ТРИЛОГИЯ ЗАПРЕТНАЯ

1 ЗАПРЕТНАЯ ОДЕРЖИМОСТЬ (МАКС&САША)

2 ЗАПРЕТНОЕ ИСКУШЕНИЕ (МАКС&САША)

3 ЗАПРЕТНЫЕ НАВСЕГДА (МАКС&САША)

Информация

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация без ссылки на группу переводчика строго запрещена. Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Переводчик TG канал themeofbooks — t.me/themeofbooks

1

САША

На мгновение я не могу пошевелиться. Я не могу осознать, что происходит на самом деле, или сопоставить это в своей голове. Я уже слышала выстрелы раньше и видела многое. Большинство из них повергали меня в дикий ужас. Некоторые, вроде того, что я слышала, когда Виктор пустил пулю в голову человеку, который надругался надо мной, заставили меня чувствовать себя лучше. Испытывать облегчение. Даже счастье.

В этом звуке нет ничего хорошего.

Часть меня думает, что у меня галлюцинации. Что я наконец-то полностью сошла с ума. Что все сломалось, когда Макс вышел из библиотеки с кольцом в кармане для другой женщины.

Макс.

Я не знаю, как долго я сидела на полу и плакала, но я знаю, что сейчас он в бальном зале на другом конце дома. Может быть, он уже сделал ей предложение. Адриана, красивая брюнетка, которая никогда не сможет стать угрозой его клятвам, потому что он не хочет ее. Он не любит ее.

Не так, как он хочет и любит меня.

Может быть, у него еще пока не было шанса сделать ей предложение? Но я уверена, что выстрел раздался оттуда. Если я буду сидеть очень тихо, если я не буду двигаться, возможно, все это будет моей фантазией. Может быть, все это кошмарный сон, и я проснусь.

Я думала об этом много раз раньше. Мой психотерапевт называет это механизмом преодоления трудностей. Я думала об этом, когда грубые руки прижимали меня к транспортным ящикам, срывая с меня одежду, когда плоть, к которой я не хотела прикасаться, все равно вторглась в меня. Я думала об этом, когда почувствовала, как кусается кожа на моих бедрах снова и снова, разрывая мою плоть, оставляя на ней рубцы, заставляя меня страдать, гореть и кровоточить. Я думала об этом, когда держала на руках двух плачущих детей в холодной спальне наверху, ожидая, удастся ли мужчинам, которые пришли спасти меня… нас, сделать это. Макс был одним из мужчин, спасших нас. И хотя я знаю, что, если тот выстрел предназначался ему, я, вероятно, ничего не смогу сделать, чтобы спасти его, и хотя я знаю, что я ничего не сделаю против злых людей, которые преследуют его и меня, я все равно с трудом поднимаюсь на ноги. Я чувствую себя выжатой, опустошенной после того, как так сильно и долго плакала. Моя грудь кажется пустой, как будто мое сердце растворилось и вытекало из меня по капле за раз. Я чувствую оцепенение, когда нетвердой походкой направляюсь к двери библиотеки, неуверенная в том, что найду за ее пределами, словно выныриваю из пузыря обратно в мир.

Когда я выхожу в коридор, я слышу крики… Крики. Плач…

Еще один выстрел, еще больше криков. Я чувствую, как отступаю назад, прижимаясь к твердой деревянной стене, мое сердце бешено колотится от страха, который мне почти удалось заставить себя забыть.

Макс бы не хотел, чтобы я пошла этим путем. Он бы хотел, чтобы я сбежала. Спасла себя.

Я могла бы повернуть направо и побежать к входной двери. Я не знаю, куда именно, но я бы пошла в направлении, противоположном насилию. Я знаю, что именно это он бы мне посоветовал сделать.

Но я не могу оставить его.

Мужчины в черных костюмах с пистолетами наперевес несутся по коридору в сторону бального зала. Они не видят и не замечают меня, бледную и спрятанную в тени, вздрагивающую от звуков, которые я слишком хорошо знаю.

Я иду за ними, еле перебирая ноги.

Первое, что я чувствую, стоя в дверях бального зала, это металлический запах крови.

Я знаю ее аромат: резкий, металлический, и то, как он прилипает к горлу и никогда полностью не уходит. Как только вы почувствуете ее запах, горячий и только что разлитый, вы навсегда запомните его аромат. Однажды увидев это, вы никогда не сможете полностью выкинуть зрелище из головы.

Когда я вспоминаю о пролитой крови, я думаю о руках Макса, тянущихся ко мне, и о знании того, что я была в безопасности, там в горах России, как он встал между мной и тем, что меня ожидало, и гарантировал, что это никогда, никогда больше не коснется меня. Я думала, что после этого была в безопасности. Я думала, что Алексей, это последний ужас, с которым мне пришлось столкнуться.

Я была очень, очень неправа.

Я вижу его первым, когда зависаю там. Он стоит посреди танцпола, вокруг него кольцо людей, некоторые упали в обморок, другие держатся друг за друга, третьи стоят там в шоке. Сам зал в беспорядке, столы для фуршета перевернуты, повсюду битое стекло и фарфор, столы и стулья разбросаны и сломаны. И в центре всего этого, перед Максом, лежит тело.

Красное платье. Темные волосы. Рука небрежно вскинута, из-под нее сочится кровь, лишь немного темнее платья, как будто это вовсе не кровь, а просто ткань, растекающаяся по дереву. И там, рядом с ее пальцами, на темном дереве поблескивает забрызганное кровью кольцо с бриллиантом.

Как будто он чувствует мое присутствие, как будто мы не можем находиться в одной комнате без того, чтобы один не знал о присутствии другого, Макс поднимает глаза и видит меня, стоящую в дверном проеме, бледную и дрожащую. Я вижу, как его рот произносит мое имя, но звука не выходит.

Охрана спешит к нему. Он указывает на заднюю часть комнаты. Именно тогда я вижу, что стеклянные двери, ведущие из бального зала наружу, не открыты, а разбиты вдребезги. Стекло повсюду, оно переливается на дереве от света ламп внутри и снаружи, но люди в черном этого не замечают. Они бегут по нему, воздух наполняется хрустом, когда они преследуют источник выстрела, источник крови.

Источник всего, что изменилось за одно мгновение.

Макс присаживается на корточки рядом с телом, и я вижу, как протягивается рука, хватающая его за плечо и поднимающая на ноги. Из моря платьев и костюмов выходит мужчина с бочкообразной грудью, которого я не узнаю, с седыми волосами и жестоким выражением лица. Они слишком далеко, чтобы я могла их услышать, из-за стука моего сердца, грохочущего в ушах, и криков гостей, перекрывающих его, но я вижу, что они спорят. Я вижу, как Макс машет руками, указывая на тело, но, похоже, это вообще ничего не делает, чтобы успокоить мужчину. Я замечаю блеск серебра, когда в его руке из-под куртки появляется пистолет. Ствол внезапно упирается Максу в живот, а рука на плече притягивает его ближе к седовласому мужчине.

Мои ноги двигаются без моего приказа, мир вокруг меня замедляется, когда я врываюсь в комнату, подбегая к Максу. Сейчас это настоящий кошмар, из тех, когда ты должен куда-то добраться, но твои ноги отягощены, когда ты не можешь бежать, когда мир движется так медленно, что невозможно добраться туда вовремя.

Сегодня вечером Макс был одет в кремовую рубашку под темно-серый костюм, один из немногих случаев, когда я видела его не в черном, а в чем-то другом. Я смотрю, как на нем расцветает кровь, когда комнату наполняет звук выстрела, толпа кричит и отшатывается, когда Макс падает на колени рядом с телом в красном платье, его лицо потрясенное и бледное.

Я подхожу к нему как раз в тот момент, когда он рушится на пол, бросаюсь рядом с ним, кладу руки ему на щеки. Я вижу сейчас лицо, прикрепленное к телу, женщину в красном платье.

Адриана Кашиани.

Женщина, с которой ему суждено было обручиться сегодня вечером.

— Нет, — шепчу я, мое сердцебиение отдается в голове, заглушая все остальное. — Нет, Макс! Нет, ты меня слышишь? Ты не можешь умереть рядом с ней. Я прижимаюсь к нему спереди, глажу его волосы, его лицо, чувствуя, как он слабо тянется ко мне и терпит неудачу. — Ты должен был умереть в следующем томе, через пятьдесят лет, когда мы оба будем старыми и седыми. Ты меня понимаешь? Вот как все должно было быть. Мне все равно, что ты сказал раньше. Вот какими мы должны были быть в конце пути.

Я думала, что во мне совсем не осталось слез, но теперь они текут по моему лицу, капая на лицо Макса. Его губы приоткрываются, карие глаза расширяются от шока и боли, но, кажется, он не может издать ни звука.

— Пожалуйста, — шепчу я, мое слово вырывается сдавленным из-за слез. — Последнее, что ты когда-либо скажешь мне, не может быть прощанием. Пожалуйста. Пожалуйста, Макс, пожалуйста…

Я чувствую руки на своих плечах, тянущие меня назад, и я кричу. Это звериный звук, отчаянный и испуганный, мои руки цепляются за Макса, но я недостаточно сильна. Я не вижу, дышит ли он еще, когда меня оттаскивают назад, осталось ли в его широко открытых глазах хоть что-то видящее. Я даже не вижу, кто меня оттаскивает, пока я бьюсь в их хватке, отчаянно желая вернуться к мужчине, которого люблю, убедиться, что последнее, что он видит, это я, а не женщина, которая чуть не украла его у меня.

Я не должна ненавидеть того, кто мертв, но я ненавижу. Я ненавижу ее за то, что из-за нее вообще случилась эта вечеринка, за то, что она была последним человеком, слышавшим голос Макса, за то, что из-за нее он сейчас истекает кровью на полу, потому что я абсолютно уверена, что седовласый мужчина, застреливший Макса, имеет к ней какое-то отношение, что все это как-то связано.

— Нет! — Кричу я это снова и снова, мои каблуки цепляются за дерево, одна туфля срывается, когда меня перекидывают через плечо, кулаки бьют по спине, которую я не узнаю, мускулистые руки, которых я никогда раньше не чувствовала, удерживают меня. Я вижу, как толпа смыкается вокруг Макса и Адрианы, и мое горло уже саднит от криков, голова болит так, словно вот-вот лопнет, но я не могу остановиться.

— Заткни ее, — слышу я рычащий голос позади себя, слова прорываются сквозь мой страх и панику, и я начинаю биться сильнее, пытаясь вырваться.

Только не снова, только не снова, только не снова! Слова проносятся у меня в голове, вытесняя любую логику, любую рациональную мысль. Все, что я чувствую, это ужас, напоминающий мне о том, каково это, быть схваченной, удерживаемой, запертой в клетке, и я не думаю, что смогу вынести это снова.

Особенно в мире, где Макса больше нет.

Шаги обступают мужчину, который перекидывает меня через плечо. Я вижу черные кожаные туфли и темные, тщательно отглаженные брюки. Чья-то рука ложится мне на затылок, когда я пытаюсь поднять голову, чтобы увидеть, кто это, он высокий и сильный, а затем я вижу другую руку со шприцем в ней. Игла блестит на свету, на конце поблескивает капелька жидкости, и крик, который вырывается из меня, не похож ни на что, что я когда-либо слышала. Он вырывается из моего горла, принося боль и привкус крови, и я вырываюсь из хватки сжимающей меня руки, сильно пиная.

— К черту это дерьмо. — Мужчина, держащий меня, внезапно замахивается на меня, швыряя на пол. Мой затылок ударяется о дерево, комната плывет передо мной, тошнотворный водоворот цветов и света, когда я вижу размытые очертания человека с иглой, стоящего на коленях рядом со мной. Жесткая подошва ботинка давит мне на горло, и я стону от боли. — Тебе не следовало так яростно сопротивляться, mia bella, — произносит спокойный голос, который, мне кажется, я узнаю. Но я не могу быть уверена. Я больше ни в чем не могу быть уверена. Все произошло так быстро, минуты, которые растянулись, кажется, в вечность. Когда игла вонзается мне в горло, я ловлю себя на мысли, что надеюсь, что это яд, что это нечто, предназначенное убить меня, положить конец всему этому.

Я больше не могу выносить ни боли, ни страха. Я не могу жить в мире без Макса. И я чувствую, с сокрушительной уверенностью, когда тьма надвигается, чтобы забрать меня, что он ушел.

Я никогда больше не увижу мужчину, которого люблю.

2

МАКС

Я никогда не испытывал такой боли. Я думал, что испытывал. Однажды в детстве я сломал ногу, и эта памятная боль сохранилась во взрослой жизни, в дождливые или холодные дни, напоминая мне о жгучей боли, которая, казалось, разлилась жидкостью по моим венам. Я почувствовал, как пуля скользнула по плоти моей руки, оставляя за собой огонь. Ничто и никогда не могло сравниться с ощущением, когда пуля Эдо Кашиани вошла мне в живот, и с последствиями. Вся последовательность событий кажется гребаным кошмаром, с того момента, как я оставил Сашу, и по сей день.

Я люблю тебя, Саша. Мне нужно, чтобы ты поверила, что это для тебя. Чтобы обезопасить тебя. Что это то, что я должен делать, а не то, чего я хочу…

Мне очень жаль.

Это, блядь, последнее, что я ей сказал. Прощание и извинения, когда я выходил за дверь, чтобы попросить другую женщину выйти за меня замуж. Саша выглядела сломленной, и как я мог ее винить? Как я мог просить ее поверить, действительно поверить, что это был лучший выбор?

Так и было. И все же… все снова пошло наперекосяк.

Каждый шаг, который я делаю все дальше от Саши, направлен на то, чтобы обезопасить ее, и все же кажется, что от этого становится только хуже. Хуже всего то, что Адриана, насколько я знаю, тоже ничего из этого не заслужила. Она была не той женщиной, которую я бы выбрал, не той женщиной, которую я мог бы полюбить, но она была достаточно приятной. Она была продуктом своего воспитания, идеальной дочерью мафии. Элегантная, утонченная, красивая и готовая выполнять требования своего отца. Она была в восторге от того, что он выбрал для нее именно меня, и я не мог винить ее за это. Ей подарили молодого, красивого мужа, который был бы добр к ней, а в этом мире это все равно что выиграть в гребаную лотерею для дочери мафии.

Я видел свет в ее глазах, когда опустился на одно колено, протягивая черную бархатную коробочку, когда произнес слова: Ты выйдешь за меня замуж? Я долго и упорно думал о том, что сказать, зная, что должен добавить какую-нибудь чушь о том, что она сделала меня самым счастливым человеком в мире, о том, какая это была бы честь, но у меня не хватило духу на очередную ложь. Я задал простой вопрос, и выражение лица Адрианы, когда она протянула руку за кольцом, ясно сказало мне, что мои слова не имели значения.

Она была в восторге, сказав да.

И затем, когда ее рука коснулась моей, воздух разорвал выстрел.

Сначала я не понял, откуда это взялось. Я видел только, как она втянула воздух, как расширились ее глаза, как она согнулась пополам, когда потянулась к груди. Я видел расползающееся пятно на ее коже и платье, почти того же цвета, что и мерцающая ткань, то, как она рухнула на пол, когда кольцо выкатилось из ее руки, окровавленное вместе со всем остальным.

Стрелявший был одет в черное, его лицо было закрыто маской. Он выстрелил снова, еще дважды, когда выбегал из комнаты, проломившись через стеклянные двери в задней части бального зала. Какое-то время я не мог полностью осознать, что происходит. Это было похоже на гребаный кошмар… Адриана, выкашливающая остатки своей жизни на полу, скомканной грудой у моих ног… А затем Саша, в дверях бального зала.

Я чуть было не окликнул ее по имени, не крикнул, чтобы она бежала, но в последний момент сдержался. Я не хотел, чтобы кто-то, кто ее не видел, знал, что она там, и делал из нее мишень. Я почувствовал укол сокрушительной вины из-за того, как быстро забыл об Адриане, когда рядом стояла Саша. Я опустился на колени, чтобы посмотреть, дышит ли она еще и можно ли что-нибудь еще сделать.

Именно тогда Эдо рывком поднял меня на ноги.

Даже сейчас трудно завидовать ему в его гневе. Его дочь, его единственная дочь, его единственное дитя, лежала мертвая или умирающая на полу, на вечеринке, устроенной мной в моем поместье по случаю моей помолвки с этой самой дочерью. С его точки зрения, я понимаю, что виноват был я.

Однако выстрел показался мне несколько чрезмерным.

Я даже не понял, что он целится в меня, пока дуло не оказалось прижатым к моему животу. У меня не было времени ощутить его давление, прежде чем он нажал на курок. Казалось, прошла секунда, прежде чем я почувствовал боль, как будто все происходило в замедленной съемке, в кошмаре, от которого невозможно было убежать. Это было похоже на худшую космическую шутку, зайти так далеко, пытаясь уберечь Сашу, защищать ее только для того, чтобы все закончилось вот так. Я упал на пол рядом с Адрианой и обнаружил, что это правда, то, что говорят о жизни, вспыхивающей перед глазами умирающего человека.

Я видел все это снова, и хорошее, и плохое.

Проблески моего детства, аромат нагретых солнцем лоз и вкус распускающегося винограда, мягкий звук голоса моей матери у моего уха, резкий голос моего отца. Мы с братьями толкаемся, мой старший брат берет на себя ответственность, Арт придумывает оправдания тому, почему мы втянули его в неприятности. Утром мы проснулись и обнаружили, что Арт ушел, его комната наполовину убрана, нашим родителям оставлена записка. Ночь, когда я отказался от возможности переспать с девушкой перед отъездом в семинарию, мои руки сомкнулись на ее руках, когда она коснулась моей груди, мягко отталкивая ее назад, аромат ванильных духов, жевательной резинки и теплого тротуара наполнил мой нос. Боль желания, возбуждения и то, каково было загонять это обратно, твердо говорить себе, что это не для меня.

Все воспоминания нахлынули в спешке: день, когда я уехал в семинарию, жесткое дерево скамьи в течение нескольких часов подряд, запах старых библиотечных книг, вкус вина для причастия. Боль, которая пронзила меня, когда я услышал, что мой брат мертв. Ощущение могильной грязи в моих руках, руках моего отца, моей матери. Знание того, что с сбежавшим Артуро я стал всем, что у них осталось.

Неоновый свет в моих глазах, твердый металл пистолета в моей руке, капли дождя на моем лбу. Сила, которая наполнила меня в одно мгновение, выбор между жизнью и смертью другого человека, и то, что я чувствовал, когда выбрал смерть для него. Его кровь порозовела под дождем, на лице застыло выражение ужаса, освещенное неоновым светом переулка.

Первый раз, когда я увидел Сашу, ее голубовато-зеленые глаза, ее рыжеватые волосы, нежность в ее лице, несмотря на все, через что она прошла. Я вспомнил все это в мгновение ока, ощущение ее губ и тела, удовольствие быть к ней так близко, как только может быть близок другой человек, ее аромат, наполняющий мой нос, так сильно, как если бы она была рядом…

…А потом она была там.

Я пытался сказать ей, чтобы она уходила, бежала, чтобы никто не знал, что она значит для меня, чтобы она не подвергала себя опасности, но я не мог говорить из-за боли. Это было так, словно кусок горящего угля застрял у меня в животе, огненные завитки распространились по моему телу, лишая меня дыхания и крови, когда Саша взяла мое лицо в свои ладони и умоляла меня остаться.

Нет. Нет, Макс! Ты меня слышишь? Ты не можешь умереть рядом с ней. Ты должен был умереть рядом со мной, через пятьдесят лет, когда мы оба будем старыми и седыми. Ты меня понимаешь? Вот как это должно было быть. Мне все равно, что ты сказал раньше. Вот какими мы должны быть.

В тот единственный момент я с ужасающей ясностью осознал глубину совершенной мной ошибки. Потому что даже тогда, когда кровь отхлынула от меня рядом с другой женщиной, которую я выбрал, Саша все еще любила меня. Она все еще умоляла меня остаться. Ей было все равно, что я ей сказал, потому что она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что все это была ложь, все это было средством защитить ее, в то время как все это время я должен был позволить ей выбрать самой, как бы она хотела, чтобы я ее защищал. Я понял это слишком поздно, и это ранило сильнее, чем пуля в животе, больнее, чем смерть, обвивающая меня своими щупальцами, чтобы заявить на меня права и потащить вниз.

Хуже того, я не смог сказать об этом ни слова.

Пожалуйста. Последнее, что ты когда-либо скажешь мне, не может быть прощанием. Пожалуйста. Пожалуйста, Макс, пожалуйста.

Я хотел сказать ей сотню вещей, тысячу, но одну больше всего.

Я люблю тебя, Саша.

Но я не мог издать ни звука. Я попытался дотронуться до нее, но двигаться было слишком больно, мои конечности слишком ослабли. А потом, когда чьи-то руки оттащили ее от меня, мне показалось, что я потерял последнее, что удерживало меня на этой земле. Когда ее прикосновение, ее тепло исчезли, я не чувствовал ничего, кроме холода.

Я терпел неудачу и раньше, снова и снова. Я сам, моя семья, мой Бог. Но ничто не могло сравниться с тем, чтобы умереть здесь, зная, что я подвел женщину, которую люблю. Зная, что я никогда не узнаю, что с ней случилось. Зная, что я ничего не смог сделать.

Я боролся с тьмой, но она все равно взяла меня. И самое последнее, что я увидел, было ее лицо.

***

Я не ожидал, что проснусь. Я не знал, будут ли для меня рай, ад или чистилище или, может быть, вообще ничего не будет, если я и все вокруг меня ошибались во всем этом, но мои последние мысли не были о надежде. Когда мои глаза открываются, а руки лежат на прохладных простынях, я не совсем уверен, что это не какой-то трюк загробной жизни.

Боль все еще там, яркая и сверкающая в моих венах. Если бы я был мертв, смог бы я все еще чувствовать боль? Это кажется несправедливым, но если это чистилище или, что еще хуже, ад… что ж, тогда боль может быть частью этого.

Поначалу мне трудно полностью открыть глаза. В комнате полумрак, солнечный свет пробивается сквозь щель в занавесках, и воздух приятно прохладный. Кроме боли, ничто в моих обстоятельствах не кажется мне неприятным. Когда мне удается полностью разлепить слипающиеся глаза, морщась от боли в голове, я понимаю, что нахожусь в незнакомой комнате.

Она маленькая и уютная, в стиле бабушки. Здесь голубые обои в цветочек и белоснежные деревянные панели, картины, вышитые крестиком и акварелью, в рамках и мягкое на вид кресло с наброшенным на спинку вязаным пледом.

Я не знаю, где я. Я не знаю, где Саша. У меня нет никаких воспоминаний о том, что было после, кроме, того последнего взгляда на ее испуганное и визжащее лицо, когда ее оттаскивали от меня. Тогда я потерял сознание, если я на самом деле не умер, и понятия не имею, что произошло дальше.

При попытке выпрямиться мне не хватает воздуха, и я задыхаюсь, из-за сильной боли из моего тела вышибло все дыхание. Она находится в центре моего живота, и когда я полностью просыпаюсь, то понимаю, что я без рубашки, если не считать давления на живот.

Осторожно протягивая руку, я прикасаюсь к своему боку и ощущаю скользкий слой бинтов. Кто-то вытащил меня оттуда, смутно осознаю я. Кто-то подлатал меня. Но кто? Где я нахожусь? Где Саша?

Возможно, я задремал на некоторое время, прежде чем звук шагов в коридоре за дверью снова разбудил меня, и я услышал звук поворачивающейся ручки. Я напрягаюсь, пытаясь придумать какое-нибудь средство защиты, если кто-то войдет в эту дверь с намерением причинить мне боль, но мгновение спустя она распахивается, и, к моему шоку, я вижу, как в комнату входит Джиана.

— Что? — Хриплю я, уставившись на нее, и она одаривает меня слабой тонкогубой улыбкой.

— Это долгая история, — мягко говорит она. — Я рада видеть, что ты не спишь, родной. Мы не были уверены, что ты справишься, хотя бы ненадолго. Тот самый врач, который ухаживал за Сашей, пришел навестить тебя, хотя и запросил за это немалую цену, узнав о том, что произошло в поместье.

— Что произошло после… — Я с трудом сглатываю, мое горло кажется сухим и шершавым, как наждачная бумага.

— Шшш. Не говори слишком много. — Джиана подходит ко мне с бумажным стаканчиком в руке. Она кладет одну удивительно сильную руку мне за голову, помогая немного приподняться, а другой рукой, держа чашку, высыпает несколько кусочков льда мне на язык. — Тебя не было дома уже несколько дней. Мы пытались поддерживать твое питание и следовать указаниям врача, но это было трудно. Мы…

— Где мы находимся?

— У нас с Томасом есть домик для отдыха в нескольких милях от поместья. Один на имя его семьи. — Джиана тихо вздыхает. — Мы не могли вернуться в наш собственный дом. Они бы ожидали этого, пришли бы искать нас… и тебя. Это был лучший выбор, который у нас был. Некоторые из охранников, работавших в поместье, не те, кого человек Кашиани помог тебе нанять, поехали с нами. Они охраняют снаружи.

— Где Саша? — У меня есть еще много вопросов, но я не могу придумать ничего, что я хотел бы знать больше, чем это. — Где она? — Спросил я.

Джиана поджимает губы.

— Я не знаю, родной. Нам так и не удалось это выяснить. Она исчезла прежде, чем мы смогли выяснить, кто ее похитил, кто стоял за этим, и если это был Эдо Кашиани…

Мне не нужно, чтобы она заканчивала предложение. Если бы это был Эдо Кашиани, то ни Джиана, ни Томас ничего не смогли бы сделать. Вполне возможно, что так оно и было. Вот так прижавшись ко мне, Саша ясно дала понять любому, кто потрудился заметить, что я что-то значу для нее, а она для меня. Если бы Эдо хотел продлить свою месть за пределы моей собственной могилы, он мог бы забрать Сашу. Особенно, если он сложит два и два и выяснит, что Саша — это та женщина, которую я пытался защитить, и что она нужна русским, и тогда ему предстоит заключить сделку, и я не сомневаюсь, что он предпримет шаги, чтобы ее заключить. Особенно зная, что это будет прямо противоречить тому, что я пытался сделать.

— Мне жаль, — тихо говорит Джиана, присаживаясь на край кровати. — Я знаю, что она значит для тебя, родной.

Слышать, как она говорит о Саше, как будто Саша мертва, кажется, что это поворачивает лезвие, которое уже кажется, воткнуто у меня в груди.

— Никто ничего не видел?

Джиана качает головой.

— По крайней мере, не из тех, кто все еще находится поблизости, чтобы задавать вопросы. Большая часть твоей личной охраны, как я уже сказала, дежурит здесь посменно. Никто из них не видел ничего, кроме мужчины, оттаскивающего Сашу от твоего тела. Они сказали, что он был одним из охранников, которых ты нанял извне, вот почему мы подумали, что Эдо может быть замешан в этом. Но это все.

— Как тебе удалось меня вытащить?

Джиана криво улыбается мне.

— Твоя личная охрана очень серьезно относится к своей работе. Ты выглядел… — она колеблется.

— Мертвым? — Мрачно подсказываю я, и она кивает.

— Более чем. Им удалось убедить Эдо и остальных позволить им забрать тело. Томас помог очистить помещение, никто из них не знал, что он был простым персоналом, и его присутствия было достаточно, чтобы он смог вынести твое тело оттуда с охраной. Они выяснили, что у тебя все еще был слабый пульс, и мы вытащили тебя оттуда, чтобы доставить сюда. — Она одаривает меня еще одной кривой улыбкой. — На самом деле, это была самая мучительная и волнующая ночь в моей жизни. Я бы предпочла не делать этого снова. Слишком много волнений для этих старых костей.

— Что насчет Артуро?

Джиана поджимает губы, недовольно хмуря брови.

— Никто из нас не видел его. Охрана видела, как он последовал за тобой в библиотеку, видела, как ты вышвырнул его из комнаты в разорванном костюме и с синяком, расцветающим на его челюсти. — Она прищуривает глаза. — Что случилось?

— Он, как обычно, был слишком дерзок с Сашей. — Я стискиваю зубы, мгновенно сожалея об этом, когда боль пронзает мою голову. — Значит, он просто уехал из поместья?

Джиана печально смотрит на меня.

— Я не знаю, родной. Жаль, что я не могу дать тебе больше ответов. Я действительно хочу помочь. — Она протягивает руку и нежно гладит меня по руке. — Теперь, когда ты проснулся, мне нужно приготовить тебе немного супа, чего-нибудь, чего ты пока сможешь удержать в желудке. Тебе нужно выздороветь, иначе ты никому не сможешь помочь.

Я знаю, что она права, но мне никогда не нравилось чувствовать себя беспомощным. Я оставил священничество, то, вокруг чего я строил свою жизнь, потому что мне пришлось что-то делать после смерти моего брата. Я должен был убедиться, что тот, кто забрал у нас моего брата, ответит за это. Я не мог оставаться в Нью-Йорке, притворяясь праведным сыном, исполненным долга сыном, в то время как кровь моего брата взывала к мести. Никто другой не сделал бы этого. И вот, в очередной раз, это должен был быть я. Это то, во что я верил, что помогло мне пережить это тогда и что помогает до сих пор.

Я тоже не могу оставить это без ответа. — Где бы ты ни была, я найду тебя, — мысленно обращаюсь я к Саше, сжимая в кулаки простыни. Тот, кто похитил тебя, заплатит. Тот, кто причинит тебе боль, умрет.

Я пытался придерживаться клятв, которые нарушал снова и снова, пытался заново освятить их, вновь посвятить себя мужчине, которым я когда-то был, но теперь, лежа на двуспальной кровати в комнате для гостей Джианы, беспомощный и потерянный, я вижу, что все, что осталось от этого человека, умерло на полу бального зала. Если я собираюсь спасти Сашу, защитить ее, любить, я не могу цепляться за прошлое.

Пришло время дать новую клятву.

Когда я встану с этой постели, я буду другим человеком. Мужчина, который сломает и пустит кровь любому, кому придется, чтобы найти ее, спасти и удержать.

Или, если она предпочтет, я встану рядом с ней, пока она сделает это сама.

3

САША

Я разочарована, что очнулась.

А потом, еще секунду спустя, я разочаровываюсь в себе из-за того, что испытываю такие чувства: мучительное чувство вины смешивается с тошнотворным осознанием того, что что бы ни было в том шприце, оно не должно было меня убить. Просто вырубить меня ненадолго. Достаточно надолго, чтобы я перестала сопротивляться, чтобы тот, кто меня похитил, мог доставить меня туда, куда они планировали.

Несмотря на все, что я пережила, за все время, которое я потратила, пытаясь исцелиться, за всю терапию, через которую я прошла, я никогда по-настоящему не чувствовала, что хочу умереть. На самом деле, это потрясло моего психотерапевта, когда я впервые начала встречаться с ней. Она не раз спрашивала меня, уверена ли я, что у меня никогда не было никаких мыслей о членовредительстве или самоубийстве. Она снова и снова убеждала меня, что я могу быть честна с ней. Что она не будет думать обо мне хуже из-за этого, что она не отправит меня в психушку, и что комната, в которой я встречаюсь с ней еженедельно, была безопасным местом. В конце концов, ей пришлось смириться с тем, что я говорила правду.

Я всегда была довольна тем, что пережила все это. Я почувствовала себя счастливой, когда Виктор застрелил нападавшего у меня на глазах, когда я смотрела, как его кровь впитывается в древесину доков. Я почувствовала это, когда он увез меня и дал работу в своем доме. Даже в безопасном доме Алексея, даже среди боли и страха, даже когда эта надежда угасла, я на самом деле не хотела умирать. Может быть, в какие-то моменты я желала чего угодно, что могло бы остановить это, даже если бы это была смерть. Но я всегда мечтала об альтернативе, о спасении, о надежде, о будущем.

Даже в худшие моменты моего посттравматического стресса, даже сквозь ночные кошмары, сквозь страхи, что я никогда не смогу иметь нормальных сексуальных отношений, что я никогда никому не доверюсь настолько, чтобы вообще завязать отношения, я верила, что впереди у меня достаточно добра и счастья, чтобы жизнь того стоила. Я никогда не думала о том, чтобы положить всему этому конец, и не желала смерти.

Но на том полу, когда игла вонзилась мне в шею, я хотела именно этого. Я хотела этого с пронизывающей до костей яростью, которая пугала меня. Больше всего на свете в тот момент, кроме как вернуть Макса, я хотела не просыпаться никогда.

Очевидно, что я не получила того, чего хотела.

Комната, в которой я просыпаюсь, такая же роскошная, как и все остальное в поместье Агости, но ясно, что меня там больше нет. Эта комната намного светлее по тону, вся выдержана в роскошных кремовых и пыльно-голубых тонах, от мягкого белого дерева кровати, на которой я лежу, до ковров и текстиля. Шторы плотно задернуты, из-за чего в комнате царит полумрак, но я вижу, что на улице дневной свет.

У кровати стоят часы, старомодный будильник, и они медленно показывают семь утра, я ерзаю в кровати, принимаю сидячее положение и понимаю, что, если не считать пульсирующей боли в голове, в остальном я физически в порядке. Кроме того, на мне все еще надето мое платье с вечеринки, само платье и значительная часть моих рук, предплечий, груди и шеи залиты кровью. Кровью Макса, осознаю я, потрясенная воспоминаниями, и вскакиваю с кровати, стремглав бросаясь к двери слева от комнаты и молясь, чтобы она вела в ванную.

Это так и есть. Я обнаруживаю, что стою на коленях перед унитазом, меня рвет желчью, когда я смотрю на свою покрытую красными прожилками кожу, с которой отслаивается кровь. Тот, кто оставил меня в этой комнате, просто уложил на кровать, а не под одеяло, и понятно почему.

Когда меня вытошнило всем, что могло выйти из моего желудка, слезы потекли по моему лицу, я покраснела и тяжело прислонилась к фарфоровой чаше, смотря на душ. Я хочу, в равных долях, как очиститься, так и… более тревожным, жутким способом… сохранить при себе последние следы Макса, которые у меня есть.

Вид крови вернул меня к тем последним мгновениям, и я без тени сомнения чувствую, что Макса больше нет. Я уже видела умирающего человека раньше, и там не было ничего, что заставило бы меня думать, что Макс выживет. Особенно если учесть, что его убийца стоит совсем по другую сторону. Я не сомневаюсь, что седовласый мужчина скорее выстрелил бы в Макса еще раз, чем позволил бы ему обратиться за помощью. Я видела намерение на лице мужчины, когда он ткнул пистолетом в живот Макса.

Я смотрю вниз, на платье, облегающее мои ноги, и вздыхаю. Это не имеет значения, у меня все равно нет ничего чистого, во что можно было бы переодеться после душа. Мысль о том, что тот, кто держит меня здесь, войдет ко мне, пока я там нахожусь, приводит в ужас.

Вместо этого я поднимаюсь с пола в ванной, останавливаюсь, чтобы открыть кран в раковине и ненадолго зачерпнуть холодной воды в рот, прополоскать и сплюнуть, прежде чем вернуться в спальню. Я заползаю обратно на кровать, сажусь на подушки, чувствуя, как узел страха в моем животе затягивается все туже и туже.

Я чувствую легкое головокружение и усталость, чего и следовало ожидать после того, как я была без сознания и накачана наркотиками в течение нескольких часов или дней. Я пока не знаю, чем именно. К сожалению, это не то чувство, которое мне незнакомо. Я помню те же ощущения, что и тогда, когда меня вытащили из самолета в Нью-Йорке после того, как я несколько раз приходила в себя от наркотиков в промежутке между тем, как меня подобрали на улице, когда мы сели в самолет и когда приземлились.

У меня болит затылок, горло все еще саднит от криков и рвоты, а в висках стучит головная боль. Но в целом, физически я чувствую себя лучше, чем ожидалось для человека, которого похитили.

Эмоционально я чувствую себя гребаной развалиной.

Последнее, что он когда-либо сказал мне, было "прощай", после того как показал мне кольцо, которое собирался подарить другой женщине.

— Тупой… упрямый… мужик! — Я выдыхаю сквозь зубы, безрезультатно ударяя кулаками по кровати по обе стороны от себя. — Почему ты просто не послушал меня?

Он так сильно хотел защитить меня. Он был готов жениться на ком-то другом, взять фамилию, с которой не хотел иметь ничего общего, полностью войти в этот мир и заключать союзы и сделки, и все это во имя моей безопасности. Он был готов сделать так много, вплоть до того, что поставил на кон свою жизнь, а все, чего я хотела, это чтобы мы справились с этим вместе.

Кем бы ни был мой отец, какая бы странная и могущественная семья ни жила где-то там, в чьих жилах течет моя кровь, мне все равно. Я их не боюсь. Я должна бояться, я знаю это, но что они могут сделать со мной такого, чего еще не было сделано? Меня накачивали наркотиками, похищали, продавали, насиловали, били, угрожали и хватали на улице. Единственное, что осталось, это пытать или убить меня, и в этот момент смерть кажется почти милосердием.

Я могла бы жить в мире без Макса, где он все еще существовал. Я могла бы каким-то образом смириться с тем, что со временем нам придется жить своими собственными жизнями, что он был предан чему-то гораздо большему, чем мы были друг для друга. Но я не думаю, что смогу жить в мире, где Макса вообще нет.

Я не хочу.

Я также не думаю, что у меня хватит смелости покончить с этим самой.

В какой-то момент, пока я жду неизбежных шагов, которые скажут мне, что кто-то идет сообщить мне о том, что, черт возьми, происходит, я засыпаю. Мои сны полны Макса, его рук, прикасающихся ко мне, его губ на моих, ощущением, что я снова окружена его безопасным теплом. Сон — это нагромождение образов, ощущений, больше, чем когда-либо. Воспоминания о нашем первом поцелуе, о том, как у него перехватило дыхание, как его руки легли на мои бедра, как он притянул меня ближе, о холодной стойке в ванной подо мной, когда он усадил меня на нее и поцеловал глубже. Я чувствую все это снова, проносясь по своей памяти, каждое прикосновение, поцелуй и вздох тоски в моей постели, и в его постели, и в кабинете, и в библиотеке, во всех тех местах, где мы уступили тому, в чем так сильно нуждались.

Я ловлю себя на том, что жалею, даже во сне, что не было хотя бы одного раза, когда это не входило в наши планы. Где мы не боролись на каждом шагу до тех пор, пока не смогли больше этого выносить. Что хотя бы однажды мы просто были вместе, радостно, без необходимости пытаться сдерживать себя. Даже во сне печаль от того, что у меня никогда не было того, что есть сейчас, находит свой путь внутрь.

Часть сна, которая запоминается больше всего, это первый раз, когда Макс прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу, его руки скользят по мне, как будто я была чем-то, что нужно лелеять, смаковать и боготворить. До появления Макса я никогда не знала, каково это, когда к тебе так прикасаются, и никогда не верила, что найду это. Он дал мне то, чего, я знаю, я никогда больше не найду, и я пытаюсь удержаться там, закрепившись во сне, закрепившись под Максом, когда его тело прижимается к моему, внутри меня, его рот снова находит мой…

Я чувствую, как он внезапно вздрагивает, словно от удовольствия, но затем отшатывается назад с выражением изумления на лице. Я опускаю взгляд, следуя за его взглядом только для того, чтобы увидеть, как кровь расцветает на твердой, гладкой плоти его живота. Кровь стекает на мой голый живот, сначала капельками, а потом целым потоком. Я сжимаю лицо Макса в своих руках, когда кровь заливает меня, слишком много для одного человеческого тела, это приливная волна, пока все… я, кровать, одеяла и простыни, пол под нами… не заливается морем крови.

Он выкрикивает мое имя, зовет меня, умоляет остановить это, но я не могу. Независимо от того, как сильно я прижимаю руку к ране, кровь продолжает хлестать, и я слышу, как снова и снова стучит у меня в голове…

Внезапно я резко просыпаюсь, и снова раздается резкий, уверенный звук. Это стук в дверь, на удивление вежливый для похитителя, в моей голове вообще ни звука. Я дико оглядываюсь по сторонам, наполовину ожидая увидеть поток красного, но единственная кровь, это та, что все еще на моем платье и коже.

— Войдите, — слабо зову я, все еще не оправившись от сна и странности того, что мой похититель удосужился постучать. Я чувствую, что дрожу всем телом. Я сжимаю руки в кулаки, пытаясь унять их дрожь, приподнимаюсь на подушках и поджимаю под себя ноги. Я чувствую, что разваливаюсь на части, но кто бы ни вошел в эту дверь, я не хочу, чтобы они это видели.

Я хочу выглядеть сильной, неунывающей, даже если я этого ни в малейшей степени не чувствую.

Дверь со скрипом медленно открывается. Мне требуется секунда, чтобы осознать, кто стоит там, выглядящий свежо, стильно и привлекательно в своих черных джинсах и футболке, облегающей его мускулистый живот и руки, с зачесанными назад темными волосами, он на мгновение становится так похож на Макса, что мое сердце болезненно сжимается в груди.

— Артуро? Какого хрена ты здесь делаешь?

4

САША

Арт входит в комнату развязной походкой, такой уверенный, что на мгновение я действительно думаю, что он здесь, чтобы спасти меня. Я представляю себе моих похитителей внизу, связанных и вырубленных, и Арта, пробивающегося ко мне, героически, вмешивающегося в последний момент. Он делает это, в надежде, что это завоюет сердце девушки, но этого не произойдет. Не тогда, когда я скорблю о потере Макса, и даже если бы это было не так. Даже если бы Макс был все еще жив и здоров и помолвлен с Адрианой… да покоится она с миром. Но я все равно была бы признательна за его усилия.

Все, что требуется, это чтобы он открыл рот, чтобы разрушить все мои надежды.

— Наконец-то ты проснулась.

У меня слегка приоткрывается рот.

— Что? Как…ты… — Меня захлестывает волна эмоций, в горле встает комок, который поначалу мне трудно проговорить. — Арт, что ты сделал?

Его улыбка такая легкая и непринужденная, какой я ее никогда не видела, и именно тогда я понимаю, что должна была верить Максу с самого начала. Я думала, что отношение Макса к своему младшему брату было просто соперничеством между братьями, старыми ранами и невысказанными обидами, но я ошибалась. Артуро — гребаное чудовище. И я должна была догадаться, я встречалась с достаточным количеством из них.

— Твой брат мертв, — выдыхаю я. — Как ты можешь стоять здесь, ухмыляясь мне…

— У тебя много вопросов, — мягко говорит Арт. — И мы доберемся до них вовремя, mia bella.

Сочно произносимая итальянская нежность возвращает меня прямо в ночь вечеринки, в комнату, которая кружится, когда моя голова взрывается звездами после удара о деревянный пол. Внезапно меня окружило большое количество людей, чтобы различать детали. Я помню голос, который, как мне показалось, я узнала, когда игла вонзилась мне в шею.

Тебе не следовало так яростно сопротивляться, mia bella.

— Ты был там, — прохрипела я, уставившись на него. — Ты…

— Все это продолжается гораздо дольше, чем ты думаешь, Саша. — Говорит Арт, прислоняясь к комоду в дальнем конце комнаты. Между ним и мной значительное пространство, и я бросаю взгляд на дверь, гадая, смогу ли я прорваться к ней теперь, пока она не заперта.

Даже если и могу, я знаю, что это бессмысленно. Даже если я прорвусь, в доме будут другие. Скорее всего, я не выйду за порог. Мне нужно подойти к этому с умом, особенно потому, что я знаю, что на этот раз я не могу рассчитывать на спасение. Макс мертв, факт, от которого мое горло сжимается от горя, а глаза снова наполняются слезами, и я не знаю, много ли он рассказал Виктору, и есть ли у Виктора какие-либо идеи о том, где меня искать. Я даже не знаю, где я сейчас нахожусь. И с тем, что я теперь знаю о своем происхождении, Виктор может решить, что лучше умыть руки. Возможно, теперь я слишком большая обуза, угроза для его семьи. И если бы он сделал такой выбор, защищать их, а не меня, я даже не думаю, что могла бы винить его.

Я бы, наверное, сделала то же самое.

— Изначально это не имело к тебе никакого отношения. — Арт смотрит на меня с выражением, которое почти сочувственно. — Но ты оказалась в центре событий, тебя затянуло во все это. Судя по тому, что я слышал, это происходит с тобой не в первый раз.

— Ты ничего обо мне не знаешь. — Я выдавливаю слова сквозь зубы, заставляя себя выдержать его взгляд, вместо того чтобы отводить глаза.

Арт ухмыляется.

— Я провел свое расследование о тебе, Саша Федорова, не волнуйся. Или, скорее, Саша Обеленская?

Он приподнимает бровь, и я чувствую, что становлюсь еще бледнее.

— Видишь? Я действительно кое-что знаю о тебе. Я знаю многое. Я знаю, что человек Виктора Андреева подобрал тебя в Москве и переправил в Нью-Йорк. Я знаю, что вместо этого ты оказалась в его доме, как раз в то время, когда он начал сворачивать свой бизнес по торговле людьми. Я знаю, что его правая рука совершил разбойничий поступок и захватил в плен нескольких женщин из его дома и семей его союзников, и что мой покойный брат примчался с кавалерией и помог спасти всех вас. Событие, которое, как я полагаю, привело к значительной близости между моим братом и тобой. Я на правильном пути?

— То, что ты знаешь детали, еще не означает, что ты что-то понимаешь.

Арт пожимает плечами.

— Может быть. Или, может быть, детали — это все, что действительно имеет значение, когда дело доходит до дела. Представь, если бы Алексей Егоров знал, кто ты такая, Саша Обеленская. Представь, что он мог бы вытянуть из твоего отца, если бы имел хоть малейшее представление. — Его глаза скользят по мне, оценивая, и я борюсь с желанием отпрянуть в ответ. — Представь, — продолжает он, — если бы Виктор Андреев знал, кто ты такая. Как ты думаешь, взял бы он тебя тогда к себе в дом? Или ты думаешь, что он мог заключить сделку с Обеленским?

— Он бы этого не сделал, — огрызаюсь я в ответ, но даже я слышу, как мой голос дрожит. Правда в том, что я не уверена. Тогда Виктор был другим человеком. Он еще не был тем человеком, который изменил свою жизнь и свой бизнес ради будущего и семьи с женщиной, в которую он влюбился.

Арт снова лениво пожимает плечами.

— Может быть. Может быть, нет. Сейчас это не имеет значения. Важно то, что ты будешь делать дальше, Саша. Это зависит от тебя.

— Каким образом? — Я с трудом сглатываю. — Ты не ответил ни на один из моих вопросов. Я не… я даже не понимаю, как ты можешь быть частью всего этого. Ты просто…

— Младший брат Макса? — Улыбка Артуро становится жесткой и ломкой по краям. — Конечно. Знаешь, Саша, до всей этой чепухи о твоем отце и сумме, которую он мог бы заплатить тому, кто позаботился о тебе, скажем так, или вернул ему, чтобы он мог сам выполнить эту работу, у меня были другие представления о тебе. Я думал, ты поймешь, что Макс — это тупик. Человек, настолько погруженный в свое прошлое и свои идеологические представления о том, кем он был раньше, что он действительно бесполезен для тебя здесь и сейчас, во всяком случае, не для того, чего ты хотела.

— И что? — Огрызаюсь я, скрещивая руки на груди. Немного крови на моей коже сочится, капая на шелковистую юбку моего платья, и я снова чувствую приступ тошноты, который вынуждена подавить. — Я бы выбрала тебя вместо него?

Арт отталкивается от комода и делает несколько шагов ко мне. Я не думаю, что это должно звучать угрожающе, но я все равно отступаю, обхватывая себя руками, когда он приближается.

— Если бы ты была такой умной, какой себя считаешь, ты бы так и сделала. — Его улыбка все еще выглядит хитрой, когда он подходит ближе к кровати. — Мой брат притворялся таким праведным, таким преданным этой семье, но он хотел уйти так же сильно, как и все остальные. Он просто выбрал священство как свой путь, очень подходящий, поскольку он всегда хотел быть таким гребаным мучеником.

Арт бросается вперед, его руки по обе стороны от моей головы, когда он прижимает меня спиной к подушкам. Я не могу остановить быстрый, испуганный вдох, который вырывается тихим писком, или то, как все мое тело напрягается, боль пронзает мои воспаленные мышцы, когда я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Я не хочу показывать страх, но ничего не могу с собой поделать. Это действие пробуждает весь ужас, оставшийся у меня из прошлого, и я отодвигаюсь назад, пытаясь избежать его прикосновений.

— Честно говоря, у меня на самом деле не было никакого интереса к поместью. Я не хочу быть частью этих Семей с их высокомерием и помпезностью, их правилами, обязанностями и способами ведения дел. Даже после смерти нашего брата я собирался оставить это место гнить. Но потом Макс вернулся.

Арт наклоняет голову, его глаза сверлят мои.

— Я не мог позволить ему просто вернуться и забрать все, не тогда, когда он всегда так ясно давал понять, что не хочет быть наследником. Я подумал, что он мог бы передать это мне, если бы знал, что я передумал и хочу этого. Не то чтобы наш отец был особенно добр к нему. Все это было зарезервировано для нашего старшего брата. Но бедный, праведный Макс…

Он насмехается надо мной сверху вниз.

— Всегда остается мучеником до конца. Пожертвовать собой на алтаре долга и все такое. Он скорее возьмет на себя заботу о семье, чем отдаст ее мне, заставит себя играть роль, которую не хочет, чем будет с тобой, женщиной, которая так отчаянно, даже трогательно, хочет его.

Я извиваюсь, пытаясь выбраться из-под него, чувствуя, как мое сердце учащенно бьется в груди, а кожу покалывает холодный пот. Меня так и подмывает плюнуть в его красивое лицо.

— Ты обычно так разговариваешь с женщинами? Потому что я думаю, что у того, кто проводит все свое время в качестве модели в Милане, было бы больше обаяния.

Арт ухмыляется.

— Честно? Обычно мне даже не нужно пытаться. На этот раз я чувствую себя немного оскорбленным из-за того, что мне приходилось так много работать, особенно по сравнению с моим братом. Конечно, почти тридцатилетний девственник не мог быть таким возбуждающем. Он хотя бы знал, куда его всунуть?

Он наклоняется, прижимая меня к подушкам, его губы нависают над моими.

— Доверься мне, Саша.

Тот, кто уложил меня в эту кровать, пока я была в отключке, даже не потрудился снять с меня обувь. Меня это напрягало, когда я чуть раньше ковыляла в ванную, чтобы меня вырвало, но теперь, когда Арт наклоняется, чтобы принять нежеланный поцелуй, я отвожу колено назад и вонзаю пятку прямо в его яйца и отвердевший член, пиная изо всех сил. Вой, который он издает, похож на вой раненого животного. Он отшатывается, хватаясь за себя, его глаза полны яростной боли.

— Ты, сука! — Рычит он, бросаясь на меня. Я отползаю в сторону, но он хватает меня за волосы и дергает назад, нависая надо мной. Он не крупный мужчина, такого же роста и мускулистый, как Макс, но обладает удивительной силой. — По крайней мере, в чем-то ты с моим братом очень похожа, — шипит Арт, его глаза сузились, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Ты, кажется, намерена отказать мне в том, чего я хочу.

Он улыбается мне сверху вниз, выражение его лица теперь жестокое, улыбка холодная и скользкая, как лед.

— Я знал, что есть кто-то, кто хочет похоронить Макса за то, что он сделал с убийцей нашего брата до того, как я приехал в поместье. Я думал, что дам ему шанс поступить правильно, передать поместье мне, вместо того чтобы придерживаться принципов нашего отца. Но он этого не сделал. Я думал, что смогу заставить тебя увидеть свет и пойти со мной, стать мудрее и не увязать во всей этой неразберихе. Но ты этого не сделала.

Наклоняясь, он приближает свое лицо очень близко к моему, губы и нос почти соприкасаются.

— Итак, теперь, Саша, Макс мертв. Я получу то, что хочу. Единственный способ для тебя не закончить так же, как раньше, это отдаться мне.

Его рот прижимается к моему. Это не поцелуй. Это знак, требование, его губы заставляют меня подчиниться. Я извиваюсь под ним, пытаясь снова лягнуться, но он слишком тесно прижался ко мне. Несмотря на боль от моей пятки в его яйцах, его член все еще тверд, и я чувствую, как поднимается еще одна волна тошноты, скручивающая мой живот, когда Арт хватает меня за подбородок рукой, пытаясь заставить мой рот открыться для его языка. Я с силой впиваюсь зубами в его губу. И затем, когда он отшатывается с раскаленной яростью в глазах, я поднимаюсь, меня охватывает тошнота, когда меня рвет желчью ему в лицо.

Трудно чувствовать себя сильной с блевотиной на подбородке, но я все равно смотрю на него в ответ, плюя ему в лицо.

— Пошел ты, — шиплю я. — Ты можешь сделать все возможное, чтобы заставить меня, но я буду сопротивляться на каждом шагу. Ты можешь сделать все, что в твоих силах, и, черт возьми, убить меня. Но я никогда тебе ничего не дам добровольно. Я бы не стала раньше и не буду сейчас, особенно зная… — дыхание застревает у меня в горле, грубое и болезненное. — Зная, что ты помог убить Макса.

Арт отшатывается, его рука бьет меня по лицу с силой, которая отбрасывает меня в сторону, и я вытираю его рукой.

— Отвратительная сука, — рычит он. — Иди, блядь, приведи себя в порядок. Тебе повезло, что я не сказал Эдо, чтобы он делал с тобой все, что ему заблагорассудится, здесь и сейчас.

— Почему бы тебе не пойти и не дать ему добро? — Язвлю я. — Я никогда не собираюсь уступать тебе. Я люблю Макса. Я никогда добровольно не позволю тебе прикоснуться ко мне, гребаное чудовище.

— Мне все равно. — Арт встает с кровати, все еще вытирая лицо. — На самом деле, мне, возможно, больше понравилось бы знать, что я беру тебя силой, в конце концов. Моему брату было бы очень больно, если бы он узнал. Он так старался спасти тебя от людей, которые хотели причинить тебе боль.

Он смеется, его глаза жестоки, когда он смотрит на меня, свернувшуюся калачиком на кровати.

— Я бы не причинил тебе вреда, Саша. Я планировал избаловать тебя, обращаться с тобой как с принцессой, увезти в Милан и показать тебе, что ты выбрала правильного брата, если бы только ты выбрала меня. Но вместо этого ты выбрала этот путь, и я должен признать, что в этом есть определенная прелесть.

Его глаза сужаются.

— Я последний Агости, Саша. Теперь все это мое. И ты тоже.

С этими словами он поворачивается и выходит из комнаты.

5

САША

Каким-то образом мне удается сдерживать дрожь, пока Арт не выходит из комнаты, сердито хлопнув за собой дверью. Мне кажется, что я лежу так очень долго, обхватив себя руками, поворачиваясь на бок, дрожа от слез, бегущих по моему лицу. Все это намного хуже, чем я когда-либо могла себе представить. Я никогда не думала, что Артуро был частью того, что случилось с Максом, или насколько глубоко все это укоренилось. Я утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь разобраться со своим горем, страхом и замешательством, обрести хоть какое-то спокойствие, чтобы решить, что делать.

Почему все эти семьи хотят убивать друг друга и своих собственных детей? Здесь так много насилия. Брат Макса был убит, Макс отомстил из понятной мести, а затем цикл продолжился, и кто-то решил отомстить Максу, местью, в которой Арт решил принять участие, ради денег и власти. Мой собственный отец, намеревается убить меня, чтобы скрыть свои собственные грехи. Может быть, Макс был прав, тупо думаю я, дрожа там, посреди кровати. Может быть, мне следовало убежать из этого мира как можно дальше и быстрее. С уходом Макса здесь для меня больше ничего нет, но я все равно по-настоящему в ловушке, как кролик в силке.

Может быть, мне следовало послушаться Виктора. Я представляю себя снова в Нью-Йорке, находясь эти последние недели в одиночестве в безопасном доме, охраняемом людьми Виктора, изолированной и, вероятно, в безопасности. Если бы я это сделала, был бы Макс все еще жив? Без меня, под его защитой, нуждающейся в ней больше, чем когда-либо после того, как всплыла информация о моем отце, почувствовал бы он необходимость жениться на Адриане? За ним все равно кто-то охотился бы, кто-то, с кем Арт решил работать, но, если бы не отвлекающая вечеринка и раскол в лояльности после того, как Эдо отозвал свою охрану, расстался бы Макс с жизнью? Или он был бы защищен, и ему нужно было беспокоиться только о себе?

Я сведу себя с ума, пытаясь изменить прошлое. Я знаю, что это правда. Я изо всех сил стараюсь не оглядываться в прошлое, не думать о том, что я могла бы сделать по-другому, чтобы не оказаться в том грузовом самолете или на том складе. Выбор, который я могла бы сделать. Но теперь, когда за это расплачиваюсь не только я, мне все труднее убеждать себя, что все это в прошлом. Если бы я осталась, если бы я приняла предложение Виктора о конспиративной квартире вместо того, чтобы просить Макса взять меня с собой, многое было бы по-другому. Максу не пришлось бы так стараться защитить меня, Арт никогда бы меня не увидел, и меня бы здесь не было. Но и многих других вещей тоже не случилось бы.

Никаких дневных прогулок по виноградникам, когда Макс рассказывал мне о своем детстве, никаких дегустаций вин и фильмов, пока мы ужинали вместе на диване. Я бы не почувствовала, как губы Макса скользят по моему телу, когда он прижимал меня к своему столу, или не проснулась бы с ним в его постели. Так много поцелуев и прикосновений, так много моментов, так много воспоминаний, которые все были бы потеряны, если бы я осталась, и я не могу заставить себя пожелать, чтобы они исчезли, даже если в конечном итоге мне станет хуже, чем раньше.

Изменила бы я это, если бы это изменило концовку для нас? Часть меня рада, что я не знаю ответа на этот вопрос, когда я зарываюсь лицом в подушку и даю волю слезам. Я чувствую себя опустошенной горем, раздавленной им. Почти забавно думать, что Арт угрожает мне моей собственной смертью, если я не подчинюсь ему, когда именно его действия, наконец, довели меня до точки, когда я не уверена, волнует ли меня это больше. У меня так много всего в жизни впереди, и я не думаю, что смогу прожить все это, зная, что Макс ушел навсегда.

Когда я проплакала так долго, что у меня еще больше разболелась голова, и все мои слезы высохли, я, наконец, оторвалась от кровати, одеяло теперь было испачкано слезами и кровью в дополнение к желчи, которую я выплевывала на Арта. Я чувствую легкий укол вины, зная, что менять постель придется какому-нибудь бедному домашнему работнику, но больше всего на свете я просто чувствую оцепенение. Я хочу, чтобы все это закончилось, так или иначе.

Душевая кабина такая же роскошная, как я и ожидала. Я знаю, что делает Арт, пытается показать мне альтернативу продолжению борьбы с ним, жизнь, которая соответствовала бы тому, к чему я привыкла жить у Виктора и в поместье Агости… Только на этот раз в качестве его домашнего любимца, его игрушки.

Это не то, чему я когда-либо подчинилась бы. Я чувствую отвращение к себе за то, что вообще когда-либо находила его заигрывания лестными, что я когда-либо наслаждалась его вниманием, даже если меня никогда не интересовало бы ничего, кроме случайного флирта. Я была наивна и думала, что он говорит искренне, хотя и немного властно.

Я была чертовски неправа.

