоточился только на ней. На том, как ее руки обхватили край алтаря, а ноги раздвинулись, чтобы дать мне место. Я не мог видеть ее лица, но ее глаза были темными от потребности.

Она хотела этого.

Я прижал лезвие к ее шее, прямо у ключицы, но что-то заставило меня остановиться, прежде чем я пронзил ее кожу.

Она потянулась и положила свою руку поверх моей.

— Я сказала, сделай это. — А затем она вдавила лезвие в кожу, ровно настолько, чтобы пустить кровь.

Это единственное движение возбудило меня больше, чем что-либо другое. Больше, чем ее страх. Больше, чем ее покорность. Больше, чем моя месть.

Я освободил свой член, затем наклонился над ней: — Я собираюсь владеть тобой. Одним быстрым толчком я вошел в нее до самого основания.

Ее тело дернулось вперед.

Я вытащил член, кроме кончика, затем снова вошел в нее.

— О, Боже, — вскрикнула она.

— В следующий раз громче. Я не думаю, что он тебя слышит.

Грызущий голод, первобытное желание вырвалось из моей черной, извращенной души. Я не остановился ни когда она снова закричала, ни когда костяшки ее пальцев побелели от удара о край камня. Я выронил нож, затем схватил ее за волосы, прижимая ее тело к своему. Я провел рукой по крови на ее груди, размазывая ее по коже. Спустился вниз по ее телу, по груди, затем вернулся к горлу.

Мои пальцы сжались на ее шее, я чувствовал каждый вздох, каждый удар сердца под кончиками моих пальцев.

Черт, она была тугой. Такая чертовски тугая. Как перчатка, сделанная специально для моего члена.

Бисер пота струйками стекал по моему позвоночнику. Каждый толчок становился все более диким, яростным, словно трах с ней мог избавить меня от тьмы и выпустить на свободу мой гнев. Ее крики становились все громче.

Я бы все отдал, чтобы увидеть ее лицо прямо сейчас, чтобы знать, были ли там слезы.

Я надеялся, что это были слезы.

Знал ли король, что я осквернил его драгоценную принцессу прямо у него на глазах?

Я заглушил мысли о нем. О Грее. О моем отце. Обо всем, кроме столкновения наших тел и ощущения ее тугих стенок, натянутых вокруг моего члена, покрытых ее жидким жаром.

Это. Было. Свято.

Как рай и ад, столкнувшиеся в огненном взрыве звезд и огня. Тьма и свет зашевелились под моей кожей, как зарождающийся шторм с облаками и молниями.

Это было оно. Это был мой момент расплаты.

Смотрят ли сейчас на нас святые покровители?

Ее тело напряглось, ее киска сжалась от моей толщины.

Я вошел глубже.

И еще глубже.

Пока она не задрожала и не запульсировала на мне, ее голова откинулась назад, когда она выкрикнула мое имя.

— Вот и все, Маленькая Бунтарка, — я толкнулся в последний раз. — Теперь ты принадлежишь мне, — процедил я сквозь стиснутые зубы, наполняя ее киску своей спермой.

Я отпустил ее горло и вынул свой член из ее тела. Пот покрывал мою кожу, а легкие горели так, словно я только что пробежал десять миль. Я посмотрел на свою покрытую кровью руку, потом на то место, где Эннистон рухнула на алтарь, без сил и задыхаясь. Я ожидал, что она будет разбита, что осколки ее невинности рассыплются вокруг моих ног. Но она посмотрела на меня сквозь дыры в своей маске этими глазами, этими чертовски великолепными глазами, широкими и полными эмоций, как будто я не только что изнасиловал ее в комнате, полной людей, без какой-либо другой причины, кроме собственного больного удовлетворения, и мои собственные осколки упали на землю. Ее тело было покрыто кровью. Белоснежная мантия окрасился в красный цвет. Мой собственный жертвенный агнец.

Кислота бурлила у меня в животе. Я должен был почувствовать облегчение, возмездие. Вместо этого сожаление нахлынуло на меня, как дым, удушливый и густой. Какого черта я только что сделал?

Мне нужно было увидеть ее, посмотреть на ее лицо.

Когда я потянулся к ее маске, готовый натянуть ее на голову, один из мужчин в черной мантии схватил меня за запястье.

Его стальные голубые глаза уставились на мои. Грей: — Уведи ее отсюда.

ГЛАВА 36

Все должно было быть не так.

Мы должны были поговорить о том, что связывало нас вместе. Я должна была вернуться в Айелсвик и рассказать принцу Александру правду. Я не могла выйти за него замуж. А остальное пусть решает судьба. Все это должно было произойти естественным образом.

Я зажмурила глаза, не давая слезам скатиться по щекам. Я вздрогнула при воспоминании о том обещании, которое восемнадцатилетняя я дала своему отцу.

Это обещание было разрушено в тот момент, когда он решил использовать тебя в качестве пешки.

Если быть честным, то при первой встрече с Чендлером Кармайклом я поняла, что судьба сыграла с нами какую-то злую шутку. Я почувствовала сдвиг во Вселенной. Я знала, что моя жизнь никогда не будет прежней. Я просто не ожидала, что она сложится именно так, что я буду склоняться над алтарем в какой-то ритуальной оргии. Все, за что я боролась всю свою жизнь, чистота, изящество, самообладание, теперь казалось неважным. Одно его прикосновение и мое сердце забилось сильнее. Мои соски затвердели, и темная потребность, подобной которой я никогда не испытывала раньше, пронеслась через меня, заглушая все остальные чувства.

Мои легкие горели, ноги были слабыми, а мое тело пульсировало от его размера. Он не просто глубоко проник в меня физически. Он зарылся своими корнями в мой мозг. Он трахал меня до самой глубины души. Это было жестко, безжалостно и предназначалось для наказания, но даже сейчас, когда я лежу здесь запыхавшаяся и изможденная, мое тело жаждало большего.

Грудь Чендлера сильно прижалась к моей спине. Его дыхание сбилось, пока я хватала ртом воздух. Он издал глубокий стон, выскользнув из меня, словно ему было больно это делать.

Теперь ты принадлежишь мне.

Я подняла на него глаза, позволяя жестокой правде смотреть ему в глаза. Да. Принадлежу.

— Уведите ее отсюда, — услышала я слабый голос Грея сквозь стук своего сердца. — Она истекает кровью.

Другой мужчина схватил меня за запястье и оттащил от алтаря.

— Отпусти меня. — Я попыталась выдернуть руку назад, но он только крепче сжал ее. — Чендлер, — крикнула я, когда мужчина потащил меня к одной из дверей.

Чендлер сказал, что другие женщины были здесь добровольно. Я ясно дала понять, что это не так.

Страх овладел мной. Куда он меня вел?

— Чендлер!

Один из мужчин, сидевших на возвышении, поднялся на ноги. На нем была та же черная мантия, что и на Грее. Мужчина рядом с ним прижал руку к груди, не давая ему спуститься по ступеням.

— Я сказал, уведите ее отсюда, — повторил Грей.

Чендлер толкнул мужчину, державшего меня за руку: — Отойди, блять. Она моя.

Латинские песнопения, доносившиеся откуда-то над нашими головами, продолжали заполнять комнату. Никто больше не прекращал своих занятий, когда Чендлер открыл дверь и вытащил меня наружу. Прохладный ночной воздух ударил меня по коже, как тысяча булавочных уколов. Тротуар был грубым для моих босых ног. Кровь из открытой раны все еще стекала по моей груди. На Чендлере была только черная мантия и нижнее белье.

Слава богу, было темно и тихо. Я могла только представить, как мы выглядели для внешнего мира.

Не сказав ни слова и не взглянув в мою сторону, он бросил мантию на тротуар, когда мы подошли к его машине, затем открыл дверь со стороны пассажира. — Садись.

Как будто у меня был выбор.

Он взял свой телефон с центральной консоли и посветил фонариком на землю вокруг машины. Он пошарил возле передних шин и под ними, затем забрался внутрь.

— Что ты делаешь?

— Сохраняю нам жизнь, — сказал он, пока его нога постукивала по тормозу, как бы проверяя его сопротивление давлению, когда он заводил машину. Затем он испустил длинный вздох, видимо, убедившись, что мы еще не умираем, и отъехал от обочины.

Он возился с циферблатами и какими-то кнопками на приборной панели, и через несколько мгновений все мое тело ощутило тепло его сидений с подогревом. Я не могла не смотреть на мускулы на его предплечьях и вены на его большой руке. Он нажал кнопку на своем телефоне, и на экране приборной панели вспыхнули три слова «Ходячее венерическое заболевание», после чего раздался звук телефонного звонка.

— Скажи мне, что ты убрался оттуда на хрен, — раздался мужской голос через динамики автомобиля. На заднем плане звучала громкая музыка.

Чендлер вздохнул: — Со мной все хорошо. Ты в порядке?

— Ага. Я в клубе, даю… — Он сделал паузу. — Как тебя зовут, милая? — спросил он кого-то, кто явно был рядом, затем его голос стал громче. — Аманда, проведи тщательный осмотр, чтобы убедиться.

Чендлер усмехнулся: — Не сомневаюсь. Убедись, что черный вход открыт. Я уже еду.

— Будет сделано, босс, — сказал другой мужчина, а затем линия затихла.

Улицы были в основном пусты. Лишь несколько фонарей светили в окна кирпичных зданий с металлическими балконами. Это так отличалось от оживленных улиц и высоких стеклянных зданий, окружавших квартиру Чендлера. Небо было темным, как и непочтительность, которая начала ускользать из меня, когда Чендлер впервые прикоснулся ко мне. Теперь я была поглощена им.

Я только что занималась сексом второй раз в жизни, в комнате, полной других людей, под собором, на алтаре. Я должна была быть унижена. Я должна была бежать обратно в собор и упасть на колени. Вместо этого я чувствовала себя более живой, чем когда-либо. Каждая клеточка моего тела, дремавшая всю мою жизнь, пробудилась. Я все еще не отошла от его прикосновения.

Я хотела большего.

Я надеялась, что будет больше.

Тогда зачем ты пришел сюда?

Чтобы занять трон дьявола.

И тебе нужно использовать меня, чтобы сделать это.

Я молилась, чтобы он не использовал меня.

Чем тише становилось, тем больше я анализировала его слова. Чем больше я анализировала его слова, тем больше волновалась.

Мы проехали мимо большого грузовика с желтыми мигалками. Из днища торчала вращающаяся щетка, сметающая мусор с обочины. Я смотрела в окно, впитывая все это. Чендлер повернул налево, потом направо, не заботясь о том, красный или зеленый свет.

Любопытство обвилось вокруг меня, как колючая лоза. Тишины было слишком много: — Что это было?

Чендлер не отрывал глаз от дороги.

— У тебя кровотечение. Мне нужно привести тебя в порядок, прежде чем отвезти домой.

— Нет. Я имею ввиду это. — Я указала пальцем в ту сторону, откуда мы приехали. Между нами теперь были километры зданий и дорог. — Все это.

Он остановился за зданием и поставил машину на стоянку, игнорируя меня и вылезая наружу.

Я открыла свою дверь и чуть не столкнулась с ним, когда выскочила. — Что это было?

— Тебя там не должно было быть.

— О, а ты должен был?

Его взгляд прошелся по моему лицу, по телу, по окровавленной белой мантии и нижнему белью, затем снова поднялся к моим глазам, изучая меня, дразня меня, пробуждая меня. Он облизнул губы: — Иногда лучше оставить дерьмо в покое.

Я сглотнула: — Если ты был там не для того, чтобы спасти тех девушек, тогда зачем ты там был? Почему там был Грей? Какое отношение все это имеет к Братству? — Я выпрямилась. Возможно, Братство тут вообще ни при чем. Может быть, я ошиблась. — Что. Это. Было?

Я последовала за ним туда. Я просидела в чертовой темнице больше часа, в ужасе за свою и его жизнь. Я отдала себя ему. Я заслуживала знать, почему.

— Слушай, мой брат тоже увлекается подобными вещами. — Я совершила ошибку, последовав за Лиамом в лес за Айелсвиком однажды в ночь, которую они назвали «Конец лета». Одного раза было достаточно. И не потому, что увиденное меня не взволновало, а потому, что взволновало. Внутри Чендлера клубилась тьма, которая меня притягивала. Теперь, когда я почувствовала вкус его удовольствия, мне больше ничего не хотелось. Он пробудил во мне запретные желания, о существовании которых я до сих пор и не подозревала. Например, возбуждаться перед лицом опасности. — У каждого своя фишка. Я не осуждаю тебя. Просто…

— Что? — Чендлер прижал меня спиной к кирпичной стене, затем схватил мои запястья и поднял мои руки над головой. Он вдавился в меня, сильно прижимая меня к кирпичной стене, пока двигал бедром между моих ног. На нем по-прежнему было только нижнее белье, и тонкая хлопчатобумажная ткань никак не сдерживала его твердый член. Его глаза сузились, и чистая, сырая потребность зародилась во мне. — Это просто что? — Его бедро уперлось в мое ядро.

Боже.

Мое сердце словно пыталось вырваться из груди.

— Если бы я не последовала за тобой туда, ты бы в итоге просто трахнул следующую девушку в очереди? — Я закрыла глаза, смущенная своей неуверенностью.

Его губы двинулись вдоль моей челюсти, затем вниз к шее, остановившись в миллиметре от моей кожи. — Ревность тебе не идет, детка.

По моему телу пробежали мурашки. — Я не ревную. — Мои глаза распахнулись.

— Мне любопытно.

Он переместил оба моих запястья в одну руку, позволяя другой скользить по моему телу.

— Вот все, что тебе нужно знать, это не то, что ты думаешь, даже близко нет. Я трахнул тебя, потому что хотел трахнуть. А потом я вытащил тебя оттуда и привел сюда, потому что, как бы я ни жаждал твоей покорности, мне невыносима мысль, что кто-то еще увидит тебя такой, — он приблизил свое лицо на дюйм к моему. Я задохнулась, когда его палец провел по моим трусикам, вдоль моей киски. — Я знаю, что ты не хочешь оставить это насовсем, но мне нужно, чтобы ты оставила это на время. — Он сдвинул мои трусики в сторону и ввел в меня палец. Я застыла, прижатая к земле свирепостью его голоса и воспоминаниями о том, как он трахал меня. — Потому что у каждого мужчины есть свой переломный момент, и я на грани со своим уже около двух часов.

Я почувствовала его теплое дыхание на своих губах. Мои бедра качались на его руках, желая большего, нуждаясь в большем.

Он усмехнулся, низко и глубоко, высунув палец, затем поднес его ко рту и провел по нему языком.

— Я все еще внутри тебя, Маленькая Бунтарка, — он провел тем же пальцем по моим губам. — Я же сказал тебе. Теперь ты моя.

ГЛАВА 37

Мне удалось поднять Эннистон наверх, прежде чем трахнуть ее у задней двери своего клуба. Как только я оказался внутри нее, я понял, что одного раза будет недостаточно. Ничего никогда не будет достаточно. Она просачивалась в мои вены, как героин, поглощая меня, овладевая мной, сводя меня с ума. Я чертовски не хотел, чтобы кто-нибудь смотрел на нее. Они могли видеть меня в нижнем белье весь гребаный день, и это не имело значения. Меня уже раздевали и мучили больше раз, чем я мог сосчитать. Никто не мог отнять у меня ничего, что не было бы украдено давным-давно. Но она? Все эти вещи, которые я принимал — ее страх, ее покорность, ее хриплые, блядь, стоны — они были для меня. Ни для кого другого. Ни швейцару в моем доме. Ни Лео. И уж точно не для этих больных ублюдков, которые называют себя Братством.

Я протянул ей одну из своих футболок и пару джоггеров, затем взял пару для себя.

— Ты всегда держишь запасную одежду в своем офисе? — Спросила она, изучая окружающую обстановку так же, как она смотрела на клуб, когда я вел ее по лестнице.

Я стянул с себя мокрые трусы и бросил их на пол.

— Иногда моя работа становится грязной.

— Ты имеешь в виду кровавой.

Она облизала губы, когда ее взгляд упал на мой член. Затем она сбросила белую мантию на пол, позволяя мне впервые увидеть, действительно увидеть, ущерб, который я нанес ее телу. Засохшие отпечатки пальцев, оставленные кровью, рисовали на ее груди и горле жестокую картину. Завтра под всем этим наверняка будут синяки. Я пометил ее. Почему, черт возьми, эта мысль заставила мое сердце биться быстрее?

Потому что я хотел поставить ей синяки, укусить ее и пометить ее везде.

— В тот день у тебя на рубашке была кровь, — ее дыхание участилось. — На кухне.

В тот день я трахнул ее рот, чтобы расплатиться за грехи ее матери.

Я скользнул в джоггеры, раздумывая о том, чтобы снова трахнуть ее у стены, потом еще раз взглянул на ее тело и решил, что это может подождать.

Она двинулась, чтобы стянуть футболку через голову, и я схватил ее за запястье.

— Подожди. Давай приведем тебя в порядок. — Я пошел в свою личную ванную и намочил мочалку теплой водой.

— В тот день я была на девяносто процентов уверена, что ты серийный убийца, — сказала она с усмешкой. Блядь. Даже ее смех был сексуальным.

Я засмеялся, глубоко и от души: — Это так?

Она пожала плечами: — Наемные убийцы тоже бывают серийными.

— Детка, ты так далека от истины, что тебе нужна карта, чтобы найти дорогу назад.

Пока я протирал мочалкой ее грудь, стараясь не открыть рану и не вызвать повторного кровотечения, ее взгляд упал на полосы на моей груди.

— Что произошло? — Она провела кончиком пальца по одной из красных линий, крошечные ударные волны последовали за ее прикосновением.

Мы жертвы одной и той же игры. Разница в том, что у меня был выбор.

Как она могла быть такой нежной, такой ласковой со мной после того, что я только что сделал с ней? Черт. Я все еще стирал следы с ее кожи. Мне хотелось поглотить ее, исследовать каждую ее частичку так, как она, казалось, вскрывала меня и обнажала каждую мою часть.

— Ничего, — ответил я, затем передал ей салфетку, чтобы она могла закончить сама.

После этой ночи я шел с головой вперед во тьму, и мне потребовалось бы все, что у меня было, чтобы не взять ее с собой.

ГЛАВА 38

Еще одна беспокойная ночь, еще один пакетик выкинутой впустую травы. Я уставился в потолок, мои мысли были прикованы к Эннистон, пока я, наконец, не сдался и не вылез из кровати, как только солнце выглянуло сквозь щели в моих оконных шторах. Я взялся за ручку ее закрытой двери, прислонился головой к дереву и представил себе ее лежащей в постели. Гладкая кожа, полные губы, идеальные, блядь, изгибы.

