@importknig

@ importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Дэвид Абулафия

«Великое море.

Человеческая история Средиземноморья»

Оглавление

Введение: Море с множеством имен

ЧАСТЬ 1 . Первое Средиземноморье, 22000 до н. э. - 1000 до н. э.

Изоляция и изоляция, 22000 г. до н. э. - 3000 г. до н. э.

I

II

III

IV

Медь и бронза, 3000 г. до н. э. - 1500 г. до н. э.

I

II

III

IV

Купцы и герои, 1500 г. до н. э. - 1250 г. до н. э.

I

II

Народы моря и народы суши, 1250 г. до н. э. - 1100 г. до н. э.

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ 2. Второе Средиземноморье, 1000 г. до н. э. - 600 г. н. э.

Пурпурные торговцы, 1000 г. до н. э. - 700 г. до н. э.

I

II

III

IV

Наследники Одиссея, 800 г. до н. э. - 550 г. до н. э.

I

II

III

Триумф тирренцев, 800 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

II

III

IV

V

VI

К саду Гесперид, 1000 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

II

III

Талассократия, 550 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

II

III

IV

Маяк Средиземноморья, 350 г. до н. э. - 100 г. до н. э.

I

II

III

IV

"Карфаген должен быть разрушен", 400 г. до н. э. - 146 г. до н. э.

I

II

III

IV

V

VI

VII

"Наше море", 146 г. до н. э. - 150 г. н. э.

I

II

III

IV

V

Старая и новая вера, 1-450 гг. н.э.

I

II

III

IV

Дезинтеграция, 400-600

I

II

ЧАСТЬ 3. Третье Средиземноморье, 600-1350 гг.

Средиземноморские впадины, 600-900 гг.

I

II

III

IV

Пересечение границ между христианством и исламом, 900-1050 гг.

I

II

III

Великое изменение моря, 1000-1100 гг.

I

II

III

IV

V

'Прибыль, которую даст Бог', 1100-1200 гг.

I

II

III

IV

Пути через море, 1160-1185 гг.

I

II

Падение и взлет империй, 1130-1260 гг.

I

II

III

IV

Купцы, наемники и миссионеры, 1220-1300 гг.

I

II

III

IV

Серрата - закрытие, 1291-1350 гг.

I

II

III

IV

ЧАСТЬ 4. Четвертое Средиземноморье, 1350-1830 гг.

Будущие римские императоры, 1350-1480 гг.

I

II

III

IV

V

Трансформации на Западе, 1391-1500 гг.

I

II

III

IV

Священные лиги и нечестивые союзы, 1500-1550 гг.

I

II

III

IV

Акдениз - битва за Белое море, 1550-1571 гг.

I

II

III

IV

Интерлоперы в Средиземноморье, 1571-1650 гг.

I

II

III

IV

Диаспоры в отчаянии, 1560-1700 гг.

I

II

III

IV

Воодушевление других, 1650-1780 гг.

I

II

III

IV

Взгляд сквозь призму России, 1760-1805 гг.

I

II

III

IV

Дейсы, беи и башавы, 1800-1830 гг.

I

II

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ 5. Пятое Средиземноморье, 1830-2010 гг.

Когда бы ни встретились близнецы, 1830-1900 гг.

I

II

Греческий и негреческий, 1830-1920 гг.

I

II

III

IV

Османский выход, 1900-1918

I

II

III

Повесть о четырех с половиной городах, 1900-1950 гг.

I

II

III

IV

Mare Nostrum - Снова, 1918-1945

I

II

III

Раздробленное Средиземноморье, 1945-1990 гг.

I

II

III

Последнее Средиземноморье, 1950-2010 гг.

I

II

III

Заключение. Пересечение моря

Введение: Море с множеством имен

Известное в английском и романских языках как море "между землями", Средиземное море имеет множество названий: "Наше море" у римлян, "Белое море" (Акдениз) у турок, "Великое море" (Ям гадоль) у евреев, "Среднее море" (Миттельмеер) у немцев и, что более сомнительно, "Великая зелень" у древних египтян. Современные авторы пополнили словарный запас, придумав такие эпитеты, как "Внутреннее море", "Окруженное море", "Дружественное море", "Верное море" нескольких религий, "Горькое море" Второй мировой войны, "Развращающее море" десятков микроэкологий, трансформированных отношениями с соседями, которые поставляют то, чего им не хватает, и которым они могут предложить свои излишки; "Жидкий континент", который, как и настоящий континент, охватывает множество народов, культур и экономик в пространстве с четкими границами. Поэтому важно начать с определения его границ. Черное море омывает берега, с которых в Средиземноморье с древности вывозили зерно, рабов, меха и фрукты, но это было скорее море, куда проникали средиземноморские купцы, чем море, жители которого участвовали в политических, экономических и религиозных изменениях, происходивших в самом Средиземноморье - его связи по суше, в направлении Балкан, степей и Кавказа, придавали цивилизациям, расположенным на его берегах, иной взгляд и характер, чем средиземноморские. Этого нельзя сказать об Адриатике, которая принимала активное участие в торговой, политической и религиозной жизни Средиземноморья благодаря этрускам и грекам Спины, венецианцам и рагузанам в средневековый и ранний современный период, а также предпринимателям Триеста в более современные времена. В этой книге границы Средиземноморья установлены сначала природой, а затем человеком: в Гибралтарском проливе, в Дарданеллах, с периодическими заходами в Константинополь, поскольку он служил мостом между Черным и Белым морями, и на побережье от Александрии до Газы и Яффы. А затем, внутри и вдоль Средиземного моря, в книге представлены портовые города, особенно те, где встречались и смешивались культуры - Ливорно, Смирна, Триест и так далее, - и острова, в основном когда их жители смотрели вдаль, поэтому корсиканцы занимают в этой книге меньшее место, чем мальтийцы.

Возможно, это более узкое видение Средиземноморья, чем у других авторов, но, несомненно, более последовательное. Предметом книг по истории Средиземноморья была история земель вокруг Средиземноморья, что, естественно, позволяло уделять некоторое внимание взаимодействию между этими землями. Среди них выделяются две работы: Книга Перегрина Хордена и Николаса Перселла "Коррумпированное море" 2000 года особенно богата идеями об аграрной истории земель, граничащих со Средиземноморьем, исходя из того, что история Средиземноморья должна включать земли, граничащие с морем на глубину не менее десяти миль. Они демонстрируют некоторые фундаментальные особенности средиземноморского обмена: "связности", соединяющие различные пункты, "затухания", когда происходило сокращение. Но, в конечном счете, они в основном касаются того, что происходит на суше, а не на поверхности моря. И тут над всеми историками Средиземноморья нависает тень Фернана Броделя (1902-85), чья книга "Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II", впервые опубликованная в 1949 году, стала одним из самых оригинальных и влиятельных трудов по истории, написанных в XX веке. Начиная с 1950-х годов Брейдель руководил исследованиями многих десятков ученых не только по истории Средиземноморья выбранного им периода, но и более ранних и более поздних периодов, и не только Средиземного, но и Атлантического и других морей; а в последние годы своей жизни он с достоинством и отличием руководил уважаемой школой историков Annales со своей базы в таинственно названной "шестой секции" Высшей школы практических исследований в Париже. Но его идеи прорастали медленно. Французские интеллектуалы, такие как уважаемый поэт и эссеист Поль Валери, умерший в 1945 году, были очарованы идеей "средиземноморской цивилизации", общей для французов, испанцев и итальянцев, представленной как на их родных берегах, так и в их колониальных владениях в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Книга Брейделя стала результатом длительных размышлений во Франции, Алжире, Бразилии и немецких лагерях для военнопленных, во время которых Брейдель совершил интеллектуальное путешествие от пристального изучения политики прошлого, которое все еще занимало многих французских историков, через средиземноморскую идентичность, постулированную Валери, к написанию истории, основанной на географии. Продемонстрировав энциклопедическое владение историей всего Средиземноморья, а не только шестнадцатого века, Бродель предложил новый и захватывающий ответ на вопрос о том, как взаимодействовали общества, расположенные по его краям. В основе подхода Брейделя лежало его предположение о том, что "все изменения происходят медленно" и что "человек заключен в тюрьму судьбы, от которой он сам мало что зависит". Эта книга предполагает обратное в обоих случаях. В то время как Браудель предложил то, что можно назвать горизонтальной историей Средиземноморья, стремясь охватить его особенности через изучение определенной эпохи, в этой книге предпринята попытка представить вертикальную историю Средиземноморья, делая акцент на изменениях во времени.

Брейдель демонстрировал почти презрение к политической истории, понимаемой как "события" (histoire évènementielle). Считалось, что география Средиземноморья определяет то, что происходит в его границах. Он оставил политику и войны в самом конце своей книги, а ее настоящая сила заключалась в другом - в понимании ландшафта земель вокруг Средиземноморья и важных характеристик самого Средиземного моря - его ветров и течений, которые помогали определять маршруты, по которым люди пересекали его. На самом деле Средиземноморье Брауделя выходило далеко за пределы моря и охватывало все земли, чья экономическая жизнь так или иначе определялась тем, что происходило там: в разные моменты ему удавалось включить в свои расчеты Краков и Мадейру. Вслед за ним Джон Прайор сделал сильный акцент на ограничениях, накладываемых ветрами и течениями, утверждая, что средневековым и ранним современным мореплавателям было трудно ориентироваться вдоль североафриканского побережья, и подчеркивая важность открытого сезона между весной и осенью, когда можно было плыть по морю при наличии подходящих ветров. В противовес этому Хорден и Перселл предположили, что моряки были готовы прокладывать дополнительные судоходные пути там, где ветры и течения были менее благоприятными, но когда другие интересы - коммерческие или политические - влекли их по новым маршрутам. Таким образом, силам природы можно было бросить вызов, проявив мастерство и изобретательность.

Физические особенности этого моря, конечно, нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Средиземное море обладает рядом особенностей, обусловленных его замкнутым характером. В отдаленные геологические времена оно было полностью закрытым, а примерно между 12 и 5 миллионами лет назад испарение достигло такой степени, что бассейн Средиземного моря превратился в глубокую и пустую пустыню; считается, что после прорыва Атлантики оно было затоплено водой за пару лет. Он теряет воду за счет испарения быстрее, чем речные системы, впадающие в Средиземное море, способны ее восполнить, что неудивительно, если вспомнить, насколько ничтожны некоторые из рек: маленькие речушки Сицилии и Сардинии, исторические, но не значительные Тибр и Арно (Арно в разгар лета превращается в струйку вверх по реке от Флоренции). Правда, Средиземноморье черпает воду из огромной речной системы Нила, а По и Рона также вносят свой вклад. Среди европейских рек косвенный вклад вносят Дунай и речные системы России, поскольку Черное море вбирает воду из нескольких крупных артерий, протянувшихся вглубь суши. В результате в Черном море образуется избыток неиспарившейся воды, создающий быстрое течение, которое устремляется мимо Стамбула в северо-восточную часть Эгейского моря. Но это компенсирует лишь 4 процента потерь воды в Средиземном море, и основным источником, восполняющим потери от испарения, является Атлантический океан, который обеспечивает постоянный приток холодной атлантической воды, в определенной степени уравновешиваемый оттоком средиземноморской воды, которая (из-за испарения) более соленая и, следовательно, более тяжелая; прибывающая вода идет поверх уходящей воды. Таким образом, тот факт, что Средиземное море открыто на своих концах, имеет решающее значение для его выживания как моря. Открытие третьего канала в Суэце имело более ограниченные последствия, поскольку морской путь проходит через узкие каналы, но оно привело в Средиземное море виды рыб, обитающих в Красном море и Индийском океане.

Приток воды из Атлантики мешал средневековым мореплавателям регулярно выходить из Гибралтарского пролива, но не мешал викингам, крестоносцам и другим путешественникам проникать в Средиземное море. Основные течения следуют вдоль берегов Африки на восток от Гибралтара, огибают Израиль, Ливан и Кипр, затем огибают Эгейское, Адриатическое и Тирренское моря и вдоль французского и испанского побережья возвращаются к Геркулесовым столбам. Эти течения оказали значительное влияние на легкость передвижения судов по Средиземному морю, по крайней мере, во времена весел и парусов. Оказалось даже возможным использовать течения для плавания против средиземноморских ветров. Погодные системы в этом регионе, как правило, движутся с запада на восток, так что ветры могут быть выгодно использованы для перевозки судов весной из портов между Барселоной и Пизой в сторону Сардинии, Сицилии и Леванта, хотя зимой в западной части Средиземноморья основное влияние оказывает североатлантическая погодная система, а летом - атлантический субтропический максимум, расположенный над Азорскими островами. Влажная и ветреная погода зимой характеризуется мистралем, приносящим холодный воздух в долины Прованса, но у него есть много близких родственников, таких как бора или трамонтана в Италии и Хорватии. Джон Прайор отметил, что "Залив льва" у берегов Прованса назван так потому, что рев мистраля напоминает рев льва. Никто не должен недооценивать неприятность или опасность зимнего шторма в Средиземном море, несмотря на современный образ залитого солнцем моря. Время от времени над Сахарой формируются погодные системы низкого давления, которые переносятся на север в виде тревожного ветра, известного как scirocco (Италия), xaloc (Каталония) или hamsin (Израиль, Египет); огромное количество красной сахарской пыли может быть выброшено на земли, окружающие Средиземное море. Пока корабли полагались на парус, преобладающие северные ветры ставили под угрозу навигацию вдоль побережья Северной Африки, поскольку они грозили выбросить суда на песчаные отмели и рифы южных берегов Средиземного моря, тогда как (как заметил Прайор) более крутой наклон большинства северных берегов Средиземного моря делал их гораздо более привлекательными для мореплавателей, как и их бухты и пляжи; однако эти бухты также были давним соблазном для пиратов, искавших укромный уголок или каморку. Переход с запада на восток, знаменитая левантийская торговля Средневековья, был проще для кораблей, отправлявшихся весной из Генуи или Марселя и следовавших вдоль северных берегов Средиземного моря, мимо Сицилии, Крита и вокруг Кипра, чтобы достичь Египта; до появления пароходов пересекать Крит и устье Нила не было обычной практикой. Конечно, нельзя быть полностью уверенным в том, что ветры и течения остались прежними. Однако в классических и средневековых источниках достаточно упоминаний о таких ветрах, как Бореас с северо-запада, чтобы понять, что бора имеет очень долгую историю.

Изменения климата могли иметь важные последствия для продуктивности земель, расположенных вблизи Средиземного моря, что отразилось на торговле средиземноморским зерном, которая была так важна в древности и в Средние века, а затем утратила свое первенство. Похолодание климата в XVI и XVII веках помогает объяснить, почему зерновые земли перестали возделываться и почему импорт зерна из Северной Европы стал удивительно распространенным, что укрепило позиции голландских и немецких купцов в Средиземноморье. Высыхание прибрежных районов может свидетельствовать об изменении климата, хотя здесь, что немаловажно, часто видна рука человека: в Северной Африке новые волны арабского вторжения в XI и XII веках могли привести к запустению плотин и ирригационных сооружений, в результате чего пострадало сельское хозяйство. Экономический упадок в Малой Азии в период поздней Римской империи усилился из-за того, что виноградники и оливковые террасы были заброшены, а почва, которая теперь смывалась в реки и заиливала их. В современную эпоху плотины, в частности Большая Асуанская плотина в Верхнем Египте, изменили структуру стока воды в Средиземное море, что повлияло на течения и влажность. Именно человек изменил сезонный цикл Нила, решительно изменив экономическую жизнь Египта и положив конец ежегодным наводнениям, которые древние египтяне приписывали своим богам. С другой стороны, географ Альфред Гроув и эколог Оливер Рэкхем считают, что человек не так сильно повлиял на окружающую среду Средиземноморья, как принято считать, поскольку природа средиземноморских земель демонстрирует способность восстанавливаться после климатических и других изменений, а также после навязанных ей злоупотреблений. Люди, подчеркивают они, не определяют эволюцию климата, по крайней мере, не делали этого до двадцатого века; а эрозия, даже если допустить роль человека, также происходит естественным образом - она имела место и в эпоху динозавров. Одна из областей, где часто отмечается влияние человека, - это вырубка лесов, которая имела серьезные последствия на Сицилии, Кипре и вдоль испанского побережья; спрос на древесину для кораблей сменился расчисткой земель под новые или расширяющиеся города и деревни, но и здесь можно привести аргумент, что часто происходило естественное восстановление. Гроув и Рэкхем не столь оптимистичны в отношении будущего Средиземноморья, поскольку водные ресурсы и рыбные запасы чрезмерно эксплуатируются, а в некоторых районах грозит опустынивание, которое может усугубиться, если правдоподобные пророчества о глобальном потеплении окажутся хотя бы частично верными. Оглядываясь на историю Средиземноморья, можно наблюдать симбиоз человека и природы, которому, возможно, скоро придет конец.

Эта книга не отрицает важности ветров и течений, но стремится выдвинуть на первый план человеческий опыт пересечения Средиземноморья или жизни в портовых городах и на островах, существование которых зависело от моря. Человеческая рука сыграла более важную роль в формировании истории Средиземноморья, чем Браудель когда-либо был готов признать. Книга полна политических решений: флоты отправлялись на завоевание Сиракуз или Карфагена, Акры или Фамагусты, Минорки или Мальты. Почему некоторые из этих мест были стратегически важны, в значительной степени зависело от географии - не только от ветра и волн, но и от других ограничений: свежей еды и воды могло хватить на пару недель на торговом судне, но они были слишком громоздкими, чтобы грузить их в больших количествах на военную галеру, у которой было мало свободного места. Этот простой факт означал, что контроль над открытым морем был очень сложной задачей, по крайней мере, в эпоху парусов; без доступа к дружественным портам, где можно было бы принять на борт припасы, а корабли - снять с мели, ни одна держава, сколько бы военных кораблей она ни имела, не могла властвовать над морскими путями. Поэтому конфликты за контроль над Средиземноморьем следует рассматривать как борьбу за овладение его побережьем, портами и островами, а не как сражения на открытых пространствах. Чтобы справиться с почти постоянной угрозой пиратства, часто приходилось заключать мутные сделки с пиратами и их хозяевами, разрешая торговым судам свободный проход в обмен на подарки и взятки. Передовые позиции были бесценны. Благодаря своему положению Корфу на протяжении многих веков был желанным для тех, кто стремился контролировать вход в Адриатику. Каталонцы, а затем и англичане построили линию владений по всему Средиземноморью, которая хорошо служила их экономическим и политическим интересам. Однако, как ни странно, места, выбранные в качестве портов, часто оказывались плохими гаванями: физические преимущества были далеко не единственным критерием. Александрия была труднодоступной из-за неспокойного моря, средневековая Барселона предлагала не более чем пляж, Пиза - лишь несколько небольших рейдов вблизи устья Арно, и даже в 1920-х годах корабли, прибывающие в Яффу, должны были разгружаться в море. Гавань в Мессине находилась рядом с бурными водами того, что классические комментаторы называли близнецами-страшилищами Сциллы и Харибды.

История человечества - это изучение как иррационального, так и рационального, решений, принятых отдельными людьми или группами людей, которые трудно понять на расстоянии веков или тысячелетий, и которые, возможно, было трудно понять в момент принятия этих решений. И все же небольшие решения, как трепет крыльев бабочки, могут иметь огромные последствия: Речь папы римского в Клермонте во Франции в 1095 году, наполненная туманной, но страстной риторикой, могла развязать 500-летний крестовый поход; споры между соперничающими турецкими полководцами, в отличие от харизматичного лидерства христианской стороны, могли нанести неожиданное поражение османским армиям и флотам, как на Мальте в 1565 году - и даже тогда Испания медлила с отправкой помощи, чем требовала чрезвычайная ситуация, рискуя потерять контроль над водами вокруг одного из своих призовых владений, Сицилии. Битвы выигрывались вопреки всему; победы таких блестящих флотоводцев, как Лисандр, Роджер де Лаурия и Горацио Нельсон, изменили политическую карту Средиземноморья и сорвали имперские планы Афин, Неаполя или наполеоновской Франции. Купеческие князья ставили собственную выгоду выше дела христианской веры. Колесо рулетки вращается, и результат непредсказуем, но вращают его человеческие руки.

ЧАСТЬ 1.

Первое Средиземноморье, 22000 до н. э. - 1000 до н. э.

Изоляция и изоляция, 22000 г. до н. э. - 3000 г. до н. э.

I

Вырезанное за миллионы лет до того, как человечество достигло его берегов, Средиземное море стало "морем между землями", соединившим противоположные берега, как только люди пересекли его поверхность в поисках жилья, пищи и других жизненно важных ресурсов. Ранние типы людей населяли земли, граничащие со Средиземным морем, за 435 000 лет до нашей эры, если судить по свидетельствам о лагере охотников, разбитом недалеко от современного Рима; другие строили простые хижины из веток в Терра-Амата близ Ниццы и устраивали очаг в центре своего жилища - в их рацион входило мясо носорогов и слонов, а также оленей, кроликов и диких свиней.1 Когда ранний человек впервые вышел на берег моря, точно неизвестно. В 2010 году Американская школа классических исследований в Афинах объявила об обнаружении на Крите кварцевых ручных топоров, датируемых 130 000 г. до н. э., что указывает на то, что ранние типы людей нашли какие-то средства для пересечения моря, хотя, возможно, их занесло туда случайно на обломках шторма.2 Находки в пещерах на Гибралтаре доказывают, что 24 000 лет назад другой вид людей смотрел через море на гору Джебель-Муса, хорошо видимую на обращенном к морю берегу Африки: первые кости неандертальцев были обнаружены в 1848 году женщиной, жившей в пещере на склоне Гибралтарской скалы. Поскольку первоначальные находки не были сразу идентифицированы как останки другого человеческого вида, только когда восемь лет спустя аналогичные кости были найдены в долине Неандера в Германии, этот вид получил название: неандертальский человек должен носить имя Гибралтарской женщины. Гибралтарские неандертальцы пользовались морем, омывавшим берега их территории, ведь в их рацион входили моллюски и ракообразные, даже черепахи и тюлени, хотя в это время плоская равнина отделяла их скальные пещеры от моря.3 Но нет никаких доказательств существования неандертальской популяции в Марокко, которое было колонизировано homo sapiens sapiens, нашей ветвью человечества. Проливы, очевидно, разделили эти две популяции.

В эпоху нижнего и среднего палеолита ("старый и средний каменный век") мореплавание по Средиземному морю, вероятно, было редким явлением, хотя до некоторых современных островов можно было добраться по мостам через сушу, которые позже были перекрыты поднимающимся морем. В гроте Коскер близ Марселя найдены рисунки, сделанные человеком сапиенс еще в 27000 году до н.э., и рисунки, сделанные в 19000 году до н.э. Сейчас он находится значительно ниже уровня моря, но когда он был обитаем, берег Средиземного моря находился на несколько миль дальше. Первые достоверные свидетельства о коротких морских переходах появились в эпоху верхнего палеолита (поздний "древний каменный век"), то есть примерно до 11000 года до нашей эры. В это время туристы ступили на остров Мелос на греческих Кикладах в поисках вулканического стекла обсидиана, который использовался для изготовления каменных орудий и имел более острые края, чем кремень. На Сицилии обнаружены десятки палеолитических стоянок того же периода, чаще всего на побережье, где поселенцы потребляли большое количество моллюсков, хотя также охотились на лис, зайцев и оленей. Они заботились о мертвых, покрывая тело слоем охры и иногда хороня трупы с украшенными ожерельями. На западной оконечности Сицилии они занимали самые восточные Эгадские острова (которые тогда, вероятно, были небольшими мысами, соединенными с самой Сицилией); на одном из них, Леванцо, где-то около 11000 года до н. э. они украсили пещеру вырезанными и нарисованными фигурами. Среди вырезанных фигур - олени и лошади, нарисованные с живостью и некоторой реалистичностью. Нарисованные фигуры представляют собой более схематичные, грубые изображения людей и, как полагают, относятся к более позднему времени заселения пещеры. Рисунки и росписи из сицилийских пещер свидетельствуют о существовании общества охотников-собирателей, умевших, как мы знаем из других свидетельств, создавать эффективные орудия труда из кремня и кварцита, чьи ритуалы включали симпатическую магию, направленную на привлечение добычи. Они охотились с луком и стрелами, а также с копьями; жили в пещерах и гротах, а также разбивали лагеря на открытой местности. Они были малочисленны, и, хотя их предки добирались до Сицилии на простых лодках, последующие поколения не исследовали моря дальше.4

Образ жизни первых обитателей Сицилии не сильно отличался от образа жизни сотен поколений других верхнепалеолитических людей, рассеянных по берегам Средиземноморья, от которых они, тем не менее, были изолированы. Это не значит, что их жизнь не отличалась сложностью: сравнение с кочевыми охотниками-собирателями в Австралии или Амазонии позволяет предположить, что тщательно разработанные мифы и ритуалы тысячелетиями скрепляли семьи и группы, независимо от уровня развития технологий. Изменения, когда они происходили, происходили очень медленно и не обязательно состояли из того, что можно назвать "совершенствованием", поскольку навыки, подобные тем, что были у пещерных художников, могли быть как утрачены, так и приобретены. Около 8000 года до н. э. произошло постепенное потепление, что привело к изменениям в растительном и животном мире, которые иногда заставляли небольшие группы людей двигаться в поисках своей традиционной добычи, а иногда стимулировали поиск альтернативных видов пищи, особенно морской. По мере таяния ледяных шапок море постепенно поднималось на 120 метров. Очертания современного Средиземноморья стали более различимыми, поскольку перешейки превратились в острова, а морские побережья отступили примерно на свое нынешнее место; но все это происходило слишком медленно, чтобы быть легко заметным.5

Социальная дифференциация в этих бродячих группах людей, путешествующих в поисках пищи, прибывающих на удобные вершины холмов и в бухты, переходящих от поселения к поселению, зигзагами туда и обратно, была невелика. Но по мере того как группы знакомились с определенными районами, они приспосабливали к ним свой рацион и обычаи. Возможно, хороня своих мертвых и украшая пещеры, они обретали настоящее чувство привязанности к земле. Иногда каменные орудия переходили из рук в руки и перемещались между общинами или приобретались в стычках между племенами. Однако по сути они были самодостаточны, полагаясь на то, что предлагали море и суша в виде диких животных, рыбы и ягод. Хотя человеческая популяция оставалась крошечной, может быть, несколько тысяч человек на всей Сицилии в любой момент времени, влияние климатических изменений и вмешательства человека на животный мир было все более серьезным; крупные животные начали исчезать, в частности дикие лошади, которые появились до прихода людей, когда Сицилия еще была физически связана с Италией; эти лошади были запечатлены на рисунках в пещерах Леванцо и обеспечивали массовые пиры.

В переходный период до 5000 г. до н. э., известный как мезолит ("средний каменный век"), когда орудия труда становились все более совершенными, но животноводство, керамика и выращивание зерна еще не появились, рацион доисторических сицилийцев сместился в сторону продуктов моря, где они ловили морского леща и групера; на археологических раскопках было найдено большое количество раковин моллюсков, некоторые из них были украшены красной охрой. К 6400 г. до н. э. на территории, ставшей Тунисом, возникла "капсийская культура", которая в значительной степени зависела от моллюсков и оставила большие курганы или миддены вдоль побережья.6 Далее на восток, в Эгейском море, мореходы верхнего палеолита и мезолита время от времени проплывали вдоль цепи островов Киклады к Мелосу, собирая обсидиан и перевозя его в пещеры на материковой части Греции, например в пещеру Франхти, расположенную в 120 километрах от Мелоса; их лодки, вероятно, были изготовлены из тростника, которому можно было придать форму и вырезать с помощью небольших камней с острыми краями, или микролитов, которые они разработали. Поскольку уровень моря все еще повышался, расстояние между островами было меньше, чем сейчас.7 Сицилия эпохи мезолита также знала обсидиан, который добывали на вулканических островах Липари у северо-восточного побережья Сицилии. Началось перемещение через открытое море. Оно было локальным, спазматическим, но целенаправленным: целью был сбор драгоценных материалов для изготовления превосходных орудий труда. Это не было "торговлей"; вероятно, ни на Мелосе, ни на Липари никто не жил постоянно, а даже если бы и жил, поселенцы не стали бы предъявлять права собственности на вулканическое стекло, которое лежало вокруг островов. Те, кто на Сицилии или в Греции приобретал куски обсидиана, не изготавливали клинки, чтобы отправлять их вглубь острова в соседние общины. Здесь царила автаркия. Необходимо совершить скачок в неолит, чтобы найти регулярные свидетельства целенаправленных путешествий в поисках желаемых продуктов, в эпоху, когда общества становились все более иерархичными и сложными, а отношения между человеком и землей менялись революционным образом.

II

Неолитическая революция", охватившая в конечном итоге все человеческие сообщества по всему миру, на самом деле была серией независимых открытий о том, как контролировать пищевые ресурсы, начиная примерно с 10 000 года до нашей эры. Приручение крупного рогатого скота, овец, коз и свиней обеспечило постоянный источник мяса, молока, костей для орудий труда и, со временем, волокон для тканей; осознание того, что культуры можно выбирать и сеять по сезонным циклам, привело к выращиванию различных видов пшеницы, начиная с полудиких эммеров и заканчивая ранней пшеницей и ячменем (в Средиземноморье). Самые ранние керамические изделия, поначалу вылепленные, а не выточенные на колесах, стали использоваться в качестве контейнеров для пищи; орудия труда по-прежнему изготавливались из кремня, обсидиана и кварца, но они становились все меньше и специализированнее, что стало заметно уже к мезолиту; это говорит о растущей специализации, включая касту искусных оружейников, обучение которых тому, что кажется обманчиво простым, было, без сомнения, таким же долгим и сложным, как у шеф-повара суши. Неолитические общества были вполне способны создать сложные, иерархические политические институты, такие как монархия, и разделить общество на касты, определяемые статусом и трудом.

Появились концентрированные поселения, постоянные, обнесенные стенами, зависящие от местных поставок, а также от товаров, привозимых на большие расстояния: первым, около 8000 г. до н. э., был Иерихон, насчитывавший в начале восьмого тысячелетия около 2 000 жителей; его обсидиан был скорее анатолийским, чем средиземноморским. Начиная примерно с 10 000 г. до н. э. жители Эйнана (Айн Маллаха) на территории современного северного Израиля выращивали зерновые культуры, мололи муку, а также находили время и склонность для создания схематичных, но элегантных человеческих портретов, высеченных на камне. По мере того как население восточного Средиземноморья росло, откармливаясь на новых источниках пищи, конкуренция за ресурсы приводила к более частым конфликтам между общинами, поэтому оружие все чаще использовалось против людей, а не против животных.8 Конфликты порождали миграции; люди из Анатолии или Сирии переселялись на Кипр и Крит. К 5600 г. до н. э. на Кипре, в Хирокитии, обосновалась община из нескольких тысяч человек, которые делали горшки не из глины, а из резного камня; эти первые киприоты импортировали немного обсидиана, но в основном они занимались своими полями и стадами. Они строили дома из глинобитного кирпича на каменном фундаменте, со спальнями на галерее второго этажа и могилами предков под полом хижины. Менее впечатляющим было первое неолитическое поселение на Крите, в Кноссе, датируемое примерно 7000 г. до н.э.; но оно ознаменовало начало процесса интенсивного заселения острова, который станет доминирующим в восточном Средиземноморье в бронзовом веке. Жители острова прибыли с побережья Малой Азии, уже снабженные зерном и животными, поскольку животные, которых они разводили, не имели диких сородичей на самом Крите. Они выращивали пшеницу, ячмень и чечевицу. Гончарное дело они освоили только через полтысячелетия; ткачество появилось в первой половине пятого тысячелетия. Отсутствие гончарного дела говорит о том, что это была изолированная община, которая не копировала методы своих соседей на востоке; обсидиан поступал с Мелоса, который находился недалеко на северо-западе. Однако в целом критяне держались подальше от моря: относительно немногочисленные морские раковины, обнаруженные в самом нижнем слое Кносса, имеют следы износа от воды, что указывает на то, что их собирали для декоративных целей уже после того, как моллюски, которых они когда-то содержали, погибли.9 Но внешние контакты начали менять жизнь ранних критян. Когда около 6500 года до н. э. начали изготавливать керамику, она была темной, обожженной и имела некоторое сходство с анатолийскими стилями того периода; похоже, что это ремесло не развивалось постепенно, а было завезено оптом. На более поздних этапах неолита поселения появились и в других частях острова, например, на Фесте на юге; но этот процесс занял 3 000 лет, в течение которых Крит все больше и больше разворачивался к морю. Необыкновенную цивилизацию, которая в конце концов возникла на Крите, лучше всего понимать как взаимодействие между медленно развивающейся местной культурой с мощным местным самосознанием и растущими контактами с внешним миром, которые обеспечили новые технологии и модели, идиосинкразически адаптированные критянами для своих собственных нужд.

Нужно было делать керны и ступки, строить каменные фундаменты для домов, которые теперь стали постоянным жильем, гончарам требовалось оборудование для формовки и обжига сосудов. Специализация увеличивала спрос на определенные типы инструментов, и спрос на обсидиан рос. Его привлекательность была велика и компенсировала трудности, связанные с его приобретением: он легко расслаивался, а его края были очень острыми. Обсидиановые каменоломни Мелоса, которые разрабатывались около 12 000 лет, достигли своего пика популярности в начале бронзового века, когда, как можно было бы ожидать, металлические инструменты стали более модными. Но обсидиан ценился именно из-за своей низкой стоимости: в начале бронзового века металлы были в дефиците, а технология производства меди и бронзы была малодоступна и трудно внедрялась. Даже если допустить рост специализации в неолитических деревнях, каменоломня на Мелосе долгое время оставалась случайной и не имела коммерческого характера. Хотя на острове возникло поселение в Филакопи, оно появилось, когда добыча обсидиана была уже давно налажена, и процветало как раз тогда, когда обсидиановые карьеры начали приходить в упадок; первыми поселенцами были не торговцы обсидианом, а рыбаки, ловившие тунца10.10 На Мелосе не было специального порта: те, кто искал обсидиан, находили подходящую бухту, ставили судно на мель и приходили в каменоломни, где отламывали куски вулканического стекла.

III

Чтобы найти поразительные свидетельства масштабных строительных проектов неолитической Европы, необходимо повернуть на запад, к храмам и святилищам Мальты и Гозо, которые предшествовали даже пирамидам. Мальтийские храмы были созданы людьми, которые пересекли море и своими руками создали изолированную культуру. Выдающийся британский археолог Колин Ренфру заметил, что "более пяти тысяч лет назад на Мальте происходило нечто действительно исключительное, совершенно не похожее ни на что другое в средиземноморском мире или за его пределами"; это общество достигло полного расцвета около 3500 года до н. э..11 Старое диффузионистское предположение о том, что храмы в какой-то мере подражали пирамидам или зиккуратам, расположенным далеко на востоке, заведомо ложно. Но, хотя они и не были подражанием, они также не стали образцами для других культур Средиземноморья. Мальта была заселена примерно в 5700 году до н. э., выходцами из Африки или, что более вероятно, из Сицилии, чья культура отражена в самых ранних мальтийских скальных гробницах. Ранние мальтийцы прибыли на остров достаточно подготовленными: они привезли с собой эммер, ячмень и чечевицу, а также расчистили часть острова, чтобы создать пригодные для обработки поля, поскольку на архипелаге был обширный древесный покров, ныне полностью утраченный. Они приобрели орудия труда с вулканических островов вокруг Сицилии, использовали обсидиан с Пантеллерии и Липари. Островная культура начала развиваться особым образом с 4100 года до нашей эры. Затем, примерно в тысячелетии после 3600 года, были вырублены большие подземные гробницы или гипогеи для коллективных захоронений, что говорит о том, что мальтийская община обладала сильным чувством идентичности. Масштабные строительные работы уже велись в Ġgantija на Гозо и в Tarxien на самой Мальте. С большими вогнутыми фасадами, украшенными декоративными элементами, перед которыми располагались передние площадки, это были закрытые строения, крытые здания с коридорами, переходами и отсеками, причем предпочтение отдавалось расположению полукруглых комнат в форме клеверного листа. Целью строителей было возведение массивных храмов, которые были бы видны с большого расстояния, возвышаясь над островами по мере приближения к ним по морю, как, например, храм в Ħaġar Qim на юге Мальты, где крутые скалы обрываются вниз к Средиземному морю.12

Здания возникали медленно, с течением времени, скорее как средневековые соборы, с менее согласованным планом.13 Странно, что в них не было окон, но, должно быть, имелась обширная деревянная фурнитура, а каменная фурнитура, которая сохранилась до наших дней, часто красиво украшена резными узорами, в том числе спиралями. Культура доисторической Мальты включала в себя не только монументальные здания. В храмах стояли массивные статуи, от которых сохранились фрагменты, предположительно представляющие богиню-мать, связанную с деторождением и плодородием. В Тарксиене центром культа была женская статуя высотой почти два метра; ничего подобного в западном Средиземноморье в это время просто нет. Камеры в Тарксиене оставили явные свидетельства жертвенных церемоний. На алтаре в Тарксиене в углублении был найден кремневый нож; вокруг алтаря лежали кости крупного рогатого скота и овец. Были найдены ракушки, подтверждающие, что морепродукты были важной частью рациона местных жителей; среди резьбы встречаются граффити с изображением кораблей.14 Все эти постройки и резьба были сделаны без использования металлов, которые появились на Мальте только около 2500 года до нашей эры.