Я остаюсь в душе так долго, как только могу, натирая кожу до розового цвета, включая воду настолько горячую, насколько могу это выдержать. Мне хочется кричать, хочется колотить кулаками и головой по твердым серым каменным плиткам, но я знаю, что это не поможет. Я должна держаться за те крупицы здравомыслия и мужества, которые у меня еще остались, если я собираюсь пройти через это. Если я собираюсь дать отпор и помешать Арту взять то, что он хочет.

Он достаточно ясно показал, что у него вспыльчивый характер. Если я разозлю его достаточно сильно, причиню ему достаточно боли в процессе, он может просто потерять самообладание и убить меня. Это будет не быстро, но это лучше, чем позволить ему заполучить меня. В данный момент я бы почти предпочла, чтобы он передал меня моему отцу. Я не знаю ничего, что стоило бы из меня вытягивать, и русская пуля была бы быстрее, чем быть любимицей Арта или чтобы он забил меня до смерти.

Я опускаюсь на кафельный пол душа под горячую струю, обхватывая руками колени. Я не знаю, как до этого дошло так быстро, когда я размышляла о различных способах своей смерти, находясь в незнакомом месте. Я даже не знаю, кому принадлежит этот дом, уж точно не Артуро, и я не знаю, где я нахожусь.

— Макс, — я тихо шепчу его имя, звук застревает у меня в горле, когда я прижимаюсь лбом к коленям. — Я этого не вынесу. Я не смогу.

Единственный мужчина, которого я когда-либо любила… мертв.

Когда я наконец выхожу из душа, вытираюсь насухо полотенцем и обертываюсь им, я чувствую себя оболочкой от себя прежней. Я оставляю грязное платье на полу, а свои украшения на тумбочке, возвращаюсь в спальню и останавливаюсь в удивлении.

Пока я была в душе, кровать была разобрана и застелена свежим бельем, а в ногах ее лежала стопка одежды. В передней части шкафа также висит платье, длинное и кроваво-красное, на тонких бретельках и с очень низким v-образным вырезом.

Я морщу нос, неуверенная в том, что оно там делает. Когда я подхожу ближе к кровати, то вижу записку поверх стопки одежды, написанную на толстом картоне тяжелым, резким почерком.

Эта одежда для тебя, Саша. Мы с Эдо ожидаем, что ты присоединишься к нам за ужином сегодня вечером в его официальной столовой, надев предоставленное платье. Если, конечно, ты не предпочтешь присоединиться к нам голышом.

Арт

Я беру записку, перечитываю ее еще раз, а затем сжимаю в кулаке и швыряю через всю комнату, стиснув зубы, чтобы не закричать. Все в этом приводит меня в бешенство, своеволие, то, как Арт называет Кашиани по имени, как будто Арт имеет равный статус, намек на то, что я могла бы присоединиться к ним в обнаженном виде, настойчивое требование, чтобы я надела то, что он мне подарил. Даже Макс называл Эдо Доном Кашиани, когда рассказывал мне о приеме, а позже — Эдо Кашиани, но никогда не называл его просто по имени. Это просто еще один пример того, насколько чертовски высокомерен Артуро. Сбросив маску обаяния и лести, я с каждым общением все больше и больше понимаю, почему Макс чувствовал себя именно так.

Я не хочу надевать это гребаное платье, и я определенно не присоединюсь к ним голой. Вместо этого я хватаю одежду с кровати, надевая нижнее белье, джинсы и шифоновую блузку без рукавов. Лифчик мне слишком велик, и после минутного колебания я надеваю его без него. На блузке над моей грудью есть оборка, придающая мне, по крайней мере, некоторую скромность.

Я заползаю на кровать, снова сворачиваясь в клубок, мои мокрые волосы прилипают к щекам. Измученная, я снова проваливаюсь в сон.

***

Я снова просыпаюсь от громкого стука в дверь. Я почти уверена, что это Арт пришел будить меня к ужину, и я сонно приподнимаюсь, вытирая липкие, воспаленные глаза. Моя голова все еще раскалывается, и я ничего так не хочу, как остаться в постели навсегда, но я также не хочу, чтобы он приходил и вытаскивал меня отсюда.

— Я иду! — Рявкаю я, когда стук раздается снова, на этот раз сильнее. Я подхожу к двери, распахиваю ее и, как и ожидалось, на пороге стоит Арт. На нем темно-серый костюм, мало чем отличающийся от того, в котором я видела Макса прошлой ночью, и мой желудок снова переворачивается, хотя сейчас мне нечем на него блевать несмотря на то, что мне хочется этого больше, чем когда-либо, когда я замечаю, что под ним на нем красная рубашка, почти того же цвета, что и платье, которое мне предоставили.

— Ты не одета. — Арт неодобрительно смотрит на меня свысока. — А твои волосы… Ты спала?

— Я не знаю, что еще мне можно делать. Пялиться в стену и размышлять о моей грядущей кончине? Я свирепо смотрю на него. — И я одета. Ты, конечно, знаешь разницу между одетой женщиной и обнаженной, со всем твоим опытом?

Арт ухмыляется.

— Больше, чем ты можешь себе представить. Я выебал на своем пути большую часть Европы, Саша. Уверяю тебя, я видел больше красивых женщин, раздевающихся ради меня, чем ты можешь себе представить.

— Отвратительно. — Я вызывающе вздергиваю подбородок. — Я спущусь к ужину. Но платье не надену.

Арт делает шаг вперед, его тело заполняет дверной проем, когда он опирается на него одной рукой, нависая надо мной. Может, у него и не такой вес, чтобы запугать меня, но он значительно выше меня, и выражение его лица заставляет меня чувствовать себя ничтожеством, как никогда.

— Не веди себя как ребенок, Саша. Надевай платье и жди меня здесь, в холле. У тебя есть десять минут. И сделай что-нибудь со своими гребаными волосами. — Он откидывает спутанную прядь, и мне приходится приложить все силы, чтобы не ударить его по лицу. Не потому, что меня так сильно волнует, что он ответит, а потому, что я, скорее всего, сломаю себе руку. Я понятия не имею, как нанести удар.

— Я проведу расческой по волосам, если это заставит тебя замолчать, — шиплю я на него. — Но я не надену это гребаное платье.

Что-то в его лице мгновенно застывает, появляется выражение такой абсолютной жестокости, что мой желудок сжимается и выворачивается, несмотря на все мои попытки быть храброй. Рука Арта сжимается на моем плече достаточно сильно, чтобы причинить боль, и он с силой вталкивает меня обратно в комнату.

Я приземляюсь плашмя на задницу. Каким-то образом, вопреки всему, мне удается не закричать. Однако боль от удара о твердую древесину пронзает мой копчик и мучительно поднимается вверх по позвоночнику. Прежде чем я успеваю встать, Арт заходит в комнату вслед за мной, захлопывает дверь и щелкает замком. Он стоит там, загораживая дверь, с убийственным выражением лица.

— Я сейчас же кладу конец этому хамству, — рычит он. — Надень платье, Саша.

Каким-то образом мне удается заставить себя подняться из этой недостойной позы на ноги.

— Я сказала нет.

— Я сам раздену тебя и одену, если понадобится, — рычит Арт, его глаза сузились, когда он смотрит на меня. — Я даю тебе последний шанс, Саша. И если ты сделаешь это еще сложнее, я могу раздеть тебя и повести вниз голой, вместо того чтобы предоставить тебе возможность оставаться одетой. Я могу заверить тебя, что и Эдо, и я получили бы огромное удовольствие от этого зрелища.

Я верю ему. Как бы сильно я ни хотела стоять на своем и продолжать сопротивляться, я также знаю, что Арт, в конце концов, сильнее меня. Я могу дать отпор, я могу бить кулаками, пинать и царапать, и я могу сделать так, чтобы он тоже спустился вниз окровавленный. Но я знаю, что пойду с ним, такая же избитая и окровавленная, а если я продолжу его злить, то и голая. Я знаю, что ему понравилось бы унижать меня таким образом.

— Прекрасно, — выдавливаю я из себя. — Выйди за дверь, а я переоденусь.

Арт ухмыляется.

— О нет, mia bella. Я уже давал тебе этот шанс. Ты переоденешься прямо здесь, пока я буду наблюдать и следить, чтобы ты делала так, как я тебе сказал. Кроме того… — Его глаза скользят по мне, и я вижу, как его язык проводит по нижней губе, как будто он представляет, какая я на вкус. От этого у меня снова переворачивается желудок. — Пришло время мне увидеть, чем мой брат был так увлечен, что ради этого нарушил пожизненный обет безбрачия.

Одно это заявление вызывает у меня желание упереться и отказаться. Я не хочу, чтобы кто-то, кроме Макса, когда-либо снова видел меня обнаженной, я ненавижу, что кто-то еще когда-либо уже видел. Но хуже, чем раздеваться перед Артуро в этой комнате, было бы сидеть голой за обеденным столом, вынужденной есть под пристальным взглядом его и еще одного мужчины все это время.

— Сделай это сейчас, Саша, — говорит Арт низким и угрожающим голосом. — Или я сорву с тебя эту блузку, и мне это понравится. Возбуди меня слишком сильно, и мы можем даже пропустить салат.

Я с трудом сглатываю, борясь с болезненным чувством осознания того, что проиграла. Медленно, стараясь не дать слезам навернуться на глаза, я тянусь к пуговице джинсов и расстегиваю молнию вниз. Я сбрасываю их со своих бедер грубым, быстрым движением, выдергивая из них ноги и пытаясь сделать это как можно более несексуальным. Последнее, чего я хочу, это устроить этому мудаку стриптиз.

— Хорошо. — Взгляд Арта скользит вверх по моим ногам, останавливаясь на промежутке между бедрами, задерживаясь на черных хлопковых трусиках, которые мне дали.

— Ты немного худовата, не так ли? Но это не имеет значения. У тебя скоро будут изгибы, которые я хочу. — Он кивает в мою сторону. — Теперь сними блузку.

Я стискиваю зубы, жалея, что не надела бюстгальтер сейчас хотя бы для того, чтобы добавить еще один слой, прежде чем Арт увидит все, чего я не хочу, чтобы он видел. По выражению его лица я вижу, что его терпение на исходе, и когда он поворачивается ко мне, словно желая взять себя в руки, я поспешно делаю шаг назад.

— Я сделаю это, — рявкаю я, хватая подол и стягивая его через голову. Я чувствую прохладный воздух комнаты на своей обнаженной груди, от которого против моей воли напрягаются соски, за мгновение до того, как отбрасываю блузку в сторону и вижу голодный взгляд Арта, сфокусированный на моей груди.

— Прелестно, — выдыхает он. — Просто идеальный размер. То, что я не могу дождаться, чтобы сделать с тобой…

Я проглатываю подступающую тошноту, стискивая зубы, чтобы сдержать ее и слезы. Не показывай слабости, говорю я себе, прокричав это в своей голове. Не позволяй ему видеть, что ты чувствуешь. Веди себя так, будто тебе все равно.

Я подхожу к шкафу, протягивая руку за платьем, но резкий голос Арта останавливает меня.

— Что ты делаешь, Саша?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, смущенная и раздраженная.

— Я надеваю это гребаное платье.

— Пока нет. — Он кивает в сторону моих бедер. — Сними это.

— Что? — Я в ужасе смотрю на него. — Нет, я не буду снимать свои гребаные трусики…

— Саша… — В его голосе слышится явное предупреждение. — Сделай это сейчас, или я сделаю это за тебя.

Это последнее, чего я хочу. Я не хочу быть полностью обнаженной под платьем, но еще меньше я хочу, чтобы руки Арта были так близко ко мне.

— Я ненавижу тебя, — выдавливаю я сквозь зубы, стягивая хлопчатобумажные трусики с бедер. Некоторое время назад я побрилась в надежде, что мы с Максом снова окажемся в постели и ему это понравится, а теперь жалею, что сделала это. Я бы все отдала за какой-нибудь барьер между моей кожей и глазами Арта.

— Мм. — Стон удовольствия, который он издает, вызывает у меня волну отвращения. — У тебя такая хорошенькая киска, Саша. Я позабочусь о том, чтобы трахнуть ее так, как она того заслуживает. — Он кивает в сторону платья. — Если ты будешь хорошей девочкой сегодня вечером и будешь вести себя прилично, мои пальцы не окажутся внутри тебя за обеденным столом.

Он ухмыляется мне, и у меня по коже пробегает холодок.

— Если, конечно, ты не решишь, что хочешь, чтобы они были там. Тогда не стесняйся действовать, Саша. Может быть, я покажу тебя нашему хозяину. Пусть он увидит, как красиво ты кончаешь, когда по твоему лицу текут слезы.

Надеть платье стало легче, чем это было раньше. Я бы надела что угодно, лишь бы снова быть одетой. Я ненавижу стоять обнаженной перед Артом, видеть, как его глаза жадно обшаривают меня, так похожие на глаза Макса, за исключением намерений. Это все равно что видеть перед собой злобное изображение Макса, если бы кто-то попытался нарисовать его по памяти, другого, но все равно достаточно близкого, чтобы это было еще более отвратительно, когда Артуро дает мне понять, как сильно он хочет надругаться надо мной.

Я дергаю молнию вниз, стягивая тонкий шелковистый материал через голову. Я спешу прикрыться, но стараюсь быть осторожной, последнее, чего я хочу, это порвать платье и дать Арту повод в конце концов потащить меня вниз голой.

Он скользит по моему телу, цепляясь за меня во всех правильных или, в данном случае, во всех неправильных местах. Тонкий красный шелк облегает мою грудь и бедра, раскрываясь с обеих сторон до середины бедра. Усиленный v-образный вырез спускается к моим ребрам, выставляя на всеобщее обозрение мои груди с легким изгибом и нижнюю часть их, почему-то сексуальнее, чем если бы я была обнажена. На самом деле, я уже не уверена, что хуже.

Это платье предназначено для женщины, которая хочет, чтобы на нее смотрели, ею восхищались, ее вожделели после. Это совсем не я, и я чувствую себя в этом отчетливо неуютно, тем более, когда Арт делает шаг навстречу мне.

— Повернись, — приказывает он. — Чтобы я мог застегнуть на тебе молнию.

Я больше не хочу спорить. В этом больше нет смысла, по крайней мере, прямо сейчас. Выбирай свою битву, говорю я себе, но это становится сложнее, чем когда-либо, когда пальцы Арта скользят вверх по моей спине, проскальзывая под шелк, чтобы погладить бока моей груди, прежде чем он отводит руки назад, расстегивая молнию.

— Если ты будешь хорошо себя вести, — бормочет он, — я могу показать тебе, насколько хорошим я могу быть для тебя, Саша. Так не обязательно должно быть. Мне нравится боль… — Он скользит рукой вверх по моей груди, ущипнув сосок через шелк, достаточно сильно, что мне приходится прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. — Но мне также нравится доставлять удовольствие. Я с удовольствием сломаю тебя, mia bella, если понадобится. Но я бы наслаждался тем, что ты отдаешь мне себя не меньше.

Он поворачивает меня к себе лицом, и я поднимаю взгляд, собирая всю толику презрения, на какое только способна, на своем бледном лице.

— Тебе бы понравилось и то, и другое только потому, что это отнимает что-то у Макса, — выплевываю я. — Так что, если у меня есть хоть какое-то право голоса, ты меня никогда не получишь. Не добровольно и не насильно. Я не хочу доставлять тебе это удовольствие.

Выражение лица Арта снова становится уродливым.

— Ты так или иначе доставишь мне удовольствие, Саша. Выбирай сама. — Он убирает волосы с моего лица, проводя по ним пальцами. Они больно цепляются за спутанные пряди, и я невольно морщусь. — А смерть действительно лучше?

— Чем трахаться с тобой? Абсолютно.

Он смеется, холодным лающим звуком, когда отступает назад. — Иди причеши волосы. Быстро. Эдо ждет нас.

Я ненавидела мужчину, который изнасиловал меня на складе и украл мою девственность. Я ненавидела Алексея за то, что он сделал со всеми нами, но в данный момент я не уверена, что когда-либо кого-то ненавидела так сильно. Может быть потому, что это самая свежая боль, самая настоящая опасность, но я ненавижу Артуро с такой яростью, что мне кажется, будто от нее я могу разорваться по швам. Я скорее умру, чем позволю ему прикоснуться ко мне. Но я надеюсь, что прежде, чем это произойдет, у меня будет шанс причинить ему боль за то, что он сделал с Максом.

На этот раз я хочу быть тем, кто отомстит.

6

САША

Я едва замечаю окружающий меня дом спускаясь по лестнице, моя рука больно зажата в хватке Арта в локте в насмешку изображающая пару, идущую вместе ужинать. Для меня это вряд ли имеет значение, насколько я понимаю, он выглядит так же, как дома любой другой богатой семьи мафии. Роскошный, дорогой, созданный для демонстрации власти и денег. Я никогда не встречалась с Эдо Кашиани и никогда не собиралась этого делать, но все равно я его уже ненавижу. Макс должен был жениться на его дочери, и хотя я не могу ненавидеть ее, когда она мертва, я вполне могу ненавидеть его.

Когда мы входим в столовую, мужчина, который я предполагаю Эдо Кашиани, уже сидит во главе стола, и мой мир останавливается, когда кусочки встают на свои места. Я уже видела этого седовласого мужчину с бочкообразной грудью за этим столом раньше. В последний раз, когда я видела его, он приставлял дуло пистолета к животу мужчины, которого я люблю, прямо перед тем, как нажать на спусковой крючок. В этот же ужасающий момент я осознаю с тошнотворной волной, что, вероятно, на мне одежда его дочери.

— Ты, — я выдыхаю это слово, чувствуя, как у меня перехватывает горло от эмоций. Я пытаюсь вырваться из хватки Арта, в то время как другая моя рука сжимается в кулак, но Арт удерживает меня там, прижав к себе. — Ты убил Макса!

Эдо смотрит на меня через стол, его лицо спокойно и бесстрастно.

— Я застрелил человека, ответственного за смерть моей дочери, да. Ты, должно быть, совсем новичок в этом мире, если это тебя шокирует, малышка.

Я чувствую холод до мозга костей, как будто я тоже уже труп.

— Макс не виноват, — шепчу я.

— Тогда кто? — Эдо кивает на место справа от себя. — Садись, Артуро. С девушкой.

— Я не собираюсь с тобой ужинать! — Я вырываюсь из объятий Арта, и он отпускает меня только для того, чтобы в мгновение ока протянуть руку и схватить меня сзади за шею клещами.

— Я сорву с тебя это платье и привяжу к этому стулу, пока мы спокойно ужинаем, — рычит Арт. — Ты находишься в присутствии тех, кто лучше тебя, ты, грязное маленькое отродье, и ты закроешь свой рот, пока я не укажу тебе, как им пользоваться.

— Я откушу твой гребаный член, если ты попытаешься.

— Господи. — Эдо массирует переносицу. — Макс был дураком, сделав так много для этой бесполезной соплячки. — Его холодный взгляд скользит по мне, оценивая, но в нем нет того голода, который всегда таится в глазах Арта. — Она прекрасна, но я бы вряд ли подарил ее даже своим охранникам в качестве подарка. Она не стоит таких хлопот.

— Она для меня. — Арт грубо подталкивает меня к моему месту, выдвигая стул и заставляя меня сесть, положив руку мне на шею. — Я буду наслаждаться разрушением того, что мой брат пытался защитить.

— Я могу это понять. — Взгляд Эдо не отрывается от меня. — Но есть вопрос о желаниях ее отца. Он хочет ее смерти, и без преимущества брака с Агости я не склонен сталкиваться лицом к лицу с Обеленским. Максимилиан с трудом убедил меня в этом. Если бы я увидел эту соплячку, я бы, возможно, не согласился. Она обуза.

— Она моя. — Арт прищуривает глаза. — Я расплачусь с Обеленским. Это того стоит, чтобы получить удовольствие от того, чего Макс так сильно хотел. Все, что он хотел.

— Если Максимилиан не был ответственен за смерть моей дочери, то кто, по-твоему, был? — Эдо обращается ко мне, полностью игнорируя Арта, а также женщину, которая входит в комнату, одетая в типичную одежду домашней прислуги, когда ставит перед нами тарелки с супом и заправленным салатом.

Мне приходится приложить все силы, чтобы не выплеснуть горячий суп ни в лицо Эдо, ни в лицо Арту. Все, что меня останавливает на самом деле, это неспособность решить, кому именно.

— Кто бы это ни был, он тот, кто хочет его смерти, — выдавливаю я. Я не хочу принимать его вопросы всерьез, я вообще не хочу участвовать в этом ужине, но если кто-то и может уберечь меня от Артуро, то это Эдо. Это могло бы означать, что меня доставят к моему отцу, и я бы предпочла это. — Тот, с кем Арт объединил усилия, чтобы убить собственного брата из-за денег и титула.

Эдо слабо улыбается.

— Такая невинная. Убийства из-за титула случались и раньше, конечно, из-за денег, и это случится снова. Иногда и за меньшую сумму. Так было со времен Каина и Авеля, и так будет до конца времен.

— Как скажешь. — Я чуть не выплевываю это слово. — Это не делает Макса ответственным за то, что случилось с Адрианой.

Выражение лица Эдо мрачнеет.

— Не смей произносить ее имя за этим столом, — рычит он низким и опасным голосом. — Я не хочу слышать его от тебя, мусор. — Его руки лежат плашмя на столе, когда он наклоняется ко мне. — Максимилиан попросил о помощи. Он попросил у меня силу за спиной, имя моей семьи, мой голос, чтобы другие семьи тоже поддержали его. Все для того, чтобы защитить тебя. — Его губы изгибаются, когда он оглядывает меня с ног до головы. — Какая гребаная трата времени.

Он откидывается на спинку стула, берет ложку и постукивает ею по дереву.

— Я согласился в обмен на брак. Моя дочь вышла бы замуж за некогда могущественное имя Агости, и мы бы вместе вернули ему былую славу. В обмен я оказал бы ему небольшую услугу и выступил бы против Обеленского, если бы он попытался добраться до тебя. На самом деле это было несложно. Но моим твердым условием был брак.

Эдо делает глоток супа, раздумывая, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Максимилиан пытался вывернуться, ссылаясь на целибат священства. Я вызвал его на это, превратив все в шутку. Главарь мафии, глава семьи, соблюдающий целибат? Это неслыханно. Семьям нужны наследники. Конечно, я узнал об этом, потому что все это было ложью.

Он бросает взгляд на Арта.

— Артуро здесь заполнил для меня пробелы.

— Какое отношение все это имеет к тому, что ты убил его? — Выплевываю я. — Он пытался сделать то, что ты хотел! Даже несмотря на то, что это разбило ему сердце…

Эдо раздраженно машет рукой.

— Меня не волнует ни его сердце, ни твое. Я заботился о своей семье. Своей дочери. — Он смотрит на меня, в его взгляде снова тот темный блеск, обещающий мне неприятности. — Адриана оказалась в той комнате из-за него. Из-за того, о чем меня попросил Максимилиан Агости. Ее кровь была на его руках, и я отомстил, как сделал бы любой отец.

Он делает паузу, возвращаясь к своему супу. Мое блюдо все еще нетронуто, поскольку Арт сидит и ест рядом со мной, совершенно не обращая внимания на разговор.

— Теперь у меня в столовой дочь другого мужчины. И я должен задаться вопросом, стоит ли угождать другому Агости такого удовольствия, которое я получил бы, увидев тебя мертвой, зная, что все попытки Максимилиана были напрасны.

— Это тоже самое, — раздраженно перебивает Арт. — Если я возьму ее, это тоже будет напрасно. Он хотел защитить ее.

— Он хотел, чтобы она умерла?

— Я бы сказал, что быть моей игрушкой — это то, что Макс посчитал бы хуже смерти.

— Ты можешь перестать говорить обо мне так, словно меня здесь нет? — Я взрываюсь, мои руки на коленях сжимаются в кулаки. — Мне все равно, что ты со мной сделаешь. Я не собираюсь поддаваться Арту. Я буду сражаться с ним до последнего вздоха.

— Ты предпочла бы получить пулю в лоб, стоя на коленях за русским бетонным зданием? — Эдо поднимает седую бровь, глядя на меня, и каким-то образом, несмотря на мой ужас, мне удается спокойно встретить его взгляд.

— Я бы предпочла что угодно, только не Арта — говорю я ему категорично. — Не важно, что это такое. Даже если это смерть.

— Интересно. — Эдо поджимает губы. — Я больше склонен отдать ее тебе сейчас, Артуро, если она так отчаянно хочет освободиться от тебя.

Блядь. Я изо всех сил стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, не желая, чтобы Эдо увидел, каким холодным шоком для меня являются его слова. Я гребаная идиотка. Он хочет причинить мне боль. Он сделает все, чего я меньше всего хочу.

— Не бросаться в заросли шиповника, — бормочу я себе под нос, и Арт поворачивается, чтобы посмотреть на меня, на его лице явно написано раздражение.

— Что?

— Ничего. — Я натягиваю на лицо натянутую улыбку. — Я просто думаю о том, как сильно мне понравится откусывать твой член.

— Я выбью тебе все зубы до единого, маленькая сучка. — Губы Арта растягиваются, когда он говорит, слова вырываются резкими отрывистыми фразами. — Ты понятия не имеешь, что такое боль. Сразись со мной, и я покажу тебе.

Я никогда не умела хорошо скрывать свой страх, и я никогда не умела переносить боль. Я уступила охраннику на складе, потому что боялась, что он причинит мне боль, если я этого не сделаю, хотя и знала, что наказание за то, что я позволила ему, может быть ужасным. Я призналась Максу в своем самом большом позоре, в том, что умоляла Катерину уступить Алексею, чтобы он прекратил избиение. Но в этот момент я собираю все свое мужество, которое у меня есть, потому что я не хочу, чтобы Арт знал, как я напугана. Я не хочу, чтобы кто-то из них знал. Я хочу быть храброй, потому что это все, что у меня есть. Это все, что я могу сделать, чтобы жертва Макса стоила того, чтобы не дать им понять, что они со мной делают. Я надеюсь, что, если Арт выполнит свои угрозы, у меня хватит сил не умолять его остановиться, что я смогу взять все это в руки и выплюнуть ему в лицо.

— Хватит! — Эдо хлопает ладонями по столу, расплескивая часть моей все еще полной тарелки супа. — Мы примем это решение после нашего ужина. Мы сядем здесь… все мы… и цивилизованно поужинаем. А потом мы пойдем в мой кабинет, и я решу, что нам делать с этой Обеленской.

Странно, когда к тебе обращаются таким образом, именем, которое не похоже на мое. Всю свою жизнь я была Сашей Федоровой и никогда не знала ничего другого. Ничто в этом не похоже на мою личность, на меня, и все же это определит мою судьбу.

Также кажется невозможным сидеть и есть нормальный ужин с двумя мужчинами рядом со мной, которые решат ту же участь. Я здесь бессильна, и на каждую попытку побега или план, который я прокручиваю в уме, откусывая маленькие кусочки от еды, чтобы хоть как-то имитировать поедание, я знаю, что это бессмысленно. Я бы никогда не выбралась из дома, а даже если бы и выбралась, я не знаю, где я. Макс умер, и у меня нет возможности обратиться за помощью.

Что бы ни случилось дальше, я собираюсь довести дело до конца.

Эдо заставляет меня просидеть весь пародийный ужин, вплоть до десерта из шоколадного торта из муки и ягод. Я ничего из этого не пробую, ни суп, ни сырную тарелку, ни блюдо из баранины, ни десерт. Во рту у всего этого вкус картона, маленькие кусочки застревают в горле, хотя я уверена, что все это восхитительно. Я поражена, что вообще могу подавить хоть что-то из этого, но я не хочу злить Эдо еще больше, чем он уже есть, поэтому я делаю все, что в моих силах.

Арт ест, но по его резким, отрывистым движениям я могу сказать, что он сердит, его рот сжат в жесткую, раздраженную линию, как у ребенка, которого предупредили, что у него могут отобрать игрушку. Эдо кажется совершенно невозмутимым, он ест свой ужин с тем же спокойным аппетитом человека, с которым не случилось ничего необычного. Он удовлетворенно хмыкает, когда доедает последний кусочек торта, поднимает салфетку с колен и бросает ее на стол, а затем отодвигается, чтобы встать.

— Пойдем со мной, — хрипло говорит он и поворачивается, чтобы покинуть столовую.

Арт тоже отодвигается от стола, его рука грубо сжимает мой локоть.

— Давай, — рявкает он, поднимая меня и увлекая за собой. Мы в нескольких шагах позади Эдо, и он наклоняется, его губы касаются раковины моего уха. — Не делай никаких гребаных глупостей, — шипит он в мою холодную плоть. — Я — единственный способ для тебя выбраться отсюда живой.

— Я бы предпочла умереть, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, и Арт холодно смеется низким рокочущим звуком.

— Ты говоришь это только сейчас.

Мы следуем за Эдо по длинному коридору к двери, охраняемой охранниками. Они расступаются, когда он открывает дверь, заходят внутрь и включают свет. Он по-прежнему мало что делает для освещения комнаты, кроме тусклого свечения, а насыщенный темный цвет и обстановка комнаты придают ей мрачное ощущение, которое заставляет мое сердце еще глубже проваливаться в желудок. Дверь все еще открыта, и Эдо указывает пальцем на одного из своих охранников. Когда человек в черном заходит внутрь, Эдо кивает мне.

— Наденьте на нее наручники, заткните рот кляпом и усадите на один из этих стульев.

Арт открывает рот, чтобы возразить, но Эдо бросает на него испепеляющий взгляд. Это дает мне минутную надежду, а затем жуткое чувство ужаса охватывает меня, когда я внезапно осознаю, что моя смерть — это лучшее, на что я могу надеяться в этой ситуации.

Охранник хватает меня, не слишком нежно, заламывает мои запястья за спину и туго затягивает их чем-то похожим на тонкую пластиковую застежку-молнию. Я невольно вскрикиваю от силы этого, и он пользуется этой возможностью, чтобы засунуть толстый резиновый ремешок мне в рот, оборачивая его вокруг затылка. Он щиплет меня за волосы, дергая за кожу головы, когда охранник усаживает меня на стул перед столом Эдо, с силой вдавливая в сиденье.

— Спасибо. — Эдо кивает охраннику. — Ты можешь идти.

Когда мы трое снова остаемся одни в комнате, Арт разваливается на сиденье рядом со мной, словно в прямой противоположности тому, как я скрючена в позе, которая с каждым мгновением причиняет все больше боли, Эдо поворачивает экран планшета, чтобы все мы могли это видеть.

Он нажимает на номер, вызывая экран вызова, и в комнате на мгновение воцаряется тишина. Сначала я не уверена, кому он звонит, а потом экран заполняет сурового вида мужское лицо с квадратной челюстью, суровыми голубыми глазами и коротко подстриженными светлыми волосами.

— Скажи Обеленскому, что это дон Кашиани, — резко говорит Эдо мужчине. — У меня здесь девушка.

Глаза мужчины устремляются на меня, в них мелькает намек на любопытство, когда он кивает.

— Я спрошу, может ли он говорить.

Стена за камерой на другом конце представляет собой грязно-кремовый шлакоблок. Что-то в этом скручивает мой желудок от холодного, тревожного страха, когда мы смотрим на это, ожидая, что кто-нибудь вернется. Несколько минут спустя экран становится черным, как будто повесили трубку, и я вижу, как лицо Эдо напрягается. Мое сердце переворачивается, когда я задаюсь вопросом, так ли это, если этот человек, который, по-видимому, мой отец, решил, что ему все равно, что со мной будет, в конце концов, и меня просто отдадут Арту. Затем, как раз в тот момент, когда Эдо собирается выключить планшет, низкий, хриплый голос с русским акцентом заполняет комнату, экран по-прежнему темный.

— Эдо Кашиани?

— Да? — Хрипло отвечает Эдо, его брови подозрительно хмурятся. — Кто это?

— Константин Обеленский. Девушка у тебя?

Девушка. Ни его дочь, ни даже Саша. Конечно, он должен знать мое имя, раз послал людей выслеживать меня, и я знаю, что мне должно быть все равно. Для меня это не должно иметь значения. Но это происходит, внезапно меня охватывает боль, о существовании которой я и не подозревала. Я сижу в оцепенении, впервые слыша голос моего настоящего отца и нутром понимая, что ему наплевать на меня, кроме того, он знает, что от меня избавятся так, как он хотел с того момента, как я начала существовать.

— Откуда мне точно знать, что это Обеленский? — Резко спрашивает Эдо. — Это неправильный способ решения вопроса.

— Тебе просто нужно довериться мне. — В голосе слышатся насмешливые нотки. — Мне не нужно доказывать свою правоту итальянцам. Если вы не заинтересованы в заключении сделки, тогда я просто позабочусь о том, чтобы девушку вернули моим собственным способом, а вы станете побочным ущербом.

— Я ожидаю компенсации за то, что передам ее тебе. Это должно быть лучше, чем просто твое согласие оставить мою семью в покое. Моя дочь мертва из-за этой маленькой сучки, у меня есть свои идеи на ее счет, если нет лучшего стимула, чем это.

— Мы можем обсудить сумму. — Голос Обеленского острый, как нож, режущий и холодный, как холодная сталь. — Но девушка придет ко мне живой.

— У меня есть для тебя предложение получше. — Арт садится, наклоняясь вперед, как будто Обеленский может видеть его и, возможно, он может. Я понятия не имею, на нашей ли стороне камера, и что-то у меня внутри переворачивается при мысли, что мой отец может видеть меня после стольких лет, но я не могу видеть его.

— Кто это? — Спросил он. В голосе Обеленского слышится нотка нетерпения.

— Артуро Агости. Последний наследник семьи Агости. У меня свои счеты с этой девушкой, и я готов щедро заплатить тебе, чтобы ты позволил мне делать то, что я хочу, и забыть о ней. — Жестокая улыбка расплывается по лицу Арта. — Поверь мне, ей это не понравится.

— Пошел ты! — Я пытаюсь кричать из-за кляпа, но из меня вырываются лишь приглушенные звуки. Я поворачиваюсь на стуле, и Арт внезапно встает, его руки крепко ложатся мне на плечи, когда он наклоняется.

— Подумай об этом, — шепчет он мне на ухо. — Ты можешь сколько угодно говорить, что хочешь скорее умереть, чем пойти со мной, Саша, но подумай об этом в реальности. Я поторгуюсь с твоим отцом о твоей безопасности. Я даже позволю тебе жить, и жить хорошо, если ты сдашься мне. Доставь мне удовольствие, и я смогу быть добрым к тебе. Может быть, со временем я даже отпущу тебя на свободу.

Проходит секунда, потом еще одна, и я борюсь с собой, чтобы не расплакаться. Я чувствую себя измученной и подавленной, меня со всех сторон бомбардируют страхом и ужасным выбором, и я чувствую, что начинаю терять свою решимость.

— Я единственный оставшийся Агости, — очень тихо говорит Арт. — Теперь у меня вся власть.

Я была так близка к тому, чтобы сломаться. Я почти подумывала о том, чтобы согласиться, в надежде, что со временем смогу сбежать от него, что мне, возможно, придется терпеть его лишь некоторое время. Но это напоминание о том, что Макс мертв, что причиной всему Артуро, укрепляет мою решимость никогда больше не поддаваться ему.

Не важно, что это значит для меня.

Я поворачиваю голову, кусая руку на своем плече. Это безрезультатно, у меня слишком туго заткнут рот, чтобы по-настоящему укусить, но мои зубы царапают тыльную сторону ладони Арта, и он отдергивается, сильно ударяя меня.

— Ты гребаная идиотка, — шипит он. — Ни на что не годная сучка.

— Я рассмотрю это предложение, — говорит Обеленский ровным и невозмутимым голосом, как будто для него это был обычный день и, возможно, так оно и есть. Что я, блядь, знаю обо всем этом?

— Я попрошу одного из моих людей связаться с вами завтра, — продолжает он. — Чтобы сказать тебе, хочу ли я сам эту девушку и что я готов тебе за это дать или что бы я взял в качестве платы, чтобы оставить ее с тобой. — Он делает паузу. — Если я оставлю ее с тобой, мне понадобятся гарантии, что она мертва, когда ты закончишь.

В комнате воцаряется тишина, и я чувствую, как меня охватывает безнадежность, которой я никак не ожидала. Я думала, что уже смирилась с тем, что умру тем или иным способом, даже надеялась на это, но знание того, что у меня больше нет будущего, просто вопрос о том, сколько часов или дней осталось для меня между настоящим моментом и забвением, и насколько болезненными они могут быть, заставляет меня чувствовать себя опустошенной.

— Отведи ее обратно в ее комнату. — Эдо смотрит на Арта. — Оставь ее в наручниках, чтобы у нее не возникло никаких идей. И… — он прищуривает глаза. — Не насилуй ее. Пока ее отцу не заплатят, и она не станет твоей, ты ни в коем случае не должен к ней приставать. Он может потребовать большей компенсации за любое… удовольствие… если это обнаружится.

Это не такое уж большое облегчение, но это уже что-то, особенно учитывая гневное разочарование, которое я вижу на лице Арта, когда он поднимает меня со стула за запястья. Он ни в малейшей степени не проявляет нежности, когда тащит меня вверх по лестнице, но мне почти все равно. Пока не принято решение о том, что со мной произойдет, ему не позволено причинять мне боль, не так, как я больше всего боюсь. Физическая боль не имеет значения, по сравнению с этим.

Он практически распахивает дверь в мою комнату, подталкивая меня к кровати. Я падаю лицом вниз, и Арт хватает меня за запястья и волосы, швыряет на матрас и переворачивает на спину. На какой-то ужасающий момент мне кажется, что он собирается проигнорировать приказ Эдо и все равно взять меня. Но он просто ухмыляется мне сверху вниз, плотоядно поглядывая, потирая одной рукой перед своих брюк, где я вижу, как бугорок его отвердевшего члена натягивает ткань.

— Не волнуйся, Саша, — напевает он, его голос тошнотворно сладкий, в отличие от его поведения. — Ожидание сделает все только лучше, когда ты наконец будешь у меня. В казне Агости полно денег, и я собираюсь потратить их столько, сколько потребуется, чтобы иметь удовольствие разрушить то, ради чего погиб мой брат.

Он не утруждает себя выниманием кляпа. Он оставляет меня в темноте, связанную резиновым ремнем, который натирает мне губы, и выходит из комнаты.

7

МАКС

Позволить себе исцелиться, прежде чем пытаться выяснить, что случилось с Сашей, это самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать. Я хочу броситься за ней, разорвать мир на части, пытаясь найти ее и убедиться, что она в безопасности. Джиана и Томас оба уверяют меня, что оставшаяся служба безопасности занимается этим. Через два дня после пробуждения, когда я могу говорить более внятно, я немедленно звоню Виктору.

— Ты уверен, что она жива? — Спрашивает Виктор, когда я объясняю ему, что произошло, стараясь ничего не упустить. Сейчас нет смысла что-то скрывать, когда на кону так много.

— Я ни в чем не уверен, — честно говорю я ему. — Я пролежал здесь несколько дней, без сознания, а потом застрял в этой кровати, пока выздоравливал. Я едва мог встать, чтобы посрать.

— Человек, который охотился за тобой из-за того, что ты сделал, чтобы отомстить за своего брата, мертв, — устало говорит Виктор. — Я сам видел доказательство этого. На этом все должно было закончиться, но ясно, что это не так.

— После того, что случилось с Адрианой, Эдо не угрожает моей жизни. И теперь, поскольку Арт, вероятно, предполагает, что я мертв, он предпримет шаги, чтобы завладеть поместьем.

— Ты думаешь, Саша у него?

— Хотел бы я знать, — горячо говорю я Виктору. — Если она жива, у нас есть шанс. Он проявил к ней интерес, а также к тому, чтобы забрать то, что было моим, каковой он ее считал. Если он думает, что может причинить мне боль из могилы, причинив боль ей, он сделает это. Он, конечно, не будет пытаться найти меня или помочь мне. Я уверен, он рад, что я мертв.

— Нет никаких шансов получить помощь от Эдо Кашиани или какой-либо другой семьи, — задумчиво говорит Виктор, потирая рот рукой. — Теперь у нас нет ни малейшего шанса на альянс старого света. За это может быть даже нанесен ответный удар Луке. — Он испускает долгий вздох. — Я не собираюсь бросать тебя, Макс. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя и Сашу. Но публично мне придется на некоторое время дистанцироваться. Надеюсь, ты сможешь это понять.

— Я знаю, как это работает. Если бы Эдо знал, что я все еще жив, он бы закончил работу. Лука и его семья, а также ты и твои близкие не должны страдать из-за этого. Катерина и особенно дети нуждаются в безопасности… — Я качаю головой, чувствуя, как тяжесть всего этого ложится на мои плечи. — Прости, Виктор, — говорю я наконец. — Мне жаль, что я принес все это к твоему порогу.

— Не стоит, — решительно говорит Виктор. — Я знал, чем рискую, когда предоставлял тебе свою защиту, Макс. И у тебя это все еще есть, просто не так публично, как раньше.

Он на мгновение замолкает.

— Потрать время, которое тебе нужно, чтобы выздороветь и снова стать мобильным. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы выяснить местонахождение Саши, и мы будем действовать дальше. Но Макс…

— Да? — Внезапный, мрачный тон его голоса заставляет мой желудок сжаться.

— Тебе нужно подготовиться к тому, что она может оказаться вне нашей досягаемости. Что она, возможно, уже мертва или ее, возможно, отправили к Обеленскому. И если это случилось, Макс…

— Не говори этого. — Узел в моем животе становится все туже, мир вокруг меня сужается.

— Я не могу начать войну с Москвой, Макс. Не из-за этого, не прямо сейчас. То, что я сделал, сменив свой бизнес, было правильным поступком, но во многих отношениях тамошняя старая гвардия видит во мне беззубого медведя, над которым другие насмехаются. Обеленский без колебаний попытается использовать это как предлог для установления своего присутствия здесь и сделает заявку на мою территорию. Я не могу…

— Ты не можешь рисковать своей семьей. Я знаю. — Я с трудом сглатываю, во рту сухо, как бумага. — Я также не могу позволить Саше умереть от рук этого человека. Если она там, то мне придется отправиться за ней.

— Я знаю, — тихо говорит Виктор. — Я бы сделал… и уже сделал, то же самое для Катерины. Если есть способ, которым я могу помочь, не рискуя своей семьей, Макс, я помогу.

— Это все, о чем я могу просить.

Когда звонок завершен, я с некоторым усилием приподнимаюсь, откидываю одеяло, чтобы посмотреть на повязку, обмотанную вокруг моего живота. На ней все еще виден слабый розовый оттенок, там, где наспех зашитая рана немного кровоточила. Каждое движение ощущается как удар ножом в живот, и я знаю, что должен быть здесь, исцеляясь, гораздо дольше, чем я могу себе позволить. Что бы ни обнаружил Виктор, мне придется действовать в соответствии с этим. Что бы это ни значило. И когда все закончится, и Саша снова будет в моих объятиях, все изменится.

Однажды я ушел от нее. Я думал, что это был правильный выбор, что я давал ей свободу и защиту, оберегал ее от опасности, гораздо большей, чем она понимала. Я ошибался. Я только сделал все хуже, и потерял все в процессе.

Игнорируя боль, я заставляю себя свесить ноги с кровати, пытаясь отдышаться от острой, скручивающей боли. Когда я чувствую, что в моих легких снова появился воздух, я заставляю себя подняться на ноги, стискивая зубы при каждом обжигающем шаге, пока направляюсь в ванную. Оказавшись там, я открываю кран с холодной водой и плещу водой на лицо. Я выгляжу бледнее, чем обычно, похудевший и слегка ввалившейся на щеках. Я не выгляжу способным кого-либо спасти, не говоря уже о том, чтобы отправиться в Россию, чтобы встретиться лицом к лицу с братвой Обеленского, чтобы вырвать Сашу из его лап.

Но я не могу оставить ее.

Я хватаюсь за край раковины, разглядывая себя в зеркале. Я мысленно перечисляю все, что я сделал, способы, которыми я потерпел неудачу, и ошибки, которые я совершил. Мои руки в крови.

Я всю свою жизнь старался не быть таким, не быть таким, каким был мой отец, каким является Эдо, какими были все влиятельные люди, окружавшие меня. Теперь ясно, что от этого никуда не деться. Я тот, кто я есть, тем, кем я был рожден, и если годы, которые я провел вне этого, вообще изменили меня, я надеюсь, что это дало мне понимание того, что я должен делать, что это сделало меня человеком, который хочет быть хорошим, и поступать правильно.

Но я не могу позволить этому больше ослаблять меня.

Одежда, в которой я был на вечеринке, давно исчезла, ее заменили спортивные штаны, которые я позаимствовал. У меня почти ничего не осталось из моих вещей, но, возвращаясь к кровати, я замечаю четки, которые были у меня в кармане и лежали свернутыми на приставном столике, вероятно, спасенные Джианой.

Я беру потертые черные бусины, перекатываю их между пальцами. Я знаю схему наизусть, слова, не задумываясь о них. Они — часть меня, жизнь, которую я пытался прожить, мужчина, которым я пытался быть, жертвы, на которые я пошел, чтобы стать кем-то другим, а не тем, кем я должен был быть. Я занял место Арта, но в некотором смысле это было мое собственное спасение.

От этого больше не убежишь.

Я сжимаю бусы в руке, прижимая кулак к груди, закрываю глаза и думаю о Саше.

— Где бы ты ни была, — бормочу я, слова, которые сами по себе являются молитвой и обещанием, — я найду тебя. Чего бы это ни стоило, сколько бы времени это ни заняло, я найду тебя. Я найду тебя и верну домой, и я никогда, никогда больше не покину тебя.

Я шепчу эти слова снова и снова, как литанию, мое сердце колотится под моим кулаком.

— Я подвел тебя. Я потерял тебя. И я сделаю все правильно. Несмотря ни на что.

Я вижу ее в своем воображении ясно, как день, ее мягкие рыжевато-светлые волосы и изящное личико, ее сверкающие глаза, заразительную радость, которую она сохраняла, несмотря на то, как сильно мир пытался ее украсть. Мысль о том, что она, наконец, сломается, что она потеряет это, о том, что мой гребаный брат, Эдо, и Обеленский, и все мужчины, подобные ему, наконец-то превратили ее в оболочку ее прежнего "я", делает меня убийцей так, как я не чувствовал себя со времен Алексея. Тогда я думал, что это слабость. Насилие, которое я чувствовал, потребность резать, крушить и обескровить его, жажда мести, которая была сильнее даже того, что я чувствовал, когда нажал на курок в том залитом неоном переулке и оставил убийцу моего брата истекать кровью на земле. Но то же самое насилие, та же самая потребность, вот что приведет меня в Москву и обратно, если понадобится, чтобы спасти женщину, которую я безумно люблю. Женщину, которой я не заслуживаю. Так мне и надо, если на этот раз именно она уйдет от меня, после того как все будет сказано и сделано. Если она сделает такой выбор, я не буду ее останавливать.

Все, что я могу сделать, это сдержать эту последнюю клятву, в последний раз.

Я найду тебя любовь моя.

8

САША

Я не знаю, как я спала. Кажется невозможным, что мне это вообще удалось несмотря на то, что я была совершенно измотана. Когда я просыпаюсь рано на рассвете, мои руки немеют, плечи и локти болят из-за того, что запястья скручены за спиной. Мои губы натерты из-за кляпа, а челюсть сведена судорогой. Хотя я отчетливо помню другие случаи, когда я была такой несчастной, сейчас мне кажется, что это худшее, что я когда-либо испытывала.

Я знаю, что Арт вернется. Я знаю, что в какой-то момент моя судьба будет решена. Как бы все ни обернулось, конец не будет хорошим. Я просыпаюсь со странным чувством спокойствия по этому поводу, и хотя я знаю, что это может продлиться недолго, даже просто отсутствие страха на некоторое время кажется облегчением.

Все эти годы я так и не узнала, кем я была на самом деле. Конечно, я ничего не помню о своей матери, и мое сердце болит от осознания того, что теперь она мертва. Лучшее предположение, которое пришли в голову Максу и Виктору, было то, что она бросила меня, чтобы попытаться защитить от моего отца, зная, что он придет за ней, если она не вернется без ребенка. Больно думать, что она сделала все это только для того, чтобы в конце концов все провалилось. Я думаю о годах, которые я провела в детском доме в России, переходя из приемной семьи в приемную семью, думая, что оба моих родителя мертвы, хотя на самом деле они были всего в нескольких милях от меня.

Моя мать дала мне мое имя? Она назвала меня Сашей, когда передавала меня из рук в руки, или кто-то другой дал это имя безымянному ребенку? Я пытаюсь представить, чем она могла заниматься все эти годы в своем доме в Москве, и мне интересно, думала ли она когда-нибудь обо мне. Интересно, были ли у нее другие дети, есть ли у меня сводные братья или сестры, о которых я не знаю и теперь, вероятно, никогда не узнаю.

Интересно, возлагала ли она на меня надежды, представляла ли она себе жизнь, в которой я была бы счастлива и где-нибудь далеко от мира, от которого она пыталась меня спасти. Кажется, что так много людей всю мою жизнь пытались спасти меня только для того, чтобы я снова обрекла себя на ту же участь.

Может быть, в конце концов, выбора действительно нет. Возможно, все просто происходит так, как происходит, и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить. В этой идее есть странный покой, даже если она лишает меня всякого чувства свободы воли. Я прокручиваю это в голове, задаваясь вопросом, могу ли я за это зацепиться, когда все это закончится, чтобы сделать это более терпимым. Мне нужно что-то, потому что, насколько я знаю, нет особых сомнений в результате, но между настоящим моментом и тем временем остается много неизвестного.

В доме тихо и неподвижно, и я закрываю глаза, пытаясь вспомнить Макса без грусти. Чтобы вызвать в памяти то время, когда мы оба были счастливее всего, вспомнить, как он улыбался мне на тропинке к озеру за домом Виктора и Катерины, как девочки бежали к нему, какая радость была на его лице. У нас было так много счастья, снова и снова, и я хочу помнить, что в конце это было не самое худшее. Ни прощания, ни его слов о том, что он не может любить меня, ни вида его с кровью, растекающейся по рубашке, ни кольца в его руке для другой женщины. Не самый худший из сделанных нами вариантов.

В конце всего этого я хочу вспомнить только хорошее.

Я думаю, что, несмотря на мой дискомфорт, я ненадолго засыпаю. Меня будит звук открывающейся двери, на этот раз без стука, и я выглядываю из-под ресниц, чтобы увидеть, как Арт входит в комнату. Мое сердце мгновенно замирает. Пусть это будет не потому, что Обеленский решил отдать меня ему за вознаграждение, мысленно умоляю я, лежа очень тихо.

Арт долго стоит у края моей кровати. Я чувствую, как он смотрит на меня сверху вниз, и мое сердцебиение учащается, пульс подскакивает к горлу. Я не знаю, видит он это или нет, но я чувствую, как он тянется к моей голове, развязывает кляп и вытаскивает его у меня изо рта.

Сначала я даже не могу его закрыть. Моя челюсть словно заморожена полуоткрытой, и у меня возникает ужасающая секунда, когда я думаю, что, возможно, никогда больше не смогу закрыть рот. Я слышу, как открывается перочинный нож, и чувствую, как возвращается пробирающий до костей холод страха, но Арт склоняется надо мной, и я понимаю, что он развязывает застежки-молнии.

Возвращающееся кровообращение и чувствительность в моих руках достаточно болезненны, чтобы отвлечь меня от моей челюсти на время, достаточное для того, чтобы я могла двигать ею взад-вперед, пока что-то не отпустит, и я смогу закрыть рот, хотя и с сильной болью.

Арт отступает назад, глядя на меня сверху вниз с едва скрываемым раздражением.

— Это был урок для тебя, — говорит он, когда я морщусь, пытаясь убрать руки назад перед собой. — Такая ночь, как эта, ничто по сравнению с тем, как я накажу тебя за плохое поведение, когда не будет никаких ограничений на то, что я могу с тобой сделать.

— Ты даже не знаешь, получишь ли ты это, — огрызаюсь я в ответ. Слова получаются менее выразительными, чем я надеялась, слегка невнятными из-за моей одеревеневшей челюсти, но в любом случае попробовать приятно.

Рука Арта сжимает мои волосы, откидывая голову назад.

— Послушай меня, малышка, — шипит он. — Это гребаный подарок по сравнению с тем, что ждет тебя в будущем. Я сказал тебе, что буду хорошо к тебе относиться, если ты будешь хорошо себя вести, но ты, кажется, упорно игнорируешь меня, и я могу сделать все намного хуже. Эдо настаивает на том, чтобы позволить тебе спать в этой постели, кормить тебя, убедиться, что у тебя есть одежда. — Словно подчеркивая свою точку зрения, его другая рука сжимает вырез моего платья в кулак, дергая вниз.

Тонкий шелк рвется, как мокрая папиросная бумага, разрываясь в клочья и оставляя меня в одно мгновение наполовину обнаженной. Арт жадно смотрит на меня сверху вниз, его глаза блестят.

— Ты только делаешь себе хуже, маленькая невежественная сучка.

Он отступает назад, качая головой.

— Одевайся, — выплевывает он. — Тебе принесут еду наверх. Когда ты закончишь, у нас назначена встреча с Константином.

— Ты же знаешь, что ты не один из них.

На полпути к двери, когда я произношу это немного яснее теперь, когда моя челюсть начала расслабляться, Арт останавливается и поворачивает голову ко мне.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Эдо, Константин… — я изо всех сил стараюсь подражать его тону. — Ты называешь их по имени, как будто ты один из них, равный им, как будто твое место здесь. Но ты не такой, не больше, чем я. Возможно, и нет, учитывая, кто мой отец. Ты всего лишь мятежный блудный сын, который сбежал и промотал все, что дала ему семья, а затем вернулся, поджав хвост, выпрашивая объедки у более могущественных людей.

Арт в мгновение ока возвращается к моей кровати, его рука на моем подбородке, пальцы впиваются в мои щеки, когда он смотрит на меня сверху вниз со свирепостью, которая заставляет меня думать, что я, возможно, зашла слишком далеко, но я не уверена, что меня это волнует, даже если бы я это сделала. Было приятно сказать это, выплюнуть эти слова в его сторону, и это все удовольствие, которое у меня сейчас осталось.

— Твой Отец пристрелит тебя, как собаку в собственной моче, если ты вернешься в Россию, — рычит Арт. — Ты никому не нужна. Ты для него меньше, чем ничто, а для меня ты просто сосуд, дырка, которую я могу трахнуть, и тело, над которым я могу надругаться, чтобы я мог преподать своему брату урок, который продлится даже после смерти. Заткни свой гребаный рот, пока я не проигнорировал то, что сказал мне Эдо, и снова не заткнул тебе рот кляпом, пока ты пялишься на еду, которую не сможешь есть.

На этот раз, когда он уходит, я ничего не говорю. Я смотрю, как он уходит, каждая частичка меня ноет от дюжины разных болей, и я все еще рада тому, что сказала раньше. Я буду бороться с ним так долго, как смогу, пока драки больше не прекратятся.

Больше некому бороться за меня, кроме меня самой.

***

Когда Арт уходит, я медленно встаю с кровати, морщась, когда заставляю свои онемевшие мышцы снова начать двигаться. На этот раз я без колебаний иду в душ, обещание горячей воды звучит как рай после ночи, проведенной в такой неестественной позе. Я беру с собой одежду, в которой была вчера перед ужином, и кладу ее на стойку, запирая за собой дверь, чтобы, надеюсь, не было шанса, что Арт войдет и увидит меня обнаженной.

В душе я чувствую себя именно так хорошо, как я и предполагала. Трудно долго мыться, когда у меня так болят руки, но я стою под горячей водой так долго, как только могу, позволяя ей намочить меня. Я с болью осознаю, что, возможно, это один из последних раз, когда я делаю это, и это кажется странным. Несмотря ни на что, я никогда не переставала представлять, каково это, знать, что твоя жизнь отсчитывает минуты, секунды, считать время, которое у тебя осталось на такие обычные вещи, как горячий душ. Но если я отдамся Арту, я не сомневаюсь, что он будет отрицать подобные вещи просто потому, что может. А если меня вернут к моему отцу, что ж…

После моей смерти горячего душа точно больше не будет.

Это странное чувство смирения с последним снова охватывает меня. Это стало меньшим из двух зол, и какой бы жуткой и нездоровой я в этом ни была, я не борюсь с этим. Я воспользуюсь любым покоем, который только смогу получить.

Когда я выхожу из ванной, меня ждет еда, и я смотрю на нее, чувствуя, как у меня урчит в животе от голода. Почти забавно, как все обыденное в жизни продолжается, даже когда ты смотришь в лицо смерти. Я все еще могу спать, наслаждаться душем, и я все еще голодна, несмотря ни на что. Еда стала даже вкуснее, чем вчера вечером, без того, чтобы Арт и Эдо смотрели на меня, превращая ее во рту в картонку. Я отшлифовываю все это, прекрасно понимая, что мои блюда, по крайней мере, хорошего качества, вероятно, тоже последние.

Слишком скоро Арт возвращается ко мне.

Как и раньше, он не утруждает себя стуком. Он входит в комнату, хватает меня за локоть и поднимает с края кровати, на которой я сижу.

— Наслаждайся одеждой, пока можешь, — шипит он, выводя меня из комнаты к лестнице. — Думаю, я оставлю тебя голой, как только заберу отсюда.

— Сначала ты должен получить разрешение, — шиплю я в ответ. Я знаю, что каждое мое слово, скорее всего, только злит его еще больше, но на данный момент мне все равно. Я думаю, что если Арт возьмет меня, он превратит мою жизнь в сущий ад всеми возможными способами, которые только может вообразить, независимо от того, что я делаю или не говорю. По крайней мере, я могу вставить пару колкостей в это время.

Он ведет меня обратно в комнату, откуда Эдо вчера звонил, проносясь мимо охранников и толкая меня на стул. Эдо уже сидит за столом и небрежно поглядывает в мою сторону, как будто моя судьба уже решена и он двигается дальше. Мой желудок сжимается, ныряя носом, когда я понимаю, что это вполне могло быть так.

— Надень на нее наручники еще раз, — резко говорит Эдо. — Ты можешь пока не всовывать кляп, но придержи язык, мусор, или я передумаю.

Этому я действительно подчиняюсь. Моя челюсть все еще болит, зубы кажутся нежными, а губы натерты. У меня нет желания повторять этот опыт, даже ради удовольствия отстреливаться от своих похитителей. Боль пронзает мои протестующие мышцы, когда входящий охранник застегивает мне на запястьях еще один ремень на молнии, по крайней мере, чуть менее грубо, чем тот, что был вчера. Я заставляю себя не издавать ни звука.

— Звонок от Обеленского должен поступить с минуты на минуту. Сядь, Артуро, — добавляет он почти запоздало, его внимание все еще сосредоточено на бумагах перед ним, а не на нас, как будто мы не более чем раздражающая задача в списке дел, с которой он хочет покончить.

Арт плюхается на стул рядом со мной, выглядя таким же раздраженным. Все в его манерах и отношении отвратительно по-детски, и я снова ненавижу себя за то, что так долго этого не замечала. Я так сильно хотела, чтобы Макс был счастлив, чтобы Арт вернулся домой действительно как член семьи, чтобы Макс увидел, что возвращение к своей старой жизни или ее подобию, не обязательно должно быть таким уж плохим. Я так сильно хотела, чтобы Арт был подлинным, пусть и немного властным и деспотичным с заигрыванием, что проигнорировала все красные флажки, развевающиеся перед розовыми очками, которые я носила.