Лучший мужчина увидел бы ее разбитое тело прошлой ночью, затем привез бы ее домой и провел ночь, заглаживая свою вину. Лучший мужчина поддался бы чувству вины и дал бы ей почувствовать себя особенной, а не использованной. Но я не был лучшим мужчиной. Я был дьяволом, а она ангелом. И я жил во тьме, где демоны пировали на ангелах. Поэтому я был человеком, который приходил домой, закрывал дверь и заглушал ноющую боль в груди.

Одно дело, когда тебе ебут мозг. Лео был трахнутым на голову. Линкольн тоже. Но я? Я был ебанутый в сердце, и это дерьмо было смертельным, чертовски токсичным для всех в радиусе пяти миль. Вот почему я держал людей на расстоянии.

Потом ворвалась Эннистон со своими вопросами. У нее всегда были гребаные вопросы.

Что это было?

Если бы я не следила за тобой, ты бы просто трахнул следующую девушку в очереди?

Что произошло?

Она хотела поговорить о прошлой ночи. Нам нужно было поговорить об этом. Но разговор привел бы к прикосновениям, как это было прошлой ночью, а прикосновения к сексу, потому что моя сила воли, когда дело касалось ее, была на исходе. Поэтому я решил оставить ее спать и вместо этого проверить, как там Лео.

Клуб еще не был открыт, когда я вошел в дверь. Яркий флуоресцентные лампы освещали черные стены и испачканный бетонный пол. Бармен складывал стаканы в стойку для бокалов, а официанты следили за тем, чтобы на всех столах были салфетки для коктейлей. Вошел курьер, толкающий тележку, уставленную ящиками с алкоголем. Это было похоже на еще один типичный день.

Пока я не вошел в свой кабинет и не увидел отца в моем кресле, положившего ноги на мой стол. На одном из углов гладкого темного дерева лежала моя одежда, аккуратно сложенная стопкой, а сверху лежал бумажник. Я даже не хотел знать, как они их вернули или что случилось с той змеей. На спинке пустого стула лежала черная мантия.

Бумажник я засунул в задний карман своих серых брюк: — Спасибо, что вернул мою одежду, но это мне не понадобится. — Я схватил мантию и бросил ему.

Он спустил ноги и сел прямо, сложив пальцы у рта: — Теперь ты один из нас, Чендлер. Пришло время принять это.

— Я видел, что ты делаешь, и я не хочу в этом участвовать. — Воспоминания о той ночи в Роще мучили меня больше, чем я хотел.

Отец встал, возвышаясь надо мной на дюйм или два. Его темно-карие глаза сузились: — Ты хоть на секунду задумался, почему вчера вечером твоя мантия была черной, а не красной?

Да, но я отбросил эту мысль в сторону, как только она возникла в моей голове. Черная мантия означала только одно. Это было очевидно прошлой ночью.

— Нет, но я уверен, что ты мне расскажешь.

Он отодвинул мой стул от стола, затем кивнул в сторону сиденья из маслянистой кожи. — Садись.

Я сложил руки на груди и встретил его взгляд.

Он усмехнулся.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. — Он сел на угол моего стола, вытянув свои длинные ноги перед собой. Его светло-серый костюм обтягивал его подтянутое тело. Мой отец был футболистом, как и я, до самого колледжа. Даже в пятьдесят лет ему удавалось оставаться в форме. — Много лет назад у нас была домработница. Рэне, — он улыбнулся про себя при упоминании ее имени. — Боже, она была великолепна. Светлые волосы и самые красивые глаза.

Я похлопал его по плечу: — А потом ты ее трахнул. Конец. — Наверное, на какой-нибудь церемонии перед кучей других мужчин. Я расстегнул свой пиджак, готовый устроиться поудобнее. — Отличная история, папа. В следующий раз расскажи мне такую, где я не смогу предсказать концовку.

Он встал прямо: — Она забеременела. Родила маленького мальчика. Бронзовая кожа, как у его отца. Ярко-зеленые глаза, как у матери.

Мое сердце забилось быстрее и злее, скрутив узел в груди, а желудок сжался. Мне хотелось блевать.

Я был этим ребенком. Это был я. Пирс Кармайкл был моим биологическим отцом. Неудивительно, что моя мать ненавидела меня. Неудивительно, что она сидела на кухне, потягивая мимозу, пока ее подруга поднималась наверх и сосала мой член. Я был не более, чем физическим напоминанием о разбитом сердце, если у нее было сердце.

— Но была одна проблема, они совершили одну ошибку…

Ошибку? Я был гребаной ошибкой?

Моя челюсть сжалась: — Убирайся.

Он рыкнул: — Ты заебал.

Я хлопнул ладонями по столу.

— Убирайся нахуй!

Он сделал два шага к двери, затем повернулся ко мне лицом.

Точки ослепительных эмоций заполнили мое зрение. Ярость. Боль. Смятение. От всего этого было больно дышать.

— Ты думаешь, тот факт, что ты трахнул служанку, сделал ее беременной, а потом всю жизнь врал мне, чтобы избежать позора, заставит меня почувствовать себя теплым и нужным внутри? Что я должен вдруг почувствовать, что принадлежу тебе? — Я встретил его взгляд, и мое горло сжалось от того, что я увидел частички себя в глазах дьявола. — Я сказал. Убирайся нахуй. Вон!

— Рэдклифф знает, что Эннистон была там прошлой ночью. Он слышал, как ее голос назвал твое имя, — его резкий тон прорезал воздух. — Сразу после того, как ты пропитал ее кожу кровью и трахнул ее на алтаре. Ты думаешь, он теперь просто подчинится твоей нелепой просьбе? Что он вообще позволит тебе уйти после этого трюка? — Он усмехнулся про себя.

Я ухмыльнулся.

— Ей тоже было трудно уйти. И ее бы там не было, если бы твои люди не облажались и не выкрали ее с улицы.

Голос моего отца зазвучал громче, чем прежде: — Это не игра, Чендлер. Ты хоть понимаешь, что королю было выгодно заключить с ней брачный договор, который сгорит дотла, если король Норвегии узнает, что ты сделал? Ты хоть понимаешь, с кем ты трахаешься?

— Я точно знаю, с кем я трахаюсь, — я заострил свой взгляд. — А ты?

Как только он вышел из моего кабинета, я позвонил Каспиану.

— Пакуй свое дерьмо, любовничек. Мы едем в Айелсвик, — я взглянул на мантию, которую отец оставил на стуле. К черту сроки. — Это дерьмо закончится сейчас.

ГЛАВА 39

Эта история, какой бы она ни была, между мной и Чендлером была как укол морфия. В зависимости от дозы он мог либо парализовать вас, либо убить. Когда я была с ним, ничего другого не существовало, ни боли от смерти матери, ни страха оказаться далеко от дома, ни жжения от предательства отца. Когда я была с Чендлером, я не замечала всего этого.

А потом были моменты, как вчера вечером, когда он отгородился от меня, и сейчас, когда он оставил меня одну в моей комнате, когда мне казалось, что я теряю дыхание от холодной тишины.

Я слышала, как он уходил рано утром, слышала шум воды из душа, потом щелчок двери его спальни, когда он закрыл ее. Потом тишина.

Я как раз собиралась выползти из постели и принять горячую ванну, когда он резко распахнул дверь моей спальни: — Собирай свои вещи. Мы уезжаем.

— Что? — я вскочила с кровати, все еще в майке и пижамных штанах. — Сейчас? — Он дал моему отцу пять дней. Сегодня был четвертый день.

— Опять языковой барьер? — Мудак. Его голос был холодным. Очевидно, мы вернулись к тому, с чего начали. — Я сказал, собирай свои гребаные вещи. — Он стоял ко мне спиной, когда выходил за дверь.

Я хотела крикнуть: «Неужели прошлая ночь вообще ничего не значила?»

На самом деле я крикнула: — Я ни хрена не буду делать, пока ты не скажешь мне, что происходит. Мой отец сделал то, о чем ты просил?

Он вернулся в комнату и остановился в нескольких сантиметрах от меня.

— Все, что тебе нужно знать, это то, что мы уезжаем, — его зеленые глаза были наполнены эмоциями, которые я не могла определить, буря бурлила в изумрудных глубинах. — Ты едешь домой. — Уголки его рта искривились в жестокой ухмылке. — К своему жениху.

Вот он, холод передозировки, замораживающий воздух в моих легких. Как он узнал? Из всех наших разговоров это был тот, которого я надеялась избежать. Эта помолвка ничего не значила, больше нет. И как только я вернусь домой, ничего не будет. Но я не могла умолять его о правде и не быть честной с ним.

— Я могу это объяснить.

— Не беспокойся.

Я втянула воздух, отказываясь лечь и умереть. Бунтарка.

— Это брак по расчету, — я сглотнула, нервничая, но желала сказать ему правду. — Я даже не знаю его. Мы никогда не виделись. Это не то, чтобы мы встречались. Я бы даже не назвала нас друзьями. — И как только я скажу ему правду о том, что теперь я никак не могу выйти за него замуж, мы, вероятно, станем врагами.

Не успела я сделать еще один вдох, как Чендлер прижал меня к стене. Каждый его твердый дюйм прижимался к каждой мягкой части меня, когда он пронзал меня взглядом.

— Как бы ты нас назвала? — Он склонил голову набок. — Мы друзья?

Я не знала ответа на этот вопрос.

— Я не думаю, что мы друзья, принцесса. — Принцесса. Не Маленькая Бунтарка. Мое сердце словно горело, болело и пылало. В любой момент ему стоило только дотянуться до него, сжать его в руках, и оно разлетелось бы как пепел. — И все же мой член прошлой ночью бил по твоей шейке матки, как чертов отбойный молоток, — его глаза потемнели. — Прибереги свою историю для тех, кому не все равно.

Я выдохнула, потерпев поражение. Я так устала от игры. Мое тело было истощено. Мой разум был измотан. Мое сердце лежало на полу в куче стыда и нарушенных обещаний.

Плечи назад.

Подбородок вверх.

Улыбайся.

Следи за своими манерами.

Никогда не повышай голос.

Носи маску.

Это была моя первая ошибка — я позволила маске соскользнуть.

Я вернула ее на место, одарив его вежливой, отработанной улыбкой: — Ревность тебе не идет.

Между нами повисло долгое молчание. Слышно было только наше тяжелое дыхание. Темные нити желания расцвели внутри меня, словно осязаемая вещь, связывающая нас вместе.

— Ты думаешь, это ревность? — его голос вибрировал от яростного обладания. — Вот в чем дело, мне плевать, кто был до меня, — он провел кончиком пальца по порезу на моей груди. Порез был не глубоким — достаточно, чтобы прорвать кожу и пустить кровь, но плоть все еще была чувствительной. Пульсирующая и нежная. Как и вся остальная часть меня.

— Потому что после меня никто не сравнится. — Он надавил на порез, раздвигая его, затем посмотрел на капельки крови на кончике пальца. — Я в твоей крови, — он наклонился и прислонился лбом к моему лбу, обхватив мое лицо обеими руками. — Ты не видела ревности. Пока нет. — Он провел кончиком своего носа по моему. — А теперь сними ее.

Я растерянно моргнула: — Что?

— Эту богом забытую маску, которую ты приберегаешь для людей, которые, блять, не имеют значения, — он провел тыльной стороной пальца по моему лицу, нежно, благоговейно, позволяя своей собственной маске упасть на землю, пусть даже на мгновение. — Ты не можешь носить ее со мной. Больше нет.

Частный самолет Чендлера был вдвое больше, чем у Грея. Снаружи он был полностью черным со следами хрома на крыльях и двигателе. Внутри был мягкий кремовый цвет с гладкими серыми кожаными диванами, стоящими друг напротив друга, телевизором с плоским экраном и баром, и это была только основная часть. После взлета Чендлер растянулся на одном из диванов с пивом в одной руке и телефоном в другой. С кем он переписывался? Кто завладел его вниманием, когда я так сильно этого хотела?

Я свернулась калачиком в углу другого дивана с одной из своих книг. Как бы я ни старалась, я не могла не смотреть на него. На то, как его язык высунулся и смочил полные губы, когда он глубоко задумался, на резкий контур его челюсти и взлохмаченные волосы. Мне было интересно, какова на ощупь эта щетина между моими бедрами. Была ли она мягкой и щекотной или грубой и шершавой? Мои бедра сжались сами собой, а соски уперлись в тонкую ткань моего голубого сарафана. Полет предстоял долгий.

— Впусти меня, — попросила я, наконец нарушив молчание, которое распространялось между нами, как чума. — Ты не хочешь, чтобы я надевала маску. Я хочу, чтобы ты впустил меня. — Я нашла путь в его комнату. Может быть, я смогу найти путь в его голову.

Он оторвал взгляд от телефона, его яркие глаза пронзили меня насквозь. По его лицу пробежала тень: — Я не могу этого сделать, Маленькая Бунтарка. Здесь темно.

По крайней мере, я снова стала Маленькой Бунтаркой, а не Принцессой.

— Мне не нужны все твои мысли. Только те, о которых ты думаешь сейчас.

Чендлер больше не пугал меня. Я знала, что он опасен, но я уже спустилась в кроличью нору. Теперь пути назад не было. Я стояла в камере, готовая выпить его яд.

— Прямо сейчас? — Его взгляд скользнул от моих глаз вниз по моему телу, и между нами пронесся ток. По всей моей коже расцвело тепло, как будто он уже прикасался ко мне.

Я кивнула.

Он встал со своего дивана и медленно подошел ко мне. Хищник, преследующий свою добычу, или акула, почуявшая запах свежей крови.

— Прямо сейчас мне интересно, заставляет ли твой драгоценный принц твою киску капать для него каждый раз, когда он рядом. — Он забрался на меня сверху, вклинившись между моих бедер и затянув платье на моей талии. Его бедра раскачивались вперед-назад, потирая его эрекцию о мой центр. — Заставляет тебя выкрикивать его имя, когда ты кончаешь на его члене? — Он обхватил мое горло одной рукой. Моя голова откинулась на спинку дивана. Все мое тело покалывало, ничего, кроме пучка нервов. — Оставлять синяки на внутренней стороне бедер? — Он потянулся вниз и обхватил мою киску другой рукой. Боже мой. — Твой принц трахает тебя, как подобает злодею?

Я выгнулась дугой в его руках, мое тело отчаянно нуждалось, желая большего. Пожалуйста.

Он наклонился и провел зубами по моему соску через сарафан. Его запах, этот мужественный лесной аромат, наполнил мои легкие и оставил меня под кайфом от него.

— Сейчас мне интересно, какие звуки ты будешь издавать, когда я буду тебя трахать.

Я зарылась пальцами в его волосы и покачивалась на его руке.

Он провел пальцем по моим хлопковым трусикам, просовывая его сквозь ткань.

— Блять, ты в такой же заднице, как и я, — прохрипел он.

Он был прав. Я была очень сильно трахнута. Этот невидимый шнур, который тянулся и тянулся между нами, то сближая нас, то отдаляя, наконец, собирался оборваться. Никаких ритуалов. Никаких зрителей. Никаких игр. Только я, он и эта неоспоримая сила.

— Сними это, — он приподнялся и стянул мое платье, стаскивая его через голову, затем издал низкий, гортанный стон, когда увидел, что на мне нет лифчика. — Черт, я умирал от желания снова увидеть эти сиськи с того дня, когда увидел тебя в ванной. — Его руки метнулись к собственной рубашке, он стащил ее через голову и бросил на пол рядом с моим платьем. Он вытащил из-за спины пистолет и положил его на стол. Пистолет. Я бы замерла, если бы не была так возбуждена. Он расстегнул пуговицы и в горячем порыве выскользнул из брюк, оставив между нами лишь тонкую ткань нижнего белья.

Это было неправильно по многим причинам. Я не должна была хотеть этого так сильно, как хотела. Мое предательство могло бы привести к началу войны, пусть даже тихой, между нашим королевством и Норвегией. А Чендлер собирался оставить после себя лишь несколько синяков и шрамы от разбитого сердца, разрезав меня глубже, чем это мог бы сделать любой клинок. Но мне было все равно. Я хотела его, хотела этого. Я никогда не хотела ничего большего.

Он провел рукой по моей киске, потирая, пока его средний палец скользил вдоль шва. Затем, сжав вместе три пальца, он шлепнул по моему клитору. Сильно.

— Ты все еще хочешь войти, Маленькая Бунтарка? — Спросил он, давая мне последний шанс отступить назад.

Я выгнула спину и прохрипела: — Да. — Мой голос был тихим, хотя мой разум и сердце бешено колотились.

Он снова провел рукой по моему центру. Мои бедра уперлись в него, и он толкнулся еще сильнее.

Он стянул трусы-боксеры ниже бедер, а затем отшвырнул их ногами, освобождая свой член.

Господи Иисусе, он никак не мог поместиться во мне. Он покачивался и шлепался о его рельефный пресс, головка была толстой и блестела от спермы. Такой длинный. Такой толстый. И вены… Боже, вены. Несмотря на это, он выглядел гладким, как шелк, и мне захотелось попробовать его на вкус.

Чандлер обхватил кулаком свою длину, а затем провел кончиком по шву моих трусиков.

Я попыталась снять их, но он остановил меня: — Оставь их, — сказал он, сдвигая их в сторону, обнажая мою мокрую, голую и полностью отданную на его милость киску. — Когда ты войдешь в свой дворец и обнимешь своего отца, когда твой принц поцелует тебя в щеку и поприветствует тебя дома, я хочу, чтобы ты почувствовала меня между своих бедер. Я хочу, чтобы они чувствовали мой запах на твоей коже. — Он вошел в меня, только кончиком, но этого было достаточно, чтобы почувствовать, как я растягиваюсь вокруг него. — Я хочу, чтобы они знали, кому ты теперь принадлежишь.

Я принимала противозачаточные с шестнадцати лет из-за нерегулярных месячных и плохой генетики, но Чендлер этого не знал. Он даже не спрашивал. Все, о чем он заботился, это о том, чтобы убедиться, что весь он претендует на всю меня. В этом было что-то серьезно испорченное, но эротически первобытное.

Его пальцы впились в мои бедра, а в глазах полыхала тьма. Он приподнял мою задницу, лишь немного оторвав ее от кожаного дивана, а затем одним толчком погрузился в меня. Чендлер не был нежным. Он брал. Он требовал. Он владел.

— Тебе нравится, когда тебя так трахают. — Он долбил меня, глубже, сильнее, пока каждая складка и изгиб его подтянутого тела не покрылись капельками пота. — Ты хочешь грубого. — Я схватилась за его бицепсы и встречала каждый его толчок, каждый раз, когда он использовал свою хватку, чтобы прижать мое тело к своему. Это было дико, неистово и по-животному, но именно так и должно быть, когда обрывается пуповина, когда безумие берет верх. Хаос. Первобытный и настоящий. Таким был Чендлер. — Тебе нужно то, что я могу дать.