Как в культурном, так и в физическом плане это был изолированный мир. В эпоху неолита население островов оценивалось менее чем в 10 000 человек. Однако рабочая сила была способна построить полдюжины крупных святилищ и множество более мелких, что позволяет предположить, что острова могли быть разделены на несколько небольших провинций. Тогда можно было бы ожидать свидетельств ведения войны - например, наконечников копий. Но таких свидетельств практически не сохранилось: это была мирная община.15 Возможно, Мальта и Гозо были священными островами, вызывавшими уважение у народов центрального Средиземноморья, как Делос в классическом греческом мире. Отверстие в плите в храме в Тарксиене может служить доказательством того, что здесь находился оракул. Однако примечательно, что так мало свидетельств об иностранных посетителях было найдено. Если это были священные острова, то часть их сакральности должна была заключаться в том, что они были неприступными, населенными только коренными мальтийцами, служившими Великой Богине, которая была представлена не только в статуях и фигурках, вырезанных мальтийцами, но и в самой форме храмов, с их раздувающимися внешними и похожими на утробу внутренними проходами.

Конец этой культуры столь же загадочен, как и ее создание. Долгий мир закончился к середине XVI века до нашей эры. Нет никаких признаков упадка храмовой культуры; скорее, произошел резкий перелом, когда прибыли захватчики, не обладавшие навыками, которые позволили создать великие памятники, но имевшие одно преимущество: бронзовое оружие. Судя по находкам глиняных валиков и карбонизированной ткани, это были прядильщики и ткачи, прибывшие из Сицилии и юго-восточной Италии16.16 К XIV веку их сменила другая волна сицилийских поселенцев. Но Мальта к этому времени утратила свою самобытность: переселенцы и их потомки поселились в памятниках, оставленных людьми, исчезнувшими с лица земли.

IV

Если на Мальте за многие сотни лет ничего существенно не изменилось, то Сицилия была более изменчивой, как и следовало ожидать от большой, доступной земли с большим разнообразием ресурсов. Поселенцев привлекала доступность обсидиана на островах Липари; они приносили с собой готовую культуру, как можно видеть в Сентинелло, недалеко от Сиракуз, который процветал в начале четвертого тысячелетия до нашей эры, когда мальтийские храмы еще только строились. Городище, заполненное хижинами, имело периметр около 250 метров и было окружено рвом; внутри были найдены керамика и простые фигурки с головами животных. Это была оживленная деревня, со своими ремесленниками и контролем над окружающей местностью и береговой линией, откуда она могла черпать пищу. Поселения этих людей очень напоминают те, что были найдены в юго-восточной Италии, откуда, очевидно, и пришли их предки.

От появления меди и бронзы самую первую культуру Сентинелло отделяет целых 3 000 лет; изменения происходили не быстро, и миграции были спазматическими - пока не было большой волны миграций, которая бы захлестнула Средиземноморье. Но именно этот медленный, осмотический контакт создал некоторые элементы общей культуры. Стиль жизни неолитических сицилийцев из Сентинелло имел много общих черт с другими неолитическими народами Средиземноморья; это не значит, что все они говорили на одних языках (не имея письменности, они не оставили следов своего языка), и что у них было общее происхождение. Но все они участвовали в больших экономических и культурных изменениях, которые привели к освоению земледелия, приручению животных и изготовлению керамики. Похожую грубую керамику с насечками можно найти на территории от Сирии до Алжира, от Испании до Анатолии. В тот же период Липари перестал быть просто складом, где по желанию можно было собирать обсидиан, и был заселен людьми со вкусами и привычками, схожими с теми, что были в Сентинелло. Открытое море не было преградой: поселенцы устремились на юг, и керамика, похожая на ту, что была в Сентинелло, была найдена на стоянках в Тунисе, как и обсидиан из Пантеллерии, между Сицилией и Африкой.17

Липари отличался особенно высоким уровнем жизни благодаря тому, что здесь были налажены поставки обсидиана. О том, свидетельствует ли череда различных стилей керамики об изменениях в составе населения поселений, можно спорить бесконечно. Мода меняется без изменения населения, как хорошо известно любому наблюдателю современной Италии. Керамика, украшенная красным огнем, характерным для шестого тысячелетия до нашей эры, сменилась другой, простой коричневой или черной, отличающейся гладкой, полированной поверхностью, тщательно и точно выполненной. К концу пятого тысячелетия до нашей эры они уступили место керамике, украшенной извилистыми узорами, зигзагами или спиралями, нанесенными на поверхность, очень похожими на изделия, найденные во внутренних районах Южной Италии и на Балканах. На смену им пришла новая мода: в начале четвертого тысячелетия до нашей эры появилась простая красная керамика, положив начало долгоживущей "культуре Дианы", как ее стали называть по основному месту находки. Важным моментом является медленность изменений и стабильность этих островных обществ.18

Мореплаватели пользовались своими плаваниями через Адриатическое, Ионическое моря или Сицилийский канал, чтобы перевозить и предлагать товары, большинство из которых были скоропортящимися - керамика и обсидиан - это лишь то, что удалось сохранить. Можно только догадываться о том, какие лодки использовали эти ранние мореплаватели. В открытом море кожаные покровы, вероятно, обеспечивали изоляцию; лодки также не могли быть крошечными, поскольку на них перевозили не только мужчин и женщин, но и животных и горшки.19 Более поздние свидетельства, грубые рисунки на керамике из Кикладских островов, указывают на то, что лодки имели малую осадку, что делало их неустойчивыми в неспокойном море, и что они приводились в движение веслами. Практические эксперименты с тростниковой лодкой под названием "Папирелла" показали, что движение было медленным - в лучшем случае четыре узла - и что время было легко потерять из-за плохой погоды. Добраться до Мелоса на Кикладах с материка Аттика, переплывая по пути острова, зачастую можно было за неделю.20

Были еще средиземноморские острова, где заселение было весьма ограниченным, в том числе Балеарские острова и Сардиния. Майорка и Менорка были заселены уже в начале пятого тысячелетия, хотя керамика появилась только в середине третьего, и вполне возможно, что время от времени происходил перерыв, когда первые поселенцы отказывались от борьбы с окружающей средой. Самыми первыми жителями Сардинии, по-видимому, были скотоводы, которые, должно быть, привели с собой своих животных.21 На берегах Северной Африки не было ни монументальных зданий, ни эффлоресценции, сравнимой с той, что была на Мальте. Большинство людей, населявших берега Средиземного моря, не выходили за пределы рыболовных угодий в пределах видимости от своего дома. Появление в пятом тысячелетии земледельческих общин в дельте Нила и в Файюме на западе было скорее местным, чем средиземноморским явлением; то есть оно означало творческий ответ жителей хорошо обводненных, а то и заболоченных земель на условия, в которых они жили, и, по крайней мере, на протяжении нескольких веков Нижний Египет был закрытым миром. Мальта, Липари, Киклады по-прежнему были исключительными островными сообществами, выполнявшими весьма специфические функции: в двух случаях - как источник материала для изготовления каменных орудий, а в одном, весьма загадочном, - как средоточие сложного религиозного культа.

Медь и бронза, 3000 г. до н. э. - 1500 г. до н. э.

I

Развитие доисторических обществ всегда рассматривалось с одной из двух точек зрения: диффузионистский подход, который сейчас в значительной степени вышел из моды и приписывает появление новых стилей и техник миграции и торговле; или акцент на факторах внутри общества, способствовавших изменениям и росту. Наряду с тенденцией к поиску внутренних объяснений перемен интерес к этнической идентичности переселенцев угас. Отчасти это отражает понимание того, что простое отождествление "расы" с языком и культурой не имеет никакого отношения к обстоятельствам на местах: этнические группы сливаются, языки заимствуются, важные культурные черты, такие как погребальная практика, мутируют без прихода новых людей. В равной степени было бы ошибкой рассматривать все социальные изменения как результат внутреннего развития, лишь усиленного эффектом растущей торговли: малонаселенные берега и острова доисторического Средиземноморья предоставляли широкие пространства, на которых люди в поисках пищи, изгнанные военачальники или паломники к языческим святыням могли создавать новые поселения вдали от дома. Если там были ранние поселенцы, то новоприбывшие смешивались с ними так же часто, как прогоняли или истребляли их, и язык той или иной группы становился доминирующим по причинам, которые сейчас не поддаются объяснению.

Киклады стали родиной богатой и живой культуры, начиная с раннего бронзового века (примерно с 3000 года до н. э.). Основные острова к этому времени были заселены; такие деревни, как Филакопи на Мелосе, процветали; на нескольких островах из первоначального ядра, состоявшего из нескольких небольших усадеб, развились небольшие поселения.1 Обсидиановые карьеры все еще посещались, а медь была доступна в западных Кикладах, откуда она попадала на Крит; кикладские товары продолжали поступать за пределы острова, хотя и в довольно точных направлениях: на юг Эгейского моря, но почему-то не на север, что говорит о том, что открытие морей все еще было частичным и зависело от того, что другие регионы могли предложить жителям Кикладских островов. Судя по всему, островитяне мало что импортировали в свои деревни; на раскопанных участках Кикладских островов найдено очень мало восточных продуктов. Но это классическая ошибка - считать, что археологическая летопись достаточно полна; текстиль, продукты питания, рабы, предметы из скоропортящихся материалов, таких как дерево, - все это, несомненно, прибывало, хотя можно ли формально назвать их прибытие "торговлей", в третьем тысячелетии до нашей эры остается спорным вопросом.

Кикладская культура перестала определяться только Кикладскими островами; она начала распространяться на юг. В период, который археологи называют "EB I", то есть на первом этапе раннего бронзового века, в Айя-Фотии на северо-востоке Крита возникло новое поселение; судя по стилю захоронений, оно кажется скорее кикладским, чем критским. Описывать это как официальную кикладскую "колонию" было бы слишком специфично; скорее, выходцы из Кикладской империи обосновались на критской земле и продолжали жить в том стиле, к которому они привыкли. К "ЭБ II", около 2500 г. до н. э., кикладские товары проникают за Айя-Фотию и даже имитируются критскими ремесленниками; кроме того, они начинают проникать на северо-восток, в зарождающийся город Троя, расположенный недалеко от Дарданелл, который, с его постепенно расширяющимися связями с внутренними районами Анатолии и Черным морем, вероятно, был основным источником олова.2

Один товар завоевывал престиж, буквально укрепляя руки тех, кто осуществлял политическую власть: бронза; именно спрос на этот сплав создал сеть связей по всему Эгейскому морю, соединив Трою с островами. Блестящие сосуды и постаменты из бронзы или меди свидетельствовали о богатстве и престиже их владельцев, но именно бронзовое оружие гарантировало безопасность от врагов. Те, кто владел этими предметами, несомненно, были успешными военачальниками. Медь можно было найти на острове Кифнос в западной части Киклад или в Аттике на материковой части Греции. Ранние металлурги научились укреплять относительно мягкий металл медью, сплавляя ее с оловом. Сведение воедино ингредиентов бронзы и создание системы обмена означало, что сеть связей по всему Эгейскому морю превратилась в то, что наконец-то можно назвать торговыми путями: связи, устанавливаемые регулярно в зависимости от времени года, от года к году, с целью обмена, в которых посредники путешествовали на лодках, хотя было бы слишком далеко заходить, если бы предположить, что они были профессиональными купцами, живущими исключительно за счет доходов от торговли. В результате Средиземноморье оживало, его пересекали люди самого разного происхождения в поисках или желая избавиться от товаров, которые имели столь же разное происхождение.

Киклады лежали вдоль этих маршрутов. Вместо того чтобы черпать влияние из нескольких направлений, они разработали собственную отличительную форму искусства; термин "искусство", однако, следует использовать с некоторой оговоркой, поскольку предметы, которые они производили, имели четкие функции, даже если эти функции сейчас трудно расшифровать. Кикладское искусство" оказало сильное влияние на современных художников - "простота форм, от которой захватывает дух", по словам Колина Ренфрю, поскольку в нем все больше внимания уделялось пропорциям человеческого тела, чувству "гармонии", не имеющему аналогов в других монументальных скульптурах того периода, на Мальте, в Египте Старого царства или Месопотамии.3 Размеры объектов варьируются от миниатюрных фигурок, настолько стилизованных, что на современный взгляд они больше напоминают скрипку, чем человека, до статуй музыкантов в натуральную величину; фигурки скрипачей относятся к ранним работам, датируемым примерно 3000 годом до нашей эры. Преобладают женские фигуры, что намекает на культ Великой Богини. Салиагосская толстуха с пышными ягодицами, как и мальтийские идолы, может быть связана с культом плодородия. Сырьем послужил белый мрамор с Пароса, но сохранилось достаточно пятен, чтобы доказать, что эти предметы были сильно окрашены.4

Статуи связаны с захоронениями, а в одной могиле было найдено четырнадцать "идолов". Иногда их находят разбитыми, возможно, в рамках сложного погребального ритуала. Представляют ли они умершего? Возможно, они выполняли несколько функций, тем более что их изготавливали на протяжении многих сотен лет (ранний бронзовый век на Кикладах охватывает двенадцать веков, начиная с 3000 года до н. э.). Другие объяснения включают идею о том, что они были психопомпами, то есть проводниками душ умерших в подземном мире, или заменителями человеческих жертв, или даже компаньонами, которые могли предложить сексуальное удовлетворение или музыкальное развлечение в следующем мире. Скульптуры свидетельствуют о существовании касты искусных ремесленников. Могилы свидетельствуют о стратифицированном и сложном обществе, в котором были лидеры и подчиненные; мужская рабочая сила, должно быть, также использовалась в качестве гребцов на борту небольших судов, которые все чаще курсировали по Эгейскому морю, хотя маловероятно, что они ходили дальше, а парусные суда появились только во втором тысячелетии до нашей эры. Изображения их гребных судов можно найти на так называемых "сковородках" - гравированных глиняных табличках, на которых изображены сороконожки с приподнятыми крыльями.5

II

Влияние Трои на историю Средиземноморья двояко. С одной стороны, Троя с начала бронзового века служила перевалочным пунктом, связывающим Эгейское море с Анатолией и Черным морем; с другой стороны, сказание о Трое лежало в основе исторического сознания не только греков, утверждавших, что город был разрушен, но и римлян, утверждавших, что они происходят от его беженцев. Реальную и мифическую Трою трудно отделить друг от друга с 1868 года, когда немецкий предприниматель Генрих Шлиман, одержимый идеей достоверности "Илиады", определил курган Хисарлык, расположенный в четырех милях от места впадения Дарданелл в Эгейское море, как местоположение гомеровского города.6 Хотя некоторые ученые утверждают, что Троянской войны не было и что, следовательно, принадлежность Трои не вызывает вопросов, открытия в хеттских архивах дальше на восток устранили все серьезные сомнения в том, что в Хисарлыке находятся руины города или поселения, известного классическим грекам под названиями Трое и Илиоса. Более поздние поселенцы, включая греков, построивших новый город Илион в классические времена, и императора Константина, который сначала думал построить Новый Рим здесь, а не в Византии, были в равной степени убеждены в этой атрибуции. Еще более примечательно то, что это место имеет исключительно долгую историю, восходящую задолго до даты, приписываемой классическими авторами Троянской войне (1184 год до н.э.). Его история началась, когда бронза впервые распространилась по восточному Средиземноморью. Он перестраивался снова и снова; в 1961 году один из современных раскопщиков кургана, Карл Блеген, выделил сорок шесть пластов в девяти основных слоях.7

Троя не имела никаких неолитических предков. Ее заселили люди, которые были знакомы с медью и, вероятно, торговали оловом. Первая Троя, "Троя I" (ок. 3000-2500 гг. до н. э.), была небольшим поселением, около 100 метров в поперечнике, но она выросла в впечатляющее укрепленное место с каменными сторожевыми башнями и тремя линиями укреплений.8 За это время было много перестроек, а в последние дни правления Трои I большой пожар положил конец крепости. Но внутри крепости была возможна оседлая домашняя жизнь, а сохранившиеся валики веретен свидетельствуют о том, что у очагов, останки которых были раскопаны, ткали текстиль; логично предположить, что первые троянцы торговали и тканями, сделанными из шерсти овец, которых выращивали на равнинах под цитаделью. Наиболее хорошо сохранившийся дом из Трои I был длиной почти двадцать метров, с крыльцом, выходящим на запад; в нем, возможно, жил лидер общины и его большая семья. Ранние троянцы изготавливали небольшие фигурки, в основном женские, и питались моллюсками, тунцом и дельфинами, а также мясом и зерном. Металлическое оружие с этого уровня не было найдено, но наличие точильных камней указывает на то, что медные и бронзовые инструменты регулярно затачивались. Нет никаких свидетельств роскоши: сохранившиеся украшения были сделаны из кости, мрамора или цветного камня. Обильная керамика имеет мрачный вид, тусклый цвет и, как правило, не украшена, хотя ее формы отличаются определенной элегантностью.9

Ранняя Троя была частью культурного мира, выходившего за пределы Анатолии; аналогичная община сложилась на острове Лемнос, недалеко к западу, на месте Полиохни, который иногда называют "древнейшим городом Европы", а также в Терми на Лесбосе10 .10 Но не стоит гадать, откуда пришли самые ранние жители этих земель и на каких языках они говорили. Ведь если Троя и Полиохни впервые возникли как торговые станции, охранявшие пути через Эгейское море и вглубь материка, то вполне вероятно, что они стали привлекать людей самого разного происхождения, как и портовые города впоследствии. Хотя сейчас Хисарлык стоит вдали от моря, доисторическая Троя находилась на краю большого залива (о чем, по-видимому, знал Гомер), который постепенно занесло илом.11 Таким образом, это был морской город, расположенный в стратегически выгодном месте: встречные ветры могли сделать вход в Дарданеллы невозможным на несколько недель подряд; судоходство задерживалось в бухте, и жители цитадели могли с выгодой обслуживать потребности тех, кто находился на борту. Все это произошло не сразу, и в период существования Трои I, вероятно, навигация мимо цитадели была прерывистой и нелегко контролируемой. На ее месте возникла Троя II (ок. 2500 - 2300 гг. до н. э.) - более величественная и лучше защищенная цитадель, немного большая, с монументальными воротами и большим залом или мегароном, вероятно, окруженным деревянными колоннами. Эти троянцы были также земледельцами и ткачами - было найдено веретено, к которому до сих пор прилип кусок карбонизированной нити.12 Они приобрели или изготовили сложное вооружение; считается, что их бронзовое оружие было импортным, но имелось и более мягкое оружие из меди, которое могло быть изготовлено на месте, из металла, привезенного через Эгейское море.

Несмотря на то, что теперь они перешли на гончарные изделия, выточенные на колесах (отсутствующие в Трое I), Блегену не понравились их горшки, и он предположил, что они были "угрюмым, строгим народом, мало склонным к веселью и свету";13 дело вкуса, действительно ли тонкие кубки, которые теперь производили троянцы, были такими скучными и лишенными характера. Кроме того, большие горшки прибывали в Трою из самых отдаленных районов Киклад, в них везли масло или вино. Похожие на троянские гончарные изделия были найдены на берегах Эгейского моря и в Анатолии, и легко предположить, что эти предметы были вывезены из Трои, хотя более вероятно, что стиль гончарных изделий отражал общую культуру, частью которой была Троя. Действительно, Полиохни, с которым у Трои было так много общих черт, был в два раза больше Трои. Эти эгейские поселения значительно отставали по богатству от городов Египта и Месопотамии, и нет никаких свидетельств того, что у них еще не было письменности - инструмента, который со временем значительно облегчил бы торговлю и учет; тем не менее, Троя и Полиохни становились частью переплетенного торгового мира, через который пролегали регулярные торговые маршруты по морю и суше; и самое ясное свидетельство того, что это принесло большое богатство элите Трои II, содержится в знаменитом "Сокровище Приама", обнаруженном Шлиманом.

Долгое исчезновение этих сокровищ в советских хранилищах лишило ученых возможности разобраться в том, что иногда кажется надуманным творением самого Шлимана.14 Шлиман собрал найденное в несколько кладов, один из которых он назвал "Великим кладом", приписав его к осаде, которая (если она вообще имела место) произошла тысячелетие спустя. Качество изготовления действительно впечатляет. Поражает коллекция женских украшений, золотых и серебряных сосудов, включая золотую "соусницу" и женский головной убор из золотых нитей, тысячи золотых бусин и несколько серебряных ожерелий; было много предметов из других материалов, включая нефритовые церемониальные топоры и ручки из горного хрусталя, которые могли быть прикреплены к скипетрам. Некоторые предметы, очевидно, были изготовлены на месте, другие, включая само золото, наверняка были импортными. Все это убедительно говорит о том, что в Трое жила процветающая элита, которая накопила значительные богатства за счет прибыли от торговли, проходившей через город. Троя была не только торговым центром, но и центром промышленности, где, скорее всего, производились тяжелые шерстяные ткани; еще одним экспортным товаром могла быть древесина с горы Ида, расположенной неподалеку, для строительства кораблей и близлежащих зданий; местность была богата сельскохозяйственными угодьями и скотом. Судя по находкам костей животных, она еще не была знаменитым центром по разведению лошадей, которым она со временем станет. Но Троя была периферийным поселением; Средиземноморье никогда не было в центре интересов великих царей Хатти, расположенных дальше на востоке, которые были твердо направлены на гористые, богатые минералами внутренние районы западной Азии.

Возвышение Трои не было прямой траекторией. Троя III (построенная после того, как Троя II была уничтожена огнем около 2250 года до н. э.) была более бедным поселением, чем Троя II, и ее жители теснились на вершине холма менее комфортно. Мясо черепах занимало важное место в их рационе. На Лемносе Полиохни, очевидно, подвергался нападениям, и к концу третьего тысячелетия до н. э. город уменьшился в размерах и богатстве. Около 2100 года до н. э. Троя была снова разрушена, возможно, в результате войны, но в отстроенной Трое IV условия были не намного лучше, а узкие извилистые улицы петляли между домами. Более широкие изменения в западной Азии повлияли на восточное Средиземноморье: в центральной и восточной Анатолии империя Хатти, а затем, примерно с 1750 г. до н. э., новая империя Анитта стали центром торговли вверх по Тигру и Евфрату; бизнес был отвлечен от торговых путей, которые доставляли металлы на северную окраину Эгейского моря.15 После золотого века наступил период спада, продолжавшийся 300 лет или более, хотя к концу Трои V, около 1700 г. до н. э., условия улучшились; дома стали чище, а жители предпочитали говядину и свинину тушеным черепахам своих предшественников. Но наиболее яркие события в области торговли и культуры вновь происходили на островах восточного Средиземноморья - на Крите и Кикладах.

III

Минойская цивилизация на Крите была первой крупной средиземноморской цивилизацией, первой богатой, грамотной, городской культурой с яркой художественной культурой, возникшей в средиземноморском мире. Это утверждение может показаться противоречащим еще более раннему появлению высокой цивилизации в Египте времен Старой династии, но египтяне рассматривали берега Средиземного моря как внешний край своего мира, который определялся Нилом, а не морем за ним. Напротив, минойцы активно плавали по Средиземному морю, и море в их культуре фигурировало во многих ярких проявлениях - в дизайне их гончарных изделий, в керамике и, возможно, в культе морского бога Посейдона. Минойцы почти наверняка были потомками мигрантов, прибывших из Анатолии. Однако созданная ими цивилизация отличалась стилем искусства, религиозными культами, экономической жизнью и социальной организацией. Кроме того, они оставили память о своих достижениях в легендах о великом царе Миносе, имя которого современные археологи связывают с их цивилизацией. Фукидид сообщает, что царь Минос первым создал великую морскую империю, или талассократию, в средиземноморском мире; таким образом, память о раннем Крите сохранилась и в Афинах V века. Афиняне также помнили о жертвенной дани, которую регулярно платили юноши царю Крита, отголоски которой можно найти в ритуальной практике критян во втором тысячелетии.16

Самое раннее поселение в Кноссе, относящееся к эпохе неолита, уже к концу третьего тысячелетия выработало свой собственный художественный стиль. Керамика раннего бронзового века Крита все больше и больше отличалась от керамики соседних стран. Для керамики периода, известного как Ранний Миной II (ок. 2600-2300 гг. до н.э.), был характерен эффект пестроты, достигаемый с помощью приемов, освоенных во время обжига; кроме того, внимание уделялось внешней форме сосудов, достигалось изящество форм и живость декора (большие завихрения и плавные меандры), что все больше отличало керамику раннего Крита от керамики современной Анатолии. Было и влияние извне. К 2000 году критяне начали изготавливать печати из слоновой кости и камня, что свидетельствует о появлении элиты, стремящейся подтвердить право собственности на свои товары; некоторые темы, например, львы, явно навеяны извне, а абстрактные узоры часто напоминают египетские или ближневосточные печати - торговля с Сирией и устьем Нила была уже активной.17

Нет необходимости делать резкий выбор между ранними минойцами как коренным талантливым народом и минойцами как мигрантами, принесшими с собой элементы ближневосточных культур; Крит был перекрестком нескольких культур и, должно быть, привлекал поселенцев со многих сторон. Классические писатели, начиная с Гомера, перечисляли множество различных народов, населявших остров, включая "великодушных этео-критян", то есть "истинных критян", и "благородных пеласгов", термин, используемый для обозначения любого количества бродячих народов. Названия мест на Крите и на материке с догреческими окончаниями -nthos и -ssa могли быть оставлены народами, жившими в регионе задолго до прихода греков; наиболее запоминающимся словом на -nthos является "лабиринт", который классические источники связывают с дворцом Миноса в Кноссе, а слова на -ssa включают слово, обозначающее само море, thalassa.18 Язык и гены - это, однако, отдельные вопросы, и лучше, чем любые попытки выделить "коренной народ" с его собственным идиосинкразическим гением, будет интерпретация минойцев как космополитов, чья легкая открытость многим культурам также позволила им свободно разрабатывать собственные формы искусства, которые не были похожи ни на какие другие. Они не были скованы традициями стиля и техники, которые некоторые соседние культуры, в частности египетская, сохраняли малоизмененными на протяжении многих тысячелетий.

Строительство дворцов является самым ярким доказательством того, что на Крите развивалась динамичная местная цивилизация. Кноссос, расположенный в шести милях от берега моря, был реконструирован как большой дворец около 1950 года до н.э., и примерно в то же время ("Средний Минойский I") были построены другие дворцы в Фесте на юге и Маллии на востоке. Однако Кносс всегда был королевой среди дворцов; отражало ли это его политическое или религиозное превосходство, или просто большие ресурсы подвластной ему территории, точно не известно; теории о том, что остров был разделен на вождества, основанные в различных дворцах, действительно являются теориями. Даже термин "дворец" вызывает сомнения: возможно, эти сооружения были храмовыми комплексами, хотя было бы неправильно предполагать, что минойцы применяли те же четко определенные категории, что и современный наблюдатель.19 На месте Кносса уже существовал небольшой комплекс, так что строительство больших дворцов не было инициативой нового народа-иммигранта, захватившего власть, а вытекало из существующей культуры острова. Оно отражало экономический бум, поскольку Крит подтвердил свою роль перекрестка восточного Средиземноморья, источника шерсти и текстиля. Подражание иностранным дворцам было осознанным: в Египте существовали грандиозные дворцы и храмы сопоставимых размеров, с фресками на стенах и колоннадами во дворах. Но дизайн, стиль и функции дворцов на Крите были совершенно иными.20

Кносский дворец неоднократно страдал от пожаров и землетрясений, и за 200-летнюю историю в его внутреннем облике произошло множество изменений. Но несколько снимков его содержимого можно показать. Так называемая Комната чанов, вырытая в почве Старого дворца, содержала впечатляющую коллекцию кубков и артефактов примерно 1900 года до нашей эры, вероятно, использовавшихся в религиозных обрядах. Часть керамики была привезена с высокогорий Крита, но были и экзотические предметы, такие как куски слоновой кости, фаянса и страусиного яйца, что свидетельствует о контактах с Египтом и Сирией. Предсказуемо, что в большом количестве присутствовал обсидиан с Мелоса. Таким образом, очевидно, что в период Старого дворца минойцы были связаны на севере с Кикладами и на юге и востоке с Левантом и Нилом. Характерный тип ткацкого станка, найденный в Старом дворце, позволяет предположить, что Кносс был центром производства особого типа ткани, которая экспортировалась в соседние страны; такие грузы появляются за пределами Крита только после 1750 года до н.э. Огромные кувшины, пифои, врытые в землю, использовались для хранения масла, зерна и других товаров, как для дворцового использования, так и для торговли. Критяне усовершенствовали тонкую керамику, которую экспортировали в Египет и Сирию. Некоторые изделия изготавливались в дворцовых мастерских, но вокруг дворцов стояли настоящие города, ведь это была "цивилизация" в полном смысле слова, культура, которая в значительной степени вращалась вокруг городов со всеми их специализированными ремеслами. У Кносса были города-спутники Кацамба и Амнисос, которые выполняли функции морских портов, а Амнисос упоминается в египетских текстах. Здесь строились и причаливали минойские флоты, и (судя по находкам керамики) торговые экспедиции отправлялись на Пелопоннес и Додеканес, включая Родос, затем в Милетос и, возможно, в Трою.21 О первом затонувшем минойском корабле, обнаруженном морскими археологами, стало известно только в начале XXI века на северо-востоке Крита. Корабль длиной десять или пятнадцать метров нес десятки амфор и больших кувшинов, использовавшихся для перевозки вина или масла вдоль побережья Крита примерно в 1700 году до нашей эры. Его деревянная конструкция полностью разрушилась, но на критской печати изображено одномачтовое судно с клювовидным носом и высокой кормой, и, вероятно, именно так оно выглядело.22

Доказательства наличия внешних связей и идиосинкразической реакции на них появляются с появлением письменности на Крите. Печати с пиктографическим письмом начинают появляться примерно с 1900 года, так что развитие письменности, похоже, совпадает с первым этапом строительства дворцов. К концу периода Старого дворца на свет появляется большое количество документов: описи полученных или хранящихся товаров, включая дань с тех, кто обрабатывал землю, которую нужно было выплатить правителю или божествам Кносса. Основной функцией письменности было ведение счетов, и за писцами, очевидно, стояла эффективная и требовательная администрация. Некоторые из символов напоминают египетские иероглифы, что указывает на то, что критская письменность черпала вдохновение в египетском письме. Возможно, из-за того, что звуковая система критского языка была иной, большинство знаков, которые действительно были разработаны, были совсем не египетскими. Таким образом, идея письма могла быть заимствована, но система письма - нет.

Пожары и сильные землетрясения положили конец первому дворцовому периоду в восемнадцатом веке до нашей эры. Фест пришлось полностью перестраивать. В святилище на горе Юктас собрались жрец, жрица и юноша, чтобы умилостивить сотрясающих землю богов; юноша был принесен в жертву, но затем обрушилась крыша, похоронив тех, кто напрасно принес его в жертву.23 Учитывая историю о юношах и девушках, посланных из Афин на корм Минотавру, нет причин сомневаться в том, что на минойском Крите практиковались человеческие жертвоприношения. После нескольких промежуточных попыток восстановления возник комплекс Нового дворца, который - несмотря на дальнейшие пожары и землетрясения - до сих пор можно увидеть в Кноссе, образно реконструированном около 1900 года сэром Артуром Эвансом, с его яркими фресками, лабиринтом камер, "царскими покоями" на нескольких уровнях, большим двором и церемониями, которые можно смутно представить: ритуал или спорт прыжков на быках и большие процессии, приносящие дань богине Потнии.24 Период Нового дворца длился примерно с 1700 г. до н. э. по 1470 г. до н. э., закончившись впечатляющими землетрясениями и извержениями вулканов, которые также положили конец кикладской цивилизации на острове Тера. Некоторые фрески изображают оживленную дворцовую культуру: на одной из них изображены придворные женщины, часто с обнаженной грудью, сидящие вокруг того, что должно быть центральным двором, хотя не стоит обольщаться этими картинами, которые являются интеллектуальной реконструкцией из небольших фрагментов. Большинство комментаторов превозносят этот образ минойской культуры как счастливой, мирной и уважающей женщин; но важно не навязывать современные ценности, и то, что мы видим на фресках, - это жизнь элиты - княжеского двора или коллегий жрецов и жриц. Здесь уместен вопрос о том, были ли дворцы на самом деле или также храмами. В этих зданиях жила придворная культура, вращавшаяся вокруг религиозных культов, в которых богиня-змея играла особенно важную роль, вероятно, как хтоническое божество; как и в других ранних средиземноморских культурах, женские божества были доминирующими.

В этот период значительно расширились внешние контакты. Египетская алебастровая крышка, найденная в Кноссе, датируется примерно 1640 годом. Двести лет спустя гробница египетского визиря Рехмира под Луксором была расписана изображениями Кефтиу, приносящих дары; гости были одеты как критяне, с их килтами и полуобнаженными телами, а название Кефтиу напоминает о библейском Кафторе, который был Критом. Фрески помечены: "Дары от князей земли Кефтиу и островов, которые находятся посреди моря". Взамен критяне получили слоновую кость, каменные кувшины с благовониями, золото и колесницы в панелях, готовые к сборке - это были не грубые наборы для самостоятельной сборки, а престижные украшенные транспортные средства.25 Однако Крит не захлестнул поток иноземных артефактов, и минойские художественные стили не были пропитаны иностранными образцами. Минойцы были уверены в своем собственном стиле, который представлен некоторыми из самых известных находок в Кноссе: фигурками богинь-змей с обнаженной грудью; изящными кубками, украшенными узорами из осьминогов. Более того, минойская культура экспортировалась: изящная керамика, произведенная на материковой части Греции, демонстрирует те же узоры и формы, включая узоры из осьминогов.

Именно в этот период критяне отказались от иероглифов; они записывали свое имущество слоговым линейным письмом А, менее красивым, чем иероглифы, но более быстрым в написании. Похоже, что в этих документах они использовали лувийский язык, индоевропейский язык, родственный хеттскому, на котором также говорили на западном побережье Анатолии и, если верить найденной там печати, в Трое XII века.26 Лувийский язык широко использовался для официальной переписки между дворами, и его использование на Крите не означает, что некоторые или все критяне произошли от анатолийских лувийцев; главное, что минойцы (в отличие от троянцев) создали цивилизацию, которая не была просто анатолийской.