Когда раздается звонок, я слегка подпрыгиваю, мое сердце подскакивает к горлу. Страх, который мне удавалось сдерживать, возвращается, пульсируя по моим венам, и все, что я могу сделать, это оставаться неподвижной и молчаливой, зная, что через несколько мгновений я узнаю свою судьбу. Экран снова потемнел, слышен только голос.

— Кашиани. — Обеленский прочищает горло, на мгновение замолкая. — Я принял свое решение.

— И? — Эдо выглядит раздраженным драматизмом, он спешит поскорее покончить с этим. — Ты хочешь, чтобы ее доставили тебе с оплатой моего времени и хлопот, или ты готов позволить Агости заплатить тебе за удовольствие самому помучить девушку?

— Я хочу, чтобы ее доставили ко мне, чтобы я мог убедиться, что она мертва. Никаких игр, никаких возможностей в противном случае. Семьсот пятьдесят тысяч переведены тебе. Сегодня вечером ее посадят на самолет.

Мир вращается вокруг меня, вздрагивает и останавливается. На мгновение я больше ничего не слышу. Арт вскакивает со своего места, хлопает ладонями по столу Эдо и кричит что-то, что я должна была бы отчетливо слышать, но это звучит как эхо в дальнем коридоре. Все кажется шатким, танцующим у меня перед глазами, когда то, с чем, как я думала, я смирилась, обрушивается на меня.

Самолет, сегодня вечером. Я, мертва. Семьсот пятьдесят тысяч за беспокойство.

В голосе Обеленского нет ничего, что указывало бы на то, что он блефует, шутит или намерен сделать со мной что-то еще, как только я окажусь там. Его речь была ровной, как у человека, принявшего решение. Он хочет моей смерти. Смерти.

Окончательность этого накатывает на меня головокружительной волной тошноты, и я чувствую, что наклоняюсь, не в силах удержаться на ногах со скованными за спиной руками. Я откидываюсь на спинку стула, смутно видя, как Арт все еще кричит на Эдо, практически перелетая через стол. Эдо отшатывается, вставая, и я вижу, как звонок заканчивается, когда Эдо что-то кричит в сторону двери в тот самый момент, когда Арт поворачивается ко мне.

Он начинает хватать меня, но охранники Эдо уже движутся. Даже в таком ужасе, как я, от осознания того, что надо мной нависла реальность моей судьбы, есть что-то безмерно приятное в том, что охранники Эдо вытаскивают Арта из комнаты, пока он борется и кричит, пытаясь освободиться от них.

Дверь за ними с грохотом закрывается, и Эдо выходит из-за стола, протягивая ко мне руки. Я вздрагиваю в ответ, но он только кладет руку мне на плечо, помогая выпрямиться, и наполовину поворачивается к столику у стены. Он наливает стакан воды из кувшина, подносит его к моим губам и наклоняет, чтобы я могла пить.

В его глазах, когда он смотрит на меня, есть что-то похожее на намек на сочувствие, как будто теперь, когда вопрос решен, у него могут возникнуть какие-то человеческие чувства по этому поводу.

— По крайней мере, это не Артуро, — говорит он, давая мне еще глоток воды, когда мое зрение начинает проясняться, комната возвращается в фокус. — Это будет быстро… твоя смерть. У Обеленского нет причин продлевать ее. Ты можешь утешиться этим.

Дрожь пробегает по мне, и на одно ужасающее мгновение мне кажется, что я сейчас разрыдаюсь. Я сильно кусаю внутреннюю сторону своей щеки, пытаясь дать ему отпор. Я не хочу ломаться перед этим человеком, не сейчас. Я хочу сделать это смело, быть сильной, заставить его думать, что мне наплевать на то, что происходит, даже если внутри я чувствую, что растворяюсь от страха.

Эдо еще мгновение рассматривает меня, затем делает знак другому стражнику.

— Отведи ее наверх, — говорит он. — Дай ей сменную одежду, что-нибудь удобное для полета в самолете. И подготовьте его… и ее саму… к транспортировке.

Я знаю точно, что это значит для меня, но я не могу позволить себе думать об этом. Я возвращаюсь в Россию, место, где я родилась, место, где меня бросили, место, откуда меня украли. В этом есть странная симметрия. Если бы я не шла на верную смерть, то, возможно, нашла бы это почти приятным.

Как бы то ни было, я могу найти в этом только иронию.

9

САША

Охранник снимает с меня наручники, как только мы возвращаемся в спальню. Он по-прежнему добрее ко мне, чем был тот, другой, наше путешествие из кабинета Эдо обратно в комнату, в которой я остановилась, было обычной прогулкой, меня не тащили мучительно волоком, и он осторожно разрезает путы на моих запястьях. Я подозрительно отступаю от него, готовая дать отпор, если он попытается ко мне прикоснуться. Я не знаю, какие правила действуют в отношении меня теперь, когда Обеленский предъявил свои претензии, должна ли я идти к нему в том состоянии, в котором нахожусь сейчас, или это бесплатно для всех, поскольку я все равно обречена.

Охранник, молодой мужчина лет двадцати пяти, с темными волосами и глазами цвета мягкого шоколада, смотрит на меня почти сочувственно.

— Я вернусь с твоей сменой одеждой, — говорит он, выскальзывая из комнаты и запирая ее за собой, и именно тогда до меня доходит, что я была идиоткой.

Если у охранника вообще есть какие-то чувства по этому поводу или если я ему нравлюсь, я могла бы использовать это в своих интересах. Арта здесь нет, как и Эдо, и он, возможно, смог бы мне помочь. Все, что мне нужно было бы сделать, это предложить ему что-нибудь, чтобы это стоило его усилий. Мой желудок скручивает от этой мысли, и я закрываю глаза, пытаясь дышать. Я не хочу этого делать. Что касается меня, то я никогда не хочу прикасаться к другому мужчине теперь, когда Макс мертв. Я хочу, чтобы он был последним, тем, кого я буду помнить всю свою жизнь.

Однако, если я не попытаюсь, это продлится недолго.

Чего ты хочешь? Я ругаю себя, у меня перехватывает дыхание. Ты хочешь умереть или ты хочешь жить? Ты собираешься сделать то, что от тебя требуется, или ты собираешься сдаться и надеяться, что есть загробная жизнь, и что Макс добрался туда?

Я не знаю, чему я верю, но у меня нет никаких надежд снова увидеть Макса… во всяком случае, не так, как мне бы хотелось. У меня нет никакого желания целомудренно вращаться вокруг друг друга до конца вечности. Я готова поспорить, что никогда не слышала о версии рая, где есть секс, особенно вне брака. Может быть, у супружеских пар и есть особое место, но это были бы не мы с Максом.

Мое сердце сжимается в груди, мысли стремительно скачут в истерике. Я не хочу жить без Макса, но с вынесением мне смертного приговора я не уверена, что готова и к этому. Я не знаю, как могло бы выглядеть мое будущее после этого, но я знаю, что не хочу того, что ждет меня на другом конце этого рейса сегодня вечером.

Раздается стук в дверь, охранник, стучит, и молодой человек снова входит с одеждой в руках. Он кладет ее на кровать.

— Тут есть кое-что удобное для твоего полета, — говорит он. — И чистое, гм… нижнее белье.

При этих словах он краснеет, и я хватаюсь за возможность, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.

— Спасибо, — тихо говорю я, придвигаясь к нему чуть ближе. — Это было мило с твоей стороны. Как…как тебя зовут?

Он мгновенно отступает, и я следую за ним, давая ему немного пространства, но изо всех сил стараясь оставаться рядом и соблазнительной.

— Я Саша.

— Я знаю. — Он прочищает горло. — Я…

— Я подумала, может быть… — Я вздергиваю подбородок, глядя в его темные глаза, надеясь, что, что бы он ни увидел в моих, ему это понравится.

Это не работает. Его лицо мгновенно каменеет, и я вижу, как напрягается его поза, когда он выпрямляется во весь рост, быстро отступая к двери.

— Это не сработает, — твердо говорит он, берясь за ручку. — Я здесь просто для того, чтобы делать свою работу. Мне жаль тебя, но ни один человек с хоть одной клеточкой мозга не посмеет перечить дону Кашиани.

Он начинает открывать дверь, но затем останавливается, оглядываясь на меня.

— Я не рекомендую пробовать это ни на ком другом, — тихо добавляет он. — Они примут твое предложение, но ты все равно окажешься в том самолете. С таким же успехом ты могла бы сохранить то, что у тебя осталось. Эдо ясно дал понять, что никто из них не должен приставать к тебе.

Затем охранник выскальзывает, и мое сердце падает к ногам, моя последняя надежда исчезает. Я не осознавала, как сильно цеплялась за это, пока оно не исчезло, и я опустилась на край кровати, мой мир сузился до тикающих минут между этим моментом и тем, когда я сяду в самолет до Москвы.

***

На меня снова надевают наручники, прежде чем отвести к машине. Одежду мне выдали удобную, черные джоггеры для бега трусцой, лишь немного великоватые для меня, и свободную футболку, но это был не тот охранник, который приходил надевать на меня наручники, и мои запястья стянуты слишком туго. Я уже чувствую, как мои пальцы теряют кровообращение, когда меня запихивают на заднее сиденье машины, как будто меня арестовывают, но это намного хуже.

Я не вижу ни Эдо, ни Артуро. В сгущающейся темноте нет ничего, кроме черной машины и одетых в черное охранников, в облачной ночи почти не видно даже звезд. Я чувствую, как вокруг меня сгущается тьма, которая становится еще более пугающей, когда я думаю о своей неминуемой кончине. Мне приходится заставлять себя делать длинные, медленные вдохи, чтобы не поддаться панике, когда машина трогается с места по подъездной дорожке, удаляясь от поместья.

Прислонив голову к стеклу, я пытаюсь вызвать воспоминания о Максе, все, что угодно, лишь бы успокоиться. Я пытаюсь представить, что бы он сделал в этой ситуации, когда нет возможности убежать, нет возможности дать отпор. Я думаю, что он был бы сильным, что он не стал бы просить, умолять или показывать страх, и я решаю попытаться сделать то же самое. Когда я встречусь со своим отцом, я не хочу, чтобы это было со слезами и мольбами. Я хочу показать ему, что он волнует меня так же мало, как и я его, и это включает в себя все, что он планирует сделать со мной.

Мир погружен в тишину, когда я иду по взлетно-посадочной полосе к ожидающему самолету. Это грузовой самолет, а не пассажирский, и чувство паники пронзает меня изнутри, когда я возвращаюсь к воспоминаниям о моем полете сюда, в Штаты, чуть больше года назад, в таком же самолете, полном испуганных, накачанных наркотиками женщин. Теперь я возвращаюсь в Россию в таком же состоянии, в каком покинула ее.

У меня есть некоторая надежда, что они, возможно, не накачают меня наркотиками, если я не буду сопротивляться, во всяком случае, я вижу, что бороться бессмысленно, но и эта надежда быстро растрачивается. Как только меня сажают в самолет, усаживают в кресло и пристегивают, один из охранников достает шприц, я задерживаю дыхание, и это все, что я могу сделать, чтобы не отпрянуть.

Не двигайся, твердо говорю я себе. Не вздрагивай, не показывай страха.

Игла вонзается мне в шею, и я стискиваю зубы. По крайней мере, я не почувствую, как мои руки немеют от наручников, это последнее, что я думаю, прежде чем провалиться в забытье.

***

Мир все еще туманен, когда я начинаю приходить в сознание, на полпути по взлетно-посадочной полосе, когда меня тащат из самолета в другую машину, ожидающую меня. Мужчины, держащие меня, похоже, не понимают, что я просыпаюсь, поэтому они продолжают тащить меня, а я остаюсь безвольной. Если честно, я бы предпочла, чтобы они не знали. Я не хочу ни очередной дозы наркотика, ни какого-либо внимания, которое может возникнуть, если они узнают, что я не сплю.

Еще даже не рассвело, небо все еще усыпано звездами, и здесь прохладнее. Воздух проникает сквозь мою тонкую футболку, вызывая мурашки на коже, и я подавляю дрожь, которая могла бы меня выдать. Это срабатывает, потому что меня швыряют на заднее сиденье ожидающей машины, как багаж, дверца захлопывается за мной, пока я лежу на боку, все еще полностью приходя в сознание.

Я снова здесь. Вернулась в Россию, в Москву. Дом — кажется неправильным словом для обозначения места, которое никогда не было для меня домом, даже если технически это было место, где я выросла. За те годы, что я жила здесь, у меня было по меньшей мере дюжина домов, а может, и больше. Ни один из них никогда не вызывал у меня того чувства, которое я испытывала, когда жила с Виктором, Катериной и детьми.

У меня болит в груди при мысли о них, при внезапном осознании того, что я никогда их больше не увижу. Каким-то образом, в шоке от всего случившегося и печали по Максу, я умудрилась не думать об этом. И все же, это все, что я могу сделать, чтобы подавить подступающие рыдания, когда я понимаю, что день, когда я уехала с Максом, будет последним, когда я видела Катерину, Анику, Елену и малышей.

Катерине придется выбирать: однажды рассказать им правду или позволить им поверить, что я бросила их, что я просто никогда больше не возвращалась и не связывалась с ними, что я забыла о них. Я любила их, как своих собственных, говорила им это снова и снова, и мне интересно, поверили бы они этому или провели остаток своего детства, гадая, что же на самом деле произошло со мной. Аника, особенно, понимала кое-что из того, что произошло в доме ужасов Алексея, поняла бы она, что что-то не так? Они все узнают, что и Макс тоже пропал. Интересно, узнает ли Виктор правду? Интересно, узнает ли он правду обо мне, или поищет немного, ничего не найдет и откажется от этого как от безнадежного дела. Это не значит, что я на самом деле была частью его семьи. В конце концов, независимо от того, насколько близкой я себя чувствовала к ним, я была няней. Он не мог подставить свою шею, чтобы спасти меня, не подвергая опасности свою настоящую семью, и он также не сделает этого, чтобы узнать, что со мной случилось, я уверена. Он осторожно проверит это, сделает предположения и закроет дело.

Ничто и никогда не заставляло меня чувствовать себя такой одинокой, как осознание этого. Горе копится в моей груди, и я крепко зажмуриваю глаза, когда несколько слезинок капают на черную кожу сидений подо мной. С таким же успехом можно поплакать здесь сейчас, пока никто не видит.

Поездка на машине длится долго. Возможно, я даже немного задремала, последствия стресса, наркотиков и истощения взяли верх над страхом и печалью, захлестнувшими меня. Я просыпаюсь, когда машина останавливается, и дверца открывается, по другую сторону от нее стоит грузный мужчина в пальто.

— Просыпайся, девочка, — говорит он гнусавым голосом, протягивая ко мне руку. Он бесцеремонно тащит меня к выходу, и я дергаюсь в его хватке, пытаясь найти опору.

— Она симпатичная, — раздается грубый голос у него за спиной, и я невольно отступаю назад, отказываясь искать источник голоса. Я не хочу видеть, кто говорит.

Я не могу себе представить, что выгляжу так уж хорошо. Мои волосы превратились в спутанное крысиное гнездо, глаза остекленели и затуманились от недостатка сна и успокоительных, и я раскраснелась от холода. Однако я не думаю, что это так уж важно для мужчин, которым нравится проявлять свою власть над женщинами, и я молча умоляю кого-нибудь или что-нибудь выслушать меня, по крайней мере, избавить от этого. Здесь некому защитить меня, ни по какой причине. Я предоставлена сама себе, со своим умом и нервами, и я не знаю, как долго продержится ни то, ни другое.

— Затащи ее внутрь, — говорит другой голос, и мужчина, держащий меня, кивает.

— Давай, девочка, — говорит он, его гнусавый голос становится глубже, когда он разворачивает меня к месту назначения.

Это невзрачное бетонное здание с плоскими стенами, острыми краями и разбросанными окнами. Оно выглядит так же уныло, как и серое небо над ним, и все во мне противится идее войти туда, но я заставляю себя не тянуть время и не сопротивляться. Мне это не поможет, а может очень сильно навредить. Я не знаю, к чему склонны эти мужчины, или какого рода заточение они должны мне предложить, или какие могут быть правила в отношении того, что они могут со мной делать, но я не спешу проверять границы дозволенного.

Я могла дать отпор Арту, хотя он и был жесток. Он причинил бы мне боль, если бы я не замолчала сразу же, как только повела себя вызывающе, независимо от того, что он утверждал. Я пока не знаю, как поведут себя эти люди.

Они ведут меня по холодному серому коридору, и именно тогда я вижу свою цель, ряд камер, все они пусты. Все во мне противится идее попасть внутрь одной из них, впервые в жизни оказаться по-настоящему запертой в клетке. Несмотря на всю мою решимость, мои пятки тормозят по полу, когда я отстраняюсь от держащих меня рук.

— Не дури девочка. — Мужчина, ведущий меня, вдвое крупнее меня, высокий и плотный, с объемистыми мышцами, и у меня нет никаких шансов освободиться. — Ты так или иначе войдешь туда, девочка, так что не делай это трудным путем, хорошо?

Я не хочу знать, что такое трудный путь, но я также не хочу быть запертой в этой камере. Мой первобытный мозг берет верх на мгновение слишком долго, пока я борюсь в его хватке, и он издает вздох, который звучит почти раздраженно, как будто он не хочет делать то, что он делает дальше.

Это менее болезненно, чем я ожидала.

Он поднимает меня с пола за руки, которые протестующе вздрагивают, когда его большие ладони смыкаются вокруг них. Мужчина не опускает меня на землю, пока мы не оказываемся в камере, после чего он бросает меня лицом вниз на жесткую плоскую койку, которая служит кроватью.

— Не двигайся, — рычит он, упираясь одним коленом в тонкий матрас и склоняясь надо мной.

Все внутри меня реагирует мгновенно, я уверенна, что меня вот-вот изнасилуют в этой холодной, сырой, унылой камере. Я сопротивляюсь ему, извиваясь и пытаясь укусить, лягнуть, сделать что угодно, лишь бы оторвать его от себя.

— Блядь! — Он громко ругается, хватая меня сзади за шею и утыкая лицом в то, что технически можно назвать подушкой. — Я снимаю эти наручники, девочка. Так что не дергайся, иначе я могу вскрыть вену.

Я все еще настаиваю на этом, хотя и не совсем уверена, почему. Истекать кровью в этой камере, кажется, не лучше и не хуже пули, но все, о чем я могу думать, это о том, что я не хочу умирать так. Поэтому я замираю, не шевеля ни единым мускулом, пока мужчина разрезает стяжки, удерживающие мои запястья вместе. Я снова испытываю ужасное ощущение восстановления кровообращения после нескольких часов его отсутствия.

— Сейчас. — Он ворчит, отходя от меня. Дверь камеры все еще приоткрыта, но я даже не утруждаю себя тем, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Отсюда никуда не деться, и я все равно не думаю, что смогу встать. Мои руки кажутся свинцовыми, их покалывает и жжет от покалывающей боли, от которой на глаза наворачиваются слезы. — Кто-нибудь принесет тебе поесть. — Он указывает на то, что сносно можно было бы назвать туалетом и раковиной. — Там ты сможешь позаботиться обо всем необходимом.

— Здесь нет… — Я поднимаю на него глаза, чувствуя себя более напуганной, чем когда-либо. — Здесь нет ни стен, ни дверей, ни даже занавеса.

Он пожимает плечами.

— Попроси охранников повернуться к тебе спиной. Возможно, они выполнят просьбу. Или, может быть, они этого не сделают.

Мужчина собирается уходить, поворачиваясь ко мне спиной, явно закончив разговор.

— Подожди! — Выпаливаю я, и он останавливается, оглядываясь на меня с удивлением, как будто не ожидал, что я захочу продолжать с ним разговор.

— Что?

— Когда я увижу своего… — я с трудом сглатываю. — Когда Обеленский захочет меня видеть? — Меня поражает болезненная потребность знать, иметь четкий отчет о том, сколько времени у меня осталось.

Мужчина пожимает плечами.

— Кто знает? Он занятой человек.

Он захлопывает дверь, и я чувствую, как что-то опускается внутри меня, угасает последний проблеск надежды.

10

МАКС

— Макс? Ты не спишь?

Я слышу голос Джианы, доносящийся из-за двери, вместе с тихим стуком, вырывающим меня из оцепенения.

— Едва, — выдавливаю я, открывая глаза. Сейчас середина дня, но последние дни были ничем иным, как чередой еды, сна, вставания, чтобы с трудом пробраться в ванную, сна и снова еды, и этот цикл продолжается. Самым большим изменением за последний день или около того стало то, что мне наконец удалось встать под душ вместо того, чтобы тереться губкой в раковине, как восьмидесятилетний старик. Вид уродливой раны у меня на животе почти заставил меня пожалеть об этом.

Они вызвали для меня врача, но не успели оставить ему работу по наложению швов. Джиана сказала мне, что, как только доктор осмотрел меня, он решил, что будет больше вреда, чем пользы, если переделать быструю работу, проделанную Томасом, чтобы извлечь пулю и зашить меня, прежде чем я потеряю остатки крови. В результате у меня останется уродливый шрам.

Меня беспокоит не то, как это выглядит, а постоянное напоминание о том, что это символизирует мои неудачи и потери, прежде всего потерю Саши.

Дверь открывается, и Джиана просовывает голову внутрь. Я ожидаю еще супа или овсянки, продуктов, которые она, кажется, больше всего хочет дать мне на больничной койке, но, к счастью, ее руки пусты. Я более чем благодарен ей за то, как она заботилась обо мне, но, если я никогда в жизни больше не захочу даже видеть тарелку супа, это будет слишком скоро.

— У тебя гость. — Джиана поджимает губы. — Мне следует проводить его внутрь?

— Его? — Я прищуриваю глаза. — Я просто встану и…

— О нет, ты этого не сделаешь. — Джиана решительно качает головой, глядя на меня. — Я сейчас вернусь.

Каждый раз, когда в последние дни я пытался встать и пройтись по комнате или вообще двигаться больше, чем это было строго необходимо, я выслушивал нотацию, достойную любой итальянской бабушки. Я слышал фрагменты ее спора с Томасом по этому поводу, когда он говорил, что она не сможет держать меня в постели так долго, как следовало бы, а Джиана коротко говорила ему, что поиски Саши не принесут ей никакой пользы, если я упаду замертво от потери крови.

И то, и другое верно. Я надеюсь, что смогу избежать последнего.

Дверь за ней закрывается, и я с трудом принимаю сидячее положение, натягивая свободную футболку, которая на мне поверх бинтов, обернутых вокруг живота. Боль несколько ослабла, при сидении у меня больше не перехватывает дыхание. Встать вполне выполнимо, если я буду делать это медленно. Тем не менее, я все еще чувствую тянущую, жгучую боль, когда мне удается встать как раз вовремя, чтобы дверь спальни открылась и один из последних людей, которых я ожидал увидеть, вошел внутрь.

Левин Волков останавливается в ногах моей кровати, оценивающе глядя на меня.

— Я слышал, ты чуть не распрощался с жизнью, дружище.

— Не нарочно. Что ты здесь делаешь?

— Я — помощь, которую прислал Виктор. Чтобы помочь тебе, — уточняет Левин. — Потому что он не может сделать это сам. Он доверил мне сделать это незаметно.

— Незаметно? — Я прищуриваюсь, глядя на него. — Чтобы помочь мне найти Сашу?

Левин приподнимает одну темную бровь.

— У тебя есть что-нибудь еще, более неотложное?

— Конечно, ни хрена подобного.

Он ухмыляется.

— Я вижу, священство начало еще больше ослабевать. Саша имеет к этому какое-то отношение, хм?

— Не говори о ней так. — Я свирепо смотрю на него. — Я даже не знаю, жива ли она.

— Я почти уверен, что это так.

Поток надежды, который захлестывает меня, не похож ни на что, что я когда-либо испытывал раньше. Такое ощущение, что я свечусь изнутри, как будто с меня в одно мгновение спадает тяжесть, придавая мне такую жизнеспособность, что я почти могу летать.

— Ты знаешь, где? — Спрашиваю я, садясь прямее и игнорируя вспышку боли.

— Я пока мало что знаю. Я знаю, что ее похитили из твоего поместья и отвезли в дом Эдо Кашиани. — Левин делает паузу. — Твой брат тоже был там, Макс.

Ощущение, слышишь это, прямо противоположное, как удар под дых. Я стискиваю зубы, горячая вспышка гнева охватывает меня.

— Он забрал ее?

— Мы думаем, он имел к этому какое-то отношение. — Левин прикрывает рот рукой. — Несмотря на все это, я предполагал, что твоим приоритетом будет Саша. Есть кое-что, что тебе нужно знать, Макс.

— Что? — Я чувствую, как мои брови хмурятся. — Что, черт возьми, может быть важнее этого?

— Человек, который хотел тебя убить… — Левин делает паузу.

— …мертв, — заканчиваю я. — Виктор сказал мне.

— …работал с Артуро.

Тишина, повисшая в комнате через несколько мгновений после того, как он это сказал, густая и зловещая.

— Арт работал с…

Левин кивает с мрачным выражением лица.

Я не могу больше сидеть здесь ни минуты. Я поднимаюсь с кровати, опираясь рукой о спинку и игнорируя вспышку боли в животе.

— Ты, блядь, должно быть, издеваешься надо мной. Это было до того, как он приехал в поместье? Во время?

— Это неясно, — признает Левин. — Возможно, он надеялся, что ты откажешься от наследства по собственной воле. Из обнаруженной нами переписки мы не можем найти никаких доказательств, свидетельствующих о том, что он действительно хотел твоей смерти, только то, что он был полон решимости заполучить в свои руки то, что, по его мнению, должно принадлежать ему, а не тебе, и что, как ты упомянул, похоже, включало в себя Сашу.

— Значит, она у него?

— Нет. — Левин прочищает горло. — Похоже, что Эдо продал ее Обеленскому, и она находится на пути в Москву. Возможно, она даже уже там, вот почему я не могу с уверенностью сказать, что она жива. Но прежде всего Арт помог доставить ее в поместье Эдо, вероятно, в надежде, что он сможет…

— Остановись. — Я провожу рукой по лбу. — Так какой же тогда у нас выбор? Что еще можно сделать, кроме как пойти за Сашей?

— Я не уверен, что Арт все еще находятся в поместье Эдо, но пока я не нашел ничего, что указывало бы на обратное. Если ты хочешь отомстить своему брату за то, что он сделал…

Каин и Авель. История стара, как само время.

— Я бы очень этого хотел, — рычу я, мой голос хрипит у меня в горле. — Но я не собираюсь тратить время, которое мы могли бы использовать, чтобы найти Сашу. Итак, как ты предлагаешь нам это сделать? Ты знаешь, где Обеленский держит ее?

— Пока нет. Я сомневаюсь, что у себя дома. — Левин хмурится. — Я использовал свое расположение к Синдикату, чтобы помочь Лиаму найти Ану, но это не значит, что у меня до сих пор нет связей. — Он кивает на стопку чистой одежды на кресле. — Переоденься, собери все, что тебе нужно. Через час мы вылетаем в Москву.

Джиана выбирает именно этот момент, чтобы войти в комнату с чаем, но останавливается как вкопанная и смотрит на Левина с выражением, которое заставило бы любого мужчину, взрослого или нет, дважды подумать о своих действиях.

— Ни в коем случае, — решительно заявляет она, ставя поднос с чаем на комод. — Максимилиан получил пулю в живот всего несколько дней назад! Он недостаточно здоров…

— Я ухожу, — я смотрю на нее, изо всех сил стараясь подражать выражению ее лица. — Саша, возможно, в Москве, Джиана.

— Тогда пусть этот человек пойдет и найдет ее. Он выглядит достаточно сильным. — Она машет ему рукой, бросая на него оценивающий взгляд уголком глаза, отчего уголок рта Левина приподнимается в ухмылке. Для мужчины, который полностью отказался от романтических отношений, он умудряется заставлять женщин падать от него в обморок в любой комнате, куда бы он ни зашел.

— Я ухожу, — повторяю я, все еще изо всех сил стараясь сохранить выражение на лице. — Я не собираюсь перекладывать судьбу Саши ни на кого другого, независимо от того, насколько я им доверяю. Не тогда, когда я уже подвел ее однажды.

Джиана бросает взгляд на Левина, который пожимает плечами.

— Я всего лишь посыльный, — говорит он, поворачиваясь к ней с ухмылкой, явно наслаждаясь румянцем, который разливается по ее слегка морщинистому лицу. Он смотрит на нее, и я с изумлением наблюдаю, как Джиана, женщина, которую я знал как вторую мать всю свою жизнь, несмотря ни на что счастливая в браке, смотрит на Левина Волкова как школьница.

Я прочищаю горло, и она снова обращает свое внимание на меня.

— О, убери это выражение со своего лица. — Джиана машет мне рукой. — Ты выглядишь так, словно у тебя изжога. Прекрасно. Ты уходишь. Томасу будет приятно иметь возможность сказать, что он прав.

— По поводу чего?

— Что я не смогу держать тебя здесь достаточно долго, чтобы ты как следует вылечился. — Джиана качает головой. — Я принесу тебе сумку. Тебе понадобится сменная одежда. Здесь тебе ничего не подойдет, но я найду то, что смогу.

— Я принес кое-что из его дома, — говорит Левин. — Сумка в моей машине. Не нужно так изводить себя, бабуля.

Джиана морщит нос, явно разрываясь между оценкой его почтительности и ужасом от того, что его называют бабулей — титул, который, я знаю, она всегда ценила.

— Это очень любезно с твоей стороны, — наконец говорит она. — Хороший мальчик.

Левин ухмыляется, от смеха в его глазах появляются морщинки.

— Приятно снова почувствовать себя молодым.

— О, ты еще не знаешь, что значит быть старым. — Она машет ему рукой, а затем оглядывается на нас. — Попрощаешься перед уходом, Максимилиан?

— Конечно. — Я удивленно смотрю на нее. — Ты спасла мне жизнь. Я бы не посмел уйти без этого.

Подготовка к выходу не занимает много времени. У меня здесь нет ничего своего, кроме четок. Я быстро умываюсь, переодеваюсь в мешковатые спортивные штаны и чистую рубашку, которые Джиана оставила для меня, засовываю ноги в туфли, которые, к счастью, моего размера. Левин ждет меня, когда я выхожу в главную комнату коттеджа, весело поддерживая беседу с Джианой и Томасом.

Я не выходил из спальни с тех пор, как впервые проснулся здесь, и, увидев хижину в первый раз, был удивлен. Она маленькая и уютная, именно такого домашнего уюта я и ожидал от Джианы, и я ловлю себя на том, что жалею, что не могу остаться подольше. Это именно то место, которое я хотел бы иметь однажды, именно в такой дом я хотел бы привести Сашу. Не в большом поместье, которое казалось холодным и неприступным, и не в стерильный гостевой домик на территории Виктора, как бы я ни ценил его гостеприимство. В такое место, как это, теплое и уютное, в место, которое ощущается как объятия надежных рук.

Я хотел быть таким для Саши… для ее безопасности. Ее комфортом. У меня ничего не получилось.

Я не позволю этому случиться снова.

— Будь осторожен, родной, — говорит Джиана, нежно обнимая меня, заботясь о моей ране. — Это будет опасно. Возвращайтесь целыми и невредимыми.

Трудно обещать ей что-то, что, я знаю, может оказаться ложью, но я не хочу оставлять ей ничего, кроме надежды.

— Я так и сделаю, — твердо говорю я ей. — С Сашей. Мы оба, будем целые и невредимые.

Я пожимаю Томасу руку, благодаря его за помощь, и следую за Левином к машине. Мы молча едем в аэропорт. На взлетно-посадочной полосе нас ждет заправленный самолет.

— Любезно предоставлено Виктором, — говорит Левин, кивая в его сторону и протягивая мне упакованную сумку. — Он сделал все, что смог.

— Честно говоря, это больше, чем я смел надеяться. — Я смотрю на него. — Я ценю это. Я знаю, тебе не…нравится возвращаться.

— Нет, — соглашается Левин. — Но я делаю то, что должно быть сделано. Мы оба разберемся.

Кажется почти неправильным путешествовать с таким комфортом, когда Саша находится Бог знает где. Я опускаюсь на кожаное сиденье, слегка морщась, и Левин смотрит на меня с беспокойством.

— Рана будет проблемой?

— Я думаю, мы это выясним. — Я пожимаю плечами, пытаясь преуменьшить это. Это чертовски жгуче, но я не хочу, чтобы Левин видел во мне обузу.

— Дай мне посмотреть. — Левин кивает на мой живот, и я хмурюсь, задирая подол рубашки и оттягивая бинты достаточно, чтобы он мог увидеть заживающую рану.

Левин корчит гримасу.

— Это не самое худшее, что я видел.

— Но не самое лучшее.

— Это зашивал не врач. — Левин откидывается на спинку стула. — Рана плохо заживет.

— Я в курсе. — Я вздыхаю, повторяя его действия. — Томасу пришлось извлекать пулю и зашивать меня. Если бы он дождался доктора, я, возможно, не успел бы.

— Тогда лучше шрам. — Левин пожимает плечами. — Они не так уж плохи. Дамам они нравятся. — Он ухмыляется. — Может быть, Саше понравится твой.

— Я был бы счастлив найти ее живой и невредимой.

— Живой, я думаю, мы справимся. — Левин задумчиво смотрит в окно, прежде чем снова посмотреть на меня, в его глазах такое выражение, как будто он вспоминает что-то, о чем старается не думать слишком часто. — Помни, что цель — выжить, максимум. Всему остальному можно помочь.

Я хочу задать ему вопросы, но не делаю этого. По выражению его лица становится очевидно, что это не то, о чем он хочет говорить.

Полет проходит без происшествий. Когда мы прибываем на частную взлетно-посадочную полосу и выходим из самолета, нас ждет черная машина без водителя. Левин садится в машину, а я сажусь на пассажирское сиденье, глядя на темнеющее вечернее небо.

— Куда мы направляемся? — Спрашиваю я, и Левин смотрит на меня.

— В отель.

Должно быть, я показал удивление, потому что Левин качает головой.

— Терпение, Макс, — говорит он, выворачивая машину на дорогу. — Такие вещи требуют времени. Ты знаешь это с тех пор, как мы помогли Лиаму. У меня есть контакт, с которым мы встретимся утром.

— У Саши может не быть времени. — Мысль о том, что может пройти еще один момент, когда ей где-то будет больно или страшно, заставляет меня чувствовать себя сумасшедшим. Я должен найти ее, мне необходимо найти ее, и я с болезненной ясностью понимаю, что чувствовал Лиам, когда потерял Ану.

— Мы сделаем все возможное, чтобы убедиться, что оно у нее будет. — Левин замолкает, и я не спорю. Логически я понимаю, что сегодня вечером ничего нельзя сделать.

Я также знаю, что мне не удастся выспаться.

11

САША

Пребывание в тюремной камере, потому что это именно то, что есть, даже если это не традиционная тюрьма, именно такое ужасное, каким я его себе и представляла. Дело не только в том, что здесь холодно или всегда сыро, или что кровать такая же неудобная, как лежать на бетонном полу, или что это напоминает мне о самых ужасных днях после того, как я впервые приехала в Штаты, в тех запертых комнатах на складе. Одного этого достаточно, чтобы погрузить меня в почти постоянную панику, но что еще хуже, это полное отсутствие приватности.

Что еще сложнее, так это сдерживать страх. Последнее, что мне нужно, это срыв и паническая атака здесь, когда эти люди охраняют меня. До сих пор никто из них не пытался прикоснуться ко мне, но они мимоходом делают множество комментариев. Одному из них особенно нравится заходить ко мне в камеру, когда мне хочется пописать, а это настолько отвратительно, что я ловлю себя на том, что пытаюсь дождаться, пока в здании полностью стемнеет, чтобы у меня было больше шансов на малейшую частичку уединения. Я даже не могу вытереться губкой в раковине без того, чтобы в мой адрес не посыпались комментарии, хотя я не могу представить себя хоть сколько-нибудь привлекательной на данный момент. Прошло два дня без душа, и мои волосы в беспорядке. Зеркала нет, но я могу представить, как я выгляжу в этот момент, с ввалившимися глазами, худая и бледная.

Несмотря на мое положение, я зверски проголодалась, но еда практически несъедобна. Кажется, что это всего лишь жидкая овсянка без вкуса, черствый хлеб или что-то похожее на бутерброды с колбасой и сыром, или что-то в этом роде, у которых такой вкус, как будто они простояли несколько дней. Я не знаю, то ли еда намеренно плохая, чтобы заставить меня обменять ее на что-то получше, то ли так оно и есть, но я не жалуюсь. Я напрягаю все, что могу, а это не так уж много, и пытаюсь не обращать внимания на урчащий, сводящий спазмами желудок. Я напоминаю себе о том, что решила тогда, в спальне дома Эдо… я знала, что такие роскошества, как хорошая еда и горячий душ, сочтены, и я смирилась с этим.

Хотя на данный момент это немного сложнее.

Я уже проходила через это раньше, говорю я себе, вспоминая душ в общежитии в приюте и еду, которая была почти такой же плохой, приемные семьи, где меня заставляли ждать до последнего, чтобы принять душ, когда горячей воды почти не оставалось, и кормили самыми маленькими порциями. Разница, конечно, в том, что тогда у меня была надежда. Я считала дни до того, как мне исполнится восемнадцать, веря, что каким-то образом сделаю свою жизнь лучше, что найду выход.

Так вот, ничего этого нет. У меня нет ни малейшего шанса выбраться отсюда, ни малейшей возможности спастись. Нет такого будущего, в котором все стало бы лучше. Но есть бесконечное время подумать… о Максе, о Катерине, об Анике и Елене. Обо всех решениях, которые я сделала, которые привели меня прямо сюда, и о том, могла ли я это как-то изменить или нет, и сделала бы я это независимо от этого.

Так проходят два дня. Два дня я была голодна, продрогла до костей, не могла уснуть на жесткой койке, и я ловлю себя на том, что начинаю желать, чтобы Обеленский поторопился и пристрелил меня.

После завтрака на третий день охранник, который привел меня в первый день и срезал с меня наручники, появляется у решетки с ключами.

— Ничего не предпринимай, — предупреждает он меня. — У тебя нет ни единого шанса. Не усугубляй ситуацию.

— Сколько людей тебя слушают? — Я смотрю на него, когда он заходит внутрь, оставляя дверь приоткрытой, словно в тонкой насмешке. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы смотреть на это, я не собираюсь пытаться убежать. По всему коридору расставлены охранники… шансы бесполезны.

Он искоса смотрит на меня, когда тянется к моим запястьям, надевая пластиковые наручники.

— Достаточно, чтобы мне не приходилось слишком часто убирать кровь.

Быстрый рывок, и наручники затягиваются на моих запястьях, но не слишком туго. По крайней мере, это хорошо, мрачно думаю я про себя, постоянно удивляясь тому, как самая маленькая вещь может казаться подарком в подобной ситуации.

Я иду по ряду коридоров, каждый из которых такой же серый и невзрачный, как и предыдущий, пока мы не останавливаемся перед тяжелой дверью. Мужчина, держащий меня за наручники, жестом приказывает трем другим охранникам, стоящим по бокам от нас, отступить, когда он стучит.

— Войдите, — звучит грубый голос с другой стороны, и я с холодком узнаю в нем голос Обеленского из телефонного звонка.

Я понимаю, с внезапной ясностью, от которой у меня кружится голова, что вот-вот впервые встречусь со своим отцом. Дверь распахивается, и мы заходим в помещение. Человек за столом встает, и я чувствую, как мир вокруг на мгновение останавливается.

Он высокий и худощавый, весь жилистый, с твердыми углами и поджарыми мышцами, с острым, как нож, лицом, светлыми волосами, седеющими на висках, и льдисто-голубыми глазами. Он опасный, неприступный мужчина и, несмотря на это, жестоко красив. Глядя на него с другого конца комнаты, я задаюсь вопросом, хотела ли его моя мать, любила ли его. Я понимаю, как она могла запасть, в чем-то он напоминает мне Виктора, но более жесткого, безжалостного, человека, выкованного чем-то, что превратило его не в оружие, а в того, кто владеет другими как единым целым.

Он долго рассматривает меня с другого конца комнаты. А затем он чопорно начинает обходить стол, и я мельком замечаю черную рукоятку пистолета у него под пиджаком. Мне было интересно, что я буду чувствовать в этот момент. Холодный страх охватывает меня, и мне кажется, что вся кровь в моем теле замедлилась, вяло двигаясь по венам, готовясь к тому моменту, когда она остановится навсегда. Обеленский подходит ко мне, его пристальный взгляд не отрывается от моего лица, и я задаюсь вопросом, скажет ли он мне вообще что-нибудь или просто пристрелит меня сейчас без предисловий. Я чувствую, что напрягаюсь, ожидая этого, и даже охранники отодвигаются от меня, как будто они тоже этого ожидают.

Он останавливается передо мной.

— Я Константин Обеленский, — говорит он низким и хриплым голосом с сильным акцентом. — Ты понимаешь, что это значит для тебя?

Каким-то образом, как будто что-то вне меня управляет мной, мне удается кивнуть.

— Хорошо. — Затем он протягивает руку и прикасается ко мне.

Его длинные, узкие пальцы касаются края моей челюсти, и это прикосновение настолько поразительно, что я не могу слегка не отшатнуться. Я чувствую, как расширяются мои глаза, все мое тело напрягается от усилий противостоять желанию убежать. В этом прикосновении нет ничего сексуального. Оно любопытное, то же самое любопытство на его лице, когда он проводит кончиками пальцев по моей челюсти.

— Мне было интересно, как ты будешь выглядеть, — медленно произносит Обеленский, и тогда я понимаю, что он не мог видеть нас по телефону. Он вообще не видел меня до этого, мы оба видим друг друга в первый раз, отец и дочь.

В моей груди вспыхивает искорка надежды та, которую я очень стараюсь подавить, что что-то изменит его мнение, когда он впервые увидит меня во плоти. Но ничто в этом жестком человеке не говорит о том, что это правда, за исключением намека на что-то в его лице, почти как узнавание, когда он смотрит на меня.

— У тебя глаза твоей матери, — тихо говорит он, голосом достаточно низким, чтобы предназначаться только ему и мне, и в этот момент я чувствую, как внутри меня что-то раскрывается.

Мне удается не заплакать, но лишь с трудом. Мои глаза наполнились слезами, в моем сердце вонзился нож, о существовании которого я не подозревала. Есть так много вещей, которые я могла бы сказать, я могла бы спросить, почему умерла моя мать, или спросить его, как он может смотреть в те же самые глаза и пустить пулю мне в голову, но я чувствую себя замороженной, неспособной говорить или двигаться, или даже отвести взгляд.

— Ты понимаешь, почему я это делаю? — Его голос по-прежнему низкий, тихий, но я не утруждаю себя понижением своего, когда отвечаю.

— Нет. Но я знаю, что ты все равно это сделаешь.

Что-то застывает в его лице, и его рука тянется к пистолету, который я вижу у него под курткой.

— Ты можешь опуститься на колени или стоять, — просто говорит он. — Твой выбор.

Я не уверена, что у меня есть выбор. Я столько раз прокручивала этот момент в своей голове, но теперь, когда он настал, я застыла, не в силах ни двигаться, ни говорить, ни даже думать. Адреналин переполняет каждую клетку и нерв в моем теле, но с осознанием того, что бежать некуда, я полностью выведена из строя. Все, что я могу делать, это смотреть, как пистолет выскальзывает на свободу, мой разум лихорадочно пытается смириться с тем, что вот-вот произойдет, и не думать о том, что может произойти, а может и не произойти после, о возможности забвения, о том, что я просто больше не буду существовать… И тут дверь, через которую мы вошли, распахивается, ударяясь о стену, и в комнату врывается женщина. Я рефлекторно дергаюсь, готовясь к пуле, которая, без сомнения, прилетит, даже просто от резкого движения, но вместо этого Обеленский поворачивается, и его лицо внезапно искажается от гнева, когда он смотрит на женщину.

— Что ты здесь делаешь?

— Я могла бы спросить тебя о том же самом. — Она упирает руки в бедра, свирепо глядя на него. — Что ты с ней делаешь? Зачем ты это делаешь?

Я ничего не понимаю. Моя голова начинает болеть, меня охватывает замешательство, вызывающее головокружение, поскольку адреналин начинает спадать из-за смещения фокуса Обеленского. Мгновение назад я была готова умереть или, по крайней мере, ожидала этого, а теперь происходит что-то еще. Чего я не понимаю.

Я никогда раньше не видела эту женщину. Я не знаю, кто она и откуда она меня знает. Но она пристально смотрит на Обеленского так, что я не могу себе представить, как много людей осмеливаются это делать. Даже охранники отступили назад, все еще достаточно близко ко мне, чтобы поймать меня, если у меня возникнут какие-то идеи, но подальше от Обеленского и женщины, как будто они тоже не хотят в этом участвовать.

— Это жестоко, — огрызается она. — И смешно.

— Это не твое дело, — резко возражает Обеленский. — Убирайся.

Она не двигается.

— Нет, если ты не пообещаешь мне, что не собираешься ее убивать.

— Я ничего не буду тебе обещать.

Ее изящная челюсть поджимается.

— Тогда я не уйду.

Я полностью ожидаю, что Обеленский вытащит пистолет и застрелит ее на месте. Это, кажется, согласуется с тем, что я слышала о нем. Но вместо этого он вздыхает, пощипывая переносицу, прежде чем повернуться и свирепо посмотреть на охранников.

— Уведите ее отсюда, пока я разберусь с этим, — рявкает он, кивая на меня головой. — Отведите ее обратно в камеру. Я разберусь с ней позже.

Я настолько ошеломлена, что мои ноги не двигаются. Мужчина, который надевал на меня наручники раньше, тот, что добрее, берет меня за руку и подталкивает к двери.

— Лучше пошевеливайся, пока он не передумал, — бормочет он, быстро уводя меня мимо женщины.

Пока я иду, я вижу ее лишь мельком, блеск голубых глаз и изогнутый дугой рот, недовольно поджатый. Но когда я подхожу к двери, она оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и, к моему полному шоку, она подмигивает.

Я ничего не понимаю из происходящего. Мой разум настолько затуманен замешательством, что мы возвращаемся в мою камеру, прежде чем я успеваю опомниться, охранник снимает с меня наручники и заталкивает внутрь, прежде чем запереть дверь.

— Поздравляю, — говорит он с ухмылкой. — Наталья только что купила тебе по крайней мере еще одну ночь в отеле "Обеленский".

Я смотрю ему вслед, все еще не понимая.

Кто, черт возьми, такая Наталья?

12

МАКС

На следующее утро я обнаруживаю, что с затуманенными глазами сую в руку бутерброд с яйцом, любезно сунутый Левином, снова на пассажирском сиденье, когда он выезжает из города в более… захудалый район. Отели и предприятия превращаются в обшарпанные квартиры, низкие, приземистые здания, которые кажутся сомнительными магазинами или клубами, и поток людей с похожими выражениями на лицах, никому из них это не нравится. Все они выглядят усталыми и побитыми, и я вижу, что у Левина, когда он петляет по улицам, тонкогубое, напряженное выражение лица.

— Не то место, где тебе хотелось бы быть? Осторожно спрашиваю я. Левин редко бывает таким взвинченным.

— Воспоминания, о которых мне не нравится думать, — коротко говорит он, поворачивая машину за ветхим кирпичным зданием, у основания которого обильно растет плесень. — Следуй за мной. Не говори слишком много, на самом деле, просто позволь мне вести разговор.

В здании холодно, не по сезону, как будто никакое тепло не может побороть сырость внутри. Левин ведет нас вниз по шаткой железной лестнице, в подвал, и я вздрагиваю. Это не то место, где я хотел бы спуститься в подвал, но я доверяю Левину, поэтому молча следую за ним. Кто бы ни был здесь, я уверен, что это будет человек того типа, с которым Левину легче иметь дело.

Подвал устроен как импровизированный тренажерный зал: с потолка на тяжелых цепях свисают боксерские груши, в углу установлены свободные веса, а вокруг небольшого обогревателя полукругом расставлены складные стулья, вокруг которых сидят мужчины разного возраста и одинаковой грубости. Одни мужчины, молодые и мускулистые, другие, больше склоняющиеся к дальней стороне более зрелые, работают с мешками, в то время как мужчина в спортивном костюме, похожий на тренера, оценивающе наблюдает за ними.

— Юсов, — окликает Левин резким голосом, и один из мужчин, кружащих вокруг раскачивающейся груши, останавливается так резко, что груша отлетает к нему и чуть не врезается ему в лицо. Он выставляет руку как раз вовремя, останавливая траекторию. Он высокий и жилистый, его светлые волосы выбриты с обеих сторон и зачесаны назад на макушке, одет в джоггеры для бега трусцой, которые выглядят так, словно знавали лучшие дни, и тонкую хлопчатобумажную майку, несмотря на холод подвала.

Тренер отталкивается от столба, к которому прислоняется, но человек, которого Левин назвал Юсовым, машет ему рукой, предупреждающе качая головой, и вместо этого подходит к Левину.

— Это займет всего минуту, — говорит он, а затем бросает взгляд на Левина, прежде чем кивнуть на ступеньки, что является явным намеком.

Остальные в подвале наблюдают за нами с выражением, похожим на волчий взгляд, оценивающий свою добычу, когда мы следуем за Юсовым к ступенькам, быстрым шагом поднимаясь обратно, пока не оказываемся на лестничной клетке.

— У тебя нет ничего более личного, чем это? — Сердито спрашивает Левин, его губы сжимаются от раздражения. — Это не просто для того, чтобы наверстать упущенное, Юсов. И вообще, когда ты начал заниматься боксом?

— Когда я потерял два зуба из-за банды, которая напала на меня на улице, — категорично говорит Юсов. — Ты здесь, чтобы спросить меня о моих тренировках, Волков? Это действительно то, зачем ты здесь?

— Ты знаешь, что это не так. Вот почему это неподходящее место.

Юсов резко выдыхает сквозь зубы, оглядываясь по сторонам.

— Прекрасно, — говорит он. — Следуйте за мной наверх.

Мы поднимаемся еще на два пролета по шаткой лестнице к облупленной деревянной двери. Юсов дважды резко стучит, и когда ответа не приходит, он отпирает дверь и толкает ее настежь.

— Быстро, — шипит он, и Левин проскальзывает внутрь, засунув руки в карманы своей кожаной куртки, пока я следую за ним.

Квартира, в которую мы входим, такая же убогая, как я и ожидал, с пятнистыми обоями, пожелтевшей плиткой и общим запахом плесени. Я чувствую, как морщу нос, когда мы следуем за Юсовым в маленькую комнату, которая, похоже, используется как офис. Вся мебель находится в одинаковом обветшалом состоянии, как кабинетик, оставленный плесневеть, а компьютер, стоящий на столе, сильно устарел. Юсов ничего этого не замечает, прислоняется к краю стола, когда закрывается дверь, и кивает Левину.

— Хорошо, Волков. Что, черт возьми, все это значит?

Левин хмурится.

— Здесь безопасно? Ни жучков, ни камер?

— Господи, ты снова работаешь на Синдикат? — Глаза Юсова расширяются, сквозь беспечное выражение, которое он носил до сих пор, начинает проглядывать настоящий страх.

— Оставь богохульство при себе. — Левин дергает головой в мою сторону. — Прояви хоть немного гребаного уважения. С нами здесь священник.

Юсов переводит взгляд на меня.

— Прости, отец, — говорит он без намека на раскаяние, и я сухо смеюсь.

— Бывший священник, — говорю я ему, скрещивая руки на груди. — Я думаю, что сейчас мы немного прошли через все это. Просто ответь на вопросы Левина, и мы отправимся в путь.

— Это не касается бизнеса Синдиката, — коротко говорит Левин. — Вот почему я обратился к тебе, Юсов. Ты все еще интересуешься информацией, не так ли? И я не сомневаюсь, что у тебя все еще такой же вкус к деньгам, как и во время нашего последнего разговора. Карточные долги и все такое…Если только ты не встал на путь истинный прямо сейчас?

Юсов хмурится.

— Переходи к гребаной сути.

— Мне нужно знать, как проникнуть на территорию Константина Обеленского, — решительно говорит Левин. — По-твоему, достаточно по существу?

Кажется, почти целую минуту Юсов просто таращится на Левина, как будто тот предложил множество диковинных вещей.

— После всего, что ты сделал, — наконец произносит он медленно, словно разговаривая с маленьким ребенком, — вот как ты хочешь выйти на улицу? Убийство Обеленского?

— Нет. Но у него есть кое-что, что я хочу вернуть. — Левин кивает в мою сторону. — Точнее, он кое-что хочет вернуть. И я намерен проследить, чтобы он это получил.

— Хм. — Юсов прищуривает глаза. — Что-то или кого-то? Это девушка?

Левин ничего не говорит, и Юсов криво усмехается.

— Никогда не меняешься, Волков.

Он смотрит на меня, все еще посмеиваясь.

— Один из самых жестких и кровожадных мужчин, которых я когда-либо встречал, но поставь на его пути девушку, попавшую в беду, и он перевернет мир и рискнет собственными яйцами, чтобы спасти ее. Создать свою индивидуальность, чертовски сложная штука, я могу сказать это точно.

— Заткнись на хрен, — рычит Левин. — За это тебе заплатят, Юсов, и тебе даже не придется самому помогать спасать девушку. Просто укажи мне путь, в среднем хороший, и я позабочусь о том, чтобы все твои долги были погашены, а немного осталось, чтобы ты мог начать накапливать их снова. — Он делает паузу. — Андреев финансирует это. Это секрет, а это значит, что, если я услышу это откуда-нибудь еще или это вызовет какой-либо отклик, я буду знать, что это ты открыл свой рот. И тогда, когда я закончу, в нем не останется ни одного зуба. Понимаешь?

Юсов кивает.

— Кристалл. — Он качает головой. — Я не уверен, что то, чего ты хочешь, возможно, Волков. Я все равно захочу чего-нибудь за свое время. Просто приближаться к комплексу Обеленского, просто задавать эти вопросы опасно. Ты понимаешь?

— Конечно. — Левин достает телефон, нажимает несколько кнопок и протягивает его Юсову. — Введи номер своего счета.

Юсов делает, как ему сказано, и Левин забирает телефон обратно.

— Вот, — говорит он через мгновение. — Триста пятьдесят тысяч рублей для начала. Я думаю, это хорошо компенсирует твое потраченное время.

Глаза собеседника слегка вылезают из орбит, и Левин ухмыляется.

— Мы будем в этом отеле, — говорит он, вытаскивая из кармана визитную карточку и передавая ее Юсову. — Мой номер телефона указан на обороте. Если кто-нибудь, кроме тебя, позвонит мне по нему, я потеряю телефон, и мы с моим другом исчезнем… как и ты.

— Я понял, — сердито говорит Юсов, убирая карточку в карман. — А теперь убирайся нахуй. Пока ребята внизу не начали задавать вопросы.

— Достаточно справедливо. — Левин открывает дверь, пропуская Юсова вперед, прежде чем мы последуем за ним.

Ни он, ни я не произносим ни слова, пока не возвращаемся в машину и не возвращаемся в саму Москву. Я бросаю на него взгляд, чувствуя, как у меня внутри поселяется беспокойство. — Ты думаешь, от него будет какая-то помощь?

— Теперь, когда я дал ему почувствовать, что для него это значит, более чем вероятно, — хладнокровно говорит Левин. — То, что я телеграфировал ему, было больше, чем он, вероятно, увидел бы за полгода на той работе, которой занимается сейчас. Для такого человека, как Юсов, с дорогостоящими зависимостями выплата будет стоить риска для его жизни.

— И тебе приятно использовать его таким образом? — Я прищуриваюсь, глядя на Левина. — Пользуешься его слабостями? Рискуя своей жизнью?

— Он делал то же самое и гораздо хуже, — категорично говорит Левин, поворачиваясь к отелю. — Тебе придется снять эти розовые очки, Макс, если ты хочешь спасти Сашу. На самом деле, если ты хочешь, чтобы кто-то из вас пережил то, что грядет, будущее, которое у вас будет после этого, просто иди вперед и разрушай, пока ты этим занимаешься. — Он заезжает в гараж, ставит машину на стоянку и поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете его лицо кажется более резким, чем обычно, осунувшимся и почти усталым, как будто он вспоминает прошлые поступки, от которых предпочел бы отказаться. — Юсов нехороший человек, — наконец говорит Левин. — Я использую его таким образом, потому что это делает продвижение вперед более безопасным для тебя и для меня, повышает вероятность спасения для Саши. Это жизни, о которых я забочусь, моя, твоя и ее. Вот как обстоят дела в этом мире. Некоторые жизни стоят больше, чем другие. Я знаю, что тебе тяжело проглотить эту пилюлю, Макс. Но все равно сделай это, а потом прими еще одну, или я не смогу тебе здесь помочь.

Эти слова остаются со мной до конца дня, пока я не встречаюсь с Левином внизу, в ресторане отеля, на ужине. Когда я вхожу, он уже сидит в кабинке из темного дерева и кожи, перед ним стакан водки, и он просматривает меню.

— Бери, что хочешь, — говорит он, когда я сажусь, придвигая ко мне меню. — Мы едим и пьем за счет Виктора, так что не сдерживайся.

— Есть еще зацепки? — Спрашиваю я без предисловий, просматривая меню напитков. — Есть что-нибудь еще, что может нам помочь?

— Не так уж много. — Левин делает глоток водки. — Я подтвердил, что мать Саши мертва, смерть подозрительна, хотя у нее было слабое психическое здоровье и обстоятельства ее смерти можно было бы объяснить. Интересно, что ее муж, мужчина, которому она и Обеленский наставили рога много лет назад, вскоре после этого умер. Официальной причиной смерти было самоубийство, разбитое сердце, хотя никто не может припомнить, чтобы у них был особенно счастливый брак.

— Итак, Обеленский наводит порядок. Стирает все свидетельства прошлого, включая Сашу, чтобы ничто не стояло у него на пути.

Левин кивает.

— У него есть дочь, — задумчиво добавляет он, когда официант приносит мне чистый виски, который я заказал. — Сводная сестра Саши. Если бы я мог добраться до нее…

— Нет. — я качаю головой. — Это уже слишком. И я знаю тебя, Левин. Ты не собираешься мучить женщину.

— Иногда угрозы бывает достаточно. Никаких настоящих пыток не требуется.

— Ты знаешь, что дочь Обеленского, настоящая дочь, воспитанная на его орбите, не будет такой мягкой. И он тоже. Ему нужно было бы начать видеть пальцы в коробках до того, как он сломается, если он вообще сломается.

— Видишь? — Левин наклоняет свой бокал в мою сторону. — У тебя это получается лучше, чем ты думаешь.

— Не потому, что я этого хочу.

— Результат тот же. — Левин допивает свою водку и просит еще одну, одновременно делая заказ на ужин, когда подходит официант. — Ешь, Макс, — настойчиво говорит он. — От тебя не будет никакой пользы Саше, если ты будешь умирать с голоду. Ты так и сказал Лиаму, когда мы делали это именно для него.

— Ты же знаешь, что говорят о том, чтобы следовать собственным советам, — криво усмехаюсь я, но тоже заказываю еду, откидываясь на спинку стула.

— Итак, что произойдет после этого? — Я бросаю взгляд на Левина. — Когда мы заберем Сашу и выберемся отсюда? Каковы следующие шаги?

— Это зависит, — осторожно говорит Левин. — Я не хочу говорить слишком много, Макс. Я знаю, тебе не терпится заглянуть в лучшее будущее, но всегда есть вероятность, что один из нас или мы оба окажемся втянутыми в это. Я уверен в своей способности держать рот на замке, несмотря ни на что, но ты, и я говорю это как друг…Я в этом меньше уверен.