Я обхватила одной ногой его талию, заставляя его войти еще глубже, так глубоко, что стало больно. Никогда в жизни я так не жаждала боли.

— Блять, — прохрипел он, задыхаясь и вырываясь. — Эни, твою мать.

Он произнес мое имя, мое настоящее имя.

Он переместил одну руку к моему горлу, сжимая его крепче каждый раз, когда входил в меня. Его кожа шлепалась о мою, эхом отдаваясь в воздухе. Я вцепилась в его грудь, дрожа, сжимаясь, плавясь, пока не превратилась в лужу расплавленной лавы.

— Кончи для меня, — сказал он, его голос сочился сексом. — Кончи на меня.

Я прижалась клитором к его тазовой кости, не желая, чтобы это чувство заканчивалось.

Он наклонился и укусил меня за плечо, затем приблизил свой рот к моему уху. — Я сказал, давай.

С его словами оргазм прокатился по моему телу, охватив меня с головы до ног, мои стенки конвульсивно сжались вокруг него. Я откинула голову назад и закричала, звук эхом разнесся по комнате.

Чендлер замедлил движения бедер, наконец, вошел в меня до упора и замер. Его тело напряглось, и в груди раздался глубокий рык, а член запульсировал от разрядки. — Блядь. — Он рухнул на меня сверху, так и не вытащив: — Похоже, я должен Лео пятьдесят баксов, — сказал он между тяжелыми вдохами.

— Какое отношение Лео имеет ко всему этому? — Если бы он сказал мне, что поспорил с Лео о том, что трахнет меня, я бы выбросила его из самолета.

Он усмехнулся, затем откинул влажную от пота прядь волос с моего лба.

— Ты крикунья, детка. — Его член пульсировал во мне. Боже правый. Уже? — И это мой новый любимый звук.

ГЛАВА 40

После того, как Чендлер вернул мои трусики на место, он продолжил вдавливать пальцы глубоко в ткань, пропитывая ее вместе со мной, затем вместе мы сели. Все еще обнаженный, он вытянул ноги перед собой, поставив ступни на стеклянный кофейный столик. Одна его рука легла на спинку дивана, а другая перекинулась через мое плечо и притянула меня к себе. Я растворилась в его тепле, его запахе, в нашем запахе. Запахе секса.

Я заставила себя смотреть не на его полуэрегированный член, а куда-то еще. — Ты же не собираешься сойти с ума и снова начать ненавидеть меня?

— Я не ненавижу тебя. — Его голос был более мягким, спокойным, совсем не похожим на того бессердечного монстра, который однажды чуть не задушил меня на своей кухне.

— Ты уверен в этом? — Я улыбнулась, не в силах сдержаться. Я не ненавижу тебя.

— Господи, ты когда-нибудь перестанешь задавать вопросы?

Как еще я могла узнать что-то от человека, который отказался впустить меня?

Его член дернулся на животе. Я наблюдала, как с каждой секундой он становился все тверже и толще. На этот раз я не заставила себя отвести взгляд.

Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза были темными: — Он твой, если ты хочешь.

— Что?

— Мой член. Ты все время смотришь на него, как голодная собака, — он усмехнулся, и мои внутренности превратились в кашу. — Я просто жду, когда ты начнешь пыхтеть.

Всегда мудак.

Я прикусила губу, хотя его слова послали укол жара прямо в мое сердце. Напряжение пронеслось по моей кровеносной системе, вниз по позвоночнику, сжимая мой живот и делая мои соски твердыми.

Чендлер ухмыльнулся, затем убрал руку с моего плеча и провел кончиком пальца по соску, насмехаясь над видимой реакцией моего тела: — Возьми его, Маленькая Бунтарка. Обхвати своими великолепными губами мой член.

Его слова вернули меня к тому дню на моей кровати, к тому извращенному, жестокому, дикому моменту, который должен был покончить с нами, но лишь открыл дверь и пригласил меня в свою темноту.

На этот раз он спрашивал разрешения. Ну, просил разрешения настолько, насколько это умел Чендлер Кармайкл. И я отчаянно хотела дать ему его, попробовать его на вкус, быть использованной им, доставить ему удовольствие. Я склонилась к его коленям, в нескольких дюймах от того места, где он поглаживал свой член. Под шелковистой кожей вздулись толстые вены. Его головка была толстой и блестящей, а длина устрашающей. Я провела губами по головке, смачивая их его возбуждением.

С тех пор как я впервые увидела Чендлера, он был отрешенным и холодным, словно по его венам бежал лед. Я хотела быть той, кто заставит его растаять. Мне нужна была эта сила.

— Это и мое тоже, — сказал он, окрашивая мои губы еще большим количеством предварительной спермы, прежде чем ввести кончик в мой рот. — Я не остановлюсь, пока не буду владеть каждым дюймом тебя. — Мой язык закрутился вокруг головки, и он вошел глубже. Потом еще глубже. Я всасывала его дюйм за дюймом, обводя языком все, как умела.

— Да, блять, детка, — прохрипел он. — Возьми все. — Не раздумывая ни секунды, он задвигал бедрами. Я боролась за дыхание, а он снова входил. И снова. Жестоко и безоговорочно, заполняя мой рот, растягивая меня. Душил меня.

Книги не рассказывали тебе об этом. Фильмы не показывали. Не было ни слов, ни инструкций. Быть собственностью такого мужчины, как Чендлер Кармайкл, можно было только испытать.

Я застонала, когда он вошел в мое горло. Слюна потекла из уголков рта и по подбородку, а слезы застилали глаза. Мои пальцы впились в бока его бедер, то отталкивая его, то притягивая ближе.

Одной рукой он потянулся вниз и смахнул слезу с моей щеки: — Ты хоть представляешь, как чертовски красиво ты выглядишь в таком виде?

Мое сердце разрывалось на части, а тело горело от желания узнать этого мужчину, заставить его впустить меня в себя, просочиться в него так же, как он просочился в меня.

Его член пульсировал на моем языке. Я сжала его сильнее, толкаясь быстрее. Он откинул голову назад на диван и задвигал бедрами все быстрее и быстрее. Его рука запуталась в моих волосах, направляя меня, контролируя меня, используя его хватку как якорь, чтобы трахать мой рот.

— Потрогай себя, детка. Поиграй со своей киской, пока я трахаю твой рот.

По моему позвоночнику пробежал жар. Мои трусики намокли, от меня и от него. Я чувствовала, как хлопок трется о мой клитор при каждом движении, что только заставляло меня двигаться сильнее. Скрежетать, нуждаться, искать. Мой пульс стучал в ушах, а кровь бежала по венам. Желание нарастало и нарастало внутри меня, пока я почти не кончила от его удовольствия. Я провела рукой по своей киске, нежно поглаживая ее, прежде чем просунуть палец внутрь.

Низкий, дикий рык раздался в его груди, призывая меня продолжать. Я прижала ладонь к клитору, добавляя давление и трение, пока вводила и выводила палец.

— Скажи мне остановиться. Постучи по моему бедру. Если ты этого не сделаешь, я кончу тебе в глотку. — Его бедра почти остановились, и он ослабил свою хватку на моих волосах.

Я не постучала.

Я не просила его остановиться.

Я сосала сильнее, подстегивая его.

А потом он посмотрел мне в глаза, когда выпустил свою струю глубоко в мое горло.

— Господи. Блядь. — Его бедра дрожали от моих прикосновений. Его стон раздался в маленьком пространстве.

Я сделала это.

Я посмотрела на него, пойманная в ловушку его взгляда, когда он провел большим пальцем по уголку моего рта, вытирая остатки своей спермы и моей слюны. Он все время говорил, что хочет владеть мной. Я тоже хотела владеть им. Я хотела, чтобы эти стоны удовольствия и то, как он теряет контроль, принадлежали мне и только мне.

Остаток полета я спала, пока Чендлер занимался своими делами на телефоне. Время от времени я открывала глаза на секунду и ловила его взгляд. Но он так и не сказал ни слова.

Тот же водитель, который привез нас с Греем в аэропорт, ждал, чтобы забрать нас.

Когда я вышла на улицу, воздух был другим. Деревья выглядели зеленее. Цветы выглядели ярче. Почему-то Айелсвик казался меньше. Что-то изменилось. А может, это я изменилась. Я уже не была той наивной девушкой, которая уехала, слепо следуя за едва знакомым мужчиной через океан только потому, что он сказал мне, что мой отец сказал, что я должна. Мое сердце замирало и болело одновременно. Это был мой дом. Он всегда был моим домом. Будучи маленькой девочкой, я всегда думала о том, каково это иметь больше, испытать то, чего не могла предложить наша маленькая страна. Теперь, когда я попробовала, я не была уверена, что меня больше не удовлетворит простота. С каждой пройденной милей боль становилась все сильнее.

Дворец, мой дом, был исключением. Снаружи все казалось другим. Здесь же все было одинаково. Хрустальные люстры освещали путь, когда мы проходили через открытое фойе с куполообразным потолком в коридор с колоннами и арочными дверными проемами. Пентхаус Чендлера был чистым, четким и современным. Наш дворец был роскошным, вечным и величественным, с исторической мебелью, витиеватой отделкой и сложными гобеленами.

Я велела водителю занести мои вещи в комнату. Мое тело гудело от нервной энергии, когда я проходила мимо открытых покоев, мимо бесценных картин, висевших на стенах. Мой разум не давал мне покоя. Я не могла распаковать вещи. Я не могла видеть Лиама. Я вообще ничего не могла делать, пока не поговорю с отцом. С каждым шагом, который эхом отражался от стен, я двигалась все быстрее. Мое сердце билось сильнее. Мои легкие становились все туже. Чендлер был прямо за мной. Он никогда не отходил от меня. Мы дошли до конца коридора — покоев моего отца. Арочный дверной проем навис надо мной, когда я шагнула внутрь.

Отец был там, в своем кресле перед палладианскими окнами, и выглядел как всегда устрашающе. Я напряглась. Я думала, что буду рада его видеть, почувствую облегчение. Но я почувствовала лишь злость.

— Удивлен, что видишь меня?

Я никогда не видела боли, настоящей боли, в глазах моего отца, даже когда мы узнали, что моя мать умирает. Сейчас он выглядел так, как будто я только что ударила его по лицу. Он перевел глаза с меня на Чендлера, и его взгляд стал холодным, а челюсть напряглась, напоминая мне об их вендетте, какой бы она ни была.

Негодование поднялось внутри меня, укрепляя мою решимость.

— Несколько дней я смотрела в окно и ждала тебя. Я затаила дыхание, глядя на открывающиеся двери лифта, зная, что ты ворвешься в них, требуя, чтобы я вернулась домой. — Мой голос надломился. — Ты этого не сделал. — Мои ноги были слабыми, казалось, что они могут подкоситься в любой момент и поставить меня на колени. Моя грудь словно разрывалась на части, разрываясь между желанием разлететься на куски и желанием поджечь весь мир. Хуже всего было то, что я хотела, чтобы он сказал мне, что я не права. Наивная маленькая девочка, которая все еще смотрела на своего отца и видела в нем величие, хотела, чтобы он сказал ей, что все это было ошибкой. Но он не сказал. — Ты оставил меня там, — теперь я кричала. — Они взяли меня как приманку в игре, в которую меня заставили играть, а ты позволил этому случиться. — Я ждала его, а он все не приходил. Мама была права. Я должна была спасти себя. — Ты принес меня в жертву ради какой-то больной одержимости.

Здесь, в этой комнате, были и другие люди. Я не замечала их раньше, но теперь чувствовала на себе их взгляды. Мой взгляд метался от камергера к одному из ожидающих лордов, к секретарю моего отца, и наконец остановился на Чендлере. Его сильная челюсть была сжата в линию. Его яркие глаза были темными, горящими, пронзающими меня до мозга костей. Мое колотящееся сердце начало замедляться, когда я позволила его морфию проникнуть в мои вены. Онемение. И тогда, чувствуя себя свободной от боли, от сердечной боли, просто свободной, я обернулась к отцу, произнося тихие и спокойные слова. — Ты не король. Ты трус.

Лиам шагнул ко мне, положив руку мне на плечо: — Достаточно, Эни.

Я отшатнулась назад, вырвавшись из его хватки: — Ты тоже знал об этом? Ты был частью этого?

— Знал о чем? — он провел рукой по своим темным волосам, затем положил ее на затылок. — Господи, Эни, я слушаю уже пять минут и все еще не понимаю, что происходит. Ты должна была быть в Нью-Йорке. Я написал тебе сообщение. Ты мне ответила.

Он написал мне?

Я написала ему ответ?

Мой телефон. Мой телефон был у Грея.

Лиам понятия не имел, где я была.

В комнате воцарилась тишина. Напряжение витало в воздухе. Мое сердце разрывалось от боли за брата, который, я была уверена, вот-вот узнает суровую правду.

Мой отец смотрел на Чендлера, игнорируя мои слова, мои чувства… меня.

— Мы поговорим позже.

— Что за разговор? — Чендлер шагнул вперед, направляясь к трону. — В моей работе люди всегда хотят поговорить. Они всегда хотят дать мне одно оправдание за другим. — Он остановился в нескольких футах перед моим отцом, нагло улыбаясь, когда два охранника обошли его с флангов. Боже, я начинала жаждать этой улыбки. — Я не полный мудак, — он сделал паузу, чтобы усмехнуться, потирая щетину на подбородке. — Я слушаю. Я даю им шанс. — Улыбка исчезла, и выражение его лица стало таким же мрачным, как и костюм, в который он был одет. — Но когда я выслушал все, что мог вынести, надел свой хороший костюм и вошел в их дверь, время для разговоров закончилось. — Его голос понизился. Его губы скривились в усмешке. Ужас проложил себе путь в мое нутро. Я думала, что видела Чендлера в его худшем виде. Что-то подсказывало мне, что я ошибалась. — Пришло время платить.

Я открыла рот, чтобы спросить, что это значит, но захлопнула его, когда в комнату вошел Грей Ван Дорен с двумя мужчинами, ни один из которых не был мне знаком.

ГЛАВА 41

Ярость и гнев столкнулись в моей груди, бурля внутри меня, готовые уничтожить все на своем пути. Боль, которую чувствовала Эннистон, обвилась вокруг ее голоса, как колючая проволока, и прорвалась сквозь меня, когда ее слова заплясали в воздухе.

Он причинил ей боль.

Мне тоже, но я оставил следы своих грехов снаружи. Он оставил ее сердце разбитым и искореженным.

Ее боль была моей. Потому что я знал, как овладеть ею и превратить ее в удовольствие.

Ее слезы были моими. Потому что я ценил их вкус.

Ее тело было моим. Ее душа была моей, чтобы взять ее.

И если и была одна истина, которую я принял, одна доктрина, по которой я жил, так это то, что я защищаю то, что принадлежит мне.

— Чендлер… — Ее сладкий голос и невинные глаза только подпитывали моих демонов. Им нравилось это дерьмо, они пировали на нем. Воспоминания об этих глазах, смотрящих на меня, когда я трахал ее рот, и о сладком голосе, выкрикивающем мое имя, врезались мне в память.

Я хотел снова услышать этот звук, увидеть ее губы, обхватившие мой член. Я не мог позволить себе заставить ее возненавидеть меня, а она возненавидит меня за то, что я собирался сделать. Некоторые вещи в жизни невозможно не заметить.

— Тебе пора идти, принцесса. — Ни за что на свете я не использовал прозвище, которое дал ей. Прозвища были интимными и личными, яркий, блядь, неоновый знак, указывающий прямо на слабость. Я не хотел, чтобы кто-то знал, что она забралась ко мне под кожу и вырыла яму прямо в мою душу. По крайней мере, пока это не закончится.

— Что бы это ни было, ты не должен этого делать, — ее голос дрожал. Она умоляла сохранить ему жизнь.

Какого черта она защищала его?

Потому что, несмотря на то, что она принимает твою тьму, она по своей сути добрая. Он все еще ее отец, и она почувствовала всю жестокость, на которую ты способен.

Эннистон только попробовала мою жестокость. В тени таилось гораздо больше, за злобной ухмылкой и холодными глазами скрывался монстр. Я мог бы показать ей, кто я на самом деле. Но она уже достаточно страдала от эгоизма своего отца, и я не хотел причинять ей боль. Не таким способом. Больше не хочу.

— Лиам, забирай свою сестру и убирайся.

Ему тоже не нужно было здесь находиться. Лиам проигнорировал меня, его отрешенный взгляд был устремлен на Каспиана. Его грудь вздымалась с каждым вдохом.

— Я думал, ты умер.

— Долгая история. Мы наверстаем упущенное позже, — ответил Каспиан. Суровое выражение лица, с которым он вошел в комнату, смягчилось, когда он посмотрел на Эннистон.

— Она действительно не должна быть здесь для этого.

Лиам тяжело сглотнул, обращаясь только к Каспиану, как будто он не доверял остальным. Я не винил его. Никто из нас не был образцовым гражданином, а Линкольн выглядел чертовски сомнительным. Это была его фишка.

— Я отведу ее в комнату, но потом вернусь. — Лиам схватил Эннистон за руку. Она выдернула ее обратно. Я ухмыльнулся. Моя Маленькая Бунтарка. — Что бы это ни было, — он жестом показал между королем и нами, — Что бы он ни сделал, я хочу убедиться, что он за это ответит.

В его тоне была явная резкость, намекающая на более мрачную историю, чем та, которую он рассказывал. А я-то думал, что он целыми днями бегает за кисками. Он напомнил мне Лео. Неудивительно, что Каспиан назвал его другом. Взгляд Эннистон задержался на мне, боль и страх окрасили ее великолепное лицо. Боже, как мне хотелось взять это лицо в руки, прижать ее к стене и зацеловать до смерти. Почему я еще не поцеловал ее? Почему я до сих пор не попробовал ее на вкус? Желание было настолько сильным, что мне пришлось сдерживать себя, чтобы не отпихнуть всех со своего пути, пока я не прижал ее тело к себе. Как только все закончится, это было первое, что я планировал сделать — прикусить ее пухлую нижнюю губу и трахнуть ее рот своим языком.

Я хотел бы пообещать ей, что не причиню вреда ее отцу, но нарушение обещаний — это тот вид кармы, с которым я предпочитал не связываться.

Больше не протестуя, она схватила Лиама за руку и позволила ему вывести ее из комнаты. У меня защемило в груди от ее отсутствия, от догадки, что за дерьмо она сейчас думает обо мне, и от осознания того, что это правда. Я хотел последовать за ней, чтобы доказать ей, что я не тот мужчина, за которого она меня принимает. Но это была бы ложь. И эта история с ее отцом была больше, чем она, больше, чем я, больше, чем мы.