IV

Восстановление критских дворцов совпало с новым всплеском энергии на Кикладах, особенно в Акротири на Тере, примерно между 1550 и 1400 гг. до н.э. Тера могла быть заселена выходцами с Киклад, критянами или представителями всех многочисленных народов, живших у берегов Эгейского моря. Они приезжали за обсидианом с Мелоса. На Тере выращивали шафран: на фреске изображен сбор крокусов. Однако именно через Крит и его зависимые поселения, такие как Акротири, в Эгейские земли поступали и более экзотические предметы - скарабеи, фаянсовые статуэтки и бусы из Египта и Сирии. Акротири превратился в важный центр и импортировал множество критской керамики. Здания в Акротири были построены по критским образцам; замечательные фрески на их стенах изображают флотилию кораблей, управляемых килтами критян, прибывающих в порт, дома которого достигают двух или трех этажей. Корабли, по-видимому, перевозили воинов, одетых в стиле, который предпочитали на материковой части Греции; Тера функционировала как мост между высокой цивилизацией Крита и развивающейся культурой микенских греков на материке, показывая, что минойцы распространили свой торговый и, вероятно, политический контроль за пределы Крита.27

В период с 1525 года до н. э. появились тревожные признаки того, что стабильность региона в буквальном смысле слова находится под угрозой. Акротири стоял на краю кальдеры большого, частично затопленного вулкана. Толчки усилились; землетрясение привело к своевременной эвакуации Акротири, поскольку около 1500 года до н. э. остров Тера был разрушен в результате одного из величайших вулканических извержений в истории человечества, в результате чего остров Тера в форме полумесяца оказался над волнами.28 Сейсмические изменения произошли и на Крите, как в прямом, так и в метафорическом смысле. Землетрясения нанесли серьезный ущерб Кноссу около 1525 года, начав период, когда часть дворца, возможно, была заброшена. После взрыва Теры дождь из пепла затмил солнце, возможно, на несколько лет, а затем упал на землю, так что на восточный Крит выпало до 10 сантиметров пепла. Серьезное нарушение сельского хозяйства привело к длительному голоду. В небольшом минойском дворце Арханес на горе Юктас камеры, ранее использовавшиеся для других целей, превратились в кладовые. Необходимость беречь запасы усугублялась разрушительным воздействием извержения на весь регион, поэтому нельзя было полагаться на торговлю с соседями, чтобы восполнить недостаток. Ощущение кризиса передает жуткая находка в здании в Кноссе, известном как Северный дом; примерно в это время были убиты четыре или пять детей, и их плоть была содрана с костей, что, несомненно, являлось актом ритуального жертвоприношения и каннибализма.29 Минойцы хотели умилостивить богов и богинь, которые казались все более гневными.

К этому периоду относятся картины с изображением эмиссаров, прибывших ко двору фараона в Луксоре. Возможно, они прибыли в надежде, что критским союзникам фараона будут доступны не слоновая кость, обезьяны и павлины, а зерно долины Нила. Извержение Теры ослабило, но не уничтожило экономику и общество Крита, и Кносс сохранял богатство и влияние, хотя и в меньших масштабах, в течение примерно пятидесяти лет. Это разрушение стало лишь первым этапом в гораздо более широкой серии перемен, которые изменили политическую, экономическую, культурную и этническую идентичность восточного, а возможно, и западного Средиземноморья.

Купцы и герои, 1500 г. до н. э. - 1250 г. до н. э.

I

Примерно в 1500 году до н. э. на Крите произошли не только масштабные экономические, но и очень значительные политические перемены. Приход на остров греческой династии произошел примерно в то время, когда многие поселения, такие как Арханес, были заброшены; из великих дворцов уцелел только Кносс, а минойские поселения разрушались одно за другим. Виной тому землетрясения и пожары, а также захватчики из Греции. Поскольку никто толком не знает, кто виноват, были предприняты ловкие попытки объединить эти объяснения друг с другом и утверждать, что греки воспользовались хаосом на Крите, чтобы захватить власть; или, возможно, критяне нуждались в сильных лидерах, которые бы взяли на себя ответственность, и обратились к грекам. Однако несомненно, что минойский Крит был втянут в развивающийся мир микенских греков. Область, имевшая относительно небольшое значение в торговых сетях раннего и среднего бронзового века, теперь стала центром политической и, возможно, торговой власти в Эгейском море: великие центры микенской культуры и власти представляли собой линию поселений вдоль окраин восточной Греции и немного вглубь страны, от Иолкоса (Волоса) на севере, через Орхоменос, Фивы, Микены, Тиринс и до Пилоса на юго-западе. Первые признаки успеха были заметны уже в начале XV века, когда микенские цари были погребены в могильном круге А (как он стал известен), их лица были покрыты масками из кованого золота, которые, похоже, копировали их бородатые черты, и которые предполагали попытку подражать бесконечно более грандиозным золотым маскам погребенных фараонов.1 Тем не менее, Микены, "богатые золотом", сохранили свою особую роль и репутацию. К двенадцатому веку до н. э., если верить свидетельствам гомеровского "Каталога кораблей" (архаичного текста, включенного в "Илиаду"), эти гоплиты обычно признавали своим вождем ванакса или правителя Микен.2

Описания минойцев незаметно сливаются с рассказами о микенцах. Отчасти это объясняется тем, что отпечаток критского искусства на греческом материке был очень сильным; микенские предметы, такие как керамика, лишь постепенно приобретали индивидуальность по мере того, как местные гончары разрабатывали свои собственные формы и узоры. Отчасти нечеткая граница между минойцами и микенцами является результатом очевидного микенского завоевания Крита и оккупации Кносса грекоязычной элитой с материка; но даже в этом случае преемственность очевидна, а система письма, которую микенцы разработали для записи своего греческого диалекта, была адаптацией слоговой системы линейного письма А, созданной на минойском Крите - линейного письма В, триумфально расшифрованного Вентрисом и Чедвиком в 1950-х годах.3 В Кноссе микенцы восстановили, а в Пилосе создали тщательно продуманные архивы глиняных табличек, на которых они записывали дань, выплачиваемую их царям и богам подвластным населением. Даже в южной Греции их религиозные культы мало чем отличались от минойских, если судить по оставленным артефактам: изображения на печатях богинь и жрецов, изображение на чаше и панели спорта или обряда вскакивания на быка (и даже если эти предметы, найденные в Греции, на самом деле были сделаны на Крите, как утверждают некоторые, их присутствие в Греции свидетельствует об интересе к ритуалам с быком).4 Имена богов и богинь, которым поклонялись в классической Греции, часто выдают догреческие корни, и эти божества иногда можно идентифицировать в письменных записях микенцев. В торговле также прослеживается преемственность: греческие и критские товары переправлялись на Родос, в Сирию и Трою, но теперь более длительные путешествия совершались вглубь Средиземноморья, вплоть до Сицилии и Италии.

Микенцев отличал воинственный характер. Микенцы были хорошими учениками, они погружались в существующую культуру. Классические греки рассказывали, как отцы-основатели, такие как Пелопс, прибыли в Грецию из других земель, в его случае из Анатолии, хотя предки микенцев, вероятно, находились в гористой местности на юге Балкан. Они были великими строителями укреплений. Легко обороняемые дворцы, характерные для минойского Крита, стали редкостью - единственным значимым примером является Пилос на юго-западе Пелопоннеса, и он почти наверняка обеспечивал свою защиту за счет содержания большого морского флота - "деревянных стен", как позже оракул в Дельфах опишет флот Афин. Море играло важную роль в микенской цивилизации, но также и сухопутные сражения и осады, представленные в их искусстве и еще более драматично - в массивных подпорных стенах цитаделей Микен и Тирина. Толщина стен Микен достигала семи метров, а в Тирине сквозь каменную кладку проходили узкие туннели, которые до сих пор можно посетить, и которые описывались классиками как работа циклопических гигантов. Линейные таблички B также свидетельствуют о важности для этого воинственного общества колесниц, которые были перечислены на табличках, и которые были описаны Гомером в архаических упоминаниях об исчезнувшем мире, полном бронзового оружия и шлемов из клыков кабана.5 Бронзовое оружие в большом количестве было захоронено в гробницах их великих военачальников, хотя они также были хорошо знакомы с тонкими наконечниками стрел из обсидиана, привезенными им с Мелоса и Липари.

Как называли себя микенцы - важный вопрос. Микенцы" - это современное обозначение греческой цивилизации бронзового века; в XIV веке до н. э. оно могло означать только жителя цитадели и окрестных деревень, составлявших поселение (едва ли город) Мукенай. Форма множественного числа этого названия, как и некоторых других из этого периода (например, Афинай, Афины), может отражать тот факт, что эти центры были конгломератами деревень.6 Их правители были кастой воинов, которые к XIV веку до н. э. вели очень роскошный образ жизни. Их хоронили не только с оружием, но и с золотыми и серебряными кубками, а также с изящно инкрустированными церемониальными ножами с изображением сцен охоты. Когда историки говорят о "микенской торговле", они имеют в виду торговлю тех, кто жил в пределах политической сферы этих ранних греческих военачальников, хотя никто не знает, говорили ли эти купцы и крестьяне по-гречески; многие, на самом деле, должны были быть многоязычными критянами, жившими в Кноссе и Фестосе, о которых говорится в табличках Линейного письма B. Упоминания о соседях, известных как Аххиява в хеттских архивах, и об Экуэше в египетских документах, позволяют предположить, что название Ахаивои, в классическом греческом Akhaioi, "ахейцы", использовалось если не ими самими, то, по крайней мере, сторонними наблюдателями, которые воспринимали их чрезвычайно серьезно как крупную региональную державу.7 Опираясь на торговые связи, установленные минойцами, микенские купцы поддерживали связи с богатым медью Кипром (который продолжал использовать версию линейного письма вплоть до классических времен), а также торговали на Родосе, в Милетосе на Анатолийском побережье и на сирийском побережье. Возможно, даже существовали контакты с Черным морем, если история об аргонавтах Ясона имеет под собой какую-то историческую основу. Затонувшее в тринадцатом веке судно "Гелидония" у берегов южной Турции проливает свет на торговый мир микенцев. Большая часть корабля была сметена водами, но его груз оказался слишком тяжелым, чтобы море могло сдвинуть его с места: полтонны крупных медных слитков, а также бронзовые изделия и печати, свидетельствующие о том, что корабль побывал в Сирии и на Кипре. Еще одно, чуть более древнее затонувшее судно, найденное в Улубуруне у турецкого побережья, содержало еще большее количество меди и, что интригует, одну десятую часть олова - правильная пропорция для изготовления бронзы.8

Одной из новых особенностей микенской торговли была связь с Италией, с которой минойский Крит не взаимодействовал. Первые свидетельства контактов между материковой Грецией и Сицилией, возможно, относятся к XVII веку до н. э., если судить по сходству между греческой керамикой (среднеэлладского периода) и керамикой восточной Сицилии, где также было найдено несколько среднеэлладских горшков. Это не обязательно свидетельствует о регулярных прямых контактах, а скорее о спорадических связях через ряд посредников, когда эти горшки проходили из Греции через Ионическое море, а затем вокруг пятки и носка Италии до Сицилии.9 Твердые доказательства регулярных контактов появились немного позже, когда на Липари было привезено большое количество керамики позднего бронзового века, а в Грецию было отправлено большое количество обсидиана; купцы также оставили фаянсовые бусы, по-видимому, египетского происхождения, что говорит о существовании торговой сети, охватывавшей большие территории восточного и центрального Средиземноморья. Однако к тому времени, когда Кносс оказался в руках микенцев, обсидиан начал терять свою привлекательность; по всему Средиземноморью и в Анатолии разрабатывались новые жилы меди и олова, и поиски металлов привели микенских мореплавателей на Искью и ее меньшую соседку Вивару, где они оставили свою керамику, а затем направились к побережью Тосканы (где можно было найти олово) и Сардинии (где они оставили несколько медных слитков).10 Изображения кораблей на фресках из Теры не оставляют сомнений в том, что технология судоходства достигла значительного прогресса: в дополнение к веслам стали использовать парус, строить более крупные суда с высокими фальшбортами, способные противостоять более бурному морю; к этому следует добавить более детальное знание мелей, рифов и течений восточного и центрального Средиземноморья, без которого было невозможно плавать между греческими островами и в сторону Сицилии. Прибрежные маршруты все еще преобладали, так как микенская керамика прослеживает линию, соединяющую Додеканес с пяткой Италии и вокруг пятки до Сицилии.

Тесные связи с Италией привели к появлению заморских торговых станций.11 Хотя микенцы отправляли на Липари большое количество керамики, в том числе большие пифои, нет никаких доказательств того, что липарийцы находились под микенским владычеством; однако жители Липари установили связи с землями дальше на север, вплоть до Луни в северной Тоскане.12 Липари все больше привлекал не только обсидиан, но и роль перевалочного пункта между водами вокруг Сицилии и северными районами. Пифои были стандартными изделиями, а не объектами красоты, и в них хранились товары - скорее всего, нефть, поскольку она была одним из излюбленных предметов экспорта греческих земель. Янтарное ожерелье, найденное на кладбище в Липари, было отнесено к северной Адриатике, а не к восточному Средиземноморью. Все это указывает на то, что микенцы были самыми богатыми, но не единственными купцами, которые в этот период осмеливались пересекать воды центрального Средиземноморья. Тем временем жители Липари жили в деревянных хижинах, прилепившихся к склонам вулкана на острове; роскошь для них заключалась в янтарных и стеклянных бусах, а не в золотых и серебряных украшениях.

Поселение на Тапсосе, шельфовом острове в восточной части Сицилии, свидетельствует о сложной, привнесенной культуре микенского происхождения. Поселенцы создали город, похожий на решетку, с улицами шириной до четырех метров, просторными домами, построенными вокруг дворов, и гробницами, полными позднеэлладских изделий из греческих земель, что говорит о "настоящей иностранной колонии на этом месте".13 Действительно, ближайшую аналогию планировке домов в Тапсосе можно найти на другом конце микенского мира, на Кипре, в Энкоми близ Фамагусты. Это почти как если бы был создан проект торговой колонии, который затем воплотился в реальность на обоих концах микенского мира. В Тапсосе найдено очень много небольших парфюмерных емкостей микенского происхождения.14 Ведь это был центр промышленности, специализировавшийся на производстве парфюмерных масел для "международного" рынка. Но Тапсос не был просто ответвлением Микен. Здесь производилось много грубой серой керамики в сицилийском стиле, что свидетельствует о смешанном населении Фапсоса. В тот же период другое микенское поселение в Скоглио-дель-Тонно близ современного Таранто обеспечивало доступ к товарам Адриатики, особенно к южноитальянской меди, и служило перевалочным пунктом для судов, направлявшихся в Сицилию15 .15 Таким образом, именно в микенский период Средиземноморье значительно расширилось в глазах тех, кто плавал по его поверхности.

II

Гораздо более значимыми для микенских торговцев, чем неосвоенный запад, были побережья нынешних Сирии и Ливана.16 К XIV веку торговцы оставили большое количество микенских горшков (в стиле, известном как "позднеэлладский II") в Угарите и Библосе в Сирии, а также на побережье Ханаана в Гезере и Лахише. Зарождалась левантийская торговая сеть, достаточно оживленная, чтобы поддерживать богатые города, в которых эгейские купцы смешивались с ханаанеями, киприотами, хеттами, египтянами и другими жителями и гостями.17 Левантийские порты имели еще более древние связи с дельтой Нила; в гробнице Кенамуна в египетских Фивах, которая уже не сохранилась, есть настенная роспись, на которой изображена разгрузка товаров в египетском порту под надзором ханаанских купцов, среди которых были текстиль, пурпурная краска (специальность левантийского побережья, изготавливаемая из моллюска мурекса), масло, вино и скот.

Угарит был важным центром торговли, активно развивавшимся с третьего тысячелетия; некоторое время он находился под египетским сюзеренитетом, а один из его царей, Никмаду, женился на фараонке. Город снабжал Египет кедровой древесиной с гор Ливана - запасы древесины в Египте были скудны. Он служил мостом между месопотамским миром, откуда он перенял свой диковинный клинописный алфавит, и восточными землями Средиземноморья - дельтой Нила, Эгейским морем, Критом (названным в угаритских табличках Кабтури) и, в частности, Кипром, расположенным в 100 милях, который служил транзитным пунктом, куда переправлялись товары из Египта и греческих земель.18 В Угарите были найдены таблички с кипрским слоговым письмом, что позволяет предположить, что в городе жили купцы с Кипра. Жители Угарита были очень разного происхождения: были наемники, известные египтянам как марианну, или "молодые герои", которые пришли из Анатолии и греческого мира; были администраторы, чьи имена не являются местными - регион вокруг Угарита был населен носителями ханаанейского языка, из которого развились финикийский и древнееврейский. Специальный чиновник был назначен для присмотра за делами иностранных купцов, на которых накладывались ограничения на право проживания и приобретения домов в Угарите. Минойское влияние ощущалось в искусстве Угарита, о чем можно судить по крышке шкатулки из слоновой кости XIII века до н. э., изображающей богиню в стиле, сочетающем местные черты с характерными для минойских художников.19 Угарит обладал яркой литературной культурой, а ряд религиозных стихов, сохранившихся на глиняных табличках, обнаруживает поразительное сходство с более поздней древнееврейской религиозной поэзией. Эти контакты также оказали оживляющее воздействие на искусство Эгейского мира. После того как Кносс был поглощен, микенскому миру было что предложить: ремесленные изделия критян, а также изделия, произведенные в самой Греции, которые теперь не уступали по мастерству своим минойским образцам; тонкий текстиль с Крита - слово ri-no, которое встречается на табличках с линейным письмом B, является ранним написанием классического греческого linōn, "лен". К этому времени уже можно говорить о небольших колониях торговцев и поселенцев эгейского происхождения, живших в портовых городах восточного Средиземноморья; вместе с купцами и их товарами прибывали наемники со своим оружием и доспехами. В то время как торговля начинала менять характер восточного Средиземноморья, именно война изменила его в корне, в ущерб торговле и высоким культурам этих земель, положив начало (как мы увидим) долгой зиме.

До сих пор больше внимания уделялось обедневшим сицилийским сельским жителям, чем подданным фараонов, и их относительное отсутствие в дискуссии требует объяснения. После объединения болот Нижнего Египта с длинной полосой естественно орошаемых земель, граничащих с Нилом, египтяне создали сложное городское общество; уже в третьем тысячелетии, построив пирамиды, они показали, что способны организовать массовую рабочую силу. Произведения искусства, созданные для царского двора, включая великолепные предметы из золота и полудрагоценных камней, превзошли лучшие работы, созданные на минойском Крите. Влияние египетского искусства на технику, если не на сюжет, критской фресковой живописи не вызывает сомнений; египетские предметы ценились в раннем греческом мире; политическое влияние Египта ощущалось на берегах Ханаана и Сирии, в частности в Библе. Поиск основных предметов первой необходимости, таких как олово, дерево и медь, побудил египтян распространить свое влияние на Синай и за его пределы. И все же, когда думаешь о египетской морской торговле, в первую очередь на ум приходят связи с югом: торговые экспедиции по Красному морю к земле Пунт в конце второго тысячелетия, доставлявшие ко двору фараонов такие предметы роскоши, как слоновая кость и черное дерево20.20 Хотя некоторые фараоны вели обширное строительство в Нижнем Египте - Библия напоминает о строительстве большого города-хранилища, названного в честь Рамесса, - центром их власти в период после 1570 года до н. э. был Верхний Египет, хотя Рамесс (по-древнеегипетски Пирамесс) служил столицей Египта в тот момент в тринадцатом веке, когда фараоны активно преследовали свои интересы в Ханаане и западной Азии и искали базу поближе к театру своих операций.

1570 год знаменует собой изгнание династии Гиксосов, которые более века правили Нижним и Средним Египтом. Позднее этих правителей стали называть грубыми азиатами (их точная принадлежность остается загадкой), однако именно они ввели в Египте важные новшества - колесницы и бронзовые доспехи.21 Независимо от того, завоевали ли они Египет вооруженным вторжением или просочились в страну и в конце концов захватили власть, они обладали технологическим преимуществом перед коренными египтянами; кроме того, они поддерживали связи со своими соседями в Сирии и на Крите, что было жизненно важно для получения поставок, необходимых для их военной машины. Конец правления гиксосов положил начало периоду необычайной художественной активности, наиболее известному по находкам в гробнице Тутанхамона. Даже когда около 1340 года до н. э. фараон-еретик Ахенатен построил новую столицу для своего бога солнца в Телль-эль-Амарне, он выбрал место относительно недалеко от традиционных центров фараоновской власти в Верхнем Египте. Для древних египтян наибольшее значение имели воды не Средиземного и Красного морей, а Нила; Средиземноморье было их горизонтом, и (хотя они использовали ресурсы восточного Средиземноморья) фараоновский Египет нельзя назвать средиземноморской державой, ни в политическом, ни в торговом плане. Только с основанием Александрии в четвертом веке до нашей эры на берегу Средиземного моря появился крупный город, обращенный к греческому миру. Но в этот период иностранные купцы чаще приезжали в Египет, чем египетские отправлялись за границу; моряки, изображенные на рельефах в Сахуре, датируемых примерно 2400 годом, в основном азиаты, а дизайн морских судов, похоже, был скопирован с левантийских моделей - некоторые могли плавать и вверх по реке, функционируя как военные, так и торговые корабли. Общее впечатление таково, что египтяне полагались на внешних агентов в строительстве, управлении и плавании своих кораблей, по крайней мере, по Средиземноморью.22

Термин "Великая зелень" встречается в египетских текстах этого периода, но он использовался для обозначения целого ряда вод - Файюмского озера, Нила; иногда он применялся для описания Красного моря. Во второй половине второго тысячелетия до н. э. термин Y-m очень редко использовался для обозначения моря, включая Средиземное, и само слово имело семитское происхождение (yam - "море" на иврите). Средиземное море не имело для них такого значения, чтобы присвоить ему свое собственное имя.23 В Дельте были порты, которые посещали суда, направлявшиеся в Сирию и из Сирии, такие как Тьяру (Телль-Хебуа) в конце восточного рукава Дельты; он использовался гиксосами, а затем был восстановлен новыми правителями Восемнадцатой династии. В XV веке до н. э., при Тутмосе IV, Тьяру стал резиденцией правителя, которому также был присвоен титул "царского посланника во всех иностранных землях", и одной из его обязанностей была разработка бирюзовых рудников в Синайской пустыне. Бирюза украшает многие египетские ювелирные изделия этого периода. Но Тьяру также служил базой для торговли с внешним миром, о чем свидетельствуют находки керамики из Сирии и Кипра - земель, богатых древесиной, которую так жаждали египтяне. Более важным, однако, был Аварис, также расположенный в восточной Дельте. Уже в XVIII веке до н. э. его население включало множество поселенцев ханаанейского происхождения, в том числе солдат, моряков и ремесленников. Гиксосы сделали его своей столицей, и под их властью он занимал площадь более 200 квадратных километров. Конец правления гиксосов не означал конца Авариса.24 Дворец, построенный здесь после падения гиксосов, был украшен фресками в критском стиле - еще одно свидетельство связей между Кефтиу из Кносса и двором фараонов.25

Еще одним портом, значение которого росло, был Танис; отсюда египетский эмиссар из Карнака на глубоком юге был отправлен с разорительной миссией к ханаанейскому царю Библа в начале XI века. Его задачей было обеспечить поставку древесины, чтобы использовать ее для восстановления речной лодки, посвященной верховному богу Амуну; он был "старейшиной портала" или старшим администратором храма этого бога. Этот человек, Венамун, оставил отчет о своем путешествии, копия которого на папирусе сохранилась в египетской гробнице; там он описывает, как отправился из Таниса 20 апреля 1075 года.26 С самого начала он столкнулся с проблемами: дельта Нила во всех отношениях была независима от слабого фараона Рамзеса XI, и местный правитель, Смендес, не счел нужным заказывать корабль, чтобы доставить Венамуна в Библос, поэтому он посадил его на судно, которым управлял местный морской капитан по имени Менгебет, собиравшийся отправиться в торговую экспедицию с сирийской командой. Маршрут пролегал вдоль побережья, и они причалили в Дор, к югу от нынешней Хайфы; это был центр так называемых тхеккеров, одного из "народов моря", о которых мы еще поговорим.27 Там правитель был вежлив (он дал Венамуну хлеб, вино и мясо). Однако моряк из команды Менгебета соблазнился жирными сокровищами, которые Венамун привез с собой, чтобы заплатить за древесину: они состояли из нескольких фунтов серебра и нескольких золотых сосудов весом более фунта. Он унес с собой все имущество Венамуна и исчез. Венамун пошел к правителю жаловаться; конечно, сказал правитель, если бы вор был человеком из Дор, он бы возместил Венамуну ущерб, но все, что он мог сделать, - это начать расследование. Это расследование длилось девять мучительных дней, но ничего не было найдено, и Венамун решил, что единственный выход - продолжить путь на север. По прибытии в Библос ему удалось найти почти столько же серебра, сколько он потерял, спрятанного на корабле Менгебета; очевидно, это была чужая собственность, но он бессовестно настаивал, что будет хранить ее до тех пор, пока владельцы судна не возместят ему ущерб за кражу его собственного товара одним из членов их команды.

Правитель Библа, Зекербаал, был еще более нерадивым, чем правитель Дора. Он не принял Венамуна, чьи послания, отправленные из порта, получили лаконичный ответ, что он должен уйти; "вождь Библоса послал ко мне со словами: "Убирайся из моей гавани!" '28 Так повторялось изо дня в день в течение двадцати девяти дней. Наступил сентябрь, и Венамун забеспокоился, что не сможет уехать до тех пор, пока весной не возобновятся морские путешествия (очевидно, существовал закрытый сезон, который распространялся даже на путешествия вдоль побережья Ханаана). Позже царь напомнил Венамуну, что однажды он заставил подобных посланцев ждать семнадцать лет! Венамун решил зарезервировать место на готовом к отплытию корабле, так как Менгебет отправился в следующий порт и оставил его. И вдруг, когда царский двор приносил жертву Ваалу, одному из царских придворных явилось видение, и в порыве чувств взволнованный царь решил, что должен увидеть посланника египетского бога Амуна. По крайней мере, таково было официальное объяснение, но Венамун считал, что цель заключалась в том, чтобы разлучить его с имуществом, пропустить его плавание и награбить его серебро, пока он находится в царском присутствии. Тем не менее у Венамуна не было выбора; в папирусе описывается, как он вошел в верхние покои царя, где сидел Зекербаал, "и когда он повернулся спиной к окну, волны великого Сирийского моря разбивались о его затылок".29 Царь не проявил вежливости ни к фараону, ни к верховному жрецу Амуна; он ругал Венамуна за то, что тот не смог предъявить свои документы, оставленные в Танисе, и называл египетских моряков некомпетентными глупцами по сравнению со своими соотечественниками-сирийцами. Царь настаивал на том, что с Египтом торговали двадцать кораблей Библа и до пятидесяти кораблей Сидона, хотя Венамун выражал официальную точку зрения египтян, что, торгуя с Египтом, они на самом деле были не иностранными судами, а кораблями, плавающими под защитой фараона. Таким образом, постоянно предпринимались попытки набрать очки, и царь явно наслаждался возможностью оскорбить Египет и его правителей в то время, когда они были слабы. Он признал, что предыдущие цари поставляли древесину по первому требованию, но он ожидал оплаты; он приказал принести ему счета царства - интересный признак изощренности управления - и доказал на основании этих счетов, что египтяне в прошлом присылали большое количество серебра.30 Венамун вышел из себя и стал поносить царя за неуважение к великой земле Египта и к царю богов.

Однако Венамун понимал, что гневными словами ничего не добьешься, и отправил в Египет послание с просьбой о хороших подарках для Зекербаала. Египтяне серьезно отнеслись к его просьбе. Они прислали смесь из предметов роскоши, таких как золотые и серебряные вазы, и основных материалов, таких как воловьи шкуры, лен, рыба, чечевица, веревка и 500 рулонов папируса, на которых Зекербаал смог бы записать еще больше финансовых счетов.31 Однако то, о чем просил Венамун, не было дано легкомысленно. Король выделил 300 человек и столько же волов, чтобы срубить и перевезти древесину. Зекербаал спустился на берег, чтобы посмотреть, как его грузят, и послал Венамуну знаки своей новой доброй воли: вино, овцу и египетскую певицу, чтобы утешить его. Венамуну разрешили отплыть на корабле, укомплектованном моряками из Библа. Он спасся от пиратов из Дор, которые пытались захватить его судно, но затем штормы пригнали его к Кипру, где жители набросились на него, и от смерти его спасла только любезная царица.32 Далее в сохранившемся тексте ничего не говорится. Однако вся эта история похожа на серию оправданий для миссии, которая закончилась неудачей - далеко не ясно, прибыло ли дерево в Египет. Конечно, этот рассказ не отражает повседневных торговых контактов в восточном Средиземноморье, но он необычайно ценен как первый рассказ о торговом путешествии и о политических трудностях, которые впоследствии будут преследовать тех, кто попытается вести дела при дворах иностранных правителей.

Египтяне были самой богатой державой в регионе, но у них были серьезные соперники. Возникновение Хеттской империи в центральной Анатолии с ее огромными запасами металлов угрожало египетским интересам в Сирии. Рамесс II стремился восстановить влияние в регионе, ослабевшее после смутного правления фараона-еретика Ахенатена; в ответ хетты мобилизовали своих союзников, среди которых были вассалы в западной Азии, такие как ликийцы и дарданийцы (этот термин Гомер позже использовал для обозначения троянцев). Тысячи колесниц были направлены в битву при Кадеше в июле 1274 года; хотя Рамесс, как правило, заявлял о великой египетской победе, даже такой хвастливый фараон не мог скрыть масштабных разрушений с обеих сторон, поскольку хетты начали битву, уничтожив значительные части египетской армии.33 К 1258 году обе стороны, наконец, признали, что результат был в лучшем случае ничейным, и договор между ними определил границы их сфер влияния в Сирии, проведя линию возле Дамаска и установив полувековую стабильность. Однако битву при Кадеше можно рассматривать как начало катаклизмического цикла взаимосвязанных событий, включая падение Трои (предположительно девяносто лет спустя), разрушение микенских крепостей и, не в последнюю очередь, прибытие загадочных "народов моря".

Народы моря и народы суши, 1250 г. до н. э. - 1100 г. до н. э.

I

И падение Трои, и народы моря стали предметом обширной литературы. Они были частью общей серии событий, затронувших все восточное Средиземноморье, а возможно, и западное. Троя была преобразована в конце XVIII века до н. э. с постройкой самого величественного из городов, возвышавшихся на холме Хисарлык: Трои VI, которая просуществовала, с многочисленными незначительными перестройками, до тринадцатого века до нашей эры. Толщина стен цитадели достигала девяти метров, а то и больше; здесь были огромные ворота и массивная сторожевая башня, память о которой, возможно, сохранилась у Гомера; здесь были большие двухэтажные дома с внутренними дворами. Цитадель была домом элиты, которая жила в определенном стиле, хотя и без пышных убранств, как их современники в Микенах, Пилосе или Кноссе.1 Археологические исследования равнины под крепостью, которая затем выходила прямо к морскому побережью, свидетельствуют о существовании нижнего города, примерно в десять раз превышающего размеры цитадели, или около 200 квадратных километров, что примерно соответствует размерам гиксосской столицы в Аварисе.2 Одним из источников богатства были лошади, кости которых начинают появляться на этом этапе; троянцы Гомера были знаменитыми "укротителями лошадей", hippodamoi, и даже если он выбрал это слово, чтобы соответствовать своему метру, оно довольно точно соответствует археологическим данным. В эпоху, когда великие империи вкладывали деньги в колесницы и отправляли сотни из них на погибель в битве при Кадеше (или, согласно Библии, в глубины Красного моря), укротители коней, безусловно, были востребованы.

Мнения о принадлежности троянцев разделились. Утверждая, что они происходят из Трои, древние римляне точно знали, что они не просто ветвь греческого народа. Однако Гомер заставил их говорить по-гречески. Наибольший шанс получить ответ дает их керамика. Керамика Трои - не только троянская; она принадлежит к более широкой культуре, которая распространилась по всей Анатолии. Троянцы приобрели немного элладской керамики из греческих земель, но только 1 процент находок из Трои VI и VIIa состоит из микенской керамики (включая местные подражания). Все свидетельствует о том, что они принадлежали к одному из народов, развивавшихся на внешних границах хеттского мира, и говорили на языке, близком к хеттскому, лувийскому, языку народов, живших на западном фланге Анатолии, и, как уже было замечено, возможно, на языке табличек Линейного письма А с Крита.3 Хеттские архивы не оставляют сомнений в том, что они переписывались с хеттским царем, но ни одна их собственная переписка не сохранилась; найден только один минутный письменный текст - печать с лувийскими иероглифами с уровня Трои VIIb (конец двенадцатого века, хотя сама печать может быть старше); ее формулировка указывает на то, что она принадлежала писцу и его жене.4 Троя была форпостом не Микен, а хеттского мира. В глобальном масштабе она не имела огромного значения, но в региональном занимала выгодное положение на торговых путях северной части Эгейского моря, и по этой причине стала желанным призом.5

В XIII веке хеттские правители все больше стремились сохранить определенное влияние на средиземноморских берегах Анатолии. Они стремились обойти египтян, с которыми соперничали за контроль над северной Сирией; но они также опасались других соперников, царей Аххиявы, то есть верховных царей Микен. Сама Троя находилась немного в стороне, но ее военная помощь могла быть полезной, и мы видели, что в Кадеше была призвана помощь западноазиатских вассалов. Очаги противостояния аххияванцев и хеттов включали Милаванду или Милетос, некогда центр минойской торговли, а теперь, по крайней мере периодически, микенский союзник на побережье Малой Азии. Разгневанные этим союзом, хетты в 1320 году до н. э. обрушились на город и разрушили его.6 Таким образом, побережье Малой Азии было неспокойной пограничной зоной, регионом, где альянсы менялись туда-сюда и где микенские воины любили вмешиваться.

Одним из источников неприятностей был кондотьер неизвестного происхождения по имени Пиямараду. Около 1250 г. до н. э. он стал объектом жалобного письма хеттского правителя царю Аххиявы, которого тот теперь считал своим другом после предыдущих разногласий по поводу того, кто должен оказывать влияние на место под названием Вилуса - имя, напоминающее альтернативное греческое название Трои, Илиос, или, первоначально, Вилиос.7 Очевидно, побережье Малой Азии было поделено между запутанной массой мелких царей, которые иногда были лояльны хеттам, а иногда находились под защитой царя Аххиявы: был Алаксанду, царь Вилусы, чье имя звучит подозрительно похоже на Александр (Александрос), альтернативное имя, данное соблазнителю Елены Парису. Другим кондотьером, обладавшим сотней колесниц и множеством пеших воинов, был "человек из Аххии" Аттарсия, чье имя поразительно похоже на имя отца Агамемнона и Менелая, Атрея; похоже, что он направил свою небольшую армию на Кипр, владение которым интересовало как египтян, так и хеттов.8 Ни одно из этих имен не является доказательством правдивости Гомера, но где-то существовал запас анатолийских имен, из которых он или более ранние рассказчики сказок черпали информацию. В прошлом противостоявший хеттам, царь Вилусы Алаксанду заключил с ними договор; Вилуса была одной из четырех земель Ассувы, правители которой часто проводили разную политику по отношению к хеттам и, как следствие, микенцам, но которая поставляла войска в Кадеш. Еще одно образование в пределах области Ассува носило имя Таруиса, напоминающее о Трое.9 Все в описании Ассувы указывает на то, что она находилась на крайнем западе Анатолии; и очевидно, что и Вилуса, и Таруиса стояли недалеко от Илиоса/Трои. В поэме из хеттской столицы, написанной на лувийском языке в XVI веке до н. э., говорится о "крутой Вилусе"; тот же эпитет использовал Гомер для описания Илиоса. Возможно, Вилуса и Таруиса были одним городом или двумя соседними городами, которые на каком-то этапе имели общего правителя, подобно тому как гомеровский Агамемнон был царем Аргоса и Микен; но Хисарлык, безусловно, был гомеровским Илиосом и вергилиевской Троей.