Я хмурюсь.

— Ты хочешь сказать, если Обеленский нас поймает?

Левин кивает.

— Я знаю, ты сейчас думаешь, что никогда бы не сказал ни слова, которое причинило бы боль Саше, или мне, или Виктору и его семье, но это совсем другая песня, которую поют многие мужчины, когда с них начинает сдираться кожа. Обеленский не удостоит ни одного из нас такой любезности, как быстрая пуля. Это опасно, Макс, и единственная причина, по которой я убедил Виктора взять тебя со мной, это потому, что мы оба знали, что, если я попытаюсь оставить тебя здесь, ты найдешь свой собственный путь в Москву. В этом вы с Сашей очень похожи. — Он невесело улыбается. — Храбрые, но безрассудные и немного глупые. Я говорю это с любовью.

Я приподнимаю одно плечо, слегка пожимая его.

— Я могу принять это. — Я допиваю свой виски и отодвигаю стакан на край стола, чтобы снова налить. — Я намеренно долгое время держал себя подальше от этого мира, Левин. Я решил не быть человеком, который знает подобную информацию, который делает выбор разумом, а не сердцем, который может выдержать пытку стиснутыми зубами и прикушенными губами. Я пытался оставить это позади.

— Ну что ж. — Левин пожимает плечами. — Самый продуманный план.

Покончив с едой, мы направляемся к бару, где у нас уже есть несколько напитков. Я никогда не был из тех, кто сильно напивается, но тепло виски, смягчающее грани моих страхов, приятно, это долгожданное бегство от сокрушительных мыслей о том, что может происходить с Сашей в этот самый момент, и моя беспомощность что-либо с этим сделать.

— Что ты собираешься делать? — Внезапно спрашивает Левин, глядя на меня, когда нам приносят новую порцию напитков. — Когда Саша снова будет с тобой? — Он прищуривает глаза, опрокидывая свой стакан. — Ты собираешься продолжать следовать этим идиотским клятвам, или…

Я приподнимаю бровь, делая большой глоток своего виски.

— Я прекрасно понимаю, насколько глупым я был, поверь мне. — Я обхватываю стакан руками, ставлю его на стол и глубоко вздыхаю. — Честно говоря, я не знаю, захочет ли Саша меня еще видеть после того, что я сделал, и тех решений, которые я принял. Я принял их все, чтобы попытаться защитить ее, но это не имеет значения, если я пришел к этому. Я все равно причинил ей боль, и, если она решит уйти от меня после всего этого, мне придется смириться с этим.

Левин медленно кивает, постукивая кончиками пальцев по краю своего бокала.

— Знаешь, моя жена была похожа на Сашу.

Я пораженно смотрю на него. Я редко слышал, чтобы Левин говорил о ней. На самом деле, мне трудно припомнить разговор о женщине, на которой он женился, который состоял бы из нескольких слов. Я всегда считал, что вспоминать об этом слишком больно.

Проходит минута молчания, и Левин выдыхает, искоса поглядывая на меня.

— Она была безрассудной, храброй и упрямой. Когда она решила, что хочет меня, ее было не переубедить, несмотря на опасность. Она была самой сильной, свирепой женщиной, которую я когда-либо знал, до самого конца. — Его губы плотно сжимаются, лицо напрягается. — Мне повезло, что она меня любила. То же самое можно сказать о тебе и Саше. — Левин отставляет стакан, делая еще один глоток водки. — Это не то, что следует принимать как должное, Макс.

— Я был неправ, поступив именно так, — тихо говорю я, взбалтывая янтарную жидкость в своем бокале. — После всего, через что она прошла, она доверилась мне. До последнего момента, когда я увидел ее, она доверяла мне. Я этого не заслуживаю, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть достойным этого в последний раз. И после этого… выбор в ее руках. — Я допиваю остатки виски. — Я принадлежу ей, если она согласится. Если она простит меня. Я больше не повторю этой ошибки. Но это зависит от нее… куда все пойдет дальше.

— Рад это слышать. — Левин похлопывает меня по плечу, его взгляд скользит по барной стойке. — Хорошо, что ты наконец начал вытаскивать голову из задницы, брат. — Он прочищает горло, соскальзывая с барного стула. — А теперь, если ты меня извинишь, там есть очаровательная брюнетка, которая не должна быть так одинока, как сейчас.

Я смотрю, наполовину одиноко, наполовину удивленно, как Левин направляется к месту, где сидит прелестная, соблазнительная брюнетка. Ему требуется несколько секунд, чтобы очаровать ее, поднять со стула, ее рука скользнула под его обтянутую кожей руку, когда он выводит ее из бара и, несомненно, ведет в свой номер.

Это его способ отвлечься. Я это знаю. Он топит свое одиночество и никогда не подходит слишком близко, позволяя всем отношениям длиться одну ночь и не более. Мне становится жаль его и еще более одиноко самому, когда я вспоминаю ночь, мало чем отличающуюся от той, когда мы были здесь с Лиамом. В итоге Левин забрал всех трех женщин, которые подошли к нам, обратно наверх, оставив Лиама наедине с его преданностью, а меня… с моим целибатом.

Однако в ту ночь я не соблюдал целибат, не совсем. Когда я выхожу из бара, и направляясь обратно в свою одинокую постель, меня не покидает воспоминание о том, как Саша тогда проскользнула в мои мысли, и тоска, которую я никогда не ожидал утолить, охватывает меня. Я поддался своему желанию той ночью, моей потребности, снял с себя одежду и позволил искушению одолеть меня, гладил свой ноющий член, когда я падал в постель, а фантазии о Саше проносились в моей голове, и я заставил себя кончать сильно и быстро, шепча ее имя, когда я это делал.

Такое же искушение овладевает мной сегодня вечером, все мое тело жаждет ее. Теперь, когда я знаю, каково нам быть вместе, как это хорошо и какое удовольствие мы разделили, это еще более жестоко, чем когда-либо. От боли по ней невозможно избавиться, мысли о ней заполняют мой разум и возбуждают меня еще до того, как я добираюсь до комнаты, мой член напрягается у ширинки.

Я расстегиваю молнию, как только оказываюсь в комнате, прислоняюсь спиной к двери и высвобождаю свой ноющий член, шипение удовольствия вырывается у меня из зубов, как только моя ладонь обхватывает разгоряченную плоть. Все, о чем я могу думать, это Саша, ее мягкие волосы, упавшие ей на лицо, и мои, когда она склонилась надо мной, целуя меня, давление ее ног, вокруг моих бедер, когда я погрузился в ее влажный жар. Столько раз, я представлял, каково это, быть внутри нее, прежде чем мы, наконец, поддались искушению. Ничто не могло подготовить меня к реальности этого влажного блаженства, горячего и тугого, теплый бархат ее киски, снова и снова поглаживающий мой член, удовольствие, не поддающееся описанию, и становящееся еще лучше, потому что оно проникает внутрь.

Саша — единственная женщина, которую я когда-либо хотел. Единственная женщина, которую я когда-либо любил.

— Боже! — Я издаю стон, откидывая голову назад, прислоняясь к двери, когда мои бедра сжимаются в кулак, с моего члена капает предварительная сперма, мой ствол скользкий от нее. Я чувствую, как напрягаюсь, хочу, ищу большего, чем просто удовольствие от того, как моя рука потирает жаждущую плоть. — Черт возьми, ты нужна мне, Саша… О Боже, о Боже…

Я беспомощно стону, трахая свою руку сильнее, когда представляю мягкость ее грудей, прижатых к моей груди, ее пальцы, впивающиеся туда, когда она садилась на меня верхом, царапанье ее зубов по моей нижней губе, когда я перекатывался на нее, входя в нее жестко и быстро, когда я брал то, в чем мы оба так отчаянно нуждались. Я представляю себе все это, но именно воспоминание о ее вкусе бросает меня с головой за грань, ее сладость на моих губах, когда я втягивал в рот ее клитор, чувствуя, как она пропитывает мой язык своим возбуждением, когда она сжимает мои толкающиеся пальцы, выгибаясь и вскрикивая от удовольствия, когда я снова и снова доводил ее до оргазма…

Мой член напрягается и пульсирует в моем кулаке, и я едва успеваю дойти до ванной, чтобы наклониться над раковиной, проводя по нему рукой сильно и быстро, когда моя спина выгибается дугой, а пальцы ног поджимаются. Я сильно кончаю, воспоминание о Саше живо всплывает в моей голове, когда я представляю, как вместо этого наполняю ее своей спермой, глубоко погружаюсь в нее, когда она умоляет меня об этом, умоляет меня наполнить ее, и я кончаю снова и снова, чувствуя, как моя душа вытягивается через мой член с жаждущей интенсивностью оргазма.

Я переворачиваюсь на спину, когда все заканчивается, хватаюсь за края столешницы и отпускаю свой все еще твердый член, мое тело содрогается от последних толчков глухого удовольствия, которое оставляет мне очень мало удовлетворения. Я хочу не только оргазма, но и Саши, и воспоминаний о ней недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. И если она уйдет от меня, когда все это будет сделано, это все, что у меня когда-либо будет.

Саша была моей первой и останется единственной.

Независимо от того, захочет она остаться со мной или нет, она будет моей единственной навсегда.

13

САША

Я снова в кабинете в особняке Агости, темное дерево письменного стола холодит мне спину, моя кожа такая горячая и раскрасневшаяся. Я чувствую себя хорошо, невероятно хорошо. Его руки, его рот скользят по моей коже, дразня все те места, к которым мне больше всего нравятся прикосновения, его губы и зубы пощипывают чувствительную плоть моего горла, его руки обхватывают мою грудь, сжимая и пощипывая. Я выгибаюсь, желая его, желая большего, и он дает мне это.

Его губы на моем животе, тянутся вниз, туда, где я горячая, влажная и изнывающая, нуждаясь в нем так, как никогда не думала, что смогу. Мои пальцы запутались в его вьющихся темных волосах, притягивая его ближе и толкая вниз, мои бедра обхватили его голову, в то время как его язык легко скользит по моим складочкам, касаясь плоти, такой чувствительной, что я ощущаю, как по моей коже пробегает электрический разряд.

Мой клитор пульсирует, набухает и жаждет. Когда он, наконец, проводит по нему языком, я вскрикиваю, все мое тело содрогается от этого ощущения. Его руки раздвигают мои бедра, раздвигая меня, раскрывая для него, как цветок, и я с радостью позволяю им распуститься.

Я разваливаюсь на части, растворяюсь, таю под его прикосновениями и языком. Его губы обхватывают мой клитор, посасывая, его язык порхает по клитору, его пальцы проникают в меня. Я опустошена, сжимаюсь вокруг него, желая большего. Я хочу его член, я хотела бы, чтобы у него был какой-нибудь способ трахать и лизать меня одновременно. Я хочу его всего, абсолютно, и мои бедра опускаются на его пальцы, когда он проводит языком по моему клитору, подталкивая меня так близко к краю, что я цепляюсь за него, почти боясь переступить через край. Я знаю, насколько интенсивным это будет, как приятно это ощущать, как только он может заставить меня кончить, и я жажду этого так же сильно, как и боюсь.

Это не мешает мне умолять об этом.

— Пожалуйста, Макс… — я выкрикиваю его имя, прижимаясь к его лицу. — Пожалуйста, заставь меня кончить, пожалуйста, пожалуйста, мне это нужно…

Он засовывает пальцы глубже, загибая их, порхая языком по моему пульсирующему клитору, и на волне сокрушительного удовольствия я…

Я рывком просыпаюсь на жесткой койке, дрожа и до глубины души тоскуя по Максу. Тепло сна все еще остается на моей коже, заставляя меня раскраснеться на холодном воздухе, и я чувствую, какая я мокрая. Я сжимаю бедра вместе, отчаянно надеясь, что не вскрикнула и не застонала во сне, и обхватываю себя руками, медленно садясь, борясь со слезами.

Я хочу вернуться в свой сон. Я хочу вернуться к Максу, разложиться вся на его столе для его удовольствия и моего, погрузиться в то, что мне никогда не принадлежало, чтобы хранить. Это похоже на то, что случилось с кем-то другим, таким далеким, что я не могу вспомнить, каково это было, чтобы это было реально. У меня никогда этого больше не будет, умру я здесь или нет. Макс мертв, и реальность этого снова поражает меня, как удар под дых, когда я крепче обхватываю руками живот, содрогаясь от переполняющих меня эмоций.

Я должна была умереть сегодня. Я до сих пор не до конца смирилась с тем фактом, что я этого не сделала. Что часы моего существования сейчас остановлены, застряли и ждут, когда Обеленский закончит то, что он начал.

Мертвая женщина еще ходит или, в моем случае, сидит.

Пузырь истерического смеха срывается с моих губ. Когда я вглядываюсь в тусклый желтый свет за моей камерой, и внезапно осознаю, что там стоит силуэт. Я отскакиваю назад, мое сердце бешено колотится, когда я забираюсь обратно на койку. В этот момент фигура выходит на свет, ближе к решетке, и я с холодным ужасом понимаю, что это та же самая женщина, которая ворвалась в комнату сегодня утром.

Я почти уверена, что это она. В тот момент я не смогла составить о ней большего, чем просто впечатление, как бы сильно я ни была напугана. И все же я узнаю ее нежное личико в форме сердечка, медово-светлые волосы, каскадом обрамляющие его, голубые глаза и розовый рот в форме бантика. Она изысканно красива, кукла в человеческом обличье, стройная и совершенная во всех отношениях, одета в узкие черные брюки-сигаретки и шелковую блузку с золотыми пуговицами и рукавами, закатанными до локтей. В ушах у нее сверкают бриллиантовые запонки в тон солитеру, свисающему с выреза блузки, на ногах черные туфли на острых каблуках, острых и высоких.

Никто никогда не выглядел так, словно ему здесь самое место. Она молча рассматривает меня по другую сторону решетки, ее ледяные голубые глаза пристально смотрят на мое лицо, и я внезапно чувствую себя явно неуютно, как будто она видит во мне что-то, о чем даже я не подозревала.

— Как долго ты там стоишь? — Выпаливаю я, впиваясь пальцами в бока.

— Достаточно долго. — Голос женщины с сильным акцентом, музыкальный, но со слабой хрипотцой, как будто она курит сигареты, когда выпивает. — Кто тебе снился? Любовник, я полагаю, судя по румянцу на твоих щеках.

Я чувствую, что краснею еще сильнее, горячий румянец, который прилип ко мне после того, как сон стал глубже.

— Кто ты такая? — Требую я, моя склонность к вежливости полностью уничтожена ситуацией, в которой я нахожусь. — Что ты здесь делаешь, смотришь, как я сплю?

Женщина поджимает губы и протягивает руку, чтобы обхватить пальцами решетку. Я поражена, что она готова к ним прикоснуться. На ее правой руке сверкают золотые кольца с бриллиантами, а ногти с идеальным маникюром покрыты бледно-розовым лаком, который только подчеркивает, насколько мало ее места в этом сыром, грязном месте страданий.

— Меня зовут Наталья, — тихо говорит она, ее голос раскатисто произносит гласные. — Я твоя сводная сестра, Саша.

Требуется некоторое время, чтобы до меня дошло, о чем она говорит. Это не имеет смысла. Я не могу свыкнуться с этой мыслью, хотя и признаю, что законнорожденная дочь, возможно, одна из немногих, кого Обеленский не пристрелил бы на месте за то, что она ворвалась в его кабинет и разговаривала с ним таким образом.

— Я тебе не верю, — выпаливаю я, все еще крепко держа себя в руках. — Я не…

Я не хочу думать о том, что у него была дочь, о которой он заботился, которая росла в привилегиях и роскоши, в то время как я голодала в приемных семьях, хотя логическая часть моего разума прекрасно понимает, что иметь отцом Обеленского, вероятно, не стоит никаких материальных удобств.

— Ты не обязана мне верить, — мягко говорит Наталья. — Но кто еще попытался бы помешать ему застрелить тебя? Никто в Москве не знает, кто ты, Саша. Не хочу показаться жестокой, но это никого не волнует.

— Кроме тебя, очевидно. Почему? И откуда ты знаешь, кто я? — Требую я, уставившись на нее. — Я не понимаю.

— У меня есть свои способы выведать секреты моего отца. — Она улыбается, ее розовый ротик кривится в ухмылке. — Особенно когда я слышу, что в его камеру доставляют молодую и симпатичную девушку. Мой отец во многих отношениях плохой человек, но это не входит в число его склонностей. Те, кто желает ему зла, знают, что лучше не посылать молодых женщин соблазнять его выдавать свои секреты. Значит, ты не пойманный шпион. — Она пожимает плечами. — Я знаю и другие вещи, которые помогли мне собрать все воедино. Как только я поняла, что он задумал, я должна была попытаться остановить его. У тебя нет реальной причины умирать, и я думаю, мой отец знает это. Он просто одержим незаконченными делами. Но ты… лишний предмет, который никуда не ведет, и я пыталась заставить его понять это.

— И… сработало ли это? — Я все еще не до конца понимаю, как все это связано, или как Наталья во всем разобралась, но я чувствую проблеск надежды в своей груди, как бы я ни старалась подавить его, прежде чем он сможет вспыхнуть.

Уголки рта Натальи опускаются вниз.

— Он не захотел прислушаться к доводам разума, — признается она, и внезапно меня охватывает холодная пустота, даже хуже, чем это было раньше, поскольку она гасит этот крошечный огонек надежды. Это заставляет меня жалеть, что у меня вообще не было этого момента. — Возможно, у нас есть немного времени и… — Наталья смотрит на меня с сочувствием, и мой желудок сжимается.

Не делай этого. Не позволяй себе снова надеяться. Не слушай ее. Она змея в саду, и ничего больше. Насколько тебе известно, она была послана, чтобы мучить тебя. Все это может быть какой-то уловкой, чтобы сделать ситуацию еще хуже. Я никогда не была подозрительным или параноидальным человеком, но я чувствую, как это растекается по моим венам, заставляя меня чувствовать себя больной. У меня нет причин доверять ей, нет ничего, что давало бы мне уверенность в том, что она говорит правду.

— Что ты имеешь в виду? — Натянуто спрашиваю я, чувствуя, как слова застревают у меня в горле. — Отсюда не выбраться, охранники…

— Говори потише, — предостерегает Наталья, ее собственный голос звучит тихо и хрипло. — Наш отец, очень занятой человек, Саша, и тот, кто склонен погружаться в свою работу. Теперь, когда ты снова вне его поля зрения, и пока он верит, что ты в безопасности за решеткой, он будет считать, что ты здесь для того, чтобы он нашел время убить тебя, когда это снова придет ему в голову.

— Это… ужасно. — Слова вырываются шепотом, и я чувствую себя холоднее, чем когда-либо. Это заставляет меня чувствовать себя животным, попавшим в капкан, ожидающим, когда придет охотник и закончит работу, когда ему захочется, без какой-либо срочности с его стороны и без какой-либо свободы действий с моей.

— Я хочу помочь, — тихо говорит Наталья. — У тебя нет причин умирать из-за его гордости или одержимости. Но я не могу сделать это одна. — Она поджимает губы. — У меня есть некоторый доступ. Несколько трюков. Но мне понадобится помощь, только ты и я не можем пытаться вырваться отсюда и добиться успеха.

— Я не знаю, что я могу здесь для тебя сделать. — Я натянуто машу рукой в сторону остальной части моей камеры. — У меня ничего нет. Я ничего не знаю. Я вообще узнала о том, что Обеленский мой отец, только пару недель назад. Это гребаный кошмар. — Последние слова вырываются на выдохе, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— Мне нужны имена, — мягко говорит Наталья, наклоняясь ближе. — Любой, кому ты небезразлична, кто, возможно, захочет помочь, с кем я могу попытаться связаться. Назови мне эти имена, и я попытаюсь связаться с ними, Саша. Мы составим план, и…

Этот пробирающий до костей холод и всепоглощающая паранойя снова наполняют меня. Я отодвигаюсь, сама того не желая, отодвигаясь еще дальше на кровати, как будто так я могла увеличить расстояние между ней и мной. Ее послали сюда, чтобы выяснить, кто укрывал меня все это время, думаю я с болезненной уверенностью, мои глаза расширяются. Обеленский подстроил это, чтобы добраться до Виктора, получить доказательства. Если я что-нибудь скажу, это подвергнет опасности всех их и всех, кто находится на их орбите.

Наталья замечает внезапное недоверие и страх в моих глазах еще до того, как я что-либо говорю. Я вижу это по проблеску разочарования на ее лице и по тому, как слегка опускаются ее плечи. До всего этого, возможно, этого было достаточно, чтобы заставить меня дважды подумать, стоит ли ей не доверять, но после Арта я в ужасе от того, что снова совершу ту же ошибку.

В коридоре раздаются шаги, и Наталья напрягается, быстро оборачиваясь, чтобы посмотреть в том направлении.

— Они меняют охрану, — говорит она, ее слова внезапно становятся отрывистыми и поспешными. — Мне нужно идти. Я знаю по выражению твоего лица, что ты не хочешь доверять мне, Саша. Но я вернусь и найду способ заставить тебя доверять мне. Если я смогу это сделать, я, возможно, смогу вытащить тебя отсюда.

Она разворачивается на одном тонком, заостренном каблуке, еще раз оглядываясь на меня, прежде чем исчезнуть в тени, ускользая в темноту здания, а я сижу там в крайнем изумлении.

Я не совсем уверена, что все это не было просто очередным сном.

14

МАКС

На следующий день я снова оказываюсь в машине с Левиным, на этот раз в дальней поездке.

— Мы едем в Новгород, — говорит он мне без предисловий, когда мы отъезжаем от отеля, снова с завтраком в руках. — Мы останемся там на ночь после того, как встретимся с нашим связным, и вернемся утром. Если повезет, к тому времени у Юсова тоже найдется что-нибудь для нас.

— Мы хотим просто ждать от него вестей?

Левин почти закатывает глаза, когда смотрит на меня.

— Чем больше яиц в корзине, тем выше шансы Саши, — просто говорит он. — Но должно быть не слишком много яиц, иначе они могут начать разговаривать друг с другом.

— С кем мы собираемся встретиться?

— Старый компаньон из Синдиката. — Левин откидывается на спинку стула, тонко сжав губы. — Еще раз…позволь мне вести разговор. Она не самый дружелюбный тип людей. Особенно она не любит священников, так что давай опустим эту часть предыстории.

— Ты сам заговорил об этом в прошлый раз, — сердито говорю я ему, отхлебывая черный кофе. Сейчас раннее утро, раньше, чем даже я привык вставать, и я плохо выспался. После моего быстрого и неудовлетворительного освобождения я был беспокойным, мои сны колебались между эротическими и ужасающими, и все они были связаны с Сашей. У меня такое чувство, будто я проспал самое большее два часа.

— Потому что Юсов заслуживает того, чтобы в него вселили страх Божий, — криво усмехается Левин. — С другой стороны, Валерия… Ну, даже я обходил ее стороной, когда был частью Синдиката.

— И она все еще в Синдикате? — Спрашиваю я, игнорируя комментарий Левина о Юсове.

— В некотором роде. Она берет иногда на себя их работу.

— Неужели так легко входить или выходить? Это не соответствует тому, что я слышал.

— Для некоторых. — Левин пожимает плечами. — Есть часть достаточно сильных и смертоносных людей, и Влад считает, что в его интересах позволить им найти выход для определенных дел или оставить их на договорной основе, с большей свободой. Другие не должны быть бесплатными, но превратились в монстров, которых боится даже Влад. Хавьер Агилар, один из таких, — добавляет он. — Пока он остается в Мексике, Влад не будет преследовать его. Он слишком сильно его боится.

— Тот, кто забрал Изабеллу. — Я не посвящен во все, что произошло в Мексике, когда Найл проник на территорию Хавьера Агилара, человека по прозвищу укротитель невест, чтобы спасти Изабеллу. Тем не менее, я знаю достаточно, чтобы понять, что он еще один мужчина, с которым не стоит связываться.

Левин кивает.

— Есть и другие.

— И Валерия — одна из них?

— Влад считает Валерию полезной, — медленно произносит Левин. — Пока она остается такой, между ними не должно быть никаких проблем.

Я чувствую, как напряжение скручивается у меня внутри, пока мы едем, мои зубы сжимаются до тех пор, пока я не начинаю чувствовать головную боль. Каждое мгновение, которое проходит без того, чтобы вытащить Сашу, это время, когда я представляю себе множество ужасных вещей, и растущая беспомощность заставляет меня чувствовать себя хуже, чем когда-либо. Я хочу ворваться на территорию Обеленского, убить всех, кто был между мной и Сашей, разорвать его и любого другого на части, кто мог бы держать меня подальше от нее или причинить ей боль, с жестокостью, которая поразит и ужаснет меня. Это напоминает мне о том, что я чувствовал той ночью на конспиративной квартире Алексея, о том удовольствии, которое я получил, причинив ему боль из-за Саши, почувствовав его горячую кровь на своих руках и осознав его боль.

— Разве ты не боишься своего бога, священник?

— Я бы боялся, если бы думал, что Бог находится в этой комнате.

Где бы Обеленский ни держал Сашу, я не сомневаюсь, что Бога там тоже нет. И теперь, после всего, единственное, чего я по-настоящему больше боюсь, это потерять ее.

Поездка в Новогрод проходит в основном в молчании. В какой-то момент Левин включает музыку, какую-то рок-станцию, которую я не узнаю, и я по большей части отключаюсь, наблюдая за проносящейся мимо сельской местностью, когда мы выезжаем из города. Я думаю, что в какой-то момент я засыпаю, потому что, когда я резко просыпаюсь снова, мы въезжаем в город исторического вида, с большими каменными и кирпичными зданиями и ухоженными улицами.

Левин паркует машину у отеля, регистрирует нас, прежде чем кивнуть головой на меня и в сторону вращающейся двери, ведущей обратно на улицу.

— Пошли, — резко говорит он. — Валерия ждет.

— Ну, давай не будем ее задерживать. — Несмотря на мои попытки сдержаться, я слышу сильный сарказм в своем голосе. Такое чувство, что все, что мы делали, это ждали, и мысль о том, чтобы поспешить увидеть еще одного контактера, который, я не уверен, даже поможет нам, ощущается как песок, сыплющийся в мой мозг.

Левин бросает на меня острый взгляд, когда мы выходим на улицу.

— Валерию не зря называют Создательницей Вдов и вдовцов. Не выводи ее из себя.

Это имя что-то тревожит в моей голове, и я оглядываюсь на него.

— Вдовцов…она была… — Вероятно, это не тот вопрос, который мне следует задавать, но я все равно задаю, сразу же сожалея об этом, когда вижу, как напряглась челюсть Левина.

— Нет, — коротко отвечает он. — Она отказалась от контракта на Лидию. На самом деле, она предупредила меня об опасности, хотя было уже слишком поздно. Это единственная причина, по которой Валерия все еще жива. Его челюсть напрягается еще сильнее, мускул на щеке дергается. — Она была бы разорвана на куски и долго гнила, если бы она была той, кто убил ее.

После этого мы продолжаем идти в тишине, пока не достигаем высокого кирпичного жилого дома. Оно похоже на здание, которое мы посетили, чтобы встретиться с Юсовом. Здесь чисто и ухоженно, вокруг ступенек, по которым мы поднимаемся в вестибюль, разбит ландшафтный дизайн. Все внутри выглядит старым, от почтовых ящиков до каменной плитки под нашими ногами, но в целеустремленном, сохраненном виде.

— Следуй за мной, — говорит Левин, когда мы начинаем подниматься по кованой лестнице. — И держись поближе.

Я поднимаюсь за ним по лестнице до самой тяжелой двери. Левин стучит по ней, сильно, три раза подряд, а затем отступает назад. На мгновение я думаю, что ее здесь нет, что это был трюк или ловушка. По ту сторону двери не слышно ни звука, ни шагов, ни других звуков движения. И затем, так внезапно, что это заставляет меня слегка подпрыгнуть, я слышу звук открывающихся замков, и дверь распахивается.

Женщина, стоящая в дверях, поразительно красива. У нее узкое, нежное лицо и стройное мускулистое тело, обтянутое обтягивающими черными леггинсами из спандекса и черной майкой, облегающей ее мускулистые плечи и тонкую талию. Ее волосы заплетены в косу сзади, густые и черные, а зеленые глаза резко сужаются, когда она смотрит на нас, переводя взгляд с Левина на меня и обратно.

— Кто, черт возьми, это такой, Волков? — Спрашивает она ледяным голосом, ее взгляд останавливается на мне. Это похоже на то, что тебя оценивает хищник, каждое ее движение извилистое и опасное, предупреждение, от которого большинство убежало бы.

— Я же сказал тебе, что приведу друга, — спокойно говорит Левин. — Мы можем войти, Валерия, или ты собираешься заставить нас ждать здесь, в холле?

Ее глаза еще больше сужаются, но она, наконец, раздраженно выдыхает, шире распахивая дверь и отходя от нее.

— Входи, пока тебя кто-нибудь не увидел.

Квартира, в которую мы входим, чистая и скромная, с открытыми потолочными балками и кухней в индустриальном стиле, видимой в остальном пространстве, похожем на лофт. Пахнет маслом и деревом, и я стою в нескольких шагах позади Левина, все мои чувства напряжены.

— Нервничаешь, не правда ли? — Спрашивает Валерия, ее губы растягиваются в ухмылке, когда она ведет нас в свою гостиную.

— Не стоит его недооценивать, — холодно говорит Левин, и я ценю это мнение, хотя и не уверен, насколько оно верно в данных обстоятельствах.

Выражение ее лица разглаживается и становится более серьезным, когда мы садимся на кожаные диваны в ее гостиной. Валерия наклоняется вперед, ее пристальный взгляд прикован к Левину, когда она засовывает сложенные руки между колен.

— Тебе не следовало быть здесь, Волков, — говорит она с резкостью в голосе. — Ты напрашиваешься на неприятности, копая под Обеленского.

— Я бы не стал, если бы думал, что у меня есть выбор, — так же хладнокровно отвечает Левин. — Я не могу допустить, чтобы погибла невинная женщина.

— Опять? — Ее зеленые глаза сужаются, и я вижу, как Левин напрягается.

— Это не входит в наши планы. — Его голос становится резче. — И нам не нужно об этом говорить.

— Конечно, нужно. — Валерия откидывается назад. — Все возвращается к Лидии, так всегда бывает. Не думай, что я не слышала о том, что ты некоторое время назад рыскал по Москве в поисках украденной девушки для какого-то ирландца. Вот к чему это всегда сводится, если девочка в опасности, ты думаешь о ней и своем ребенке и сходишь с ума, пока кто бы это ни был, не возвращается домой.

— Валерия… — В голосе Левина слышится предупреждение, которое она, кажется, полностью игнорирует.

— Невинные женщины умирают каждый день, Волков. — Валерия качает головой, ее коса перекидывается через плечо. — Торговля людьми, нападение, избиение, убийство. Везде, каждый день. Ты мог бы потратить всю свою жизнь, пытаясь спасти их всех.

— И я бы никогда не смог это прекратить, — невозмутимо отвечает Левин. — Но я могу помочь нескольким людям. Особенно тем, кого я знаю, кто мне близок. Я спасу ее, если ее удастся найти до того, как Обеленский убьет ее.

Я чувствую, как напрягаюсь при этом, холодный ужас струится по моим венам при мысли о том, что Саша мертва, потеряна для меня навсегда.

Валерия откидывается назад.

— Удачи. Заведение Обеленского — это гребаная крепость. Я бы не трогала его и не приближалась, если бы кто-нибудь не заплатил мне фантастическую сумму денег, и даже тогда…

— Деньги не проблема, — спокойно говорит Левин. — И кое-что еще тоже.

Ее глаза сужаются.

— Я слушаю.

— Ты охотилась за человеком. Он ускользал от тебя, муха, которую паук не может поймать. У меня есть его местонахождение.

Выражение лица Валерии мгновенно обостряется.

— Знаешь, — говорит она так непринужденно, как будто мы говорим о погоде, — я могла бы убить твоего друга и пытками выбить из тебя информацию. Мне нет необходимости приближаться к Обеленскому или рисковать быть пойманной на том, что я делюсь информацией о нем.

Рот Левина кривится.

— Ты могла бы попробовать.

— О, это было бы для меня большим удовольствием. — В ее взгляде есть что-то дикое, кошачье в том, как ее язык проводит по полной нижней губе, как будто она уже чувствует вкус брызнувшей на нее крови. — Мне всегда нравилась идея попытаться убить тебя, Волков. Мы хорошо понимаем друг друга. Один из нас победил бы, но я не совсем уверена, кто именно. Это не то, с чем я часто сталкиваюсь.

— Ты бы сделала это странно, — ухмыляется ей Левин, и я вижу, как по телу Валерии пробегает волна возбуждения. Она не то, чтобы пытается это скрыть, и я внезапно чувствую себя третьим лишним, как будто у меня есть место у ринга рядом с чем-то, чего я на самом деле не должен видеть.

— Конечно, я бы так и сделала. — Она улыбается. — Боже, потребовалась бы такая техника, чтобы вытянуть из тебя что-нибудь. Столько боли. Я даже не знаю, получилось бы у меня, а мне всегда это удавалось. Это было бы… восхитительно.

— Сосредоточься, Валерия, — криво усмехается Левин. — Я никогда не лягу с тобой в постель, и ты можешь попытаться достучаться до меня через Макса здесь, а затем попытаться затащить меня в свою маленькую комнату ужасов, но мне не нравятся твои шансы, и мы здесь не для этого. — Он наклоняется к ней, и я вижу, как он играет на ее мыслях, дразнит ее, позволяя ей увидеть мускулистую фигуру и красивое лицо, которых, по его словам, у нее никогда не будет.

Я не могу не задаться вопросом, знает ли она, что он делает, играл ли он с ней в эту игру раньше. Левин передвигается по этому миру более умело, чем любой другой мужчина, которого я когда-либо знал, и Валерия, первый человек, которого я когда-либо встречал, который, как мне кажется, мог бы сравниться с ним в мастерстве и жестокости. Она исходит от нее, как духи, смерть и кровь витают вокруг нее, как аура.

— У меня есть деньги и имя для тебя, — продолжает он. — Добро пожаловать к ним, но мне нужна информация, хорошая информация.

— К кому ты ходил до меня? — С любопытством спрашивает Валерия, закидывая одну стройную мускулистую ногу на другую. — Я просто умираю от желания узнать.

— Не твое дело.

— Ты снова отправил малыша Юсова ползать по норам? Будь осторожен, посылая его в такие темные места, Левин. Возможно, он больше не сможет выбраться оттуда. И я гарантирую тебе, что это маленькая птичка, которая пропоет свой путь к более быстрой смерти.

Я не упускаю из виду переход от того, что она называет фамилию Левина, к его имени, и Левин тоже. Я вижу это по мимолетному выражению его лица, по тому, как оно в одно мгновение становится более настороженным. Я не знаю, что это значит, но ясно, что он знает, и это обнадеживает.

— Скажите мне, кого вы ищете, — наконец говорит Валерия после минутного раздумья. — Имя.

— Ты еще не знаешь? — Левин изображает притворный шок. — Когда мы договаривались о встрече? Не держи меня за дурака, Валерия. Я знаю, ты уже выяснила, почему я здесь.

— Удивительно, но это было довольно трудно. Ты должен радоваться. Скорее всего, Обеленский ни за что не узнает, что вы у него на хвосте. Так кого же он украл? — Она дергает головой в мою сторону. — Его жену? Его любовницу? Как и в прошлый раз?

— Ее зовут Саша Обеленская, — хладнокровно говорит Левин. — И она очень скоро умрет, если уже не умерла. Имя, это все, что тебе нужно знать, почему я так спешу добраться до нее.

— Любопытно. — Валерия склоняет голову набок. — Зачем ему убивать свою дочь? Или его… — она растягивает фразу, и я вздрагиваю от этой мысли.

— Его дочь, — категорично говорит Левин. — Незаконнорожденная. Он заметает следы. Я намерен добраться до нее прежде, чем он сможет закончить работу.

— Довольно неприятная ситуация, чтобы в нее ввязываться. Это как-то связано с Андреевым? — С любопытством спрашивает Валерия, не сводя пронзительного взгляда с Левина.

— Это не входит в тему нашего разговора.

— Это все еще ответ. — Она ухмыляется. — У Обеленского есть еще одна дочь. Она могла бы быть вам полезна. Из того, что я слышала, она проводит много времени, копаясь в его бизнесе. На самом деле, я слышала, вчера возникла небольшая проблема. Она ворвалась к нему в кабинет, расстроенная из-за какой-то девушки, которую он держал в плену с намерением убить.

Я чувствую внезапный прилив адреналина, который заставляет меня наклониться вперед, напрячь мышцы и произнести слова, прежде чем я успеваю вспомнить предостережение Левина позволить ему говорить.

— Это, должно быть, Саша! И… по состоянию на вчерашний день она была еще жива…

Левин пристально смотрит на меня, но внимание Валерии уже приковано ко мне.

— Должно быть, она много для тебя значит, — задумчиво произносит она. — Как ты думаешь, чего стоит эта информация? Больше, чем предлагает мне твой друг?

— Он не собирается делать тебе никаких предложений, — вмешивается Левин. — И то, что у меня есть, это все, что получишь ты, Валерия. Я очень хорошо знаю, какой выплаты ты можешь ожидать от имени, которую я тебе вручу, так что давай прекратим это сейчас.

Милое лицо Валерии омрачает раздраженное выражение, в виде надутых губ. Ясно, что она расстроена тем, что он положил конец ее игре, и она дергает головой в мою сторону, ее глаза все еще прикованы к Левину.

— Пусть он подождет у двери, — раздраженно говорит она. — Мы закончим разговор, вдвоем.

Левин раздраженно вздыхает, но кивает мне.

— Пожалуйста, оставь меня с ней на минутку, — говорит он, поворачиваясь обратно к Валерии.

Я более чем немного злюсь из-за того, что меня исключили из разговора о будущем Саши, но я достаточно доверяю Левину, чтобы следовать его инструкциям. Я бросаю такой же раздраженный взгляд на Валерию, но встаю и отступаю к двери достаточно далеко, чтобы не слышать их приглушенных голосов.

Когда разговор закончен и деньги перешли из рук в руки, Левин быстро ретируется туда, где я жду.

— Пошли, — резко говорит он, и я молча следую за ним.

Мы не разговариваем, пока не возвращаемся в отель.

— Сегодня вечером мы возвращаемся в Москву, — говорит Левин. — Я не останусь с ней в одном городе даже на ночь. У нее что-то в голове, и я не собираюсь быть частью этого.

— Ты думаешь, она стала бы преследовать тебя?

— Я думаю, ей пришла в голову идея, что поиграть со мной было бы забавно, и она, возможно, решит воспользоваться этим. — Левин берет ключи у парковщика и садится на водительское сиденье, в то время как я сажусь на пассажирское. — Но она не поедет из-за этого в Москву. Так что мы сейчас уезжаем, и если она проверит, наши имена все еще зарегистрированы в отеле.

— Ты действительно думаешь, что она одержит над тобой верх?

Левин пожимает плечами, бросая на меня взгляд.

— Надо мной? Может быть, нет. Над тобой? Абсолютно, блядь. И ты такая же моя работа, как и Саша. Я не позволю, чтобы с кем-то из вас что-то случилось, если я могу этому помешать.

— Я ценю это, — тихо говорю я ему. — Я знаю, ты не хочешь быть здесь. И я знаю, что это подвергает опасности и тебя тоже.

— Для чего нужны друзья? — Говорит Левин с кривой улыбкой. — В любом случае, опасность, это часть нашей работы. Лучше, чем заниматься бумажной работой в офисе Виктора, это уж точно, черт возьми.

Только когда мы проезжаем дальше, Левин, наконец, смотрит на меня, на его лице застыло непроницаемое выражение.

— Лучшим советом Валерии для меня была дочь Обеленского. Она сказала, что если бы ее можно было… убедить помочь, это был бы наш лучший шанс.

— А если мы не собираемся пытать женщину, чтобы добраться до другой? Я пристально смотрю на Левина. — Это не было чем-то таким, чего мы уже не знали, и это не то, на основании чего мы собираемся действовать.

— Валерия, кажется, думает, что у этой девушки есть какие-то проблемы с методами ее отца, — медленно произносит Левин. — Она не уверена, но думает, что, возможно, у нее больше желания помочь нам, чем я думал сначала. Я отношусь к этому с подозрением. Но наши альтернативы…

Он делает паузу, делая глубокий вдох.

— Честно говоря, Макс, у нас их нет. Насколько я могу судить, пока нет. Посмотрим, что Юсов привезет нам в ответ. Но прямо сейчас…

— Что еще сказала Валерия?

— Она дала мне представление о планировке комплекса и о том, сколько там людей у Обеленского. — Левин резко выдыхает. — Мы не попадем туда без кого-то, кто лучше разбирается в этом. Это будет самоубийственная миссия, и это не поможет Саше.

— Я не могу позволить ей умереть там.

— Я знаю. — Левин проводит свободной рукой по лбу. — Мне нужно подумать и поговорить с Юсовым. Я знаю, что у нас мало времени. И поверь мне, Макс, я понимаю, что ты, блядь, чувствуешь. Но мы должны относиться к этому с умом.

— А ты с холодным умом подходил, когда охотился за убийцами Лидии? — Я знаю, что это не тот вопрос, который я должен задавать, но он все равно вырывается, слова туго натянуты. — Ты нашел время, чтобы подумать об этом?

Челюсть Левина напрягается, и у меня внезапно возникает ощущение, что, если бы мы не ехали в машине, он мог бы ударить меня в челюсть за то, что я только что сказал. Но он просто долго сидит молча, его взгляд прикован к дороге впереди, а затем он кивает.

— Ты прав, — натянуто говорит он. Тишина затягивается еще на мгновение, а затем он переводит взгляд на меня. — Из-за этого они все мертвы. И я обещаю тебе вот что, Макс, каким бы слабым утешением это ни было, если мы не доберемся до Саши вовремя, мы убьем каждого, кто хоть пальцем к ней прикоснулся, пока все они не присоединятся к убийцам Лидии в своих могилах.

15

САША

Самый большой недостаток того, что Обеленский отложил публикацию пули с моим именем на другой раз, заключается в том, что это оставило мне слишком много времени на размышления в моей тюремной камере. Изо дня в день происходит очень мало событий. Я теряю представление о времени и о том, как долго я здесь нахожусь, без часов, календарей или телефонов. Я не хочу спрашивать охранников, потому что по большей части они игнорировали меня, а я не хочу привлекать их внимание. Я изо всех сил стараюсь забиться в угол, когда приносят еду или меняют тонкое постельное белье на раскладушке, и молчу. Пока это работает в мою пользу.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь помнил, что я здесь. Во мне живет слабая надежда, что, если пройдет достаточно времени, кто-нибудь придет за мной, но всякий раз, когда она разгорается слишком сильно, я вспоминаю, что сейчас подвергаю опасности Виктора и его семью, а Макса больше нет. Единственный человек, на которого я могла бы рассчитывать, который придет за мной, несмотря ни на что, больше не может.

Часть меня хочет доверять Наталье, цепляться за идею, что у меня могла бы быть сестра, член семьи, который заботится обо мне. Я хочу верить в нее, но моя интуиция предупреждает меня не делать этого, что если я назову ей имена, которые она просит, Обеленский пойдет за ними. — Ему нужны доказательства того, что Виктор пытался защитить меня, — говорю я себе, каждый раз испытывая желание рассказать ей все, когда она вернется в следующий раз. Если я не могу помочь себе, я могу, по крайней мере, защитить их.

Она возвращается во второй раз, и я отказываюсь с ней разговаривать, отворачиваюсь и изо всех сил стараюсь не слушать ее, когда она умоляет меня выслушать, поговорить, позволить ей помочь мне. Боль в моей груди растет с каждым мгновением, страх, что я совершаю ужасную ошибку, не доверяя ей, скручиваясь с уверенностью, что я только повторю ошибку, которую совершила с Артом, делая это снова и снова, пока не почувствую себя сумасшедшей, неспособной понять, как правильно поступить.

В конце концов, я не могу быть уверена, что разговор с ней спас бы мою жизнь, и я не могу быть уверена, что это не обрекало бы на гибель тех, кто мне дорог. Я хочу, чтобы Катерина и дети были в безопасности больше, чем я хочу, чтобы моя собственная жизнь продолжалась, особенно без Макса. Поэтому я игнорирую ее, пока она, наконец, не замолкает, а затем снова ускользает в тень. Я предполагаю, что она не вернется. Если она это сделает, говорю я себе, это будет доказательством того, что я не должна ей доверять. Никто не стал бы возвращаться только ради сводной сестры, которая не хочет с ней разговаривать. Если она вернется, то только потому, что ее заставляет Обеленский.

Возможно, это единственная причина, по которой я все еще жива.

После этого мои сны стали еще хуже. Я больше не вижу снов о Максе, по крайней мере, не так, как мне хотелось бы. Я не мечтаю о его руках и рте на мне, об удовольствии, которое мы разделили вместе, о том, как он умолял меня кончить, когда скользил в меня, твердый и нуждающийся во мне. Мне снится, как он лежит на полу бального зала, как его кровь покрывает мои руки, платье и грудь. Мне снятся руки, оттаскивающие меня от него, как он тянется ко мне, умоляя меня помочь ему.

Мне снится мой отец, стоящий надо мной с пистолетом, насмехающийся надо мной, а рядом с ним Наталья, говорящая мне, что я могу получить свободу, что я могу жить, если откажусь от Катерины и детей. Мне снится, как они сидят в одной комнате, трясутся с приставленными к их головам пистолетами, а Обеленский кричит мне, чтобы я выбирала.

Я всегда выбираю умереть вместо этого, и я всегда просыпаюсь с колотящимся сердцем и в поту за мгновение до того, как он нажимает на спусковой крючок.

Единственный способ получить хоть какое-то представление о днях, это по приносимой мне еде, и я совершенно уверена, что пробыла здесь чуть меньше недели, и сейчас я начала чувствовать тошноту и лихорадку. Я сворачиваюсь калачиком на койке, укутывая тонкое одеяло вокруг своего дрожащего тела, и задаюсь вопросом, не собираюсь ли я в конечном итоге умереть именно так. Наталья не вернулась, и я тоже задаюсь вопросом, означает ли это, что я должна была доверять ей, и я сейчас была бы уже на пути отсюда, если бы назвала ей имена, о которых она просила.

Когда она возвращается, я почти думаю, что это галлюцинация, вызванная лихорадкой. На ней шелковое платье-сорочка и пара туфель на высоких каблуках, она сияет, как какой-то ангел в этом темном и унылом месте. На этот раз, вместо того чтобы торчать за решеткой, она поворачивает ключ в замке и проскальзывает внутрь, ухмыляясь моему шокированному виду, когда закрывает за собой дверь.

— Ты была бы поражена, что дадут тебе мужчины, если ты просто немного пофлиртуешь с ними. — Она одаривает меня ослепительной улыбкой. — У меня есть ключ, чтобы войти сюда и посидеть с тобой, и это. — Она раскрывает ладонь, и я вижу там белую таблетку. — Тебе нужны антибиотики. Я принесла тебе немного.

Она выуживает из сумочки пузырек с таблетками.

— Вот остальное. Я не собираюсь делать все это, пытаясь спасти тебя от нашего отца только для того, чтобы ты умерла от гриппа. — Наталья протягивает руку, засовывая бутылочку мне под подушку. — Не показывай им этого.

Я смотрю на нее снизу вверх, мой мозг слишком затуманен и замедлен, чтобы спорить. Медленно я принимаю сидячее положение и тянусь за таблеткой. Я не совсем уверена, что верю в то, что это антибиотик, но что самое худшее, что может случиться? Спрашиваю я себя, беря ее и маленькую чашку с водой, которую протягивает мне Наталья. В худшем случае это убьет меня, и я бы предпочла быть отравленной, чем застреленной, если бы у меня была такая возможность. Это не лучший способ умереть на холодной койке в русской камере, но это лучше, чем стоять на коленях в ужасе, ожидая выстрела. Может быть, это милосердие моего отца, мрачно думаю я, проглатывая ее Наталья, должно быть, видит выражение моего лица, потому что смотрит на меня немного печально.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, — мягко говорит она. — Вот…посмотри. Я принесла тебе кое-что еще.

Она лезет в свою сумочку, некоторое время роется в ней, прежде чем что-то вытащить. Он болтается на цепочке, и мне требуется мгновение, чтобы понять, на что я смотрю. Это овальный медальон с закорючкой спереди, цвета старинного золота, висящий на цепочке такого же цвета. Наталья протягивает его мне, и я осторожно беру его, глядя на нее в замешательстве.

— Что это? — Тупо спрашиваю я ее, и она улыбается.

— Открой его.

Мне требуется мгновение, чтобы открыть его, мои пальцы кажутся негнущимися и бесполезными, но в конце концов мне это удается. Внутри фотография ребенка, круглолицего и беззубо улыбающегося, с небольшой копной светлых волос. Я понятия не имею, кто это, но все равно что-то сжимается у меня в груди, мучительная боль, которая на мгновение лишает меня возможности дышать.

— Что это? — Хрипло спрашиваю я, чувствуя, как слова застревают у меня в горле, и Наталья протягивает руку, чтобы коснуться моей руки.

— Когда мой… наш…отец приказал убить твою мать, он хотел, чтобы убийца, который это сделал, принес ему что-нибудь в качестве доказательства. Он спрятал это, и я нашла вчера, чтобы отдать тебе. Я сомневаюсь, что он будет скучать по этому. Это ее медальон, видишь, там ее инициал вместо имени, а эта фотография…

— Это я, — шепчу я с внезапным осознанием, новая боль сжимает мое сердце. — О боже, она… все эти годы…

— Я не верю, что она хотела отказаться от тебя, — мягко говорит Наталья. — Ей пришлось это сделать, иначе вы оба давно бы умерли. Ее муж был достаточно важен, чтобы до тех пор, пока беременность, сделавшая его рогоносцем, скрывалась и хранилась в секрете, наш отец не мог убить и ее. Отделив себя от тебя, она пыталась спасти тебя. Но она всегда любила тебя и держала близко к сердцу.

— Что… — я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать слезы. — Как ее звали?

— Нина. Нина Павлова по замужеству, Федорова по рождению. — Она грустно улыбается мне. — Она пыталась защитить тебя, Саша. И теперь я пытаюсь сделать то же самое.

— Но…почему? — Я смаргиваю слезы, застилающие мне зрение, пытаясь ясно взглянуть на свою сводную сестру, чтобы принять решение, которое могло бы изменить все к лучшему или к худшему. — Откуда ты знаешь о ней…

— Она была частью московского общества, такой же, как мои родители и я. Я долгое время не знала о тебе, но я всегда видела на ней это ожерелье, даже когда оно не очень подходило к ее одежде для мероприятия. Когда я увидела это в вещах моего отца после известия о ее смерти, услышав о тебе из подслушанного разговора много лет назад, я поняла, что там что-то есть. И когда я узнала, что здесь находится Саша Федорова…

Наталья слегка пожимает плечами.

— Я всегда очень хорошо разбиралась в деталях. Я люблю тайны. Возможно, в другой жизни я могла бы быть детективом. — Она одаривает меня игривой улыбкой. — Это была тайна, разгадать которую было гораздо легче, чем, я думаю, хотел бы знать наш отец. И я была совершенно уверена, как только узнала, что ты здесь, и собрала все это воедино, что не позволю ему убить тебя.

— Я все еще не понимаю, почему он этого хочет, — тихо шепчу я, моя рука сжимает медальон. — Я никто… Я не могу причинить ему боль…

— В каком — то смысле ты можешь, ты являешься доказательством его романа с Ниной Павловой, и именно поэтому он хотел, чтобы ты исчезла еще до твоего рождения. Тогда он не был настолько силен, чтобы ее муж не смог его устранить, по крайней мере, не позволил бы подняться по служебной лестнице. Теперь он несет ответственность за убийства двух влиятельных представителей московского общества, пытаясь скрыть эту неосторожность. Он мог бы убивать и пытать еще больше, чтобы никто не использовал это против него, или он мог бы просто убить тебя. По его мнению, эффективнее делать последнее, а наш отец всегда был сторонником эффективности.

Наталья одаривает меня легкой, грустной улыбкой.

— Ты ничего не упустила, имея его в качестве отца. Привилегии шикарного образования и роскошной жизни, но я часто думаю, что это того не стоило. Я тоже хочу убраться отсюда, пока он не выдал меня замуж за какого-нибудь мужчину, который сделает меня несчастной до конца моей жизни.

— Я удивлена, что он еще этого не сделал, — мрачно шепчу я, и она смеется.

— Я преуспела в балете и являюсь примой здесь, в Москве. Я только что закончила прогон "Жизель". Честь достаточно велика для него, чтобы избавить меня от брака, по крайней мере, на некоторое время. Но мое время на исходе.

Я делаю глубокий, медленный вдох.

— Ну, по крайней мере, это объясняет одну вещь.

— Какую?

Медленно я встречаюсь с ней взглядом, пытаясь убедиться, что делаю правильный выбор и что я не злоупотребляю своим доверием снова.

— Я задавалась вопросом, почему ты рискуешь всем, чтобы помочь мне. Может, я и твоя сводная сестра, но ты меня не знаешь. Ты потеряешь так много, даже свою жизнь, если тебя поймают. В этом не было смысла, но…

— Мы убежим вместе. — Наталья одаривает меня улыбкой. — Или, по крайней мере, я освобожу тебя отсюда, а потом найду другой выход. Но мне нужно знать, к кому я могу обратиться за помощью, Саша. Это единственный способ.

Сейчас или никогда. Если я буду доверять ей, я многим рискну. Я многим рискну ради шанса. Но сейчас, когда я сижу здесь, больная и несчастная, измученная жизнью в постоянном ужасе перед ожидающей меня гибелью, я не знаю, смогу ли я смириться с тем, что не воспользуюсь этим шансом.

— Виктор Андреев, — произношу я это имя, прежде чем снова успеваю передумать. — Я работала на него. Он мог бы мне помочь. Он…он заставил меня почувствовать себя частью семьи, когда я жила у него. И его правая рука, Левин Волков. Левин, это тот, кого он, вероятно, послал бы. — Мой голос замолкает, в горле поднимается комок, а холодная печаль сжимает грудь при напоминании имени, которое я обычно произносила первым и больше не могу.

Наталья приподнимает бровь, выражение ее лица выглядит почти впечатленным.

— Могущественный человек и его волк. Это неплохая комбинация. Ты восхитительный сюрприз, сестренка. — Она медленно протягивает руку, как будто не хочет меня напугать, как успокаивает дикое животное. Ее пальцы перебирают мои спутанные длинные волосы, заправляя их за ухо, а ее мягкая, надушенная ладонь прижимается к моей щеке. — Я вытащу тебя отсюда, сестра. Я обещаю.

— Ты действительно думаешь, что сможешь? — Я слышу слабую, испуганную надежду в своем голосе, прорывающуюся, несмотря на все мои усилия сдержать ее.

— Я сделаю все, что в моих силах. Она сжимает мою руку, ту, в которой держит медальон. — Мне жаль, что я не могла сделать для тебя большего… раньше. Мне жаль, что я вообще не смогла предотвратить это.

— Это не твоя ответственность. — Я одариваю ее осторожной, водянистой улыбкой. — Мне повезло, что ты вообще здесь.

— Я рада, что смогла найти способ заставить тебя доверять мне. — Наталья одаривает меня еще одной из своих ярких улыбок. — Видишь, сестра? Я добилась этого. Я также добьюсь и остального.

Она похлопывает меня по руке, а затем наклоняется к двери, вглядываясь в коридор, откуда приходят новые охранники, когда все меняется.

— Мне скоро нужно идти. Есть еще кто-нибудь? Есть кто-нибудь, кого я могу попытаться найти или с кем поговорить?

От этого у меня снова сжимается грудь, комок в горле растет, пока мне не начинает казаться, что я никогда не смогу говорить. Я не хотела говорить о Максе, но что-то в мягкости Натальи в сочетании с решением доверять ей заставляет слова выплеснуться наружу, когда они, наконец, обретают силу.

— Был, — тихо говорю я.

Наталья поджимает губы, бросая на меня понимающий взгляд.

— Как его звали? — Тихо спрашивает она.

— Макс, — я произношу имя шепотом, как будто произнести его слишком громко было бы слишком больно. — Мы познакомились год назад, когда я переехала жить к Виктору и его семье. Раньше он был священником.

Наталья снова поднимает бровь, что говорит мне о том, что она впечатлена.

— Ну что ж, Саша. Священник? Это сексуально.

Это заставляет меня смеяться, маленький пузырек юмора, который выходит наполовину смехом, наполовину рыданием.

— Бывший священник. Но он… ну…это усложнило отношения между нами. Он все время чувствовал себя виноватым. Он пытался защитить меня, и мы продолжали… он…

— Все в порядке. — Пальцы Натальи успокаивающе поглаживают тыльную сторону моей ладони. — Ты не хочешь, чтобы я пыталась найти его? Виктор или Левин знают…

Сейчас полу-истерический смех и рыдания вырываются снова.

— Они бы, если бы он… — Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить эмоции, которые угрожают полностью уничтожить меня. Я поднимаю слезящиеся глаза и встречаюсь взглядом с Натальей. — Он мертв, — тихо говорю я. — Так что нет, ты не можешь связаться с ним. Он не может мне сейчас помочь.

— О… — глаза Натальи становятся широкими и мягкими, их наполняет печаль. — О, Саша. Мне так жаль.

— Он пытался защитить меня. Это… — Я качаю головой, вытирая слезы, наворачивающиеся на глаза. — Мы можем поговорить об этом позже. — Я вздергиваю подбородок, пытаясь придать храброе выражение лица. — У нас будет время, когда я выберусь отсюда.

— Это и есть настрой. — Наталья снова сжимает мою руку и медленно встает. — Не забудь спрятать лекарства и прими их, — говорит она мне твердым, почти материнским тоном. От этого у меня что-то скручивается в груди, теперь это почти постоянная боль. — Я вернусь, как только смогу. Я найду способ, Саша. Я обещаю. Прежде чем закончится время.

Она спешит к двери, отпирает ее и выскальзывает наружу. Она поворачивает ключ, звук, заставляет меня вздрогнуть, а затем кладет его в ящик картотечного шкафа у стены. Бросив последний взгляд в конец коридора, она оборачивается, чтобы посмотреть на меня, подмигивает и затем скрывается в тени.

16

МАКС

Когда мы возвращаемся в Москву, настроение напряженное. Это снова ожидание, ожидание, что Юсов даст нам что-нибудь, ожидание плана проникновения и поиска Саши, который не будет бесполезной самоубийственной миссией. Я чувствую себя так, словно трещу по швам, на взводе и раздражителен, а Левин просто остается спокойным, сосредоточенная и бесстрастная маска постоянно налипает на его лицо.

Мы едим в отеле каждый день и никуда не выходим, если у Левина нет зацепки. Чем дальше мы ведем расследование, тем опаснее для нас быть замеченными в Москве, и я знаю это так же хорошо, как и Левин. Я испытываю чувство клаустрофобии, особенно когда привык часто приходить и уходить.

Через два дня после того, как мы вернулись из Новгорода, мы, как обычно, ужинаем в баре, когда я поднимаю глаза и вижу высокую блондинку, идущую к нам. Она стройная и грациозная, очень красивая, одета в узкие черные брюки и черную блузку, в ушах у нее сверкают бриллиантовые запонки. Она выглядит как принцесса, выделяясь даже в этом баре отеля, где нет недостатка в дорогих посетителях, и я бросаю взгляд на Левина, который угрюмо смотрит на свою водку.