Блять.

Я посмотрел на Линкольна: — Все готово? — Я весь день переписывался с ним, Греем и Каспианом, готовясь к этому моменту.

Линкольн был единственным человеком, кроме меня, который знал, куда мы отвезли четырех девушек, которых спасли из Рощи. У одного из моих клиентов была хижина, расположенная глубоко в горах Голубого хребта в Теннесси. Я оформил его в собственность в обмен на долг. Кому нужна такая хрень, как 401k (прим. это пенсионный счет, на который работники могут перечислять часть своей зарплаты) и медицинская страховка, когда на работе есть такие преимущества, как у меня? Мы называли это убежищем. Мы с Линком по очереди ездили туда раз в неделю, чтобы убедиться, что там есть еда и все остальное, что может понадобиться четырем девчонкам, живущим в горах. Теперь, когда Лирика вернулась в жизнь Линка, он планировал брать ее с собой в поездки. Лирика сама прошла через токсичное дерьмо, так что, надеюсь, им будет с кем пообщаться. Их физические раны уже давно зажили, но душевное дерьмо оставалось. Я знал, каково это. Я жил в своем собственном аду каждый гребаный день.

Глаза Линкольна встретились с моими.

— Да. Лирика сейчас там.

— Хорошо. — Если все сложится так, как я надеялся, то очень скоро у нее будет большая компания. Каспиан и Грей подошли и встали прямо перед охранниками, не дрогнув. Неподвижно. Остальная часть комнаты молчала, пока я сузил взгляд на Линкольна и пробормотал: — Три… Два… Один.

Не успел я сделать следующий вдох, как Линкольн налетел на короля, как муха на дерьмо. Он выдернул его из кресла и прижал к соседнему столу, заложив руки за спину. Линкольн взял его за локоть и прижал лицо короля к твердой ореховой поверхности. Его голова со стуком ударилась о дерево, а из уголков рта потекла слюна. Жаль, что этот ублюдок не умеет играть по правилам. Из него получился бы отличный профессиональный боец ММА. Вместо этого ему нравилось подпольное дерьмо.

Уинстон издал рев, когда Линк потянул его за руки так, что лопатки почти соприкоснулись.

Линк оглянулся через плечо на остальных: — Кто возьмет его отсюда?

Я расправил плечи и прочистил горло: — Слушайте, я не пытаюсь задеть чье-то самолюбие, но, думаю, мы все знаем, что у меня самый большой член.

Линкольн рассмеялся.

— Ты и есть самый большой член.

— И это тоже. Но Грей на втором месте.

Грей хихикнул, что было редкостью, насколько я знал. Я видел его только холодным и пустым: — Ты продолжай.

С гребаным удовольствием.

Я медленно подошел к столу. Мои руки обхватили запястья короля. Мое тело удерживало его своим весом, когда я склонился над ним, в то время как Линкольн держал свой локоть на щеке Уинстона. Я даже не пытался скрыть веселье в своем тоне.

— Вы слышали это? Совет проголосовал. Теперь моя очередь. — Я приблизил свое лицо прямо к его лицу.

— Поскольку другие наши тактики не сработали, мы решили попробовать другой подход. — Поскольку ты скормил свою дочь большому плохому волку, чтобы сохранить свой фетиш, я собираюсь отыметь тебя. Глаза Уинстона полыхнули огнем. Или, может быть, это был страх. Трудно было сказать. — Мы сделаем все просто и назовем это «Око за око». — Я встал на ноги. — Что я должен сделать первым? Трахнуть твою волосатую задницу? Заставить тебя истекать кровью, как я сделал с твоей дочерью? — Я не собирался вставлять свой настоящий член в задницу этого ублюдка, но… жертвы и все такое прочее дерьмо. Я был уверен, что одного лишь кончика было достаточно, чтобы напугать его до смерти.

Он скрипнул зубами: — Ты зря тратишь время.

— Это то, что ты говоришь девушкам, когда они просят?

Каспиан шагнул вперед и протянул мне нож, который показался мне гораздо более забавным, чем мой пистолет. Шоу начинается, ублюдок.

Я приставил его к лицу Уинстона. Блядь. У него и Линкольна могут быть одинаковые шрамы.

— Я могу разрезать тебя прямо сейчас, не моргнув глазом. Я где-то слышал, что свежая кровь хорошая смазка. — Другой рукой я расстегнул пуговицу на брюках своего костюма. — Из крови получается хорошая смазка, Ваше Величество? Вы используете ее, чтобы трахать беспомощных девушек? — Я расстегнул молнию на брюках. Металлический звон раздался в тихой комнате, как симфония цепей. — О, точно. Ты предпочитаешь мочу. — Воспоминания о девушках в Роще врезались в меня, заставляя кровь бурлить. Я вдавил лезвие в его кожу, пробив только поверхность. Пока что. — Скажи нам, где ты снимаешь видео.

Его глаза расширились и наполнились слезами, но он все еще молчал. Было так тихо, что я удивился, как мы не услышали биение сердец друг друга. Линкольн держал свой локоть прижатым к лицу короля. В его глазах промелькнул тот маленький проблеск безумия, который иногда поднимал свою извращенную голову. Мне было интересно, что делают Каспиан и Грей, но я был слишком сосредоточен на Уинстоне, чтобы подглядывать и выяснять.

— Обычно, я таким не занимаюсь, но благодаря хреновому воспитанию, я пропустил весь экспериментальный опыт колледжа. — Я ухватился за пояс брюк Уинстона и тянул до тех пор, пока ткань не порвалась, оставив след там, где она впилась в его плоть, прежде чем наконец сдаться. — Похоже, мне нужно кое-что наверстать. — Я дернул сильнее, порвав ткань еще больше, обнажив часть его бледной кожи. — А может… — Я щелкнул языком по нёбу.

— Может быть, я мог бы оставить свой член для принцессы и использовать рукоятку этого ножа, чтобы уничтожить твою задницу. — Я поднес нож к его заднице и использовал его, чтобы разорвать ткань до конца.

С того момента, как мы привели наш план в действие, я надеялся, что именно я обрушу гнев на придурка-отца Эннистон. Гордость раздувалась в моей груди от осознания того, что именно у меня есть сила зажечь спичку и сжечь этого ублюдка дотла. Но я также знал, что это не обязательно должен быть я. Любой из нас был достаточно злобен, чтобы стоять там, где сейчас стою я, и делать все, что потребуется.

Я провел кончиком лезвия по его обнаженной плоти. Чего бы это ни стоило.

В этот момент в комнату вошел Лиам. Его лицо побледнело, когда он увидел своего отца. Я вздрогнул и втянул воздух сквозь зубы.

Да. Это должно быть неловко.

Впервые с тех пор, как я прижал его к себе, король задрожал в моей хватке, когда увидел своего сына.

— Подожди! — Его дыхание было тяжелым и резким. — Остановись. Я скажу тебе то, что ты хочешь знать.

Облегчение и разочарование боролись во мне, когда я убрал нож, отпустил его запястья, затем застегнул штаны. Линкольн приподнялся на локте и отступил от стола. Каспиан изучал короля сузившимися глазами. Грей потянулся за его спиной, и я услышала щелчок снятого с предохранителя пистолета.

Король встал, его грудь вздымалась, а глаза наполнились слезами.

— По ту сторону моста, за дворцовыми садами, есть коттедж. Он стоит у подножия холма и окружен деревьями. Там уже много лет никто не живет. — Он провел рукой по лицу, вероятно, пытаясь вернуть себе самообладание. — Вот что ты ищешь.

Грей посмотрел на меня.

— Иди. — Темнота затуманила его ярко-голубые глаза. — Я позабочусь о нем.

ГЛАВА 42

Моя комната была такой же, какой я ее оставила. Ничего не изменилось. Но ничто не казалось прежним.

Чендлер был там, в коридоре, и делал Бог знает что с моим отцом, а меня отправили в мою комнату, как непослушного ребенка, не понимая, почему. Мне хотелось кричать, топать ногами и закатывать истерики, требовать, чтобы кто-то, кто угодно, рассказал мне, что, черт возьми, происходит.

— Я доверяю Каспиану, — сказал Лиам. — А ты должна доверять мне. Есть вещи, которые происходят, которые ты не можешь понять — завеса лжи, за которой люди любят прятаться.

Он понятия не имел, что я знала. Боже, я устала от того, что люди недооценивают меня. Я лежала над алтарем по ту сторону этого занавеса. Мое тело было использовано в качестве кровавой жертвы во время ритуала. Чендлер был избит и покрыт шрамами теми же людьми. Я видела следы и читала муки в его глазах.

Я знала секрет своего отца. Может быть, не весь, но я знала достаточно.

— Пусть они отдернут занавес, Эни, — сказал он, затем закрыл дверь моей спальни и оставил меня одну.

На несколько часов сегодня я забыла все секреты и ложь, забыла темноту. На какое-то время я позволила себе почувствовать, поверить в то, что мы можем быть нормальными. Я подумала, что, возможно, Чендлер чувствовал то же самое. Я должна была знать, что с такими мужчинами, как он, гнев всегда побеждает. Я открыла шторы и уставилась в окно на сады, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в груди. Все выглядело таким тихим, мирным и безмятежным, хотя внутри меня, казалось, назревала буря.

Рука закрыла мне рот, перехватив дыхание, и что-то твердое и холодное прижалось к подбородку. Пистолет. Рука обхватила меня за талию, прижимая к твердому телу.

— Издай хоть один звук, и я спущу этот гребаный курок.

Я знала этот голос.

Принц Александр.

Страх пробрал меня до костей. Но не тот страх, который вызывал во мне возбуждение. Он не был Чендлером. Этот страх сковывал, сковывал мою грудь и мешал дышать.

Я открыла рот и укусила его за ладонь. Сильно.

Он отдернул руку от моего рта, оставив капли крови на полу. Затем он отпрянул назад и ударил меня по лицу. Крошечные искры яркого света усеяли мое зрение от удара. — Ты тупая сука.

Я наступила ему на ногу, и он завыл мне в ухо. Я вцепилась ногтями в руку, которая обхватила мои ребра и сдавила легкие. Может быть, я и не выберусь из этого живой, но я точно не собиралась сдаваться без боя.

— Я следил за тобой, Эни. Я знаю все. — Его горячее дыхание заставило мою кожу покрыться мурашками. — У меня везде есть люди. Думаешь, я не знал, что ты придешь? — Он засмеялся, потом резко замолчал. — Ты и твой парень все испортите, — шипел он мне на ухо. — И я не могу этого допустить.

Периферийным зрением я наблюдала, как он поднял руку, занося пистолет в воздух рядом с моей головой. Я втянула воздух, готовясь к тому, что произойдет дальше.

А потом все стало черным.

ГЛАВА 43

Айелсвик был чем-то вроде картины Томаса Кинкейда (прим. американский художник, импрессионист) или из какой-то мифической книги, ставшей фильмом. Все здесь было сделано из лепнины и камня, от зданий до мостов и мощенных дорожек, подобных той, по которой мы шли сейчас. Сад представлял собой широкое открытое пространство с цветущими цветами, разбросанными по изумрудно-зеленой траве. Мост пересекал ручей с кристально чистой водой, текущей по поросшим мхом камням. Все вокруг было спокойным, безмятежным и почти волшебным.

И Эннистон жила здесь. Неудивительно, что она по-другому смотрела на мир. Она буквально выросла среди солнечного света и роз, в то время как я вырос в окружении бетона и стали. Я ограждал ее от правды, как мог, но что-то подсказывало мне, что после сегодняшнего дня я больше не смогу этого делать. Я понятия не имел, как, блядь, мне это объяснить.

— Ты трахнул принцессу? — голос Каспиана прервал мои мысли.

— Ты трахал мою сестру? — добавил Лиам, и я не могла понять, был ли шок в его голосе от того, что я трахнул Эннистон, или он все еще не отошел от того, что мы чуть не сделали с его отцом.

Я переступил через один из больших камней на тропинке.

— У меня не было выбора.

— У тебя всегда есть выбор, — сказал Каспиан.

Линкольн добавил, перешагивая через тот же камень.

— Ты имеешь в виду, как ты решил трахнуть мою сестру? — Он приподнял бровь, глядя на Лиама, как будто это был какой-то Братский кодекс против траха сестры.

Я уставился на него.

— Что это было? Вы двое теперь связаны?

Линкольн засмеялся.

— Ты имеешь в виду мою жену? — сказал Каспиан, кислота капала из его слов. Этот парень вел себя так, словно нельзя было даже упоминать имя Татум без его разрешения.

Мы продолжали идти.

Я рассказал им об Индукции и обо всем, что произошло той ночью. Мне казалось неправильным рассказывать такую зловещую историю в таком райском месте.

— Какого хрена ты это сделал? — спросил Каспиан, когда я закончил. — Какого хрена ты подверг себя этому?

— Знаешь, как в фильмах: кто-то уговаривает монстра открыть рот, а другой человек бросает внутрь бомбу. А через тридцать секунд, БУМ! — Я сделал паузу, давая своим словам впитаться. — Я хотел быть бомбой.

— И что из этого вышло?

Широкая ухмылка расплылась по моему лицу: — Я трахнул принцессу.

Они пытались сломать меня. Они надеялись, что я сломаю ее. В конце концов, я обнаружил, что меня нельзя сломать. Как и ее. Я процветал во тьме. И она тоже.

Мы пошли по склону холма к крошечному коттеджу из белой штукатурки. Я ожидал увидеть плесень, грибок и отваливающиеся ставни на окнах. Здесь было чисто и ухоженно. Роща высоких деревьев окружала дом с трех сторон, словно стражники, несущие вахту.

— Это должно быть оно, — сказал я, оглядываясь по сторонам в поисках другого коттеджа у подножия холма.

Мы все молча смотрели на деревянную дверь, ожидая признаков того, что мы можем попасть в засаду. Линкольн прошел к задней двери, а затем вернулся, подняв большой палец вверх. Я протянул руку и взял пистолет за поясом, не вытаскивая его полностью.

— Я помню этот коттедж, — сказал Лиам. — Когда я был ребенком, слуги рассказывали истории о привидениях в этом месте. Моя мать говорила нам, что это запрещено, — он огляделся вокруг, словно ища воспоминания. — Однажды мы с Эннистон пришли проверить, что там такое, но наш отец преградил путь перед мостом. Я забыл о его существовании.

— Почти уверен, что в этом и был смысл, — сказал Каспиан и со скрипом открыл дверь.

Солнечный свет залил темное пространство внутри. Окна были закрыты черным полотном. Мы вошли, один за другим. Кухня и гостиная представляли собой одну большую открытую комнату с двумя закрытыми дверьми на задней стене. Справа от нас стоял ряд столов во всю длину стены, а на каждом конце два штатива с видеокамерами. На некоторых столах стояли телевизоры и ноутбуки, а также фаллоимитаторы, затычки и еще какая-то хрень, которую я никогда раньше не видел. Это был нож для колки льда? На кой хрен им понадобился ледоруб?

Пять девушек сгрудились на одной кровати в углу, лицом в сторону двери.

Иногда гнев ощущался как землетрясение, грозящее разрушить все вокруг. Именно такой гнев я почувствовал, когда увидел сидящих там девушек. Ни на одной из них не было одежды. Только пропитанное кровью нижнее белье покрывало их хрупкие тела. То, что они даже не пошевелились, чтобы прикрыться, говорило о том, через что им пришлось пройти.

Я подошел к кровати, остановился в нескольких шагах от нее и постарался, чтобы мой голос был уверенным и спокойным, хотя мне хотелось одновременно блевать и разбивать дерьмо. Мои глаза нашли одну из девушек, самую близкую ко мне.

— Привет.

Она посмотрела на меня, и… ничего. В ее глазах не было ничего. Никакого страха. Ни искры. Ни борьбы. Ни надежды.

— Господи, — сказал Линкольн, обводя взглядом комнату.

Это было хуже, намного хуже, чем те девушки, которых мы нашли в Роще. Те девочки были напуганы, но полны решимости. Они все еще хотели бороться. Они все еще хотели жить. Эти женщины были разбитыми, пустыми оболочками с бледными лицами и стеклянными глазами.

Лиам изучал стол, потом девушек, потом видеокамеры.

— Что за хрень?

— У твоего отца какие-то хреновые внеклассные занятия, — сказал Каспиан.

Лиам покачал головой: — Я знал, что Братство — это хуйня. Я знал, что папа был извращенным сукиным сыном после того, как он выбрал Сэди вместо мамы, но это… — Он указал на группу девушек… — Это не Судный день, не браки по расчету и не политические манипуляции. Это… — Он отвернулся, не в силах закончить предложение.

Каспиан встал перед Лиамом и положил руки ему на плечи, как бы пытаясь сломать некий ментальный барьер, пока Лиам не вышел из себя.

— Мы должны вывести их отсюда, и сделать это нужно сейчас, пока твой отец не передумал.

Последнее, что нам было нужно, это чтобы эти девочки стали свидетелями резни. А именно это и произойдет, если Уинстон или кто-либо другой попытается остановить нас.

Лиам кивнул: — Да, — он тяжело сглотнул, его челюсти были сжаты, а взгляд стал решительным. — И если Грей не заставит его заплатить за это, то это сделаю я.

С каждой минутой он нравился мне все больше.

— Водитель Грея все еще здесь. Я позаботился о том, чтобы он подождал.

Каспиан стоял у двери, проверяя, не идет ли кто. Я держал руку на пистолете, на всякий случай.

— Куда ты их отведешь? — спросил Лиам.

Никто не ответил. Новичок среди нас. Мне нравился Лиам. Я знал, что он прошел через какое-то дерьмо с Братством. Я знал, что, как и мы, он был подвержен их разврату. Но я не знал всей истории. Я также знал, что он удивил меня, а это было трудно сделать. Эннистон сделала это. Несмотря на это, любить кого-то и доверять ему — две разные стороны улицы. Единственный из нас, кто действительно знал его, был Каспиан. Обычно, если Каспиан доверял кому-то, я тоже доверял, но поскольку этот чувак был из королевского сундука, мне нужна была минутка. Тот факт, что ни одна из девушек, казалось, не отреагировала на его присутствие или не узнала его, был огромным преимуществом в его пользу.

— В какое-нибудь безопасное место, — ответил я, наконец.

— Мой водитель тоже может помочь.

Да. Это было хорошо. Нам просто нужно было доставить их в аэропорт. Дальше все было в руках Линкольна.

Я сел на край кровати.

— Мы здесь не для того, чтобы причинить вам боль, — я постарался, чтобы мои движения были медленными и осторожными, приближаясь к ним, как к раненой птице, нежной и хрупкой. — Мы здесь, чтобы помочь вам. Мы хотим вытащить вас отсюда.