Нет причин сомневаться в том, что микенцы и анатолийцы вели войны за обладание землями и городами западной части Малой Азии. Троянская война стала более поздним воспоминанием об этих конфликтах, которые были сведены в единую кампанию, направленную на один из нескольких городов, на которые ориентировались греки. Хотя некоторые историки подчеркивают неправдоподобность десятилетней осады, реальность такова, что это была война не одного сезона или десяти, а многих десятков сезонов, которые велись с перерывами и сопровождались мирными периодами, зафиксированными в хеттской дипломатической переписке. В целом это не была война между великими микенскими и хеттскими царями, поскольку в основном в ней участвовали амбициозные капитаны-наемники, которые меняли сторону, чтобы получить максимальную выгоду; нет оснований полагать, что они были верны своей этнической группе. Это был низкоуровневый, эндемический конфликт, но иногда он выливался в крупные столкновения, как, например, когда хетты почувствовали необходимость утвердить свое господство над Милетом. Процветание Илиоса/Трои не было подорвано этими неприятностями; более того, Троя VI рисковала привлечь внимание жадных завоевателей, поскольку располагалась на торговых путях, ведущих из Средиземноморья в Анатолию, по которым перевозили металлы, текстиль и, что очень важно, лошадей.

Троя VI была разрушена не по вине человеческой жадности. Троя расположена в зоне, подверженной сильным землетрясениям. Примерно в 1250 году до н. э. южные стены были выброшены наружу, а часть восточной стены полностью обрушилась, так как мощное землетрясение разорвало город на куски. Завалы, образовавшиеся в результате обрушения зданий, достигали в некоторых местах полутора метров в глубину.10 Однако главный контур остался цел.11 Что бы ни случилось с нижним городом, о котором так мало известно, очевидно, что после этих событий старая элита больше не жила в больших домах в верхнем городе. На обломках Трои VI были построены новые дома, тесно прилегающие друг к другу, чтобы обеспечить большую численность населения, по крайней мере, в пределах цитадели, и в этих домах троянцы затопили сосуды для хранения (pithoi), чего они никогда не делали в прошлом; таким образом, они осознавали необходимость пополнить свои запасы в те времена, которые, по-видимому, были временем бедствий. Сокращение импорта микенской керамики свидетельствует о том, что торговые связи ослабли. Троя прошла свой пик. Но она была не одинока. Микены испытывали трудности; нижний город подвергся нападению около 1250 года, и цитадель пришлось укреплять; через Коринфский перешеек была построена стена в надежде отгородиться от нападавших, хотя были ли эти нападавшие царями других городов микенского мира или захватчиками извне, неясно.12 К концу XIII века вдоль побережья были построены сторожевые башни, чтобы предупредить жителей дворцов о захватчиках; тем не менее, большинство великих микенских центров, включая Тиринс и Пилос, были разрушены примерно к 1200 году. В Пилосе в связи с надвигающейся катастрофой богам приносились жертвы; мужчина и женщина, упомянутые на табличках Линейного письма B среди списка жертвенных зверей, вероятно, предназначались для человеческих жертвоприношений (эта практика вспоминается в греческой легенде об Агамемноне и Ифигении). Ущерб достиг берегов Леванта: царь Угарита отправил свои войска на службу хеттам, и пока они отсутствовали, у сирийского побережья собрались иностранные флоты; царь написал отчаянное письмо на глиняной табличке, чтобы предупредить своего союзника царя Кипра, но письмо так и не было отправлено - более 3 000 лет спустя его нашли все еще ожидающим выпечки в печи, и в течение нескольких дней или, возможно, часов великий торговый центр в Угарите был разрушен, чтобы никогда больше не подняться.13 Город Алалах, который лежал немного вглубь материка, недалеко от современной турецко-сирийской границы, был разрушен в 1194 году; город так и не восстановился, но его порт, Аль-Мина, был заново основан, и микенские изделия были найдены там как до, так и после разрушения материнского города.14 Разбросанное между прохеттскими и проегипетскими фракциями, царство Алалах всегда находилось в зоне политического риска. Хеттская столица в глубине Анатолии в Богазкёе была разрушена в тот же период, хотя это могло быть результатом внутренних кризисов. Тем не менее, крах в центре означал, что хетты были неспособны защитить свои средиземноморские владения. И, несмотря на предупреждения из Угарита, Кипр ужасно пострадал; его города были разрушены - за этим последовало прибытие греческих беженцев или захватчиков, принесших с собой архаичную линейную письменность и раннюю форму греческого языка. На Крите часть населения переселилась вглубь острова, в труднодоступные места, расположенные высоко над островом, в Карфи и Врокастро.

А затем, около даты, которую классик Эратосфен приписывает падению Трои (1184 год), Троя была разрушена снова, и на этот раз город охватило пламя; под обломками Трои VIIa был найден скелет одного несчастного троянца, который пытался бежать.15 Таким образом, если греки и разрушили Трою на этом этапе, то их победа произошла, когда их собственные города также достигли пика своего процветания. Вместо столкновения между богатыми золотом Микенами и богатыми конными укротителями Трои, падение Трои VIIa было битвой между угасающими державами. Нельзя также доказать, что разрушителями были греки, действовавшие сообща под руководством своего великого царя или военачальника Агамемнона; столь же вероятно, что разрушителями был смешанный сброд изгнанников и наемников греческого и иного происхождения. Это могли быть люди, которые также напали на Микены и Пилос, или вооруженные беженцы из Микен и Пилоса. С этой точки зрения, "падение Трои" было постепенным процессом, начавшимся с войн между хеттами и их суррогатами и греками и их суррогатами; бедствие разрушения Трои VI ослабило способность города к сопротивлению, даже, по-видимому, к пропитанию (свидетельствуют пифои); захват цитадели около 1184 года нанес дальнейший огромный ущерб; после этого Троя пришла в устойчивый упадок. Это поднимает фундаментальные вопросы о том, что происходило в восточном Средиземноморье в это время: ознаменовали ли разрушения, произошедшие в эпоху поздней бронзы, резкий разрыв с прошлым, или же упадок, который, несомненно, имел место, был более постепенным. Свидетельства из Крита и Трои, свидетельствующие о более активных усилиях по хранению продовольствия, намекают на частые голодающие периоды, которые заставляли народы двигаться к землям, более богатым запасами. Более того, "упадок" может означать многое: потерю политического единства по мере распада великих империй; сокращение торговли по мере угасания спроса; снижение уровня жизни не только среди политической элиты, но и среди большей части общества. И снова вопрос вращается вокруг захватчиков с неопределенной идентичностью и приводит нас к границам между легендой и историей.

II

Это был период, когда талантливые солдаты могли сделать карьеру в армиях, сражавшихся за контроль над землями, граничащими с восточным Средиземноморьем; если никто не хотел их услуг, они могли превратиться в прото-викингских налетчиков и захватить то, что хотели. В надписи, найденной в Танисе, Рамесс II утверждает, что уничтожил людей, известных как шардана, которые набросились на Египет из моря, но вскоре они были включены в его армию и присутствовали в великой битве при Кадеше в 1274 году. В одном папирусе, датируемом 1189 г. до н. э., Рамесс III величественно утверждает, что превратил в пепел тех, кто совершал набеги на его царство, а затем признает, что расселил огромное их количество в крепостях.16 Раскопки показывают, что некоторые шарданы были направлены в Аккский залив, где они охраняли царскую дорогу через Ханаан от имени фараона. Они были браконьерами, превратившимися в егерей. Налетчики Шардана умело владели мечом и копьем; они носили характерные рогатые шлемы.17 В то время как суровые воины Шарданы встречали радушный прием, к другим группам относились с большим подозрением: апиру или хабиру считались беспокойными скитальцами по пустыне, которых иногда можно было нанять в качестве наемников; их название, возможно, созвучно термину "иврит", но оно не применялось только к одному небольшому семитскому народу.18 Неудивительно, что более бедные народы - кочевники, беженцы, изгнанники - были привлечены богатством Египта и стремились получить его долю. Их отчаяние в этом усиливалось ухудшением экономических условий в Средиземноморье позднего бронзового века; было бы удивительно, если бы критяне и анатолийцы не отправились на поиски земли, работы и новых возможностей.

С конца XIII до середины XII века до н. э., когда были разрушены Трои VI и VIIa, Нижний Египет подвергался нападению врагов со многих сторон. Первая угроза пришла из земель западных народов. Великое множество либу, или ливийцев, во главе со своим царем Мерири, двинулось на восток в конце XIII века, ведя с собой целые семьи, стада животных, свое золото, серебро и мебель: "Они проводят свой день, бродя по земле и сражаясь, чтобы ежедневно наполнять свои животы; они пришли в Египет, чтобы искать пищу для своих ртов", как провозгласил фараон Мернептах в длинной надписи, сохранившейся в храме в Карнаке. Они пришли со своими североафриканскими союзниками мешвешами и иностранными наемниками. Они прибыли на окраину самой богатой страны в мире и намеревались остаться; если египтяне не примут их, они силой войдут в их царство. Мернептах не мог с этим смириться. В апреле 1220 года его войска сражались с ливийцами и их союзниками в западной части Дельты в длительной и тяжелой битве; в конце концов царь Мерири потерпел поражение и бежал на родину, "оставив свой лук, колчан и сандалии на земле". Мернептах утверждал, что убил более 6 000 ливийцев и по крайней мере половину этого числа их союзников.19 Однако это было только начало цикла вторжений, которые были не столько набегами, сколько попытками миграции; в течение нескольких десятилетий другие группы прибудут со своими повозками для волов, на этот раз с востока. Народы моря, которые привлекают столько внимания историков этого периода, были лишь одним из элементов гораздо более широких и масштабных перемещений населения, в которых долгосрочные мигранты превосходили оппортунистических наемников, и в которых народы суши превосходили народы моря.

Ливийцы знали, куда обратиться за помощью, и царь Мерири заручился услугами нескольких иностранных контингентов из "стран моря", как гласит одна из надписей. Одной из прибывших групп были лукки, анатолийцы, давшие название Ликии (хотя это не доказывает, что они уже обосновались именно в этой области); они доставляли неудобства в качестве пиратов и солдат по крайней мере с XIV века. Среди них были и шарданы, и другие народы: египтяне утверждали, что в битве с Мерири погибли 2 201 эквеш, 722 турша и 200 шекелешей.20 Теперь Мернептах был уверен, что решил проблемы региона, и с гордостью писал о насильственном умиротворении не только территории, простирающейся на запад до Ливии, но и земель и народов на востоке, утверждая, что "Израиль опустошен и не имеет семени" (первое упоминание Израиля в египетском документе и, как он явно надеялся, последнее); его бескомпромиссный мир охватил и землю Ханаана, которую он "разграбил со всеми болезнями"; он взял под контроль Ашкелон и Гезер. Наконец, он сказал,

Люди могут без страха ходить по дорогам в любом темпе. Крепости стоят открытыми, а колодцы доступны для всех путешественников. Стены и крепостные стены мирно спят в лучах солнца, пока не проснутся их стражники. Полицейские лежат, вытянувшись, и спят. Пограничники в пустыне - среди лугов, где им нравится находиться.21

Он, конечно, нанял умелого пропагандиста. Но нет никаких оснований верить его хвастовству о всеобщем мире, так же как и его хвастовству об Израиле. Какой бы мир ни был достигнут, он продержался очень недолго. Через тридцать лет, в 1182 году до н. э., фараон Рамзес III столкнулся с новым вторжением с запада, но на этот раз ливийцы не смогли призвать своих северных союзников из-за моря. Тем не менее, армия вторжения была еще более грозной, чем во времена Мернептаха: если египтяне уничтожили 12 535 врагов, как они утверждали, то ливийская армия вполне могла превышать 30 000 человек, не считая зависимых.22 Египетские рельефы изображают кампанию, в которой некоторые захватчики теперь являются частью египетской армии: здесь есть шардана с их рогатыми шлемами; солдаты с головными уборами из перьев, которые напоминают узоры на небольших предметах с Кипра двенадцатого века; солдаты в килтах, чья одежда похожа на ту, что носили шекелеши на резьбе в других местах.23

Если верить Рамессу, это была великая победа; но мир оставался недостижимым: северные народы мобилизовали свои силы примерно в 1179 году до н. э. (а ливийцы снова напали в 1176 году, потеряв более 2175 воинов-мешведов). В длинной надписи из храма в Мединет-Хабу изложена египетская версия событий; примечательна картина потрясений, происходивших не только на средиземноморских берегах Египта, но и в гораздо более обширном регионе:

чужеземные страны составили заговор на своих островах. В один миг земли пришли в движение, рассыпались в войне. Ни одна страна не могла устоять перед их оружием. Хатти, Коде, Кархемиш, Арзава и Аласия [Кипр] были отрезаны.

Они превратили землю в пустыню, так что она стала "подобна тому, что никогда не было", а затем из Сирии и Ханаана они двинулись на сам Египет.24 Египтяне были правы, настаивая на том, что эта чума поразила не только их самих, но и их старых врагов хеттов, чья империя, основанная на земле, распалась в этот момент. Народы, вторгшиеся в Египет, - пелешеты, тхеккеры, шекелеши, дениены и вешеши - объединились вместе; "они наложили руки свои на земли по всему кругу земли". Этот образ напоминает о нашествии саранчи. Захватчики пришли по суше и по морю, поэтому им пришлось противостоять на средиземноморских берегах Египта и на его восточной границе. В сухопутном сражении египтяне и их помощники из Шарданы столкнулись лицом к лицу с возницами, запряженными по-хеттски (три воина на машину); таким образом, захватчики смогли мобилизовать значительные ресурсы, включая большое количество дорогих лошадей. Как и ливийцев, их также сопровождали женщины и дети, передвигавшиеся на больших повозках, запряженных волами.

Те, кто прибыл по морю, столкнулись с крепостными стенами и горящими кострами: "их вытащили на берег, зажали и бросили на пляж "25 .25 Однако в других египетских рассказах захватчиков можно увидеть входящими в устья речных каналов, проходящих через Дельту; кроме того, на египетской службе было несколько военных кораблей, которые стремились загнать нападавших на берег, где они могли бы оказаться в ловушке на расстоянии выстрела египетских лучников. Египетские корабли, судя по рельефам, представляют собой приспособленные речные суда, в то время как лодки захватчиков похожи на лодки сирийских торговцев; на всех судах есть паруса, хотя они должны были использовать комбинацию паруса и весла. Корабли народов моря были украшены на носу и корме птичьими головами, что можно увидеть на микенском горшке XII века с острова Скирос. Пелешетам, а иногда и дениенцам, тхеккерам и шекелешам приписывается одна характерная черта: наряду с килтами пелешеты носили шлемы, увенчанные перьями, похожими на высокие короны. Сила захватчиков - несмотря на поражение в Египте - заключалась не в их флоте, а в их армии: в основном это были пехотные войска, сражавшиеся копьями и колющими мечами, и это оружие оказалось более эффективным на поле боя, чем дорогие, но зачастую хрупкие колесницы хеттов и египтян. Круглые щиты шардана хорошо подходили для ближнего боя. У захватчиков еще не было железного оружия, хотя хетты уже начали понемногу производить железные изделия. У них была дисциплина, решимость и (в буквальном смысле) острие. Образ этих бойцов сохранился на позднемикенской вазе, известной как Ваза воинов, где изображен отряд воинов, вооруженных копьями, круглыми щитами, поножами и килтами; на их головах - рогатые шлемы, характерные для шарданов и их союзников.26 Фараон проявил определенную мудрость, наняв шардану, поскольку это означало, что у него есть средства противостоять захватчикам с аналогичным оружием и тактикой боя.

Если бы удалось идентифицировать народы, упоминаемые в египетских надписях и папирусах, можно было бы получить гораздо более четкое представление о волнениях в Средиземноморье. Современные скептики отказываются от любых попыток идентифицировать народы, упомянутые в документах, утверждая (как в случае с аххиявой в хеттских документах), что несколько согласных не являются достаточным доказательством и что имена в любом случае мигрируют еще легче, чем народы.27 Но количество сходств между именами в египетских записях и именами, известными из Гомера, Библии и других более поздних источников, слишком велико для бессистемного совпадения: одно или два сходства могут быть совпадением, но более полудюжины являются доказательством. Дениены напоминают данавов (данаои, данайцы) - так Гомер иногда называл греков, стоявших лагерем под Троей; они также напоминают данаев, морской народ, живший около Яффы, согласно книгам Иисуса Навина и Судей, который, очевидно, присоединился к завету Израиля после остальных одиннадцати колен.28 Эти народы рассеялись; в девятом веке в Каратепе на юге Турции жил "царь даннунийцев".29 Мы уже видели, что на египетских надписях мы встречаем D-r-d-n-y, дарданцев. Тьеккер по звучанию напоминает тевкров, анатолийских соседей дарданцев, некоторые из которых поселились на побережье нынешнего северного Израиля, где с ними столкнулся Венамун. Некоторые ученые воспользовались грубым сходством звучания, чтобы отнести союзников Мерири - шекелешей - к Сицилии, эквешей - к Аххияве, превратив их в микенцев, а туршей (T-r-s-w) - к Тоскане, предполагая их идентичность с тирсеноями или этрусками пять веков спустя. Эти обозначения описывали народы, племена или места происхождения, но к тому времени, когда они были переведены в иероглифы, они утратили свои гласные звуки, и их очень трудно восстановить.30 Общее впечатление таково, что к 1200 году в восточном Средиземноморье действовали изменчивые и нестабильные союзы пиратов и наемников, способные время от времени формировать достаточно крупные флоты и армии для разграбления таких центров, как Пилос и Угарит, и, возможно, даже для проведения кампании против Трои, которая привела к падению Трои VIIa. Иногда они, должно быть, нападали на свою собственную родину, из которой (судя по поздним греческим легендам) было изгнано немало героев. Иногда разграбление родины приводило к оттоку бойцов, которые пытались вернуть свои богатства, нападая на Кипр, Угарит или даже дельту Нила. Среди них можно выделить жителей Таруиса, области, соседствующей с Вилусой или слившейся с ней. Именно это, а не гораздо более поздние этруски, лучше всего объясняет название Турша; иными словами, троянцы были одновременно и народами моря, и жертвами народов моря.

III

Египет устоял перед завоеванием, но фараоны потеряли контроль над дельтой Нила, которая, как видно из рассказа Венамуна, в XI веке вела самостоятельное существование под властью автономных правителей, которые не более чем на словах подчинялись своим сюзеренам в Верхнем Египте. На севере события около 1200 года не привели к немедленному и полному краху микенской культурной жизни, хотя, если греческие легенды имеют под собой основания, они нанесли огромный политический ущерб. На самом деле были места, которые избежали разрушения. Самым важным из них были Афины: хотя в микенские времена они не были городом первого ранга, акрополь все еще был заселен, а захоронения продолжались на кладбище Керамейкос внизу; возможно, они избежали разрушения благодаря своей естественной обороне - не только крутым сторонам цитадели, увенчанной "циклопическими" стенами, но и водоснабжению, которое могло помочь им выдержать длительную осаду.31 Даже Микены еще некоторое время оставались обитаемыми после разрушения их крупных зданий. На севере Греции, в Фессалии и на нескольких островах Эгейского моря обстановка оставалась мирной; Родос был центром торгового пути, по которому додеканесская керамика хорошего качества "позднеэлладского IIIC" доставлялась в Грецию, южную Италию и Сирию; традиционные орнаменты, такие как мотив осьминога, по-прежнему пользовались большим предпочтением. Эмборио на Хиосе процветал как центр микенской торговли. Опыт Трои был очень похож: после разрушения Трои VIIa возник новый, хотя и менее роскошный, город.

Тот факт, что область на севере Греции осталась нетронутой разрушениями, говорит о том, что нападавшие на великие центры пришли с юга, из-за моря; но то, что не все острова пострадали, говорит о вторжении с севера. Греческая традиция отмечает удивительное выживание Афин перед лицом вторжения с севера дорийских греков. Поскольку дорийцы якобы были предками своих спартанских соперников, афиняне придавали этой традиции большее значение, чем позволяют археологические данные. Ведущий специалист по концу микенской эпохи заметил: "В данном случае, однако, должны быть доказательства не только вторжения, но и захватчиков".32 Он смог найти только два новшества: меч с рубящим и колющим наконечником и разновидность булавки с изогнутой передней частью, известной как фибула скрипичного лука. Аргумент о том, что новые мечи прибывали в восточное Средиземноморье, может объяснить успех завоевательных сил, противостоявших Трое, Микенам или сирийским прибрежным городам; но он не доказывает, что произошло массовое вторжение, и микенцы имели доступ к тем же мечам. Что касается булавок, то очень похожие изменения в дизайне происходили в этот период по всему центральному и восточному Средиземноморью и отражают изменения во вкусах и, возможно, более высокое мастерство в производстве, вплоть до Сицилии. И все же свидетельства диалектов кажутся достаточно ясными. Дорические греческие диалекты проникли на Пелопоннес. Тем временем беженцы из Микенской Греции осели на Кипре, ознаменовав первый приток значительного греческого населения на остров и принеся с собой свой диалект (сохранившийся лишь в отдаленной Аркадии). Филологические свидетельства в очередной раз подтверждены археологическими данными, поскольку они принесли с собой гончарные изделия из окрестностей Микен, которые они надолго сохранили, и моду на камерные гробницы à la grecque.33

Однако старая культура трансформировалась. Свидетельства нелегко прочесть, и можно спорить о том, означал ли переход от семейных камерных гробниц к гробницам с одной или двумя плитами ("цистовым" гробницам) изменение численности населения, изменение моды или нехватку ресурсов, из-за которой невозможно было организовать рабочую силу, способную построить семейный мавзолей. Признаки утраты старых навыков можно прочесть и в керамике, которую археологи уничижительно называют "субмикенской". Микенская цивилизация в Эгейском регионе в конечном итоге тоже пострадала, и еще до 1000 года торговые центры в Милетосе и Эмборио были разрушены; количество товаров, перевозимых через восточное Средиземноморье, резко сократилось, а те, что перевозились, постоянно подвергались преследованиям со стороны пиратов, известных в поздней греческой традиции как "тирсенцы". Хотя внимание неизбежно сосредоточено на восточном Средиземноморье в этот критический момент, есть свидетельства перерыва и в центральном Средиземноморье. На Сицилии в середине XIII века до н. э. "началось время войны и страха", но угроза исходила с материковой Италии, а не от далеких народов моря.34 Судя по находкам позднеэлладской керамики на Сицилии, контакты с Грецией начали сокращаться около 1200 г. до н.э. и, возможно, прекратились к 1050 г. до н.э.35

Когда они пришли, сухопутные миграции в южную Грецию не были скоординированы так, как набеги на Египет. Вероятно, это были даже не вторжения в смысле враждебных вооруженных завоеваний, а медленная, но непрерывная струйка северных греков, живших на территории современных Эпейроса и Албании и вокруг них. Они подтверждали и закрепляли тенденцию к более простому, элементарному существованию. Но такое существование значительно снижало роль греческих земель в том, что оставалось от торговли средиземноморского мира. Однако контакты продолжались: к XI веку Афины, которые были главным центром производства керамики в линейном "протогеометрическом" стиле, отправляли свои товары через Эгейское море, и эта керамика, довольно сложная по стилю и технике, была найдена в Милетосе (ныне вновь занятом) и в Старой Смирне (новом поселении). Ее присутствие там свидетельствует о том, что греки начали воссоздавать торговую сеть, связывающую Малую Азию с материковой Грецией по морю, из которой в VIII веке возникнет яркая цивилизация греческой Ионии.

IV

Папирус, известный как Ономастикон Аменопе, обнаруженный в конце XIX века, помогает разместить пелешетов на юге Палестины, тхеккеров в центре (подтверждено Венамуном) и шарданов на севере, что хорошо согласуется с археологическими данными - народы моря населяли Акко, а Акко, возможно, был одной из баз, созданных египтянами с помощью наемных гарнизонов.36 Их связи с этим регионом были настолько тесными, что одна группа, пелешет, дала свое название этой местности. Слово "пелешет", как и эфиопское семитское слово "фалаша", используемое в отношении эфиопских евреев, означает "иностранец" или "странник"; на библейском иврите они стали Пелиштим; на греческом их земля стала Палестиной, откуда появились термины "филистимлянин" и "Палестина". Этот термин также можно связать со словом "пеласги", неясным термином, который использовали поздние греческие писатели для обозначения различных догреческих народов в Эгейском море, некоторые из которых, как говорили, жили на Крите - чужеземцы или странники, как и предписывает семитский термин. С помощью археологии можно пойти гораздо дальше в идентификации филистимлян. Керамика XII-XI веков до н. э., найденная на филистимских городищах, таких как Ашдод на территории современного Израиля, по стилю напоминает позднеэлладскую керамику микенского мира; наиболее близкие параллели были обнаружены на Кипре, хотя это не доказывает их происхождения, поскольку Кипр постоянно подвергался набегам народов моря и был заселен микенцами.37 Это говорит о постепенном процессе миграции, начавшемся около 1300 г. до н. э. и сменявшемся драматическими моментами разрушения: если мигрантам не позволяли поселиться, они могли взяться за оружие, что и обнаружили фараоны; если египтяне их принимали или даже побеждали, они могли поселиться на земле, и многие служили вместе с шарданами в армиях фараонов.

Местом поселения филистимлян стало побережье к северу от Газы; их четырьмя основными центрами были Газа, Экрон, Ашкелон и Ашдод. Протофилистимляне" прибыли в Ашдод и принесли с собой технику и стиль микенских гончаров (их горшки микенского типа не импортировались, а изготавливались на месте из местной глины). Именно филистимляне (и киприоты) дольше всех сохраняли традиционные микенские орнаменты, в то время как в Греции они уступили место более простым и схематичным украшениям. Излюбленный орнамент, найденный на изделиях из Гезера в Израиле, Телль-Айтуна на Западном берегу реки Иордан и других мест, изображает длинношеюю птицу с головой, иногда повернутой лицом назад; в орнаменте элегантно сочетаются штриховые линии, тонкие красные полосы и другие узоры.38 Их керамика и необычные антропоморфные глиняные гробы, найденные в секторе Газа, также свидетельствуют о влиянии египетского искусства. Неудивительно, что воины на египетской службе должны были заимствовать египетские стили; но микенское влияние было подавляющим и выдавало их оригинальную самобытность.

Домашняя керамика в микенском стиле доказывает, что те, кто пересекал моря, были не только солдатами и пиратами. Эти миграции были более масштабными, в них участвовали целые семьи, гончары и воины. Филистимское поселение в Телль-Касиле, на территории современного Тель-Авива, стало центром сельскохозяйственной торговли вином и маслом. Приход филистимлян не привел к резкому увеличению торговых контактов с Эгейским морем, скорее наоборот, торговые города были разрушены, а старому образу жизни на ханаанском побережье пришел конец. Торговля продуктами питания оставалась активной, поскольку дефицит в одном регионе компенсировался избытком в другом; но торговля роскошью времен великих дней микенской цивилизации сократилась, и больше не существовало больших дворцов, где странствующие купцы могли продавать предметы престижа.

Филистимляне пришли из греческого мира.39 Они были родственниками Агамемнона и Одиссея, говорившими, когда они прибыли, на греческом или, возможно, лувийском языке. На нескольких печатях есть процарапанные знаки, напоминающие буквы из линейных слоговых таблиц А или В. Постоянное библейское настаивание на том, что филистимляне пришли из Кафтора (Крит), очевидно, отражает местные традиции. Иеремия называл филистимлян "остатком острова Кафтор". Царь Давид убил филистимлянского великана Голиафа, чье имя напоминает о греческом герое Аляттесе (первоначально Валлиатесе); доспехи Голиафа, описанные в Библии, очень похожи на доспехи современных греков, изображенные на вазе воинов из Микен.40 Проведя некоторое время в изгнании среди филистимлян, Давид позже нанял явно критских стражников ("херетитов").

Поселившись в Палестине, многие филистимляне утратили свое морское призвание, занялись земледелием и ремеслами и быстро переняли семитскую речь и ханаанских богов; первоначально они принесли с собой своих собственных богов и богинь. В Ашдоде были найдены небольшие раскрашенные фигурки с поднятыми руками, которые, как полагают, изображают эгейскую богиню-землю, и похожи на глиняных идолов, найденных в микенском мире.41 В Экроне, в глубине страны, они построили культовые центры с очагами в эгейском стиле, которые постепенно изменили свой облик и превратились в ханаанские храмы.42 Здесь были обнаружены ножи с железными лезвиями для использования в храмовых ритуалах; в Библии говорится, что они контролировали поставки железа, чтобы израильтяне не могли пользоваться им, в основном ограничиваясь такими ценными предметами, как железные браслеты, которые были на пике моды. Филистимляне были не просто мародерами и разрушителями, филистимлянами в современном понимании этого слова. Они создали яркую городскую цивилизацию на побережье Палестины, которая долгое время сохраняла отпечаток микенского происхождения. Филистимляне показывают, как группа наемников и поселенцев могла захватить чужие земли, а жители этих земель в долгосрочной перспективе одержали культурную победу, втянув их в семитскую ханаанскую культуру. Они повернули от Средиземноморья вглубь страны, заняв места в предгорьях южного Ханаана, такие как Экрон, который прославился своими прессами для выжимания оливкового масла; и там они вступили в противоборство с Детьми Израиля.

V

Упоминание об Израиле заставляет задуматься о том, что не только филистимляне, но и израильтяне были отправлены в путь во время потрясений позднего бронзового века: Бог спросил через пророка Амоса: "Не Я ли вывел Израиля из земли Египетской, и филистимлян из Кафтора?43 Те, кто признает историчность Исхода израильтян, обычно относят его к периоду между 1400 и 1150 годами; многие детали библейского рассказа о прибытии детей Израиля в Египет (если не об их отъезде) хорошо согласуются с другими свидетельствами - прибытие семитских путешественников в поисках продовольствия и случайное присутствие при дворе семитских визирей, не слишком похожих на Иосифа. Великая "Песнь моря", приписываемая Моисею после того, как египетские колесницы застряли в грязи Красного моря, явно очень древняя и говорит о стиле войны на колесницах, который созвучен временам народов моря.44 Также упоминается присутствие кочевников апиру или хабиру в землях к востоку от Египта, и возможно, что они участвовали в падении Угарита; царь, кажется, упоминает их в одном из своих отчаянных последних писем. В Египте также встречаются подданные, иногда военные пленники, и это напоминает о длительном периоде рабства израильтян в Египте. При более осторожном подходе к доказательствам можно было бы провести аналогии с тем, как Гомер мог ссылаться на особенности общества, существовавшего за сотни лет до его времени: устные истории, традиции, материалы из записей соседних народов также могли позволить ранним израильтянам написать столь подробный и трогательный рассказ о своем долгом пребывании в Египте и драматическом побеге от колесниц фараона. Кроме того, есть весомый аргумент в пользу того, что великие переселения народов, описанные в этой главе, вызвали множество более мелких переселений, одним из которых была миграция некоторых семитских племен из Египта, оставшаяся незамеченной (за исключением краткого упоминания Мернептаха) в архивах Ближнего Востока; израильтяне были кочевниками-апиру, которые на некоторое время вернулись к своему кочевничеству, отбросили подчинение фараону и подчинились своему собственному Богу.

Войдя в Ханаан, сыны Израиля, конечно же, не разрушили Иерихон или Аи, которые были разрушены много сотен лет назад, а поселились со своими овцами и козами (но не свиньями) в деревнях на холмах, заключив взаимный завет под властью своего Бога, в который они также приняли другие племена и народы, такие как даниты.45 Подобно тому как филистимляне стали ханаанеями, служащими Дагону и другим богам местных народов, даниты стали евреями, служащими Богу Израиля. В этот период контакты израильтян со Средиземноморьем были незначительными, если не считать колена Данова и растущей напряженности в отношениях с филистимлянами, которые прибыли из Кафтора на край того же небольшого участка земли. Когда филистимляне начали возделывать землю и слились с местным ханаанским населением, они попытались установить контроль над территориями, расположенными дальше вглубь страны, и вступили в прямое столкновение с израильтянами. Если верить библейским источникам, пик конфликта пришелся на 1000 год до нашей эры. После того как царь Саул и его сын погибли в жестокой битве с филистимлянами, Давиду, жившему среди врагов, выпало сокрушить филистимскую власть, используя недавно завоеванный опорный пункт Иерусалим в качестве базы, с которой он якобы господствовал над всем регионом. Несмотря на растущие военные успехи, израильские поселения одиннадцатого века оставили мало следов роскоши, а торговля со странами Средиземноморья была незначительной. Тем не менее, израильтян необходимо держать в поле зрения, поскольку в долгосрочной перспективе они окажут столь значительное влияние на историю народов Средиземноморья. Из Библии можно сделать вывод, что в восточном Средиземноморье было множество беспокойных племен и народов; никто не замирал надолго в землях, где встречаются Азия и Африка.

Возможно, не все народы моря пришли с моря, и масштабы их миграции не были столь масштабными, как хотели представить читателям египетские летописцы. Однако не стоит недооценивать влияние народов моря и народов суши, которые, очевидно, были не менее активны. Бедствия, произошедшие в это время, были симптомами того, что мир уже разваливался на части. Политический хаос сопровождался экономическим кризисом, который частично проявлялся в виде голода. Краткое упоминание чумы в библейском рассказе о войне с филистимлянами может указывать на то, что одной из причин беспорядков было распространение бубонной чумы или похожей болезни, и что корни этой катастрофы следует искать там же, где и великую чуму времен Юстиниана и Черную смерть. В таком случае было бы неудивительно, если бы все восточное Средиземноморье охватила судорога. Но в эпоху, когда многое можно предположить, это, пожалуй, слишком далеко идущее предположение. Конец бронзового века в восточном Средиземноморье был описан как "один из самых страшных поворотных моментов истории", более ужасный, чем падение Римской империи, "возможно, самая страшная катастрофа в древней истории".46 Первое Средиземноморье, простиравшееся от Сицилии до Ханаана и от дельты Нила до Трои, быстро распалось, и его восстановление в торговое озеро, простиравшееся от Гибралтарского пролива до Ливана, займет несколько сотен лет.

ЧАСТЬ 2.

Второе Средиземноморье, 1000 г. до н. э. - 600 г. н. э.

Пурпурные торговцы, 1000 г. до н. э. - 700 г. до н. э.

I

Восстановление после бедствий двенадцатого века шло медленно. Неизвестно, насколько глубоким был спад в эгейских землях, но многое было утрачено: исчезло искусство письма, за исключением греческих беженцев на Кипре; исчезли характерные вихревые стили минойской и микенской керамики, за исключением, опять же, Кипра; увяла торговля; обветшали дворцы. Темный век был не только эгейским явлением. Признаки беспорядка можно обнаружить даже на западе, на островах Липари, ведь на Сицилии старый порядок пришел в упадок в XIII веке в результате волны разрушений, и жители Липари смогли сохранить некоторую степень процветания только благодаря строительству мощных оборонительных сооружений.1 Власть фараонов слабела; от дальнейшего разрушения земли Нила спасали не столько внутренняя сила, сколько набеги извне, когда налетчики оседали на новых землях.

К VIII веку возникли новые торговые сети, принесшие культуру Востока в такие далекие западные земли, как Этрурия и южная Испания. Удивительным в этих новых сетях является то, что они были созданы не грандиозным процессом имперской экспансии (как это происходило в западной Азии под грозным руководством ассирийцев), а сообществами купцов: Греки, направлявшиеся в Сицилию и Италию, сознательно или бессознательно следуя по следам своих микенских предшественников; этрусские пираты и торговцы, появившиеся в стране, где только сейчас впервые возникли города; и, что самое раннее, ханаанейские купцы Ливана, известные грекам как Phoinikes, "финикийцы", и возмущенные Гомером за их любовь к бизнесу и наживе.2 Так началась долгая история презрения к тем, кто занимался "торговлей". Свое название они получили от пурпурного красителя, добываемого из моллюска мурекса, который был самым ценным продуктом на ханаанских берегах. Однако греки также признавали финикийцев как источник алфавита, ставшего основой их новой письменности, а Финикия была источником художественных образцов, преобразовавших искусство архаической Греции и Италии в эпоху великого творческого брожения.