— Что ж, вот тебе и развлечение на ночь. — Я киваю в сторону приближающейся женщины, которая смотрит на нас с лазерным прицелом, проскальзывая сквозь толпу людей в баре с легкостью, которая наводит на мысль, что она из тех, кто привык, что другие убираются с ее пути.

Левин издает хрюкающий звук, когда садится немного прямее, глядя на нее.

— На этот раз я не уверен, что нахожусь в настроении, — говорит он с ворчанием в голосе. — Потрясающая, я вижу.

Хотя эта женщина явно такая и есть. Она подходит прямо к нему, ее ледяные голубые глаза устремлены прямо на Левина, она ослепительно улыбается и протягивает руку.

— Левин Волков? Я искала тебя.

Левин ухмыляется, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться. В данный момент почти смешно, сколько женщин бросаются ему на шею.

— Рад познакомиться с вами, принцесса, но я не уверен, что мне нужна компания сегодня вечером.

Эта женщина не пропускает ни единого удара.

— У меня есть информация, которая вам нужна, — говорит она, ее голос понижается, достаточно тихо, чтобы быть слышным только для наших ушей, но все равно слышно в баре. — Так что да, мне нужно, чтобы ты поднялся в мою комнату, но не для этого. Я рада, что мы смогли покончить с этим до того, как возникло недоразумение.

Она одаривает Левина еще одной ослепительной улыбкой, и на мгновение он выглядит таким растерянным, что мне почти невозможно удержаться от смеха. Он почти сразу приходит в себя, одаривая ее очаровательной улыбкой Волкова, которую я привык видеть у него по вечерам в отношении женщин в баре.

— А откуда нам знать, что ты не какая-нибудь наемная убийца, принцесса? Меня и раньше чуть не убила женщина в гостиничном номере.

— К несчастью для тебя. — Она наклоняет голову. — Однако у меня нет оружия. Впрочем, ты можешь обыскать меня, если хочешь. — Женщина подмигивает ему, и Левин снова выглядит слегка растерянным.

— Давай просто найдем тихий уголок в баре, — говорит Левин. — Я бы не дожил до этого возраста, если бы не учился на своих ошибках.

— Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь это услышал, — говорит женщина, ее тон становится немного более настойчивым. — Это о Саше Обеленской.

Настроение мгновенно меняется. Я чувствую, как Левин напрягся рядом со мной, его внимание внезапно сфокусировалось на женщине.

— Как тебя зовут? — Коротко спрашивает он. — Это не та игра, в которую ты хочешь играть. Если у тебя есть информация, я бы не стал ее утаивать.

К ее чести, женщина выглядит совершенно невозмутимой переменой в настроении Левина.

— Я вижу, у волка Андреева есть рычание. Она ухмыляется. — Я Наталья Обеленская. Саша назвала мне твою фамилию, Волков. Я хочу помочь ей. Так что мы на одной стороне. А теперь, не мог бы ты подняться, чтобы нам не пришлось говорить об этом там, где могут услышать другие уши?

Левин встает, оставляя деньги на стойке для бармена, его взгляд не отрывается от Натальи.

— Пошли, — резко говорит он. — Если ты лжешь мне или попытаешься что-нибудь предпринять, ты пожалеешь об этом.

— Я в этом не сомневаюсь. — Она оборачивается и видит, что я тоже стою. — Кто это? — Ее тон становится резче. — Саша упоминала Виктора Андреева, но он выглядит слишком молодо…

— Я Максимилиан Агости, — холодно говорю я ей. Подозрения одолевают меня с головой, я хочу верить, что эта женщина та, за кого себя выдает, что она может нам помочь, но я боюсь хоть сколько-нибудь довериться ей и разочароваться. — Я тоже здесь, чтобы найти Сашу.

Женщина застывает на месте, ее ледяной взгляд устремлен на меня таким взглядом, словно она увидела привидение.

— Максимилиан? — Она повышает голос, как будто я ее напугал. — Макс?

Я хмурюсь.

— Да? Я никогда не встречал тебя раньше, не знаю, почему…

Ее рука прижимается к груди.

— Саша сказала, что ты мертв.

Вероятно, она не смогла бы сказать ничего лучше, чтобы заставить меня поверить, что она могла бы нам помочь, и что она действительно разговаривала с Сашей. Мое сердце учащенно бьется в груди, когда я понимаю, что, по крайней мере, сейчас, Саша жива.

— Ну что ж. — Я криво улыбаюсь ей. — Думаю, я могу понять, почему она так подумала. Я почти был трупом. Но я жив. И она… — Я с трудом сглатываю. — Она тоже?

— Такой она была, когда я видела ее в последний раз, а это было не так уж давно. Но она пробудет там недолго, так что нам нужно составить план. — Наталья мотает головой в сторону двери бара. — Пойдемте, пожалуйста.

Мы следуем за ней к лифту, ее каблуки стучат по кафелю. Никто из нас не произносит ни слова, пока мы не оказываемся в комнате, и Наталья плотно закрывает за собой дверь, садясь на край дивана в дальнем углу комнаты. Она указывает на стулья по другую сторону стеклянного кофейного столика.

— Садитесь, пожалуйста.

Мы с Левиным оба садимся. Он выглядит таким же напряженным, как и я, и я сжимаю руки между коленями, глядя прямо на Наталью.

— Объясни, — коротко говорит Левин, и Наталья кивает.

— Я сводная сестра Саши, — спокойно говорит она. — Я знала о ее существовании некоторое время, но я не знала, что мой отец пытался выследить ее. Я также знала о ее матери, она вращалась в тех же кругах, что и моя семья. Когда я обнаружила, что мой отец держит Сашу под стражей и планирует ее убить, я должна была что-то с этим сделать. — Она глубоко вздыхает. — Он уже пытался один раз, и мне удалось устроить достаточную сцену, чтобы помешать ему застрелить ее и отправить обратно в камеру, пока не стало слишком поздно.

— Он держит ее в камере? — Острая вспышка гнева пронзает меня, горячая и яростная.

— Ну, он не привык держать свою добычу в роскошных апартаментах. — Наталья качает головой. — Это наименьшая из ее забот. Она больна, и мне удалось пронести ей антибиотики, но мой отец не собирается оказывать ей медицинскую помощь. Он оставит ее там, внизу, до тех пор, пока не вспомнит, что нужно убить ее, и тогда он сделает это быстро. Я не смогу остановить его дважды.

Она переводит взгляд с нас двоих на меня.

— Попасть на территорию моего отца нелегко… всем, кроме меня. Он доверяет мне, и у меня есть, скажем так, взаимопонимание с некоторыми охранниками. — Она подмигивает. — Я флиртую, а они смотрят в другую сторону. Какие бы шпионы ни пытались проникнуть туда, какую бы информацию вы ни раскопали, это, скорее всего, вам не поможет. Мой отец держит свои камеры под надежной охраной, туда нелегко проникнуть. Но я…

Наталья пожимает плечами, легкая торжествующая улыбка мелькает в уголках ее рта.

— Я могу войти в парадную дверь и, так сказать, оставить ее открытой для вас.

— Почему ты просто уже не вытащила Сашу? — Я сердито прищуриваюсь, глядя на нее. — Зачем ждать и искать нас? Это из-за награды?

Наталья фыркает.

— Конечно, нет. Я единственный законный ребенок Константина Обеленского. Ты думаешь, мне нужны деньги? Мне нужна была огневая мощь. Мне нужна была подмога, чтобы вытащить оттуда Сашу. А вы двое… — она тычет пальчиком в нашу сторону. — Вы будете такими для меня. Я впущу вас внутрь, а вы двое вытащите нас оттуда.

Я бросаю взгляд на Левина.

— Это сработает?

Левин поджимает губы, глядя на Наталью с явным подозрением.

— Возможно, если она говорит правду.

Наталья пожимает плечами.

— А почему бы и нет? Что я получу от лжи?

— Ты могла бы шпионить для своего отца. — Левин прищуривает глаза. — Пытаешься заманить нас внутрь.

Она смеется, нежным, почти музыкальным звуком.

— Я не хочу показаться грубой, Левин Волков, потому что я бы не пришла к тебе, если бы Саша не сказала мне, что ты единственный, кто может спасти ее, ты или твой нынешний работодатель, Виктор. Но я немного покопалась и знаю, кто ты такой или, скорее, кем ты был раньше. Ты больше не являешься членом Синдиката. Я не вижу, какую пользу ты мог бы принести моему отцу или какой интерес.

Левин приподнимает бровь.

— Ты либо слишком умна, либо слишком любопытна для твоего же блага, принцесса.

Наталья одаривает его еще одной из своих ослепительных улыбок, которая легко сочетается с его улыбкой.

— Ну, если бы это было не так, я бы не нашла Сашу вовремя, не так ли?

— Это справедливо. — Тон Левина явно раздраженный. — Ну что ж. Так это и есть наш план? Другая дочь Обеленского открывает нам дверь, и мы входим?

— У меня спрятан ключ от ее камеры. Наталья лезет в сумочку, достает сложенный лист бумаги, который протягивает Левину. — Это карта этажа с нанесенными на нее ячейками. Я пойду первой, открывая двери. Ты спускаешься по лестничным пролетам. Здесь отмечены периоды времени, это когда охранники сменяются. Тебе нужно будет убедиться, что вы явитесь точно вовремя, иначе вы столкнетесь с кем-то, кого не хотите видеть, и если прозвучит хоть один выстрел, они все обрушатся на нас. Если вам нужно вывести кого-то из строя или убить, убедитесь, что у вас есть бесшумное средство.

— Никаких проблем. — Левин пожимает плечами, глядя на карту. — Я справлюсь с этим.

— Как только ты окажешься в поле камеры, я открою дверь и приведу Сашу. Вы двое можете прикрыть нас, когда я вытащу ее оттуда. — Наталья делает паузу. — Охранники и глазом не моргнут, увидев меня там, внизу, но они не позволят мне уйти с Сашей, даже я не умею так хорошо флиртовать. Мы должны действовать быстро, как только она будет у нас в руках.

Левин кивает, но я смотрю на нее, чувствуя, как внутри у меня все сжимается от беспокойства.

— Зачем ты это делаешь? — Тихо спрашиваю я ее, наклоняясь вперед. — Это разрушит твою жизнь. Ты дочь Обеленского. Он мог бы простить тебе многое, но я сомневаюсь, что он простит тебе это. За тобой тоже будут охотиться. Итак, чего ты хочешь от нас?

Лицо Натальи становится очень серьезным.

— Куда бы ты ни забрал Сашу, когда мы уедем, я тоже хочу пойти. Я хочу уйти. Я хочу обрести свободу.

На ее лице снова появляется тень улыбки, когда она смотрит на нас обоих.

— Вы — мой билет на выход.

17

САША

Надежда — ужасная вещь. Я махнула рукой на то, чтобы выбраться отсюда, на то, чтобы жить дальше, и вместе с этим пришло странное умиротворение. Теперь, когда Наталья подарила мне новую надежду, я чувствую себя больной, и не только из-за гриппа, который медленно проходит благодаря антибиотикам, но и из-за беспокойства. Каждый шаг, каждое движение заставляет меня подпрыгивать, а мое сердце учащенно биться при мысли, что это охранник идет, чтобы отвести меня к Обеленскому, прежде чем Наталье удастся найти способ вытащить меня.

Я с трудом могу поверить, что это возможно. Даже если бы она смогла связаться с Виктором и Левиным, они в Нью-Йорке. Я не знаю, сможет ли Виктор вовремя организовать спасательную операцию, и даже если он это сделает. Эта мысль всегда остается напоминанием о том, почему оптимизм Натальи, скорее всего, неуместен. Он не пойдет на риск войны с Обеленским, а я — обуза.

Такое чувство, что я ежечасно хожу взад-вперед, раскачиваясь на маятнике от надежды к отчаянию, каждый мой нерв разорван в клочья. Я хочу, чтобы это произошло, просто чтобы я могла перестать удивляться, бояться и жить на острие ножа в ожидании, когда опустится молот.

Когда что-то наконец происходит, это не то, чего я хочу.

Я сижу, скрестив ноги, на раскладушке и ложками запихиваю в себя жидкую овсянку, когда слышу голос Обеленского из коридора. Я знаю, что это его, я до сих пор не могу забыть этот ужасающий, глубокий скрежет.

— Ты не имел никакого гребаного права впускать ее сюда! — Я слышу, как он рычит, его голос, полный обжигающей ярости, приближается и становится громче. — О чем, черт возьми, ты думал…

Я отступаю назад, когда он выходит из-за угла, его фигура, кажется, заполняет комнату, несмотря на свою худобу. Его присутствие ошеломляет, его ледяные голубые глаза сужаются и горят гневом, и я чувствую, как холодное осознание того, что это все, охватывает меня.

Ты не смогла сделать это вовремя, Наталья. Я тебя не виню…

Должна ли я сердиться на нее? Я почти чувствую, что должна это сделать, за то, что дала мне надежду там, где ее на самом деле не было. Я смирилась, и она забрала это у меня, но в то же время я встретила свою сестру, пусть и ненадолго. Я чувствовала себя совершенно одинокой в этом мире, и даже если Наталья не дала мне свободы, она дала мне кое-что еще. Она дала мне знать, что кто-то все еще заботится обо мне, даже если в конце концов это не смогло меня спасти.

Обеленский все еще кричит на охранников.

— Я собираюсь выяснить, кто из вас впустил ее сюда, — рычит он. — И вы пожалеете об этом. Я надеюсь, что улыбки и пустого обещания моей дочери было достаточно, чтобы оправдать ту боль, которую вы испытаете, когда я разберу виновных по кусочкам.

Перепуганный охранник не отвечает, он выглядит так, словно вот-вот описается, и Обеленский издает разочарованное рычание.

— Она что-то задумала, — огрызается он, его взгляд метается к его телефону. — Та сцена, которую она устроила в моем кабинете, а теперь еще и здесь, в гостях… — Его голос на мгновение замолкает, и я вижу, как сжимаются его челюсти. — Больше ждать нельзя.

Я чувствую, как мой желудок опускается к ногам, холод распространяется по мне вместе с ознобом, который кажется таким, как будто я, возможно, уже мертва. Обеленский мотает головой в сторону моей камеры, его ледяной взгляд пронизывает насквозь охранника, стоящего перед ним.

— Выведи ее оттуда. Пришло время покончить с этим.

На этот раз я ничего не могу с собой поделать. Я отползаю назад, когда охранник открывает дверь и делает шаг ко мне. На этот раз это не более мягкий охранник, и он бросается на меня, его рука больно сжимает мой локоть, когда он притягивает меня к себе.

— Нет смысла сопротивляться, девочка, — огрызается он, выуживая другой рукой пластиковые наручники. — Ты уже получила одну отсрочку. Пришло время встретиться лицом к лицу с музыкой.

Он туго затягивает наручники на моих запястьях, его челюсть сжата, а лицо бледное, и трудно винить его за грубое обращение со мной. Я могу сказать, что он в ужасе от Обеленского, вероятно, так же, как и я, или даже больше, и пытается не столкнуться с гневом моего отца. Охранник выталкивает меня из камеры, его рука сжимает мои запястья. Обеленский остается неподвижным, пока я иду перед ним, его челюсть сжата, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Надеюсь, ты знаешь, что я не получаю от этого удовольствия, маленькая. Это необходимая задача, вот и все.

— Как например, вынести мусор? — Я почти выплевываю эти слова, чувствуя, как они застревают у меня на губах от страха, но мне все равно удается выдавить их, когда я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Теперь у меня нет надежды спастись, терять нечего, и все, чего я хочу, это храбро закончить это дело… плюнуть ему в лицо за его действия, вместо того чтобы умолять и плакать.

— Я не могу ожидать, что ты поймешь — спокойно говорит Обеленский. — Но ты — часть прошлого, которое мне нужно стереть, маленькая. Это неизбежное зло.

— Например, как ты убил мою мать? — Я пристально смотрю на него, удерживая его взгляд, желая заставить его смотреть на меня как можно дольше, чтобы увидеть, что он делает. — Она умерла из-за тебя! Потому что ты хотел ее, женщину, которая никогда не должна была быть твоей. Твой эгоизм создал меня, и твой эгоизм убьет меня. — Я бросаюсь вперед, чувствуя, как охранник больно выкручивает мне руки, оттаскивая назад, но мне все равно. — Я рада, что ты никогда не был моим отцом.

Обеленский делает шаг вперед, хватая меня рукой за подбородок. Его пальцы длинные и холодные, они прижимаются к моим щекам, когда он удерживает меня на месте, выражение его лица леденящее.

— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Саша.

Мое имя звучит хрипло в его голосе, и его пальцы сжимаются на моем лице.

— Ты ничего не знаешь об этом мире. Ты ничего не знаешь о том, что нужно для того, чтобы получить власть и сохранить ее. А теперь ты развратила и мою единственную дочь. Я только благодарен, что узнал об этом до того, как она сделала то, чего я не смогу ей простить.

Хотя я знаю, что это бессмысленно, хотя я знаю, что это не должно причинять боли, что-то в словах Обеленского о том, что Наталья, его единственная дочь, снова прокалывает мне грудь ножом.

— Я рада, что никогда не была твоей дочерью, — шиплю я. — И я уверена, что Наталья хотела бы, чтобы это было не так и для нее.

Что-то жесткое и уродливое искажает лицо Обеленского.

— Хватит, — рычит он, делая шаг вперед и хватая меня за локоть, когда отрывает от удерживающего меня охранника. — Это пустая трата моего гребаного времени.

Я пытаюсь сдержать страх, когда его другая рука сжимает мое плечо, заставляя опуститься на колени, отвернувшись от него, но это невозможно. Холодный ужас разливается по моим венам, пронизывая меня до глубины души, и я чувствую, что вот-вот упаду в обморок, когда комната передо мной качается, моя кровь внезапно, как патока, побежала по венам. Я чувствую, как Обеленский движется у меня за спиной, и я знаю, что он достает пистолет. Я слышу щелчок курка, и меня охватывает странное ощущение, словно я падаю, ощущение, что все сразу замедляется. Каждая клеточка моего тела кричит мне бежать, но выхода нет, спасения нет, и я не могу дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как дрожать на коленях, испытывая такой ужас, какого, как я надеялась, не будет.

Твердый металл давит мне на затылок, и я кусаю губы, чтобы не закричать, и закрываю глаза, чтобы сдержать слезы. — Господи, позволь мне снова увидеть Макса, — мысленно шепчу я, умоляя о единственном, на что у меня еще есть надежда. Позволь мне найти его где-нибудь снова.

Слышны шаги, крики в коридоре, хлопанье двери и булькающий звук, словно кто-то задыхается, звук падения тела на пол. Я чувствую, как Обеленский поворачивается, пистолет все еще прижат к моей голове, и мои глаза открываются только для того, чтобы я застыла в шоке.

Там, в проеме комнаты, с пистолетом, направленным на Обеленского, стоит Макс.

В этот момент я уверена в том, что произошло.

Я уже мертва, и моя последняя молитва была услышана.

18

САША

Я не могу поверить в то, что вижу. На мгновение все, что я вижу, это Макс. Я вижу, как он стоит там с поднятым пистолетом, и я не могу связать его присутствие с оружием. Если это загробная жизнь, а я уже мертва, то почему у него есть пистолет? Неужели это чистилище, и я попала в какую-то ужасную петлю? И затем, когда я чувствую, что комната вокруг меня накренилась, я вижу, как позади него появляются Левин и Наталья, оба они тоже вооружены, с пистолетами в руках, и я с головокружительной волной осознаю, что происходит.

Наталья справилась с этим… почти слишком поздно. Может быть, все еще слишком поздно.

Левин и Наталья выходят вперед вместе с Максом, держа оружие на прицеле.

— Выстрелишь, — говорит Макс глубоким, убийственным голосом, — и ты умрешь так же быстро. Какая потеря.

Я чувствую, как Обеленский напрягается у меня за спиной.

— Ты тоже, — рычит он, и я вижу, как губы Макса кривятся в кривой улыбке.

— Однажды я был близок к этому, — мрачно говорит он. — Я воспользуюсь шансом еще раз.

— Разберитесь с этим! — Обеленский кричит, повышая голос, и я вижу, как охранники движутся вперед, их оружие тоже поднято. — Вы в меньшинстве, — продолжает он, приставляя пистолет к моей голове. — В комплексе есть еще люди…

— Многие из них мертвы, — сообщает ему Левин, направив пистолет на приближающихся охранников. — Мы в меньшинстве, но не так сильно, как ты мог бы подумать. Как сказал Макс, мы рискнем.

Один из охранников смотрит в сторону Обеленского.

— Если мы будем стрелять, мы рискуем задеть вашу дочь, сэр…

— Наталья. — Голос Обеленского холоден как лед. — Иди сюда, и мы поговорим о твоем непослушании позже. Тебе не нужно умирать из-за сводной сестры, которую ты даже не знаешь. Так не должно быть, доченька.

Я вижу, как Наталья бросает взгляд в мою сторону, ее руки крепко сжимают оружие. Она смотрит на своего отца, стиснув зубы, в ее взгляде тоже горит гнев.

— Ты прав, — спокойно говорит она. — Так не должно быть. Так что давай мы заберем Сашу, и мы сможем положить этому конец. Никому не будет дела, жива она или нет. Ты связываешь незакрепленный конец, который уже ни к чему не приведет. Ты никогда больше не услышишь ни о ней, ни обо мне.

— Ты мой единственный ребенок. — Разочарование в голосе Обеленского очевидно. — Моя наследница. Ты ведешь себя как дура, Наталья, а я знаю, что вырастил не дуру. У тебя нет причин связывать свою судьбу с этой девчонкой. Ты являешься частью могущественной семьи, а она — ничто.

— Она… да все они лучше тебя. — Наталья сердито смотрит на отца. — Я не позволю использовать меня для твоей власти и твоей выгоды больше, чем я позволю тебе поплатиться жизнью моей сестры ни за что. Так что позволь нам забрать ее, или иди вперед и пошли своих собак, чтобы они попытались убить и нас тоже, но я обещаю тебе, мы не остановимся, пока ты не убьешь каждого из нас. Пристрели Сашу, и мы позаботимся о том, чтобы тебе было больно.

— Ты дура! — Обеленский рычит, но я чувствую в нем разочарование, вибрирующее позади меня, из-за потери контроля над своей дочерью.

— Отпусти ее. — Левин бросает взгляд на Обеленского, его пистолет по-прежнему направлен на охранников. — Отпусти ее и позволь нам уйти, и больше не должно быть никакого насилия. Как сказала твоя дочь, ты больше не услышишь ни о ней, ни о кого-либо из нас. Саша может исчезнуть из твоей жизни, и ей не нужно будет умирать.

— Теперь я собираюсь убить ее из принципа. — Я почти слышу насмешку в голосе Обеленского, когда он говорит, и от этого у меня мурашки пробегают по телу. — И еще, Наталья, я не убью тебя, но ты можешь быть уверена, что это не останется безнаказанным. Я тебе это обещаю.

— У тебя есть три секунды, чтобы отпустить ее. — Левин не двигается, его голос наполняет комнату властностью. — Или я начну стрелять.

Я вздрагиваю и понимаю, что больше не вижу Макса. Это вызывает во мне трепет страха, новую волну сомнения, что это на самом деле просто какая-то посмертная галлюцинация, способ моего умирающего разума справиться с ситуацией, и тогда я улавливаю краем глаза какое-то движение и понимаю, что происходит.

Пока Наталья и Левин привлекают внимание Обеленского, Макс выходит на позицию.

Я слышу щелчок другого пистолета и голос Макса позади нас с отцом, жесткий и смертоносный.

— Это сейчас мой пистолет, приставленный к твоей голове, Обеленский. Убери свой подальше от Саши, на самом деле, просто брось его, черт возьми. Если ты сделаешь это, ты можешь жить. Скажи своим людям, чтобы они позволили нам уйти отсюда, и останешься в живых.

— Я не идиот. — Голос Обеленского похож на хриплое рычание. — Ты не можешь оставить меня в живых и забрать ее. Я бы продолжал охотиться за тобой. Ты никогда не будешь в безопасности, и ты это знаешь. Единственный выход из этого, кровавая баня, ваша или наша. И ты просто достаточно глуп, чтобы думать, что это может быть наша.

Затем по комнате разносится голос Левина, как раз перед первым выстрелом.

— Твои три секунды истекли, Обеленский. И ты не на том конце сделки.

Раздается первый выстрел из пистолета Левина, и звон в моих ушах превращает каждое сказанное после этого слово в бессмыслицу, а комната погружается в хаос. Наталья тоже стреляет, что-то кричит, и я чувствую, как Обеленский отрывается от меня, поворачиваясь к Максу. Я бросаюсь на пол, боясь поймать шальную пулю, но, когда я вижу, как мой отец со злобным намерением бросается к Максу, на меня находит что-то еще. Мне показалось, что однажды я видела, как Макс умирал. Я не могу позволить этому случиться снова.

Я устремляюсь вверх, чувствуя боль в каждой клеточке своего тела от болезни, пренебрежения и напряжения, но все, о чем я могу думать, это о том, что я должна остановить его. Мои руки и ноги царапают бетон, и я чувствую, как ломаются ногти, когда бросаюсь к Обеленскому, но не останавливаюсь. Я не могу остановиться.

Макс не дрогнул. Я замечаю это по тому, как он стоит на своем, хотя я по-прежнему ничего не слышу. Вокруг меня гремят выстрелы, комната наполняется дымом. В ушах у меня не слышно ничего, кроме болезненного звона, когда я запрыгиваю отцу на спину, царапаясь и брыкаясь, пытаясь удержать его подальше от Макса. Я чувствую, как он замедляется, извиваясь и вздрагивая, как лошадь, пытающаяся сбросить что-то прилипшее к ней.

— Черт! — Рычит он, протягивая руку, в которой не держит пистолет, за спину, чтобы схватить меня.

Когтистые пальцы вцепляются в мои волосы, дергая и разрывая, пока Обеленскому удается высвободить меня, яростно отбрасывая в сторону. Я чувствую, как воздух покидает меня в тошнотворном порыве, когда я падаю на бетон, но это не имеет значения. Этого было достаточно, чтобы отвлечься. Словно в замедленной съемке, я вижу, как Обеленский, мой отец, отшатывается назад, когда воздух наполняет еще один выстрел. Я вижу, как кровь хлещет из его горла в том месте, куда вошла пуля, вижу, как пистолет в руке Макса дергается назад, когда он отшатывается, вижу холодный гнев на лице Макса, когда он пачкает свои руки кровью больше, чем на них уже было, и все это ради меня.

Все в комнате, кажется, на мгновение замирает, когда Обеленский падает на пол в футе от меня, хватаясь за горло, пока из раны хлещет кровь. Я вижу потрясенный ужас, кратковременное замешательство и неуверенность на лицах охранников, и на какую-то долю секунды кажется, что никто из них не знает, что делать, пока он не отдаст им приказ.

А затем комната снова погружается в хаос.

Макс бросается ко мне, все еще сжимая пистолет в одной руке, а другой тянется ко мне. У меня все еще кружится голова от падения, я пытаюсь вдохнуть в свои безвоздушные легкие, но ему удается поставить меня на ноги. Я смотрю на него в оцепенелом шоке, моя рука скользит вокруг его талии скорее инстинктивно, чем по какой-либо другой причине. Я все еще не могу поверить, что то, что я вижу, реально, что все это не просто лихорадочный сон или ужасающее чистилище, даже когда Макс наполовину ведет, наполовину тащит меня к двери в дальнем конце комнаты, в то время как вокруг нас продолжается бой.

Он пригибается, прикрывая меня, когда раздаются новые выстрелы, и я вижу, как шевелятся губы Левина, когда он что-то кричит Максу, чего я не слышу. Я даже не уверена, слышит ли Макс. Я вижу, как дикий взгляд Наташи останавливается на мне, на ее лице появляется что-то вроде облегчения, прежде чем она резко поворачивается и стреляет в охранника, приближающегося к ней слева. Комната полна дыма и запаха сгоревшего пороха, в ушах у меня гудит и звенит, кровь разбрызгана повсюду на бетоне между упавшими телами. Я чувствую, как ужас от того, что произошло у Алексея, пробирает меня до костей, вспоминаю выстрелы и крики, боюсь, что, когда кто-то поднимется за мной по лестнице, это будет тот, кого я не хочу видеть.

Но вместо этого это Макс. Это был он тогда, и это он сейчас… вопреки всему.

Я не знаю, как это возможно. Тем не менее, я цепляюсь за него, когда он мчится со мной к тому, что, как я могу только предположить, является выходом, делая все возможное, чтобы удержаться на ногах, когда мы выбегаем в коридор. Мне смутно кажется, что я слышу шаги позади себя, но я не знаю, чьи они. Я готовлюсь к тому, что в любой момент раздастся выстрел, что один из охранников Обеленского выстрелит нам в спину, когда мы будем убегать. Каждый мускул в моем теле напряжен в ожидании момента, когда моя в очередной раз отсроченная смерть придет за мной. Кажется невозможным поверить, что это может быть правдой, что Макс жив и что я снова избежала того, что казалось неизбежной судьбой. Я жду не просто удара пули в позвоночник, но неизбежного исчезновения всего этого, перехода от какой бы умирающей фантазии это ни было к истинному забвению, которое, должно быть, ждет меня.

Я наполовину теряю сознание, когда Макс взбегает со мной по лестнице, мои ноги волочатся и заплетаются, когда он пытается помочь мне подняться. Я слышу, как он что-то ворчит, поворачиваясь ко мне, и мельком вижу его красивое лицо, когда он тянется ко мне, поднимает меня на руки и снова начинает взбегать по лестнице. Это кажется реальным. Его грудь на ощупь твердая и теплая, его руки сильные и надежные вокруг меня. Я чувствую его лимонно-соленый аромат, теплый мускус его кожи, и я инстинктивно прижимаюсь к нему, желая большего. Я хочу больше его тепла, больше его безопасности, больше его самого.

Больше Макса, как и всегда.

Мы вырываемся на прохладный ночной воздух, и я вижу, что там нас ждет черная машина. Я инстинктивно извиваюсь в объятиях Макса, воспоминания о других подобных машинах нахлынули на меня. В сочетании с событиями, произошедшими за несколько мгновений до этого, это повергает меня в панику, когда я вспоминаю машину, которая ждала меня перед тем, как меня увезли из Москвы в Нью-Йорк, машину, ожидавшую меня на асфальте несколько дней назад. Он обнимает меня крепче, его рука прижимается к моим волосам, и сквозь затихающий звон в ушах я слышу его голос… голос, который, как я думала, я никогда больше не услышу.

— Все в порядке, Саша. Ты в безопасности. Мы забираем тебя отсюда.

Позади нас раздаются шаги, Макс распахивает дверь, и я напрягаюсь, поворачиваясь, чтобы увидеть, как он опускает меня, чтобы помочь сесть в машину. Я уверена, что это охранники наконец догоняют нас, холодный страх пронзает меня, но, когда я бросаю взгляд через плечо Макса, я вижу Левина и Наталью, выбегающих из здания, запыхавшихся, с оружием в руках.

— Залезай! — Мне кажется, я слышу крик Левина, и я потрясена, увидев, как Наталья бросается на пассажирское сиденье, а Макс забирается рядом со мной, Левин заводит двигатель еще до того, как полностью усаживается в машину.

И тут до меня доходит, когда шины вращаются и визжат, что это реально.

Я спасена.

Макс жив.

Все мои худшие страхи исчезли в одно мгновение, сменившись возможностями, которые переполняют мой охваченный ужасом разум.

Я смотрю на Макса, склонившегося надо мной с озабоченным лицом, и теряю сознание.

19

САША

Когда я просыпаюсь, я лежу на кровати. Спальное место — мягкий матрас, чистые простыни, пуховые подушки и все такое. На мгновение я полностью убеждаюсь, что все-таки умерла и каким-то образом попала на небеса. После того времени, которое я провела, спя на этой раскладушке, я думаю, что, возможно, никогда больше не встану с настоящей кровати.

Когда мои глаза открываются, я вижу Макса, и тогда я более чем когда-либо уверена, что это может быть загробная жизнь.

— Саша. — Мое имя на его губах звучит как прошептанная молитва, его рука тянется к моей. — Ты в порядке…

— Ты живой, — выпаливаю я, откидываясь на подушки, когда его рука крепче сжимает мою. — Как… я видела тебя…ты был мертв…

— Не мертв. Хотя был близок к этому, — криво усмехается он. — Это было очень близко. Если бы не Томас, я бы не выбрался. Ему удалось создать впечатление, что он просто выносит мое тело из комнаты, в то время как на самом деле он вытаскивал меня.

— Так вот где ты был? — Я чувствую, как внутри меня зарождается легкий смешок недоверия. — И Арт тебя не нашел?

Макс качает головой.

— У Джианы и Томаса есть другой дом, в стороне от дороги, о котором Арт никогда бы не потрудился узнать. — Он делает паузу, на мгновение сжав губы. — Я знаю, что он работал над тем, чтобы убить меня, — тихо говорит он, его голос напрягается от боли. — Но ты… Что случилось? Все, что я помню, это то, как тебя утащили, а потом…

Я слышу вину и сожаление в его голосе, хриплом и тяжелом, и переплетаю свои пальцы с его, цепляясь за его руку, как за спасательный круг.

— Он забрал меня, — тихо говорю я Максу, чувствуя, как моя грудь снова сжимается при воспоминании о времени в доме Эдо. — В поместье Эдо Кашиани.

Лицо Макса темнеет, вспышка пугающего гнева проходит по его выражению.

— Я, блядь, убью Эдо, — рычит он голосом, подобного которому я никогда от него раньше не слышала. — За то, что прикоснулся к тебе…

— Нет, ты этого не сделаешь.

Голос Левина доносится от двери, когда он заходит внутрь, его волосы все еще мокрые после душа.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Макс, но мы не можем вернуться туда сейчас. Нам нужно уехать подальше от Москвы, в такое место, куда помощникам Обеленского и в голову не придет заглядывать, и побыстрее, пока не спадет жара. — Он смотрит на меня. — Мы просто ждали, когда ты проснешься. Теперь, когда ты проснулась, если думаешь, что справишься, нам нужно идти.

Я перевожу взгляд с него на Макса, чувствуя, как холодок страха снова пробегает по моей коже. Я рада быть свободной, но по наивности я не ожидала, что окажусь в бегах.

Пока Макс едет с нами, мне все равно.

Есть горькая ирония в том факте, что Макс так долго пытался не допустить именно этого, отталкивал меня все дальше и дальше от мира мафий, мафиози и Братвы, опасаясь, что если он позволит себе полюбить меня, если мы будем вместе, мы никогда не будем в безопасности, и мы вечно будем в бегах. Несмотря на все эти попытки и всю эту боль, это все равно произошло. И теперь, даже когда Макс сидит здесь, держа меня за руку, я понятия не имею, что нас ждет дальше. Я понятия не имею, чего он сейчас хочет и что чувствует. Я понятия не имею, что это значит для его клятв и его стремления их соблюдать.

— Я могу с этим справиться, — осторожно говорю я, еще немного приподнимаясь. У меня кружится голова, и я чувствую легкую тошноту, но даже короткий отдых в настоящей постели заставил меня почувствовать себя лучше, чем когда-либо за последнее время. — У меня ведь нет температуры, правда?

Макс хмурится, наклоняясь вперед, чтобы прижать другую руку к моему лбу. От этого прикосновения по мне пробегает дрожь, заставляя все мое тело напрячься от желания, и по тому, как подергиваются его губы, я могу сказать, что он это чувствует.

— Ты просто хотела, чтобы я прикоснулся к тебе, — говорит он низким, насмешливым голосом, его карие глаза встречаются с моими. — Все еще моя маленькая соблазнительница.

Порыв, который проходит через меня, когда Макс называет меня так, застает меня врасплох, дыхание застревает у меня в горле и на мгновение лишает возможности говорить.

— Мне действительно было интересно, — тихо говорю я, когда снова могу говорить. — Мне было действительно плохо в той камере. Наталья принесла мне антибиотики. Но… — Я тяжело сглатываю, прекрасно осознавая тот факт, что его рука все еще прижата к моему лбу. — Я действительно хотела, чтобы ты прикоснулся ко мне.

Он так близко ко мне, почти достаточно близко, чтобы поцеловать, склоняется надо мной. Его рука в моей сжимается сильнее, и ладонь на моем лбу скользит вниз, обхватывая мою щеку, когда его глаза темнеют.

— Саша…

Левин откашливается в дверях.

— Нам нужно идти…

— О, прекрати это.

Знакомый женский голос раздается у него за спиной. Я так поражена, услышав это, что это на мгновение отвлекает мое внимание от Макса. В своем дезориентированном состоянии после спасения я забыла, что видела, как Наталья садилась в машину. Теперь мне кажется, что это какая-то галлюцинация, когда я вижу, как она обходит Левина и входит в комнату, уперев руки в бедра. Даже все еще одетая в свою мятую, грязную одежду, она по-прежнему выглядит великолепно, грациозно и уравновешенно.

— Ты разрушаешь романтическое воссоединение, — игриво говорит она ему, легонько ударяя Левина по руке. — Они оба думали, что другой мертв. Это так мило.

— Будет не очень романтично, если они погибнут из-за того, что мы здесь бездельничаем, а мы с ними, — мрачно говорит Левин. — Саша, ты можешь встать?

Я не хочу этого делать. Я хочу остаться в этой удобной кровати навсегда, чтобы все, кроме Макса, вышли из комнаты и затащить его ко мне в постель, пока я не буду более чем уверена, что мы оба живы. Но я слышу настойчивость в голосе Левина и знаю, что он говорит правду, несмотря на легкомыслие Натальи.

— Я могу. — Я сжимаю руку Макса еще раз, прежде чем медленно двигаться, стараясь не двигаться слишком быстро на случай, если после моего обморока останется головокружение. Он отходит в сторону, явно готовый поймать меня, если понадобится, когда я перекидываю ноги через кровать и медленно встаю.

— Ты в порядке? — Голос Макса полон беспокойства, когда он тоже встает, его рука касается моей поясницы.

Я чувствую себя таковой, но почти не хочу этого говорить хотя бы для того, чтобы он продолжал прикасаться ко мне. Однако Левин начинает выглядеть нетерпеливым, поэтому я медленно киваю, поднимаю глаза и слегка улыбаюсь Максу.

— Я в порядке. Я могу ходить. Меня все еще немного трясет и кружится голова, но со мной все будет в порядке.

— Я принесла тебе смену одежды. — Наталья делает шаг вперед, протягивая мне небольшую сумку. — Я думаю, у нас должен быть примерно одинаковый размер. Когда мы доберемся туда, куда направляемся, я уверена, ты сможешь получить больше. Но пока ты можешь, по крайней мере, снять то, что было на тебе надето в той камере.

Я беру у нее сумку, переполненная благодарностью.

— Спасибо, — шепчу я дрожащим голосом, когда смотрю на нее, с трудом в силах поверить, как быстро все изменилось.

Макс жив. Моя сестра здесь. И хотя мы еще не вне опасности, мне кажется, что с меня спала тьма.

— Я пойду переоденусь. — Я бросаю взгляд на Макса, который кивает.

— Мы будем прямо здесь.

— Быстро, — предостерегает Левин. — Я собираюсь спуститься вниз и забрать машину. Макс, Наталья, доставьте ее в целости и сохранности в гараж.

— Клянусь своей жизнью, — обещает Макс, и в его голосе слышатся мрачные нотки, от которых у меня по спине пробегают мурашки.

Мне как никогда хотелось поскорее избавиться от грязной одежды, в которой я была несколько дней, в той же самой, в которой я покинула поместье Эдо. Я оставляю ее на полу в ванной, отчаянно желая принять душ. Времени нет, поэтому я ограничиваюсь тем, что ополаскиваю холодной водой лицо и руки, вытираюсь одним из мягких гостиничных полотенец, прежде чем надеть джинсы, футболку и балетки на плоской подошве, которые принесла мне Наталья, и быстро собираю волосы в свободный пучок, чтобы скрыть, какими жирными они выглядят.

Когда я выхожу обратно, Макс и Наталья тихо разговаривают друг с другом. Он поднимает голову, как только слышит, что я выхожу, и на его лице появляется облегчение, как будто он тоже чувствует, что все это может быть просто каким-то сном. Я так сильно хочу побыть с ним наедине, чтобы было время поговорить о том, что произошло, что все это значит, но времени нет.

— Пошли, — тихо говорю я, и Наталья кивает, показывая дорогу, когда мы выскальзываем из гостиничного номера. Под ее кожаной курткой я вижу маленькую твердую фигурку и понимаю, что она все еще носит свой пистолет.

— Поторопись. — Рука Макса на моей пояснице, когда он смотрит в конец коридора. — Мы и так здесь слишком долго. Левин прав. Но мы подумали, что не стоит перевозить тебя слишком далеко, пока ты не проснешься на случай, если нас преследуют.

Я вижу напряжение в Наталье, когда она торопит нас к лестнице.

— Лучше так, чем в лифте, — тихо говорит она. — Я не думаю, что нас еще кто-то нашел, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Надеюсь, я проживу достаточно долго, чтобы забыть, на что это похоже, думаю я про себя, пока мы спешим вниз, и этот холодный страх снова охватывает меня. Я хочу забыть, каково это, быть такой напуганной, каково это, гадать, не поджидает ли меня смерть за каждым углом, не покалывает ли она мою кожу ото лба до пальцев ног. Я говорю себе не думать об этом, следовать за Максом, оставаться рядом с ним. Он снова здесь, мой щит и защитник, и я цепляюсь за это, пока Наталья ведет нас к парковке отеля.

Левин ждет нас с заведенной машиной, стекло опущено.

— Внутрь! Быстрее! — Кричит он, и Наталья ускоряет шаг, мы с Максом следуем ее примеру.

— Ты что-нибудь видел? — Спрашивает она, когда мы, запыхавшись, забираемся в машину. — Есть кто-нибудь?

— Насколько я вижу, нет, — мрачно говорит Левин. — Что означает, скорее всего, нет, чем да. Но шанс есть всегда, и я хочу выбраться из этой ситуации как можно скорее.

В тот момент, когда двери закрываются, окна поднимаются, замки щелкают, и Левин дает задний ход. Я слышу визг шин, когда он дает задний ход, а затем снова заводит машину и, разворачиваясь, выезжает с парковки. Моя рука взлетает, чтобы прикрыть рот, приглушая испуганный писк, который грозит вырваться, но Наталья на переднем сиденье выглядит такой спокойной и собранной, какой я ее никогда не видела. Я вижу, как Левин бросает на нее оценивающий взгляд, прежде чем снова сфокусировать свой взгляд на дороге, и когда мы круто сворачиваем на шоссе, я чувствую, как руки Макса обнимают меня.

— Это скоро закончится, — тихо говорит он, его губы почти касаются моих волос.

Я наклоняюсь в его объятия. Я ничего не могу с собой поделать, хотя и знаю, что это может продлиться недолго. Прошло так много времени с тех пор, как он прикасался ко мне, и мне кажется, что это было намного дольше, чем было на самом деле, что я верила, что он никогда больше этого не сделает. Он использовал любую возможность, чтобы прикоснуться ко мне с тех пор, как я проснулась, и, похоже, он тоже боится, что я могу исчезнуть в любой момент, что все это может быть сном.

Левин не сбавляет скорость. Насколько я могу судить, за нами никто не гонится, но он ведет машину так, как будто за нами кто-то гонится, всю дорогу до ангара аэропорта. Я снова чувствую укол дурного предчувствия в животе, когда машина заезжает на асфальт и останавливается, когда Левин выпрыгивает наружу.

Наталья тоже выходит, а Макс помогает мне выйти из машины. Она подходит к тому месту, где мы стоим, и бросает взгляд на Левина.

— Самолет почти заправлен, — говорит он, бросая взгляд в сторону ангара. — Похоже, они еще не нашли нас, но пройдет совсем немного времени, прежде чем последует ответный удар. Нам нужно выбираться отсюда.

— Ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделала с машиной? — Наталья поднимает на него глаза. — Дай мне минутку побыть с моей сестрой, а потом я позабочусь обо всем, что нужно сделать здесь, пока ты будешь уходить.

Что-то сжимается у меня в груди, когда я слышу, как она называет меня своей сестрой. Виктор, Катерина и дети были самыми близкими людьми, которые мне были близки к ощущению, что у меня есть семья, но Наталья, моя кровь, во всяком случае, половина ее. Не лучшая половина, но что бы хорошего ни было когда-то в Обеленском, какую бы храбрость или упрямство можно было использовать для чего-то правильного, она, похоже, взяла это.

Левин смотрит на нее сверху вниз, как будто она сошла с ума.

— Ты идешь с нами, — говорит он категорически, как будто не может до конца понять, почему она думала иначе.

— Что? — Наталья моргает, глядя на него, на мгновение сбитая с толку.

— Теперь ты тоже в опасности. — Левин качает головой. — Я не смог бы жить в мире с самим собой, если бы оставил тебя здесь без защиты, и с нашим исчезновением, ты станешь единственным объектом любого возмездия, если бы они смогли тебя найти. Не говоря уже о том, что может случиться с тобой, чтобы получить информацию о том, куда мы отправились, нет. — Он снова решительно качает головой. — Тебе нужно пойти с нами. Ты помогла нам, так что мы не оставим тебя в стороне.

— Ну что ж. — Наталья бросает взгляд на нас с Максом. — Тогда пошли.

Это не совсем частный самолет, но он лучше, чем грузовой, на котором я прилетела сюда, по крайней мере, самолет, предназначенный для пассажиров. Я иду за Максом по проходу к паре кресел, все еще чувствуя легкую дрожь, когда Наталья замыкает шествие позади Левина. Она делает паузу, когда он садится, и улыбка мелькает на ее лице.

— Там есть место для меня? — Дразня спрашивает она, кивая на пустое место рядом с ним. — Раз уж ты, похоже, хочешь оставить меня здесь, с собой. — Она подмигивает ему, и Левин сухо усмехается.

— Ты можешь сидеть, где захочешь, — мягко говорит он ей. — Но это все, что мы будем делать… сидеть рядом друг с другом.

Наталья немного надувает губы, но все равно садится, откидывая свои светлые волосы набок и глядя на него. Макс наблюдает за перепалкой с выражением, которое заставляет меня думать, что он пытается не рассмеяться, в то время как моя сестра совершенно очевидно пытается флиртовать с Левином, оба они говорят достаточно тихо, чтобы, я думаю, они не осознавали, что мы все еще можем их слышать.

— Ты не похож на мужчину, которому нравится разочаровывать леди, — говорит она, и в ее голосе все еще звучат дразнящие нотки. — Я не знаю, куда мы направляемся, но могу себе представить, что это, должно быть, довольно долгий перелет…

Левин ухмыляется.

— Ты права. У меня нет привычки разочаровывать дам, вот почему я больше не сплю с женщинами, которые могли бы что-то значить для меня. Одна ночь, и все. — Он бросает на нее взгляд. — Ты из тех девушек, которые заслуживают большего, чем одна ночь.

Это явно застает Наталью врасплох. Она быстро приходит в себя и тихо смеется.

— О, я думаю, одна ночь сделала бы меня счастливой.

Что-то слегка дрогнуло в небрежной ухмылке Левина.

— Ты слишком сильно напоминаешь мне женщину, которую я знал когда-то, — тихо говорит он. — Кого-то, кого я очень любил и потерял. Так что нет. Даже не только на одну ночь.

Он колеблется, а затем легонько касается ее руки.

— Прости, — наконец говорит он и встает, останавливаясь на наших местах и глядя сверху вниз на нас с Максом. — Мы направляемся на Санторини, — говорит он. — У меня там есть знакомый, который, возможно, смог бы нам помочь. Это займет около двенадцати часов, так что вы вполне можете немного поспать.

А затем Левин молча подходит к передней части самолета, оставляя нас троих там.

20

САША

Больше всего на свете я хочу поговорить с Максом обо всем, что произошло, но усталость слишком велика. В конце концов я засыпаю, положив голову ему на плечо, свернувшись калачиком на своем сиденье, желая воспользоваться каждым моментом, когда я могла бы быть так близко к нему.

Я не знаю, как долго я сплю. Мои сны разбиты, беспорядочная паническая беготня и странные лабиринты, ощущение, что за мной гонятся, нить, проходящая через все это. Я просыпаюсь сонная и не такая отдохнувшая, как хотелось бы, мои волосы выбились из пучка, который я собрала наверх, и перекинулись через плечо Макса.

Я сажусь, завязываю волосы обратно в резинку для волос и вытираю глаза другой рукой.

— Мы уже на месте? — Полушутя спрашиваю Макса, и он смеется.

— Еще около шести часов. — Он кивает в сторону прохода напротив нас. — Твоя сестра храпела все это время.

Я бросаю взгляд на Наталью, которая крепко спит, свернувшись клубочком на одном из сидений.

— Ты как-нибудь отдохнул? — Я с беспокойством оглядываюсь на Макса. — Ты, должно быть, тоже устал.

Он криво улыбается.

— Я достаточно выспалась перед приездом сюда с Левином, чтобы продержаться какое-то время. На самом деле после того, как я был так близок к тому, чтобы никогда не проснуться, я думаю, что был бы счастлив снова не спать долгое время.

— Я думала, что потеряла тебя. — Я немного отстраняюсь от него, чтобы лучше видеть его лицо. — Я думала, ты мертв. Я думала, что видела, как ты умирал…

Слова застревают у меня в горле, душат меня. Я чувствую, как мои глаза начинают гореть от слез, и Макс протягивает руку, обхватывая мое лицо ладонью, когда его большой палец смахивает первую, которая начинает падать.

— Мне жаль, что тебе пришлось думать об этом так долго. Я хотел найти тебя намного раньше, но…

— Я знаю. — Я тяжело сглатываю, отдаваясь его ласкам. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, я чувствую себя драгоценной не только потому, что я не знаю, как долго это продлится, но и потому, что я знаю, как близко я действительно была к тому, чтобы потерять его навсегда. Это было не просто недоразумение. Он был на волосок от этого, и я не могу этого забыть. — Ты приехал, как только смог.

Макс слабо улыбается.

— Откуда ты знаешь? Я еще не рассказал тебе, что произошло между той ночью в поместье и тем, как я нашел тебя.

Я поднимаю руку и накрываю его ладонь своей.

— Потому что я знаю, что ты всегда пришел бы за мной, если бы мог. Я знаю, что ты всегда будешь защищать меня.

— Ты неплохо справилась без меня. — Рука Макса убирается с моего лица, но его пальцы скользят по моим, все еще держа мою руку.

Тогда мне приходит в голову, что с тех пор, как мы воссоединились, Макс прикасался ко мне более небрежно, чем когда-либо в прошлом. Раньше это всегда была борьба, мы оба пытались удержаться от прикосновений друг к другу, чтобы это не переросло в пожар желания, который мы не смогли бы остановить. Теперь все кажется по-другому.

— Во многом это была Наталья, — признаюсь я, сжимая свои пальцы вокруг его. — Я была бы мертва за несколько дней до того, как ты добрался туда, если бы она не ворвалась в офис Обеленского. — Я бросаю взгляд на свою спящую сестру. — Я многим ей обязана.

— Я тоже, — тихо говорит Макс. — Если бы я потерял тебя, Саша, я не знаю, как бы я жил дальше. Я совершил так много ошибок…

Мое сердце учащенно бьется в груди, внезапно наполняясь надеждой, которую я не осмеливалась разжечь вновь.

— Я чувствовала то же самое, — шепчу я. — Конечно, я боялась умереть, и еще больше боялась, что Эдо отдаст меня Арту, чтобы позволить ему делать со мной все, что он захочет.

Я вижу, как сжимается челюсть Макса при упоминании об этом и об Артуро, но я все равно продвигаюсь вперед.

— Но больше всего на свете мне казалось, что на самом деле не имеет значения, уйду я или нет. Я не хотела быть в мире, где тебя нет, даже если мы не были вместе… ты ушел совсем…

Слезы снова подступают к горлу, душат меня, и поток слов, заикаясь, останавливается. Я смотрю в глаза Максу, в ужасе от того, что меня отвергнут, в ужасе от того, что я каким-то образом неправильно истолковала то, что он имел в виду.

— Я могла бы пережить что угодно, кроме мира, в котором тебя больше не существовало.

— Саша. — Боль в глазах Макса пронзает меня до глубины души, разрывая на части, когда слезы текут быстрее. Он протягивает руку, чтобы смахнуть их, притягивая меня ближе.

— Я проснулся в той хижине, осознав, что так и не сказал тебе того, что мне больше всего нужно было сказать, что я совершал ошибку за ошибкой, пытаясь защитить тебя. Это было бы самым большим сожалением в моей жизни, если бы…

Он замолкает, и я чувствую, как мое сердце вырывается из груди.

— Что? — Я задыхаюсь, замерев, когда мое сердце скачет в груди. — Что ты пытаешься сказать?

Макс качает головой, и я, вздрогнув, понимаю, что его глаза тоже полны слез, они мерцают карим в тусклом свете салона самолета.

— Я люблю тебя, Саша. Я думаю, что любил тебя каждое мгновение каждого дня с тех пор, как встретил тебя. Я так много люблю в тебе, так много вещей, что мог бы перечислять их с этого момента и до того момента, когда этот самолет приземлится через шесть часов, и мне все еще будет что сказать. Я люблю тебя, и я совершил больше ошибок, чем можно простить любому мужчине, пытаясь любить тебя на расстоянии, думая, что это было правильно, хотя этого не так.

На мгновение мир останавливается. Я боюсь поверить в то, что слышу, боюсь поверить, что все это, в конце концов, не сон. Я слишком хорошо помню, что он сказал мне, когда мы в последний раз летели вместе в самолете в Италию, когда я была единственной, кто признался в своих чувствах.

Ты не можешь любить меня, Саша. Я тебе не подхожу и никогда не подойду.

Я несостоявшийся священник. Несостоявшийся брат. Несостоявшийся человек.

Я нарушил все обеты, кроме одного.

Я буду защищать тебя ценой своей жизни. Это единственное обещание, которое я все еще могу сдержать. Но я не могу снова прикоснуться к тебе, и ты не можешь любить меня. Ты не можешь. В конце концов ты об этом пожалеешь.

— Однажды ты сказал мне, что я пожалею, что полюбила тебя, — тихо шепчу я. — Но из всего в моей жизни, о чем я могла бы найти причину сожалеть, любовь к тебе никогда не была, и не могла быть одной из таких вещей. Неважно, насколько тяжело или болезненно это было иногда, неважно, как сильно мне было больно думать, что я потеряла тебя, я бы никогда не взяла свои слова обратно.

Слезы теперь постоянно стекают по моему лицу, их больше, чем Макс мог бы попытаться вытереть, они собираются в уголках моих губ и стекают по щекам и подбородку, когда я выпаливаю все это, все, что я так долго чувствовала.

— Я пыталась, — шепчу я, моя рука все еще сжимает его. — Я старалась держаться на расстоянии, как ты все время говорил, что нам нужно это делать. Я пыталась не хотеть тебя так сильно, как раньше, смириться с тем фактом, что мы не могли быть вместе. Но…несмотря на все это, я не могла перестать любить тебя. Даже когда ты думал, что тебе нужно жениться на той другой, чтобы обезопасить меня, я все равно любила тебя. Я не думаю, что что-то могло заставить меня остановиться.

Лицо Макса искажается при упоминании Адрианы, вина и боль очевидны на его лице.

— Мне так жаль, — глухо говорит он, беря обе мои руки в свои. — Саша, боже, я даже не знаю, что сказать, чтобы все стало лучше. Когда я узнал правду о том, кто охотился за тобой, кто был твоим отцом, я почувствовал, что схожу с ума, пытаясь все исправить, пытаясь уберечь тебя. Я не знал, что делать. Но это не оправдание. Я должен был найти какой-нибудь другой способ.

Он с трудом сглатывает, качая головой.

— Я знаю, что не могу просить тебя простить меня за то, что я сделал с тобой. Но я потрачу остаток своей жизни на то, чтобы загладить свою вину перед тобой, если понадобится.

Мгновение я смотрю на него, ничего не понимая.

— Макс, я… — я тяжело сглатываю, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди. — Я же говорила тебе. Я люблю тебя. Как ты сказал, я влюблялась в тебя с тех пор, как мы встретились, думаю, все больше и больше с каждым разом, когда видела тебя или разговаривала с тобой. У Алексея, когда ты пришел, чтобы найти меня… — Я закрываю глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по спине при воспоминании об этом. — Ты спас меня. Ты спасал меня снова и снова. Но даже если бы ты этого не делал…

Я чувствую, как мои ногти впиваются в его ладони, а зубы впиваются в нижнюю губу. Я чувствую себя напряженной, в ужасе от того, что будет дальше, от обрыва, с которого я, возможно, вот-вот сброшусь.

— Ты думаешь, что так часто терпел неудачу, — мягко говорю я. — С твоей семьей, с самим собой, со мной. Но ты хороший человек, Макс. Ты был таким с тех пор, как я тебя знаю. Единственные люди, которым ты когда-либо причинял боль, это те, кто причинил боль тем, кто тебе дорог. Я не думаю, что это недостаток. Я не думаю, что в этом есть что-то плохое. Я никогда так не думала, и я придерживаюсь этого.

— Я причинил тебе боль. Пытался разлучить нас, думая, что мне нужно сделать то, чего хотел Кашиани, и жениться на Адриане, чтобы снова занять свое место среди Семей. У меня нет этому оправдания…

— Ты думал, что поступаешь правильно. Тогда ты думал, что это был единственный выбор. Я верю этому, Макс. Если бы я этого не делала, я бы не сидела сейчас здесь с тобой, не говорила тебе, что люблю тебя больше всего на свете… тогда и сейчас.

Макс качает головой, и я чувствую, как сжимается моя грудь, во мне поднимается чувство паники. Я не могу потерять тебя снова, в отчаянии думаю я, цепляясь за его руки. Пожалуйста, не оставляй меня снова.

— Ты понимаешь, что я пытаюсь не дать тебе увидеть во мне? — Он смотрит на меня потемневшими, убитыми горем глазами, но не отпускает моих рук. — Ты знаешь, что я сделал или, по крайней мере, часть этого. Я убивал людей, Саша, и не важно, как сильно я стараюсь, сколькими способами я наказываю себя, я не могу забыть этого, и не могу заставить себя сожалеть об этом. И когда я слышу, как ты говоришь о том, что Эдо похитил тебя, а мой брат хочет заполучить тебя для себя, мне и их хочется убить. Я хочу, чтобы им было больно, и я не могу найти способ примирить это с собой, думать, что я могу чувствовать то же самое и все еще быть достойным тебя…

— Макс, я тоже так думаю. — Я смотрю на него, пытаясь найти способ заставить его понять. — Я хочу, чтобы им было больно за то, что они сделали с тобой, со мной, с нами. Единственный человек, которого я хочу простить, это ты, и я не думаю, что ты сделал что-то, за что тебе нужно, чтобы я простила.

— Даже почти не женившись на ком-то другом?

Несмотря на мучительную боль в груди и учащенное сердцебиение, я не могу удержаться от смеха.

— Может быть, за это, — признаю я. — Но я все еще люблю тебя, и я любила тебя даже тогда, когда ты вышел из библиотеки той ночью. Ничего не изменилось в том, что я чувствую, Макс. Если есть что прощать, то я прощаю тебя.