Несмотря на то, что мое сердце колотилось, мои действия не могли быть агрессивными, что было чертовски трудно для меня. У них не было причин доверять нам. Все, что они знали, это то, что мы забираем их и везем на следующий уровень ада. Я посмотрел на Линкольна, затем на видеокамеры.

— Снимите их. Сломайте эту хрень, мне все равно. — Им нужно было продемонстрировать, хоть какой-то акт милосердия. — И сделайте это быстро.

Линкольн схватил одну камеру, а Лиам взял другую и разбил ее о землю.

— Никто не причинит вам вреда. Никто вас не тронет, — я постарался заглянуть каждой из них в глаза. — Но нам действительно нужно вытащить вас отсюда. У вас есть где-нибудь одежда? — спросил я, и ближайшая ко мне девушка покачала головой.

— У Эннистон есть одежда, — вклинился Лиам, и я мотнул головой в его сторону.

— Нет. — В моих ушах загудела кровь. — Она не имеет к этому никакого отношения. Ей не нужно это видеть или даже знать об этом. — Я пристально посмотрел на Лиама.

— Понял?

— Я имел в виду, что могу взять кое-что из ее одежды без ее ведома, придурок.

— Да, это хорошая идея, — вклинился Каспиан, его спокойный голос погасил пламя, бушующее внутри меня. — Поторопись, блядь.

Лиам вышел за дверь, не удостоив меня даже взглядом.

— Ты трахаешь девушку один раз и вдруг становишься ее папочкой, — сказал Линкольн, перекатывая эту чертову зубочистку между зубами.

Четыре раза: два раза в киску и два раза в рот, но кто считает.

— Ты, блять, прав. И ни у одного из вас, мудаков, нет права для разговоров о ней.

Линкольн вскинул руки вверх.

Каспиан рассмеялся тихим, нахальным смехом, каким я тысячу раз смеялся над ним, когда он говорил о Татум. Мудак.

Потом они оба заняли место на кровати, и следующие несколько минут мы провели, разговаривая с девочками. Мы рассказали им, откуда мы. Линкольн говорил в основном о Лирике. Каспиан описал свой райский остров и балет Татум. Мы задавали им вопросы, а они давали нам односложные ответы. Мы делали все возможное, чтобы им было комфортно, чтобы заслужить их доверие. Я кивнул в сторону двух закрытых дверей, не веря, что никому из нас не пришло в голову заглянуть внутрь. — Что там внутри?

Одна из них заговорила, указывая на самую дальнюю дверь: — Это ванная. — Она указала на вторую дверь. — Там он сидит и наблюдает. Больше никто туда не заходит.

Кислота бурлила в моем нутре. Где он наблюдает. Я вдруг пожалел, что не засунул нож ему в задницу.

Лиам ворвался в дверь, запыхавшийся и вспотевший.

— Наконец-то, блядь, — сказал Линкольн, вставая. — Долго же ты собирался.

— Вот. — Лиам бросил кучу одежды на одну из кроватей. — Прости, но мне нужно идти.

Я спрыгнул с кровати и бросился к двери, схватив его за руку: — Ты никуда не пойдешь.

Он вырвался из моей хватки и посмотрел на меня. — Моя сестра пропала, и в ее комнате кровь. — Вены на его шее вздулись и пульсировали, когда он стиснул зубы. — Рискни остановить меня.

Ярость бурлила во мне. Кипела и бурлила, прожигая каждую мою вену, пока не выплеснулась через край, съедая все пространство в комнате.

Эннистон пропала.

Я отослал ее, и кто-то забрал ее.

— Оденьте их, а потом уведите отсюда, — сказал я, раздувая ноздри, когда ярость поползла по моей коже. Я посмотрел на Линкольна. — Ты знаешь, куда идти дальше. — Затем я повернулся к Лиаму. — Кто бы ее ни забрал, пусть надеется, что это их кровь в ее комнате, потому что если на ее теле будет хоть одна метка, поставленная не мной, клянусь, я убью их всех.

ГЛАВА 44

Говорят, хаос порождает безумие. Именно поэтому я контролировал все в своей жизни: где я хранил свои фрукты, как вел свой бизнес, с кем трахался. Все это было частью тщательно продуманного плана, чтобы держать меня, блядь, в здравом уме. Я ненавидел сюрпризы.

Но это не было сюрпризом. Это был чертов удар в грудь.

Я должен был знать, что она не будет в безопасности.

Я должен был сменить код лифта, запереть все двери и держать ее задницу взаперти в Нью-Йорке, пока я не вернусь домой.

Я думал, что все под контролем.

Я должен был защитить ее.

Теперь в моем мозгу царил хаос, и я понятия не имел, где она, блять, вообще находится.

Проявление безумия.

Чувство вины зашевелилось в моем животе, как гнилой плод. Она не должна была оставаться одна. Я угрожал изнасиловать ее отца чертовым ножом. Сорвал с него одежду и унизил его перед собственным сыном. Неизвестно, на какое дерьмо он способен, чтобы отомстить мне. Он уже доказал, что ему наплевать на использование своей дочери. Единственная причина, по которой его взбесила сцена на Индукции, была в том, что она разрушила его шансы заключить сделку с королем Норвегии.

Я уставился на пятна крови, размазанные по плюшевому ковру на полу ее спальни. Это был персидский ковер, вероятно, ручной работы, светло-кремовый с голубыми узорами пейсли. Он был классическим, чистым и красивым до этих пятен крови. Прямо как она.

— Она не где-то еще во дворце? Может быть, на кухне? — я вспомнил ее рассказы о наблюдении за поваром.

Лиам покачал головой: — Нет. Я смотрел.

Вот почему он так долго не возвращался.

Он провел рукой по волосам: — Кто, черт возьми, мог сделать это с ней?

Грей все еще был в коридоре с королем, значит, здесь был кто-то еще. В этой игре был еще один игрок.

Мне нужно еще немного времени. Это не только мое решение. Это были слова Уинстона, когда я позвонил ему из машины в тот день, когда Эннистон узнала, каким куском дерьма он был. В то время я не задумывался об этом. Я решил, что это как-то связано с Малкольмом Хантингтоном. Теперь я не был так уверен.

— Я не знаю, но я чертовски уверен, что узнаю. — Мой разум метался, перебирая в памяти все, что произошло, каждое видео, которое мы смотрели, каждое слово, произнесенное за последние несколько недель. Все вело к королю и Малькольму. Я должно быть что-то упустил.

— Я возвращаюсь в коттедж.

Может быть, там есть что-то, что поможет мне найти этого загадочного игрока. Может быть, он что-то оставил.

— Я пойду с тобой.

Лиам быстро завоевывал мое доверие. Тот, кто так оберегал Эннистон, автоматически получал пожизненное членство в клубе Чендлера.

— Ты действительно трахал мою сестру на глазах у всего Братства? — спросил он, когда мы шли по каменной дорожке к коттеджу.

— Ты действительно устраиваешь оргии вокруг костра в лесу?

Я слышал о «Конце лета» — это Айелсвикская версия «Ночи беззакония». Каждый, блять, кто провел больше часа в Твиттере, слышал о «Конце лета».

— Она знала, что ты делаешь? Почему ты это делаешь?

— Нет. Она просто думает, что я ненормальный, — сказал я, подмигнув. Это была ложь. Эннистон была ближе к правде, чем думала.

Я думал о том, как она смотрела на меня той ночью, о том, как кончики ее пальцев проследили за тем, как брызги воды оставили следы на моей коже, и о том, какой нежной она была. Какой доброй, даже после того, как я пытался уничтожить ее. После того, как я трахнул ее в комнате, полной незнакомцев, и заставил ее истекать кровью. Она была намного сильнее, чем я предполагал, и я поклялся всем святым, что когда я найду ее, я убью того, кто отнимет ее у меня, прежде чем у меня будет шанс сказать ей об этом.

ГЛАВА 45

ГЛАВА 45

Голос моей матери пробился сквозь темноту.

Будь осторожна с рыцарями, потому что иногда под их доспехами скрываются самые темные тайны.

Тебе не нужен герой, милая. Ты можешь спасти себя сама.

Когда я услышала ее, я не чувствовала себя одинокой. Боль казалась далекой. Злобные слова, шипящие мне в ухо, исчезали вдали.

Я была вполне счастлива.

А потом она исчезла. Ее тепло испарилось в воздухе, как дым на ветру, и все вокруг стало холодным.

Жгучая боль пронзила мою кожу, раскаленная до бела и неумолимая. Я лежала лицом вниз на чем-то мягком. Матрас. Слабый запах мочи и рвоты обжег мой нос. Прохладный ветерок обдувал мою кожу, заставляя меня дрожать. Я была голая. Он раздел меня догола и растянул на кровати. Что-то прижимало меня к земле, тяжелая сила давила на спину.

— Я собираюсь пометить тебя так же, как он, — сказал Александр. — Тебе это понравится, не так ли?

Пометить меня?

О чем он вообще говорил?

Воздух был спертым и горячим, я с трудом дышала. Я открыла глаза, осматривая окружающую обстановку. Что-то закрыло мое лицо, лишая меня света и воздуха. Запах резины и мое собственное дыхание заполнили мой нос. Я знала этот запах. Я узнала его. Это была маска, как та, которую я надела в ночь на алтаре. Кровь стекала по моему лбу, а затем капала вниз и щипала глаз. Сквозь крошечные прорези в маске я заглянула через плечо, чтобы увидеть его лицо. Он лежал на мне, прижав меня к себе и упершись коленом в позвоночник. Кровать стояла параллельно двери, а окна позади него были занавешены черной тканью. Это было все, что я успела увидеть, прежде чем мои глаза снова сомкнулись. Голова болела, пульсирующая, бьющая боль отдавалась в виске.

— Ты была такой хорошей девочкой до сих пор. — Он почти простонал эти слова, как будто его заводило то, что он делал со мной. — Ты так хорошо спала, пока мы ждали в саду. Ты была такой тихой. — Его голос скользил по моей коже, склизкий и мерзкий.

От мысли, что когда-то я обещала провести остаток жизни с этим монстром, у меня свело живот.

Я попыталась пошевелиться, но мне было больно поднять голову.

— Я собираюсь показать всему миру, что ты моя.

Его слова принесли еще больше боли, прожигая мою плоть по всей спине. Я вцепилась ногтями в матрас под собой, не в силах ухватиться. Ненависть пульсировала во мне, стучала в ушах. Крик прорвался сквозь мое тело, но комнату не наполнил ни один звук.

И тут что-то протиснулось внутрь меня. Прохладный металл протискивался сквозь мои складки. Пистолет. Страх пронзил меня до костей, и все вокруг похолодело.

Я сжала бедра и крепко зажмурила глаза.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет.

С меня хватит быть жертвой. Каждый его удар по моей коже вызывал волны ярости по всему телу. Гнев прорывался сквозь меня, подпитывая мою волю к борьбе, когда я принимала тьму, с которой меня познакомил Чендлер.

Я не умру здесь.

Мой мозг лихорадочно пытался придумать план. Мне нужно было снять его с себя. Если я заставлю его двигаться, я смогу схватить пистолет.

— Больно, — сказала я, надеясь достучаться до остатков его человечности.

И тут, подобно голосу моей матери, появилось лицо Чендлера. Оно было далеким и расплывчатым. Я выкрикнула его имя, желая, чтобы он был настоящим. Пожалуйста, будь настоящим.

ГЛАВА 46

ГЛАВА 46

Когда мы добрались до коттеджа, входная дверь была открыта. Это не удивительно, потому что я уезжал в спешке. Я подумал, что Линкольн и Каспиан тоже.

Чего я не ожидал увидеть, когда мы вошли внутрь, так это голую Эннистон, — за исключением этой жуткой маски ягненка — которая едва двигалась и лежала лицом вниз на кровати в углу. Ее тело дрожало, а мужчина склонился над ней, проводя рукой по ее спине.

— Больно, — хныкала она. Как только она увидела меня, она выкрикнула мое имя.

Я пронесся через всю комнату, стаскивая мужчину с ее тела.

Кровь. Так много крови. Ее спина была покрыта его следами.

Я соскочил с кровати и налетел на него, ударив его спиной о стену. Гипсокартон прогнулся, и на пол посыпались куски белой пыли.

— Что ты сделал? — Я рванул его вперед и снова ударил. Его голова ударилась о стену так сильно, что он прикусил язык, покрыв зубы кровью. — Что ты, блять, сделал? — Я дернул его вперед, затем хлопнул его лицом вниз на стол. — Если ты… — Мое тело трясло. Мой голос дрожал. Слова были кислотой в моем горле. Я не мог их вымолвить.

Если ты трахнул ее…

Он сплюнул на стол: — Ей понравилось.

Я ударил его по чертову лицу, чувствуя, как хрустит кость под моим кулаком.

Он засмеялся.

— Я имею в виду, это ведь твоя фишка, да? Ножи — твоя прелюдия. Кровь — твой афродизиак.

Я поднял его голову и прихлопнул ее обратно.

— Прекрати. Блять. Говорить.

Лиам был у окон, отрывая черную ткань и заливая комнату ярким солнечным светом.

— Я был там, ты знаешь. — Мужчина захихикал, затем снова сплюнул. — Я все видел.

Он был на Индукции. Это объясняло маску. Он был частью Обсидиана. Конечно, он был одним из этих безумных ублюдков. Обычные люди не пытали женщин, чтобы потом трахать их ради удовольствия.

Я оглянулся через плечо, наблюдая, как Лиам натягивает ткань на большую часть тела Эннистон. Он снял маску с ее лица, и я охренел, когда увидел ее окровавленную, распухшую скулу и синяки на виске.

Я убивал людей. Больше, чем мне хотелось бы сосчитать, если честно. Жизнь была игрой на выживание, и я играл, чтобы выиграть. И этот мудак должен был стать еще одним очком в моем зачетном листе.

Я схватил со стола одну из затычек, готовый впихнуть ее ему в горло и заставить его задохнуться. Я был за то, чтобы есть задницу, но это было слишком, даже для меня.

— Чендлер, не надо. — Голос Эннистон был как ледяная вода на бушующее пламя моего гнева.

Я засунул затычку ему в рот, затем зажал ее рукой.

— У тебя есть примерно пять секунд, чтобы очиститься перед Господом.

Она поднялась с кровати и стояла в нескольких сантиметрах от меня. Ее прекрасное, охуеное тело дрожало, когда она держала ткань вокруг плеч, прикрывая грудь. Ее голос был хриплым, едва выше шепота, как будто она кричала, но никто не слышал. Никто, блядь, не слышал.

Ладонь моей руки была покрыта слюной этого мудака, который боролся за воздух. Из его носа текли сопли, и я двинул рукой, чтобы закрыть и эту дыхательную трубку.

Она положила свою руку на мое предплечье. Когда ее глаза встретились с моими, у меня чуть не перехватило дыхание: — Пожалуйста.

— Ты не хочешь, чтобы я убил его?

Она покачала головой.

Я указал на ее лицо.

— Посмотри, что он сделал с тобой, Эни. А он еще даже не закончил. Что, если бы мы не вошли? — Я использовал ее имя. Это было чертовски отчаянно. Мне нужно было, чтобы она услышала меня, чтобы она перестала быть такой чертовски упрямой.

Позволь мне сделать это.

Позволь мне позаботиться о тебе.

Он корчился, и я знал, что так его тело пытается выжить. Он искал выход, любой выход. Я взглянул на Лиама, который просто пожал плечами. Этот ублюдок ничем не мог помочь. Где, блять, был Грей, когда он был мне нужен? Она потянулась и положила свою руку на мою, медленно отводя ее от рта этого человека. Как только он смог дышать, он выплюнул затычку и заблевал все вокруг. Прогорклый запах смешался с запахом мочи и секса в комнате.

Эннистон положила одну руку мне на щеку, затем приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала меня в губы.

— Я не хочу, чтобы ты его убивал, — она убрала руку и опустилась.

— Потому что я хочу сделать это сама.

А потом она подняла пистолет, черт знает, откуда она его взяла и выстрелила ему в грудь.

ГЛАВА 47

ГЛАВА 47

Она выстрелила в него.

Она, блядь, выстрелила в него.

Моя Маленькая Бунтарка с огнем, текущим по ее венам. Когда я впервые увидел ее, стоящую перед окном моей гостиной, она казалась такой легкой на подъем. Я бы поставил всю свою заначку на то, что съем ее живьем.

Я бы проиграл.

Пистолет выпал из ее руки и упал на пол. Ее лицо побледнело, а рука поднеслась ко рту.

Я не думал. Я мог только реагировать.

Я подхватил ее на руки, обнимая, как жених обнимает невесту, и нес ее всю дорогу обратно во дворец. Через мост и через сад. По широким, открытым коридорам, украшенным элегантным декором. Она положила голову мне на плечо и прижалась к моей шее. Ее дыхание было неровным, а тело дрожало, прижимаясь ко мне, скорее всего, от шока, вызванного тем, что она пережила, тем, что она сделала. Кровь с ее спины оставила за нами след и пропитала мою одежду. Металлический запах крови витал в воздухе, и мне захотелось вернуться на холм и пристрелить этого ублюдка еще раз, просто так.

Когда мы добрались до ее комнаты, я усадил ее в пустую ванну и повернул кран. Потребовалась минута, чтобы вода нагрелась, поэтому я держал ткань, накинутую на ее плечи.

Я разделся до рубашки, затем поискал полотенце и мочалку.

— Будет больно, но мне нужно вымыть твою спину, — сказал я ей, присев на край ванны. Мне нужно было знать, какие повреждения он нанес. Мне нужно было убедиться, что с ней все в порядке.

— Хорошо. — Все ее тело дрожало, и голос вибрировал.

Я поднес душ к ее спине, позволяя воде пролиться дождем на ее кожу. Она вздрогнула и втянула воздух сквозь зубы. Реки красного цвета перетекали в розовый на дне белой фарфоровой ванны, а затем стекали в слив.

— Черт, прости. Мы почти закончили. — Какой же ты, черт возьми, маленький боец. Я промокнул мочалкой ее порезы, осторожно, аккуратно. Они были не настолько глубокими, чтобы накладывать швы, но… Блядь. Он вырезал на ее коже букву «А», оставив неаккуратные, небрежные порезы на всем пространстве между лопатками.

Я хотел, чтобы она была разбита и в синяках. Я хотел ее крови и слез. Но не так. Никогда.

Я держал душ над ее плечами, позволяя воде согреть ее, пока осматривал остальные части ее тела. Мой взгляд упал между ее бедер, на ее идеальную голую киску, и я сглотнул комок в горле при мысли о том, что кто-то может прикоснуться к ней там. Любой, кто не был мной, по крайней мере.

— Он…

— Нет, — прервала она меня, твердо. Решительно. — Он пытался, — еще одна дрожь. — С пистолетом. — Так вот откуда взялся пистолет. — Но потом появился ты.