Хотя города ливанского побережья имели общую культуру и торговали бок о бок, любое чувство единства было ограничено: "морская торговля, а не территория, определяла их сферу".3 Однако в практике археологов принято называть жителей левантийского побережья ханаанеями примерно до 1000 г., а после этого - финикийцами.4 Эта условность скрывает важную, но сложную проблему: когда и как финикийские города стали крупными центрами средиземноморской торговли, и, в частности, смогли ли они развить успех более ранних торговых центров левантийского побережья, таких как Библос и Угарит.5 Угарит, как мы видели, был разрушен около 1190 года до н. э.; побережье заселили такие народы, как Тьеккер из Дор. Несомненно, произошел сбой; старые рынки на западе были потеряны, так как Крит и Эгейское море исчезли с торговой карты. Пираты уничтожали торговцев. Но важные черты старого ханаанского мира сохранились, иногда с необычайной силой.6 Язык ханаанеев стал стандартной речью народов, населявших левантийские земли: эгейских филистимлян, древнееврейских земледельцев, жителей городов Тира и Сидона. Религия ханаанеев также была принята - с вариациями - всеми народами региона, кроме одного, и даже те, кто отказался от нее, - евреи - не были такими уж исключительными, поскольку их пророки попрекали их за следование ханаанским обычаям. Израильтянам также была известна финикийская практика, когда первенцев иногда умерщвляли в жертвенных ритуалах, вызывавших гнев и ужас библейских пророков, а впоследствии и римских писателей: "Не отдавай никого из семени твоего в жертву Молеху".7

Таким образом, в этом уголке Средиземноморья наблюдалась большая степень преемственности, чем в Греции или Сицилии. Процветание снизилось, но не исчезло в одиннадцатом веке. Но сказать, что в десятом веке до нашей эры финикийцы занимали значительное место в торговле, не значит утверждать, что они уже доминировали в морской торговле. У них были и другие возможности для развития, и продавать свои пурпурные красители богатым и неудержимым в военном отношении ассирийцам в северном Ираке имело больше коммерческого смысла, чем продавать их обедневшим народам за морем.8 Однако греки не так воспринимали ранних финикийцев. Классические авторы были убеждены, что Тир был основан за несколько лет до падения Трои, в 1191 году до н. э.; но сам Тир - гораздо более древнее место, а его царь Аби-милки был значительной фигурой в XIV веке, если судить по переписке египетских фараонов. Римляне настаивали на том, что финикийцы уже основывали поселения далеко на западе в течение столетия после предполагаемого основания Тира: Кадис в 1104 году до н. э., Утика и Ликсус в Северной Африке примерно в то же время. Это, по-видимому, свидетельствует о том, что ранние финикийцы противостояли наступлению Темного века и создали сеть торговых путей, о чем свидетельствуют библейские упоминания о земле далеко на западе, Таршише, что очень похоже на Тартессос, известный классическим писателям. Хотя некоторые римские писатели упоминали о самом раннем основании Кадиса, они фактически пересказывали мнение историка Веллея Патеркула, современника императора Августа, который жил через 1100 лет после предполагаемого события. Такие ранние даты не подтверждаются археологией. Даже в Финикии археологические данные одиннадцатого и десятого веков на удивление скудны - отчасти потому, что под густонаселенными городами современного Ливана трудно копать, а отчасти потому, что левантийские города так сильно пострадали от набегов народов моря.

Библия свидетельствует о богатстве и могуществе царей Тира еще в десятом веке до нашей эры. Согласно Книге Царств, союз между Хирамом, царем Тира, и Соломоном, царем Израиля (который присоединился к нему около 960 года), завершился договором, который обеспечил тирийцам поставки зерна и нефти; в обмен они предоставили древесину и мастеров, которые построили Храм в новой столице Израиля Иерусалиме.9 Библейское описание Храма дает непревзойденное представление о внешнем виде раннего финикийского культового центра и соответствует фундаментам, обнаруженным в Хазоре и других местах: внешний алтарь, вход в святилище, обрамленный двумя колоннами, а затем проход через большую внешнюю камеру к внутреннему Святая Святых. Найденные в Тире израильские амфоры емкостью до двадцати четырех литров доказывают, что торговля продуктами питания из земель, заселенных первыми евреями, продолжалась на протяжении девятого и восьмого веков.10 Говорят, что в обмен на помощь с Храмом Соломон подарил царю Тира группу поселений на севере Израиля; Библия называет их городами, но отмечает, что царю Хираму они не понравились, когда он их увидел, так что, очевидно, агенты Соломона проявили дар преувеличения.11 Израильтяне стали самостоятельной силой после столетий пастьбы овец и выращивания ячменя в холмистой местности к востоку от филистимских поселений. Они знали, что Тиру не хватает сельскохозяйственных угодий; этот город, в котором через столетие или два могло проживать 30 000 человек, мог выжить и расти, только если имел регулярный доступ к зерну. Леса, полные высококачественной древесины, возвышающиеся на огромной высоте за городом, должны были использоваться в торговле и обмене, чтобы город мог прокормить себя.12 Евреев также привлекали раковины мурекса; хотя им запрещалось есть моллюсков, содержащихся в них, им было велено окрашивать края своих одежд краской, добываемой из этих моллюсков. Этот пурпурный краситель в зависимости от обработки менял свой цвет от ярко-синего до ржаво-красного. Таким образом, Тир и его соседи имели два больших преимущества: роскошный товар, высоко ценившийся в текстильной торговле Западной Азии, и основной продукт, без которого было невозможно строительство домов, кораблей и производство бесчисленных мелких бытовых предметов. Таким образом, Тир и его соседи процветали не просто как посредники между Азией и Европой. У них было что-то свое.

Огромным преимуществом, которым обладали финикийские города в XI - начале IX века, была независимость от высших сил, а зачастую и друг от друга. Резкое ослабление египетского влияния на ханаанские земли предоставило финикийцам прекрасную возможность реализовать свои собственные планы без вмешательства извне. Приход ассирийских войск с востока в IX веке послужил тормозом: "волк из стада" поглотил прибрежные города, как в конце концов поглотил Израильское царство во внутренних районах; но ассирийцы были достаточно мудры, чтобы понять, что Финикия может оставаться источником богатства, и взимали дань с продолжающейся торговли Тира и его соседей. До тех пор Тир был лишь одним из нескольких независимых городов на финикийском побережье, но он стал самым известным среди чужаков, таких как греки и евреи, и стал материнским городом для ведущего финикийского поселения на западе, Карфагена, предположительно основанного в 814 году до н.э. Правители Тира иногда властвовали над Сидоном, и как у Гомера, так и в Библии они называются "царями сидонян" (Гомер никогда не использует термин "финикийцы", всегда "сидоняне").13 Может показаться, что это делает Тир исключительным, но Тир был типичным финикийским торговым центром в нескольких примечательных аспектах. Как и несколько более поздних финикийских колоний, и как Арвад на севере, он стоял на острове. Благодаря своей хорошо защищенной позиции он получил название Тзур, поскольку "Тир" означает "скала" или "крепость"; только после того, как Александр Македонский построил дамбу, соединившую Тир с материком в конце четвертого века до нашей эры, город стал постоянно примыкать к побережью. Эти небольшие острова обладали естественной защитой, но водоснабжение было постоянной проблемой, и поздние классические рассказы описывают водопровод, снабжавший Арвад с материка, хотя вода также доставлялась в города на тендерах, а выпадавшие осадки хранились в цистернах.14 Ко времени Александра остров Тир имел две собственные гавани, одна из которых была обращена к Сидону на севере, а другая - к Египту; их соединял канал.15 В VI веке древнееврейский пророк Иезекииль представлял себе Тир как прекрасный корабль, сделанный из кипарисов горы Ермон и кедров Ливана; серебро, железо, олово и свинец поступали из Греции и с запада, а Иудейское царство присылало зерно, воск, мед, сало и бальзам.16 Он мрачно предсказал, что великолепное судно Тира теперь идет к кораблекрушению. И все же он представил перипл, или карту маршрутов, Средиземноморья и западной Азии, рассматривая Тир как центр, в котором сосредоточены все товары мира - богатства Таршиша на западе, Явана или Ионии на севере, Тубала и других таинственных земель и островов.

Тир лишь постепенно становился этим славным городом. Короткие поездки на Кипр, в Египет и южную Анатолию продолжались даже в мрачный период после падения Угарита, хотя экономические трудности в Египте XI века ослабили Тир, имевший относительно тесные связи с дельтой Нила, в то время как Сидон, обращенный больше к азиатской глубинке, был более успешен.17 Неудивительно, что художественное влияние, ощущавшееся в Финикии, исходило от давно сложившихся культур Западной Азии и фараоновского Египта. Получилась эклектичная смесь ассирийского и египетского стилей.18 Некоторые изделия из слоновой кости VIII века из дворца царя Омри в Самарии, столице Израильского царства, свидетельствуют о сильном египетском влиянии: две небесные фигуры обращены друг к другу, их крылья направлены вперед; их лица открыты, и они носят полосатые головные уборы типично египетского дизайна. Хотя слоновая кость в основном поступала по Красному морю или через Египет, ее отправляли и на запад, а финикийские предметы из серебра и слоновой кости встречаются в знатной гробнице из Праенесте (Палестрина), к югу от Рима, датируемой седьмым веком. Постепенно финикийцы начали открывать новые пути в центральное и западное Средиземноморье.

Некоторые из лучших финикийских товаров должны были быть представлены могущественным правителям в качестве дани. Бронзовые ворота Балавата в северном Ираке, хранящиеся сейчас в Британском музее, были построены для Шалманасара III Ассирийского в IX веке; на них изображен царь Тира Итобаал, грузящий груз дани на корабли, стоящие в одной из гаваней Тира, а надпись торжественно объявляет: "Я получил дань с лодок жителей Тира и Сидона". Однако дань не могла быть отправлена из Тира в северный Ирак на морских судах. На бронзовой панели изображен тот факт, что ханаанеи, жившие на морском побережье, приобрели свои богатства, плавая по Средиземному морю.19 Это подтверждается летописью Ассурнасирпала, ассирийского царя, умершего в 859 году до н. э., который утверждал, что приобрел в Тире, Сидоне, Арваде и других прибрежных городах "серебро, золото, свинец, медь, сосуды из бронзы, одежду из ярко окрашенной шерсти, льняные одежды, большую обезьяну, маленькую обезьяну, кленовое дерево, самшит, слоновую кость и нахиру, морское животное". Здесь мы видим смесь экзотики и повседневности, товары, привезенные через Средиземноморье, и товары, произведенные в самой Финикии, а также редкие товары, такие как обезьяны, которые, вероятно, прибыли через Красное море.20 О торговле через Красное море, которая вливалась в Средиземноморье, говорится в библейском рассказе о кораблях Офира, отправленных из Эйлата Соломоном и Хирамом.21

Финикийцы вели торговлю, не чеканя денег, но и не полагаясь на бартер.22 Для крупных платежей они использовали слитки серебра и меди; иногда они также платили или получали плату в кубках из драгоценных металлов, предположительно стандартного веса (память об этом сохранилась в библейской истории о кубке, который Иосиф спрятал в мешке с зерном своего младшего брата Вениамина, и в истории о Венамуне).23 Использование стандартизированных весов, таких как сикль, служит четким доказательством того, что даже без монет финикийцы могли управлять тем, что можно назвать рыночной экономикой; или, говоря иначе, они были знакомы с денежной экономикой, но деньги принимали различные формы, кроме монетной. Лишь много позже карфагеняне начали чеканить монеты, но их целью было облегчить торговлю с греками на Сицилии и в южной Италии, которые с энтузиазмом использовали монеты.24 Однако основой финикийской торговли в Средиземноморье были металлы: первая поддающаяся идентификации база финикийцев находилась совсем рядом с домом, на богатом медью Кипре, недалеко от Ларнаки, и была основана в IX веке. Известный грекам как Китион, а евреям как Киттим, среди финикийцев город обычно назывался просто "Новый город", Карт-Хадашт, то же самое название, которое позже будет применено к Карфагену в Северной Африке и Картахене в Испании.25 Важным в Китионе была попытка создать колонию и получить власть над землями, которые его окружали; надпись середины восьмого века указывает, что губернатор "Нового города" был агентом царя Тира и поклонялся Ваалу Либнану, "Владыке Ливана", хотя в Китионе также находился массивный храм, посвященный женскому божеству Астарте.26 Зернохранилища Кипра были столь же привлекательны, как и его медь. Без регулярных поставок продовольствия не только из зерновых земель Израиля, но и с Кипра они не могли справиться с бумом в своем собственном городе, чье растущее богатство отражалось на росте населения и увеличении нагрузки на ресурсы. К несчастью для тирийцев, их успех на Кипре привлек внимание ассирийского царя; Саргон II (ум. 705 г. до н. э.) получил власть над Кипром, и это событие ознаменовало кратковременное, но значительное появление ассирийцев в водах Средиземного моря. Надпись, фиксирующая владычество Саргона, была установлена в Китионе; он продолжал получать дань с острова в течение нескольких лет, не вмешиваясь в его внутренние дела, поскольку его целью было использование богатств острова.27 Его привлекательность как источника меди, конечно же, не была потеряна для этого царя-воина. Позже власть ассирийцев на Кипре ослабла, потому что царь Сидона и Тира Лули бежал из Тира в безопасное место на Кипр; это событие было отмечено на рельефе, изображающем униженного царя, убегающего на финикийской лодке.28 Но Кипр был лишь важнейшим звеном в сети контактов, благодаря которым финикийские купцы регулярно посещали Родос и Крит.

Таким образом, к концу IX века финикийская торговля по всему Средиземноморью пошла в гору. Можно спорить, предшествовал ли этот взлет греческим купцам и другим загадочным группам, таким как "тирсенцы", которые упоминаются в Эгейском и Тирренском морях в это время. Кто бы ни достиг Италии первым, финикийцам следует отдать должное за созданные ими удлиненные маршруты, протянувшиеся вдоль всего побережья Северной Африки.

II

Лучший способ проследить торговую империю ранних финикийцев - совершить путешествие по Средиземноморью примерно в 800 г. до н.э.29 Этот тур также пройдет через Гибралтарский пролив, чтобы достичь Кадиса и далее, поскольку одной из отличительных особенностей финикийской торговли в Средиземноморье было то, что эти купцы с крайнего востока Средиземноморья также использовали точку выхода на крайнем западе, дающую доступ к Атлантическому океану. Принимая во внимание преобладающие ветры и течения в Средиземноморье, а также то, что они путешествовали в относительно короткий открытый сезон с конца весны до начала осени, они должны были следовать северным маршрутом мимо Кипра, Родоса и Крита, затем через открытые просторы Ионического моря в южную Сицилию, южную Сардинию, Ибицу и южную Испанию. Их прыжок через Ионическое море вывел их из поля зрения суши, как и их траектория от Сардинии до Балеарских островов; микенцы имели тенденцию ползти по краям Ионического моря мимо Итаки к пяткам Италии, оставляя после себя керамику в качестве подсказки, но отсутствие левантийской керамики в южной Италии служит немым доказательством уверенности финикийских мореплавателей. Оказавшись в водах вокруг Малаги, финикийские корабли, направлявшиеся на запад, часто замирали. Погодные условия в Гибралтарском проливе могут быть коварными: сюда идет сильный поток с Атлантики, и туманы чередуются со встречными ветрами. Это может означать длительное ожидание перед тем, как пробовать пройти через пролив в направлении Кадиса и других торговых форпостов. К счастью, войти в Средиземное море из Атлантики оказалось проще, чем покинуть его, воспользовавшись на этот раз ветрами и течениями, которые блокировали их выход. На обратном пути в Тир финикийцы плыли вдоль длинного фланга Северной Африки, но и здесь требовалась огромная осторожность: здесь были коварные отмели и берега, а на больших участках не было такого количества товаров, которое можно было купить на богатых металлами островах Кипра, Сицилии и Сардинии.30 С другой стороны, Карфаген с его большими гаванями давал убежище и помогал обеспечить безопасность в водах, расположенных очень далеко от дома, в которых кишмя кишели греческие и этрусские пираты.

Корабли можно реконструировать по резным барельефам, установленным в ассирийских дворцах в Ниневии и других местах. Морские археологи начали находить останки финикийских кораблей: есть несколько очень поздних образцов карфагенских судов из западной Сицилии, относящихся к третьему веку до н. э.; более фрагментарными являются два ранних финикийских корабля, найденные в тридцати трех морских милях к западу от древнего филистимского порта Ашкелон, с керамикой конца восьмого века.31 Общее впечатление таково, что финикийцы и карфагеняне предпочитали более тяжелые корабли, чем те, которые были разработаны греками. Создается впечатление преемственности с теми временами, когда корабли Библа и Угарита бороздили восточное Средиземноморье; однако финикийцам приписывают и важные инновации. Острые клювовидные тараны, которые были таким страшным оружием в морских войнах классического периода, были скопированы греками, этрусками и римлянами. Разработав киль, финикийцы умело утяжелили свои суда и сделали возможной перевозку больших грузов в достаточно стабильных условиях по открытому морю. Искусство конопатить корабли смолой также предположительно является финикийским изобретением, имеющим очевидное значение для обеспечения водонепроницаемости судов во время длительных плаваний.

Все это указывает на реальное увеличение грузоподъемности в торговле Средиземноморья в этот период. Сами суда были не намного больше, чем в древнем Библосе: некоторые корабли Угарита около 1200 года до н. э. могли перевозить сорок пять тонн груза, а максимальная вместимость финикийских кораблей была лишь немногим больше.32 Что улучшилось, так это устойчивость кораблей. Именно это сделало реальными плавания вплоть до атлантических портов, таких как Кадис и Могадор, и, возможно, даже позволило совершить кругосветное плавание по Африке, отнесенное Геродотосом к VI веку до н. э. Округлые корабли, использовавшиеся для торговли на дальние и средние расстояния, были в три-четыре раза длиннее, чем в ширину, и могли достигать 30 метров в длину, хотя ашкелонские обломки были примерно вдвое короче.33 На Балаватских воротах изображены высокие носы, украшенные изображением лошадиной головы (возможно, в честь морского бога, подобного Посейдону, который также был любителем лошадей);На носу могли быть нарисованы 34 глаза, а на корме, за квартердеком, настил собирался в подобие рыбьего хвоста. Квадратный парус поднимался на мачте, которая, по словам библейских пророков, часто делалась из кедрового дерева с Ливана; некоторые корабли также использовали весла. Руль состоял из широкого весла, прикрепленного к левому борту. Создается впечатление, что это крепкие лодки с хорошей грузоподъемностью, хорошо приспособленные для торговли зерном, вином и маслом, а не просто быстроходные суда, перевозящие небольшие партии экзотических предметов роскоши. Это подтверждается двумя ранними обломками, на борту которых находилось около 800 винных амфор, что составляет груз (если амфоры были полными) весом в двадцать две тонны. Существовали и более мелкие суда, не сильно отличавшиеся друг от друга, которые обслуживали короткие торговые маршруты между разбросанными портами финикийской торговой сети; примеры этих небольших судов, примерно вдвое меньше ашкелонских, были найдены в водах Южной Испании, на них перевозили свинцовые слитки, плетеные изделия и местную южноиспанскую керамику.35 Это были бродячие пароходы раннего Средиземноморья. Торговые сети были связаны как с первичными продуктами, такими как продукты питания, так и с дорогостоящими товарами, такими как предметы из слоновой кости и серебряные чаши, найденные в княжеских гробницах в Южной Испании и Этрурии.36 Для использования в военных действиях был разработан другой тип судна, характеризующийся острым бронзовым шипом, которым финикийские капитаны пытались таранить корабли своих противников. Длина этих кораблей в семь раз превышала их ширину, и у них также была фор-мачта. Военные корабли также отличались от круглых грузовых лодок тем, что использовали весла для маневрирования, особенно на месте сражения.37

Самым ранним финикийским предметом, найденным на западе, является табличка с надписью из южной Сардинии, "стела Норы", датируемая концом IX века; в ней упоминается строительство храма, посвященного богу Пуме, имя которого встречается в общем финикийском имени Пумайятон (по-гречески Пигмалион). Надпись была сделана be-shardan, "на Сардинии", так что остров уже имел свое название. Поскольку на юге Сардинии можно было найти большое количество ценных металлов, включая железо и серебро, неудивительно, что финикийцы появились именно там. Возможно, те, кто воздвиг эту надпись, были первопроходцами, но тот факт, что они построили храм, говорит о том, что они намеревались остаться в этом районе; строительство храма часто было одним из первых действий финикийских поселенцев. И именно в районе Средиземноморья к югу от Норы финикийцы начали создавать значительные поселения, имеющие долговременное значение.

III

Среди этих поселений выделялся Карфаген. Вергилий с удовольствием отнес его основание к периоду Троянской войны, когда Эней посетил его царицу Дидону (также известную как Элисса); но "Энеида" Вергилия была размышлением о прошлом и будущем Рима, и неудивительно, что он нашел в своей книге роль для самого сильного врага, с которым республиканский Рим когда-либо сталкивался. Другие классики, в том числе еврейский историк Иосиф, представили альтернативные версии рождения Карфагена, в которых снова фигурирует Дидо-Элисса, бежавшая от своего тиранического брата Пигмалиона, убившего ее мужа, верховного жреца Геракла (греки уподобляли Геракла ханаанскому богу Мелькарту, Melk-Qart, то есть "царю города"). Первым ее портом был Китион на Кипре, еще один Кварт-Хадашт или "Новый город"; затем она решила отправиться на запад и собрала восемьдесят молодых женщин, которые должны были служить священными проститутками и обеспечить продолжение финикийского культа в тех землях, где поселятся беженцы.38 Они направились в Северную Африку и высадились в Карфагене; однако они были не первыми финикийцами, прибывшими в этот регион, и мужчины из близлежащей Утики уже были готовы их встретить. Их также тепло встретили ливийцы, населявшие этот район; именно эти местные жители впервые назвали Элиссу Дидо, что означает "странница". Финикийцам не мешали селиться, но когда дело дошло до покупки земли, ливийский царь оказался менее щедрым. Он заявил, что Дидо-Элисса может купить столько земли, сколько может покрыть воловья шкура. На это царица ответила, что разрежет бычью шкуру на тончайшие ленты, из которых выложит очертания холма Бирса - акрополя Карфагена. Как ни привлекательна эта легенда об основании, она была не более чем попыткой греческих писателей объяснить происхождение названия холма в самом сердце Карфагена, ведь byrsa по-гречески означало "шкура животного". На самом деле они слышали ханаанское слово brt, означающее "цитадель". Даже после такого обмана ливийский царь все еще испытывал сильное влечение к Дидо. Он настаивал на женитьбе на ней, но она была очень верна памяти своего мужа и, чтобы избежать брака, сожгла себя на костре, после чего поселенцы стали поклоняться ей как богине.39 Как бы ни был тенденциозен этот рассказ, он имеет две важные особенности. Одна из них - сохранение истории о самосожжении царицы, которую Вергилий передаст в русло классической, а затем и европейской литературы. Другая особенность - очевидная точность некоторых мелких деталей: датировка - около тридцати восьми лет до первой Олимпиады (776+38=814) - согласуется с археологическими данными о том, что именно в этот период местность была заселена финикийцами. Карфагенская элита продолжала называть себя "детьми Тира", bene Tzur, или просто "тирийцами", а поздние классические авторы сообщали о регулярных дарах из Карфагена в храм Мелькарта в Тире. Возможно, и самопожертвование Дидоны - это более поздняя попытка изобразить то, что было вполне реально в финикийском мире и с особым рвением практиковалось в Карфагене: человеческое жертвоприношение, призванное заручиться благосклонностью бога Мелькарта в момент основания города.

К сожалению, в Карфагене нет предметов, которые можно было бы надежно датировать первой половиной VIII века; археологическая летопись начинается с погребений, начиная с 730 года до н. э., и фрагментов керамики, начиная с 750 года до н. э. и далее. Примечательно, что самые ранние из сохранившихся предметов - греческие, а не финикийские геометрические изделия из Эвбеи в Эгейском море, хотя, как мы увидим, эвбейцы недавно основали собственную колонию в Неаполитанском заливе, так что некоторые из этих материалов могли быть привезены оттуда.40 Ранний Карфаген, таким образом, не был изолирован от развивающегося мира греческой торговли и колониальных поселений. Презрение Гомера к "сидонским" торговцам было результатом контакта между финикийской и греческой торговыми сферами. Примечательно, что греческая керамика была положена в качестве подношения под святилище, известное как тофет, где совершались детские жертвоприношения, о которых мы расскажем чуть позже.

Карфаген быстро стал королевой финикийских колоний. Обычное объяснение его возвышения заключается в том, что город был хорошо расположен для купцов, путешествовавших в южную Испанию и обратно. Однако предметы испанского происхождения трудно обнаружить на самых нижних уровнях древнего Карфагена. Другие объяснения подчеркивают его происхождение как места убежища для тирийских изгнанников, переселенцев из Китиона на Кипре и населения все более процветающих левантийских прибрежных городов; он также вобрал в себя многих местных берберов. Но настоящий ключ к успеху Карфагена лежал не в Испании или Финикии, а у ворот города: сельскохозяйственное богатство региона впечатляло классиков, которые описывали виллы и поместья, окружавшие город, а трактат карфагенского автора пятого-четвертого веков о сельском хозяйстве Магона был переведен на латынь и греческий по приказу римского сената.41 Аристократия Карфагена черпала свое богатство из зерна, оливкового масла и виноградников, а не из пурпурных красителей, кедровых лесов и панелей из слоновой кости, как жители Тира. Все это хорошо согласуется со свидетельствами круглых кораблей, которые, как мы уже видели, были гораздо лучше приспособлены для перевозки кувшинов с маслом и вином и мешков с зерном, чем для перевозки дорогих предметов роскоши. Очевидно, что Карфаген был большим и процветающим задолго до 600 года, и это было бы немыслимо без хороших местных поставок продовольствия. Карфаген стал таким сильным, потому что он стал центром собственной сети. В нее входили и другие финикийские поселения в регионе; недалеко, на побережье Северной Африки, находилась Утика, которая была старше, но ей так и не удалось составить конкуренцию Карфагену. Мотия на Сицилии, напротив, в некоторых отношениях была больше похожа на Тир или Арвад, чем на Карфаген; ее называют "образцом финикийского поселения".42 Мотия была основана в восьмом веке на небольшом острове, расположенном на небольшом расстоянии от западной оконечности Сицилии, недалеко от современной Марсалы; остров хорошо защищен, он лежит между довольно значительной "Изолой Гранде" и сицилийским побережьем.43 Еще одной особенностью, напоминающей о Тире, было наличие фабрик по производству пурпурных красителей, так что Тир был не просто торговой станцией, а центром промышленности, включая производство изделий из железа. Период расцвета пришелся на седьмой век до н. э., и в это время все чаще стали приносить в жертву детей, хотя почему это должно было происходить, далеко не ясно. Мотиане разделяли с тирийцами отсутствие обширной внутренней территории под их собственным контролем. Но это стимулировало их к установлению дружеских связей с коренными элимийцами западной Сицилии, ближайшим крупным центром которых было великое святилище Эрикс (Эриче), возвышавшееся на пике над западным сицилийским побережьем. Именно от элимийцев они получали необходимые им зерно, масло и вино, которые в изобилии произрастали на западе Сицилии. Мотиане также имели доступ к широким белым солончакам Трапани, расположенным на побережье ниже Эрикса; а где была соль, там была и возможность сохранять рыбу, например, тунца, который в изобилии появлялся сезонно у берегов Сицилии. Рыба была фирменным блюдом карфагенян, которым приписывают изобретение дурно пахнущего рыбного соуса, гарума, который так любили римляне. Но финикийцы не стремились покорить своих соседей. Их поселения были центрами торговли и промышленности; они не пытались установить политическое господство над западной Сицилией.

Однако территориальные амбиции финикийцев не ограничивались Сицилией. На юге Сардинии с 750 г. возникла целая группа колоний, целью которых было не только обеспечение безопасных гаваней, но и господство над сельской местностью, вероятно, для того, чтобы гарантировать основные поставки. Большинство этих поселений представляли собой классические финикийские базы, построенные на перешейках, вдающихся в море, как в Тарросе и Норе; в Сульсисе самые нижние уровни раскопок, как и в Карфагене, содержали греческую керамику из Эвбеи.44 Продвигаясь вглубь острова, финикийцы заняли некоторые из древних крепостей, или нураги, и, судя по всему, поддерживали мирные отношения с коренными сардинцами, которые приветствовали возможность торговать своими металлами и зерном с богатыми купцами из Сульсиса. Финикийцы и карфагеняне закрепились на Сардинии примерно в 1540 году, когда карфагеняне и этруски прогнали фокейских греков в большом морском сражении у Алалии на Корсике; таким образом, Корсика и Сардиния остались вне греческой сферы, а учитывая ценность Сардинии как источника всевозможных металлов и сельскохозяйственных товаров, победа значительно укрепила финикийскую власть в западном Средиземноморье. Хотя фокейские греки создали базу в Марселе, дальний запад Средиземноморья был закрыт для интенсивного греческого проникновения до тех пор, пока Карфаген оставался главной державой; финикийцам оставалось использовать потенциал южной Испании и Марокко. Существование этих поселений говорит нам о том, куда финикийцы отправлялись жить, но не о том, как далеко они в действительности путешествовали. Свидетельства о влиянии тирийцев можно найти в гробницах в Италии, Испании и других странах, некоторые из которых содержат серебряные сосуды с чеканкой, украшенные рисунками животных, которые очень ценились в центральной Италии в шестом веке. Однако неясно, были ли финикийские и карфагенские купцы свободными агентами или агентами государства. Иногда они отправлялись на задания правителей и получали за свою работу комиссионные, как, например, когда они работали на службе у ассирийского монарха. На западе они могли действовать как собственные хозяева. Сначала они могли снабжать княжеские дворы в Этрурии и самом Карфагене. К 500 году до н. э. они создали торговые сети, которые зависели от их собственных инвестиций и приносили им прямую прибыль; работа на других потеряла свою привлекательность.

Дальний запад становился все более привлекательным. Греческие писатели, такие как Страбон (писавший в начале первого века нашей эры), настаивали на важности южной Испании как источника серебра. На средиземноморских подступах к Гибралтарскому проливу находилось множество финикийских баз: в Монтилье, Малаге, Альмуньекаре и других местах, ныне погребенных под бетоном Коста-дель-Соль. Некоторые из этих поселений находились в нескольких часах или даже минутах ходьбы друг от друга; большинство из них были связаны с местной экономикой и обществом, хотя находки тонко обожженной этрусской керамики начала шестого века в местечке близ Малаги указывают на существование и более широких связей.45 Раннее финикийское поселение существовало на Ибице, вдали от материковой части Пиренейского полуострова; здесь происходил обычный обмен металлов на масло и вино, хотя еще одним достоянием Ибицы на протяжении всей ее истории были ее сверкающие солончаки. На Пиренейском материке показателен случай с маленьким городком Тосканос, основанным около 730 года до нашей эры. В середине-конце седьмого века в Тосканосе проживало до 1500 человек, чьи ремесленники производили изделия из железа и меди, но примерно к 550 году он по каким-то причинам был заброшен. Создается впечатление скромной финикийской торговой станции, ориентированной на нужды местного иберийского населения, не особенно значимой в широких финикийских торговых сетях, но весьма важной, если мы хотим понять, как иберийцы преобразились в результате контактов с народами с востока.

На самом деле главная финикийская база в этом регионе находилась за Гибралтарским проливом, в Гадире или Кадисе; но поскольку он поставлял свои доходы в средиземноморские сети финикийцев, ранний Кадис также является частью истории Средиземноморья. Как и многие другие финикийские поселения, Гадир был основан на морском острове, хотя традиционная дата 1104 год до н. э. - это более чем 300 летний перерыв. Здесь был основан храм Мелькарта, и Цицерон позже записал, что здесь совершались человеческие жертвоприношения - вероятно, весенние жертвоприношения в честь ежегодного воскрешения Мелькарта, о котором говорится в ханаанском мифе. Это был богатый храм, который функционировал как хранилище драгоценностей, а также как культовый центр, что считалось нормальным явлением в раннем средиземноморском торговом мире. И в святилище Мелькарта было что хранить, ведь Гадир был главными воротами к богатствам земли, известной со времен Геродота как Тартессос. Об этом месте ученые спорят почти с античных времен. Кто-то считал Тартессос городом, кто-то даже рекой; теперь же под этим названием подразумевается королевство или область на юге Испании, населенная коренным иберийским населением. Его главной достопримечательностью, или, скорее, привлекательностью земель, граничащих с рекой Гвадалквивир, были залежи серебра: "серебро - синоним Тартессоса".46 Если верить Геродоту, греческий торговец Колайос из Самоса сбился с курса, прибыл в южную Испанию в середине седьмого века и привез из Тартессоса шестьдесят талантов серебра (возможно, 2000 килограммов). Местному царю, которого встретил Колайос, сомнительно приписывают имя Аргантониос, первые буквы которого означают "серебро".

Именно финикийцы, а не иберы, перевозили серебро на восток, как в Грецию, так и в Азию, согласно позднему свидетельству Диодора Сицилийского (I век до н. э.). В обмен финикийцы привозили оливковое масло и образцы своего мастерства, такие как ювелирные изделия, предметы из слоновой кости, маленькие флаконы для духов и текстиль; они научили тартессийцев добывать, рафинировать и обрабатывать металлы, начиная с восьмого века. Применяемые методы были сложными. Это не были эксплуататорские "колониальные" отношения "несправедливого обмена", как модно утверждает один испанский ученый.47 Именно тартессийцы с энтузиазмом взялись за работу, добывая и выплавляя не только серебро, но и золото и медь в горных центрах на юге Испании и Португалии, и, как признают даже приверженцы "колониалистской" интерпретации, именно местные иберийцы контролировали "все аспекты производства" и "твердо управляли своими ресурсами", от добычи до выплавки; иберийская элита получала прибыль от торговли наряду с финикийцами. Местные художники стали перенимать финикийские стили, а богатство, которое приобрели иберийские князья, позволило им жить в роскошном стиле. Здесь контакт с Востоком трансформировал традиционное общество на Западе, как это происходило в еще больших масштабах в Этрурии. Финикийцы не просто имели большой радиус действия; их деятельность была способна поднять политическую и экономическую жизнь далекой страны на новый уровень. Они начали преобразовывать все Средиземноморье.

Тартессос часто приравнивают к богатой металлами земле Таршиш, которая неоднократно упоминается в еврейской Библии. Иона, спасаясь от Бога, отправился из Яффы в Таршиш, который, по мнению автора этой истории, был чрезвычайно отдаленным местом, самым дальним из тех, куда можно было попасть по морю. А Исайя произнес страшное пророчество о Тире, в котором корабли, прибывшие из Таршиша через Киттим (Китион на Кипре), узнают о разрушении родного города: "Вопите, корабли Таршиша, ибо он опустел, так что нет дома, нет входа".48

IV

Для того чтобы эта система торговли работала, финикийцы, как уже было замечено, не особо пользовались монетами. Гораздо важнее для них была возможность записывать свои действия. Купцы были грамотными и использовали простой линейный шрифт, который было легко выучить и быстро написать, - прародитель большинства современных алфавитов (в строгом смысле этого слова: шрифт с примерно одной буквой для каждого звука).49 Искусство чтения и письма было в основном жреческим ремеслом, поскольку сложные сочетания звуков в трех египетских письменностях могли прочитать только хорошо обученные люди; даже слоговые письмена, такие как линейное письмо B, были неуклюжими, тем более если их накладывали на такой язык, как греческий, который нелегко разделить на простые слоги с согласными и гласными. В финикийском письме знак, обозначающий дом, представляет собой букву "б", потому что слово "дом", "бет", начинается с буквы "б". Многие, хотя и не все, из двадцати двух финикийских букв, начинающихся с "алеф", "бык", возникли таким же образом. Секрет успеха заключался в полном исключении гласных, которые были введены только греками. Таким образом, Mlk могло обозначать слово "он правил" или "он управлял", в зависимости от гласных, которые внимательный читатель должен был определить из контекста. Первый известный пример такого письма сохранился на гробе царя Ахирама из Библа, датируемом десятым веком. Важно не то, изобрели ли финикийцы алфавит с нуля (более ранняя письменность, использовавшаяся на Синае, могла содержать некоторые буквы), а то, что они распространили алфавит по всему Средиземноморью, не только в своих поселениях на западе, как доказывает стела Норы, но и среди соседей, греков Ионии, которые превратили буквы, которые они считали лишними, например, отсутствующие в греческом языке гортанные смычные, в гласные звуки и слегка изменили большинство знаков.50

Чем обладали финикийцы в плане литературы, остается загадкой. Ханаанеи из Угарита создавали впечатляющую религиозную поэзию, не похожую на псалмы, а карфагеняне писали трактаты по агрономии. Существует пренебрежительная тенденция рассматривать многое из того, что производили финикийцы, как производное, а в изобразительном искусстве их зависимость от египетских и ассирийских образцов очевидна, как, например, в резьбе по слоновой кости. Разумеется, именно этого хотели покупатели на Ближнем Востоке и в Средиземноморье: изделия, которые несли на себе печать не жаждущих наживы ханаанских городов, а великих имперских цивилизаций Нила, Тигра и Евфрата; и финикийцы знали, как удовлетворить этот спрос для клиентов далеко на западе, вплоть до Тартессоса и Тосканы. Распространение финикийской культуры по Средиземноморью вплоть до южной Испании, происходившее как через поселения, так и через торговлю с коренными народами, важно не только потому, что оно привело восточные стили так далеко на Запад; это был также первый случай, когда мореплаватели с Востока достигли такого большого расстояния по морю, намного дальше микенских мореплавателей, которые пробирались из западной Греции в южную Италию и Сицилию.