— Саша… — Он опускает взгляд на наши сцепленные руки и делает глубокий, прерывистый вдох. — Я не заслуживаю тебя.

Медленно я высвобождаю одну из своих рук из его хватки, дотрагиваюсь до его лица и наклоняю его к своему.

— Может быть, а может и нет. Но я все равно люблю тебя.

Одним быстрым движением его рука обнимает меня, притягивая через сиденье почти к себе на колени, в то время как другая его рука запутывается в моих волосах. А потом все, что я чувствую, это его губы, обрушивающиеся на мои.

Такое чувство, что мир останавливается, как будто в самолете больше никого нет, кроме него и меня, как будто нас вообще может не быть в самолете. Сначала я не могу до конца осознать, что происходит, потому что я думала, что никогда больше не поцелую Макса, что все, что когда-либо произойдет между нами, уже произошло. Я думала, что все, что у меня останется, это воспоминания, но, несмотря на все это, в этот самый момент создается новое.

Рука Макса перебирает мои волосы, его теплые и мягкие губы прижимаются к моим, и если бы мы действительно были одни, ничто не помешало бы мне забраться к нему на колени и завести его так далеко, как он позволил бы. Я никогда так сильно не мечтала о личном самолете Виктора, о спальне, где мы могли бы побыть наедине. Желание захлестывает меня приливной волной, и я поднимаюсь, цепляясь за него руками под его рубашкой.

— Я так по тебе скучала, — шепчу я ему в губы, когда он на мгновение отстраняется, чтобы отдышаться. Затем его губы снова прижимаются к моим, теплые и мягкие, и погружают меня в чувства, с которыми, как мне казалось, я распрощалась навсегда.

С другой стороны прохода доносится звук, кто-то прочищает горло, и мы с Максом отрываемся друг от друга, чтобы увидеть Наталью, ухмыляющуюся нам со своего места, выглядящую сонной и совершенно довольной.

— Что ж, я вижу, вы двое наверстываете упущенное.

Я краснею, отпуская Макса, чтобы проскользнуть обратно на свое место. Натали смеется, поджимая под себя ноги, в то время как Макс слегка краснеет за воротничком, прочищая горло.

— Я бы посоветовала снять номер, и это не совсем тот частный самолет, — беспечно говорит она, и я не могу удержаться от смеха. В конце концов, всего несколько мгновений назад я думала о том же самом.

— Я думаю, нам обеим придется привыкнуть к некоторым понижениям, — криво говорю я ей, и Наталья поднимает бровь.

— Чем ты занималась до этого, из-за чего тебе пришлось летать на частных самолетах? Или этот парень более обеспечен, чем кажется? — Она поддразнивающе кивает в сторону Макса, чья покрасневшая шея становится немного темнее.

— Ну… да, но дело не в этом. — Я замолкаю, моим первым инстинктом является мысль о том, как много я должна ей рассказать, но я понимаю, что это больше не имеет значения. Наталья сейчас находится в том же положении, что и все мы, в бегах, ее разыскивают опасные люди за то, что она натворила.

Всегда есть шанс, что при благоприятных обстоятельствах она могла бы продать нас ради собственной безопасности, мне неприятно даже думать об этом, но я не верю, что Левин взял бы ее с нами, если бы действительно думал, что это возможно. И тут, глядя на нее, меня осеняет, что нечто, чего я никогда не могла представить себе в самых смелых мечтах, находится здесь, сейчас, и смотрит на меня в ответ: член кровной семьи, сестра, то, чего я никогда не знала и не представляла, что у меня есть.

Сестра, которая помогла спасти меня.

Еще раз сжимая руку Макса, я встаю, проскальзываю мимо него, пересекаю проход и сажусь рядом с Натальей.

— Ну, — медленно говорю я, поджимая под себя ноги на сиденье, отражая ее отражение в зеркале. — У нас есть около пяти часов, прежде чем мы доберемся до Санторини, верно? Итак, если ты хочешь услышать о том, где я жила до этого, я думаю, у нас достаточно времени.

21

САША

К тому времени, как самолет начинает снижаться, Наталья знает о моей жизни в Нью-Йорке почти столько же, сколько Макс. Она внимательно слушала, задавая мне десятки вопросов, и это застало меня врасплох, насколько сильно она, казалось, хотела знать…насколько ей было небезразлично.

Я опустила некоторые из худших моментов, чувствуя, что мы знаем друг друга недостаточно долго, чтобы рассказать ей об этом. Я кратко рассказала о том, как добралась до Нью-Йорка, признав, что стала жертвой торговли людьми, но я пропустила то, что произошло в складских доках, сказав только, что Виктор в конечном итоге вывел меня из этой ситуации.

Наталья поджала губы, нахмурившись.

— Разве не он тот в первую очередь, из-за кого ты стала жертвой торговли людьми?

— Поверь мне, я потратила много времени, а он потратил много денег на терапию, сосредоточившись именно на этом вопросе, — криво усмехнулась я. — После этого многое изменилось. Я знаю, это звучит банально, сказать, что он другой человек, но…это так. И Макс тоже не стал бы продолжать работать на него, если бы это было не так.

Макс кивнул.

— Это сложно, — добавил он, за что я была благодарна. — Это заняло бы больше времени, чем у нас есть, чтобы объяснить все это.

Я также не рассказывала о том, что произошло у Алексея. Однажды, сказала я себе, чтобы смягчить легкий укол вины, который я почувствовала при мысли о том, что не была полностью откровенна, когда Наталья проявила такой большой интерес к знакомству со мной. Когда все это останется далеко позади, когда я не буду дрожать от толчков ужаса близкой смерти, когда я смогу говорить об этом так, как будто это произошло давным-давно, а не чуть больше года назад. Тогда я все ей расскажу.

Я придерживалась более приятных вещей, рассказывала ей о детях Катерины, о вечеринке по случаю дня рождения, о встрече с Максом. Я избирательно выбирала, о чем ей рассказать, и, к моему удивлению, рассказать было еще о чем. Это было напоминанием о том, как много хорошего там было. Это также было напоминанием о том, что я потеряла, к чему, возможно, не смогу вернуться. Я пытаюсь отогнать эти мысли сейчас, когда самолет останавливается в частном ангаре, и Левин встает с того места, где он все еще сидел впереди, жестом указывая нам.

— Снаружи нас ждет машина, — спокойно говорит он, глядя в окно. — Поехали.

Садиться в чужую машину, это не то, от чего я в восторге, но я слишком доверяю Максу и Левину, чтобы спорить. Мы все следуем за Левиным вниз по ступенькам и через взлетно-посадочную полосу к стоящей на холостом ходу машине с водителем, пожилым мужчиной с морщинистым лицом, который молча сидит и ждет нас.

Всю поездку мы все молчим. Пальцы Макса переплетаются с моими, и я благодарна за эту связь. Неопределенность всего этого вызывает у меня легкую тошноту. За последние несколько дней у меня было столько страха и неуверенности, что мне хватило бы на всю жизнь. Все, чего я хочу, это быть где-нибудь в безопасности, где я смогу спрятаться в объятиях Макса и на мгновение перестать бояться. Но я всегда знала, что быть с Максом означает безопасность. Я имела в виду это тогда и имею в виду сейчас.

Однажды мы снова будем в безопасности, говорю я себе, пока машина петляет по сужающимся дорогам к гладким белым домам вдоль пляжа. Я выглядываю в тонированное окно, темнота скрывает большую часть пейзажа, пока машина ползет вперед, в конце концов останавливаясь перед виллой, которая в два раза больше большинства домов.

Водитель ничего не говорит, только выходит и открывает одну из дверей. Мы выскальзываем, моя рука все еще в руке Макса, меня накатывает волна дурного предчувствия. Я немного расслабляюсь, только когда вижу узнавание на лице Макса.

— Ты знаешь это место? — Спрашиваю я шепотом, когда Левин и Наталья подходят, чтобы присоединиться к нам.

Макс кивает.

— Я уже был здесь однажды. Это…

Его голос затихает, когда мы останавливаемся перед виллой, Левин ведет нас, сталкиваясь с тремя мужчинами в черных костюмах, стоящими у входной двери. Их позы мгновенно напрягаются, но Левин остается таким же расслабленным, как всегда, одаривая их приятной улыбкой.

— Смерть — это милость, — хладнокровно произносит Левин, и мужчины, не дрогнув, расступаются.

Они даже не смотрят на нас, когда мы переступаем порог, какой бы пароль ни произнес Левин, это дает нам мгновенный доступ на виллу. Дверь ведет во внутренний дворик с белыми занавесками, слегка колышущимися на мягком океанском бризе, разбросанными по нему шезлонгами и подушками… и больше тут никого нет.

Я вижу, как Левин слегка напрягается, его голубые глаза настороженно бегают по сторонам. Тогда я понимаю, что, хотя тот, кто владеет этой виллой, возможно, был нашей лучшей надеждой, она тоже, возможно, не совсем безопасное убежище для нас. Трудно осознать, что для нас где бы то ни было осталось так мало безопасности. Но я в большей безопасности, чем была вчера, пистолет, приставленный к моей голове, по крайней мере, сейчас отведен в сторону, и это небольшое облегчение.

Дверь в дальнем конце патио открывается, и оттуда выходит высокий мужчина, одетый в облегающий костюм, его густые черные волосы убраны с лица. Он опасно красив, с острой щетиной на подбородке, высокими скулами и блестящими зелеными глазами. Я вижу, как Наталья мгновенно оживляется, ее собственные глаза с интересом сужаются, когда она наблюдает, как он направляется к нам, как особенно любопытная кошка. Мужчина шагает к нам с напускной уверенностью, его внимание сосредоточено на Левине.

— Итак, что ты принес на мой порог на этот раз? — Его губы подергиваются, но так, как я видела раньше у других мужчин, полуулыбкой, которая предполагает, что на самом деле ему не смешно. — В прошлый раз это был ирландец и… о, я вижу, это снова тот же священник. Ищете другую женщину?

— Мы здесь, потому что нашли то, что искали, — сухо говорит Левин. — Ты можешь перестать притворяться, Адриан. Ты знал, что мы придем.

— Похоже, ты нашел двух. — Адриан ухмыляется, на этот раз в его улыбке немного больше правды. — Одна из них твоя?

— Ты знаешь меня лучше. — Левин смотрит на меня, жестикулируя. — Саша та, кого мы спасли. Она с Максом.

— Мм, значит, священник наконец-то нашел ту, ради чего стоит нарушить свои обеты. — В глазах Адриана появляется блеск. — Позор. — Он делает шаг вперед, берет мою руку в свою и смотрит на меня сверху вниз своими пронзительными зелеными глазами. — Ты очень красивая. Я бы хотел попытать счастья.

Я чувствую, как Макс напрягается рядом со мной, и сжимаю его руку, не желая, чтобы кто-то из нас оскорблял этого человека, который почти наверняка является нашим единственным убежищем.

— Спасибо, что дали нам место для ночлега. — Выдавливаю я из себя слова так спокойно, как только могу, наполовину в ужасе от того, что он скажет, что все это шутка, или прикажет своим охранникам схватить нас и держать до тех пор, пока он не отправит нас обратно в Москву. Единственные три человека, которым я могу доверять, стоят рядом со мной, а все остальные находятся под подозрением.

— Кто сказал, что я даю вам место для ночлега? — Гладко ухоженные брови Адриана выгибаются дугой, и я чувствую, как кровь отливает от моего лица.

Он выдерживает один такт, а затем смеется, показывая белые ровные зубы.

— Я просто шучу. Конечно, я предложил Волкову, чтобы вы здесь остановились. В противном случае моя охрана застрелила бы вас прежде, чем вы смогли бы переступить порог.

Еще один удар, его зеленые глаза бегают взад-вперед по нашим лицам, пока он позволяет нам привыкнуть, а затем он снова смеется.

— Ну же, ну же. Почему такие серьезные выражения? Давайте представимся. Я Адриан Дракос. Я уже знаком с Левином и Максимилианом, но как вас зовут? Саша…

— Саша Федорова, — твердо говорю я и ловлю взгляд, который Наталья бросает в мою сторону, но я твердо намерена придерживаться того, что сказала. Возможно, теперь я знаю, кем был мой отец, но для меня это не имеет значения. Мне давным-давно дали это имя, и я хочу сохранить его. Я не хочу иметь ничего общего ни с моим отцом, ни с той частью моего прошлого.

— Наталья Обеленская. — Она делает шаг вперед, протягивая руку. — Обычно я была бы более подготовлена к встрече с таким мужчиной, как ты, но это были долгие два дня. Я уверена, ты понимаешь.

— Я более чем счастлив предоставить вам место, где вы могли бы…освежиться. Взгляд Адриана скользит по Наталье, отмечая внешность моей сестры, и становится ясно, что несмотря на то, что она выглядит такой же помятой, как и все мы, ему наплевать не меньше.

— На самом деле, — добавляет он, откашливаясь и делая шаг назад, — почему бы вам всем не привести себя в порядок? Я распоряжусь, чтобы вам принесли одежду, а потом мы все сможем собраться здесь и поужинать. Здесь так чудесно ночью, у воды.

Словно для иллюстрации своей мысли, он проходит мимо нас к краю патио, отдергивая одну из прозрачных белых штор. Огни Санторини мерцают за дрейфующей тканью, за ней виднеется темная вода. Хотя от вида всей этой темноты у меня мурашки бегут по коже, я не могу отрицать, что она прекрасна.

— Мы ценим это. — Левин одаривает его приятной улыбкой. — Я высоко ценю твое гостеприимство, Адриан. Без этого мы оказались бы в трудном положении.

— Я знаю. — Адриан улыбается в ответ. — Не волнуйся, Волков. Когда-нибудь мне понадобится твоя услуга, и я тебе позвоню. Ты можешь на это рассчитывать.

***

Если отбросить неопределенность незнакомого места, удивительно, как горячий душ может улучшить чье-то душевное состояние. Адриан показывает нам свою виллу, полы в которой выложены средиземноморской плиткой, дорогая деревянная мебель в загородном стиле и стены из чистого белого камня. Оттуда его сотрудники направляют нас в ванные комнаты, где мы можем “освежиться”, как он выразился. Мне не хочется расставаться с Максом, даже ненадолго, но в то же время, если он снова увидит меня обнаженной, я не хочу, чтобы все было так. Я чувствую себя покрытой грязью из камеры изолятора. Я начинаю раздеваться в тот момент, когда остаюсь одна в ванной, закрываю за собой тяжелую деревянную дверь, плитка остывает под моими босыми ногами.

Горячая вода просто божественна. Это, как и роскошная обстановка ванной комнаты, кажется каким-то сном после того, что я пережила. Я просто долго стою там, позволяя воде стекать по моим волосам и телу, смывая не только физическую грязь, но и ощущение того, что я побывала в этом ужасном месте. Я позволяю всему этому катиться коту под хвост, ужасу и цепляющемуся, ползущему чувству быть пойманной в ловушку в месте, которое, как я думала, я никогда не смогу покинуть.

Когда я снова начинаю чувствовать себя человеком, я мою волосы и каждый дюйм своей кожи, пока не почувствую себя свежей, румяной и чистой, благоухающей цитрусовым ароматом средств для душа. Когда все вокруг меня окутано паром из лимона и розмарина, без малейшего намека на то, что я взяла с собой в душ, я начинаю чувствовать, что могу немного расслабиться.

Вместе с этим приходят мысли о том, что еще может произойти сегодня вечером. Я знаю, что после этого нас пригласили на ужин к Адриану, и я знаю, что это меньшее, что мы можем сделать после того, как он открыл для нас свой дом. Тем не менее, все, чего я действительно хочу, это упасть прямо в ближайшую кровать, желательно, чтобы Макс был рядом со мной.

Неуверенность наполняет меня при этой мысли. Я верю всему, что он сказал мне в самолете, но я не могу заставить себя поверить в то, что это может быть реально, по крайней мере, до тех пор, пока он не окажется рядом со мной, его руки и губы на моих, и все эти обещания, произнесенные шепотом в темноте только между нами двумя. Я слишком боюсь потерять его снова. Я слишком боюсь поверить в это, а потом лишиться этого, и я только сейчас начала расслабляться от осознания того, что он вообще жив. Вера в то, что мы будем вместе, что все, что разделяло нас, будет смыто, кажется слишком большой надеждой даже сейчас.

Что бы ни случилось, ты жива, и он тоже, напоминаю я себе. Даже если больше ничего нет, этого должно быть достаточно.

Мое сердце трепещет в груди от предвкушения встречи с ним, когда я выхожу из душа, хотя мы расстались меньше чем на час. Возможности того, что могло бы произойти, вытесняют давние мысли и страхи из прошлого, и я чувствую легкую дрожь, когда одеваюсь в одежду, которая была оставлена для меня, как и обещал Адриан. Это светло-голубое платье с запахом, которое легко подогнать без необходимости подбирать точный размер, и босоножки на плоской подошве. Я быстро заплетаю мокрые волосы в косу, глядя в зеркало.

Макс считает тебя красивой, несмотря ни на что, напоминаю я себе. Даже если тебе кажется, что ты выглядишь не лучшим образом.

Это все еще намного лучше, чем когда я вошла в ванную. Я слышу тихие голоса, когда выхожу обратно в холл и выхожу на большое открытое пространство за его пределами, чтобы увидеть тихо разговаривающих Левина и Макса, которые только что приняли душ и переоделись. Макс поднимает голову на звук моих шагов, и его лицо озаряется. Это единственное слово, которое я могу придумать, чтобы описать выражение его лица, и это заставляет мое сердце трепетать в груди, когда я вижу, что он так счастлив при виде меня.

Все будет хорошо, говорю я себе, позволяя себе хоть немного надеяться.

Мгновение спустя выходит Наталья, одетая точно так же, в шелковое белое платье с запахом, и мы выходим во внутренний дворик, где через несколько минут появляется Адриан в льняных брюках и белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, открывая намек на темные волосы на загорелой и мускулистой груди.

— Ну, я чувствую себя избалованной выбором, — бормочет она, наклоняясь, чтобы прошептать мне на ухо, пока Левин и Адриан садятся за длинный стол, уставленный разнообразными блюдами. — Как ты думаешь, с кем из них мне следует попытать счастья?

— Я думаю, Левин уже ясно дал понять, что он не заинтересован. — Я поднимаю бровь, глядя на нее. — Адриан тоже вряд ли плохой выбор. — Он не в моем вкусе, слишком лощеный и дерзкий для меня, но я вижу, чем он может понравиться Наталье.

— Однако Левин кажется более опасным. — Она улыбается мне. — Может быть, я попробую еще раз, просто чтобы посмотреть, не нужно ли его немного убедить. А если нет…

Она позволяет словам затихнуть, когда наклоняется вперед, накладывая креветки, крекеры и хумус на свою тарелку со шведского стола, в то время как один из сотрудников Адриана наливает каждому из нас белое вино.

— Что касается тебя… — губы Натальи дергаются, когда она снова садится и наклоняется ко мне поближе. — Ты проведешь ночь с Максом?

— Я не знаю, — шепчу я, стараясь говорить как можно тише. Макс сидит за столом напротив меня, по другую сторону от Левина, в данный момент увлеченный беседой с ним и Адрианом. Я не хочу, чтобы он услышал мою неуверенность, или подумал, что я чего-то жду. Все, чего я хочу, это провести с ним ночь, но я ужасно боюсь быть той, кто попросит об этом. — Мы оставили сложные вещи. Мы разговаривали в самолете, но… — Я поджимаю губы, чувствуя, как мое сердце снова учащенно бьется. — Я не хочу давить на него.

Наталья кивает, искоса поглядывая на Макса.

— Ты говорила, он раньше был священником? Это действительно кажется…сложным. Раньше не было времени говорить об этом, но…

— Кое-что из этого, не моя история, чтобы ее рассказывать. — Я ковыряюсь в креветках. Я умираю с голоду, но мой желудок, сплошной комок нервов, и мне трудно есть. — Но да. Раньше он был священником, а потом… ну, даже после этого он пытался соблюдать обеты, которые дал тогда. Включая целибат.

Наталья морщит нос.

— Достойно восхищения…Полагаю? По крайней мере, он тебе верен. Но я не могу себе этого представить. Особенно если бы там был кто-то, кого я действительно хотела. Именно так он, должно быть, чувствовал себя с тобой. Я вижу, как он на тебя смотрит.

— Видишь? — Мой голос немного повышается, и я делаю все возможное, чтобы снова понизить его. — Что ты имеешь в виду?

Наталья тихо смеется.

— Он влюблен в тебя, Саша. Отчаянно. Я поняла это в тот момент, когда нашла его и Левина в отеле. Он был так же раздираем на части мыслью о том, что с тобой что-то может случиться, как и ты, когда думала, что он мертв. Он сделал бы все, чтобы спасти тебя. — Ее лицо смягчается, на нем появляется намек на грусть. — Это редкая вещь, которую можно иметь. Вы оба должны попытаться удержать это.

При этих словах мое сердце сжимается в груди.

— Я надеюсь, что мы сможем.

22

САША

Ужин продолжается довольно долго. Очевидно, что это должно быть непринужденное мероприятие, с большим количеством вина и едой, которую мы можем выбирать по своему усмотрению, но я не могу расслабиться. Все, что я хочу знать, это чем закончится эта ночь.

Наконец, когда я чувствую, что вот-вот сойду с ума, Адриан отодвигает свой стул от стола и поднимает брови, глядя на нас.

— Ну? — спрашивает он с легкой ухмылкой на губах. — Где все остановятся на ночь? Я прикажу своим сотрудникам приготовить для вас комнаты. — Он указывает на нас с Максом. — Вы вдвоем?

Макс колеблется всего мгновение, и мое сердце сжимается в груди.

— Я не хочу говорить за Сашу, — наконец осторожно произносит он. — Но это то, чего бы я хотел, если она захочет.

Адриан выглядит так, словно вот-вот закатит глаза, но это все, что я могу сделать, чтобы не разрыдаться.

— Конечно, — тихо шепчу я, замерев на месте, когда смотрю на Макса, который, кажется, тоже не может отвести от меня глаз.

— Я слышала, ночью здесь может быть прохладно, — говорит Наталья, наклоняясь к Левину с легкой улыбкой на лице. — Если, конечно, тебе нужна помощь, чтобы согреться. Мы могли бы даже захватить немного вина с собой.

Рот Левина дергается.

— Я польщен, — говорит он наконец. — Но я думаю, что лягу спать один.

Адриан хихикает, вставая.

— Как бы то ни было, мисс Обеленская слишком хороша, чтобы отказываться. — Он протягивает ей руку. — Моя кровать довольно большая. На то, чтобы ее согреть, уходит некоторое время, даже вся ночь. Если ты заинтересована в том, чтобы помочь.

Он улыбается ей, и Наталья не сбивается с ритма.

— Ты можешь пригласить меня на экскурсию, — говорит она, плавно вставая и беря его за руку. — Тогда твоя комната может быть последней, которую ты мне покажешь.

Макс бросает взгляд на Левина, когда они вдвоем уходят, рука Адриана уже скользит по пояснице Натальи.

— Я никогда раньше не видел, чтобы ты отказывал красивой женщине, — криво усмехается он. — Начинаешь с чистого листа?

— Вряд ли, — говорит Левин, качая головой и глядя, как они уходят. — Просто не с ней. Она слишком сильно напоминает мне Лидию, а это было бы неправильно ни для кого из нас. — Он медленно встает, потягиваясь. — Я могу провести одну одинокую ночь наедине со своими мыслями. Может быть, мне даже станет от этого лучше. — Он переводит взгляд с нас двоих на меня. — Увидимся утром.

Когда за столом остаемся только мы вдвоем, Макс встает, обходит стол и садится рядом со мной. Он протягивает руку, нежно кладя ее мне на ногу, касаясь моих пальцев.

— Это то, чего ты хочешь? — Тихо спрашивает он. — Если это не так, Саша, я пойму. То, что я сделал…

Я протягиваю руку, прикасаюсь к его губам и качаю головой.

— Это не имеет значения, — твердо говорю я ему, придвигаясь ближе. — Это то, чего я хочу, Макс. Это все, чего я так долго хотела. Но мне нужно… — Я тяжело сглатываю, чувствуя, как мое сердце сжимается в груди. — Мне нужно знать, что на этот раз все по-настоящему.

Выражение лица Макса на мгновение становится страдальческим, когда он наклоняется вперед, обхватывая мою щеку рукой.

— О, Саша, — тихо бормочет он. — Это всегда было реально. Мне жаль, что я когда-либо заставлял тебя чувствовать себя иначе.

И затем, прежде чем я успеваю снова вздохнуть, его губы оказываются на моих.

Это не похоже ни на один поцелуй, который мы когда-либо делили раньше. Я все еще чувствую намек на тот давний страх, напоминание о том, сколько раз у меня это отнимали, но в этот момент я говорю себе отпустить это. У меня есть выбор, я могу уйти, чтобы защитить свое сердце, разбив его в последний раз… Или я могу совершить прыжок веры и довериться мужчине, которого люблю.

Держа его за руку, я решаю прыгнуть.

Его пальцы касаются моей скулы, когда его губы скользят по моим, кончик его языка проводит по краю моей нижней губы. Так много наших поцелуев были неистовыми, торопливыми, страстными и отчаянными объятиями, порожденными окончательным поражением в борьбе с искушением. Но этот поцелуй медленнее, нежнее, поцелуй, который знает, что у нас впереди вся ночь, что у нас еще будут ночи после этого.

— Саша… — Макс шепчет мое имя у моих губ, как мольбу, и я наклоняюсь к нему, мои пальцы впиваются в его рубашку, когда я позволяю своему рту приоткрыться для его, желая большего. Больше его, больше всего.

Его язык скользит в мой рот, заставляя меня задыхаться, когда он переплетается с моим, посылая через меня волну вожделения. Наша спальня, где бы она ни находилась, внезапно кажется слишком далекой. Я тихо постанываю в его губы, выгибаясь навстречу его рукам, которые опустились на мою талию, тихий пронзительный звук потребности вырывается из меня.

— Нам нужно пойти найти нашу комнату, — шепчет Макс мне в губы. — Мы можем продолжить это там…

— Пока нет, — я тихо вздыхаю, когда он покусывает мою нижнюю губу, явно не в силах прекратить прикасаться ко мне достаточно долго, чтобы пошевелиться. — Давай пока просто побудем здесь. Мы… прежде чем…

Мои слова прерываются его поцелуями, его губы все еще касаются моих, когда его руки обнимают меня за талию, поднимая с длинной, обитой кожей скамьи, на которой мы сидели за ужином.

— Совсем ненадолго, — говорит он низким скрипучим голосом, как будто пытается убедить самого себя. — Ночь слишком прекрасна. Еще немного под звездами, а потом мы войдем…

Это была прекрасная ночь, приятная и теплая, со звездами и огнями Санторини, мерцающими за мягко колышущимися тонкими занавесками. Макс укладывает меня на один из широких шезлонгов, мягко застеленных белым бельем, достаточно большой для трех или более человек. Он растягивается рядом со мной, его пальцы перебирают мои волосы, и я прекрасно понимаю, что кто-то может зайти в любой момент. Но Левин ушел спать, Адриан и Наталья заняты своими планами на ночь, и в этот момент, когда тело Макса так близко от моего, я не могу заставить себя беспокоиться о том, что кто-то из персонала войдет и поймает нас.

Мы будем целоваться только некоторое время, говорю я себе, выгибаясь навстречу ему, когда его губы снова касаются моих. Но его тело горячее и твердое напротив моего, его член напрягся у моего бедра сквозь натянутую ткань брюк, и я не хочу двигаться. Я хочу оставаться такой, как сейчас, руки Макса сжимают мою талию, когда он углубляет поцелуй, его наполненный похотью стон обволакивает меня, когда я протягиваю руку, чтобы запустить пальцы в его волосы.

Мы остаемся так надолго, целуясь и медленно двигаясь друг против друга, руки Макса скользят по очертаниям моего тела, когда он целует меня снова и снова. Я чувствую, как растет желание, ноющая потребность, которая заставляет меня беспомощно стонать, когда он снова переплетает свой язык с моим, а его бедра сильнее прижимаются к моим. Я тянусь к его рубашке, задыхаясь, вытаскиваю ее из-за пояса его брюк, мои руки скользят под нее, чтобы найти горячую, твердую, мускулистую плоть, пока мои пальцы скользят по его прессу.

— Черт, Саша… — Макс задыхается, слегка прерывая поцелуй, когда мои руки скользят по его бедрам. — Мы должны…

— Не останавливайся. — Мой голос такой же прерывистый, мягкий и задыхающийся, когда я выгибаюсь, чтобы снова поцеловать его. — Прикоснись ко мне, Макс, пожалуйста…

Он стонет, издавая беспомощный звук, когда его рука скользит к моей груди. Он нежно обхватывает ее ладонью, большим пальцем скользя по соску через ткань моего платья. У меня не было лифчика, когда я одевалась ранее, и он мгновенно каменеет под его прикосновением, моя спина выгибается, когда я ахаю и прижимаюсь к его руке, желая еще больше острой волны удовольствия, которая пронзает меня.

— Пожалуйста… — выдыхаю я, когда моя рука скользит вниз, обхватывая его член через штаны. Бедра Макса мгновенно дергаются вперед, он толкается в мою ладонь, когда мы двигаемся вместе, мы оба отчаянно хотим большего.

Другой рукой он снова запутывается в моих волосах, откидывая мою голову назад, когда углубляет поцелуй. Нежная сила этого прикосновения заставляет меня снова вскрикнуть, издав тихий, нуждающийся звук, когда я глажу его через ткань, желая ощутить его обнаженным в своей руке. Рука на моей груди проскальзывает под платье, пальцы скользят по моей обнаженной коже, пока он ласкает меня, его кончики пальцев находят тот же самый твердый, ноющий сосок.

Кажется, что каждое прикосновение заставляет меня кончать все более и более быстрее, мои нервы напряжены и чувствительны, удовольствие пронзает меня, как электрический разряд. Я одновременно хочу, чтобы это продолжалось вечно, и хочу, чтобы он поторопился, прижал меня к себе и задрал мою юбку, чтобы вся эта длинная, твердая длина, которая зажата в моей руке, вошла в меня. Я хочу снова соединиться с ним, быть как можно ближе, насколько это возможно.

Рука Макса скользит ниже по вырезу моего платья с запахом, выскальзывая из ткани достаточно надолго, чтобы снова оказаться между складками юбки. Я задыхаюсь, когда его пальцы касаются внутренней поверхности моего бедра, скользя все выше и выше, когда его рот наклоняется к моему, мы вдвоем слипаемся, и его рука приближается к тому месту, где я нуждаюсь в этом больше всего. Его пальцы касаются мягкой ткани моих трусиков, прямо между моих бедер, и он громко стонет.

— Боже, ты такая мокрая, — бормочет он, его пальцы поглаживают взад и вперед, от моего клитора до намокшего материала, прилипшего к моему входу. Я стону, покачивая бедрами навстречу его ищущей руке.

— Я хочу тебя, — шепчу я, задыхаясь. — Я так сильно хочу тебя, я…

— Я хочу попробовать тебя, — стонет Макс, его пальцы забираются под край моих трусиков, проскальзывают под них, чтобы коснуться обнаженной, гладкой кожи под ними. Я побрилась для него раньше, надеясь, что ночь может закончиться вот так, и его глубокий стон возбуждения, когда он прикасается к мягкой плоти, заставляет меня радоваться, что я это сделала. — Черт, ты такая мокрая, я люблю, когда ты вот такая…

Его член дергается под моей рукой, натягивая ширинку, пока я наполовину не начинаю думать, что он может вырваться оттуда. Это последняя мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем его пальцы проникают между моих набухших, чувствительных складочек, моя голова откидывается назад, и из меня вырывается стон, когда его пальцы скользят внутрь меня.

Это так чертовски приятно. Я понятия не имела, что простое прикосновение может быть таким невероятным, как это, просто два пальца Макса до первой костяшки, неглубоко поглаживающие меня внутри, в то время как я беспомощно сжимаюсь вокруг него. Какое-то мгновение он дразнит меня таким образом, его рот скользит по моей челюсти к горлу, язык медленно проводит линии по чувствительной плоти, а затем он просовывает пальцы глубже, сжимает их, когда я поворачиваю голову, чтобы заглушить крик удовольствия.

— Я не могу дождаться, когда ты вот так сожмешь мой член, — стонет он, двигая пальцами, пока я сжимаюсь и дрожу вокруг него, уже на грани оргазма. Все, что мне нужно, это его пальцы, гладящие по моему клитору, и я знаю, что именно поэтому он делает это, удерживая меня на грани, чтобы он мог помучить меня еще немного.

Зубы Макса касаются моего горла, его рот слегка посасывает, когда он спускается к моей ключице, и я брыкаюсь в его руке, мяукая от разочарования.

— Пожалуйста… — выдыхаю я, стискивая его пальцы, пока он проводит ими внутри меня. Как раз в тот момент, когда я чувствую себя почти на грани слез от необходимости кончить, он вытаскивает из меня свои пальцы, просовывая их между моих складочек, чтобы погладить ими мой пульсирующий клитор.

— Макс! — Я выкрикиваю его имя, крик, проглоченный его губами, срывается с моих прежде, чем кто-либо успевает услышать. В тот момент, когда его пальцы касаются моего твердого, набухшего клитора, я начинаю кончать. Оргазм пронзает меня, напрягая ноги и выгибая спину, катаклизм чистого удовольствия, когда я откидываюсь назад, обхватив голову другой рукой Макса, чтобы он мог удерживать свои губы на моих, глотая звуки экстаза.

Я прижимаюсь к нему, моя нога перекидывается через его ногу, когда я выгибаюсь навстречу ему, бедра прижимаются к его члену, в то время как он продолжает кружить по моему клитору, продлевая мой оргазм, когда я пропитываю его пальцы своим возбуждением, более влажным, чем когда-либо в своей жизни.

В тот момент, когда я начинаю расслабляться в его объятиях, Макс стонет.

— Я не могу дождаться, — шепчет он, его голос почти отчаянный, когда он прерывает поцелуй и поднимает голову, как будто хочет увидеть, нет ли каких-либо признаков движения внутри дома. — Я должен попробовать тебя на вкус, ты чертовски влажная. Я хочу, чтобы ты намочила мое гребаное лицо, пока ты все еще чувствительна после оргазма…

Если бы меня спросили в любое другое время, я бы сказала, что в моем теле нет ни капли эксгибиционизма, что я ни за что не стала бы рисковать быть пойманной подобным образом. Но в этот момент я не только хочу, чтобы Макс сделал именно это, я чувствую новый прилив возбуждения, проходящий через меня и собирающийся между бедер при мысли о том, что он будет есть меня прямо здесь, где любой может выйти и увидеть нас.

— Да, — задыхаясь, шепчу я, выгибаясь под его все еще кружащими пальцами. — Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — Хрипло спрашивает Макс, крепче прижимая пальцы к моему клитору. — Проси меня, Саша. Проси меня лизать твою киску, пока ты не кончишь мне на лицо.

О боже. Я дрожу от желания, делая прерывистый вдох, уже на медленном подъеме к очередной кульминации, когда делаю то, о чем он просит.

— Пожалуйста, — снова шепчу я. — Пожалуйста, съешь мою киску, Макс. Я хочу кончить для тебя. Я хочу кончить тебе на лицо так сильно…

Я чувствую, что краснею, когда слова срываются с языка, но это не так сложно, как я думала. Я хочу этого больше всего на свете. Едва эти слова слетают с моих губ, как Макс укладывает меня на спину, его руки уже задирают мою юбку, когда он тянет меня ниже на диван, раздвигая мои бедра обеими руками.

Хотя я и знаю, что за этим последует, я ахаю, когда его пальцы зацепляются за край моих трусиков, стягивая их вниз по бедрам одним резким, быстрым движением, которое заставляет меня дрожать от предвкушения. Пока я смотрю, он комкает их в руке, злобно ухмыляясь, и засовывает в карман с какой-то непристойной уверенностью, которой я никогда раньше в нем не замечала.

Мне нравится версия Макса, который стремится наслаждаться этим.

— Чтобы никто не нашел их позже, — говорит он с кривой ухмылкой. — Или… может быть потому, что я хочу их для себя.

— Они даже не сексуальные, — слабо шепчу я, едва способная думать. Самый великолепный мужчина, которого я когда-либо видела, мужчина, которого я хочу больше всего на свете, находится между моих бедер и смотрит на меня так, словно я блюдо, которое ему не терпится съесть.

— Они пропитаны тобой, — бормочет Макс, решительно раздвигая мои ноги шире, когда его губы касаются внутренней стороны моего колена. — Все, что имеет твой вкус и аромат, самое сексуальное, о чем я только могу мечтать.

Его губы поднимаются выше, по моему бедру, все ближе и ближе к тому месту, где я жажду его с отчаянием, которое кажется почти безумным несмотря на то, что я кончила всего несколько минут назад.

— Ничто так не возбуждает меня, как осознание того, что я могу сделать это с тобой, — мягко говорит он, слова согревают мою кожу, когда его губы приближаются к верхушке моих бедер. Его пальцы скользят между ними, пока он говорит, раздвигая для себя мои складочки, его рот оказывается так близко к моей киске, что я чувствую жар его дыхания. — Зная, насколько ты влажная для моих пальцев, для моего языка, для формы моего члена. Это делает меня таким чертовски твердым, что причиняет боль, и я бы оставался таким, если бы это означало, что я буду есть тебя всю гребаную ночь.

И затем, как раз в тот момент, когда я собираюсь выгнуться навстречу его рту, отчаянно желая этого, Макс широко раздвигает меня пальцами и скользит языком по моему входу, облизывая меня. Он стонет, пробуя меня на вкус, этот звук смешивается с моим стоном удовольствия, его язык скользит выше, дразня мои чувствительные внутренние складочки, когда он поднимается к моему ноющему клитору. Мои бедра уже дрожат к тому времени, когда он скользит по ним языком, обводя набухшую плоть, облизывая меня медленными, уверенными кругами, которые заставляют меня зажать рот рукой, чтобы не застонать так громко, чтобы все могли меня услышать.

Он продолжает это долгое время, снова и снова облизывая мой клитор в том же идеальном ритме, открывая меня для исследования своим языком, удерживая меня на острие ножа удовольствия. Даже сейчас, после того как мы были вместе всего несколько раз, он знает, как манипулировать моим удовольствием с захватывающей дух точностью. Я не могу представить, на что это будет похоже через год, через пять лет, когда он близко познакомится с моим телом.

— Макс… — я выдыхаю его имя, мои бедра покачиваются под его языком, все мое тело дрожит. — Мне нужно кончить…

— О? — Он смотрит на меня снизу вверх, в его глазах появляется озорной блеск, когда он снова проводит языком по моему клитору, демонстрируя мне все, что он делает, тем, как он раздвигает меня. — Ты собираешься кончить, как хорошая девочка, Саша?

— Да. — Это слово, как задыхающийся вздох, мольба, которая срывается на конце слова с беспомощным, умоляющим писком. Макс одаривает меня ослепительной, порочно красивой улыбкой, прежде чем его губы обхватывают мой клитор, чтобы пососать, и я вижу звезды.

Я прикусываю костяшки пальцев, чтобы не закричать, удовольствие взрывается во мне, как ракета, каждый нерв и дюйм моей кожи ослепляют ощущения. Его язык все еще порхает по моему клитору, в то время как его губы плотно сжимают его. Когда мой оргазм достигает пика и по мне пробегает рябь, я чувствую, как он вводит два пальца в мою тугую, сжимающуюся киску, и стон вибрирует над моей плотью. Я чувствую, как поток моего возбуждения изливается на его губы и подбородок, заливая его именно так, как он сказал, что хочет, когда я кончаю сильнее, чем когда-либо прежде, от его языка и пальцев.

— О боже, Саша… — голос Макса прерывается, когда он сжимает мои бедра, его губы все еще касаются моих чувствительных складочек. — Я не думаю, что смогу… я не думаю, что смогу добраться до нашей комнаты. Мне так чертовски сильно нужно быть внутри тебя…

Он поднимается на диван, нависая надо мной, и я отчетливо вижу доказательство, его член такой твердый, что я не могу представить, как он выдержал так долго. Прежде чем он успевает сказать еще хоть слово, мои пальцы лихорадочно расстегивают его ремень, и я расстегиваю молнию.

— Саша, я не думаю… — начинает он, но к тому времени, как слова произносятся, я уже вытаскиваю его член, моя рука обхватывает горячую, напряженную длину, и я чувствую момент, когда Макс забывает, как говорить.

После этого момента пути назад нет, когда моя рука сжимается вокруг его пульсирующего члена. Его рот обрушивается на мой, рука лежит у меня за головой, а мои ноги обхватывают его бедра. Его рука заменяет мою на его члене, когда он наклоняется между моих бедер, все его тело содрогается от силы его потребности.

— О боже, о боже, Саша, черт возьми… — стонет он, когда набухшая головка прижимается к моему гладкому входу. — Боже, ты все еще такая чертовски тугая…

Его член кажется огромным, больше, чем я помню, и несмотря на то, что я мокрая, я чувствую, как он растягивает, когда он продвигается на первый дюйм внутрь меня. Я сжимаюсь вокруг него в тот момент, когда его член проскальзывает в меня, постанывая в поцелуе, когда удовольствие от того, что он наполняет меня, захлестывает меня, зажигая огнем каждый перенапряженный нерв в моем теле. Он стонет, бедра дергаются, и он толкается еще глубже.

— Ты нужна мне… — Макс прижимается лбом к моему. — О боже, мне все равно, если нас поймают. Я просто собирался сделать это на секунду, всего на секунду, но я не могу, черт возьми. — Его бедра покачиваются напротив меня, толкая его твердый член глубже в меня, несмотря на сжимающую напряженность, когда мое тело обхватывает его, желая удержать его там. — Мне нужно тебя трахнуть. Мне нужно…

— Не останавливайся. — Я обвиваю руками его шею, мои ноги обхватывают его бедра, притягивая его глубже. — Мне тоже все равно.

Он снова целует меня, сильно, грубовато и глубоко, его пальцы запутались в прядях моих волос, когда он вторгается в меня на последние дюймы, наполняя меня, соединяя каждую мою частичку с ним. Он задерживается там на мгновение, дрожа, его губы все еще касаются моих, а затем я чувствую, как он тянется к моим рукам, его пальцы переплетаются с моими. Макс медленно поднимает мои руки над головой, переплетая пальцы, когда начинает вонзаться. Он остается в таком положении, его лоб прижат к моему, его руки переплетены с моими, его губы касаются моих, когда он трахает меня медленно и глубоко, и я чувствую, какая сдержанность требуется ему, чтобы сделать это, скользить в меня долгими медленными движениями, которые заставляют меня содрогаться от удовольствия.

— Я уже кончила дважды, — шепчу я ему в губы. — Тебе не обязательно двигаться медленно…

— Я хочу, чтобы это длилось долго, — шепчет Макс в ответ, слова мягко вибрируют на моих губах. — Если я трахну тебя жестко, то кончу через несколько секунд. В тебе чертовски приятно и, кроме того, я хочу наполнить тебя, пока ты кончаешь на мой член. Я подожду, если это значит, что я могу это получить.

Он снова целует меня, медленно и глубоко, в такт движениям своего твердого, толстого члена внутри меня.

— Могу я это сделать? — Спрашивает он низким хриплым голосом. — Могу я наполнить тебя своей спермой, Саша, пока ты сжимаешь мой член?

Все мое тело содрогнулось от грязных слов, тем более эротичных, исходящих от Макса, моего Макса, когда-то священника, а теперь полностью моего.

Я украла его, и я никогда не пожалею об этом.

— Да, — шепчу я, понимая, о чем он спрашивает, всю серьезность, стоящую за этим. Мы пытались, с разной степенью успеха, удержать его от проникновения в меня после того первого раза. Мы вообще не должны были быть вместе, не говоря уже о том, чтобы вместе заниматься сексом. Из всего, что Макс сказал и сделал сегодня вечером, чтобы показать мне, что он хочет начать все сначала, что на этот раз он хочет сделать все по-другому, я понимаю, что он говорит правду. Я не уверена, хочу ли я забеременеть, но, если это будет ребенок Макса, я не могу представить себя иначе, как вне себя от радости.

И я знаю, что ничего так не хочу, как почувствовать, как он входит в меня.

— Пожалуйста, — шепчу я, притягивая его глубже, встречая толчок за толчком, выгибаясь навстречу ему, когда удовольствие накрывает меня волнами. Он толкается сильнее, глубже, его таз упирается в мой клитор с каждым толчком его тела в мое. Я сжимаюсь вокруг него крепче, желая удержать его внутри себя, наслаждаясь блаженным трением его члена, двигающегося назад, когда я пытаюсь удержать его там. Его руки все еще сжимают мои, гостиная раскачивается под нами, когда мы находим ритм друг друга, и я совсем забыла о том факте, что мы на открытом воздухе, что кто-то может выйти сюда, чтобы прибраться после ужина, и найти нас, что в мире есть что-то еще, кроме нас двоих прямо сейчас.

— Тогда кончай для меня, — шепчет он мне в губы, втискивая свой член глубже в меня при последнем толчке. — Кончай на мой член, Саша, и я дам тебе свою сперму…

Я балансирую на краю, каждый мой нерв дрожит, и это заставляет меня опрокинуться. Мой крик удовольствия снова поглощается его поцелуем, наши руки крепко сжимают друг друга, и я чувствую, что он отпускает меня в тот самый момент. Я сжимаюсь вокруг него, мой оргазм прокатывается по всей длине его члена, когда я чувствую, как он выгибается и входит в меня, внезапный горячий поток его спермы заполняет меня, а его стон удовольствия тоже теряется в нашем поцелуе. Мы выгибаемся друг напротив друга, каждый дюйм наших тел соприкасается. Я чувствую, как Макс содрогается, когда его член содрогается внутри меня, горячая сперма заливает меня, пока я не чувствую ее между нами, липкую и теплую на моих бедрах.

Мы застываем вот так на долгое мгновение, дрожа от толчков нашего совместного освобождения, не в силах пошевелиться. Губы Макса все еще касаются моих, наши лбы и носы соприкасаются.

— Я люблю тебя, — дрожащим голосом шепчет он, тяжело сглатывая, его член все еще погружен в меня. — Я так чертовски сильно люблю тебя, Саша. Я…

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я в ответ, потираясь своим носом о его, соприкасаясь губами, когда я шепчу это в нашем почти поцелуе. — Я буду любить тебя всегда, Макс. Несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что, — вторит он.

И вот так просто я чувствую, как боль прошлого начинает ускользать и начинается новое будущее.

23

МАКС

Каким-то образом нам двоим удается распутаться достаточно быстро, чтобы привести нашу одежду в некое подобие порядка и проскользнуть на виллу. Мы почти сразу натыкаемся на персонал, который слоняется по кухне с таким понимающим видом, который говорит мне, что они прекрасно знали, что происходит, и решили оставить нас в покое.

— Они знают, не так ли? — Шепчет Саша, когда нас ведут по коридору в нашу спальню, и я смеюсь.

— Они абсолютно точно знают, — заверяю я ее. — Но если тебе от этого станет легче, то из того, что я знаю об Адриане, это определенно не первый раз, когда кто-то трахается в этом патио. Вероятно даже, несколько человек одновременно.

При этих словах Саша краснеет, но я слышу, как она тихонько хихикает. Как только мы оказываемся в нашей комнате и дверь за нами закрывается, я заключаю ее в объятия и крепко целую, когда она прижимается ко мне. Я имел в виду все, что сказал ей в самолете, все, что сказал ей сегодня вечером. Что касается меня, то человек, которым я был раньше, умер той ночью в бальном зале поместья. Я был очень близок к тому, чтобы по-настоящему облажаться, и это показало мне нечто более важное, чем любой урок, который я выучил раньше в своей жизни.

Когда я лежал, умирая, на том полу, мое прошлое не пришло, чтобы обнять меня, или утешить, или попытаться привязать меня здесь. Это была Саша, которая подбежала ко мне, Саша, которая обняла меня, Саша, которая умоляла меня остаться, и я чуть было не выбросил все это. До сегодняшнего вечера я не был уверен, что это не так. Я приготовил себя к тому, что она, возможно, не захочет попробовать снова, что после всего, что я сделал, каждый раз, когда я отталкивал ее ради того, что, как я думал, было для ее же блага, она больше не будет доверять мне свое сердце и свое тело. Но каким-то чудом ей это удалось. И когда я прислоняюсь спиной к двери в нашей одолженной комнате, прижимая ее к себе, в это трудно поверить. Она здесь, живая, и я тоже. Она хочет меня так же сильно, как я хочу ее. И я полон решимости не растратить ничего впустую на этот раз.

— Я люблю тебя, — шепчет она мне в губы, ее руки прижаты к моей груди. Она говорила это полдюжины раз с тех пор, как мы были во внутреннем дворике, и я тоже. Однажды сказанное без колебаний и мучений, кажется невозможным не повторять это снова и снова, чтобы компенсировать все те разы, когда мы должны были сказать это друг другу и не говорили.

— Я не хочу спать. — Губы Саши касаются моих, ее язык проводит по краю моей губы. — Я просто хочу продолжать это делать.

— Только это? — Я углубляю поцелуй, скользя своим языком по ее языку и наслаждаясь тем, как она напрягается напротив меня, втягивая воздух. Я не могу дождаться, когда узнаю все способы, которыми она реагирует, когда я возбуждаю ее, каждый раз находя новые реакции, новые действия с ней. Я так долго говорил себе, что мне придется довольствоваться воспоминаниями о том, что у нас было, всего лишь о тех нескольких ночах, чтобы они длились всю оставшуюся жизнь. Мысль о том, что у нас могут быть месяцы, даже годы, чтобы оставить о себе столько воспоминаний, сколько нам заблагорассудится, кажется огромной роскошью.

Я всю свою жизнь был человеком, у которого под рукой было богатство. Все, что мне когда-либо нужно было сделать, это протянуть руку и взять его. Но ничто никогда не заставляло меня чувствовать себя таким богатым, как держать Сашу в своих объятиях, зная, что она моя, а я принадлежу ей.

Это у нас есть навсегда или, по крайней мере, до тех пор, пока мы живы.

Я намерен, чтобы это длилось как можно дольше.

Саша отступает назад, прерывая поцелуй и, взяв меня за руку, ведет к кровати.

— Я могу подумать о множестве вещей, которыми я хотела бы заняться остаток ночи, пока не сплю, — многозначительно шепчет она. Я чувствую, как мой член дергается только от этого, несмотря на ошеломляющий оргазм, который я испытал несколько минут назад. — Если ты готов к этому…

— Я готов ко всему. — Я делаю шаг вперед, хватаю ее за талию и поднимаю, когда она издает удивленный писк, укладывая ее спиной на кровать. — Я уже наполовину готов к этому, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я многозначительно ухмыляюсь ей, потянувшись к пуговицам своей рубашки.

— Но сначала я хочу увидеть, как ты обнажишься для меня.

Мой член напрягается, содрогаясь от этой мысли с волной вожделения, которая пронзает прямо мой позвоночник. Я думал о обнаженной Саше больше раз, чем готов признать, и теперь я хочу видеть ее без стыда. Сегодня вечером, впервые, у меня нет никаких сомнений по поводу того, что мы делаем, никаких колебаний по поводу того, что мы с ней созданы друг для друга. Я уже слишком много раз совершал эту ошибку. Я чуть не отказался от лучшего, что мне когда-либо предлагали, обеими руками, и я больше не повторю этой ошибки.

— Вот так? — Саша с намеком тянется к завязке на поясе своего платья. — Ты же знаешь, что под ним ничего нет.

— О, я знаю. — Я слышу жар в своем голосе, когда мои пальцы застывают на пуговицах рубашки. Воспоминание о том, как я просунул руку под ее платье, почувствовав ее обнаженную грудь, под которой ничего не было, останется со мной надолго. Я все еще чувствую комочек ее мокрых трусиков у себя в кармане. Хотя я не могу представить, что мне нужно будет долго мастурбировать, мысль о том, чтобы обернуть их вокруг своего члена и поглаживать себя тканью, пропитанной возбуждением Саши, мгновенно делает меня твердым как камень, пульсирующим и отчаянно желающим снова освободиться.

Она медленно раздвигает материал. Я мельком замечаю бледную кожу, кусочек груди, живота и бедра, а затем она пожимает плечами, позволяя платью соскользнуть, и стягивает его с себя. Она полностью, восхитительно обнажена под ним, ее совершенное тело выставлено на всеобщее, мое обозрение. Когда она смотрит на меня своими огромными голубыми глазами, я испытываю такое болезненное возбуждение, как будто не кончал месяцами.

— А теперь дай мне посмотреть на тебя, — шепчет она, протягивая ко мне руки, и я позволяю ей начать расстегивать мой ремень, пока сам заканчиваю расстегивать рубашку.

Это похоже на новый старт, на новое начало. Особенно здесь, в тихом уединении дома, когда нас окружает тяжелая ночь, я чувствую себя здесь с Сашей в коконе, наконец-то защищенном от окружающего нас мира. Такое чувство, что здесь нет ничего, кроме нее и меня, как будто этого больше никогда не будет, и я довольствуюсь тем, что пока пребываю в этом чувстве.

Ее рука обхватывает мой член, когда я снимаю последнюю одежду, поглаживая, она притягивает меня ближе, и я стону, когда ее пальцы скользят по моей набухшей головке члена.

— Мы можем поиграть позже, — шепчет она, ее бедра сжимаются вместе, когда она подвигается, освобождая для меня место на кровати. — Прямо сейчас я просто хочу, чтобы ты снова был внутри меня.

Я наклоняюсь к ней, перемещаясь на кровать так, чтобы лечь рядом с ней. Медленно я поворачиваю ее так, чтобы ее спина была обращена ко мне, притягивая ее к изгибу моего тела, когда мой член устраивается между ее бедер, мои губы касаются задней части ее шеи.

— Не могу с этим поспорить, — тихо бормочу я, моя рука скользит вниз по ее бедру, чтобы закинуть ее ногу на свою, в то время как мой член прижимается к влажному теплу ее входа.

На этот раз нет необходимости приглушать крик удовольствия, который она издает, когда я толкаюсь в нее, постанывая в ее плечо от того, как она сжимается вокруг меня, отталкиваясь от меня, когда она безмолвно умоляет меня о большем. Решение, которое я принял много лет назад, сохранять целибат с самого начала, было связано не с тем, чтобы быть только с одной женщиной, это было связано с тем фактом, что я думал, что никогда ни с кем не буду, и не хотел мучить себя вкусом удовольствия, от которого мне пришлось бы отказаться. Но сейчас, в этот момент, я рад, что это всегда была только она, что это всегда будет только она.

Я хочу обладать ею полностью, заявить на нее всецело свои права, и я тоже могу стать для нее этим всем. Я всегда буду принадлежать только ей, и в этом нет никакого сожаления, потому что не существует другой женщины, которая могла бы сравниться с ней. Все, чего я когда-либо хотел, это Саша, и отныне я всегда буду хотеть только ее.

Впервые за долгое время сон приходит быстро и глубоко после того, как я обнимаю обнаженную Сашу, уютно устроившуюся в моих объятиях. Окно приоткрыто, сквозь него дует приятный ветерок, и легко забыть, что снаружи еще есть какая-то опасность, по крайней мере, пока я еще не сплю.

Во сне совсем все по-другому.

В моих снах я снова стою в дождливом переулке, впервые намеренно сжимая в кулаке холодный металл пистолета. Камни влажно поблескивают от дождя и неона, и я слышу свой голос, выкрикивающий чье-то имя, когда мужчина убегает от меня. Я чувствую, как мой палец давит на спусковой крючок, и вижу, как выстрел проходит мимо цели. Я слышу его крик боли, когда пуля настигает его, заставляя растянуться на камнях, перекатиться на спину, когда начинает капать кровь, и он отползает назад.

В переулке, несомненно, воняло мусором, мочой и застарелым жиром, но все, что я могу когда-либо вспомнить, это запах пороха, крови и зловония страха. Я почувствовал исходящий от него запах, как от пронизывающего ветра, увидел ужас на его лице и возненавидел его за это еще больше.

У него хватило смелости убить моего брата, но не настолько, чтобы столкнуться с последствиями этого. Я хотел убить его медленно, желание, которое у меня не было времени обдумать в тот момент, но было так много раз впоследствии. Я вертел, это желание в руках снова и снова, как истертый камень, сравнивая его позже с тем, что я чувствовал к Алексею, еще позже с тем, что я чувствовал к Арту и Эдо после того, как узнал об их предательстве и планах в отношении Саши. Я обнаружил внутри себя глубокий колодец насилия, который только начал открывать той ночью, но это было начало.

Мне снится, как он умолял, как я подкрадывался к нему, мое намерение убить его только росло с каждой мольбой.

— Умри, как гребаный мужик, — прорычал я ему, направляя пистолет ему в лоб. — А не сопливым сопляком.

— Ты имеешь в виду, как твой брат умер?

Он нашел в себе мужество бросить последнее оскорбление, и я бы содрал с него кожу до костей, если бы у меня было на это время. Вместо этого я застрелил его, а после того, как выбросил его тело в мусорный контейнер, где ему и место, я посмотрел на кровь на своих руках и подумал, должен ли я испытывать еще большее сожаление. Я не мог спорить, когда меня отстранили от священничества, до того, как я выследил этого человека. Я уже тогда знал, что во мне живет жестокость. В глубине души я знал, что не подхожу для этого.

Сейчас, во сне, человек и переулок превращаются во что-то другое: Алексей на своей импровизированной сцене, связанный и ожидающий правосудия и мести Виктора. Я стою там, его рука сжата в моей, и с моих рук капает кровь, они залиты ею, пропитывая и окрашивая дерево подо мной, а сверху до моих ушей доносится насмешливый голос Алексея.

— Ты не боишься своего Бога, священник?

Мой ответ во сне такой же, как и всегда.

— Я боялся бы, если бы думал, что Бог находится в этой комнате.

Но кровь другая.

Когда я отрезаю его палец, она превращается в бурлящую реку. Я слышу крик над собой, не замученный крик взрослого мужчины, а испуганный вопль женщины. Когда я поворачиваюсь лицом к фигуре, болтающейся позади меня, с растущим ужасом, это уже не Алексей, подвешенный для своих мучений. Это Саша, обнаженная и напуганная, ее изрубленная рука вырывается из моей хватки, когда море крови поднимается вокруг нее, льется из моих рук, угрожая утопить ее. Ее голубые глаза смотрят на меня с широко раскрытым ужасом, когда кровь доходит до ее подбородка.

Почему ты вернулся, Макс? Без тебя мне было безопаснее.

Они никогда не оставят меня в покое из-за тебя.

Безопаснее без тебя… без тебя…

Ее голос обрывается, булькая кровью, когда она тонет в ней, и я резко просыпаюсь в безмолвной темноте, весь в поту, с колотящимся в груди сердцем. Рядом со мной спит Саша, повернувшись на бок, ее голова подложена рядом с тем местом, где должна быть моя, вокруг нее подоткнута простыня. Она выглядит такой умиротворенной, какой я ее никогда не видел, и я не хочу оставлять ее ни на минуту.

Мне нужен свежий воздух.

Медленно я встаю, поднимаю свои брюки с того места, где они были небрежно брошены на пол, и натягиваю их обратно, осторожно, чтобы не потревожить ее. Я не беспокоюсь о рубашке, в это время ночи больше никто не встанет, если только в доме нет кого-то еще, страдающего бессонницей. Даже тогда моя единственная цель, выскользнуть из комнаты как можно быстрее и тише, чтобы не разбудить Сашу. Я знаю, что она слишком долго не спала полноценной ночью в настоящей постели, и я не хочу лишать ее этого.