Пистолет. Он почти насиловал ее с помощью пистолета. Я вспомнил все видео, которые мы смотрели, все то, что они делали с девушками. Это могла быть Эннистон.

Это была почти Эннистон.

Все мое тело завибрировало от бури эмоций. Гнев. Облегчение. Отвращение. Мне потребовалась вся моя энергия, чтобы сидеть здесь и быть спокойным с ней, вместо того чтобы бежать обратно в коттедж и заживо сжечь этого ублюдка.

Я прополоскал мочалку, затем протер ею плечи, шею и лицо, уделяя особое внимание синякам возле глаз. Я снова намочил тряпку, затем провел ею по остальному телу. Она откинула голову назад, закрыла глаза, и с ее губ сорвался горловой стон.

Блять.

Пульс пульсировал в ее нежном горле. Ее соски были твердыми от холодного воздуха. Я заставил себя отвести взгляд от ее киски, которая блестела от постоянного потока воды, и попытался игнорировать тот факт, что мой член был твердым как камень. И тут, словно вспомнив, где она находится, или проснувшись от кошмара, она открыла глаза и подняла голову.

— Он мертв?

Мне была невыносима мысль о том, что ее дух может быть запятнан чем-то подобным. Я знал, какие демоны преследуют тебя, когда ты забираешь чью-то душу.

— Наверное, нет. — Во всяком случае, пока нет.

Это не было ложью. Эннистон выстрелила ему в грудь. Я видел достаточно огнестрельных ран, чтобы знать, что пуля не попала в сердце и, вероятно, не была смертельной. Однако я оставил его с Лиамом, который выглядел таким же убийцей, как и я. Если Лиам не прикончит его сейчас, я обязательно сделаю это позже. Но я не сказал ей об этом.

Она вздохнула. Выражение ее лица колебалось между чувством вины и облегчением: — Он сказал, что видел нас. Он сказал, что был там, — ее голос был тихим.

— Он много чего сказал. — Мне хотелось отрезать ему язык и сделать так, чтобы он никогда больше не заговорил.

Она встретила мой взгляд, и печаль в ее глазах разорвала меня на части: — Я думаю, пришло время.

Она говорила о моей реакции каждый раз, когда задавала один из миллиона своих вопросов. Я всегда говорил, что еще не время. Теперь она была права. Она заслуживала ответов. Она заслужила это.

— Да, — сказал я, выключая воду и беря полотенце. — Время пришло.

После того как я перевязал ей спину, она надела футболку и трусики, к моему разочарованию, потому что такое тело, как у нее, никогда не должно быть прикрыто, особенно когда она со мной, а я снял свои брюки и забрался к ней в постель. Ее голова лежала на моей груди, ее рука лежала на моем торсе, а ее нога на моей. Я лежал на ее подушке, закинув одну руку за голову, а другой блуждал по ее телу.

Я провел пальцами по ее влажным волосам, по плечам, по рукам, прикасаясь к ней везде и всюду, кроме ее нежной спины. Не имело значения, что я должен был сделать или сколько мне пришлось заплатить, я дал себе клятву, что клеймо ублюдка не останется на ее коже. Она не будет заклеймена им. Если ей и суждено прожить остаток жизни с напоминанием о ком-то на своей плоти, то это буду я.

Жар ее киски отражался от моего бедра. Единственное, что отделяло меня от нее — это два тонких слоя ткани. Ее груди прижимались ко мне, а ее теплое дыхание дразнило мою кожу. Это было чистой пыткой — не перевернуть ее и не погрузить свой член в ее сладкую киску.

Она посмотрела на меня сквозь темные ресницы.

— Так… мы теперь обнимаемся?

— Не привыкай к этому.

Ее улыбка растопила меня: — Меня нужно чаще похищать и пытать. — Я напрягся, и ее улыбка спала. — Прости. Плохая шутка.

Да. Плохая, блядь, шутка.

Инстинкт заставлял мои руки чесаться от желания схватить ее за горло и заткнуть ей рот, всадить мой член так глубоко в ее киску, чтобы ее глаза наполнились слезами. Наказать ее за это дерьмо. Это было заложено во мне с юности. Мой член был кровожадным ублюдком. Вокруг нас воцарилась тишина. Воздух гудел от напряжения. Сексуальный. Нервный. Всё вышеперечисленное.

— Ты сказала, что хочешь получить ответы… — подсказал я ей, возвращая разговор к тому, на чем мы остановились в ванной.

— Может, вернемся к началу?

К началу. Прошла всего пара недель, но казалось, что это было целую жизнь назад. С другой стороны, я полагал, что судьба неподвластна времени. Так же, как любовь или ненависть — вещи, которые не связаны со стрелками часов. Я улыбнулся, вспомнив, как она стояла перед окном. Бретелька ее платья упала с плеча. Черт, она была под моей кожей уже тогда.

— Ничего не упусти. — Всегда такая чертовски решительная, такая любопытная, такая чертовски сексуальная.

Терять нечего.

— Твой отец, Александр, и еще несколько человек из Братства финансировали веб-сайт. Мы приказали им закрыть его. Когда они этого не сделали, мы пришли сюда, чтобы сделать это за них.

Она повернула голову и посмотрела на меня, все еще такая любопытная, как всегда, как плененная аудитория.

— Что за сайт? — Опасение в ее голосе подсказало мне, что она уже знает.

Я погладил прядь волос, откинув ее с глаз.

— Такой, где люди платят за то, чтобы посмотреть, как мужчины вроде Александра делают с другими девушками то же самое, что он пытался сделать с тобой. — Ее тело прижалось к моему, ее бедро уперлось в мое бедро. Это была скорее реакция на мои слова и не имело целью быть сексуальным, но, черт возьми, это заставило мой член дернуться. Я продолжил, даже когда моя эрекция уперлась в трусы-боксеры.

— Александр состоит в Братстве?

— Да, Маленькая Бунтарка. Он в Братстве. — Я выкладывал ей правду дозированно. Она уже достаточно пережила за один день.

— И Грей. Грей тоже один из них.

Такая наблюдательная. Я догадался, что это от того, что она такая любопытная.

— Да. Грей тоже. Но он не такой, как остальные. Он один из нас.

— Один из вас? — Опять долбаные вопросы. Но этот меня не беспокоило. На этот я с гордостью ответил.

— Один из нового Братства, тот, кто пытается их уничтожить, — я усмехнулся при мысленном образе. — Вот почему я пошел в церковь в ночь Индукции. В ту ночь, когда ты последовала за мной. — В ту ночь, когда я трахнул ее в первый раз. — Я подумал, что если я смогу проскользнуть внутрь, узнать, как они работают, как они думают, тогда у меня будет больше шансов разнести их в пух и прах.

— Алтарь, — ее голос упал. — Это было для них.

— Нет, — я сжал ее подбородок между пальцами. — Это было для меня. — Я провел большим пальцем по ее нижней губе, борясь с желанием прикусить ее, пососать и… Господи, эта женщина сводила меня с ума. — Только для меня.

Ее глаза расширились: — О, Боже. Мужчина на платформе. Тот, кто встал, когда я назвала твое имя…

— Это ничего не значит. — Я остановил ее прежде, чем она позволила себе задуматься. — Никто из них ничего не значит, мать твою.

— А что будет, если ты их уберешь?

Она спрашивала, что будет с ее отцом. Иногда было легко забыть, что другие люди, нормальные люди, не отключают свои эмоции.

— Я не знаю. — Я погладил пальцем ее щеку, не в силах перестать прикасаться к ней. Этого было недостаточно. Нежного прикосновения было недостаточно. Черт. Я хотел, чтобы мои руки были повсюду вокруг нее. — Мы не герои, которые хотят изменить мир. Мы не хорошие люди. Мы просто меньшее из двух зол. — Как те змеи, которые ели других змей. Они все равно были змеями. Просто они не охотились на невинных.

— Думаю, на сегодня хватит разговоров. — Было еще кое-что, что я так хотел сделать с ее ртом.

ГЛАВА 48

ГЛАВА 48

Я схватил ее за бедра и притянул к себе. Ее горячее ядро дразнило мой твердый член, и ничто, кроме двух отягчающих обрывков ткани, не мешало мне быть внутри нее.

Она наклонилась вперед, ее длинные волосы упали мне на грудь, и провела губами по моим губам. Я обхватил ее за шею и впился в ее гребаный рот так, как должен был сделать, когда впервые увидел ее. Жестко. С синяками. Неистово. Наши языки сцепились. Мои пальцы запутались в ее волосах, сильнее притягивая ее рот к своему. Я приподнял бедра, прижимая член к ее клитору. Она открылась шире, позволяя мне проникнуть глубже. Она застонала у меня во рту, и, черт, я чуть не кончил прямо тогда.

Я отстранился, все еще сжимая ее волосы в кулаке.

— Однажды я стану всем, о чем думает эта киска.

Она облизала свои распухшие губы.

— Ты уже стал.

— Руки вверх, Маленькая Бунтарка, — сказал я, и она подчинилась, позволив мне стянуть футболку через голову. Я зацепил пальцами края ее трусиков, и она, приподняв бедра, выскользнула из них. Я бы просто сдернул их на хрен, если бы ей не было достаточно больно сегодня.

Этот момент был не для того, чтобы сломить ее. Речь шла о том, чтобы починить то, что было сломано. Не только в ней, но и во мне. Это было использование наших тел, чтобы очистить весь этот гребаный хаос. Речь шла о том, чтобы снова собрать нас воедино.

Прилив воздуха наполнил мои легкие, когда я стянул с себя нижнее белье, как будто я наконец-то смог дышать. Ожидание было удушающим. Она провела своей щелью по всей длине моего члена. Горячая. Влажная. Жадная. Блядь. Я ущипнул ее за соски, заставив ее откинуть голову назад со стоном. Она продолжала качаться на мне, дразня меня, мучая меня.

— Такая, блять, мокрая для меня, — я приподнял бедра, и кончик моего члена вошел в ее киску. — Всегда мокрая. — Я сел, прижимая ее сиськи к своей груди. Ее тело было таким горячим, таким мягким, таким совершенным. Я никогда в жизни не трахал никого голым до Эннистон, но она была такой тугой, такой скользкой, такой горячей, что я хотел жить в ней. Я понятия не имел, принимала ли она противозачаточные. Мне было все равно. Мысль о том, что часть меня растет внутри нее, только усиливала мой член. Это было похоже на владение ею изнутри.

— Оседлай меня, Эни. — Я укусил ее за ухо, за шею, потом за подбородок и, наконец, взял ее нижнюю губу между зубами. Мои руки сжали ее бедра, приподнимая ее, а затем снова насаживая на свой член до упора. Она задыхалась. Я усмехнулся. — Я сказал, оседлай меня.

Она двигалась, медленно. Так. Блядь. Медленно. На полпути вверх по моей длине, потом обратно вниз. Я приподнял бедра, проталкиваясь так глубоко, как только мог. Я знал, что ей это нужно. Я хотел дать ей это. Но это было слишком много. И недостаточно.

— Твое тело — мое, — я вошел в нее, животно и грубо. Ее дыхание вырывалось из приоткрытых губ короткими, горячими струйками. — Твоя киска — моя, — я потянулся и сжал ее попку одной рукой, оставляя синяки на ее мягкой плоти, а другой схватил ее за волосы сзади. Я откинул ее голову назад, обнажив ее тонкую шею. — Твоя гребаная душа — моя. — Мои бедра врезались в нее. Она встречала меня толчок за толчком, впиваясь ногтями в мои плечи.

Я наклонился и зажал ее сосок между зубами. Мои пальцы обхватили ее задницу. Моя рука потянула ее за волосы. Ничего сладкого. Ничего нежного. Я раздвинул ее ягодицы и провел пальцами по ее щели, дразня ее дырочку кончиком среднего пальца.

— О, Боже, — хныкала она, скача на моем члене. — Чендлер. — Еще один стон. — О, Боже.

Ей это нравилось. Моя чертовки грязная девчонка.

Я отпустил ее волосы и взял ее за подбородок.

— Посмотри на меня, — я засунул большой палец ей в рот. — Я хочу, чтобы ты увидела, кто заставил тебя кончить, — ее глаза встретились с моими, когда она провела языком по моему большому пальцу, а затем прикусила его. Детка, я так много всего хочу с тобой сделать. Ее стенки сжались вокруг меня, когда я довел ее до финиша. — Кричи для меня, Маленькая Бунтарка. Скажи всему миру, кому ты принадлежишь.

Она сосала мой большой палец, ее взгляд был прикован к моему. Черт. Это было оно. Ее киска пульсировала и пульсировала вокруг меня, когда я вошел в нее в последний раз. Ее тело забилось в конвульсиях, и она кончила с криком.

Одно слово.

Но этого было достаточно.

— Чендлер.

— Ты чертовски права, детка, — я выпустил в нее свою струю, глубоко и горячо.

— Все, блять, мое.

Это была первая ночь, сколько я себя помню, когда я спал. Без травы. Без таблеток. Только глубокий, спокойный сон. Солнце пробивалось сквозь щели под толстыми бархатными шторами. Эннистон мирно спала у меня на груди. Я провел кончиками пальцев по бинтам, закрывающим порезы на ее спине — единственные изъяны на ее идеальной коже.

Это сделал я.

Может, это и был его клинок, но толкнула его моя рука. Он набросился на нее, чтобы отомстить мне.

Я начал войну и сделал ее тело сопутствующим ущербом. Ее тело было омрачено моими грехами. Она была благоговейной, святой, а я осквернил ее. Я не имел права прикасаться к ней прошлой ночью. Я не имел права трахать ее. Она дала, а я взял. Я взял, потому что я был эгоистичным ублюдком, который брал то, что хотел, а я хотел ее. Но я не заслуживал ее. Я провел пальцем по ее щеке. Она зашевелилась, но тут же вернулась к своему тихому посапыванию. Так чертовски мило. Я натянул одеяло на ее обнаженное тело, поцеловал ее в лоб, а затем выбрался из постели.

— Я хочу владеть тобой, — прошептал я, — но мне нужно заслужить тебя.

ГЛАВА 49

ГЛАВА 49

Я встретил Лиама в фойе.

— Ты разобрался с этим?

Его карие глаза потемнели, а выражение лица стало мрачным.

— Он в отключке. — Он имел в виду Александра.

Прежде чем лечь спать прошлой ночью, я убедился, что Грей позаботился о короле. Не то чтобы у меня были какие-то сомнения. У этого ублюдка был зуб на Уинстона с того дня, как он забрал Сэди. То дерьмо в его комнате вчера было прелюдией по сравнению с тем, что Грей собирался с ним сделать. Мне было немного жаль, что меня не будет здесь, чтобы посмотреть на это в первом ряду. А может быть, и буду. Все зависело от того, насколько хватит терпения у Грея.

— Будет трагический пожар. Коттедж старый, и нам нужно было его снести уже много лет, так что никто не будет спрашивать. — Лиам звучал взволнованно, рассказывая, как будет развиваться история. — Принц Александр ремонтировал его в качестве свадебного подарка для Эни. Крыша обрушилась, и он не успел выбраться. — Он склонил голову на бок и ухмыльнулся. — По крайней мере, это та история, которую мы собираемся рассказать.

Я усмехнулся.

Мой чувак.

Мне нравился этот ублюдок. Тот вопрос доверия, который возник у меня вчера, теперь казался полной ерундой.

— Похоже, у тебя все под контролем. — Мне больше нечего было делать, и от этого у меня, блядь, болела грудь.

Его лицо стало серьезным: — Спасибо, что позаботился о моей сестре, обеспечил ее безопасность.

Я чувствовала себя лжецом, и именно поэтому мне нужно было уйти. Я навязал ей достаточно дерьма для одной жизни. Что бы ни случилось дальше, решение должна была принимать только она.

Я похлопал его по плечу: — Теперь это твоя работа.

Я бы скорее сжег этот дворец и помочился на его пепел, чем ушел, оставив ее здесь, но здесь я, впервые в жизни, поступил правильно.

Солнце сияло над дворцовыми садами. Лучи света отражались от ручья, когда я пересекал мост по дороге к коттеджу. Лиам сказал, что позаботится об Александре, и я собирался позволить ему это. Но сначала мне нужно было кое-что сделать. Я толкнул дверь, и воспоминания об Эннистон, прижатой к кровати, врезались мне в грудь. Ее тело было разбито и окровавлено. Часть ее прекрасной души, которая потемнела, как моя, в тот момент, когда она нажала на курок.

Я почти сам вылил бензин и чиркнул спичкой.

Александр находился посреди комнаты, подвешенный к балке, руки вытянуты над головой, запястья в цепях. Его ноги едва касались пола. Точно так же, как и я во время индукции. Между его зубами была просунута белая ткань, а вокруг головы был завязан кляп. Его голова упала вперед от того, что Лиам дал ему, чтобы вырубить его. Я подошел и дал ему пощечину, надеясь разбудить. Я хотел, чтобы он увидел мое лицо. Мне нужно было, чтобы он прочувствовал каждую секунду того, что сейчас произойдет.

Он не двигался.

Очевидно, мы с Лиамом были на одной волне, потому что на столе с игрушками для сексуальных пыток стояла бутылка с нашатырным спиртом и тряпка.

Я намочил тряпку, затем поднес ее к носу Александра и усмехнулся, когда он проснулся.

— Доброе утро, солнышко. — Я взял его лицо в свои руки и заставил посмотреть на меня. — Помнишь меня?

Его глаза расширились, когда он пытался закричать из-за кляпа во рту.

— Черт, это должно быть больно, — сказал я, прижимая палец к пулевому ранению в его груди.

Он закричал сквозь кляп.

— Моя девочка тебя здорово поимела, — я улыбнулся. — Ты уловил это, придурок? Я сказал моя девочка. — Моя рука обхватила его горло, когда я сузил свой взгляд на него. — Ты можешь попытаться похитить ее, содрать с нее кожу, попытаться изнасиловать ее… — мой пульс участился, когда я сжал его горло сильнее. — Но она всегда будет моей.

Его глаза начали тускнеть, а дыхание стало слабым. Я отпустил его горло и сделал шаг назад, прежде чем убить его. Еще не время. Еще нет.

— Знаешь ли ты, что в тюрьме некоторые люди засовывают мобильные телефоны себе в задницу, чтобы пронести их контрабандой? — Я отпустил его лицо, и его голова упала вперед. — Держу пари, ты этого не знал, — я хихикнул. — Чертов мобильник. — Я поморщился. — Ой.

Он пробормотал несколько непонятных слов через кляп. Его ноздри раздувались при каждом вдохе, пытаясь наполнить легкие.

Я продолжала говорить, как будто понимал каждое слово.