Хотя финикийцы смешивались с местными народами, они не утратили своей самобытной восточно-средиземноморской культуры, своей идентичности и идентификации как "тирийцев" или "ханаанеев"; ничто не демонстрирует этого с большей силой, чем практика человеческих жертвоприношений, которую они принесли с собой из земли Ханаана. Эта практика вызывала глубокое отвращение у библейских и классических авторов: история о неудачном жертвоприношении Исаака - одна из многих библейских инвектив против детских жертвоприношений. В новых поселениях, особенно в Карфагене, Сульсисе и Мотии, эта практика только усилилась. В тофете в Карфагене, который находился к югу от города и который можно посетить сегодня, детей приносили в жертву Ваалу в течение 600 лет; за последние 200 лет существования города 20 000 урн были наполнены костями детей (и, иногда, мелких животных), что составляет в среднем 100 урн в год, учитывая, что одна урна могла содержать кости нескольких детей. Тофеты были особыми местами почитания. Очень многие урны содержали останки, по-видимому, мертворожденных, недоношенных и естественно абортированных младенцев, а в обществе, где младенческая смертность была высокой, многие другие останки должны были принадлежать детям, умершим естественной смертью. Таким образом, тофеты были кладбищами для детей, умерших преждевременно; по достижении совершеннолетия захоронение сменялось кремацией.51 Таким образом, хотя человеческие жертвоприношения действительно имели место, на чем настаивают библейские и классические источники, они были менее распространены, чем можно предположить на первый взгляд по огромному количеству кувшинов с обугленными костями младенцев, и увеличивались в масштабах при угрозе больших бедствий, как высший способ умиротворения богов. Два греческих историка сообщают, что когда в 310 году Карфаген был осажден тираном Сиракуз, отцы города решили, что им необходимо умиротворить Ваала, чье недовольство знатные семьи навлекали на себя, принося в жертву детей-рабов вместо своих собственных первенцев; 500 знатных детей были принесены в жертву своему разгневанному богу. На стеле IV века из тофета в Карфагене изображен жрец в плоском, похожем на феску головном уборе и прозрачном одеянии, несущий ребенка к месту жертвоприношения. Согласно классическим и библейским текстам, живого ребенка клали на вытянутые руки статуи Ваала, после чего жертвы падали живыми с рук вниз, в пылающую печь, которая бушевала внизу.52 Принесение в жертву детей было способом утвердить свою идентичность как служителей Ваала, Мелькарта и финикийского пантеона, а также как тирийцев спустя сотни лет после того, как их предки мигрировали из Ливана в Северную Африку, Сицилию и Сардинию. Поэтому, хотя художественная продукция финикийцев и особенно карфагенян может показаться недостаточно оригинальной, это были люди с непреодолимым чувством собственной идентичности.

Наследники Одиссея, 800 г. до н. э. - 550 г. до н. э.

I

Обладали ли ранние греки таким же сильным чувством идентичности, как финикийцы, далеко не ясно. Только когда в шестом веке с востока нависла мощная персидская угроза, разноязычные греки Пелопоннеса, Аттики и Эгейского моря стали уделять большое внимание тому, что их объединяло; чувство эллинской идентичности еще больше укрепилось в результате ожесточенных конфликтов с этрусскими и карфагенскими флотами на западе.1 Они осознавали себя скорее как отдельные группы ионийцев, дорийцев, эолийцев и аркадян, нежели как эллинов. Были спартанцы, гордые наследники дорийского имени, которые считали себя недавними переселенцами с севера. Были афиняне, которые настаивали на том, что они - непобежденные потомки более древних греков. Были ионийцы, процветавшие в новых поселениях по всему Эгейскому морю, на Хиосе, Лесбосе и на азиатском побережье. Греками нельзя назвать лишь тех, кто увлекался сказками о греческих богах и героях, которые были распространены в других местах, особенно среди этрусков; греки также не хотели признавать греками всех жителей той территории, которую мы сейчас называем Грецией, поскольку среди населения островов и побережья они выделяли странные остатки более ранних народов, называемых в общем случае "пеласгами" или "тирсенцами"; Кроме того, грекоязычные люди сами продвигались из Эгейского моря и Пелопоннеса в Малую Азию, где они оставались более двух с половиной тысячелетий, а также в Сицилию, Италию и Северную Африку.

Как, когда и почему возникла эта великая диаспора, остается одной из главных загадок Средиземноморья раннего железного века. Несомненно лишь то, что она преобразила регион, принеся товары и богов, стили и идеи, а также людей, как на запад до Испании, так и на восток до Сирии. Греки помнили об этих перемещениях людей и вещей посредством часто сложных и противоречивых историй о древних предках, которые распространяли свое семя по Средиземноморью: целые народы иногда, по сообщениям, садились на корабли, чтобы быть перевезенными на расстояния в многие сотни миль. Эти легенды говорят больше о времени, когда они были рассказаны и распространены, чем о далеком прошлом, в котором якобы жили эти герои.2 Появилось навязчивое желание идентифицировать далеких предков и связать названия мест и народов с этими предками, чьи собственные перемещения можно было таким образом проследить с помощью ряда, как теперь известно, ложных этимологий и фантастических фактов.

Для древних греков падение Трои не просто привело к краху героического мира Микен и Пилоса. Оно также запомнилось как момент, когда греки отправились странствовать по Средиземноморью и за его пределы; это было время, когда моряки столкнулись с опасностями открытого моря - одушевленными опасностями в виде поющих сирен, ведьмы Цирцеи, одноглазого циклопа. Охваченные бурей моря, описанные в "Одиссее" Гомера и в других сказаниях о героях, возвращающихся из Трои (группа людей, известная как "ностои", или "возвращенцы"), оставались местами большой неопределенности, физические границы которых были описаны лишь смутно. Посейдон, бог волн, питал большую неприязнь к Одиссею и постоянно стремился разбить его хрупкое судно на куски в открытом море: "все боги жалели его, кроме Посейдона, который был неумолимо зол", тем более когда Одиссей убил его чудовищного сына Полифема, циклопа.3 Целью странников, будь то Одиссей на западе или Менелай из Спарты в Ливии и Египте, было, в конечном счете, возвращение домой. Потусторонний мир был полон приманок, островов лотосоядных и пещеры Калипсо, но не было замены очагу, у которого сидела царица Пенелопа, прядущая, ожидая потерянного мужа и отбиваясь от загулявших ухажеров. Классические греческие комментаторы Гомера не сомневались, что могут опознать многие места, упомянутые в "Одиссее", особенно в водах вокруг южной Италии и Сицилии: коварные воды Сциллы и Харибды в конце концов отождествились с быстро бегущими Мессинскими проливами, а остров Лотосоядных, казалось, напоминал Джербу у побережья нынешнего Туниса. Керкира (Корфу) считалась царством царя Алкиноя, которому Одиссей поведал о своих приключениях после того, как потерпел кораблекрушение у берегов острова и получил помощь от прекрасной дочери царя Наусикаэ, увидевшей его благородство сквозь жалкую наготу.4 Кем бы он ни был и когда бы он ни жил (возможно, около 700 г. до н. э.), Гомер никогда не был конкретен в своей географии. Было бы заманчиво рассматривать "Одиссею" как путеводитель Бедекера по Средиземноморью для ранних греческих моряков, и добросовестные ученые и мореплаватели пытались проследить маршрут Одиссея, исходя из предположения, что рассказ о его приключениях скрывает историческую реальность.5 Но гомеровские моря состоят из сообщений о Средиземном и Черном морях, возможно, с добавлением атлантических вод в коктейль. Например, остров Айя, на котором жила Цирцея, судя по его названию, находится где-то на востоке, в направлении рассвета. Ближайший современник Гомера, поэт Гесиод, решил, что Цирцея должна была жить недалеко от Италии. Карта Средиземноморья была бесконечно податлива в руках поэтов.6

Греки и их соседи знали о судорогах, которые привели к перемещению народов в течение столетий после падения Трои, и они персонифицировали историю миграций, выделяя отдельных людей, чьими потомками они являлись. Эта история повторялась снова и снова, кульминацией которой стала уверенность римлян в том, что они произошли от троянского путешественника Энея, чьи собственные приключения были дополнены событиями, скопированными из жизни Одиссея, в частности, посещением подземного мира. Но были и этруски, которые были уверены, что происходят от Одиссея (известного как Uliśe, отсюда латинская форма "Ulysses") или от Энея. Греческие и троянские герои стали частью средиземноморской легенды, на которую греки потеряли исключительное авторское право. Гомер, в конце концов, рассказал лишь малую часть истории: несколько дней во время осады Трои в "Илиаде", долгие странствия одного героя и его сына в поисках отца в "Одиссее". У греческих писателей, начиная с Гесиода в седьмом веке и заканчивая великими афинскими драматургами с их пронзительными рассказами о борьбе за власть в Микенах после возвращения Агамемнона домой и его убийства в бане, было достаточно возможностей для заполнения пробелов и устных традиций, которыми они могли воспользоваться. Самым ярким свидетельством быстрого распространения Троянского цикла являются вазы, гравированные зеркала и другие предметы, иллюстрирующие не только истории, записанные Гомером, но и другие аспекты Троянской войны и ее последствий - они появляются уже в седьмом веке до нашей эры, а сцены из Одиссеи можно найти на греческой керамике примерно с 600 года, включая историю о сиренах и, чуть позже, сказку о чародейке Цирцее.7

Необычной особенностью "Одиссеи" является не только туманное место приземления героя, но и смещенное от центра расположение его дома. Итака находилась на самом дальнем краю микенского мира, несомненно, являясь отправной точкой для тех ранних микенских торговцев, которые отправлялись в южную Италию. За Итакой и другими ионическими островами находилась Керкира; оттуда по короткому морскому пути корабли доставлялись в южную Италию, давая доступ к спартанской колонии в Тарасе, основанной в 706 году до н. э. совсем рядом с местом в Скоглио дель Тонно, где коренные жители Южной Италии приобрели большое количество микенской керамики в предыдущие века. После 800 г. в Итаку стала поступать керамика из Коринфа и Эвбеи в западной части Эгейского моря, а маленький городок Этос, где было найдено множество коринфских горшков, очевидно, был перевалочным пунктом коринфян; там находилось святилище, в котором моряки посвящали такие предметы, как янтарные бусы, бронзовые амулеты и золотые украшения с Крита.8 Мало что сохранилось, чтобы доказать наличие процветающего микенского центра на Итаке, хотя Шлиман приложил все усилия, чтобы найти дворец Одиссея. Но остров не был потрясен революцией в конце бронзового века; старые культовые центры продолжали процветать, и сохранение старого населения и его привычек может объяснить сохранение более богатого фонда историй об этом вернувшемся герое, чем у других ностоев. Святилище, посвященное Одиссею в Полисе, возникло в середине VIII века, а в более поздние века греки считали, что это место связано с посвящением Одиссеем бронзовых треножников на этом месте, когда он наконец вернулся на остров; его почитатели оставили там свои треножники, которые были извлечены из почвы.9

Гомер знал, что моря за Эгейским морем открываются для торговцев. Он восхвалял смелость пиратов и презирал наемнические методы купцов; одного финикийского торговца он назвал "человеком с коварным умом, пронырой, который причинил людям много зла", поскольку это был "очень хитрый" народ "мелких преступников".10 Гомер с ностальгией вспоминает времена, когда идеальной формой обмена была не торговля между купцами, а подарки между знатными воинами: "Он подарил Менелаосу две серебряные ванны, пару треножников и десять талантов золота". Гомеровский образ героического общества, регулируемого традиционными нормами поведения, заставил Мозеса Финли придумать "мир Одиссея", который предшествовал коммерциализированному миру греческих торговцев.11 Но сам Гомер был неоднозначен. Принцы также могли быть торговцами. Боги могли даже выдавать себя за торговцев. В начале "Одиссеи" Афина предстала перед сыном Одиссея Телемахом, выдавая себя за княжеского торговца: "Я зовусь Ментес, сын умного Анхиалоса, и я правлю тафийцами, которые любят грести, и я пришла сюда сейчас с кораблем и товарищами, плыву по морю, которое сверкает как вино, к чужеземцам, в Темес, чтобы получить бронзу: я везу сверкающее железо".12 Принято считать, что Темеза - это место на юге Италии; но, честно говоря, это может быть где угодно. Ведь правда в том, что гомеровский радар почти не распространялся на Италию. Гомер изредка упоминал сицилийцев, но большинство упоминаний содержится в двадцать четвертой книге "Одиссеи", которая является либо поздним, надуманным завершением произведения, либо сильно искаженной версией того, что было до нее.

В одном из самых известных отрывков "Одиссеи" Гомер описал встречу команды Одиссея с циклопами. Это можно прочесть как рассказ о глубоком страхе, который испытывали греки, несмотря на всю свою культурную оболочку, вступая в контакт с чужими и примитивными народами. Гомеру не составляет труда отличить качества цивилизации от качеств дикости. Циклопы "надменны и беззаконны", они не утруждают себя посевом земли, а собирают все, что им нужно; "у них нет собраний для обсуждения и нет свода законов", они ведут необщительный образ жизни в пещерах и не обращают внимания на своих соседей.13 Они людоеды и не почитают богов.14 Кроме того, они не знают, что такое торговля: "У циклопов нет кораблей с малиновыми щеками, нет среди них и корабельных мастеров, которые могли бы работать на хорошо построенных кораблях, способных доставлять в каждый город людей множество вещей, ради которых люди переплывают море друг к другу на кораблях".15 Напротив, Афина советует Телемаху искать новости о своем отце и "снарядить корабль двадцатью гребцами, самыми лучшими, какие только есть", характеризуя свой остров как место, где мореходное ремесло было под рукой у каждого.16 Это было общество, в котором передвижение по морю было естественным и легким. Это было мобильное общество, которое начало вступать в контакт с обществами других стран Средиземноморья; в сочетании или соперничестве греки и финикийцы начали создавать не только Ренессанс в своих родных землях, но и динамичные городские общества вдали от дома; и за пределами земель, которые они сами заселили, их влияние на другие народы Средиземноморья было очень глубоким.

II

Открытие контактов между греками Эгейского моря (в частности, Эвбеи) и земель, выходящих к Тирренскому морю, было с энтузиазмом описано как момент, "имеющий большее долгосрочное значение для западной цивилизации, чем почти любой другой прогресс, достигнутый в античности".17 Это был важный момент не только для италийских земель, в которые проникли первые греческие торговцы и поселенцы, но и для земель на родине, которые процветали как центры торговли: после затмения эвбейских городов Коринф стал доминировать в этой торговле, тысячами отправляя на запад свои прекрасные вазы и привозя обратно сырье, такое как металлы и продукты питания; а после Коринфа Афины приобрели такую же доминирующую роль в V веке. Именно эти внешние ресурсы и контакты позволили греческим землям пережить великий ренессанс после краха цивилизации бронзового века и распространить предметы в характерных стилях, которые предпочитали греческие ремесленники и художники, в результате чего искусство греков стало ориентиром для местных художников среди иберов и этрусков на дальнем западе. Писать историю греческой цивилизации как историю возвышения Афин и Спарты без особого упоминания вод центрального и западного Средиземноморья - все равно что писать историю итальянского Возрождения так, будто все это происходило во Флоренции и Венеции.

Первые контакты греков с Неаполитанским заливом относятся к микенским временам, судя по находкам керамики на острове Вивара. Эвбейцы основали базу на соседнем острове Искья около 750 года до нашей эры. Нет никаких признаков того, что они сознательно шли по стопам своих предшественников бронзового века; в то же время есть что-то странное в том, что первое греческое поселение в Италии железного века находилось так глубоко в Тирренском море. Вскоре последовало материковое поселение в Киме (Куме) в том же заливе.18 Полвека спустя спартанцы основали колонию в Тарасе (Таранто) в пяточной части Италии, на расстоянии легкого плавания от Ионических островов и Коринфского залива, и это кажется гораздо более логичным местом для первого, пробного поселения на италийской земле. Тем не менее, по слухам, финикийцы еще до этого времени плавали в Северную Африку и за Гибралтар, в Тартессос. Эти длинные, амбициозные маршруты нашли свое обоснование в поисках металлов, будь то медь и железо Тосканы и Сардинии или серебро Сардинии и южной Испании. Поздний греческий рассказ о финикийских плаваниях в Тартессос выражает удивление богатством, которое можно было найти на далеком западе, рассказывая, как эти купцы везли нефть на запад, а затем возвращались с "таким большим количеством серебра, что они уже не могли ни хранить, ни получать его, но были вынуждены, отплывая из тех мест, делать из серебра не только все необходимые им предметы, но и свои якоря".19 Как видно, свидетельств дружеских контактов между греками и финикийцами в этих водах достаточно, чтобы предположить, что открытие этих морских путей было в какой-то степени совместным предприятием, даже если крупные поселения, такие как Карфаген и Кима, приобрели отличительную этническую идентичность (в случае греческих городов не как греческие, а как эвбейские, дорийские или ионийские).

На обоих концах маршрута, соединяющего Эвбею с Искьей, есть своя загадка. Почему Эвбея должна была стать первым значительным центром заморской торговли и поселений после длительного спада "темного века", далеко не ясно.20 Эвбея - это длинный, поросший лесом остров, примыкающий к материковой Греции; расстояние до него составляет всего несколько миль, хотя Гесиод описывал свой беспричинный ужас перед пересечением даже этого узкого канала. Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что два крупных города острова, Халкис и Эретрия, обладали прекрасными природными ресурсами и начали использовать их в местной торговле вплоть до Афин и Коринфа. Эвбея была богата древесиной, необходимой для кораблестроителей; действительно, в одном из гомеровских гимнов - серии поэм в честь богов, написанных в седьмом или шестом веке в гомеровском стиле и посвященных Аполлону, - она описывается как "знаменитая своими кораблями". Еще одним ресурсом было вино - раннее греческое слово woinos было перенесено в Италию, где этруски преобразовали его в слово, которое римляне услышали как vinum.21 Название одного из городов, Халкис, указывает на то, что эта местность была источником меди (халкон), а формы для отливки ножек треножников, найденные в Лефканди на Эвбее, датируются концом десятого века до нашей эры. В то время Лефканди был процветающим центром. Там было раскопано значительное здание с апсидой в конце; размером 45 м на 10 м оно датируется 950 г. до н. э. и было построено из глинобитного кирпича на каменном фундаменте, а его крыша была соломенной. Это был мавзолей великого воина, которого нашли завернутым в льняной плащ, фрагменты которого сохранились до наших дней, вместе с железным мечом и копьем, а в мир иной его сопровождали три лошади. В здании была похоронена женщина, а также золотые украшения и булавки из бронзы и железа.22

Эвбейцы не направили все свои усилия на Искью. Их целью было превратить Халкис и Эретрию в промежуточные пункты между торговыми сетями западного и восточного Средиземноморья. Уже в конце XI века керамика попала в Лефканди с сирийского побережья; связи с Сирией укрепились после создания торгового пункта в Аль-Мине около 825 года до н.э. Это место было раскопано перед Второй мировой войной сэром Леонардом Вулли, который наглядно продемонстрировал его важность как центра торговли и промышленности, смотрящего во все стороны компаса - к процветающей империи ассирийцев на востоке, вниз по побережью к Тиру и Сидону, а также через открытое море к землям Явана, "Ионии", греков.23 Еще более тесными были связи с Кипром, который давал доступ к городам Сирии, южной Анатолии и дельте Нила. Это было место, где встречались все культуры морского побережья; финикийская колония в Китионе достаточно комфортно сосуществовала с греческими поселенцами и купцами. В Эвбее были найдены бронзовая булавочная головка с Кипра, а также изделия из золота, фаянса, янтаря и горного хрусталя из Египта или Леванта24.24 Фрагменты тонкой ткани в могиле воина в Лефканди свидетельствуют о том, что высококачественный текстиль был еще одной достопримечательностью; репутация сирийского побережья как источника тканей и красителей привлекала греческие взоры в сторону Леванта. Все это превратило Эвбею в наиболее процветающую часть греческого мира в IX веке, не считая частично эллинизированного Кипра. Менее ясно, кто привозил эти товары в Эвбею. Бум здесь начался еще до того, как халкидские и эретрийские мореходы основали свое поселение на Искье, в восьмом веке. Вероятно, купцы, прибывшие с Кипра и Леванта, были вовсе не греками, а финикийцами, и это объясняет знание финикийских торговцев и их острых приемов самыми ранними греческими поэтами.

Другая загадка заключается в том, что эвбейцы могли получить в обмен на товары, которые они приобретали на Кипре и в Леванте. Открывая пути на запад, они получали доступ к поставкам металлов, таких как медь и железо, поскольку местные ресурсы, очевидно, стали недостаточными для удовлетворения растущего спроса эвбейцев на восточные товары. Однако в основном они выполняли свои обязательства с помощью предметов, не оставляющих четких следов в почве: мешков с зерном, амфор, наполненных вином и маслом, закупоренных кувшинов с благовониями. Когда их керамика достигала таких далеких мест, как Израильское царство или Киликия в южной Анатолии, она вполне могла цениться за дизайн, но важнее всего было ее содержимое. А затем, когда эта торговля стала регулярной, напряжение, связанное с оплатой все более и более восточных предметов роскоши, стимулировало дальнейшие поиски металлов и других товаров, которые можно было использовать в качестве оплаты; это привело эвбейцев к водам Тирренского моря. Были прямые или косвенные контакты с Сардинией, о чем свидетельствуют находки керамики эвбейского происхождения или, по крайней мере, в эвбейском стиле. Еще лучше были железные ресурсы берегов и внутренних районов Тосканы - региона процветающих деревень, которые вот-вот должны были превратиться в богатую городскую культуру этрусков. Так, постепенно, эвбейцы начали контактировать с землями, окружающими Тирренское море, сначала через финикийских посредников, а затем и на собственных кораблях.

Эвбейцы выбрали Искью и назвали ее Питекоусаи, "место обезьян". Одной из достопримечательностей острова были виноградники, а другой - его безопасное расположение в море. Это была точка, из которой эвбейские торговцы могли отправиться на поиски продуктов южной и центральной Италии и итальянских островов.25 Между 750 и 700 гг. до н. э. на месте, известном сейчас как Лакко Амено, существовала процветающая торговая и промышленная база, и две необычные находки здесь освещают связи между этим далеким поселением и греческим миром. Одна из них - чашка для питья, изготовленная на Родосе и положенная в могилу мальчика, который умер, когда ему было всего около десяти лет. После изготовления чашка была украшена легкомысленной надписью:

У Нестора была прекрасная чаша для питья, но всякий, кто выпьет из этой чаши, вскоре воспылает желанием к прекрасной коронованной Афродите.26

Чаша Нестора, как повествует Одиссея, была сделана из золота, но вино, налитое в нее, приобрело силу, которой не могло наделить одно лишь золото.27 В этой надписи есть много поразительных особенностей. Она написана на том варианте греческого алфавита, который предпочитали жители Халкиса, что говорит о том, что надпись не была сделана вместе с чашей на Родосе, а добавлена эвбейскими греками, которые научились алфавиту у финикийцев, приезжавших в Эвбею. Именно эвбейцы перенесли алфавит на запад, к народам Италии, и поэтому именно их версия (а не аттическая, которая восторжествовала в греческом мире) дала начало этрусскому и, как следствие, римскому алфавиту. Эти гекзаметрические строки - единственные стихи VIII века, дошедшие до нас вне гомеровского канона. Упоминание Нестора в них служит еще одним доказательством центральной роли Троянской войны в жизни и мышлении архаичных греков. Связь с Родосом, напрямую или через Халкис и Эретрию, подтверждается находкой на Искье большого количества aryballoi, маленьких парфюмерных кувшинов родосского производства, выброшенных на кладбище после опорожнения во время погребальных обрядов.

Вторая замечательная находка из Лакко Амено - неглубокая ваза или кратер, на ободе которой изображено кораблекрушение. Это тоже первый предмет такого типа, первая фигурная нарративная роспись, сохранившаяся с итальянского участка; она была изготовлена на месте. Корабль, похожий на те, что позже изображались на коринфской керамике, опрокинулся, и его моряки находятся в море, спасаясь, но один из них утонул, а другого вот-вот проглотит огромная рыба. Поскольку на другом изображении хорошо упитанная рыба стоит прямо на хвосте, похоже, что она не спаслась. Здесь нет ничего, что можно было бы узнать в "Одиссее" или других историях о вернувшихся героях; это может быть местная и очень знакомая история о реальных людях, которые ушли в море и не вернулись. Другие свидетельства из могил также говорят о важности морских перевозок для жителей Питекуссая. Некоторые вазы пришли на юг из Этрурии, в простом черном стиле, известном как bucchero; именно их форма, а не декор, придавала им элегантность. Связи с востоком были особенно оживленными; около трети могил, датируемых третьей четвертью VIII века, содержали предметы левантийского происхождения или изготовленные под левантийским влиянием.28 Амулет скарабея, найденный в детской могиле, носит имя фараона Бокхориса, что позволяет датировать его примерно 720 г. до н. э.; есть фаянсовая ваза из этрусского поселения в Тарквинии, где также упоминается этот фараон, так что мы можем сделать вывод, что движение шло из Египта, вероятно, через Финикию или поселение в Аль-Мине в Сирии, в Грецию и затем в Тирренское море; Питекуссай отнюдь не был конечной точкой маршрута, поскольку купцы шли дальше, пока не добрались до богатого металлами тосканского берега. Как финикийцы за границей со временем стали более оживленными торговцами, чем финикийцы Леванта, так и эвбейцы на дальнем западе создали свой собственный оживленный торговый мир, связывающий Сирию, Родос, Ионию и в конечном итоге Коринф с Питекуссаем.

Жители Питекуссаи были торговцами, но также ремесленниками и мастерицами. Один фрагмент железного шлака, вероятно, эльбанского происхождения, что подчеркивает важность связи с Этрурией, поскольку Искья не могла предложить никаких металлов. Были найдены ящики, а из сохранившихся небольших отрезков проволоки и слитков ясно, что изготавливались как бронзовые, так и железные изделия. Это была трудолюбивая община изгнанников, насчитывавшая, по лучшим оценкам, от 4800 до 9800 человек в конце VIII века. Основанный как торговый пост город превратился в крупный населенный пункт, в котором обосновались не только греки, но и финикийцы, и материковые италийцы. На кувшине, содержащем останки младенца, изображен, по-видимому, финикийский символ.29 Только потому, что Питекуссай был греческим городом, мы не должны считать, что его населяли только греки или, в частности, эвбейцы. Иностранные мастера были желанными гостями, если они могли принести с собой свои стили и техники, будь то коринфские гончары, которые начали селиться в близлежащей Киме примерно в 725 году до н. э., или финикийские резчики, которые могли удовлетворить тягу италийских народов к восточным товарам. Таким образом, Питекуссай стал каналом, через который "восточные" стили попадали на запад. Питекуссанцы наблюдали, как растущие деревенские общины южной Этрурии, в таких местах, как Вейи, Каэре и Тарквинии, испытывали голод по восточным товарам, и они продавали ранним этрускам то, что те хотели, в обмен на металлы северной Этрурии. Обратили ли они внимание на собрание деревень, сгруппированных вокруг семи холмов, расположенных за рекой Тибр к югу от Этрурии, неизвестно.

III

Фукидид рассказал о том, как города Эвбеи оказались втянуты в "Лелантинскую войну", которая, по его мнению, была самой серьезной междоусобной войной среди греков до Пелопоннесской войны. Однако датировать этот конфликт невозможно, и подробностей о том, что произошло, мало; возможно, это была борьба за контроль над медью и железом, которые лежали под Лелантинской равниной, или за виноградники и пастбища на самой равнине.30 Как бы то ни было, к 700 году Эвбея достигла своего пика. Будучи первопроходцем, Эвбея не смогла удержать свое лидерство, когда другие центры, такие как Коринф, стали серьезными конкурентами. Торговля на запад принесла Коринфу удачу. Уже Гомер описывал этот город как aphneios, "богатый".31 Поэт-традиционалист пятого века Пиндар в своих "Олимпийских одах" пел о том, как "я познаю удачливый Коринф, крыльцо Посейдона на перешейке".32 В пятом веке Коринф по территории и численности населения был лишь на треть меньше Афин, но он смог воспользоваться своим положением и получать огромную прибыль от торговли через Эгейское море и, в еще большей степени, от торговли из Греции на запад, к Адриатическому, Ионическому и Тирренскому морям. Располагаясь на пути, связывающем Северную Грецию с Пелопоннесом, коринфяне также могли извлекать выгоду из сухопутной торговли, проходившей через перешеек.33 Жители того места, которое, вероятно, все еще было собранием деревень под крутой цитаделью Акрокоринфа, установили контакт с более широким миром примерно к 900 году до н. э., когда коринфская протогеометрическая керамика достигла Бойотии; к 800 году значительное количество коринфской керамики попало в Дельфы в качестве вотивных подношений.34 К середине восьмого века значительная часть коринфской керамики поступает в Питекуссай, откуда она по торговым путям попадает в деревни ранней Этрурии.35 В седьмом веке до н. э. коринфяне создали порты по обе стороны перешейка: один в Лехайоне на берегу Коринфского залива, а второй в Кенхрее, дававший выход в Эгейское море через Саронический залив - здесь воды были спокойнее, но путь из Коринфа занимал больше времени. Не менее важным было создание большого стапеля, диолкоса, по которому команды коринфских рабов могли перетаскивать лодки по суше из одного порта в другой. Только у Аристофана хватило воображения сравнить диолкос с сексуальным актом: "Что это за дело с перешейком? Ты пихаешь свой пенис вверх и вниз больше, чем коринфяне пихают корабли через диолкос!".36 Свидетельства того, что оживленные контакты существовали как с востоком, так и с западом - Хиосом, Самосом, Этрурией, - можно найти в керамике, раскопанной в самом Коринфе.37 Фукидид подтверждает, что Коринф был центром кораблестроения, поскольку "говорят, что первые триремы, когда-либо построенные в Элладе, были заложены в Коринфе".38

Коринфский тиран Периандрос заключил договор с правителем Милета на побережье Малой Азии между 625 и 600 годами, стремясь создать сеть союзов вплоть до Ионии и Египта - племянник тирана Кипселос был прозван Псамметихом, в честь фараона, с которым Периандрос имел деловые связи. В Наукратисе в дельте Нила возникло ионийское торговое поселение, где вскоре появилась коринфская керамика.39 К середине VI века до н. э. греки в Италии и Сицилии покупали коринфскую керамику, предпочитая ее всем конкурентам. Карфагеняне скопировали коринфские узоры в конце восьмого века, а затем поддались незначительному вторжению подлинной коринфской керамики. А этруски имели дискриминацию, покупая лучшие изделия, такие как ваза Чиги около 650 года до н. э., считающаяся лучшим из сохранившихся изделий коринфских гончаров. Только в течение шестого века Афины стали доминировать в экспорте керамики в Италию.40

Никто не верит, что эти процветающие связи с востоком и западом поддерживались исключительно за счет спроса на коринфскую керамику, какой бы изящной она ни была; площади, отведенные под гончарное производство в городе, были невелики. Большая часть керамики перевозилась в качестве балласта на борту кораблей со скоропортящимися товарами, среди которых ковры, одеяла и тонкие льняные ткани, окрашенные в пунцовый, фиолетовый, огненно-красный и морской зеленый цвета, были, вероятно, самыми престижными товарами.41 Производство таких изделий зависело от поставок красителей, и здесь большое значение имели связи с финикийскими торговцами пурпуром. Одной из точек соприкосновения был эмпорий в Аль-Мине в Леванте, где смешивались и торговали греки, финикийцы, арамеи и другие.42 Но сила Коринфа заключалась в его многообразии. Его купцы торговали сельскохозяйственной продукцией, продуктами скотоводства, древесиной, изящными изделиями, терракотовой черепицей (ее в большом количестве отправляли в святилища в Дельфах, так что почти все строения там, кроме тех, что были покрыты мрамором, имели коринфскую глиняную черепицу). Излюбленным предметом экспорта были мелкие бронзовые изделия, а также оружие и доспехи из бронзы и железа, которыми Коринф прославился уже в 700 г. до н.э.43

Ценой успеха была зависть, и во время войн со Спартой бывали случаи, когда Лехаион попадал в руки врагов Коринфа. Но общей тенденцией коринфской политики была попытка сохранить мир с как можно большим количеством своих соседей, вплоть до начала Пелопоннесской войны в конце V века. В конце концов, конфликты на море и на суше не принесут пользы торговому городу. Однако не совсем ясно, велась ли эта торговля на коринфских кораблях. Обнаружение в самом Коринфе большого количества амфор, изготовленных в Карфагене примерно с 460 года до н. э., позволяет предположить, что между Коринфом и западным Средиземноморьем велась оживленная торговля продуктами питания, которую делили между собой коринфяне и карфагеняне. Утверждается, что основным продуктом, который везли в Коринф в этих кувшинах, был переработанный соус гарон (лат. garum), изготовленный из рыбьих кишок и привезенный издалека, вплоть до финикийской торговой стоянки Куасс в Атлантическом Марокко.44 Амфоры, изготовленные в Коринфе между концом VIII и серединой III века до н. э., были найдены по всему западному Средиземноморью, вплоть до Альхесираса и Ибицы, а также в южной Италии и в греческих поселениях в Киренаике. Эти кувшины были сделаны для того, чтобы их можно было чем-то наполнить, и их наличие свидетельствует об оживленной торговле зерном, вином и маслом; по мере роста населения приморских городов греческого материка увеличивался спрос на зерно в таких районах, как Сицилия, и через Коринфский залив была проложена линия, связывающая греков на западе с их исконными землями. В ответ на это Коринф стал продавать излишки масла и вина из контролируемой городом области покупателям на Сицилии и за ее пределами.45

Возвышение Коринфа поднимает более широкие вопросы об экономике древнего Средиземноморья. По мнению Мозеса Финли, основой богатства было сельское хозяйство и местная торговля предметами первой необходимости. Он утверждал, что объем торговли предметами роскоши был просто слишком мал, чтобы вызвать экономический рост, наблюдавшийся в Коринфе, а затем и в Афинах. Финли ухватился за выводы антропологов об обмене подарками, чтобы приписать этим отношениям приоритет над поиском прибыли в этот период. Однако свидетельства указывают в противоположном направлении.46 Например, коринфяне начали использовать серебряную монету с середины VI века, а клады монет, обнаруженные в Южной Италии, показывают, что эти монеты были перевезены на запад уже в конце VI века. Монетное дело в узнаваемой форме зародилось на другом берегу Эгейского моря, в Лидии, и до сих пор неясно, где Коринф приобрел свое серебро, даже если ясно, где он приобрел идею чеканки монет. Вполне возможно, что главным мотивом коринфян, чеканивших монеты, было упорядочение налоговых платежей купцов, пользовавшихся двумя гаванями и стапелем Диолкос.47 В любом случае, торговцы были чем-то большим, чем агентами по обмену дарами на 600 человек.