Ночь уже остыла, когда я выхожу во внутренний дворик, глубоко вдыхая свежий соленый воздух. Это почти сразу проясняет мою голову, напоминая мне о решениях, которые я принял, когда мы с Левиным уезжали в Москву. Я не ошибался в том, что отношения со мной подвергнут Сашу опасности, удержат ее в этом мире мафий, но то, что она была без меня, ничего не изменило. Ее похитили и чуть не казнили, и все это не имело ко мне никакого отношения. Разлука не сделала ситуацию лучше. Я сказал себе, что если бы я нашел ее, живую и невредимую, если бы она все еще хотела меня после всего, что произошло, я бы не повторил ошибок прошлого.

Ночной кошмар этого не изменит.

— Дело именно в этом. Просто сон, — бормочу я в прохладную темноту, стискивая руками перила, когда занавески колышутся вокруг меня. Просто ночной кошмар и все.

— О чем? — Мягкий голос Саши доносится из-за моей спины, ее рука касается моей обнаженной спины. — Тебе приснился кошмар?

Я молча киваю, замирая на мгновение, прежде чем повернуться и посмотреть на нее.

— Мы вернулись к Алексею, — тихо говорю я ей. — Я потерял тебя. Это была моя вина. Из-за того, что я натворил.

Саша кивает, как будто понимает, что я видел, о чем я говорю, и что-то в выражении ее лица заставляет меня думать, что она искренне понимает. Ее рука остается на мне, скользя в мою сторону, когда я поворачиваюсь, и она тянется так, что обе ее руки оказываются на моей груди, проводя по мягким темным волосам там.

— Нас там больше нет, — тихо говорит она. — Алексей остался в прошлом. Все это так и есть. И ты не потеряешь меня.

— Я не уверен, что смог бы это вынести. — Мои руки ложатся на ее талию, на шелковистую ткань платья с запахом, которое она снова надела, и я притягиваю ее ближе. — Я не думаю, что смогу жить без тебя, Саша.

— Мы переживем это. — Она вздергивает подбородок, ее голубые глаза ищут мои. — Посмотри, что мы уже пережили. Мы оба были так близки к смерти. Пистолет у твоего живота и еще один у моей головы, и мы оба все еще здесь, стоим в одном из самых красивых мест в мире.

Она протягивает руку, ее пальцы запускаются мне в волосы.

— Это прекрасная ночь, Макс, и я люблю тебя. Ты любишь меня. На сегодня этого достаточно. Завтра мы сможем подумать о том, как нам бороться с тем, что будет дальше. Но на сегодняшний вечер…

— … сегодня вечером здесь только мы. — Я заканчиваю ее предложение, моя рука обхватывает ее затылок, когда я притягиваю ее для поцелуя. — Со всем остальным мы разберемся завтра, когда оно наступит.

24

САША

К моей радости, когда наступает следующее утро, это не громкий стук Левина в дверь и срочные приказы перебираться в следующее безопасное место. Вместо этого я просыпаюсь самостоятельно, впервые за последнее время чувствуя себя расслабленной и хорошо отдохнувшей. Я просыпаюсь от запаха соленого бриза и солнечного света, струящегося в окно, обнаженное тело Макса рядом с моим, простыня обернута вокруг его бедер, он слегка похрапывает.

Я скучала по тому, как он просыпался рядом со мной даже больше, чем думала. Более того, это первый раз, когда я просыпаюсь рядом с ним без страха, что он проснется и мгновенно пожалеет о том, что мы сделали, что первыми словами, которые я услышу от него, будут: мы не можем сделать это снова, прости, это была ошибка.

Прошлой ночью мы впервые были вместе без всяких оговорок, и от этого я чувствую себя еще лучше, спокойную уверенность в силе того, что у нас есть вместе, которой у меня никогда раньше не было. Для нас это похоже на новый день. Мы все еще в бегах, и я уверена, что нам не позволят забыть об этом надолго, но я не могу не чувствовать себя счастливой здесь и сейчас.

Злая идея проскальзывает в мою голову, когда я смотрю, как он спит. Медленно, чтобы не разбудить его, я откидываю простыню с его бедер, прикусывая губу, когда вижу, что он уже почти возбужден, его член подергивается и утолщается просто от прикосновения простыни к его чувствительной плоти. Очень нежно я протягиваю руку, обводя пальцами его ствол. Он мгновенно твердеет в моей руке, его член дергается вверх, когда я наклоняюсь вперед, проводя языком по набухшей головке, чтобы поймать жемчужную каплю предварительной спермы, заглушая стон. Я пока не хочу его будить.

Медленными, осторожными движениями я провожу пальцами по его члену, слегка поглаживая его, пока провожу языком по кончику, лениво доводя его до полной, толстой, твердой эрекции, пока я дразню его член. Я не могу не испытывать небольшого дополнительного трепета от поддразнивания, он делал это со мной достаточно часто, и теперь моя очередь.

Ему требуется мгновение, чтобы начать просыпаться, и я наслаждаюсь каждой секундой этого, наслаждаясь наблюдением за его бессознательными реакциями. Его пальцы изгибаются на простынях, когда я провожу языком по всей длине его члена, его бедра слегка подергиваются, когда я обхватываю губами кончик, мягко посасывая, и Макс издает низкий сонный стон.

Мгновение спустя, как раз в тот момент, когда я скольжу вниз по первому дюйму его члена, мой язык порхает по мягкой плоти прямо под кончиком, его глаза чуть приоткрываются. Легкая улыбка мелькает в уголках его рта, и он откидывает голову назад, расслабляясь под моими прикосновениями, пока я медленно провожу губами и языком вниз по его члену и снова вверх, наслаждаясь медленным и неторопливым минетом.

Я могу сказать, что он пытается заставить меня думать, что все еще спит, хотя я уже вижу сигналы, которые дают мне знать, что он проснулся. Его тело напрягается под моими прикосновениями, мышцы подергиваются от удовольствия, когда я облизываю и посасываю, останавливаясь на кончике, чтобы обвести его языком, собирая соленую предварительную сперму, которая теперь капает на мой язык более равномерно.

Посасывая его, я сосу немного сильнее, обхватывая его губами, и Макс дергается, выгибая спину, когда глубокий стон срывается с его губ.

— О Боже, — стонет он, и я смеюсь, слегка задыхаясь, когда пытаюсь отдышаться.

— Я знала, что ты не спишь, — бормочу я, на мгновение отпуская его и скользя руками вверх по его бедрам.

— Я могу снова лечь спать, если это означает, что ты не остановишься. — Его член дергается навстречу моим рукам, заметно пульсируя, когда еще больше предварительной спермы стекает по стволу. — Черт, это приятно. Я хочу, чтобы меня вот так будили каждое утро.

— Мы можем обсудить условия. — Я снова тянусь к нему, злобно ухмыляясь, когда крепче обхватываю рукой его член, теперь, когда можно не беспокоиться о том, что я его разбужу. На этот раз, когда я начинаю скользить вниз, я делаю это более уверенно, вся лень исчезла, когда я обвиваю рукой его ствол в ритме, облизывая языком и губами вверх и вниз.

Через несколько мгновений Макс содрогается подо мной, его руки сжимаются в кулаки на простынях.

— Ты заставишь меня кончить, — стонет он, дергая бедрами, когда я скольжу вниз так далеко, как только могу, его головка упирается мне в горло. — Я так близко, Саша…

Я не хочу останавливаться достаточно надолго, чтобы сказать ему, что это то, чего я хочу, поэтому вместо этого удваиваю свои усилия, сосредотачиваясь на тех местах, которые заставляли его стонать и извиваться на простынях больше всего. Я ускоряюсь, вбирая в себя как можно больше его члена, снова и снова, чувствуя, как мои губы обхватывают толстую твердость его члена, чувствуя, как он напрягается еще больше, приближаясь к оргазму.

— О, черт… рука Макса касается моих волос, все его тело дрожит. — Черт, черт…Саша…

Он стонет мое имя, издавая гортанный звук абсолютного удовольствия, когда его член пульсирует у меня во рту, и мгновение спустя я чувствую горячую струю спермы на своем языке. Он кончает жестко и быстро, заполняя мой рот, и я судорожно сглатываю, продолжая сосать, наслаждаясь тем, как он явно растворяется в удовольствии от своего оргазма.

— Блядь… — Макс снова вздрагивает, его член подергивается на моем языке, когда я пробую на вкус остатки его спермы, а затем он медленно выскальзывает у меня изо рта, его глаза все еще закрыты в полнейшем блаженстве. — Это было чертовски невероятно…

Прежде чем я успеваю отдышаться, ощущая вкус его спермы на своих губах, Макс садится, положив руки мне на плечи. Одним плавным движением он опрокидывает меня на спину, склоняясь надо мной с тем же озорным выражением, которое, я уверена, было на моем лице раньше.

— Сейчас, — говорит он удовлетворенным тоном, — моя очередь завтракать.

***

Завтрак для Макса оказывается затяжным занятием, когда дело касается меня. Он заставляет меня кончить дважды, прежде чем, наконец, останавливается, выглядя слишком довольным собой, его рот и подбородок влажны от моих оргазмов. Я чувствую новую дрожь желания, когда он слизывает меня со своих губ, и спрашиваю себя, перестану ли я когда-нибудь испытывать к нему вожделение.

Надеюсь, что нет.

— Душ? — Спрашивает Макс, когда наконец отпускает меня, и я нетерпеливо киваю. Я чувствую себя липкой и вспотевшей после вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, в лучшем смысле этого слова, но душ все равно звучит божественно. Не только это, но и то, что мы с Максом никогда раньше не принимали душ вместе.

Это оказывается настолько сексуально и романтично, насколько я могла себе представить. Никто нас не торопит, мы стоим под горячими струями, моем друг другу волосы и целуемся у кафельной стены, мыло стекает по нашим телам, мы как подростки, хозяйничающие в доме своих богатых родителей, такого опыта у меня никогда не было, и я знаю, что у Макса тоже никогда не было.

При других обстоятельствах, если бы моя жизнь сложилась по-другому, мне бы никогда не пришло в голову ждать одного особенного человека, чтобы заняться сексом. Я бы никогда не придавала этому такого значения. Но теперь, после всего, через что я прошла, тот факт, что я единственная, кого Макс когда-либо желал или с кем спал, тот факт, что он планировал провести свою жизнь в безбрачии до меня, заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Нет ничего удивительного в том, что он не хочет кого-то другого, кого-то более опытного, кого-то менее поврежденного. Нет ничего удивительного в том, что он чувствует себя в ловушке или фантазирует о том, что у него было раньше. Он мой, а я его, во всех отношениях, которые имеют значение, и теперь, когда я знаю, что он хочет остаться, у меня такое чувство, будто с меня свалилась тяжесть.

Мы ненадолго задерживаемся в душе, а когда выходим, завернувшись в полотенца, нас ждет приятный сюрприз; стопки свежей одежды, разложенной для нас на кровати. Поверх моей стопки лежит красное бикини, и я беру его, приподнимая бровь при виде Макса.

— Я чувствую, что это знак того, что у нас должен быть пляжный день.

Макс хмурится.

— Если только у Левина нет планов относительно того, как нам двигаться дальше…

— А если бы были, здесь было бы бикини? — Я киваю в сторону кучи одежды Макса. — Там что-то похожее на плавки.

Он заглядывает в стопку, вытаскивая одежду, на которую я указала.

— Ты не ошибаешься, — говорит он, хмурясь. — Я думаю это приглашение.

Я поднимаю бровь, и он смеется.

— На свидание, — уточняет он, — это намного лучше, чем другие варианты.

— Давай начнем с этого. — Я беру в руки другую половину бикини. — Худшее, что может случиться, это то, что Левин скажет нам переодеться, потому что на самом деле мы должны уезжать.

Я чувствую на себе взгляд Макса, когда переодеваюсь в купальник. В стопке также есть легкое прозрачное белое маскировочное платье, которое я надеваю поверх костюма, укладывая волосы на макушке. Я понимаю, что вся эта одежда, вероятно, принадлежит женщинам, которые останавливались на вилле Адриана, надеюсь, не женщинам, которых он убил, хотя я на собственном горьком опыте научилась не недооценивать ни одного из этих мужчин, но я не могу заставить себя беспокоиться. Какая бы ни была вереница любовниц у Адриана, это не моя проблема. Хотя, возможно, моя сестра могла бы ею стать, с усмешкой думаю я, когда мы с Максом выходим из спальни, направляясь обратно во внутренний дворик.

Все уже там, собрались за тем же столом, который теперь уставлен продуктами для завтрака и ингредиентами для Кровавой Мэри и Мимозы. Наталья удобно устроилась рядом с Адрианом, изящно скрестив под собой ноги, а Левин сидит с другой стороны, не отрывая глаз от своего омлета.

Они поднимают глаза, когда мы выходим, издавая дразнящие возгласы, которые больше подошли бы паре молодоженов. Я думаю, с точки зрения того, как все прошло, мы могли бы быть такими, сухо думаю я, когда мы с Максом занимаем свои места. Мы не поженились, но положили начало новым отношениям, которые для нас ничуть не менее серьезны и во многом напоминают новый старт.

— Какой у нас план? — Спрашивает Макс Левина, когда мы садимся, накладывая еду в наши тарелки. Наталья, подмигивая, подталкивает ко мне уже приготовленную мимозу. — Мы остаемся на месте? Надолго?

— По крайней мере, несколько дней, — говорит Левин, накалывая омлет вилкой. — Адриан сказал, что отправит с тобой охрану, если вы двое захотите спуститься и осмотреть пляж. — Он делает паузу, на его лице появляется слабая улыбка. — Я думаю, персонал, возможно, даже уже упаковал для вас корзинку для пикника, так сказать.

Я бросаю взгляд на Макса, на лице которого застыло удивленное выражение.

— Я не думал, что ты будешь такой расслабленный, — говорит он, приподнимая бровь. — Я удивлен.

Левин приподнимает одно плечо, слегка пожимая его.

— Я не думаю, что кто-нибудь выследит нас до Санторини, по крайней мере, какое-то время. Моя связь с Адрианом не афишируется, и это далеко не первое место, где они подумали бы искать. Я думаю, что при достаточной безопасности вы сможете провести некоторое время только вдвоем. Так сказать, — добавляет он.

Это похоже на сбывшуюся мечту, которую я почти ожидаю, что у меня отнимут, но это не так. После завтрака нам выдают пакет с продуктами для пикника и две маленькие бутылки вина. Макс перекидывает ее через плечо, берет меня за руку, когда мы выходим с виллы и спускаемся по извилистым улочкам Санторини, охрана Адриана незаметно следует за нами.

Это похоже на что-то из одной из моих самых смелых фантазий. Мы с Максом идем рука об руку, мир за пределами этого места и этого дня исчезает из наших мыслей, когда мы исследуем его, как любая другая пара на отдыхе, прикасаясь и целуясь, полностью забывая даже о безопасности. Город кажется почти волшебным, как мыльный пузырь, оберегающий нас, и позволяющий нам просто побыть самими собой в течение дня, когда нас больше ничто не сдерживает.

Мы спускаемся к пляжу, и я снимаю сандалии, зарываясь пальцами ног в песок, пока мы с Максом спускаемся к воде. Он расстилает одеяло, с которым нас отправили, ставит сумку, чтобы удержать ее на месте, и улыбается мне, прикрывая глаза от солнца.

— Ты собираешься залезть в воду? — Спрашиваю я.

Я бросаю взгляд на кристально чистую голубую воду.

— Как думаешь, она холодная?

— Есть только один способ узнать, но я слышал, что в это время года здесь хорошо. Но я в это время никогда не был. — Говоря это, он подходит ко мне, переплетая свои пальцы с моими, и это случайное прикосновение заставляет мое сердце учащенно биться.

Я не думаю, что когда-нибудь устану от самых простых вещей с Максом. Я не знаю, как я вообще могу принимать все это как должное после того, через что мы прошли.

— Еще один первый раз для нас обоих, — мягко говорю я, поднимаясь на цыпочки и легко целую его в губы.

— Мы найдем еще много чего, — шепчет он мне в губы, отпуская мои руки достаточно надолго, чтобы поднять прозрачную ткань моего платья вверх по бедрам, стаскивая его с меня. — А пока я хочу снова увидеть тебя в бикини. В прошлый раз мне не удалось насладиться этим как следует.

— О? — Я чувствую, как слабая дрожь пробегает по мне при воспоминании о том дне у бассейна, о том, как Макс поймал меня, когда я прикасалась к себе, и закончил со мной в воде. — Я помню, что мне это понравилось.

Он снова целует меня, его губы изгибаются напротив моих.

— Однажды у нас снова будет дом с бассейном, — тихо говорит он. — И мы можем воссоздать тот день в точности таким, каким я хотел бы, чтобы он прошел.

— Мы можем воссоздавать столько дней, сколько ты захочешь, — шепчу я ему в губы, и он крепче прижимает меня к себе, его руки крепко сжимают мои бедра.

Мы долго целуемся вот так, зарывшись пальцами ног в песок, ветер развевает мои волосы вокруг лица, и солнце освещает нас. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Макс восклицает, увидев, какая я уже розовая, и намазывает меня солнцезащитным кремом, прежде чем я делаю то же самое для него, игнорируя его настойчивые заверения, что его оливковая итальянская кожа не обгорит.

Вода, как и предполагал Макс, удивительно освежает. Некоторое время я плыву на спине, позволяя волосам развеваться вокруг меня, невесомая и бесстрашная, чувствуя, как солнце освещает мое теплое лицо. Когда я наконец снова поднимаюсь в вертикальное положение, Макс рядом, и я плыву в его объятия, чувствуя себя более расслабленной, чем, думаю, когда-либо в своей жизни. В конце концов мы оказываемся на одеяле, обсыхаем под солнцем, ковыряясь в разнообразии продуктов, которые были упакованы для нас. Это все легкая, вкусная еда: крекеры, хумус и прошутто, оливки и виноград, а также маленькие бутылочки вина, и я тихонько вздыхаю, пока мы едим, оглядываясь по сторонам.

— Я бы хотела, чтобы мы могли остаться здесь навсегда, — тихо говорю я, разминая пальцами кусочек сыра. — Не думаю, что я когда-либо видела такое красивое место.

— Здесь прекрасно, — соглашается Макс. — Может быть, однажды мы сможем вернуться.

Он протягивает руку и касается тыльной стороны моей ладони.

— Однажды мы сможем делать то, что хотим, и идти туда, куда хотим, не беспокоясь ни о чем из этого. Так будет не всегда.

Я беру его за руку, переплетая наши пальцы.

— Даже если так будет всегда, это ничего не изменит, — тихо говорю я ему. — Я буду любить тебя и останусь с тобой, несмотря ни на что. Даже если это трудно, даже если мы не так свободны, как хотели бы быть. Для меня это всегда того стоило, Макс.

— Прости, что я когда-либо заставлял тебя думать, что это не для меня. — Его рука крепче сжимает мою. — Я чувствую то же самое. От чего бы мне ни пришлось отказаться, что бы мне ни пришлось сделать, это всегда будешь ты, Саша. Это всегда будем мы.

— Как ты думаешь, куда мы отправимся после этого? — Я прикусываю губу. — Как ты думаешь, я снова увижу Катерину, Анику, Елену и малышей?

— В конечном счете, конечно. — Макс одаривает меня грустной полуулыбкой. — Что касается того, куда мы отправимся, я не уверен. В этом я доверяю Левину. Он скажет нам, что будет лучше. Он долгое время жил с мишенью на спине. Если есть кто-то, кто может обеспечить нашу безопасность, то это он.

Он не смог обеспечить безопасность Лидии. Эта мысль вертится у меня в голове, но я не произношу ее вслух. Все, что Макс сказал бы в ответ, это то, что это сделало Левина более бдительным, более осторожным, чтобы он никогда больше никого не терял, и я знаю, что это правда. В конце концов, это все равно не имеет значения. Левин сделает все, что в его силах, я в этом уверена. В остальном мы должны следовать его инструкциям и сделать все возможное, чтобы оставаться в безопасности.

Даже эти мысли не могут омрачить счастье этого дня. Мы возвращаемся расслабленными, держась за руки, тихо разговаривая ни о чем, пока петляем по вечерним улицам обратно на виллу, намереваясь заняться сексом и вздремнуть перед ужином. Все ненормально, далеко не так, но это вкус нормальной жизни. Это напоминание о том, что у нас может быть однажды, если мы пройдем через это. Я цепляюсь за это, потому что должна. У меня должна быть надежда.

Мы выходим во внутренний дворик, когда раздается жужжание, и Макс хмурится.

— Это мой телефон, — он тянется за ним, его брови сведены вместе. — Только у Левина должен быть этот номер, и, конечно же, он видел, как мы приближаемся…

Он отвечает, понижая голос.

— Алло? Мы снаружи, во внутреннем дворике. Я не…

Голос Макса внезапно замолкает, его лицо становится пепельно-серым, а глаза расширяются. Я смотрю на него, застыв, когда он поворачивается ко мне с выражением ужаса на лице.

— Джиана?

25

МАКС

Трудно описать ужас, который я испытываю при звуке мягкого, дрожащего голоса Джианы на другом конце линии, пронизанного ужасом, который говорит мне, что что бы ни происходило, это не к добру.

— Джиана? — Я произношу ее имя так спокойно, как только могу, не желая усугублять ситуацию, которая уже есть. — Что происходит? Что случилось?

Я слышу мужской голос позади нее, низкий и угрожающий, и что-то холодеет у меня внутри.

— Джиана?

— Родной… — ее голос дрожит, а затем она тихо вскрикивает. — Хорошо, хорошо! Я скажу ему! — Она прерывисто вздыхает.

— Джиана, что происходит?

— Это Артуро, он здесь. — Ее голос с каждым мгновением становится все более дрожащим, полным страха, которого я никогда раньше не слышал. — Он хочет знать, с тобой ли Саша.

Еще несколько тихих слов, и Джиана испускает испуганный стон.

— Пожалуйста, не лги, родной. Он узнает, и Томас…

— Она со мной. Но мы далеко.

— Я…все в порядке! — Она снова вскрикивает. — Он хочет, чтобы я перевела телефон на громкую связь, и чтобы ты сделал то же самое.

В дальнем конце патио я вижу, как открывается дверь, и выходит Левин, его глаза расширяются, когда он видит телефон. Я подношу палец к губам, жестом приглашая его подойти ближе, и нажимаю кнопку громкой связи, Саша застывает рядом со мной. Мгновение спустя на линии раздается голос Арта.

— Брат. Я слышал, несмотря ни на что, твоя прелестная маленькая одержимость сумела выскользнуть из пасти смерти. Более романтичный человек мог бы сказать, что это делает вас идеальными друг для друга, но меня это просто бесит.

— Прекрати драматизировать, Арт, — рявкаю я, чувствуя, как ледяной комок в моем животе с каждым мгновением становится тяжелее и холоднее. — Что ты сделал с Джианой и Томасом?

— Пока ничего. — В его голосе слышна насмешка. — Но у меня пистолет, приставленный к голове пожилой леди. Так что, если ты не хочешь услышать, как я размажу ее мозги по этой стене, тебе придется меня выслушать.

— Я слушаю, — говорю я ему так спокойно, как только могу. Рядом со мной я вижу дрожащую Сашу, ее руки, сжатые в кулаки, прижаты к животу прозрачной белой ткани платья. — Чего ты хочешь от меня? Тебе нужны поместье и деньги? Забирай. Мы не вернемся.

Арт мрачно усмехается.

— Нет, я не думаю, что этого уже достаточно. Ты должен понять, Макс, что ты не можешь просто иметь все что хочешь только потому, что ты был хорошим братом. Должны быть последствия. Ты должен был умереть. — Последнее слово он рычит, и я слышу, как Джиана плачет. Это вызывает во мне черную ярость, которая напрягает каждый мускул в моем теле, моя рука сжимает телефон.

Я знаю, что он доведет до конца то, чем угрожает. Джиана и Томас ничего для него не значат. Они у него на мушке только потому, что он знает, что они что-то значат для меня, и старое чувство вины начинает закрадываться внутрь, обволакивая мою душу.

— Тогда я вернусь. — Слова вырываются резко, почти без моего понимания, в качестве последнего средства. Меньше всего на свете я хочу расставаться с Сашей сейчас, когда у нас наконец есть то, чего мы оба хотим, когда у нас столько всего впереди. Я чувствую, как она напрягается рядом со мной, ее рот приоткрывается, чтобы возразить, но я все равно иду вперед, качая ей головой.

— Ты можешь заполучить меня, если это то, чего ты хочешь. Ты можешь делать со мной все, что захочешь, при условии, что отпустишь Джиану и Томаса. Я не буду спорить или бороться. Имя семьи, деньги, мою жизнь… ты хочешь всего этого? Прекрасно, ты можешь забрать все. Но мои условия таковы, что я последний, кому ты причинишь боль.

Даже когда я говорю это, меня охватывает странное приятие. Я не хочу уходить, позволять Арту мстить мне, чтобы это было еще одно прощание. Но я знаю, что Левин может обеспечить безопасность Саши. Я знаю, что даже без меня у нее будет защита и возможность устроить свою жизнь дальше.

Я не могу нести ответственность за смерть того, кто мне дорог. Я знаю, что Арт убьет их без вопросов, и я также знаю, что это не может быть наградой, которую Джиана и Томас в конце концов получат за свою долгую службу семье Агости.

Они спасли мне жизнь.

Арт смеется.

— Очень поэтично, брат. Ты всегда умел подбирать слова. Я принимаю твое предложение, но собираюсь добавить свои собственные условия. Ты придешь не один.

Я делаю паузу.

— Что ты имеешь в виду? — Я почти уверен, что уже знаю, но я хочу услышать, как он скажет это вслух, прежде чем я начну действовать. Рядом со мной я вижу Сашу, которая стоит, зажав рот рукой, и в ужасе смотрит на меня. Левин тихо подошел ближе, его лицо превратилось в холодную, расчетливую маску.

— Ты возьмешь с собой Сашу, — твердо говорит Арт. — Если ты придешь один, я убью одного из них. Наверное, старую леди. Придете вдвоем, и вы сможете спасти их обоих. Твоя жизнь и подчинение Саши мне ради их жизней.

— Ты сошел со своего гребаного ума. — Слова вырываются сквозь стиснутые зубы сердитым рычанием. — Ты думаешь, я собираюсь отдать тебе женщину, которую люблю, позволить тебе овладеть ею после всего, через что она прошла?

Я почти слышу, как Арт пожимает плечами на другом конце провода.

— Все, что ей нужно делать, это подчиняться, и я мог бы даже позволить ей наслаждаться этим.

— Родной! — Джиана визжит, ее голос звенит от страха. — Не делай этого. Оно того не стоит, Максимилиан. Ты сбежал, не возвращай ее обратно…

Я слышу резкий стук, а затем крик боли.

— Артуро! — Я выкрикиваю его имя в трубку, мое сердце сильно бьется в груди. — Не прикасайся к ней, черт возьми…

— Тогда соглашайся на мои условия. Его голос доносится откуда-то издалека, как будто кто-то уронил трубку, а затем ближе, когда я слышу звук, с которым он поднимает ее.

— Вы с Сашей встретитесь со мной здесь, и я оставлю их в живых, обоих, относительно невредимыми. Просто немного помятыми и напуганными. — Он смеется. — Если придешь один, тогда я убью старуху. Если никто из вас не придет… — он делает драматическую паузу. — Я убью их обоих медленно. В конце концов, мне нужно будет на ком-то это выместить. Я очень разозлюсь, если ты скажешь мне нет.

— Я не…

— Да! — Рядом со мной раздается голос Саши, ее рука внезапно сжимает мою руку. — Мы сделаем это. Я пойду с Максом.

— Что? — Я резко поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, чувствуя, как у меня стынет кровь в жилах. — Нет, Саша. Есть другой способ…

— Его нет, — решительно заявляет Арт. — Послушай свою женщину, Макс. Она явно умнее тебя. Вы оба соглашаетесь, или я начинаю отрывать кусочки. Начиная со старушки.

— Ее зовут Джиана, — выдавливаю я сквозь зубы. — И я клянусь гребаным Богом…

Арт издает неодобрительный щелкающий звук.

— Такой язык. Неудивительно, что они вышвырнули тебя из священства. Прими решение, Макс, или я позабочусь о том, чтобы ты услышал ее крики, прежде чем положишь трубку.

— Ты должен взять меня с собой, — затаив дыхание, настаивает Саша. Я слышу страх в ее голосе, то, как она дрожит всем телом, но она повторяет это, на этот раз более твердо. — Я тоже хочу помочь спасти их, Макс. Тебя бы вообще не было в живых, если бы не они. У нас не было бы этого времени вместе. Мы не можем просто предоставить их тому, что он будет делать.

— О, как мило, — саркастически протягивает Арт. — Такой альтруизм. Из нее действительно вышла бы замечательная жена для тебя, Макс. Вы просто не можете не привязываться к персоналу.

Левин делает резкое движение рукой, привлекая мое внимание, и я смотрю на него с растущим отчаянием. Саша права в том, что мы не можем оставить Джиану и Томаса на милость Арта, но я не вижу выхода в том, чтобы сдаться ему.

— Заключи сделку, — беззвучно произносит Левин одними губами, преувеличенно, чтобы я мог прочитать по его губам, его глаза сузились. — Доверься мне. Сделай это.

Мое сердце бешено колотится в груди, холодный страх охватывает меня при мысли о том, что я снова могу затащить Сашу в пасть гадюки, но, если и есть человек, чьей хитрости и рассудительности я доверяю больше, чем чьим-либо другим, так это Левин.

— Прекрасно, — выдавливаю я из себя. — Мы с Сашей вернемся, и мы согласны на твои условия. Но я хочу увидеть доказательства того, что Джиана и Томас живы, и что они выйдут на свободу невредимыми, прежде чем мы сдадимся.

— С удовольствием, — говорит Арт с издевательской усмешкой в голосе. — Возвращайся домой, Макс, и я скажу тебе, где со мной встретиться. Убедись, что ты держишь этот телефон при себе. Я не хочу снова выслеживать тебя.

Я слышу слабый голос Джианы, зовущий меня. Прежде чем я успеваю ответить, линия обрывается, и на другом конце остается только тишина. Я засовываю телефон обратно в карман и резко поворачиваюсь к Левину и Саше.

— О чем ты только думала? — Восклицаю я, уставившись на нее. — Я бы никогда не согласился вернуть тебя ему…

— Я знаю, — тихо говорит Саша. — Но он бы убил Джиану. Макс… — Она качает головой, ее голубые глаза мерцают. — Ты так долго боролся с ответственностью, которую несешь за то, что происходит с теми, кто тебя окружает, с теми, кто тебя любит. Я бы тоже не смогла с этим жить, и ты, как никто другой, должен это понимать…Кроме того, — продолжает она, поглядывая на Левина. — У нас ведь есть план, который мы можем придумать, верно? Мы еще не в его руках. И я думаю, мы все знаем, что Арт, не самый умный из людей. Есть какой-то способ заманить его в ловушку, не так ли? Поэтому ты сказал Максу согласиться?

Левин кивает.

— Возможно, — медленно произносит он. — Нет никакой гарантии, Саша. Вы с Максом снова окажетесь в большой опасности. Мы можем попытаться, но нет никакого способа гарантировать, что не будет смерти, что Макс, Джиана или Томас могут не лишиться жизни, а ты можешь оказаться в руках Арта. Что я могу сказать, — добавляет он, видя мрачный взгляд, который я бросаю в его сторону, — так это то, что, если Саша окажется во владении Арта, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы освободить ее и обезопасить.

— Я верю тебе, — мрачно говорю я ему. — Но это не меняет сути. Саша не должна быть в этом замешана.

— У нас очень небольшой выбор. — Левин проводит по подбородку рукой. — Я понимаю, что ты чувствуешь, Макс. Поверь мне, я, как никто другой, понимаю. Но самый простой способ заманить в ловушку такого человека, как Арт, это позволить ему поверить, что ему дают то, что он хочет. Он считает, что это его долг, поэтому он недостаточно проницателен, чтобы ожидать ловушки. Он просто примет то, что все складывается так, как задумано, как он заслуживает, и не будет дважды на это смотреть. Если мы приведем к нему вас двоих, он будет слишком занят, радуясь своей победе, чтобы оглянуться через плечо.

— Это умно, — признаю я. — Но я чертовски ненавижу, когда Саша замешана в таком. Я бы оставил ее с тобой, а сам вернулся, но теперь…

— Ты не можешь заставить ее жить с последствиями, которые ты бы не принял, — твердо говорит Левин. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы с вами обоими ничего не случилось. Ты знаешь, что это значит для меня, Макс.

— Я знаю, — тихо отвечаю я. Я чувствую, как пальцы Саши скользят по моим, соединяя наши руки вместе.

Всем своим существом я хочу начать сегодняшний день сначала, жить в бесконечном цикле этого, идеального притворства, в которое мы завернулись, где никто не смог бы найти или причинить нам боль. Я хочу быть тем, кто возьмет на себя ответственность за последствия для нас обоих, оставить ее здесь с Левином в безопасности, если мне вообще придется ее оставить.

Сейчас слишком поздно что-то менять.

Точно так же, как то, что казалось обещанием возможности бесконечного будущего, сократилось до еще одной ночи.

— Мы уезжаем утром, — говорит Левин. — Я поговорю с Адрианом о приготовлениях.

26

САША

Я стараюсь дышать ровно, это все, что я могу сделать, чтобы держать себя в руках. Я не могу вернуться к Артуро. Я не могу потерять Макса. Я не могу этого сделать…

Эти слова снова и снова повторяются в моей голове на протяжении всего оставшегося вечера, который проходит в оцепенелом тумане. Мирное счастье этого дня рассеялось и исчезло, как будто его никогда и не существовало, остались только тикающие часы, от одной мысли об этом мне становится дурно. Предполагалось, что здесь мы будем в безопасности. Предполагалось, что у нас будет шанс начать все сначала. Все похоже на какую-то дурацкую шутку, что после побега от такого человека, как Обеленский, Артуро станет моим концом. Если все пойдет плохо, если наш наспех составленный план провалится, я не думаю, что смогу позволить Арту делать со мной все, что он хочет. Я не думаю, что смогу дождаться, когда Левин попытается спасти меня.

Если Макс умрет, я этого не захочу. Единственное, о чем я буду думать в тот момент, это как попытаться взять Арта с собой, когда соберусь умереть.

Это должно сработать. Макс доверяет Левину, и я тоже, но это более чем опасно. Мы согласились, что Арт не особенно проницателен, но он был достаточно умен, чтобы использовать Джиану и Томаса против нас. Если не считать невозможности для него добраться до семьи Виктора, это все, что могло убедить Макса или меня вернуться в его руки. Мы были так близко. Я не могу есть, не могу слушать ничего из того, что мне кто-то говорит. Я чувствую раздражение и нетерпение, желая побыть наедине с Максом. Чтобы впитать в себя то время, которое у нас осталось, теперь, когда оно сократилось до такого маленького, невозможного промежутка.

Когда мы наконец остаемся одни в нашей спальне, Макс тяжело опускается на край кровати, зажав руки между колен. Настроение не могло быть более отличным, чем прошлой ночью, которая сейчас кажется такой далекой, что с таким же успехом это могла быть другая жизнь. Он смотрит на меня, вина написана в каждой черточке его красивого лица.

— Мне жаль, Саша, — тяжело произносит он, глубоко вздыхая. — Это моя вина…

— Нет. — Я быстро пересекаю комнату и сажусь рядом с ним. — Это тоже был мой выбор. Это не твоя вина или моя. Мы пытались сбежать, и Арт нашел нас. Он использовал тех, кто нам дорог, против нас самих. Это он здесь не прав, а не мы.

— У нас должно было быть гораздо больше времени. — Его рука лежит на моем бедре, напрягаясь, как будто он может удержать меня здесь таким образом. — Я потратил впустую так много времени. Саша…

Я наклоняюсь вперед, моя рука обхватывает его подбородок, когда я поворачиваю его лицо к своему.

— У нас есть сегодняшний вечер, прежде чем нам придется возвращаться в Италию. Давай не будем тратить его на сожаления о вещах, которые мы не можем изменить. — И затем, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, я наклоняюсь вперед и целую его, захватывая его губы своими. — Левин сказал, что защитит нас, если сможет, — шепчу я в губы Максу, сжимая его руки в своих и наклоняясь к нему. — Все, что мы можем сделать, это доверять ему. Мы избегали и худшего.

— Ты самая храбрая, упрямая женщина, которую я когда-либо встречал, — бормочет Макс, его руки напрягаются вокруг моих. — Храбрее, чем следовало бы, после всего, что случилось.

— Я все еще боюсь, — шепчу я. — Но я не могу позволить себе поверить, что после всего этого Арт станет тем, кто, наконец, заберет у нас все. Мы победим его, если сможем, Макс. А если нет, я все равно не хочу жить в мире без тебя. — Я снова целую его, долго и медленно, притягивая к себе на кровать, так что мы лежим бок о бок, моя нога перекинута через его. — Мы сделаем это вместе. Что бы ни случилось.

Даже с заверениями Левина, даже с доверием, которое мы с Максом готовы ему оказать, это похоже на прощание. Мне приходится заставить себя не заплакать, когда Макс притягивает меня в свои объятия, целуя медленно и неторопливо. Я не хочу тратить время на слезы или грусть, но я болезненно осознаю, что каждое прикосновение, каждая ласка его рук, каждое скольжение его кожи по моей может быть последним. Так не должно было случиться, но это так, и мы ничего не можем сделать, кроме как попытаться в последний час изменить это, как только вернемся в Италию и сможем встретиться с Артуро.

Мы оба знаем, что сегодня ночью нам не удастся выспаться, но никого из нас это не волнует. Каждый час, каждая минута кажутся драгоценными. Ранее сегодня мы возвращались на виллу в ожидании ленивого послеобеденного секса и того, что впереди у нас растянется остаток дня, но теперь при каждом прикосновении кажется, что мы хватаемся друг за друга, цепляемся, пытаясь предотвратить неизбежное. Макс медленно спускается вниз по моему телу, целуя места, которые он никогда раньше так медленно не целовал, его губы и язык обводят мою ключицу, изгиб моей груди, линии ребер, впадинку моего пупка. Его зубы задевают мои тазовые кости, его пальцы обводят все места, где раньше были его пальцы, пока я не начинаю дрожать от желания, потребность в нем подавляет все остальное.

— Я хочу запомнить каждый дюйм тебя, — шепчет он, касаясь губами моего живота, в то время как его руки скользят вверх по внутренней стороне бедер, открывая меня для него. — Я хочу запомнить твой вкус, твои изгибы, звуки, которые ты издаешь. Я хочу, чтобы мои чувства были настолько наполнены тобой, что мне не о чем было бы вспоминать, кроме тебя.

Он проводит языком по мне, сладко и медленно, постепенно увеличивая мое удовольствие, дразня меня мягкими облизываниями и трепетом, пока я не начинаю извиваться и выгибаться под ним, умоляя о большем. Он облизывает каждый дюйм моей киски, его пальцы поглаживают внутреннюю поверхность моих бедер, когда он прослеживает каждую складочку, просовывая свой язык внутрь меня, чтобы попробовать еще больше, толкая его, как маленький член, пока я не начинаю стонать от желания. Затем он, наконец, засасывает мой клитор в рот, заставляя меня переваливаться через край в оргазме, которого я отчаянно жду. Я прижимаюсь к его рту, терзаясь о него, пока езжу верхом по его лицу, жестко кончая на его язык.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, дрожа и насквозь пропитываясь возбуждением, мое тело покалывает каждую частичку меня. — Мне нужен твой член, Макс, пожалуйста… Мне нужно, чтобы ты был внутри меня…

— Пока нет, — бормочет он, а затем снова прижимается ко мне ртом, обводя языком мой сверхчувствительный клитор, проникая пальцами внутрь меня, пока он доводит меня до второго сильного оргазма вслед за первым.

Когда я дрожу и постанываю со второго раза, сжимаясь вокруг его пальцев и скручивая простыни в своих руках, он, наконец, возвышается надо мной, его член такой твердый, что он плотно прижат к его животу.

— Мы собираемся заниматься этим всю ночь, — бормочет он, его рука запутывается в моих волосах, его губы касаются моих, его толстый член прижимается ко мне, когда он просовывает внутрь только кончик. Я мгновенно сжимаюсь, сжимаюсь вокруг него, когда он стонет, откидываю голову назад, его бедра дергаются и еще на дюйм погружаются в меня. — Мы можем поспать в самолете. Ты нужна мне столько раз, сколько я смогу, Саша. Мне нужно, чтобы Ты…

— Ты мне тоже нужен. — Я протягиваю руку, запускаю пальцы в его волосы, притягиваю его рот к своему и обхватываю ногами его бедра. — На этот раз я хочу пожестче, Макс. Позже мы можем двигаться медленно. Я хочу почувствовать, как ты жестко трахаешь меня.

Он стонет мне в рот, все его тело содрогается, когда его бедра выдвигаются вперед, толкая его член в меня. В одно мгновение я полностью заполняюсь, растягиваюсь вокруг толстого, горящего члена, когда он начинает вонзаться.

Это все, что мне было нужно, и даже больше. Мои ногти впиваются в его кожу головы, зубы впиваются в его нижнюю губу, когда я беру его член снова и снова, жестко, быстро и отчаянно, постанывая в нашем поцелуе, когда Макс врезается в меня. Я чувствую, как напрягаюсь, сотрясаюсь в спазмах, как нарастает новый оргазм, когда он с каждым толчком втирается в мой клитор. Я выгибаюсь под ним, мои бедра поднимаются навстречу каждому его движению, и он громко стонет от удовольствия.

— Я хочу, чтобы ты так наполнилась моей спермой, что почувствовала бы ее вкус, — рычит он, снова сильно врезаясь в меня, вдавливая меня обратно в подушки, когда мои руки опускаются на его плечи, удерживая ногтями, вонзающимися в его плоть. — Я хочу, чтобы ты кончила на меня, пока я наполняю тебя…

Я чувствую, как он напрягается, чувствую, как его член пульсирует внутри меня, когда он содрогается, изо всех сил пытаясь сдержаться, и это все, что требуется.

Моя голова откидывается назад, мои ногти впиваются в его плечи, когда я сжимаюсь в судорогах вокруг его члена, оргазм напрягает каждый мускул в моем теле, и я чувствую, как горячая волна его спермы наполняет меня, его тело содрогается над моим. Его лицо зарывается в мою шею, его зубы задевают мое плечо, когда он проникает глубже, сильнее, каждый дюйм нашей кожи соприкасается, и мы жестко кончаем одновременно.

Макс стонет, его руки скользят вниз по моей талии, когда он хватает меня за бедра. Я издаю писк удивления, когда он внезапно перекатывается на спину, увлекая меня за собой, так что я оказываюсь верхом на нем, его наполовину твердый член все еще внутри меня.

— Поцелуй меня, — шепчет он, запуская руку в мои волосы и притягивая мой рот к своему. — Целуй меня, пока у меня не встанет, чтобы я мог снова заниматься с тобой любовью. Я хочу оставаться внутри тебя всю гребаную ночь, Саша.

— Это то, чего я тоже хочу. — Я наклоняюсь, кладу руки ему на грудь и прикасаюсь губами к его губам, отчасти удовлетворяя свою настойчивость. Я чувствую, как он дергается внутри меня, одна его рука все еще на моем бедре, и когда я углубляю поцелуй, я чувствую, как его пальцы скользят между моих бедер, дразня мой клитор.

Я мгновенно напрягаюсь, и он стонет.

— Боже, ничто не ощущается так чертовски хорошо, как это. Сделай это еще раз, пожалуйста.

— Продолжай вот так тереть мой клитор, и я сделаю это, — шепчу я ему в рот, а затем его язык переплетается с моим, его пальцы двигаются по моему набухшему клитору, и меня снова захлестывает волна удовольствия.

— Раньше я мечтал об этом, — бормочет Макс, когда я чувствую, как он напрягается внутри меня, снова становится твердым, когда я начинаю двигать бедрами. — Ты на мне, твои груди прижаты к моей груди, целуешь меня вот так. Раньше я кончал во сне, мечтая о тебе. Я так чертовски сильно хотел тебя, Саша. Всегда.

— Ты единственный, кого я когда-либо хотела. — Я выгибаю спину, прижимаясь к нему бедрами, вбирая его в себя так глубоко, как только могу. — Боже, с тобой так хорошо. Я никогда не знала, что это может быть так приятно…

Я снова целую его, глубоко и медленно, наслаждаясь ощущением его внутри себя. Его пальцы снова дразнят мой клитор, кружат и потирают, и я чувствую, что снова на грани оргазма, мои бедра двигаются быстрее.

— Я так близко… — шепчу я ему в губы, чувствуя, как приятное напряжение проходит сквозь меня.

Смутно я слышу стон Макса, когда я кончаю на него, сплетая ноги вместе, мой рот прикован к его рту, и я чувствую, что он тоже снова кончает, его руки сжимают мою задницу, когда он крепко прижимает меня к своему члену. Я все еще чувствую, как он пульсирует внутри меня, когда он перекатывает нас на бок, прижимая меня к своей груди, пока моя нога скользит между его ног, удерживая нас вместе.

— Что бы ни случилось, я больше не оставлю тебя, — шепчу я ему в губы, мои пальцы скользят вниз по его груди. — Мы остаемся вместе.

Макс кивает, прижимаясь своим лбом к моему.

— Вместе, — эхом повторяет он, а затем снова целует меня, и я забываю обо всем, кроме нас и того, что часы уходят.

***

Когда на следующий день мы собираемся уезжать и встречаемся во внутреннем дворике, Наталья почти в слезах. За то короткое время, что я ее знаю, я никогда раньше не видела ее так близкой к слезам. Ее самообладание казалось безупречным, даже перед лицом перестрелки на территории ее отца, но теперь я вижу, что ее губы плотно сжаты, а глаза блестят от непролитых слез.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — тихо говорит она, сжимая мои руки в своих, пока Адриан, Левин и Макс разговаривают. — Я не знаю, увижу ли я тебя когда-нибудь снова. Я только что встретила тебя…

— Я не собираюсь позволять Арту одолеть нас — твердо говорю я ей. — Однажды, когда все это закончится, и мы снова будем в безопасности, у нас будет шанс. Я должна в это верить.

Она кивает, с трудом сглатывая.

— Я надеюсь на это.

— Что ты собираешься делать? — Я смотрю на Адриана и Левина. — Кто-нибудь говорил об этом?

Наталья кивает.

— Я собираюсь пока остаться здесь с Адрианом. Он сказал…

— Я позабочусь о том, чтобы она была в безопасности, — вмешивается Адриан, поворачиваясь к нам. — Мы с ней разработаем план того, что она может делать дальше, как только немного утихнет тот накал страстей, о котором говорил Волков. — Он смотрит на меня. — Я обещаю, пока она здесь, я буду защищать ее.

Несмотря на доброту, которую он проявляет к нам, я не решаюсь доверять ему, но это решение Натальи. В конце концов, это возвращается к тому факту, что Макс и я доверяем Левину, а Левин доверился Адриану. Я киваю, и Наталья тянется ко мне, заключая в крепкие объятия.

— Однажды мы снова встретимся, — шепчет она мне на ухо, и я яростно киваю, сдерживая собственные слезы.

В частном ангаре, куда мы прибыли, нас ждет самолет. Поездка туда проходит в тишине, рука Макса в моей, чувство неуклонно приближающегося страха наполняет нас обоих. Мы не собирались возвращаться в Италию, и мы оба знаем, что существует вполне реальная вероятность того, что все обернется не так, как мы надеемся. Самые продуманные планы проваливались, а этот далеко не один из них. Хотя ни один из нас не произносит этого вслух, мы оба знаем, что, возможно, больше никогда не покинем Италию.

К времени завтрашней ночи и Макс, и я можем быть мертвы. Но на этот раз, что бы ни случилось, это произойдет вместе.

Это все, что сейчас имеет для меня значение.

27

МАКС

Когда мы прибываем на взлетно-посадочную полосу в Италии, Левину удается договориться о том, чтобы там нас ждала машина. Однако, когда мы уезжаем, мы направляемся не в ту часть города, где я обычно останавливаюсь. Вместо этого Левин отвозит нас в маленький городок подальше от того места, где мы с Сашей останавливались, когда я впервые приехал сюда, оплачивая за один номер наличными для нас под вымышленным именем. Только когда мы оказываемся в комнате с задернутыми шторами и мебелью перед дверью, Левин поворачивается ко мне с мрачным выражением лица.

— Позвони Артуро, — просто говорит он, присаживаясь на край одной из кроватей.

Саша сидит, скрестив ноги, на другой кровати, ее руки крепко сжаты на коленях, ее обычно бледное лицо еще белее, чем обычно. Она выглядит напуганной, и я не могу ее винить. Я снова жалею, что не смог оставить ее и Левина на Санторини, что не смог пойти на это, по крайней мере, зная, что она будет в безопасности. Комфорт от того, что она со мной, не стоит риска ее смерти или попадания в лапы Артуро, но я совершил слишком много ошибок, пытаясь делать то, что считал лучшим для нее, пытаясь обеспечить ее безопасность и опровергнуть ее суждения. Если она хочет войти в этот огонь вместе со мной, то я должен позволить ей.

Левин жестом просит Сашу помолчать, пока я набираю номер, с которого звонил Арт, оставляя телефон включенным на громкую связь, когда он звонит. Он берет трубку после первых двух.

— Брат! Я подумал, что ты мог бы отказаться от сделки. Честно говоря, я думал, ты придешь без Саши на буксире. Это то, что ты позвонил, чтобы сказать мне? Что ты готов пожертвовать своей экономкой ради женщины, которую любишь? Или ты был настолько глуп, что пошел до конца и прилетел с ней? — Арт холодно смеется. — Ты достаточно праведен, чтобы сдержать свое слово, даже если для этого придется обменять ее на гребаную престарелую служанку.

— Джиана всю свою жизнь служила нашей семье и заботилась о ней, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Она заботилась о тебе так же сильно, как и обо мне, обо всех нас, как будто мы были ее собственными. Я не позволю, чтобы в конце концов она отдала свою жизнь за нас.

— Это должно затронуть струны моего сердца? — Насмешка в голосе Арта очевидна. — Просто ответь на вопрос, Макс, пока я не потерял терпение. Ты привел Сашу? В конце концов, она — это то, чего я действительно хочу, даже больше, чем видеть тебя мертвым.

— Она здесь, — рявкаю я.

— Ну, мне понадобятся какие-нибудь доказательства этого точно так же, как тебе нужны доказательства того, что твой драгоценный персонал жив, — шипит Арт. — Максимум пять секунд, или я начну давать тебе новые стимулы.

Я быстро указываю на Сашу, которая придвигается ближе к краю кровати.

— Я здесь, — говорит она, и я поражаюсь тому, как спокойно и ровно звучит ее голос. — Мы в Италии, вдвоем. Ждем, когда ты скажешь нам, где встретиться.

Левин остается абсолютно тихим и неподвижным на протяжении всего этого, не давая ни малейшего намека на то, что он тоже может находиться в комнате. Он наблюдает за нами обоими, его лицо ничего не выражает.

— Хорошо. — Арт замолкает, и на другом конце провода слышится шорох. — Дай ему знать, что вы оба живы, — рявкает он, и мгновение спустя я слышу усталый голос Джианы.

— Мы в порядке, родной, — мягко говорит она. — Он не был нежен с нами, но он не причинил вреда ни одному из нас. Томасу приходится нелегко, но мы живы и достаточно здоровы. Просто недостаточно молоды для такого рода вещей, — добавляет она с ноткой черного юмора в голосе.

— Доволен? — Арт щелкает, и я стискиваю зубы, чтобы не выругаться в его адрес.

— Я хочу услышать Томаса.

Арт издает сердитый звук в глубине горла, но я слышу возню, а затем медленный, усталый голос Томаса.

— Мы живы, Макс. Как Джиана уже и сказала, он не был нежен, но эти старые кости могут это вынести. — Пауза. — Ты не должен жертвовать собой или Сашей ради нас, Макс. Мы старые, и у нас была хорошая жизнь…

— Заткнись на хрен! — Раздается голос Арта, и я слышу звук, похожий на удар в живот, за которым следует стон и тихий вскрик.

— Клянусь гребаным Богом, Арт, если ты еще раз дотронешься до них!

— С ними все в порядке. Старик слишком много болтает. — Арт прочищает горло. — Теперь о том, где встретиться. Я думаю, наше фамильное поместье звучит как трогательное место, да? Мы можем произвести обмен там. Домработница и ее муж выходят на свободу, а я забираю Сашу. — Он хихикает. — Может быть, я даже возьму ее у тебя на глазах, прежде чем застрелю тебя. Это сделало бы все это стоящим того, во всяком случае, для меня.

У меня возникает момент нереальности происходящего, ошеломляющее чувство удивления, как человек на другом конце провода на самом деле может быть моим братом. Арт в детстве был безрассудным и эгоистичным, самым младшим и самым избалованным, но трудно примирить брата, которого я когда-то любил, с жестоким голосом, говорящим со мной сейчас.

— Так не должно быть, Арт. — Я тяжело сглатываю, пытаясь найти в себе последние остатки прощения, возможность все исправить, прежде чем это приведет к смертельному исходу, для него или для нас. — Ты можешь уйти. Я найду способ, мы сможем прийти к какому-нибудь другому соглашению. Ты можешь получить деньги, поместье, я говорил это раньше и до сих пор имею в виду именно это. Мы можем разорвать связи и пойти разными путями. Ты мой брат, Арт, это неправильно. Это не ты.

Наступает кратковременная пауза, и на самую короткую секунду у меня появляется безумная надежда, что я, возможно, достучусь до него. После того, что он сделал, нет пути назад, к тому, кем мы были раньше, как братья. Тем не менее, может быть какое-то подобие прощения, даже если я не уверен, что когда-нибудь смогу найти в своем сердце силы по-настоящему помириться с ним.

А потом все рушится окончательно.

— Ты не знаешь, кто я, — шипит Арт. — Тебе дали все, что ты хотел. Ты вернулась в наш семейный дом, как будто не было никаких сомнений в том, что он должен принадлежать тебе. Ты обеими руками отшвырнул девушку, которая хотела тебя, и все же она все еще твоя. Ты цеплялся за свои принципы и свои клятвы и думал, что это делает тебя лучше, чем кого-либо другого, но в глубине души ты знаешь, кто ты такой. Порочный, разгневанный человек, который хочет причинить боль тем, кто причинил боль ему. Так что теперь тебе придется посмотреть правде в глаза, как раз перед тем, как я избавлю тебя от страданий.

На мгновение воцаряется тишина, а затем он продолжает.

— Сегодня вечером, сразу после наступления темноты, в поместье. Встретимся у входа, только вы с Сашей, наедине. Я обменяю Джиану и Томаса на нее, как только увижу, что у вас нет оружия. И тогда я получу то, что хочу, Сашу для себя, тебя мертвым, а меня единственным оставшимся Агости, который может претендовать на фамильное имя.

— Артуро…

— Если вы не появитесь, они мертвы.

Звонок заканчивается, и я остаюсь стоять с телефоном в руке, пока Саша смотрит на меня с пораженным выражением лица. Она с трудом сглатывает и поворачивается к Левину.

— Если Макса убьют, и Арт попытается увезти меня, я хочу, чтобы ты убедился, что он этого не сделает. Мне все равно, что это значит для меня. Мне все равно, даже если это убьет меня. Не позволяй ему покидать поместье со мной, ты понял?

— Саша — пытаюсь вмешаться я, но она твердо качает головой, и я вижу блеск упрямых, непролитых слез в ее глазах.

— Я не пройду через это снова. Чего бы это ни стоило. Я знаю, Макс не сможет причинить мне боль. Он никогда не мог, и я люблю его за это. Но ты… — она слабо улыбается Левину. — Я знаю, ты понимаешь. Я знаю, что ты мог бы это сделать, как бы сильно тебе это ни не нравилось. Я надеюсь, до этого не дойдет. Но, пожалуйста, пообещай мне.

Левин кивает, и я в ужасе смотрю на него.

— Какого хрена…

— Послушай ее, Макс, — тихо говорит Левин. — Ты знаешь, через что она прошла, лучше, чем я. Если это то, чего она хочет, тогда я могу уважать это. Но, — мрачно добавляет он, — я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло. Я обещаю вам это. Если есть какой-нибудь способ вытащить вас обоих живыми, а остальных невредимыми, я сделаю это. И если это не удастся…

— … ты сделаешь все возможное, чтобы спасти Сашу. — Заканчиваю я, и Левин кивает.

— Вот именно.

В тихой темноте комнаты царит тяжелое напряжение, когда я опускаюсь на кровать рядом с Сашей, и мы втроем сидим там, обдумывая, что будет дальше. У нас мало времени, самое большее, несколько часов. Левин медленно встает, выражение его лица напряженное.

— Я собираюсь немного по патрулировать снаружи. Оставь дверь на засове, я постучу, прежде чем вернусь. Дам вам двоим немного времени побыть наедине.

Когда он уходит, Саша поворачивается ко мне, когда я встаю и отодвигаю мебель к двери.

— Я думаю… — она колеблется, ее голос дрожит. — Я думаю, я просто хочу, чтобы ты обнял меня. Это нормально?

Я тянусь к ней, откидываясь назад на кровати, так что мы оба опираемся на жесткие подушки, Саша в моих объятиях, свернувшаяся калачиком у меня на груди.

— Тебе даже не нужно спрашивать, — мягко говорю я ей, целуя ее волосы, когда она кладет голову мне на плечо. — Мы можем оставаться вот так, столько, сколько ты захочешь.

Я остро ощущаю, как тикают минуты, часы, возможно, последние, которые я когда-либо проведу с ней. Я так много мог бы сказать, но мне кажется, что лучше просто лежать тут, проводя пальцами по ее волосам и запечатлевая в памяти как можно больше из этого последнего мгновения. Аромат ее кожи, мягкость ее волос, то, как она прижимается ко мне, доверяя мне всю себя, даже после всего, через что мы прошли, это то, что я хочу унести с собой в свои последние минуты, если они наступят сегодня вечером.

Слишком скоро мы слышим сильный стук Левина в дверь, сообщающий нам, что пора уходить. Саша медленно садится, вытирая влагу с уголков глаз.

— Я люблю тебя, — тихо говорит она. — Всегда и навсегда. Не забывай об этом.

— Я тоже тебя люблю. — Я наклоняюсь вперед, целую ее в лоб, нос и губы. — Всегда и навеки.

После этого ничего не остается, как отодвинуть мебель от двери и встретиться с Левиным на улице, где он ждет с машиной. Внутри меня какая-то тяжесть, от которой я не могу избавиться, и я чувствую это и в Саше.

— Прости, — тихо говорит она, когда мы садимся в машину, и берет меня за руку, когда я сажусь рядом с ней. — Он твой брат. Это не может быть легко…

— Не так давно ты видела, как умер твой отец. — Я бросаю на нее взгляд. — Я полагаю, это мир, в котором мы живем. Мы оба родились в этой обстановке, и, похоже, нам никуда не деться.

— Я никогда его не знала. — Саша грустно улыбается мне. — Наверное, это было по-своему тяжело, но я никогда не проводила с ним время. Это было не предательство, просто разочарование. Это… — Она тяжело сглатывает, сжимая мою руку. — Я не могу себе представить, как это, должно быть, тяжело.