— Я полностью согласен. Это довольно хуево. — Я наклонил голову и изучал его, думая, что если бы не я, Эннистон пришлось бы трахаться с этим чуваком до конца жизни. Спасибо, Господи. — Удивительно, что может поместиться в твоей заднице, если приложить немного усилий и решимости. — Я взял со стола одну из затычек. — Затычки. — Я уронил ее на пол. — Мобильные телефоны. — Я поднял пистолет, из которого Эннистон выстрелила в него. — Оружие.

Его ноги оторвались пол, и он пикнул, когда я потянулся вниз, чтобы расстегнуть его брюки. Это не имело значения. Я был сильнее его и работал на чистом адреналине. Это было то дерьмо, ради которого я жил. Я стянул штаны и трусы с его задницы, затем обошел его и зажал пистолет между его ягодиц.

Он завизжал, как гребаная свинья, которой он и был.

— Ну, черт. — Я щелкнул языком по зубам. — Похоже, у нас закончилась смазка. — Я толкнул пистолет дальше, прижав дуло к его заднице. Он брыкался и кричал. Я схватил его за волосы и откинул его голову назад так, что мой рот оказался у его уха. — Будет гораздо больнее, если ты не успокоишься. — Я протолкнул пистолет к его входу. Он вздрогнул и дернулся. — Я не несу ответственности за то, что случится, если эта штука выпустит пулю тебе в задницу, потому что ты не можешь следовать простым, блядь, указаниям.

Он затих.

Я выдохнул: — Господи. Вот так-то лучше. — Я засунул пистолет поглубже. — Не так весело, когда все наоборот, правда?

Он решительно покачал головой.

— Запомни это в следующий раз, когда будешь думать о том, чтобы прикоснуться к моей девочке. — Я вставил пистолет до упора, до рукоятки, затем отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — О, точно. — Я ударил его по щеке двумя легкими ударами.

— Следующего раза не будет. — Затем я достал свой собственный пистолет из-за пояса брюк и выпустил пулю ему между глаз.

ГЛАВА 50

Эннистон,

К тому времени, когда ты проснешься, я, вероятно, буду уже на полпути через океан. Я уже сейчас вижу выражение твоих глаз. Не сердись. Если бы я ждал, пока ты проснешься, чтобы попрощаться, я бы просто кончил со своим членом внутри тебя, и весь этот геройский поступок был бы напрасен.

Ты моя.

Ты.

Моя.

Ты всегда будешь моей.

Но есть еще одна правда, которую ты должна знать.

Ты не заслужила того, что я сделал с тобой в тот день на твоей кровати. Я стал монстром, которого пытался уничтожить. Я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня за эту слабость. Однажды ты сказала мне, что я не найду искупления в том, чтобы заставить тебя заплатить за чужие грехи. Ты была права.

Я думал, что ты — это ответ. Ты была моим ключом к возмездию. Если бы я мог сломать тебя, я бы починил себя.

Но ты не сломлена, и меня не исправить.

На этом пути что-то изменилось. Ты стала моей расплатой, только не так, как я планировал. Ты позволила мне заглянуть за твою маску в твою душу. Может быть, однажды ты сможешь заглянуть за моих демонов и увидеть мою.

Твой,

Чендлер

Я лежала в постели и перечитывала записку, которую Чендлер оставил на моей тумбочке, десятки раз. Я читала ее до тех пор, пока слезы не размыли слова, пока мне не стало трудно дышать из-за пронзительной боли в груди.

Его больше нет.

И он был совершенно неправ.

Теперь я была сломлена.

Я обернулась на тихий скрип открывающейся двери и увидела, как Лиам вошел внутрь. Он сидел на краю кровати, на его лице было написано беспокойство. Я сложила записку и прижала ее к груди.

— Ты знал о папе?

Еще месяц назад я бы ни за что не поверила. Теперь ничто не удивляло меня. Нетронутый фасад благородства, в котором я выросла, раскололся и треснул. Я увидела правду и подтвердила ее своей кровью.

Как вы смогли жить дальше, узнав, что вся ваша жизнь была ложью?

— Да.

Конечно, он знал. Очевидно, я была единственной, кто не знал. Все обращались со мной так, словно я была хрупкой вещью, которой суждено сломаться.

— Я так устала от секретов.

— Я знаю, Эни. Я тоже. — Его выражение лица смягчилось, и он стал больше похож на игривого брата, к которому я привыкла. — Но иногда секреты необходимы. Иногда они защищают людей от острого лезвия правды. — Как Чендлер защищал меня, когда не отвечал ни на один из моих вопросов.

Пока он не понял, что я не сломлена.

— Ты один из них? — я поерзала под одеялом. — Братство, я имею в виду.

— И да, и нет.

Мой взгляд сузился, когда я села, все еще прижимая к груди одеяло и записку. — Это либо да, либо нет. Это не может быть и то, и другое.

— Формируется новая верность. Новое Братство. Я один из них.

Чендлер сказал то же самое: новое Братство.

— И что это новое Братство собирается делать?

— Защищать невинных. Быть голосом для тех, у кого его нет.

Я сглотнула: — Как те девушки.

— Для начала. Да. — Он встал, остановился, чтобы поцеловать меня в макушку, прежде чем подойти к двери. — Мы не пытаемся быть героями. — Чендлер сказал то же самое. — Но иногда даже плохие люди делают хорошие вещи.

— А что насчет хороших людей?

Мое сердце продолжало истекать кровью. За меня. За нас. За отца, которого, как мы думали, мы знали.

— У тебя не может быть куста розы без шипов. Если что-то кажется хорошим, это не значит, что оно не заставит тебя истекать кровью.

Позже в тот день я нашла Сэди в библиотеке. Она свернулась калачиком в углу одного из кожаных диванов с книгой в руках «Граф Монте-Кристо».

Я села на стул напротив нее: — Это одна из моих любимых книг.

Она посмотрела на меня, затем положила книгу на колени лицевой стороной вниз и улыбнулась. Я никогда не понимала, насколько она действительно красива. Ее волосы падали на спину длинными светлыми волнами. Ее кожа была кремовой и гладкой с оттенком розового на высоких скулах. А ее глаза были добрыми и приветливыми, как кристально синие моря.

— И моя тоже.

— Я вижу, как ты иногда разговариваешь с Греем. До этого момента я всегда считала это странным. — Я всегда задалась вопросом, почему такая девушка, как Сэди, вышла замуж за моего отца, если она могла быть с кем-то вроде Грея. Теперь я не была уверена, что она не была очередной молодой девушкой, брошенной в логово змей.

— Я не уверена, что понимаю, о чем ты. — Она надела свою маску и играла свою роль так же, как и я.

— Я знаю, почему Грей приезжает сюда, почему он проводит так много времени в нашем дворце. — Все ее тело заметно напряглось от моих слов. — Все в порядке. Я все знаю. — Я подвинулась, чтобы сесть рядом с ней, затем взяла ее за руку. — Все.

Ее натренированная улыбка, развязав атласные ленты на маске и позволив ей упасть на землю. Она тяжело сглотнула, и на глаза навернулись слезы. Когда-то давно ее мир разрушился, оставив ее одну в темноте. Мы были такими же.

— Эннистон…

Я сжала ее руку и встретилась с ней взглядом.

— Может быть, он сможет освободить и тебя.

Что касается меня, то мне пора было освободиться.

ГЛАВА 51

ГЛАВА 51

Она была повсюду.

Ее запах в моей машине.

Воспоминание о ней на фоне кирпичной стены у задней двери клуба.

В моем кабинете.

Все это затянулось.

Я наконец-то покинул свою квартиру, проведя последние два дня, заказывая французские тосты и глядя через холл в пустую комнату. Я пытался прогнать это дерьмо, но вот оно, ударило меня по члену.

— Так, так. Смотри, что кошка притащила (прим. примерно «кого ветром занесло»), — Лео откинулся на спинку моего кресла, засовывая в рот горячие читос.

— Какого хрена ты делаешь в моем кабинете?

— Мне нужно было уединиться, — он кивнул на свою промежность. — Тогда я услышал знакомое хлюпание небрежного минета. — Кстати, о киске… как поживает моя принцесса?

— Ты серьезно хочешь, чтобы твой член сосали в моем кабинете? — Я обошел стол, отпихивая стул ногами. — И принцесса моя. — Хотя она, вероятно, возненавидит меня после того, как я скажу ей правду.

Лео откинулся назад, его член был полностью эрегирован и покрыт слюной. — Блядь, — он уставился на меня. — У нее есть зубы, придурок. Ты не можешь просто так делать это дерьмо. — Он засунул себя обратно в штаны.

Миниатюрная брюнетка выползла из-под моего стола, вытирая рот тыльной стороной ладони, и мои мысли перескочили на Эннистон. Как она смотрела на меня этими трахающими меня глазами, обхватывая губами мой член.

— Вон, — сказал я девушке, настраиваясь на воспоминания.

Брюнетка посмотрела на Лео. Прости, милая. Он не может тебе помочь.

Он пожал плечами и засунул в рот еще одну читос: — В другой раз.

Она закатила глаза и захлопнула за собой дверь, собираясь уходить.

Лео встал с моего кресла, затем подпер задницей мой стол.

— Соскучился?

— Прошло четыре дня. — Я сел. — Меня не было четыре дня. — Время ни черта не значило. Меня не было в Эннистон всего два дня, а я уже скучал по ней.

— Эй, Карл Миллер приходил, искал тебя. — Он втянул в рот свои оранжевые пальцы в рот, один за другим. — Сказал, что это важно.

Я включил монитор, оживив свой iMac.

— Хорошо. Приведи его сюда. — У каждого была своя цель; более известная как правило «F» (прим. все три слова начинаются на букву «F»).

Топливо (прим. Fuel).

Трахать (прим. Fuck).

Финансы (прим. Finance)

Если вы не подпитывали мою энергию позитивом, не трахали меня и не клали деньги в мой карман, значит, вы мне не нужны.

С тех пор как я увидел бело-голубую вывеску «Миллер и сыновья» на ограде из цепей в тот день, когда я пришел за деньгами, я знал, что у Карла есть цель.

— Понял, босс.

Я чертовски ненавидел, когда он так меня называл. Лео был мне ровней. Я не смог бы сделать и половины того дерьма, которое делал без него.

Он достал свой телефон и сразу же отправил сообщение.

— О, и кстати… — Его бровь изогнулась, а на лице появилась единственная ямочка. — Я залез через черный ход и закрыл этот гребаный порносайт.

— Да, блять.

— Тот другой сайт был именно таким, как я думал. Люди не делали ставки на кофейные столики, если ты понимаешь, о чем я.

Я, блять, так и знал. Они не только эксплуатировали их на сайте, они, блять, продавали их с аукциона.

— Я тоже работаю над тем, чтобы закрыть это дерьмо, но оно большое, чувак. Реально охуенно большое. Как у вас дела, ребята? Удалось найти место?

Я провел рукой по лицу.

— Да. Я расскажу тебе об этом за кружкой пива позже.

— Это хорошо, да?

Я откинулся в кресле, представляя себе Эннистон на коленях передо мной, мою руку в ее волосах и слезы в ее глазах, пока я трахаю ее красивый рот. Моя Маленькая Бунтарка была как черная смола героина. Я никогда не смогу вывести ее из своего гребаного организма.

— Налей бурбон.

Карл Миллер владел одной из крупнейших коммерческих строительных компаний в Нью-Йорке. Любой инвестор с мозгами звонил ему, когда ему нужно было что-то построить. Мой отец владел тонной недвижимости — коммерческой, жилой, он приложил руку ко всем банкам с печеньем. Это была миссия моей жизни — превзойти его. Я уже управлял подпольем. Если бы я смог скупить все новые объекты и, возможно, заполучить некоторые из старых, отец больше не был бы королем Нью-Йорка. Я им буду.

Я заключил сделку с Карлом пару недель назад. Он свел меня со своими инвесторами, чтобы я мог в конечном итоге выкупить их, а я дал ему расширенную кредитную линию за его плохой выбор в ставках на футбольные матчи. Карл отстой. Я имею в виду, он даже отстойно делал ставки. Это была сделка всей жизни.

Поэтому, когда он появился в моем офисе сегодня днем, с мэром под руку, я был на седьмом небе от счастья.

— Я был удивлен, услышав, что вы составляете конкуренцию своему отцу, — сказал мэр, усаживаясь в одно из кресел перед моим столом.

А я был удивлен, что вы отклонили приглашение моего отца на «Индукцию».

Я хотел спросить его, почему.

Но не стал.

Единственным правилом Братства было то, что никто не говорил о Братстве. Тем более что он не должен был знать, что я подслушивал их разговор на гала-концерте. Карл сидел на другом стуле. У него был небольшой шрам на руке, но в остальном, похоже, все зажило нормально. Лео прислонился плечом к дверному косяку, засунув руки в карманы.

— Похоже, я устал ждать своего наследства. — Это была извращенная шутка от моего имени. Поскольку все, кроме меня, папы и мамы, знали, что я был усыновлен. Наследства не будет.

— Я пятнадцать лет ждал, когда кто-нибудь выступит против этих засранцев.

Я полагал, что это ответ на мой вопрос. Хотя мне стало интересно, как много он знает. Я взглянул на Лео. Он ответил на мой взгляд пожатием плеч.

Я не просил мэра рассказывать подробности, но он все равно решил это сделать.

— Там, откуда я родом, политиков нельзя купить. Они не эгоисты. Они служат своей общине, а не своим банковским счетам.

Должно быть, он прибыл с необитаемого острова. Он также должен был ненавидеть Малкольма Хантингтона.

— И прежде чем вы начнете думать, что меня совсем не волнуют деньги, я должен сказать вам, что я инвестор, с которым вы попросили Карла связать вас.

Я поперхнулся и чуть не упал со стула.

Он рассмеялся, затем встал и протянул мне руку: — Мне будет приятно иметь с вами дело, мистер Кармайкл.

Я встал и подал его руку.

— Чендлер, — я улыбнулся. — Просто Чендлер.

Окружной прокурор был в моей команде с первой ставки, которую он заключил со мной. Помогая мне уничтожить Малкольма Хантингтона, он закрепил сделку. Теперь со мной был и мэр. Да, блядь. Сегодня был хороший день.

Я наблюдал, как на панели лифта загораются цифры, одна за другой, вплоть до двадцать одной, с ужасом ожидая момента, когда двери откроются, и я окажусь в пустом пентхаусе. Никогда за миллион долбаных лет я не думал, что буду скучать по ней. Я ни по кому не скучал. Даже по Каспиану, когда этот пизданутый ублюдок прикинулся мертвым и уехал на тропический остров.

Двадцать один зажегся.

Двери открылись.

И мое сердце упало.

На меня сразу же обрушился запах чеснока и помидоров и звук британского акцента, доносящийся через звуковую систему. Эннистон стояла на кухне перед плитой, помешивая соус деревянной ложкой в кастрюле. На ней был один из ее коротких сарафанов, который при движении задирался и почти показывал ее задницу.

Вот блять.

Она кружилась, вертела ложкой в воздухе и покачивала задницей, словно сделала что-то, чем можно гордиться. Совершенно невинно, но сексуально, блядь. Это было то самое дерьмо, из-за которого видео на TikTok стали вирусными.

Наши глаза встретились, и она застыла на месте. Она прикусила губу, вероятно, в знак неуверенности, но все, что она сделала, это заставила меня захотеть прикусить ее тоже.

Она взяла в руки свой мобильный телефон.

— Ты удивишься, насколько лучше ты можешь готовить, когда у тебя под рукой есть интернет.

Я подошел к ней, медленно, как хищник, заставляя ее отступить назад, пока ее задница не уперлась в стойку. Я положил руки по обе стороны, заключая ее в клетку.

— Жаль, что ты не умеешь следовать указаниям, — я прижал свой твердый член к ее животу.

Маленькая жилка запульсировала на ее шее. Я поднес руку к ее горлу и провел подушечкой большого пальца по вене. Ее дыхание сбилось, когда я крепче сжал ее.

Я хотел ее вот так.

Она была нужна мне такой.

И тут моя Маленькая Бунтарка заговорила в ответ.

— Как и ты, видимо. Ты не прочитал мелкий шрифт. Принцессы не подлежат возврату.

Черт, мне не хватало этого рта.

— Я думал, ты меня возненавидишь. — Твой мир перевернулся из-за меня. Я провел рукой по ее щеке.

Она наклонилась навстречу моему прикосновению.

— Я читала твое письмо по меньшей мере сто раз, и каждый раз я думала только о том, как сильно я хочу обнять тебя. Разлука с тобой разъедала меня, я не могла спать, не могла есть, не могла дышать. Я просыпалась посреди ночи и звала тебя по имени, потому что не хотела оставаться одна. Ни хаос, ни темнота, ни боль не имели значения. Я просто нуждалась в тебе. — Ее глаза сверкнули, когда она усмехнулась. — Я не уверена, как это называется, но я уверена, что это противоположность ненависти.

Противоположность ненависти.

Два дня назад я не был уверен, когда увижу ее снова. Теперь она была здесь, и мое сердце, такое же черное, как и было, билось для нее. Я не знал, что это за гребаное чувство, закручивающее узел в моей груди, но я знал, что не хочу существовать в мире, частью которого она не является.

Противоположность ненависти.

Я схватил ее за талию и поднял на стол, раздвинув ее ноги и отодвинув трусики в сторону. Ее киска была уже мокрой и готовой для меня.

— Ты облажалась, Маленькая Бунтарка. Теперь ты моя. И я не собираюсь тебя возвращать. — Я наклонился и зарылся лицом между ее бедер. Она вцепилась в мои волосы и уперлась одной ногой в стойку, широко раскрыв себя для меня. Блять. Да.

Я застонал от ее вида, затем наклонился, чтобы вдохнуть ее запах. Святой Иисус. Я ухватился обеими руками за ее задницу, раскачивая ее тело навстречу моему лицу, пока мой язык щелкал ее клитор. Затем я расправил его и вылизал ее снизу вверх. В моем горле раздался стон. Блять. На вкус она была как соль, специи и рай. Я нуждался в этом. Мне нужен был ее вкус, как воздух.

Я вернулся к ее клитору, рисуя медленные, маленькие круги вокруг него, прежде чем лизнуть ее щель.

Она крепче вцепилась в мои волосы: — Чендлер.

Блять. Мое имя на ее губах было похоже на пение ангелов. Она повернула бедра, прижимаясь ко мне.

— Вот так, детка. Трахни мое лицо.

Ее бедра выгибались и крутились. Она потянула меня за волосы, умоляя о большем. Я погрузил один палец в ее киску, затем два. Смотреть, как они проникают внутрь, как ее стенки плотно сжимают их, было самым сексуальным из всего, что я когда-либо видел. Я придвинулся и прикусил внутреннюю сторону ее бедра: — Я собираюсь пометить тебя везде. Каждый гребаный дюйм.