Две фигуры в ранней истории Коринфа подтверждают эту точку зрения. Один из них - Периандр, чей отец возглавил революцию против династии Вакхидов, ранее правившей городом.48 Периандр правил Коринфом с 627 по 585 год до н. э.; с экономической точки зрения это был золотой век. Но Геродот приписывал ему многие дурные качества настоящего тирана: он якобы убил свою жену Мелиссу и занимался любовью с ее трупом; разгневанный смертью сына на острове, он захватил в рабство 300 мальчиков из Керкиры и отправил их в Лидию для кастрации. Для Аристотеля он был образцом жестокого тирана. Но Аристотель также сообщал в другом месте, что Периандрос получал свои доходы за счет налогов с рынков и гаваней и действовал справедливо; были и те, кто даже включал его в число семи мудрецов прошлого времени.49 В гораздо более поздних источниках сообщается, что он был врагом роскоши; говорят, что он сжигал изысканные одежды, любимые богатыми коринфскими женщинами, и издавал законы против приобретения рабов, предпочитая, чтобы его собственные подданные были заняты работой.50 Он ненавидел праздность. Здесь важна далекая память о человеке, чья политика была направлена на создание богатства.

Другая фигура, заслуживающая внимания, - вакхиадский аристократ Демаратос, о карьере которого подробно рассказал лишь много позже, в царствование императора Августа, Дионисий Галикарнасский, не самый надежный автор. Когда его династия была свергнута, Демаратос якобы бежал в Тарквинию, примерно в 655 году до н. э., и женился на местной знатной женщине; она родила ему сына по имени Таркин, первого этрусского царя Рима. Говорят, что Демаратос привел с собой ремесленников.51 Несомненно, существовала коринфская диаспора, и Вакхиады активно участвовали в основании коринфских колоний за границей. Около 733 г. они основали самый могущественный греческий город на Сицилии - Сиракузы; около 709 г. они также основали колонию в Керкире, отношения с которой иногда были сложными.52 Одна из группы коринфских поселений на побережье Эпейроса и Иллирии, Керкира сама породила еще одну колонию в Эпидамносе (современный Дуррес в Албании). Керкира и Сиракузы защищали торговлю в Адриатическом и Ионическом морях. Адриатические колонии давали доступ к запасам серебра в балканских внутренних районах - это объясняет, откуда Коринф приобрел серебро, из которого чеканил свою мелкую монету. Когда в начале IV века тиран Дионисий Сиракузский пытался завладеть водами центрального Средиземноморья, он "решил основать города на Адриатическом море" и вдоль берегов Ионического моря, "чтобы сделать путь к Эпейросу безопасным и иметь там свои города, которые могли бы давать приют кораблям".53 Аналогичный вопрос был поднят в связи с основанием Сиракуз и Керкиры: была ли цель защитить существующие торговые пути или они были основаны для поглощения избыточного населения, которое Коринф не мог прокормить?54 По мере того как колонисты укрепляли свои позиции на новой территории, они могли развивать торговлю сырьевыми товарами, такими как зерно, что еще больше снижало давление на ресурсы дома и, более того, позволяло материнскому городу расти без ограничений.

В конечном итоге это вопрос курицы и яйца. В этот период существовало множество мотивов, по которым греческий горожанин мог отправиться за границу: на вершине социальной шкалы - политические изгнанники; ниже - купцы и судовладельцы, стремившиеся к новым рынкам сбыта; ремесленники, осознавшие растущий спрос на свою продукцию в Италии и Южной Франции; другие в поисках земли для возделывания на территориях к западу. Колонизация была не симптомом бедности на родине, а симптомом растущего богатства и желания развить успех Коринфа и других городов, создавших дочерние поселения в Средиземноморье. И все же, как показала карьера Демаратоса из Коринфа, за горизонтом были и другие земли, где греки могли поселиться только в качестве гостей могущественных коренных народов. Самым важным из этих народов были этруски.

Триумф тирренцев, 800 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

Значение этрусков заключается не только в расписных гробницах, чьи живые узоры очаровали Д. Х. Лоуренса, не только в загадке происхождения их самобытного языка, но и в том тяжелом отпечатке, который они оставили на раннем Риме. Это была первая цивилизация, возникшая в западном Средиземноморье под влиянием культур восточного Средиземноморья. Этрусскую культуру иногда называют производной, а один из самых выдающихся экспертов по греческому искусству назвал этрусков "бесхитростными варварами";1 все, что они создали, отвечающее греческим стандартам, классифицируется как работа греческих художников, а остальное отбрасывается как доказательство их художественной некомпетентности. Большинство, однако, нашли бы общий язык с Лоуренсом, восхваляя жизненную силу и выразительность их искусства, даже если оно расходится с классическими представлениями о вкусе и совершенстве. Но здесь важна именно глубина греческого и восточного отпечатка на Этрурии, распространение на запад разнообразных культур Восточного Средиземноморья и установление тесных торговых связей между центральной Италией, редко посещаемой микенцами, и Эгейским морем и Левантом. Это было частью более широкого движения, которое также охватило, в разной степени, Сардинию и средиземноморскую Испанию.

С приходом этрусков - строительством первых городов в Италии, помимо самых ранних греческих колоний, созданием этрусской морской державы, формированием торговых связей между центральной Италией и Левантом - культурная география Средиземноморья претерпела длительную трансформацию. На берегах западного Средиземноморья возникли сложные городские общества; там постоянно пользовались спросом товары из Финикии и Эгейского моря, появились новые художественные стили, соединившие местные традиции с восточными. По новым торговым путям, связывающим Этрурию с востоком, прибыли не только греческие и финикийские купцы, но и боги и богини греков и финикийцев, и именно первые (вместе с полным набором мифов об Олимпе, сказаний о Трое и легенд о героях) окончательно завоевали умы народов центральной Италии. Для изящных ваз Коринфа, а затем и Афин были созданы массовые рынки; действительно, лучшие греческие вазы в большинстве случаев были найдены не в Греции, а в этрусских гробницах. Карфаген тоже был во многом обязан своим ранним успехом существованию рынков поблизости в центральной Италии; он получил привилегированный доступ к городам Этрурии, и эта связь была подтверждена рядом договоров (включая один с Римом в 509 году до н. э.). Если в Северной Африке и на Сицилии карфагеняне торговали с народами, чью культуру они считали относительно отсталой, то в Этрурии они нашли добровольных партнеров по торговле, которые также оказались могущественными союзниками в борьбе за контроль над центральным Средиземноморьем между Карфагеном и сицилийскими греками.

Этруски привлекают внимание из-за двух "загадок", которые, как говорят, окружают их: вопрос об их этническом происхождении и связанный с ним вопрос об их языке, не имеющем отношения к другим языкам древнего мира. Древние историки выдвигали свои версии относительно миграции этрусков из восточного Средиземноморья; версия Геродота представляет собой ценный рассказ о том, как ионийский грек V века до н. э. видел взаимоотношения между народами и местами в Средиземноморье, и имеет большую ценность.2 Он рассказал, как происходила миграция во времена правления Атиса, царя Лидии, то есть в очень далеком прошлом. Геродот рассказывает, что лидийцы изобрели настольные игры, за исключением шашек. Причиной тому стал сильный голод. Сначала они решили поесть один день, а на следующий день поиграть в настольные игры, надеясь забыть о голоде: "Так они продолжали восемнадцать лет". Но ситуация только ухудшалась. Тогда царь разделил голодающих на две части и бросил жребий. Одна половина населения должна была остаться в Лидии, а другой предстояло искать новый дом под предводительством сына Атиса Тирсена. Переселенцы спустились в Смирну, построили корабли и проплыли мимо многих земель, пока не прибыли в страну умбров, где построили города и стали называться Тирсенои в честь своего вождя Тирсена.3 Тирсенос (или на аттическом диалекте афинского языка Тирренос) был стандартным греческим термином для этрусков. Итак, перед нами еще одна из тех историй о путешествиях в дальние края, которыми так увлекались греческие писатели. Среди тех, кто поверил в эту историю о том, что этруски пришли с востока, были величайшие римские поэты - Вергилий, Гораций, Овидий, Катулл - и самые влиятельные прозаики - Цицерон, Тацит, Сенека. В этом, видимо, были твердо убеждены этруски и лидийцы. В 26 г. н. э. император Тиберий решил возвести грандиозный храм в одном из городов Малой Азии; в надежде убедить римлян, что Сарды - естественный дом для такого храма, город напомнил сенату, что этруски - их колонисты, высланные много веков назад, что доказывает, что Сарды всегда имели тесные связи с Италией.4

Писавший при Августе антиквар Дионисий, который, как и Геродотос, был родом из Галикарнаса, был полон решимости доказать, что этруски не были восточными мигрантами, а были коренными жителями Италии - "автохтонами", родившимися из самой почвы этой земли - как часть сложного аргумента, который должен был продемонстрировать близкое родство греков и римлян.5 Эта точка зрения вошла в моду среди историков-ревизионистов двадцатого века, которые понимали, что рассказ Геродота, до сих пор общепринятый, был лишь поверхностно удовлетворительным. С одной стороны, Геродотос объяснял необычайную степень восточного влияния на раннее этрусское искусство и культуру. С другой стороны, это влияние наиболее сильно ощущалось в период, когда финикийцы и греки начали проникать в Тирренское море в восьмом и седьмом веках до нашей эры, то есть гораздо позже, чем предполагал Геродотос для прихода восточных людей в Этрурию. Также не было никакой связи между лидийским языком (лувийского происхождения) и языком этрусков, как уже отмечал Дионисий.6 Современный итальянский археолог Массимо Паллоттино, недолго думая, снял шапку с головы Дионисия и настаивал на том, что вопрос не в "расе", а в том, как возникла этрусская цивилизация, состоящая из множества культурных элементов: местных народов разного происхождения и языков, а также иностранных купцов из Финикии и Греции.7 В крайнем случае, несколько странствующих кондотьеров из Малой Азии могли стать правителями общин в центральной Италии: это объясняет внезапное увлечение элиты Тарквинии и Каэре грандиозными гробницами в восточном стиле, начавшееся около 650 года до н. э.; а имя Таркин (Тархна) сильно напоминает имя анатолийского бога бури Тархуна, который в предыдущие века дал свое имя людям и местам в Арзаве, недалеко от Трои. Что касается этрусского языка, то он должен быть очень древним средиземноморским языком, сохранившимся в Италии, но вытесненным в другие места захватчиками с севера и востока, говорившими на индоевропейских языках, таких как латынь. Были предприняты попытки решить эту проблему с помощью групп крови и ДНК.8 Утверждается, что современное население города Мурло в Тоскане, который когда-то был важным этрусским центром, имеет значительное количество общих генов с левантийским населением, и что скот в центральной Тоскане также более "восточный", чем можно было бы ожидать, что заставляет ученых предполагать прибытие не только людей-мигрантов, но и их животных.9 Тем не менее, начиная с этрусских времен, у восточных людей было множество возможностей поселиться в тосканских городах в качестве римских легионеров или средневековых рабов. Все это побуждает историка сосредоточиться на реальной проблеме: не на том, откуда пришли этруски, а на том, как их самобытная культура возникла в Италии.

Сказать, что этрусская цивилизация возникла без массовой миграции, не значит утверждать, что связи между Этрурией и восточным Средиземноморьем были незначительными. Напротив, такое объяснение возникновения Этрурии делает большой акцент на миграции не целых народов, а предметов, стандартов вкуса и религиозных культов с востока на запад. Возможно, народы и не мигрировали, но есть веские доказательства из исторических источников и археологии, что отдельные люди делали это, например Демаратос из Коринфа, который, как говорят, был отцом римского царя Тарквина I (ум. 579 г. до н. э.), или греческий гончар седьмого века Аристонотос, работавший в этрусской Каере.10 Греки и финикийцы привезли с собой не только керамику и предметы роскоши, но и новые модели социального поведения. Банкеты и погребальные пиры (включая обычай возлежания на кушетках во время банкетов), возможно, были скопированы с сирийских образцов. Сексуальное поведение сочетало греческие и исконно этрусские обычаи: слово katmite было типично этрусской компрессией греческого имени Ганимед, а в латынь оно перешло как catamitus, "катамит", вместе с резкими обвинениями в том, что этруски наслаждались педерастией, хотя наблюдатели также были озадачены заметной ролью, отведенной женщинам на тех банкетах, которые в других местах были полностью мужскими.11

II

С ранних времен этрусков также обвиняли в пиратстве. Один из гомеровских гимнов наглядно демонстрирует эту связь. В нем рассказывается, как бог Дионис стоял на мысу у моря в облике прекрасного юноши, с длинными волосами, развевающимися на ветру, в прекрасном пурпурном плаще. Но

Вскоре

по винному темному морю быстро проплыли люди с хорошо отделанного корабля, пираты,

тирсенцы.

Их привела

злая судьба

.

Они увидели его, кивнули друг другу, быстро вскочили, схватили

его и понесли на корабль, радуясь в душе.12

Но узы спали с его тела, и рулевой понял, что это бог, а не человек, и сказал: "Не возлагай на него рук, если в гневе он вызовет свирепые ветры и сильные бури". Но капитан ответил: "Я подозреваю, что он направляется в Египет, или на Кипр, или в Гиперборею, или еще дальше. В конце концов он расскажет нам, кто его друзья и чем они богаты". В ответ Дионис покрыл корабль фестонами виноградных лоз, и вино потекло по середине судна. Он вызвал на свет медведя; испуганные моряки прыгнули в море и превратились в дельфинов, а бог милосердно пощадил рулевого, явив себя как "громко плачущий Дионис". История Диониса и пиратов была излюбленной темой вазописцев, в том числе одного из самых искусных афинских живописцев Эксекия. На неглубокой чаше его работы изображен Дионис, отдыхающий в лодке, мачта которой стала опорой для огромной виноградной лозы, поднимающейся высоко над широким парусом корабля, а семь дельфинов прыгают вокруг корабля; изображение выполнено черными фигурами на красном фоне и датируется примерно 530 годом до н. э.13 .13 На ней стоит его подпись; что особенно примечательно, она была найдена в некрополе одного из великих этрусских городов, Вульчи. Жители Вульчи обладали почти ненасытным аппетитом к лучшей греческой керамике. Тот факт, что этруски представлены в этой истории в столь негативном ключе, не помешал им восхититься чашей Экзекии.

В гимне Дионис кажется стоящим на мысу где-то в восточном Средиземноморье, потому что пираты предполагают, что он может пытаться достичь Леванта или "Гиперборейской земли" за Черным морем. То, что тирсийцы присутствовали в греческих водах, подтверждается археологическими данными с Лемноса и настойчивыми утверждениями самих античных историков о том, что на островах и побережьях Эгейского моря существовали поселения, состоящие из этих людей.14 Геродот и Фукидид говорят о тирсенцах и пеласгах, живших на северных берегах Эгейского моря, вокруг горы Афон, и на Лемносе, в пределах видимости от Афона, откуда они были изгнаны в 511 году после афинского нашествия.15 Из этого вытекает замечательный пересмотр ранней истории средиземноморской торговли и мореплавания, в которой греки и финикийцы имеют ранних конкурентов, каким-то образом связанных с этрусками. (По мнению слишком изобретательного французского ученого, история о Дионисе и дельфинах на самом деле является рассказом о том, как этруски пытались доминировать в виноторговле в Средиземноморье).16 Все этруски были (по-гречески) тирсеноями; но это не обязательно означает, что все тирсенои были этрусками. Этот термин явно использовался в общем смысле для обозначения варварских пиратов.17

Эти комментарии можно было бы легко отбросить как еще один пример фантазий древних историков о загадочных догреческих народах. Однако мифы можно связать с реальностью. На надгробном камне, обнаруженном в Каминии на Лемносе и датируемом примерно 515 годом до н. э., грубо изображен воин с копьем и щитом, сопровождаемый обширной надписью на греческом алфавите, но на негреческом языке. Поскольку было найдено еще несколько фрагментарных надписей на том же языке, надгробие, очевидно, представляет собой запись языка, на котором говорили на Лемносе, когда остров еще был населен "тирсенцами" Фукидида. Этот язык был похож, но не идентичен этрусским надписям из далекой центральной Италии.18 Камень Каминия был воздвигнут в память о фокейце Холае (Фокиасале), который занимал высокий пост и умер в возрасте сорока лет (некоторые утверждают, что шестидесяти). Холайес, очевидно, служил наемником в Фокее, на ионическом побережье и в других землях вокруг Эгейского моря.19 Но тирсийцы Эгейского моря во всех отношениях, кроме языка и любви к пиратству, были не похожи на этрусков. Лемнос не подражал Этрурии в своем искусстве и ремеслах; если бы не комментарии классических историков и если бы не надписи, не было бы никаких предположений о том, что жители связаны с этрусками. Нет ни черепков этрусской керамики, ни признаков прямой связи между этими землями, говорящими на похожих языках.20 Храмовый комплекс седьмого века в окрестностях Мирины (ныне, как ни странно, превращенный в отель для отдыха) состоит из лабиринта переходов и комнат и не напоминает ничего очевидного ни в Греции, ни в Италии. Таким образом, тирсены Эгейского моря состояли из людей, говоривших на языке, похожем на этрусский, и, вероятно, разделявших их любовь к пиратству, но сохранивших очень консервативную культуру, в то время как, как мы увидим, тирсены Италии превратили Этрурию в центр новаторской цивилизации.

Греки могли бы попытаться отнести каждую встреченную ими этническую группу к той или иной, проводя между ними резкие границы, но на самом деле такие места, как Лемнос и Афон, были точками, где встречались старые и новые культуры. Иногда в таких местах сохранялись древние обычаи и даже языки. Побережье и острова Средиземноморья не способствовали единообразию. И тогда, и в последующие тысячелетия по островам и берегам Средиземноморья были разбросаны кучки разных народов. Жесткое разделение народов Средиземноморья греческими писателями искажало реальное положение вещей.

III

Перенестись с консервативного Лемноса в Тарквинию, расположенную на юге Этрурии, - значит попасть в другой мир, в котором происходили поразительные изменения, ставшие результатом мощных импульсов, пришедших со всего Средиземноморья. Эта великая трансформация началась уже в десятом веке; утонченная культура распространилась вглубь страны от побережья западной Италии, поскольку ближайшие к Средиземноморью области первыми вступили в тесный контакт с культурами восточного Средиземноморья. Прежде всего, ряд деревенских общин выделил землю под хижины на вершине холма, который впоследствии занял великий город, известный римлянам как Тарквиний.21 Форма множественного числа этого названия, как и других этрусских названий городов (Veii, Volsinii, Vulci, Volaterrae), возможно, указывает на память об этих многочисленных истоках. Догородская культура, возникшая в этих деревнях, известна под названием "Вилланова", как бы современно это ни звучало: Вилланова - это пригород Болоньи, где отличительные черты этой культуры были впервые отмечены археологами, раскопавшими богатые кремационные захоронения. Виллановская культура возникла одновременно на берегу моря в южной Этрурии, постепенно распространяясь на север, в нынешнюю Тоскану, и через Апеннины в Болонью. Однако именно в приморских городах Этрурии впервые произошел большой скачок к городской цивилизации: это были богатые города, хорошо организованные, с грамотной элитой, красивыми храмами и искусными ремесленниками. Из прибрежных городов этрусская цивилизация распространилась вглубь страны, и более поздние центры, такие как Перуджа, возникли лишь по мере того, как жители внутренних районов постепенно этрускизировались.22 В этом смысле этрусская "нация" действительно возникла в результате миграции, но это была миграция внутри Италии, от побережья Средиземного моря к Апеннинам и через них, и миграция скорее стилей, чем людей.

Наиболее яркими примерами вильяновской технологии являются впечатляющие гребенчатые шлемы из бронзы, способ изготовления которых напоминает бронзовую работу в Центральной Европе того же периода; шлемы являются четким свидетельством роли воинов в стратифицированном деревенском обществе вильяновцев.23 Переход высокородных от кремации к захоронению в длинных, узких шахтных могилах был не результатом большой миграции населения, а изменением обычаев под влиянием контактов с заморскими странами. Со временем эти шахтовые могилы превратились в нечто более грандиозное - тумулы и расписные гробницы Тарквинии и Черветери. Один из ранних князей-воинов может быть идентифицирован, хотя и не по имени, поскольку нет никаких надписей в его честь, и нет никаких доказательств того, что виллановцы использовали письменность. В 1869 году распространилась новость об обнаружении огромного саркофага в некрополе за пределами Тарквинии; это захоронение конца восьмого века стало известно как "Гробница воина".24 Его содержимое свидетельствует о прибытии товаров из восточного Средиземноморья, которые стали ценным достоянием таркинийского принца. В гробнице было найдено четырнадцать ваз в греческом стиле; несколько из них были изготовлены в Италии греческими гончарами-эмигрантами, хотя их дизайн напоминает изделия, произведенные на Крите, Родосе и Кипре.25 Эти свидетельства более широких связей с восточным Средиземноморьем подтверждаются находкой в гробнице кольца со скарабеем из серебра и бронзы; на нижней стороне скарабея выгравирован лев в финикийском стиле.26

Эти связи с внешним миром осуществлялись по морю. От вилланского периода сохранилось несколько гончарных моделей лодок; их нос имеет форму птичьей головы, и есть предположение, что их клали в могилы вилланских пиратов и купцов, поскольку невозможно было похоронить целую лодку вместе с телом или прахом умершего.27 В начале седьмого века гончар Аристонотос, который жил и работал в Каэре, украсил кратер оживленной сценой морского сражения, возможно, между греками и этрусками, одна группа на борту низкого гребного судна, а другие - на борту более тяжелого торгового корабля.28 О том, что привезли с собой виллановцы, можно судить как по предметам домашнего производства, так и по импорту, ведь отголоски Эгейского мира можно найти в дизайне бронзового оружия, и нигде больше, чем в стиле керамики: традиционные формы виллановцев соединились с греческими стилями, чтобы создать украшенные кувшины, напоминающие геометрический стиль Греции девятого века. Ювелирные изделия начали украшать тонкой грануляцией, которая позже стала отличительной чертой этрусских ювелиров; этот метод был перенят из Леванта (и в конечном итоге превзойден).29 Некоторые изделия из бронзы даже имеют параллели с тонким бронзовым литьем Урарту, на территории современной Армении.30 Торговля цветными металлами была настоящей основой этрусского процветания. В основном благодаря обильным местным запасам меди, железа и других металлов этруски могли расплачиваться за товары, которые они все в больших количествах импортировали из Греции и Леванта, поскольку им почти нечего было предложить в виде готовых изделий (хотя они нашли рынок для своих полированных изделий из черного буккеро, которые попали в Грецию, Сицилию и Испанию). Эльба и побережье вокруг Популонии, которая была единственным крупным этрусским городом, расположенным на море, давали обильные запасы железа; немного вглубь острова, вокруг Вольтерры и Ветулонии, в изобилии находились медные рудники.31 К седьмому веку в Пизе, расположенной недалеко от устья реки Арно, появилось новое процветающее поселение, через которое проходила большая часть этих перевозок.32 Через Пизу этруски обменивались металлами с жителями Сардинии; сардские гончары даже поселились в Ветулонии.33 Возможно, они прибыли в качестве рабов, так как работорговля и торговля рабами были еще одним средством получения прибыли в Тирренском море, открывшемся для торговли. Еще одним богатством была соль; жители этрусского города Вейи и его близкого соседа Рима соперничали за контроль над запасами соли в устье Тибра. Вино было особенно любимо этрусскими торговцами; его отправляли из Тирренского моря в южную Францию.34

Эксплуатация этих материальных богатств стала еще более интенсивной после того, как греки обосновались поблизости на Искье. И все же прибытие греков туда на несколько десятилетий позже первых свидетельств тесного контакта между центральной Италией и греческим миром, в восьмом веке до нашей эры. На греческих городищах появляются вилланские броши и булавки, а также множество фрагментов щитов и шлемов, изготовленных вилланскими мастерами-бронзовщиками35.35 Возможно, их перевозили на "тирсийских" кораблях, о которых упоминают греческие авторы. По мере установления связей с Ионией и Коринфом ранние этруски изготавливали свои собственные версии протокоринфской керамики. Наиболее влиятельные жители Тарквинии и ее соседей стремились к изысканным товарам восточного Средиземноморья, которые громко заявляли об их власти и статусе: страусиные яйца, привезенные финикийскими торговцами, бляшки из слоновой кости и золота с изображением сфинксов, пантер, лотосов и других "восточных" мотивов, предметы из фаянса и стекла с египетской тематикой (хотя чаще всего это были подражания, сделанные в Финикии).36

Был один привоз с Востока, который изменил облик Италии. Алфавит попал к этрускам от греков, хотя неясно, был ли источником сама Греция или первые греческие поселения в Питекуссае и Киме. Форма этрусских букв указывает на то, что они были заимствованы из эвбейской версии греческого алфавита. Алфавит пришел по торговым путям, и пришел он рано. Одна из самых замечательных находок в Этрурии - табличка седьмого века, найденная в 1915 году в Марсилиане д'Альбегна. По ее краю нацарапан целый алфавит, в традиционном порядке букв, формы которых выглядят очень архаичными.37 Он был найден вместе со стилусом, а на табличке были обнаружены следы воска, так что, очевидно, она была получена с явной целью обучения искусству письма.38 Из образцового алфавита развился стандартный этрусский алфавит, написанный в целом справа налево (как финикийский и некоторые ранние греческие алфавиты); от него произошли алфавиты многих соседних народов, в частности римлян.

Ранние надписи многое говорят о контактах через море. Греческие и этрусские купцы фиксировали свои сделки, как видно на свинцовой табличке, найденной в Печ-Махо на юго-западе Франции и датируемой серединой пятого века до нашей эры. Одна сторона написана на этрусском языке и относится к Маталиаю или Марселю; позже дощечка была использована повторно, чтобы записать на греческом языке покупку нескольких лодок у людей из Эмпориона, греческой базы на побережье Каталонии.39 Три золотые таблички, найденные в Пиргое, порту Каэра, на побережье к северу от Рима, свидетельствуют о финикийском (скорее всего, карфагенском) присутствии в приморских городах Этрурии. Две таблички на этрусском и одна на финикийском языках; на них записано посвящение Фефария Велианаса, "царя над Сисрой" (или Каэрой), около 500 г. до н. э.; царь посвятил храм этрусской богине Уни, которую обычно отождествляют с греческой Герой и римской Юноной, но здесь отождествляют с Астартой, финикийской богиней.40 Были и греческие гости: на камне в форме полумесяца, изображающего якорь, найденном недалеко от Тарквинии, имеется надпись, сделанная около 570 г. до н. э.: "Я принадлежу айгинетскому Аполлону. Сострат сделал меня". Язык - греческий диалект острова Айгина близ Афин; несомненно, это тот самый Состратос, о котором Геродот говорит, что он был ведущим греческим купцом, торговавшим в Тартессосе.41 Этруски не пытались возводить барьеры против иноземных купцов и поселенцев или против своих богов; на самом деле они приветствовали их и стремились учиться у них.42

IV

В середине седьмого века культура, политика и даже ландшафт этрусков претерпели изменения, поскольку интенсивное влияние "ориентализирующих" стилей искусства захлестнуло древнюю культуру вилланов. Греция пережила аналогичный процесс трансформации, когда ее связи с Левантом укрепились благодаря ионийским и финикийским купцам. Действительно, ионийцы стали частью волны влияния с Востока, которая перешла через море в Этрурию, так что греческое и другие восточные влияния трудно разделить: скульптурные крылатые существа защищают гробницы усопших, которые строились во все более пышных стилях, уже не как простые могилы, а как значительные камеры-гробницы, часто имитирующие дома живых людей. Самые ранние монументальные гробницы в Тарквинии возвышались над землей - широкие, круглые сооружения с пикообразной крышей; туфовые плиты над входом изображали богов и духов иного мира, но они также провозглашали богатство новой княжеской элиты, которая могла позволить себе построить такие впечатляющие дворцы для мертвых. Источником вдохновения, скорее всего, послужили аналогичные гробницы в восточном Средиземноморье, в таких регионах, как Лидия, Ликия и Кипр. Расписные гробницы для элитных семей стали таркинийской специальностью с середины шестого века, хотя из соседних городов известны и более ранние примеры, а открытие частично расписанной прихожей, возможно, царской гробницы, датируемой серединой седьмого века до нашей эры, вызвало большой ажиотаж, когда об этом было объявлено в августе 2010 года - самое близкое сравнение - с современными греческими гробницами в Саламине на восточном Кипре.43 Самые ранние гробницы свидетельствуют о столь сильном влиянии искусства греческой Ионии, что правомерно задаться вопросом, были ли сами художники ионийскими греками; очевидно, не было резкой границы между иностранными и местными мастерами. Росписи шестого века из гробниц в Каэре, хранящиеся сейчас в Лувре и Британском музее, с их сильными очертаниями, формальным расположением и тщательной организацией пространства, не просто ионийские по стилю, но почти наверняка изображают сцены из греческой мифологии: суд Париса, жертвоприношение Ифигении. Расписные гробницы Тарквинии часто украшались сценами семейных пиров, но в них также присутствовали истории из греческой мифологии: Ахилл появляется в гробнице Быка, а таинственные процессии в гробнице Барона написаны в стиле, полностью соответствующем греческому. На расписном фризе изображены юноши, ведущие лошадей, и встреча бородатого мужчины с молодым спутником с любовницей или богиней. Просто раскрашенные, красным, зеленым или черным по серому подшерстку, все фигуры демонстрируют глубокое ионийское влияние - как в костюме, включающем ионийскую тутулус, шапку с пикой, так и в мясистых, округлых конечностях. Д. Х. Лоуренс, осматривавший гробницы в 1920-х годах, был (как и большинство посетителей) очарован необычными и очень живыми сценами в Гробнице охоты и рыбалки, где изображены птицы в полете, обнаженный мужчина, ныряющий в море, и рыбак, сматывающий удочку; по крайней мере, это казалось выразительным голосом этрусского, а не греческого искусства. Но обнаружение в греческой колонии Посейдония (Паэстум) на юге Италии расписной гробницы с изображением сцены погружения в воду позволяет предположить, что эти изображения входили в общий репертуар греческих живописцев.

То же самое можно сказать и о других отраслях искусства, и, что еще важнее, о мире мыслей, который они раскрывают. Этрусские гончары начали с переменным успехом подражать чернофигурной керамике Коринфа и Афин. Позже черная роспись по красной поверхности горшка уступила место еще более тонкой краснофигурной технике, при которой горшок окрашивался в черный цвет, а фигуры оставались в основном незакрашенными на красной поверхности керамики; этруски покупали новые изделия в огромных количествах в Афинах, а также делали свои собственные подражания.44 Но этруски также придерживались консервативных взглядов. Они предпочитали архаичные или "архаизирующие" стили, даже когда в Афинах полный классический стиль придавал скульптуре и живописи большее ощущение жизни и "гармонии".45 Керамика, которую они покупали у греков, не всегда была самого высокого качества. В Спине, этрусском поселении в устье По, практически вся керамика, обнаруженная до сих пор, была греческой, особенно аттической; но иногда это была очень плохая греческая керамика, как показывает имя, данное одному аттическому художнику - "Худший художник".46 Самое главное, что сюжеты иллюстраций на этих горшках неизменно сводились к сюжетам греческой мифологии. Народы Италии начинали перенимать мифы и религиозные идеи греческого мира; старые культы рощ и водных источников оставались очень живыми, но аморфные боги италийских народов приобрели форму, облик и, более того, настроение олимпийцев. Балка крыши большого храма в Вейях была украшена около 500 года до н. э. раскрашенными в натуральную величину фигурами Аполлона, Гермеса и других богов, выполненными из терракоты, - работа знаменитого этрусского скульптора по имени Вулка. Плавный стиль скульптур был не просто заимствован у греков; практика столь эффектного украшения балок крыши была этрусской, а не греческой. Но то, что изобразил Вулка, было греческой легендой, а не этрусской. Эти работы были продуктом итало-грекско-ориентального синкретизма, который в некотором смысле и есть то, что мы называем этрусским искусством. Этот синкретизм проявился и в искусстве гадания: здесь ближневосточные практики снова слились с исконно италийскими. Никто лучше этрусского прорицателя, или харуспекса, не умел читать пятна на печени жертвенного животного, и к этрусским прорицателям все еще обращались, когда готы напали на Рим в 410 году н. э.

V

Отношения между греками и этрусками принимали и политическую форму, и здесь отношения были куда менее простыми, чем в сферах культуры, религии и торговли. По крайней мере с VIII века до н. э. между народами центральной Италии и греками происходили морские сражения. Свидетельства этого были найдены на греческой земле в Олимпии и в Дельфах, где вильяновские шлемы VIII века, захваченные у поверженных врагов, были посвящены богам.47 Этрусские мореплаватели часто соперничали, а иногда и сотрудничали с фокейцами из греческой Ионии в водах южной Франции, где фокейцы основали колонию (будущий Марсель).48 Геродот сообщает о большом сражении между фокейцами и этрусками у корсиканского города Алалия около 540 года. Шестьдесят фокейских кораблей стояли против шестидесяти карфагенских и еще шестидесяти из Каэры. Несмотря на такое неравновесие, фокейские корабли выиграли битву, но их флот был настолько искалечен, что фокейцам пришлось эвакуироваться с Корсики. Геродот рассказывает, как керетяне расправились с пленными фокейцами, забив их камнями до смерти. Вскоре после этого керетяне заметили, что те, кто проходил мимо места расправы, вдруг стали хромать; это происходило не только с людьми, но и с их стадами. В недоумении керетяне отправили миссию к жрице Аполлона в Дельфах, и те приказали им регулярно проводить игры в память о фокейцах - эта практика продолжалась до времен Геродота; подобные погребальные игры часто изображаются на стенах этрусских расписных гробниц.49 Кереты поддерживали свои связи со святилищем в Дельфах, где были обнаружены остатки сокровищницы керетов; они были первыми "варварами", допущенными в это, прежде всего, эллинское культовое место.50 Тем временем этруски могли свободно эксплуатировать Корсику для производства железа, воска и меда. Однако важнее ее ресурсов было то, что этрусское судоходство теперь не имело конкурентов в северной части Тирренского моря.51

Другое дело - южная часть Тирренского моря. Греки Кима особенно остро ощущали близость этрусской власти - как сухопутной, так и морской, - поскольку два этрусских города находились во внутренних районах (Капуя, Нола), а этруски получили контроль по крайней мере над одним прибрежным городом, Помпеями.52 Чтобы одержать победу над этрусками, Киму пришлось прибегнуть к помощи греческих колонистов на Сицилии. В 474 году Иерон, тиран Сиракуз, одержал победу, которая изменила не только политическое, но и торговое лицо западного Средиземноморья. Он прекрасно осознавал это: в то время, когда персидские полчища Ксеркса только что были отбиты мощью Эллады, это был его вклад в разгром варваров. Более того, победа Гиерона при Киме последовала за другой победой при Гимере на Сицилии, где шестью годами ранее сиракузский флот под командованием его предшественника Гелона нанес решительное поражение другому своему врагу в западном Средиземноморье - Карфагену; победа Гелона, как говорят, произошла в тот же день, что и одна из великих битв с персами, греческая победа при Саламине.53 Писавший вскоре после этого греческий поэт Пиндар взял поражение этрусков при Киме в качестве одной из главных тем своей оды в честь Гиерона "с Этны, победителя в гонке колесниц":

Даруй, прошу тебя, сын Кроноса, чтобы военный клич финикийцев и тирренцев затих дома: они видели, какое горе постигло их корабли от гордости перед Кимом, и что случилось, когда владыка Сиракуз разгромил их, которые из своих быстроходных кораблей сбросили в море свою молодежь - освободительницу Эллады от тяжести ее рабства.54

Иерон посвятил этрусскому горшку-шлему в Олимпии надпись: "Гиерон, сын Дейномена и сиракузян и Зевса: Тирсениан из Кимы"; сейчас он хранится в Британском музее. Однако попытка Пиндара связать этрусков и карфагенян ("военный клич финикийцев") была анахронизмом. По каким-то причинам отношения между карфагенянами и этрусками начали ослабевать уже за два десятилетия до битвы при Киме. Явный археологический перерыв в этрусском импорте в Карфаген произошел не ранее 550 и не позднее 500 года.55 Анаксилай из Региона, греческий союзник Карфагена, построил вал специально для того, чтобы предотвратить нападение этрусков на его город, расположенный на берегу Мессинского пролива. Этрусские корабли самостоятельно и без успеха отправились на юг, чтобы напасть на Липарские острова, которые по-прежнему, как и в доисторические времена, служили центром обмена, связывающим западное Средиземноморье с восточным.56 В начале V века этруски все больше изолировались от западного Средиземноморья.