Чем ближе мы подъезжаем к поместью, тем бездоннее становится яма у меня в животе, бурлящая от того предательства, о котором говорила Саша, а гнев, вина и обида смешиваются вместе в ужасные миазмы, которые я чувствую, как они распространяются по моим венам. Меня тошнит от этого, но далеко не так тошнит, как тогда, когда Левин сворачивает на длинную дорогу, ведущую к поместью, и я вижу вдали слабые струйки дыма.

— Езжай быстрее, — настойчиво говорю я ему, мое желание как можно дольше добираться туда сменилось необходимостью выяснить, что, черт возьми, произойдет впереди. Левин подчиняется, ставя ногу на газ, когда машина рвется вперед, и я чувствую, как Саша тоже наклоняется ко мне, ее лицо искажено беспокойством.

— Черт, — шепчу я, когда мы заворачиваем за угол, и источник дыма становится виден.

Поместье горит. Горит уже какое-то время. Перед нами развалины того, что когда-то было домом моей семьи, теперь обугленные и развалившиеся, трава вокруг него опалена черной дугой, от которой у меня выворачивает живот.

Левин останавливает машину на приличном расстоянии от задней части дома.

— Давайте, выбирайтесь, — тихо говорит он. — Я вернусь и встречусь с теми немногими членами твоей бывшей службы безопасности, которых мне удалось привлечь к этому делу. Я буду держать ухо востро. Просто придерживайтесь плана и не делайте ничего безрассудного.

Я киваю, и Саша делает то же самое, ее пальцы крепко переплетаются с моими. Это легче сказать, чем сделать, когда мы спускаемся по дорожке, и я вижу Арта на лужайке перед все еще дымящимся домом, Джиану и Томаса он держит под прицелом перед собой.

Мы останавливаемся на приличном расстоянии, мое сердце сильно бьется в груди, когда я смотрю на брата, которого больше не узнаю.

— Это ты сделал? — Я указываю на дом. — В чем смысл, Арт? Что это дает?

Арт сердито смотрит на меня.

— Он должен был быть мой, — рычит он. — После смерти нашего брата все должно было принадлежать мне, и я мог бы делать все, что хотел. Теперь я нашел способ забрать все это, и я решил, что хочу сжечь все дотла.

Он приставляет пистолет к голове Джианы, и я вижу, как ее глаза закрываются, губы шепчут беззвучную молитву, а челюсти Томаса сжимаются.

— Сделка, — огрызается он. — Приведи ее сюда, и мы начнем.

— С нами все будет в порядке, — шепчет Саша, в ее голосе, несмотря ни на что, звучит надежда, и это единственное, что заставляет мои ноги двигаться вперед. Мысль о том, чтобы снова подвергнуть ее опасности после всего, через что мы прошли, кажется наихудшим видом мучения, но я признаю, что это и что-то еще.

Я позволяю ей высказать свое мнение о том, как будет развиваться эта история вместо того, чтобы самому принимать решения. Это своего рода мужество, которого я не ожидал обрести. Было легко быть мужественным человеком, жестоким человеком, кровожадным человеком, когда я говорил себе, что делаю это ради нее, чтобы защитить ее. Жертвы были приятными, верно. Мне труднее идти с ней навстречу возможной потере, смотреть в лицо этой надвигающейся опасности, потому что это то, о чем она просила меня. Оставаться рядом со мной до конца, невзирая на жертвы. Принять возможность того, что для того, чтобы остаться вместе, нам, возможно, придется проиграть.

Я с трудом узнаю лицо своего брата, когда мы оказываемся достаточно близко, чтобы я мог разглядеть его отчетливо. Я смотрю мимо Джианы и Томаса, мимо их испуганных и сердитых выражений, смотрю на человека, с которым я вырос, с которым у меня общие бесчисленные воспоминания, который, как я когда-то думал, навсегда останется частью моей жизни. Его лицо такое же, каким я его помню, но я больше не знаю, на кого смотрю.

— На колени, — рявкает Арт, указывая на траву. — Вы оба. Сейчас же.

Его тон не терпит возражений, и на этот раз я готов подчиниться. Быстро становится ясно, что он хочет насладиться этим, вытянуть это наружу, и это дает Левину больше времени для того, чтобы сыграть свою игру. Чем больше художественных поз, тем больше у нас шансов.

Мы с Сашей медленно опускаемся на колени в траву. Внутренний двор справа от нас, журчание фонтана все еще продолжается, как будто дом за ним не сгорел дотла. Это кажется смешным, и я вижу, как Саша прикусывает губу, как будто думает о том же и пытается сдержать угрожающую истерику. Пальцы Саши все еще переплетены с моими, и я вижу, как взгляд Арта скользит по нашим соединенным рукам, а его губы кривятся в усмешке.

— Отпусти ее, — рычит он.

— Это не было частью сделки…

— Я делаю это частью этого сейчас, — парирует Арт. — Отпусти ее гребаную руку.

Я ловлю крошечный, почти незаметный кивок Саши. Это одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать, отпустить ее руку, возможно, в последний раз, но я делаю это. Не делай ничего безрассудного, говорил Левин, и я знаю, что это включает в себя выбор чего-то, казалось бы, такого маленького, как холм, на котором я хочу, вполне возможно, в буквальном смысле умереть.

Однако на данный момент это не кажется маленьким.

— Хорошо, — шипит Арт. — Наконец-то ты меня слушаешь. Мы могли бы избежать столько горя раньше, если бы ты слушал. Если бы Эдо послушал меня. — Он бросает взгляд на Сашу. — Какая пустая трата времени, посылать ее на верную смерть. Трагично. Так чертовски бессмысленно. Все, что я сделал, это попросил о ней, а он не смог дать мне даже этого.

Затем он широко улыбается, оглядывая нас с ног до головы.

— Но в конце концов я победил. И теперь я стою здесь и думаю о том, как я хочу это сделать. Хочу ли я пойти дальше и пристрелить тебя, Макс, чтобы я мог отнести Сашу обратно в удобную мягкую постель и наслаждаться ею так, как мне заблагорассудится? Насколько она привыкнет к этому, конечно, будет зависеть от того, нравится ей это или нет, но это зависит от нее самой. Я буду наслаждаться этим, несмотря ни на что.

Я еле сдерживаю себя, это все что я могу сделать, чтобы не наброситься на него. Я чувствую, как меня трясет от усилий, мои зубы стиснуты.

— Или… — Арт замолкает, все еще ухмыляясь. — Я мог бы насладиться ею здесь, прежде чем убью тебя. Конечно, это было бы менее комфортно, менее приятно в первый раз, хотя она, конечно, будет бороться, и это своего рода удовольствие. Я мог бы заставить тебя смотреть, как я заставляю женщину, которую ты любишь, кончать подо мной. Разве это не было бы восхитительно? И я обещаю тебе, что так и сделаю. Хочет она этого или нет, я буду заставлять ее кончать для меня снова и снова, пока она не будет настолько сломлена, что у нее не останется иного выбора, кроме как признать, что она хочет меня в самой глубине души, что на самом деле, она всегда хотела, с той минуты, как я появился в доме, который должен был достаться мне.

Я отстранился, когда Саша обратилась со своей просьбой к Левину, но в тот момент я все понял. Я благодарен, что она попросила его, а не меня, потому что я не верю, что смог бы это сделать, даже для того, чтобы спасти ее от такой участи. Но я знаю, что он мог бы, и если Арт попытается воплотить в жизнь вторую половину своих фантазий, я надеюсь, что у него это получится. В тот момент, как бы мне ни было тошно от этого, как бы я ни боролся, чтобы удержать его подальше от нее, я знаю, что он выстрелил бы в меня там, где это заставило бы меня медленно умирать, и оставил бы меня там смотреть. Я знаю, что сейчас, когда мы здесь, я не могу это остановить. И я не хочу, чтобы Саша это терпела. Так далеко это не зайдет. Я почти слышу ее голос в своей голове, пытающийся подбодрить меня, дать мне надежду. Он не сделает этого с нами. Он не одержит победу.

— Так трудно выбрать, — размышляет он, и я слышу крик разочарования Джианы с того места, где они стоят, с маской ужаса на лице, когда она слушает Арта.

— Просто позволь ему убить нас, родной! — Кричит она, делая шаг вперед. Томас хватает ее за руку, но она стряхивает его с удивительной силой, глядя на меня с мольбой в глазах. — Беги и забери Сашу! Оно того не стоит…

— Заткнись, женщина! — Арт набрасывается на нее, сильно ударяя по лицу, и в этот момент все меняется.

Я вижу, как в тот момент, когда в Томасе что-то ломается, он превращается из пожилого садовника и конюха в мужа, жене которого причинили вред. Он бросается к Арту, издавая непонятный крик, бросаясь на вооруженного человека. Когда Арт отступает, чтобы ударить его рукояткой пистолета, я замечаю Левина, выходящего из-за дальнего угла дома, а за его спиной, двух моих бывших охранников. Краем глаза, с другой стороны, я вижу еще двоих. Я вижу, как Левин едва заметно кивает, щелкает пальцем, и ночь прорезает звук выстрела.

Томас отшатывается, его рука на руке Джианы, явно реагируя так, как будто выстрел был сделан Артуро. Я чувствую, как Саша напрягается рядом со мной, но в следующую секунду Арт бросается вперед, его колено подгибается, когда пуля находит свою цель. Рефлекторно он нажимает на спусковой крючок своего собственного пистолета, и выстрел становится громким. Саша бросается на траву, Томас и Джиана отскакивают в сторону, но я уже поднимаюсь на ноги, когда Левин бросается вперед, он и другие мужчины пользуются возможностью броситься на Арта.

— Ты, блядь… — выдыхает Арт, пытаясь снова подняться, даже с искалеченным коленом. — Ты, блядь, солгал… Я сказал…

— Мне похуй, что ты сказал. — Я выбиваю пистолет из его протянутой руки и тянусь за ним, когда Левин приближается к нам. Он и другие мужчины окружили Арта, наставив на него оружие. — Ты привел нас с Сашей сюда, угрожая убить дорогих мне людей. Минуту назад ты угрожал изнасиловать ее у меня на глазах. Я давал тебе шанс отступить. Я дал тебе шанс переосмыслить то, что ты делал. Я предложил тебе гребаное прощение, и вот как ты мне отплатил?

Я медленно протягиваю руку, направляя пистолет ему в голову.

— Я думаю, что давно пора было избавить тебя от страданий, Артуро Агости. Ты мне не брат.

Я на волосок от того, чтобы нажать на спусковой крючок, когда чувствую руку Саши на своей руке. Я колеблюсь всего секунду, удивленно глядя на нее.

— Он твой брат, — мягко говорит она, ее рука скользит вниз по моей руке. — Я знаю тебя, Макс. Я знаю, что в этот момент ты бы нажал на спусковой крючок без колебаний из-за того, что он сделал. Я знаю, ты бы добавил еще больше крови к тем рукам, которые всегда пытаешься отмыть дочиста. Но сейчас я могу кое-что сделать для тебя, чтобы уберечь тебя от этого бремени.

Ее рука накрывает мою, тянется к пистолету.

— Что? — Я смотрю на нее, не до конца понимая. — Саша, я не позволю ему уйти. Только не после того, как…

— Я тебя об этом не прошу. Дай мне пистолет, Макс. — Ее рука сжимает его сильнее. — Отдай его мне.

— Я не понимаю.

— Он твой брат, — тихо повторяет она. — Но он не мой, и мне тоже нужно свести с ним счеты. Так что на этот раз я буду той, кто сделает это.

Тогда до меня доходит, что она говорит, и что предлагает. Я чувствую, как моя рука ослабевает, когда Саша берет пистолет, а Арт в ужасе смотрит на нее из травы и начинает смеяться.

— Ты, блядь, не собираешься меня убивать, — шипит он. — Ты, черт возьми, этого не сделаешь. Сука. Ты не сможешь нажать на курок…

— Смотри на меня, — спокойно говорит Саша.

И затем, прежде чем Арт успевает сказать еще хоть слово, воздух наполняет еще один выстрел.

28

САША

Я никогда раньше не убивала человека. Я думала об этом. Об убийстве мужчины на складе, который лишил меня девственности, Алексея, Эдо и да, Арта. Я никогда не чувствовала такой вины, как Макс, за то, что хотела отомстить. Я думала об этом и чувствовала, что поступаю правильно.

Я никогда не думала, что действительно сделаю это. Это оказалось проще, чем я ожидала.

Я смотрела на него сверху вниз, пока он травил меня своим ядом до последнего вздоха, и, в конце концов, нажать на курок было не так уж трудно. Сиюминутное решение. Ощущение, что это был правильный выбор.

Макс бы это сделал. Я знаю, что он бы так и сделал, но я не могла ему этого позволить. Все это время он нес на себе тяжесть других жизней, кровь, которую он никогда не перестает видеть. Я не могла позволить ему усугубить свой кошмар. Я могу понести часть этого бремени за него, поэтому я решила это сделать.

Это было почти слишком просто.

Я долго смотрю на тело Арта, пистолет начинает дрожать в моей руке, и я смотрю, как кровь просачивается на траву. Я смутно чувствую, как кто-то забирает пистолет у меня из рук, чувствую, как рука Макса обнимает меня, отводя от тела. Я вижу лицо Левина перед собой, когда поднимаю глаза, и сквозь слабый звон в ушах слышу, как он разговаривает с Максом.

— Я позабочусь о теле, — говорит он. — Я сожгу его среди развалин дома, чтобы все выглядело так, будто он умер таким образом. Я сам с этим разберусь.

— Я знаю, что ты это сделаешь. — Голос Макса, очень близко от меня. — Мне нужно доставить Джиану и Томаса в безопасное место, обратно в их дом.

— Не в хижину. — Голос Джианы все еще полон затаенного страха, но сильнее, чем я ожидал. — Он уничтожил ее. Наш дом в городе должен быть безопасным, я не знаю, кто еще может прийти за нами.

Я чувствую себя как в тумане, когда Макс ведет меня обратно к машине, Джиана и Томас медленно следуют за мной, и я смутно понимаю, что, должно быть, нахожусь в каком-то шоке. Честно говоря, я не ожидала, что доберусь так далеко живой. Если бы Арт осуществил свой план, я ожидала, что Левин выполнит свое обещание.

Когда я сажусь в машину, Джиана рядом со мной, я пытаюсь сосредоточиться на том, что может вернуть меня на землю, пытаюсь вспомнить то, что мой психотерапевт однажды сказал мне сделать, что, кажется, было целую жизнь назад. Прохладная кожа под моими руками, ее запах, звук двигателя. Звук голоса Макса. Знание того, что я жива.

Артуро мертв.

Я должна чувствовать себя виноватой. Я думаю, человек должен чувствовать себя плохо, когда он кого-то убивает. Но я этого не делаю. Я рада, что он мертв. Я рада, что мы с Максом стали на шаг ближе к тому, чтобы быть в безопасности.

Когда машина снова останавливается, я смутно слышу, как Джиана говорит что-то о том, что мы остаемся, а Макс благодарит ее, но говорит, что это все еще слишком опасно и что им с Левином нужно убедиться, что больше нет угроз. Я сижу там, слегка покачиваясь на заднем сиденье, когда слышу, как он говорит что-то о том, чтобы оставить для них охрану. Мир вокруг меня кажется замедленным, липким, сонным. Я сижу в оцепенении всю дорогу до отеля, чувствуя, как сильные руки Макса поднимают меня, несут и укладывают в постель, более мягкую, чем предыдущая.

Я слышу его голос, шепчущий, что он любит меня. Что он сожалеет. Что он никогда бы не попросил меня сделать это. Я пытаюсь сказать, что тоже люблю его. Что не нужно извиняться. Что я хотела этого также сильно, как и он. Но все это придется отложить на потом. Я чувствую, как темнота овладевает мной, усталость подступает, чтобы овладеть мной, и моя последняя мысль перед тем, как я теряю сознание, это то, что, по крайней мере, сейчас мы знаем, что, в конце концов для нас будет "завтра".

***

Я не знаю, как долго я сплю. Когда я наконец просыпаюсь с затуманенными глазами, с тяжелой головой на плечах и приподнимаюсь на локте, я вижу Макса, сидящего на другой стороне кровати рядом со мной. В комнате напротив нашей Левин тоже спит, тихонько похрапывая в тускло освещенной темноте.

— Макс? — Я тихо произношу его имя, почти боясь, что это сон, что это ненастоящее.

Он мгновенно поворачивается ко мне, лицо освещено лунным светом, выражение его лица смягчается, когда он видит меня.

— Ты проснулась, — бормочет он. — Ты проспала два дня, Саша. Мы так долго ждали, когда ты проснешься. Левин сказал, что иногда это нормально. Что тебе просто нужен был отдых. — Он криво улыбается. — Думаю, он был прав.

— Я проспала два дня? — Я провожу рукой по лицу, медленно приподнимаясь. — Мы находимся в отеле?

Макс кивает.

— Здесь безопасно, хотя нам нужно как можно скорее убраться из Италии. Если кто-то ищет нас в связи с Обеленским, они будут искать именно здесь. Мы решили подождать, пока ты проснешься, и уйти. — Он делает паузу, в его голосе слышится слабая нотка беспокойства. — Ты помнишь, что произошло…

— Ты о том, что я убила Арта? — Мой голос звучит суше, чем я хотела, чтобы это было. — Я помню.

— Я бы никогда не попросил тебя об этом. — В голосе Макса слышится легкая грусть. — Это то, что останется с тобой, Саша.

— Я знаю, — тихо говорю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. — Вот почему я это сделала.

— Что ты имеешь в виду?

— Я помню, что я сказала перед тем, как отобрать у тебя пистолет. Я имела в виду каждое слово Макс. Это моя месть отомстить таким людям, как Эдо и Арт. Я знаю, тебя это преследовало бы, но для меня это не одно и то же, Макс. Я могу понести кое-что из этого, за все, что я пережила ранее, и ради тебя…я хотела это сделать.

Он хмурится, между его бровями появляется маленькая морщинка, которую мне внезапно хочется стереть поцелуем.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что для тебя это не одно и то же?

Я тихо вздыхаю.

— Ты всегда чувствуешь такую сильную вину из-за этого, независимо от того, насколько она оправдана. Но я помню… — Мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я качаю головой. — Я видела, как Виктор застрелил человека, который напал на меня на складе. Я смотрела, как он упал замертво, и видела, как его кровь растекается по причалам, и я не испытывала ни ужаса, ни страха, ни отвращения. Я была рада. И я не понимала, как это может быть неправильно. Этот человек силой отнял у меня что-то, что имело значение. Даже если бы это не имело значения для меня, он не мог это забрать. Он обокрал меня. Он изменил меня, и я никогда не могла понять, почему я должна была ужасаться тому, что он заплатил за это такую цену, или тому, что я должна была горевать о том, что с ним случилось. — Я с трудом сглатываю. — Все говорят о прощении, Макс. Они говорят, что ты должен прощать такую боль, такое насилие, что это делает тебя лучшим человеком. Но я в это не верю. Я знаю, что ты веришь, и именно поэтому я убила Артуро… или, по крайней мере, того в кого он превратился. Я убила его ради тебя, и я убила его ради себя.

Что-то меняется на лице Макса, и я чувствую укол страха в груди.

— Я… — Я судорожно втягиваю воздух. — Я пойму, если сейчас ты относишься ко мне по-другому. Я пойму, если это что-то изменит. Но даже если это произойдет, я не могу сожалеть об этом. Ты спасал меня снова и снова, Макс. Ты сделал то, о чем никогда не думал, чтобы отомстить за меня, защитить меня, спасти меня. Настала моя очередь спасать тебя. Я надеюсь… я также надеюсь, что спасла нас.

— О, Саша. — Мое имя срывается с его губ, и произносится оно в моей любимой манере. То, как он это произносит, звучит как молитва, пожелание, надежда. — Саша…

Макс протягивает руки к моему лицу, притягивая меня ближе к себе.

— Я никогда не смогу относиться к тебе по-другому. Ничто не может изменить того, что я чувствую, как я хочу тебя. Ничего. Я просто…я не хотел, чтобы тебе приходилось жить с тем, что я делаю. Я не хотел, чтобы у тебя было такое чувство вины.

— Тогда мы оба получили то, что хотели, потому что я не чувствую никакой вины.

Мы долго смотрим друг на друга, слова повисают между нами.

— Ты уверена? — Наконец спрашивает Макс, и я киваю.

— Это было правильно.

***

В любом другом месте мы с Максом не смогли бы уснуть до конца ночи. Но когда Левин спит напротив нас, мы довольствуемся тем, что держим друг друга в объятиях, снова погружаясь в сон с обещанием продолжения позже. Утром мы завтракаем в номере, и Левин переводит взгляд с меня на Макса.

— Ты пока не можешь вернуться в Нью-Йорк, — задумчиво говорит он. — Виктору пока по-прежнему нужно соблюдать дистанцию. Но, возможно, есть что сказать в пользу Бостона. Я поговорю с Коннором и Лиамом сегодня. Я думаю, они захотят помочь тебе, если смогут.

— Я хочу вернуться в поместье, прежде чем мы уедем, — говорит Макс. — Еще раз оглянуться вокруг, прежде чем мы уйдем.

— Я не думаю, что это хорошая идея… — начинает говорить Левин, но Макс бросает на него многозначительный взгляд, который Левин, кажется, понимает.

— Это важно, — тихо говорит Макс. — Мы будем осторожны и возьмем охрану.

После еды мы с Максом отправляемся в путь, за нами следует еще одна машина с охраной, и мы возвращаемся в то, что раньше было поместьем Агости. Мы избегаем сгоревшего дома и воспоминаний о том, что произошло две ночи назад. Вместо этого Макс отвозит нас к виноградникам и амбару, которые остались нетронутыми. Он паркуется у входа, открывает передо мной дверцу и ухмыляется, глядя на выражение моего лица, когда я выхожу.

— Ты действительно влюбилась в это место, не так ли? — Спрашивает он, переплетая наши пальцы, пока мы смотрим на виноградник.

— Не так сильно, как ты, — поддразниваю я, на мгновение кладя голову ему на плечо. — Но да, мне это нравится. То, что случилось с домом, разбивает мне сердце.

Макс издает низкий горловой звук.

— Дом, о котором я не так уж сильно забочусь, — говорит он наконец. — Там было много воспоминаний, но не слишком много хороших. Я могу перестроить его, лучше, новее, больше по своему вкусу и, возможно, по твоему. Но все это здесь… — он указывает на виноградники и конюшни. — Это то, что действительно имело для меня значение. То, за что я благодарен, было спасено. — Он делает паузу, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — У меня есть планы на этот счет, в зависимости от того, что ты думаешь.

— О чем ты? — Я удивленно смотрю на него, и он смеется, первый полный, непринужденный смех, который я слышу от него за последнее время. Это снимает часть тяжести с моих плеч, заставляя меня чувствовать, что, может быть, только может быть, все снова станет немного более нормальным. Это займет время, но, возможно, так будет не всегда.

Может быть, у нас все-таки получится жить так, как мы мечтали.

— Ну, на самом деле у меня не было возможности поговорить с тобой об этом. — Макс криво улыбается мне. — Все это время мы были в бегах и пытались выжить…

— Мы также не очень много разговаривали, когда были одни. — Я многозначительно приподнимаю одну бровь, и он усмехается.

— Это определенно правда. — Он улыбается мне, его карие глаза загораются.

Было время, когда мы не смогли бы шутить по этому поводу, когда Макс сделал бы все, чтобы не думать о том, как сильно мы хотим друг друга. Просто это небольшое изменение неизмеримо поднимает мне настроение, заставляя мир казаться более прочным вокруг меня. Он любит меня. Он хочет меня. Независимо от того, что произойдет дальше, все будет по-другому.

— Итак, какова твоя идея? — Я смотрю на виноградники. — Мы не можем сейчас оставаться в Италии.

— Нет, мы не можем. — Макс прикрывает рот рукой. — Но там больше нет большого дома, который можно было бы содержать, и в нем никто не жил, даже если бы он не сгорел дотла. Долгое время это было пустой тратой времени, когда так много денег поместья уходило на содержание этого дома и даже на то, чтобы содержать лишь небольшой штат прислуги в лице Джианы и Томаса.

Я смотрю на него с удивлением и ужасом, мои глаза расширяются.

— Ты же не собираешься оставить их без дохода…

— Нет, конечно, нет! — Макс выглядит не менее удивленным. — Я бы и не думал об этом. Я хочу заплатить им, чтобы они сделали что-нибудь еще. — Он указывает на виноградники, раскинувшиеся внизу, где мы стоим. — Когда я был моложе, я надеялся, что как второй сын буду управлять винным бизнесом. Это было единственное, от чего я сожалел отказаться, когда решил стать священником. Я, конечно, не могу остаться и сделать это сейчас, но они могут.

Он смотрит на меня, и на его лице мелькает улыбка.

— Может быть, когда-нибудь мы даже сделаем что-нибудь с лошадьми. Возможно, купим скаковых лошадей или откроем какую-нибудь школу. Кто знает? Однажды мы вернем себе свободу, и с этим, а также с деньгами Агости, мы сможем делать все, что захотим.

Я тихо смеюсь, чувствуя себя так, словно нахожусь во сне.

— Раньше все всегда спрашивали меня, чем я хочу заниматься в конце концов. Мой психотерапевт, Катерина и даже Виктор. Они все говорили, что я не могу вечно быть просто няней. У меня никогда не было на них ответа. Живя так, как я жила раньше, из приемной семьи в приемную, в детском доме и на улице, я никогда не думала о мечтах, надеждах или планах на будущее. Я просто делала это день за днем. Я была счастлива с Виктором, Катериной и детьми, поэтому не думала об этом дальше. Но теперь…

Я смотрю мимо Макса, на виноградники и конюшни, на то, что осталось от его дома и места, в которое я так быстро влюбилась точно так же, как влюбилась в него.

— Это звучит как совершенство. Все это, быть с тобой, заниматься винным бизнесом, сохранить ту часть твоего прошлого, которая делала тебя счастливым, и превратить это в наше будущее. Это похоже на мечту, о которой я никогда не осмеливалась думать, и то, что я мечтаю об этом с тобой, делает ее намного лучше.

Медленно я делаю шаг ближе к нему, мои зубы беспокойно прикусывают нижнюю губу, когда затянувшаяся неуверенность поднимает голову, заставляя меня колебаться.

— Но это действительно то, чего ты хочешь?

Макс хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто имею в виду… — Я тяжело сглатываю, в ужасе от того, что вот-вот разрушу идеальный момент, но нуждаюсь в поддержке, которую он может предложить. — В течение столь долгого времени ты был так предан соблюдению своих клятв. Это так много значило для тебя, особенно после того, что ты чувствовал, что должен был сделать. Ты не хотел иметь ничего общего ни с этим именем, ни с этим местом. Ты сказал, что это больше не ты, что ты не тот человек. И я просто хочу убедиться… — Я делаю глубокий, прерывистый вдох. — Я хочу убедиться, что ты делаешь это потому, что ты тоже этого хочешь. Не только для меня. Ты так много сделал для меня, но мы оба должны быть счастливы, Макс. Для меня важно, что это то, чего ты действительно хочешь.

Макс наклоняется, берет меня за руки и притягивает ближе, прижимая к себе. Я тихо ахаю, когда чувствую его твердую грудь напротив своей, жар его тела проникает в меня, бабочки порхают в моем животе. От одного его прикосновения мне все еще кажется, что я парю, каждый дюйм моей кожи покалывает, а от того, что его карие глаза встречаются с моими, у меня перехватывает дыхание.

— Да, — тихо говорит он. — Я хочу этого с тобой, Саша. Я хочу всего этого. Я хочу будущего с тобой, особенно такого, в котором тебе больше никогда не захочется задаваться вопросом, действительно ли это то, чего я хочу, или нет.

Его рука скользит в мои волосы, обхватывая мой затылок, когда его губы встречаются с моими в обжигающем поцелуе под ярким итальянским солнцем.

— Больше всего на свете, Саша… я хочу тебя.

29

МАКС

Когда мы наконец возвращаемся в отель, Левин встречает нас на улице с довольным выражением лица.

— Я надеюсь, это означает, что у тебя есть для нас хорошие новости. — Я поднимаю бровь. — После последних нескольких дней они мне бы не помешали.

— По счастливой случайности, по сути, по удаче ирландцев, я имею хорошие новости, — говорит Левин с ухмылкой. — Коннор и Лиам согласились позволить вам двоим пока пожить в поместье Макгрегоров, особенно в знак признания того, сколько помощи вы им предложили в прошлом, пока не уляжется накал страстей из-за убийства Обеленского и вы двое не сможете решить, что вы хотите делать дальше.

Он делает паузу, переводя взгляд с нас двоих.

— Единственная загвоздка в том, что нам нужно уходить сейчас.

Я не склонен с ним спорить, да и Саша тоже. О моих планах относительно того, чтобы Джиана и Томас взяли на себя управление бизнесом Агости в мое отсутствие, можно узнать из Бостона. Я хочу, чтобы Саша вернулась в Штаты в относительной безопасности как можно скорее. Упаковывать особо нечего, и прежде, чем кто-либо из нас осознает это, мы уже в машине, направляемся в ангар, и выбираемся из этого места, которое принесло нам обоим столько горя.

Поездка в Бостон прошла без происшествий, как я и мог надеяться, уж точно, гораздо менее насыщенная, чем наша с Сашей поездка в Италию. Это было не так уж давно, и все же мне кажется, что прошли годы, как будто тогда я был другим человеком, чем сейчас.

Во многих отношениях так оно и есть.

В бостонском ангаре нас ждет машина, и Левин остается, пока мы выходим из самолета.

— Я возвращаюсь в Нью-Йорк, — говорит он. — Виктор нуждается во мне, чтобы я вернулся на работу, и сейчас я мало что еще могу сделать. Лиам и Коннор хорошо позаботятся о вас. Я буду держать ухо востро и дам вам знать, если что-нибудь услышу. Когда вы сможете благополучно вернуться, я знаю, Виктор примет вас обоих с распростертыми объятиями, и я знаю, что Катерина и дети тоже скучают по вам.

Саша обнимает его, и я слышу, как она шепчет:

— Спасибо тебе за все, — отстраняясь. Я тоже обнимаю его, благодарю, а потом он возвращается в самолет. Мы с Сашей одни, если не считать машины и охраны Макгрегоров в нескольких ярдах от нас.

— Еще одно новое начало, — шепчет Саша, пока мы идем к машине, крепко держа меня за руку. — Еще одно новое начало.

— Честно говоря, я мог бы какое-то время обойтись без другого, — сухо говорю я ей, когда мы садимся в автомобиль.

Поездка в поместье Макгрегоров не занимает много времени. Нас провожает внутрь домработница в черной униформе, которая жалуется на отсутствие у нас багажа. Мгновение спустя в дверях появляется Сирша, ее рыжие волосы аккуратно убраны на затылке, и она улыбается нам.

— Макс! Саша. Я рада, что вы здесь. Коннор скоро выйдет, он как раз заканчивает звонить, а Ана и Лиам наверху с Бриджит.

Я знаю, что я не самый любимый человек Сирши, после того как сыграл важную роль в женитьбе Лиама и Аны за спиной у всех. Но Сирша достаточно проницательна, чтобы пустить воду на самотек, и делает вид, что ей приятно, что мы здесь.

Мгновение спустя, как она и сказала, на лестнице появляются Ана и Лиам, почти одновременно с появлением Коннора в дверном проеме, как будто в огромном доме сработал какой-то сигнал о том, что к ним пришли.

— Макс! — Лиам делает шаг вперед первым, заключая меня в медвежьи объятия. Следующей меня обнимает Ана, за ней Коннор пожимает мне руку, а затем Ана сразу поворачивается к Саше.

— Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке? Это был долгий перелет. Я должна показать тебе твою комнату…

— Нашу комнату, — говорит Саша, ее щеки слегка краснеют, когда она смотрит на меня. — Макс и я…

— О! — Ана поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в уголках ее рта появляется улыбка. — Ну, мы все думали, что ты, в конце концов, одумаешься.

— Нет, мы этого не делали, — сухо отвечает Коннор. — Я поставил хорошие деньги на то, что он этого не сделает.

— На которые тебе теперь придется раскошелиться, — весело говорит Лиам, похлопывая брата по спине. — Ана, Сирша, вы можете устроить Сашу? Мы поговорим с Максом, а потом отправим его наверх.

Саша бросает на меня нервный взгляд, и я протягиваю руку, сжимая ее.

— Все будет хорошо. Мне просто нужно выяснить, какой у нас план, а потом я приду и найду тебя наверху.

Она кивает, пожимая мою руку в ответ, а затем Ана и Сирша уводят ее наверх, как наседки, в то время как я следую за Лиамом и Коннором в офис.

Не требуется много времени, чтобы объяснить, о чем Левин еще не рассказал им. Я даю им понять, что Арт мертв, что остающаяся угроза исходит от любого удара, нанесенного убийством Обеленского. К моему удивлению, они кажутся относительно невозмутимыми. Даже Коннор, который обычно более жесткий из братьев, кажется в значительной степени равнодушным.

— Ирландцы не станут мишенью для этого, — говорит Коннор. — Я действительно думаю, что будет лучше, если вы с Сашей какое-то время побудете на территории просто на случай, если в Бостоне кто-нибудь заметит. Известно, что вы часто бывали здесь и работали с нами, но я не думаю, что они будут нацелены непосредственно на нас. У нас слишком много дел с тамошними оперативниками. Но будет лучше, если ты не станешь устраивать себе экскурсию в городе.

Я киваю.

— Понял, абсолютно согласен. Это подводит меня к одному вопросу, о чем я отправил тебе сообщение перед полетом. Я уверен, что это займет у тебя несколько дней, но…

Лиам ухмыляется.

— Вовсе нет. На самом деле, я просто случайно оказался в городе сегодня утром, и средств, которые ты перевел, было более чем достаточно. Просто дай мне минуту, и я заберу его.

Он возвращается через несколько минут, протягивая мне маленькую черную коробочку.

— Просто убедись, что потом мы все сможем отпраздновать вместе с тобой.

— Я бы не хотел, чтобы ты пропустил это.

В спальне, куда меня провожают, нет никаких признаков присутствия Саши: роскошная гостевая комната со всеми удобствами, которых нам, возможно, не хватало, но я вижу свет, пробивающийся из-под двери смежной ванной. Мой член мгновенно возбуждается при мысли о ней в ванне, обнаженной и мокрой. Я шагаю вперед и стучу в дверь в нетерпеливой надежде.

— Саша?

— Входи! — Зовет она, ее голос более расслабленный и легкий, чем я слышал за последнее время. — Она не заперта.

Достаточно одного взгляда на нее, когда я открываю дверь, чтобы мой член мгновенно затвердел, заныв в тот момент, когда я вижу ее полулежащей в огромной ванне, только выпуклости ее грудей видны над водой и мылом, ее светлые волосы в беспорядке уложены на макушке. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, когда я вхожу, на ее губах играет дразнящая улыбка, и она чуть приподнимается. Пена стекает с нее, давая мне возможность мельком увидеть ее идеальную грудь и розовые соски, и мой член пульсирует.

— Присоединишься ко мне? — Она проводит рукой по пузырькам, и в этот момент ни на небесах, ни в аду, ни на земле нет ничего, что могло бы остановить меня.

— Совершенно точно. — Я быстро снимаю с себя одежду и вижу, как расширяются глаза Саши, когда она видит мой напряженный член, уже истекающий предварительной спермой и почти касающийся моего живота, я такой болезненно твердый.

— Ты скучал по мне? — Дразняще спрашивает она, когда я забираюсь в ванну, втягивая воздух от горячей воды.

— Я скучаю по тебе каждое мгновение, когда тебя нет рядом со мной. — Я наклоняюсь к ней, обхватываю ее затылок одной рукой и наклоняюсь, чтобы поцеловать. — В будущем я планирую держать тебя рядом как можно чаще, особенно вот так.

— Ты когда-нибудь раньше занимался сексом в ванне? — Она выгибается дугой, прижимаясь ко мне, ее груди трутся о мою грудь, и я стону.

— Ты же знаешь, что нет. — Моя рука скользит по ее щеке, смахивая мыльную пену, когда ее ноги обвиваются вокруг моих бедер. Она издает тихий, хриплый стон, когда мой член трется о нее, и я раскачиваю бедрами, терзаясь своим твердым стволом о ее клитор.

— О боже… — голова Саши откидывается назад, ее тело мягко прижимается к моему.

— Кажется, сейчас самое подходящее время начать.

Медленно я снова прикасаюсь губами к ее губам, целую ее медленно и глубоко, пока терзаюсь об нее, чувствуя, как она начинает дрожать, когда я подталкиваю ее ближе к краю. Она так хороша подо мной, мягкая, скользкая и влажная везде, и я стону, когда мой член пульсирует от жара и трения, подталкивая меня опасно близко к краю.

— Ты собираешься кончить, любимая? — Шепчу я, и Саша, затаив дыхание, кивает, ее бедра подергиваются подо мной, когда я чувствую, как ее бедра прижимаются к моим бедрам.

— Да… — Ее глаза закрываются, и я чувствую первые спазмы, ее тело напрягается в ожидании разрядки. — Я… Боже мой, Макс!

Ее спина выгибается, вода плещется вокруг нас, когда я крепко тру своим членом о ее клитор. Она вскрикивает, хватаясь за меня, когда сильно кончает, прижимаясь ко мне. Это так чертовски приятно, когда она вот так прижата ко мне, когда я заставляю ее кончать для меня. Мне едва удается позволить ей пережить это, прежде чем я поворачиваю бедра, наклоняясь так, чтобы я мог скользнуть внутрь нее и почувствовать последние сладкие спазмы ее оргазма вокруг моего члена.

— О! — Она снова вскрикивает, когда я толкаюсь в нее, постанывая от горячего, влажного, крепкого ее объятия. Ничто и никогда не было так приятно. Я хватаюсь за край ванны другой рукой, чувствуя, как ее мягкие груди трутся о мою грудь, когда я медленно вхожу в нее, желая насладиться каждым дюймом. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, голова откидывается назад, когда она поднимает свой рот навстречу моему, встречая каждый медленный толчок, пока я снова и снова вхожу в нее. Я жажду кончить, но в то же время я хочу, чтобы это длилось вечно, провести вечность внутри нее, ощущая себя ближе всего к небесам, сейчас самое близкое, что я когда-либо испытывал.

— Макс… — Саша выдыхает мое имя мне в рот, все еще мягко извиваясь подо мной. — Я думаю, что я…

Я начинаю выскальзывать из нее, медленно выводя свой член обратно в то место, которое, я знаю, заставляет ее извиваться от удовольствия, делая неглубокие толчки, чтобы потереться об него. Затем я сильно толкаюсь, полностью заполняя ее, и я чувствую, как она разрушается подо мной, ее слова превращаются в крик удовольствия, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, когда снова кончает.

Я хотел, чтобы это длилось дольше, но это невозможно. Это слишком приятно, она ощущается слишком хорошо, и я никогда не был так благодарен за то, что знаю, что могу кончить в нее, потому что я не знаю, как бы я заставил себя выйти.

— Черт возьми, Саша… — Я крепко целую ее, мой язык переплетается с ее языком, когда я вхожу в нее так глубоко, как только могу, чувствуя, как она сжимается вокруг моего члена, когда мы кончаем вместе. — Боже, я чертовски люблю тебя…

— Я тоже люблю тебя, — шепчет она, смеясь между вдохами, пока мы оба медленно спускаемся с вершины интенсивного удовольствия. — Но сейчас нам, наверное, стоит вылезти из ванны.

Это все, что я могу сделать, чтобы снова не прижать ее к стене душа, пока мы смываем мыло, задерживаясь под горячей водой, пока, наконец, мы оба не выходим и не вытремся насухо. Мы оказываемся вместе в постели, снова целуемся, и я притягиваю ее в свои объятия, довольный на мгновение просто ощущением ее тела рядом со своим. Только намного позже, когда мы снова лежим, переводя дыхание, я решаю, что больше не хочу ждать. Я встаю, набрасывая халат, лежащий на стуле рядом с окном, и Саша садится, завернувшись в простыню, и с любопытством смотрит на меня.

— Что ты делаешь?

— Дай мне секунду. — Я лезу в карман своих сброшенных брюк, держа руку прямо за спиной, возвращаюсь к кровати и сажусь рядом с ней, лицом к ней. — Я знаю, что это не самый традиционный способ сделать это, но мы никогда ничего не делали традиционным способом. Честно говоря, после жизни, полной традиций, я думаю, что мне так нравится больше.

Саша смотрит на меня, на ее лице появляется понимание, когда я протягиваю руку с маленькой черной бархатной коробочкой на ладони.

— Я люблю тебя, Саша Федорова, — просто говорю я. — Я любил тебя гораздо дольше, чем был готов признать, и это не та ошибка, которую я хотел бы когда-либо повторить снова. Величайшей честью, которую ты когда-либо могла бы мне оказать, было бы позволить мне показывать тебе всю оставшуюся жизнь, как сильно я люблю тебя, желаю тебя и хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.

Я медленно открываю коробочку, показывая ей кольцо, которое Лиам нашел по моим точным характеристикам: овальный бриллиантовый солитер изящной огранки на ободке из розового золота.

— Ты единственная женщина, которую я когда-либо хотел, Саша, и ты всегда будешь единственной. Ты станешь моей женой?

Выражение ее лица ошеломленное, когда она опускает взгляд на кольцо и снова поднимает его на меня, ее рот слегка приоткрыт.

— Я… конечно! — Она поднимает руку, чтобы прикрыть рот, ее голубые глаза внезапно наполняются слезами. — Конечно, я выйду за тебя замуж. Я…

Она бросается ко мне, простыня спадает, когда ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а губы прижимаются к моим. Я следую за ней обратно на подушки, коробка с кольцом падает на простыни рядом с нами, когда губы Саши наклоняются к моим, ее ноги обвиваются вокруг меня, и она целует меня. Она притягивает меня к себе, пылко целует, и я забываю обо всем, кроме ее теплого рта и ее тела, прижатого к моему, думая лишь о том, как я хочу ее больше всего на свете.

— Я люблю тебя, — шепчет она, когда я проскальзываю в нее, снова твердый и ноющий, желая ее с одержимостью, подобной которой я никогда раньше не испытывал. — Всегда.

Позже, когда она лежит, уткнувшись головой в подушки, я достаю из-под простыней коробочку с кольцом. Медленно я вытаскиваю кольцо и надеваю его на ее безымянный палец левой руки. Оно идеально сидит, сверкая на ее руке, и я чувствую, как сжимается мое сердце, когда я представляю, как она просыпается и видит его там, символ клятвы, которую я планирую хранить до конца своей жизни.

Пока я сижу тут и смотрю, как она спит, я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда слышу жужжание с другого конца комнаты. Я быстро натягиваю халат обратно и направляюсь за своим телефоном. На нем незнакомый номер, и я колеблюсь, но он поступает из Нью-Йорка. У меня нет номера Виктора в этом телефоне, напоминаю я себе, и, прежде чем я смогу дольше колебаться, я отвечаю на звонок.

— Алло?

— Макс? — Голос знакомый, но я не могу его точно вспомнить и чувствую, что напрягаюсь.

— Кто это? — Я понижаю голос, отходя на другой конец комнаты, чтобы не разбудить Сашу.

— Это отец Донахью.

Странное предчувствие наполняет меня, хотя я понятия не имею, зачем он мог звонить.

— Что-нибудь случилось с семьей Виктора? — Даже когда я спрашиваю об этом, я знаю, что это не имеет смысла, Левин позвонил бы мне, если бы это было так.

— Я звоню из-за Виктора, но нет. Все в порядке. — Отец Донахью делает паузу. — Некоторое время назад ты попросил Виктора кое-что обсудить со мной. Ты помнишь?

О Боже. Я действительно помню, и в это мгновение я понимаю, зачем он звонит. Я хватаюсь за край окна, чувствуя, как мое сердце переворачивается в груди.

— Я помню, — говорю я хрипло.

— У нас с Виктором была возможность обсудить этот вопрос. Сначала я сказал ему, что это совершенно невозможно, но он был очень… увлечен тобой. Он ясно дал понять, что ты оказал ему огромную услугу, защитив Сашу, и что он чувствовал огромное бремя вины за то, что не смог защитить тебя и ее так хорошо, как ему хотелось бы. Он долго говорил со мной о прощении грехов, и что ж… — отец Донахью усмехается. — Он мог бы сам стать настоящим мужчиной, если бы не…некоторые вещи.

У меня такое ощущение, что в горле что-то сжалось. Я не могу говорить. Я знаю, что собирается сказать пожилой священник, и в течение многих лет это то, что я бы все отдал, чтобы услышать.

— Ты предлагаешь то, о чем я думаю? — Наконец говорю я хрипло, когда снова могу заставить свое горло работать. — Неужели это…

— Приглашение обратно в сан священника? ДА. Отпущение грехов за твои прошлые поступки? ДА. Я был… убежден. — Отец Донахью делает паузу. — По возвращению сюда, в Нью-Йорк, ты будешь служить в этом приходе. Это обеспечит тебе безопасность, и ты вернешь свою жизнь, ту, которая была украдена у тебя семейным долгом.

— А Саша?

Отец Донахью на мгновение замолкает.

— Она останется в Бостоне, в обозримом будущем, вне пределов досягаемости и видимости, и больше не будет представлять для тебя соблазна. Конечно, чтобы вас сейчас не связывало должно быть расторгнуто. Ты вернешься к своей прежней жизни и своим старым клятвам, и ты сможешь стереть время, прошедшее между ними.

С того момента, как он начал говорить, я знал, каким будет мой ответ. Но последнее предложение подтверждает мои чувства, и мой первый инстинкт был правильным. Ничто и никогда не заставит меня захотеть перечеркнуть время, проведенное с Сашей. И даже это не могло заставить меня отказаться от нее.

— Мне жаль, отец, — тихо говорю я. — Я знаю, что Виктор приложил немало усилий, чтобы защитить мое дело, и я благодарен. Я знаю, что вы совершили прыжок, согласившись, и я благодарен и за это. Но все изменилось, и возвращение к священству, это уже не то, чего я желаю. — Я делаю глубокий, медленный вдох. — Все, чего я желаю, находится прямо здесь.

Наступает долгая минута молчания.

— Подумай об этом, Макс, — говорит он наконец. — Не принимай поспешных решений. Предложение все еще будет здесь завтра, если ты поразмыслишь над ним и передумаешь. — Еще одна пауза. — Я надеюсь, что ты это сделаешь.

Я слышу шорох позади себя в кровати, медленно поворачиваюсь, вешая трубку, и вижу Сашу, которая полусидит и обеспокоенно смотрит на меня.

— Кто это был? — тихо спрашивает она, и мое сердце сжимается в груди.

— Это был отец Донахью, — честно говорю я ей, и, увидев, как вытянулось ее лицо, я понимаю, что она поняла это даже быстрее, чем я. — Он предложил мне вернуться на мое старое место. Вернуться к моей жизни священника.

30

САША

Эти слова ощущаются как удар под дых. На мгновение я не могу ни дышать, ни думать. Такое чувство, что мой мир рушится вокруг меня еще до того, как Макс успевает сказать что-нибудь еще, мои худшие опасения сбываются в одном ужасающем предложении.

— Макс, я…

— Я сказал ему нет, — быстро говорит он, прежде чем я успеваю закончить. Он быстро подходит к кровати, пока я сижу там, уставившись на него в ошеломленном молчании, садится рядом со мной и тянется к моей левой руке. В тусклом свете я вижу, что он надел кольцо мне на палец, и мое сердце сжимается от боли, о которой я и не подозревала, что могу чувствовать. Это хуже всего, что я когда-либо испытывала до сих пор.

— Я давал тебе обещания, Саша, — тихо говорит Макс. — Я попросил тебя выйти за меня замуж. Я сделал это нелегко. Та жизнь, все, что у меня было и чем я был раньше, я ушел от нее. Я не шутил, когда говорил тебе это, когда говорил, что люблю тебя, и просил тебя провести свое будущее со мной. Это ничего не меняет.

— Я… — Трудно придумать правильные слова, чтобы сказать. Все, о чем я могу думать, это будущее, в котором Макс разочаруется в своем выборе, когда он оглядывается назад и сожалеет, что ушел от того, чего так сильно хотел, что цеплялся за это даже после того, как оно оставило его позади, ради меня. На данный момент я не могу понять, что причинит больше боли, его уход от меня сейчас или уход от меня в будущем, если этот страх сбудется.

— Тебе нужно подумать об этом, — шепчу я, все еще цепляясь за его руку.

Макс выглядит пораженным.

— Так сказал отец Донахью, но Саша…

— Нет. — Я качаю головой, с трудом сглатывая. — Я не хочу, чтобы ты делал выбор только из-за меня, Макс. Это все, чего ты хотел до самого недавнего времени. Ты должен быть уверен, иначе я всю свою жизнь буду гадать, оглядываешься ли ты назад. Это не может быть поспешным решением.

Я вижу боль на лице Макса, но он медленно кивает.

— Саша, я…

— Я знаю, — шепчу я. — Но тебе нужно время подумать.

Я наклоняюсь вперед, легко целую его, моя рука касается его точеной челюсти, щетина царапает мою ладонь.

— Я буду любить тебя вечно, что бы ты ни выбрал, — шепчу я ему в губы.

А потом я встаю, накидываю халат и выскальзываю из комнаты.

***

В итоге я оказываюсь на заднем дворике, откуда открывается вид на сад за домом Макгрегоров. Я хватаюсь за перила, позволяя слезам наконец пролиться через край, мое сердце болит. Я верила, что у нас есть будущее. К чести Макса, я знаю, что он никогда не ожидал такого предложения. Я знаю, он никогда не думал, что ему позволят вернуться в лоно общества. Но мне все еще больно оттого, что мое счастье снова так внезапно исчезло.

Он сказал, что сказал ему нет. Почему я боролась с этим?

Я должна быть уверена. Это не может быть прихотью или быстрым решением. Он должен выбрать осознанно.

— Саша? — Голос Аны, мягкий и неуверенный, доносится из-за моей спины. — Ты в порядке? Я встала, чтобы покормить Бриджит, и услышала шаги…

Я с трудом сглатываю.

— Я…да…я

Что-то сжимается внутри меня, и я поворачиваюсь к ней лицом, слезы текут по моим щекам теперь быстрее.

— Это не так, — шепчу я. — Максу позвонили, это был отец Донахью. Он предложил ему вернуть его прежнее место, он…

— О нет, — тихо шепчет Ана. — Саша…

Она делает шаг вперед, берет меня за руку и подводит к одному из стульев во внутреннем дворике.

— Он действительно сказал, что собирается это сделать?

Я качаю головой, пытаясь говорить сквозь слезы.

— Нет, он… — я с трудом сглатываю, чувствуя, что они душат меня. — Он сказал, что сказал отцу Донахью нет.

Ана хмурится.

— Тогда что же не так? Я не понимаю.

— Сколько я его знаю, все, чего он хотел, это вернуться. Он так глубоко переживал эту потерю, что пытался сдержать свои клятвы, хотя никто больше не заставлял его их выполнять. Он пытался не любить меня, не хотеть меня, потому что это сломало его, и теперь, когда он наконец сдался… — У меня перехватывает дыхание, вырывается еще один всхлип, и Ана крепче сжимает мою руку. — Я не могу позволить ему отказаться от всего этого из-за меня. Я не могу быть единственной причиной, по которой он откажется от этого.

— Это понятно, — мягко говорит Ана. — Но иногда…

Она делает паузу, как будто пытается подобрать правильные слова для ответа.

— Знаешь, Лиам ради меня покинул бы Королей. Я знаю, что это не одно и то же, потому что он никогда по-настоящему не хотел руководить, а Макс хотел вернуться. Но он был готов пойти на огромные жертвы, чтобы быть со мной. Деньги, статус и даже собственная безопасность. Он зашел так далеко, чтобы найти и спасти меня, как Макс зашел ради тебя. И в каком-то смысле я тоже спасла его точно так же, как ты сделала для Макса. Иногда, Саша, мужчины, которыми они были до того, как полюбили нас, сильно отличаются от мужчин, которыми они становятся после. Если Макс говорит, что хочет тебя, что он выбрал тебя, ты должна ему верить.

— Это так тяжело, — шепчу я. — Потребовалось так много времени, чтобы добраться сюда, и я никогда по-настоящему не верила, что у нас это получится. Гораздо легче поверить, что сейчас все это будет у тебя отнято. Этому так трудно доверять.

— Я знаю, — говорит Ана, криво улыбаясь. — Но со временем это становится легче, особенно когда у тебя есть мужчина, который рассказывает тебе и показывает свою любовь каждый день. Лиам всегда был предан мне. Я знаю, что если вы зашли так далеко вместе, то Макс тоже тебе предан.

Она нежно берет меня за руку, поднимая ее так, чтобы кольцо мерцало в слабом свете патио.

— Я думаю, что это довольно хороший знак.

— Он попросил меня выйти за него замуж как раз перед тем, как ему позвонили. Это похоже на какую-то космическую шутку.

— Или, может быть, возможность для него доказать тебе, что он говорит серьезно, если ты можешь этому доверять. — Ана нежно гладит меня по руке. — Дай ему шанс, Саша. Это не всегда должно быть так сложно.

Я долго сижу во внутреннем дворике после того, как она возвращается в дом, теплый воздух обволакивает меня, и мне интересно, что Макс делает, о чем думает. Я не могу избавиться от страха, что все это было шуткой, что мне дали мельком увидеть все, что я хочу только для того, чтобы это у меня отняли. Я почти готова вернуться и найти его, когда дверь снова открывается, и я вижу его силуэт, стоящий там. От его вида у меня до сих пор перехватывает дыхание. Так будет всегда, я это знаю, что бы ни случилось. Однажды я сказала ему, что никогда не смогу разлюбить его. Тогда это было правдой, и таковой остается до сих пор.

Так будет всегда.

Наступает долгая пауза, пока он стоит там, глядя на меня. А затем, в несколько быстрых шагов, он пересекает расстояние между нами и тянется ко мне, его руки обвиваются вокруг моих, когда он поднимает меня, чтобы я встала перед ним. Он осторожно протягивает руку и проводит большим пальцем по моей заплаканной щеке.

— Мне не нужно время, Саша, — тихо говорит он. — Мне не нужен ни день, ни ночь, ни еще одна секунда. Та жизнь позади. Я скорбел об этом и пытался цепляться за это, но я уже давно понял ошибочность своих поступков.

Его рука обхватывает мою щеку, его карие глаза прикованы к моим, и я вижу все его эмоции в его взгляде, его сердце полностью обнажено для меня.

— Теперь ты — моя жизнь, Саша, — бормочет он. — Я потрачу ее, если ты позволишь мне, соблюдая клятвы, которые я дал тебе сегодня вечером, и те, которые я дам тебе в день нашей свадьбы. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты примешь меня… я твой. Пути назад нет.

Если бы меня спросили, сколько раз мне нужно было услышать от него эти слова, я бы не смогла точно ответить. Я хочу услышать их тысячу раз снова, снова и снова, но в этот момент я чувствую, как они наконец проникают в мое сердце, наконец-то уступая вере в то, что Макс может быть моим навсегда. Прошлое может быть именно таким… прошлым… и для него, и для меня.

Его рука переплетается с моей, кольцо сжимается между нашими пальцами, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, я понимаю, что Ана была права.

Иногда это может быть так просто, как сейчас.

***

Наша свадьба — маленькое и тихое мероприятие. Без возможности покинуть поместье или привлечь к себе много внимания мы не сможем устроить грандиозный праздник. И все же, если быть до конца честной, мне все равно, и Максу тоже. Пышная свадьба кажется пугающей и подавляющей. Утром этого быстро организованного дня я никогда не была так счастлива узнать, что там будет всего несколько человек.

Ана и Сирша помогают мне надеть платье: облегающее платье из гладкого белого шелка с тонкими бретельками из паутинного шелка, которые, кажется, едва удерживают его на моих плечах. Ана возится с моими волосами, завивая их и закалывая с одной стороны бриллиантовой заколкой, а Сирша помогает мне с макияжем. Все это время я могу думать только о Максе и о том, как очень скоро он даст новые клятвы, которые будут длиться всю жизнь.

И я сама поклянусь ему.

Церемония проводится в садах поместья, там присутствует священник из собора Святого Креста, чтобы обвенчать нас. Если Коннору или Лиаму пришлось подергать за какие-то ниточки, чтобы заставить его согласиться председательствовать на бракосочетании опального бывшего священника, никто не говорит об этом ни слова.

Проходя через калитку в сад, я вижу Макса, стоящего в конце выложенной камнем дорожки, великолепного в костюме цвета древесного угля. Его взгляд мгновенно находит мой, и в этот момент как будто все встает на свои места.

Я чувствую покой, которого никогда раньше не знала.

Трудно медленно идти по дорожке в такт музыке. Я сжимаю в руках маленький букетик белых роз, мое кольцо сверкает на солнце, я хочу быть рядом с Максом. Я замечаю слезы в его глазах, когда останавливаюсь перед ним, и мое сердце переворачивается в груди. Я почти не слышу начала церемонии. Все, что я слышу, это голос Макса, когда он берет меня за руки, его сердце снова обнажилось на его лице.

— Когда мы встретились, Саша, я цеплялся за клятвы, которые, как я думал, разлучат нас навсегда. Я боролся против величайшего дара, который мне когда-либо дарили — твоей любви, твоего доверия, потому что считал себя недостойным этого. Я знаю, что я все еще такой, но я потрачу всю свою жизнь, и следующую, если понадобится, на то, чтобы показать тебе, как я благодарен за этот дар, как сильно я люблю тебя и как сильно я буду лелеять тебя всю нашу жизнь, пока смерть не разлучит нас. В богатстве или бедности, в лучшем или худшем состоянии, в болезни или здравии… — уголки рта Макса подергиваются, и я знаю почему.

Мы уже прошли через все это, и это нас не сломило. Ничто другое никогда не сможет этого сделать.

— Я буду любить тебя вечно, Саша Федорова. И сегодня я даю тебе эти клятвы, поскольку беру тебя в жены.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, заставляя себя не расплакаться.

— Я полюбила тебя с первого дня, как встретила. Я тоже никогда не думала, что получу в дар твою любовь, но ты отдал мне все, включая свое сердце. Все, чего я хочу, это быть твоим будущим, быть всегда с тобой рядом… и нашим ребенком.

Все замирает на мгновение, когда глаза Макса расширяются, и я вижу, как они наполняются слезами, стекающими по его щекам, и его руки сжимают мои.

— Саша…

Я киваю, с трудом сглатывая.

— В богатстве или бедности, к лучшему или к худшему, в болезни и здравии, я буду любить тебя и лелеять, Максимилиан Агости, пока смерть не разлучит нас, и даже после. Я даю тебе эти клятвы сегодня, и беру тебя в мужья.

Я чувствую, как он надевает обручальное кольцо на мой палец, когда я делаю то же самое для него, и едва они надеваются, как я слышу, что говорит священник, его слова наконец прорываются сквозь туман, в котором я парила.

— А теперь я объявляю вас мужем и женой, вы можете поцеловать невесту.

Рука Макса обнимает меня, его ладонь лежит у меня на затылке, когда он наклоняется вперед и целует меня, долго, медленно и глубоко, как будто больше никто не смотрит. В этот момент все страхи или сомнения, которые у меня когда-либо были, исчезают, и все, что я вижу впереди нас, это светлое и обширное будущее, простирающееся далеко вдаль.

Макс мой, а я его. Его искушение, его одержимость…

То, что когда-то было запретно, теперь принадлежит нам навсегда.

КОНЕЦ

Переводчик TG канал themeofbooks — t.me/themeofbooks