Она издала громкий стон, когда ее жадная маленькая киска трахала мои пальцы.

— Кончи для меня, Эни. Кончи на мой чертов язык, — сказал я, а затем прижал язык к ее клитору. — Ее спина выгнулась дугой, а руки вцепились в мои волосы. Ее бедра дрожали и трепетали вокруг моего лица, сжимая меня как тиски, когда она с криком кончила. Я погрузил язык еще глубже, впитывая каждую каплю.

— Охуенно идеально. — Она была так чертовски совершенна, когда кончала. Непостижимо, идеально, почти болезненно прекрасна. Я чуть не кончил, просто наблюдая за ней. Без прикосновений. Никакого траха. Только… она. Она сделала это со мной. Я вернул ее трусики на место, оставив ее на столешнице, пока она переводила дыхание. Ее тело вздрогнуло, когда я кончиком пальца коснулся ее чувствительного клитора. Я чуть не сделал это дважды, просто чтобы увидеть, как она дрожит. Мне тоже потребовалась минута, чтобы перевести дыхание. Потребность быть внутри нее царапала каждую клетку моего существа.

— Почему ты вернулась? — спросил я.

— Потому что ты разрушил меня, Чендлер Кармайкл, — она наклонилась вперед и прижалась своими губами к моим. — Ты разрушил меня для любого другого поцелуя, — она облизнула губы и подалась вперед, обхватив меня ногами за талию и притянув к себе. — Ты разрушил меня для любого другого прикосновения, — она потерлась своей скользкой киской о мою эрекцию. — Ты погубил меня для любого другого мужчины.

Я схватил ее за волосы и откинул ее голову назад, чтобы поднести губы к ее горлу.

— У меня нет дворца. Я не могу предложить тебе королевство, — я лизнул ее шею к уху. — Я даже не очень хороший человек.

Она засмеялась, и от этого звука мой член дернулся. — Сказал Аид Персефоне…

Я полагал, что действительно украл ее и утащил во тьму.

Я поднял ее со стойки, обхватив ее задницу обеими руками, пока нес ее к лестнице. К черту еду. Мы поедим позже.

Я смотрел ей в глаза, когда она обвила руками мою шею.

— Величайшая гребаная история любви всех времен.

ЭПИЛОГ

Год спустя

— Если Лео будет продолжать в том же духе, нам понадобится еще один дом, — сказал Линкольн, его голос звучал по громкой связи в моем домашнем офисе.

Он не лгал. Мы разговаривали по телефону во время еженедельного совещания, и я уже двадцать минут записывал заметки в блокнот на спирали.

С тех пор как был уничтожен сайт «Багровый грех», Лео впал в ярость, обшаривая даркнет в поисках всего, что мог найти. Этот ублюдок вынюхивал торговцев людьми быстрее, чем золотоискательница вынюхивает миллионеров. Эннистон всегда умоляла помочь ему, но я не хотел, чтобы она приближалась к этому озабоченному ублюдку. Кроме того, она была занята более важными делами, королевскими делами. О которых я ничего не знал, но мне быстро приходилось учиться.

Каждый раз, когда Лео расправлялся с кем-нибудь из них, мы получали полный дом девушек. Эннистон всегда настаивала на том, чтобы быть в доме, когда мы их забирали. Она ждала нас с великолепной улыбкой, охапкой книг и всем необходимым, чтобы они тоже почувствовали себя принцессами. Мы держали девочек в убежищах, пока их тела и разум не переставали быть сломленными. Некоторым требовалось больше времени, чем другим, даже благодаря консультациям, которые мы предлагали.

Линк и Лирика переехали в Теннесси, чтобы помогать на постоянной основе, при одном условии — дома должны были называться «Священное место».

— Зло никогда не вторгается на священное место, — сказал он.

Я позволил ему высказаться, потому что лучше заткнуть его, чем разозлить. Если бы вы спросили меня, причина была в пирсинге. Тот, у кого в кончике члена торчит кусок металла, просто обязан быть угрюмым.

После третьего дома мы официально стали некоммерческой организацией. Может быть, в наших темных душах все-таки был какой-то свет.

— Эй, Линк, я тебе перезвоню, — сказал я ему, когда лицо моего отца мелькнуло на экране телевизора, висевшего на стене.

Я спустил ноги со стола и выпрямилась в кресле. Где, черт возьми, был пульт? Я включил телевизор, чтобы посмотреть счет, когда работал дома, но громкость оставлял приглушенной. Звук отвлекал. Мне хватало отвлекающих факторов, когда я знал, что Эннистон ходит где-то по квартире, возможно, босиком и в одном из этих платьев, потягивая бокал вина, ее соски проглядывают сквозь ткань, потому что она никогда не носила лифчик. Черт. От этого образа я застонал.

Я открыл верхний ящик и нашел пульт, увеличив громкость как раз вовремя, чтобы услышать, как ведущий новостей говорит.

— Сегодня утром миллионер Пирс Кармайкл был найден мертвым в своем доме на Манхэттене. Согласно заявлению полиции Нью-Йорка, магнат недвижимости повесился, очевидно, покончив с собой. На месте происшествия была найдена записка, адресованная его приемному сыну Чендлеру Кармайклу. В начале этого года Кармайкл ушел с поста генерального директора «Кармайкл Энтерпрайз», а затем объявил о банкротстве, потеряв часть своей собственности, но причина самоубийства до сих пор не известна.

Я выключил телевизор как раз в тот момент, когда зазвонил мой мобильный телефон.

— Я слышал, — сказал я вместо обычного приветствия, которым обычно отвечал своему адвокату, когда он звонил.

— Он оставил вам записку.

— Это я тоже слышал.

— Он также оставил вам дом.

— Он мне не нужен, — я покинул этот дом в восемнадцать лет, поклявшись никогда больше не переступать его порог. — А как же моя мать? — Я использовала этот термин очень вольно.

— О ней заботятся. И я полагал, что вы позволите ей остаться в доме.

— Хорошо, что ты не азартный игрок, Джим. Ты отстой в предсказаниях, — я постучал карандашом по блокноту, делая паузу, чтобы подумать. — Поищите финансовые записи моей семьи и найдите горничную. У меня нет имени, но она работала у моего отца примерно двадцать семь лет назад. Светлые волосы. Зеленые глаза. — Когда эти слова сорвались с моих губ, у меня скрутило живот. Это был первый раз, когда я просила кого-то найти мою мать.

— Хорошо…. — Он протянул это слово, словно ожидая от меня подробностей.

— Выгони мою мать и отдай дом той горничной.

— Чендлер, ты не можешь просто…

Конец разговора.

Я бросил мобильный телефон на свой стол.

— Да, — я выдохнул. — Я могу.

Я откинул голову назад и уставился в потолок.

Его больше не было.

Мой отец был мертв.

Причина самоубийства до сих пор неизвестна.

Я знал.

Шесть месяцев назад он умолял меня остановиться. Перестать строить. Перестать покупать. Перестать расти.

Пятнадцатилетний мальчик, который стоял перед ним и умолял его брать с собой на гольф по воскресеньям, чтобы не пришлось оставаться в этом доме; тот, кто пытался рассказать ему, что происходит, но его игнорировали; кому лгали всю жизнь и относились к нему так, будто он не имеет значения, посмотрел ему в глаза, протянул ему веревку и сказал, чтобы он шел на хрен.

Я сделал это. Я был бомбой, которая упала и взорвала все изнутри.

Я должен был плакать. Разозлиться. Почувствовать что-то. Что угодно, кроме облегчения, которое наполнило мои легкие свежим воздухом. Как можно оплакивать человека, который всю жизнь был призраком? Его присутствие преследовало меня и при жизни. Я не собирался позволить ему мучить меня после смерти.

Дверь со скрипом открылась, и Эннистон заглянула внутрь. Ангел, проверяющий своего дьявола. Босиком, в сарафане, без лифчика. Я знал это. Даже после целого года ежедневного бодрствования рядом с ней, это лицо все еще заставляло мой член напрягаться.

Я никогда не рассказывал ей о ее матери и не собирался. Я не понаслышке знал, как несправедливо перекладывать грехи родителей на ребенка. Это был не ее демон. Это не было ее наказанием. Я потратил впустую достаточно времени на Эннистон из-за мести. Королева была мертва. У меня была моя девочка. Не было необходимости заливать кислотой рану, когда она уже закрыта. Она и так пережила достаточно дерьма со своим отцом.

— Я подумала, что тебе нужно выпить. — Эннистон держала в одной руке бутылку бурбона.

— Ты мне нужна.

Она усмехнулась, проходя через комнату, бутылка болталась между ее пальцами.

— Я пришла с выпивкой.

Я провел ладонью по брюкам, вниз по длине своей эрекции.

— Я бы предпочел, чтобы ты просто кончила (прим. «come», пришла/кончила — игра слов).

Она обошла мой стул, провела кончиком пальца по подлокотнику и спинке, затем взяла в руку мои волосы и откинула голову назад.

— Открой, — сказала она, держа бутылку над моим лицом.

Хорошо, Маленькая Бунтарка. Я подыграю тебе. Пока что.

Я открыл рот, и она наклонила бутылку. Теплая янтарная жидкость потекла как река по моим губам и подбородку. Вниз по горлу и груди. Я открыл рот шире, наслаждаясь мягким вкусом, который вливался мне в рот.

Она поставила бутылку на стол, затем что-то нажала на своем телефоне. Блюзовое вступление к песне Рианны «Love on the Brain» эхом разнеслось по моему кабинету. Какого черта? Она, должно быть, подключилась к моей звуковой системе. Она спланировала это. Вот подлая маленькая дрянь…

Эннистон обошла вокруг моего стола, убрала ноутбук, блокнот, карандаши и положила их на пол.

— Если это твой способ попросить меня трахнуть тебя на моем столе, то ответ «да».

— Это всегда было «да». Рабочий стол. Кухонный стол. Стол в ванной. Это не имело никакого значения. Если ее киска была там, чтобы взять, я брал ее.

У меня, блять, перехватило дыхание, когда она забралась на мой стол на четвереньках, затем опустила локти, наклонившись передо мной. Задница в воздухе, сиськи у моего лица, ее глаза устремлены на меня. Гребаная львица, готовая убивать.

— Ты играешь с огнем, детка. — Я крепко сжал челюсти и поерзал в кресле, борясь с каждым гребаным первобытным инстинктом внутри меня.

Она поднесла палец к моим губам, заставляя меня заткнуться. Заткнуть меня, твою мать.

— Хорошо. Я люблю погорячее, — ответила она с ухмылкой.

А потом она встала и начала танцевать под музыку. Она крутила бедрами в такт, также как она каталась на моем члене. Ее рука скользнула по бедру к низу платья и задрала его над одной ягодицей. Без трусиков. Бляяяять. Я потер свой член через штаны, сильно сжимая его и отталкиваясь от стула, представляя, как зарываю свой член в ее тугую, горячую киску. Она схватила прядь своих волос, смахнув с шеи, и прикусила губу. То, как она двигалась, как закрывала глаза и раздвигала губы, пока ее руки блуждали по ее телу. Она танцевала так, словно я прикасался к ней, словно она чувствовала мои руки на своем теле, мой рот на ее коже, мой член в ее киске. Она танцевала, как одна из моих девушек в клубе. Заметьте: лучше, чем мои девушки в клубе.

Где, блять, она этому научилась? Черт побери.

Я вскочил со стула.

Она прижала крошечную ножку к моей груди, толкая меня обратно вниз.

Мои глаза сузились. О, детка, ты за это заплатишь.

Она повернулась, согнулась в талии, задрала платье и подставила свою идеальную задницу мне в лицо. Ее голова просунулась сквозь щель между ног, а руки пробежались по внутренней стороне бедер.

— Разве это не то, что тебе нравится?

— Ты, то, что мне нравится. — Я встал, бросая на нее взгляд, чтобы заставить меня снова сесть. Она облизала губы и поднесла руку к своей киске, идеальной, гладкой киске, мокрой и готовой. Я отдернул руку и шлепнул ее по заднице. Сильно. Достаточно сильно, чтобы оставить горячий красный след. Затем я разгладил его ладонью, когда приблизил свой рот к ее центру и провел языком от ее клитора до ее задницы. — Я собираюсь трахнуть тебя здесь… — Я провел языком по ее киске, затем вдоль шва ее киски, до самой задницы… — И здесь. — Я дразнил ее дырочку. — Пока я тебя не вытрахаю. — Я снова шлепнул ее по заднице. — Ты слышишь это, детка? — Я впился зубами в нежную плоть между ее бедер. — Я заставлю тебя кричать.

Она слезла со своей сцены, как хорошая чертова девочка, и я не теряя ни секунды, схватил ее за плечи и перегнул через свой стол. Кончики моих пальцев прошлись по ее позвоночнику. Это казалось нежным прикосновением. Но это было не так. Это было затишье перед бурей. Я давал ей время подготовиться. Ее руки схватились за край стола. Она знала.

Я расстегнул брюки и освободил свой член. Моя рука обхватила его основание, когда я задрал ее платье на заднице, круглой, восхитительной заднице, теперь красной от следов моих рук. Одним диким толчком я вошел в нее. Назад пути не было. Животное было освобождено.

— Блять, — вскрикнула она. Толчок. — Чендлер. — Толчок.

— Вот так, детка. — Я намотал ее волосы на кулак и откинул ее голову назад. — Скажи мне, кто, блять, владеет тобой.

Моя другая рука обхватила ее горло, используя мою хватку как рычаг, чтобы уничтожить ее киску. Горячую. Тугую. Влажную. И вся, блять, моя.

Я входил в нее, снова и снова, с неослабевающим напором, выбивая чертово дно каждый гребаный раз. Она кряхтела и стонала, передавая вибрации от своего горла к моей руке. Я сжимал сильнее. Ее крики становились громче.

Лучше этого ничего не было. Ощущение ее пульса, бьющегося в кончиках моих пальцев, ее тугая киска, душащая мой член, звуки ее стонов, заглушающие музыку — гребаный рай. Я не заслуживал ее. Я никогда не смогу заслужить ее. Но она необъяснимым образом была моей.

— Выходи за меня замуж. — Слова вырвались из моего горла и вырвались изо рта прежде, чем я смог их остановить. Я замер на середине толчка.

Она замерла: — Что?

Я наклонился, прижавшись всем телом к ее спине, а затем приблизил свои губы к ее уху.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Скажи всему гребаному миру, что ты моя. — Мне уже было недостаточно требовать ее киску наедине или ставить метки на ее коже там, где никто не мог видеть. Я хотел, чтобы весь мир знал, что она моя. Мне это было чертовски необходимо.

Она сглотнула. Ее горло подпрыгнуло под моей рукой.

Я медленно вышел из нее, оставив кончик, затем снова вошел.

— Возьми мое имя. Надень мое кольцо. — Я прикоснулся к чувствительной коже ее шеи, чуть ниже уха. — Черт, выходи за меня.

Слеза скатилась по ее щеке, когда она кивнула.

— Хорошо.

Я выдохнул и снова вошел в нее, медленно и легко, впервые в жизни.

— Да?

Она снова кивнула.

— Да.

Она сказала «Да».

Черт возьми.

Она сказала «Да».

Эннистон заслуживала большого романтического жеста — рекламного щита на стадионе «Янки» или яркой вывески на Таймс-сквер в канун Нового года. Она не заслуживала предложения из двух слов, в середине траха, но мы были здесь. Я никогда не претендовал на роль героя, и те два медленных толчка, которые я только что ей сделал, были как нельзя более романтичными.

— Антракт окончен, детка. — Я вошел в нее, сильно и быстро. — Время для кульминации. — Ее киска пульсировала и сжималась вокруг меня. Я крепко сжал рукой ее горло, а затем потянул за волосы. Все мое тело дрожало от желания обладать ею. Поставить ей синяки. Разрушить ее. Трахать. Мои яйца напряглись. Мои бедра дергались. Я вытащил свой член из ее маленькой сладкой киски как раз вовремя, чтобы накачать горячими канатами спермы всю ее спину, ее задницу, вниз по ее щели. Мой член пульсировал и бился в одной руке, а другой я раздвигал ее ягодицы, проводя пальцем по сперме и растирая по ее дырочке. Она выгнула спину, когда мой палец коснулся ее.

— Тебе нравится, когда я там, не так ли, детка? — Я размазал свою сперму вокруг ее входа. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя.

— Да, — вздохнула она.

Мы пробовали анальный секс в прошлом. Это не сработало.

Член. Это было благословение и проклятие.

Но я обнаружил, что она принимала его как чемпион, когда я не был полностью твердым.

Я держал основание в руке, обмакнул головку в свою сперму и ее влажность, затем ввел его внутрь. Ее стенки напряглись вокруг меня, и от этого было чертовски трудно не перейти от полутвердого к действительно чертовски твердому. Я потянулся вперед и помассировал ее клитор. Она издала стон, и ее тело расслабилось вокруг меня.

— Блять, — прошептала она. Я вошел в нее, медленно и легко. — Блять, — стонала она чуть громче. С каждым толчком я двигался немного быстрее, проникал глубже, теребил ее клитор сильнее и быстрее. Это была прекрасная гребаная симфония растяжения, пульсации и стонов. А потом она достигла кульминации. Ее тело задрожало, ноги затряслись. Она вскрикнула громко в последний раз. — О, черт, — прежде чем окончательно обмякнуть и потерять дыхание в моих руках.

Я наклонился, чмокнув ее в ухо.

— Ты так охуенно совершенна, когда кончаешь.

Она улыбнулась, и мое гребаное сердце раздулось почти до размеров моего члена.

— Я люблю тебя, Чендлер Кармайкл.

Я откинул волосы с ее лица и любовался ею. Как, блять, мне так повезло?

— Я тоже тебя люблю, Маленькая Бунтарка.

Иногда мы встречаем людей, и наше сердце узнает их сразу, раньше, чем разум. Было какое-то чувство, какое-то волнение глубоко в том месте за пределами наших костей, в самой душе. Моя душа узнала Чендлера в тот момент, когда я впервые увидела его, может быть, даже раньше, когда я бродила по его пентхаусу, пытаясь понять его. Если бы вы спросили Чендлера, он бы сказал, что это невозможно, потому что у него нет души. Но это было неправдой. У него была прекрасная душа, которая защищала всех, кто не мог защитить себя сам.

У каждого злодея была своя история. И какой бы необычной, грязной и темной она ни была, эта история была нашей.

День триста семьдесят первый:

Он влюбился в мою улыбку.

Я влюбилась в его шрамы.

КОНЕЦ

Дорогие наши читатели, благодарим за любовь к нашему каналу и поддержку!

Если у вас возникли вопросы или пожелания — свободно пишите нам t.me/ecstasybooks