Несмотря на то, что этрусские корабли снова появляются в конце пятого века, сиракузяне получили доступ ко всему Тирренскому морю. В 453-2 гг. они совершили набег на побережье у Каэры и ненадолго обосновались на железоносной Эльбе, где захватили множество рабов; наконец-то тирсенским пиратам стали платить их собственной монетой.57 Этруски затаили обиду на Сиракузы вплоть до Пелопоннесской войны, о которой пойдет речь в одной из следующих глав. Когда они начали свои собственные нападения на Сиракузы, афиняне хорошо знали об этой враждебности.58 В 413 году до н. э. этруски послали три больших военных корабля в Сиракузы, чтобы помочь афинскому флоту. Как лаконично заметил Фукидид, "некоторые тирренцы сражались из-за своей ненависти к Сиракузам".59 Их было немного, но они спасли положение, по крайней мере, в одном случае. Несколько столетий спустя семья Спуринна, знатный род из Тарквиний, с гордостью воздвигла латинскую надпись в честь своих предков, один из которых был флотоводцем в Сицилийской кампании 413 года до н. э.60.60

VI

Связи между Грецией и Этрурией осуществлялись через город на юге Италии, прославившийся любовью своих жителей к роскоши. До своего разрушения в 510 году в результате местной ревности Сибарис был большим перевалочным пунктом, куда прибывали товары из Коринфа, Ионии и Афин, а затем перевозились через всю страну в Посейдонию (Паэстум) и перегружались на этрусские корабли.61 Сибарис был особенно известен или печально известен своей дружбой с Этрурией; согласно Афинею из Наукратиса (жившего во II веке н. э.), его торговые союзы простирались далеко в двух направлениях - на север до Этрурии и на восток до Милетоса на побережье Малой Азии:

Сибариты носили мантии из милетской шерсти, и из этого возникла дружба между государствами. Сибариты любили этрусков больше всех других народов Италии, а среди восточных народов особое предпочтение отдавали ионийцам, поскольку те, как и они сами, любили роскошь.62

Западные греки выступали в роли посредников: этрусков интересовала не их собственная продукция, а продукция их собратьев в Эгейском мире.

Одним из способов, с помощью которого афинянам удавалось сохранять превосходство над соперниками, было использование новых каналов связи, когда старые становились недоступными из-за войн и торговых споров. Битва при Киме ознаменовала начало конца этрусской талассократии в западном Средиземноморье. Тирренское море перестало быть их озером, его пришлось делить с карфагенянами, греками из Магна-Грации и новыми соперниками, такими как римляне и вольскианцы, жители холмов из центральной Италии, которые оказались удивительно разносторонними и могли совершать свои собственные пиратские набеги. В ответ на потерю морских возможностей этруски захватили города внутри страны, включая Перуджу (ранее центр умбрийцев, родственных латинянам), Болонью (ранее населенную "вилланами", культурно схожими с ранними этрусками) и города в долине реки По, такие как Мантуя.63 Это означало, что могли открыться новые маршруты, по которым товары из восточного Средиземноморья доставлялись через полуостров из портов на берегах Адриатики. В седьмом и шестом веках необычайный культурный расцвет произошел на территории нынешних итальянских маршей, среди людей, известных как пиценцы, которые были открыты греческому влиянию по морю и этрусскому влиянию по суше.64 Но после 500 года Адриатика стала главным каналом связи с греческими землями; этот маршрут был удобен для мореплавателей, даже если он предполагал дорогостоящее сухопутное путешествие через Апеннины. Корабли отправлялись из Коринфского залива, огибали Ионические острова и заходили в греческие колонии Аполлонию и Эпидамнос, а затем пробирались через земли пикенов в Адрию и Спину - новые порты на илистых равнинах и мелководьях северо-восточной Италии, недалеко от ставших позднее городами Феррары и Равенны. Как герцоги Эсте из ренессансной Феррары посвятили огромную энергию разведению прекрасных лошадей, так и в архаический и классический греческий периоды коневодство привлекло греков в этот регион.65

Спина была либо этрусской основой, пережившей сильную греческую иммиграцию, либо греческой основой, пережившей сильную этрусскую иммиграцию; ее население состояло из этрусков, греков, венетов из северо-восточной Италии и любого другого народа. Возможно, это был порт внутреннего города Фельсина (этрусская Болонья): на стеле конца V века из Болоньи изображен военный корабль, принадлежавший одному из членов семьи Кайкна из Фельсины, и трудно представить, где они могли базировать свои корабли, кроме как в портах Адриатики, таких как Спина. Спина и Адрия предлагали грекам и этрускам большое количество италийских и кельтских рабов; их число могло только расти по мере столкновения этрусских колонизаторов в долине По и кельтских захватчиков, идущих через Альпы. Спина была выстроена по сетчатому плану, которому этруски отдавали большое предпочтение, но водные каналы, ведущие к морю, придали ей характер этрусско-греческой Венеции. В его некрополе было вскрыто более 4000 гробниц; было найдено огромное количество греческих ваз, в том числе множество из пятого и начала четвертого веков, после чего связь с Афинами прервалась, и жители Спины были вынуждены полагаться на низкокачественную керамику из этрусских печей.66 Аллювиальные сельскохозяйственные земли в дельте реки По были очень продуктивными, но проблема аллювиальных почв в том, что они не стоят на месте, и по мере их развития в четвертом веке город оказывался все дальше и дальше от моря. Тем временем набеги кельтов на Италию, кульминацией которых стало нападение на Рим в 390 году до н. э., привели к серьезным последствиям в этом регионе, который был сильно заселен захватчиками.67 Таким образом, период расцвета Спины был относительно коротким, но ярким. Его возвышение стало частью более широкого процесса, в результате которого вся Адриатика превратилась в рынок, где греческие товары были широко доступны.

Таким образом, возникновение этрусских городов было не просто феноменом Тирренского моря; Адриатика тоже была открыта для передвижения людей и товаров. Наряду с греками и финикийцами, этруски изменили Средиземноморье, способствуя созданию взаимосвязей, охватывающих все море.

К саду Гесперид, 1000 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

Влияние контактов с восточным Средиземноморьем по-разному ощущалось на территории, которую мы сегодня называем Италией. Греческая культура медленнее просачивалась в повседневную жизнь коренных жителей Сицилии - сиканов, сикелов и элимийцев, - чем в жизнь народов Тосканы и Лациума. На Сицилии и греки, и карфагеняне держались в значительной степени обособленно от коренного населения. Сардиния, богатая полезными ископаемыми, на протяжении веков была местом обитания живой цивилизации, для которой характерны каменные башни, известные как нураги, многие тысячи которых до сих пор украшают остров; они были окружены, по-видимому, процветающими деревнями, прочно укоренившимися в богатых сельскохозяйственных ресурсах острова. Их начали строить около 1400 года до н. э., но новые нураги возводились и в железном веке.1 В микенскую эпоху уже существовал определенный контакт с внешним миром, когда в поисках меди прибыли торговцы из Восточного Средиземноморья. О богатстве местной элиты еще во втором тысячелетии до н. э. можно судить по гробницам Анхелу Руджу, расположенным недалеко от Альгеро на северо-западе Сардинии; они являются одними из самых богатых, обнаруженных в Западной Европе в конце неолита и начале бронзового века, и свидетельствуют о контактах с Испанией, южной Францией и восточным Средиземноморьем.2 Испанское влияние прослеживается в кувшинах-колокольчиках, найденных на этом месте. Другая связь с Испанией была лингвистической. Сардинцы не оставили письменных записей - то ли потому, что не пользовались письменностью, то ли потому, что использовали рыхлые материалы, которые не сохранились. Но географические названия, многие из которых используются и в настоящее время, дают наводящие на размышления свидетельства, как и сардский язык - характерная форма поздней вульгарной латыни, включающая в себя ряд долатинских слов в своих многочисленных диалектах. Похоже, что нурагические народы говорили на языке или языках, родственных неиндоевропейскому языку басков. Так, сардское слово, обозначающее молодого ягненка, bitti, очень похоже на баскское, обозначающее молодого козленка, bitin.3 Это свидетельствует не о большой миграции из Иберии на Сардинию, а о существовании группы западносредиземноморских языков, носителей которых можно было найти в Испании, на юге Франции, на некоторых западных островах Средиземного моря и в некоторых районах Северной Африки.

Уже во втором тысячелетии сардинцы хоронили своих умерших во впечатляющих скальных гробницах, высеченных в скале и напоминающих дома живых, содержащих несколько камер, соединенных переходами, и украшенных дверными косяками, карнизами и другими высеченными из камня имитациями того, что в домах живых должно было быть деревянными элементами. В современной Сардинии эти гробницы называют domus de janas, "домами фей". Но древние сардинцы также строили впечатляющие священные места, как, например, в Монте-д'Аккоди, на севере, недалеко от Сассари, где в XV веке до н. э. была построена усеченная пирамида, к которой можно было попасть по большому пандусу, вероятно, в качестве места поклонения.

Большинство нураги отстоят от побережья; многие стоят на гребнях холмов, и все говорит о том, что их основное назначение - оборонительное: защита от пастухов, морских разбойников и, прежде всего, от беспокойных сардинских соседей; они также служили ящиками для хранения меди и бронзы в сыром виде и в виде фигурок и вооружения. Хорошим примером может служить массивный комплекс Су Нуракси в Барумини на юге Сардинии, который процветал с восьмого по шестой век; помимо замка, Су Нуракси содержал около шестидесяти хижин с каменными фундаментами, расположенных вокруг центральной площади. Одно из больших строений, как полагают, было палатой совета, оборудованной каменной скамьей и углублениями, в которых размещались светильники. Подвергшийся нападению и разрушению карфагенян, чья база в Кальяри находилась недалеко на юге, Су Нуракси был отстроен в V веке, и, судя по находкам предметов из терракоты, бронзы и железа, вновь стал процветающим центром.4 Это было сильно раздробленное общество, в котором каждый мелкий владыка владел собственным замком. Но влияние из Финикии, Карфагена и Этрурии проникало медленно: это не была цивилизация, которая быстро и ослепительно преобразилась в результате контакта с внешним миром, как ранние этруски преобразились в результате контакта с греками и финикийцами.5 Взаимодействие с Италией, Испанией и Африкой было более тонким, и сардинское общество оставляет впечатление глубокого консерватизма - нураги все еще строились вплоть до III века, и к тому времени не только карфагеняне, но и римляне часто становились врагами. Обилие башен, лестниц, тайных ходов и крепостных валов в таких местах, как Пальмавера, близ Альгеро, построенная около 750 года до н. э., а также укрепленные деревни, группирующиеся у подножия нураги, говорят о том времени, когда финикийские захватчики обосновались на Сардинии и потребовались более сложные сооружения для борьбы с более изощренными врагами. Религиозные культы на древней Сардинии также свидетельствуют о консерватизме этого общества: здесь не было богов греков или финикийцев, и островитяне сосредоточили свое почитание на священных колодцах и культах быков.6

Сарды не были городскими жителями. Их характерными поселениями были деревни вокруг замков. Города Сардинии были основаны финикийцами и карфагенянами. Однако порой непростые отношения между карфагенянами и сардами не означали, что нурагическая цивилизация была отгорожена от внешнего мира. Одним из экзотических импортов был янтарь, который по неизвестному маршруту доставлялся из Балтики и заканчивал свой путь в Су-Нуракси. Золото не очень интересовало сардов, и полная эксплуатация серебряных рудников на юге Сардинии затянулась до XIV века нашей эры. Самые древние образцы греческой керамики, найденные на Сардинии (если не учитывать некоторые микенские фрагменты), датируются восьмым веком. В седьмом веке ионийская ваза достигла Су Нуракси. Некоторое представление о силе внешних контактов можно получить из того факта, что коринфская керамика была найдена только на юге Сардинии, тогда как этрусская керамика (включая подражания греческим горшкам) была обнаружена по всему острову.7 Для сардов это были, очевидно, привлекательные, экзотические предметы, за которые они могли легко расплатиться медными слитками.

Найти медь для сардов не составило труда, но для превращения меди в более твердый сплав - бронзу - олово пришлось импортировать из Испании и Южной Франции. И из бронзы сардинцы изготавливали статуэтки, влияние которых распространялось и по месту, и по времени: длинноногие человеческие фигурки привлекли внимание скульптора XX века Джакометти, уже очаровав этрусских металлургов в Ветулонии, где свои длинноногие статуэтки изготавливали, зачастую, сардские мастера. На самой Сардинии сохранилось несколько сотен таких статуэток, датируемых VIII-VI веками до нашей эры. Кажется, что они изображают реальный мир воинов, лучников, ремесленников и пастухов, хотя женские фигурки встречаются реже, чем мужские. Иногда на них изображены животные, а иногда, вероятно, боги, и они, вероятно, использовались в местных культах.8 Фигурки служат прямым доказательством мореплавания, поскольку в этрусских портах было найдено несколько моделей лодок. Предполагается, что они датируются VIII веком; одна из них имеет нос в виде головы оленя, а несколько животных и птиц украшают створки; другая лодка с круглым дном содержит скрюченную фигуру обезьяны - животного, которое карфагеняне могли привезти из Африки.9

II

Греки на юге Италии служили мостом, связывающим жителей Ионии, Аттики и Пелопоннеса с недавно возникшими городами Этрурии. Точно так же далекая ионийская колония Массалия, расположенная на месте современного Марселя, служила мостом между столичным греческим миром и самыми западными побережьями Средиземноморья10 .10 И снова пионерами стали фокейцы с побережья Малой Азии, основавшие свое поселение около 600 г. до н. э.; прибыло около 600 взрослых поселенцев, которые вскоре смешались с местным населением. Ранний Марсель быстро рос и в шестом веке занимал площадь около пятидесяти гектаров.11 Настоящий период его славы пришелся на первые полвека существования. В середине VI века вторжение персов в Ионию побудило фокейцев эмигрировать как можно дальше от персидского врага. Геродот рассказывает, что персы потребовали снести один вал фокейского города и символически передать одно здание персидскому сатрапу. Фокейцы заявили, что их заинтересовало это предложение и они хотели бы получить день перемирия, в течение которого они могли бы подумать об этом; но они воспользовались перемирием, чтобы загрузить свои корабли всем своим имуществом и уплыть на Хиос на дальний запад - сначала на Корсику, затем в Массалию. Таким образом, они передали персидскому царю город-призрак.12

Все это не превратило Массалию в улей ионийских ирредентистов. Массалия была особым местом, жители которого умудрялись не высовываться, когда их соотечественники воевали с этрусками; одним из объяснений этого были близкие отношения массалиотов с народами западного Средиземноморья - не только с этрусками, но и с карфагенянами в Африке и Испании, и с менее развитыми лигурийцами, населявшими северо-западную Италию и южную Францию.13 Массалия стала точкой соприкосновения с кельтскими народами Западной Европы, так что греческая и этрусская керамика и другие товары попадали оттуда на север, в центр Галлии. В то же время греки, этруски и карфагеняне торговали в этом регионе бок о бок; Печ-Махо, о котором уже упоминалось, использовался карфагенскими купцами как торговая станция, но, очевидно, посещался и другими, о чем свидетельствует найденная там этрусская надпись, выцарапанная на свинце. На юге Франции купцов привлекало не свинец, а олово, поскольку они стремились получить доступ к запасам олова в северо-западной Франции и, возможно, даже в Британии, куда финикийские моряки добирались из Кадиса. Находки греческой и этрусской бронзы и керамики вдоль Сены, в частности массивный греческий бронзовый кратер, найденный в Виксе и датируемый примерно 530 г. до н. э., дают некоторые подсказки о протяженных маршрутах, по которым товары (хотя и не обязательно отдельные купцы) направлялись в глубь Галлии.14 Эта огромная чаша для смешивания вина служит напоминанием о том, что торговля вином была одной из сильных сторон Массалии. Она вмещала 1100 литров жидкости, а греки придерживались обычая смешивать одну часть вина с двумя частями воды. Шестой век стал золотым веком греческой торговли на дальнем западе. Хотя ионийская колония на Корсике была задушена при рождении этрусками и карфагенянами, на некоторое время появились небольшие поселения в Малаге и других местах на юге Испании, а также, что более заметно, в Эмпорионе, превосходной империи, известной сейчас как Эмпурис. Неподалеку торговцы с Родоса, возможно, основали Род, современный город Росес в Каталонии.

Массалия поддерживала связи с восточным Средиземноморьем, чьи бронзолитейные заводы жаждали олова. При раскопках в Марселе было найдено большое количество греческой керамики шестого века из Эвбеи, Коринфа, Афин, Спарты, Ионии и, что ближе, Этрурии. Богатые купцы Массалии содержали сокровищницу в Дельфах.15 Это не было колониальным захолустьем. Культура южной Франции стала эллинизированной. Поздний римский писатель Юстин подытожил слова более раннего автора, Помпея Трога (чьи "Филиппические истории" ныне утрачены), следующим образом:

От жителей Массалии галлы научились более цивилизованному образу жизни, отбросив прежнее варварство или смягчившись; от них они научились возделывать свои земли и обводить города стенами. Тогда же они приучились жить по законам, а не с помощью насилия; тогда же они научились подрезать виноградную лозу и сажать оливу; и такое сияние разлилось как на людей, так и на вещи, что казалось, не Греция переселилась в Галлию, а Галлия пересажена в Грецию.16

Конечно, этот энкомий был написан много веков спустя, и сомнительно, что греки действительно ввели оливу и виноградную лозу.17 Тем не менее, можно утверждать, что именно греки и этруски способствовали интенсивной эксплуатации виноградников и внедрили более совершенную технологию отжима оливок и производства вина. Сэр Джон Бордман утверждал, что "первым вином, выпитым в Бургундии, было греческое вино из Марселя", а афинские, финикийские и этрусские кувшины для вина, найденные на многих участках в Лангедоке и Провансе, подтверждают утверждение Бордмана.18 Юстин был прав: не нужно было проводить завоевание в стиле римских легионов, чтобы втянуть этот регион в культурную орбиту Греции.

Как и в других регионах западного Средиземноморья, годы около 500 г. до н. э. ознаменовали важный переходный период. Отчасти это стало результатом растущей политической напряженности между греками и этрусками, что привело к сокращению торговых контактов через Тирренское море. Тем временем культурные центры на севере и востоке Франции (в целом известные как гальштатская культура) ушли в тень, и именно кельтские земли дальше к востоку стали средоточием новой яркой континентальной культуры, так называемой культуры Ла-Тен, которая находилась под сильным влиянием этрусков через перевалы через Восточные Альпы. Это означало, что торговые пути, связывающие Средиземноморье с Северной Европой, сместились на восток, и спрос на изысканные средиземноморские товары в долине Роны угас.19 В Массалию стало поступать меньше аттической керамики, хотя к концу века эта торговля восстановилась. Но, что более важно, греки больше не могли отправлять вино и изысканные товары из Марселя вглубь страны, а на крайнем западе, вдоль побережья Испании, карфагеняне доминировали в ведении торговых дел. Мы уже видели, что в ответ на это греческий мир стал все больше полагаться на маршрут вверх по Адриатике, который связывал их с новым городом Спина. Потеря Марселя стала приобретением Спины. Другим ответом было то, что Массалия стала городом-матерью для нового поколения колоний на берегах Прованса и Лангедока, включая Агд, хотя его самый известный филиал, Никайя (Ницца), возможно, был основан только в третьем веке.20

III

Один из самых примечательных случаев эллинизации можно наблюдать в Испании. В ранней греческой литературе, например в произведениях Гесиода, самые западные районы Средиземноморья были местом обитания сказочных существ, таких как трехголовое чудовище Герион; здесь находился таинственный Сад Гесперид, а на Геркулесовых столбах Атлас держал небо.21 Финикийцы, как мы уже видели, первыми достигли этого региона и основали важную базу за пределами Средиземноморья в Кадисе. Среди греков фокейцы и их соседи снова стали первопроходцами, начиная с мореплавателя Колайоса из Самоса в середине седьмого века; царь Тартессоса, как говорят, даже пригласил фокейцев заселить его земли.22 По ошибке, как показали дальнейшие события, они отправились на Корсику. Греческое присутствие в Испании VI-IV веков в качестве поселенцев и торговцев было довольно ограниченным по сравнению с карфагенянами, и не совсем ясно, что карфагеняне рассматривались как конкуренты: греки Эмпориона торговали с ними металлами, а Эмпорион в IV веке чеканил монеты, в которых карфагенские мотивы сочетались с греческими сицилийскими. Вероятно, жители Эмпориона набирали наемников для карфагенской армии, сражавшейся с греками на Сицилии; не пытался Эмпорион и создать большую территорию под своим непосредственным контролем. Его богатство основывалось не на местных ресурсах, а на контактах с богатыми металлами землями южной Испании, которые поддерживались карфагенскими купцами.23 И все же культурное влияние греков значительно превосходило карфагенское. Хотя некоторые греческие центры в Каталонии продолжали процветать, те, что находились в Андалусии, такие как Майнаке около современной Малаги, вскоре увяли, и регион вернулся к финикийской сфере. Богатый серебром Тартессос, возможно, прошел свой пик к 500 году до н. э., но были и другие возможности, и карфагеняне воспользовались своими победами в западном Средиземноморье, подписав в 509 году договор с зарождающимся Римом, который вежливо, но твердо запрещал римлянам и их союзникам входить на большие территории западного Средиземноморья.

Попытки закрыть моря часто оказываются контрпродуктивными: они способствуют пиратству и требуют больших затрат. Вероятно, еще до того, как карфагеняне установили свою испанскую монополию, один греческий моряк составил руководство по мореплаванию, или "Перипл", в котором описал побережье Испании от Галисии через Гибралтарский пролив вдоль берега до Марселя, который, предположительно, был его базой. Несомненно, его целью было записать маршрут, который обеспечивал доступ к поставкам галисийского олова. Он был предшественником знаменитого греческого мореплавателя из Марселя Питеаса, который открыл морской путь в Британию в IV веке.24 Эта работа, написанная в шестом веке до нашей эры или, возможно, чуть позже, сохранилась и была включена в неуклюже написанную поэму на латыни языческого писателя конца четвертого века нашей эры по имени Авиенус.25 Авиен снова и снова указывает на то, что его древний текст описывает место на побережье Испании, которое впоследствии пришло в упадок, так что происходит смешение древнего материала с наблюдениями более поздних путешественников, которых Авиен также читал. Отсутствие некоторых мест, таких как греческая колония Рода, говорит о том, что они еще не были основаны к тому времени, когда греческий мореплаватель написал свой Periplus, что подтверждает его большую древность. Авиен подробно рассказывает о Тартессосе, который достиг своего расцвета к V веку до н. э., и уверенно отождествляет его с Кадисом, настаивая при этом, что "теперь он мал, теперь он заброшен, теперь это груда развалин";26 Он описывает, как тартессийцы торговали со своими соседями и как карфагеняне достигли этих вод; он указывает на сверкающую гору, богатую оловом, которая могла бы сильно заинтересовать ранних торговцев.27 В тексте также упоминаются разрушенные финикийские города на юге Испании, что позволяет предположить, что предшественник Авиена путешествовал мимо этих поселений в конце VI века; он также упоминает, что некоторые финикийские поселения теперь заняты карфагенскими поселенцами.28 Переложив греческий текст на латинский лад и добавив материал из более поздних источников, Авиен создал своего рода палимпсест, но распутать слои очень сложно.29 Авиен описывает важные центры поселений в Таррагоне и Валенсии, известные ему как Тирис (название, сохранившееся в реке Турия, которая до недавнего времени протекала через центр Валенсии), но, упоминая Барселону, название которой имеет карфагенское происхождение, он говорит о сравнительно позднем основании. Он говорит о свирепых народах на испанском побережье, которые питались молоком и сыром "как дикие звери", создавая образ огромного разнообразия народов, подпадавших под иберийский ярлык, и это подтверждается археологическими данными о том, что не существовало единого иберийского "народа", а было множество племен и государств.30

Греки и карфагеняне тесно взаимодействовали с иберийскими народами. В результате возникла цивилизация, достигшая высокого уровня в изобразительном искусстве, построившая города разумных размеров и освоившая письменность. Иберийской цивилизации уделяется мало внимания за пределами Испании, однако иберийцы достигли такого уровня развития, который среди коренных народов западного Средиземноморья превзошли только этруски.31 Они представляют собой второй пример проникновения греческой и финикийской культуры на запад через протяженные торговые и миграционные пути, а также сочетания этих культурных влияний с талантом местных жителей в области каменной скульптуры и металлообработки. Но иберов труднее идентифицировать, чем этрусков, которые развивали чувство солидарности как единый народ, называвший себя Расна. Между иберами Андалусии, Валенсийского побережья и Каталонии существовали явные культурные различия. Племен было много, а политического единства не было. Неясно даже, говорили ли они все на одном и том же или родственных языках, хотя лучшими кандидатами на роль сохранившихся языков, родственных древним иберийским, являются баскский и берберский. Внутри страны они сливались с другими народами, которые обычно классифицируются не только современными учеными, но и Авиеном как кельтские (очень расплывчатый термин, но подчеркивающий скорее континентальные, чем средиземноморские культурные традиции).32 Таким образом, термин "иберийцы" - это некое обобщение, относящееся к различным народам между седьмым и вторым веками до нашей эры, в политически нестабильном мире, куда карфагеняне, греки и, наконец, римляне проникали в качестве торговцев и завоевателей.

Как и на Сицилии и в южной Италии, греческие поселения, такие как Эмпорион, иногда стояли отдельно от местного населения, но со временем, в результате межродовых и других контактов, города, вероятно, стали довольно смешанными по составу населения. Недалеко от Эмпориона, в Улластрете, находился важный иберийский город, хорошо спланированный, с четырьмя воротами и площадью, составлявшей в IV веке 40 000 квадратных метров. Но отношения между иберами и колонистами не следует рассматривать как изначально враждебные. Несколько примеров продемонстрируют, как иберы совмещали уроки, полученные от греков и других народов, с собственными проявлениями индивидуальности. Хотя на юго-западе Испании были различия, в письменности, используемой иберийцами, наблюдалось примерное единообразие, а греческое происхождение многих символов не вызывает сомнений - греческое, а не финикийское. Странным образом, обзаведясь алфавитом, иберы затем добавили к нему ряд слоговых символов, ba, be, bi, bo, bu и аналогично для букв "c" и "d", после чего, что еще более странно, изобретательность создателей этой письменности испарилась. Две основные черты современной Испании появились в результате греческого влияния на иберов: виноградная лоза и оливки стали все более популярными, хотя каталонские вина римский поэт Марциал осуждал за их низкое качество; в любом случае иберы традиционно предпочитали пиво и часто импортировали лучшие вина из Этрурии.33

Еще один пример культурного заимствования можно наблюдать в их гробницах; они постоянно предпочитали кремацию. В Тутуги в Андалусии были обнаружены гробницы, начиная с пятого века, которые варьируются от простых урн до роскошных тумулусов, содержащих камеры с проходами и следами росписи на стенах. Архитектурные мотивы включают опорные колонны, украшенные в ионическом стиле. Эти массивные гробницы, в которых, очевидно, хранились останки элиты, напоминают этрурские, что говорит о влиянии Италии. Как и в Италии, так и в восточном Средиземноморье, богатых и знаменитых хоронили с впечатляющими надгробными принадлежностями: в трехкамерной гробнице в Тойе были бронзовые ведра, драгоценные камни и колесница.34 Третий пример смешения местных и внешних влияний можно найти в скульптуре. Работая с известняком, иберийские художники создавали впечатляющие изображения быков, лошадей и оленей в натуральную величину, с ярко выраженными основными чертами животного; они предпочитали высокий рельеф, и многие из сохранившихся скульптур, должно быть, служили внешними украшениями храмов и других культовых центров.35 Влияние греческих стилей ощущалось постепенно и привело к тому, что стиль никогда не выглядел полностью греческим. Это верно даже для IV века до н. э. - вероятной даты создания самой известной иберийской скульптуры, "Дамы из Эльче", бюста жрицы или богини в изысканных украшениях. Хотя ее лицо во многом обязано классическим греческим моделям, остальная часть фигуры имеет близкое родство с другими женскими фигурами в натуральную величину, которые были найдены в Испании.36 Ее украшения, возможно, также чем-то обязаны карфагенским образцам.37 Но обработка драпировок в бюсте из Эльче и других подобных скульптурах отражает иберийские каноны. Иберийцы не разделяли греческого и этрусского восторга от изображения обнаженного тела: только на одной иберийской вазе изображены обнаженные мужчины, и она была найдена в Эмпорионе, где преобладали греки.38

Керамика свидетельствует о торговых связях, а в случае с расписными вазами - о культурном влиянии, выраженном в иконографии или в интересе туземных народов к греческим богам и героям. В отличие от народов Италии, иберийцы не были захвачены греческими или финикийскими религиозными идеями, хотя на побережье есть некоторые свидетельства общих культов, посвященных Деметре, Астарте и другим иноземным богам; алебастровая статуэтка из гробницы в Тутуги явно изображает финикийскую богиню.39 В области вазописи иберийцы проявили особую оригинальность, не пытаясь просто копировать греческие образцы, как это часто делали этруски. На чернофигурных вазах из Лирии близ Валенсии изображены сцены танцев и войны; человеческие фигуры очерчены в плавном полуабстрактном стиле, легко передающем ощущение движения, а пустые пространства с тревогой заполнены завитушками, хороводами, цветочными орнаментами и всем остальным, что может помешать созданию вакуума.40 В Андалусии геометрические орнаменты, восходящие к греческим образцам VI века, сохранялись до IV века, но были адаптированы к требованиям иберийских покупателей - любви к птицам и животным, а также к листве. Таким образом, единого "иберийского стиля" не существовало, но основными идеями иберы были обязаны грекам, адаптируя то, что прибывало на греческих и финикийских кораблях из восточного Средиземноморья.

Наконец, иберы заявили о себе за пределами Испании не как торговцы, а как грозные воины. Их набрал тиран Гимера на Сицилии в 480 году до н. э., но в конце V века они также сражались в карфагенских войсках, нападавших на греческие города на Сицилии; после того как Карфаген был разбит греческим тираном Сиракуз в 395 году, многие поступили к нему на службу. Примерно в это время они даже упоминаются в одной из комедий Аристофана, вызывая смех, поскольку, как говорят, они были покрыты волосами на теле. Их знаменитые сабли были адаптированы с греческих и этрусских образцов, с которыми они научились обращаться во время службы в качестве наемников.41 Плата и награбленное в иностранных войнах, должно быть, принесли немало богатств в Иберию, и это позволяет объяснить богатство некоторых иберийских гробниц. С другой стороны, именно природные ресурсы Испании, особенно ее металлы, были настоящим источником иберийского процветания. Иберийцы занимали идеальное положение, чтобы извлекать выгоду из перевозок, которые шли из внутренних районов Испании к побережью или осуществлялись на кораблях, направлявшихся из Гадира и других атлантических портов через Гибралтар и по маршруту, описанному Авиенусом. Все Средиземноморье теперь боролось с греческими, этрусскими или карфагенскими судами; народы с дальнего запада были предметом шуток в Афинах Аристофана; а народы запада смотрели на Грецию, сначала Коринф, а затем Афины, как на центр стиля и моды.

Талассократия, 550 г. до н. э. - 400 г. до н. э.

I

Можно предположить, что средиземноморские берега служили естественным пределом имперской экспансии великих держав Ближнего Востока - хеттов, Ассирии и даже фараоновского Египта. Ассирийцы, правда, иногда пытались подчинить себе Кипр, как и египтяне, поскольку его ресурсы древесины и металла были слишком ценны, чтобы их игнорировать. Но ни одна попытка овладеть восточным Средиземноморьем не сравнится с персидскими завоеваниями в Анатолии и Леванте в шестом веке до нашей эры и попыткой персов вторгнуться в Грецию; поражение Персии будет прославлено как величайшая греческая победа со времен падения Трои. Это достижение было не только военным, но и политическим, поскольку в борьбе с персами участвовало множество городов в самой Греции и на островах Эгейского моря, и даже Сиракузы попросили о помощи (хотя они отбились от угрозы со стороны Карфагена, возможно, спровоцированной Персией). В честь своего триумфа греки воздвигли памятники победы, такие как бронзовый змей из Дельф, который сейчас находится на Ипподроме в Стамбуле; на нем они написали названия тридцати одного города, оказавшего сопротивление персам в великой битве при Платеях в 479 году до н. э., и даже этот список был неполным.1 Возник "Конгресс эллинов", и название "эллин", первоначально присвоенное Гомером последователям Ахилла, все чаще стало означать общую идентичность, выраженную в языке, культе богов и образе жизни.2 История, которая возникла, наиболее ярко проявившись в захватывающем рассказе Геродота об этих событиях, была историей защиты греческой свободы от персидской тирании. В своей пьесе "Персы", поставленной в Афинах в 472 году, Эсхил предположил, что будущее Эллады напрямую зависит от судьбы его родного города:

КОРОЛЕВА АТОССА: Скажи, где во всем этом населенном мире находится город, который люди называют Афинами?

ВЕДУЩИЙ: Далеко-далеко, там, где погружается солнце нашего Господа и умирает его последнее сияние.

АТОССА: И этот далекий западный край мой сын так жаждет сделать своей добычей?

Да, ибо если Афины когда-то были его, то вся Эллада должна подчиняться его слову.3

Действительно ли греки боролись за свободу против персидской тирании - вопрос спорный. В конце V века, в разгар борьбы друг с другом в Пелопоннесской войне, спартанцы и афиняне постоянно пытались завоевать расположение персов; подчинение персидскому царю не всегда рассматривалось как презренный поступок. Эта история стала более подробной, сначала благодаря Геродоту, а затем, гораздо позже, благодаря биографиям великих афинян и спартанцев, написанным в римский период Плутархом. Огромные армии, возглавляемые персидским царем, вторгались в Грецию, но среди них было много греков, которые неохотно или по иным причинам оказывались в бою с другими греками. Персидское владычество периодически приносило раздражение, например, требовало войска и налогов, но общая политика персов заключалась в том, чтобы оставить в покое те города, которые безропотно платили простую дань землей и водой.

С точки зрения греков, персидская проблема началась с разрушения в 546 году Лидийского царства, правитель которого Кройсос (Крез) славился своим богатством. Персидский царь Кир предложил греческим городам Ионии, которые были обязаны Лидии номинальной верностью, присоединиться к нему в свержении лидийцев, но ионийцы проявили интерес только после падения Лидии, а это было уже слишком поздно: к тому времени Кир уже не был готов предложить легкие условия, на которых ионийцы жили как условные подданные Лидии. Некоторые все же покорились, но оказались обязаны поставлять войска; при Кире эта нагрузка была относительно легкой, но стала более обременительной при последующих правителях, которые искали средства для оплаты грандиозных войн. Жители других городов прислушались к советам греков Эллады и массово эмигрировали, в частности фокейцы. Мильтиад, которому предстояло стать выдающимся полководцем на афинской службе, отправился из родной Ионии с пятью кораблями, толпой беженцев и всем богатством своего города; к сожалению, один корабль был захвачен финикийскими пиратами. Гораздо важнее для персов на этом этапе были земли великих ближневосточных империй. За падением Вавилона под властью Кира в 539 году, о котором позже рассказывалось в ярких историях библейской книги Даниила, в 525 году последовало падение Египта под властью сына Кира - Камбиса; тем временем персы привели финикийские города к покорности. Для финикийцев это оказалось не совсем плохой новостью. Персы вдохнули новую жизнь в торговые пути, которые проходили через Тир и Сидон, минуя Ионию. Финикийцы составляли основу персидского флота в Средиземноморье, хотя от ионийских греков также ожидали производства кораблей для царского флота. Около 525 года один из ионийских правителей, Поликрат Самосский, ставший союзником Камбиса, смог мобилизовать 100 пентеконтеров (корабли, укомплектованные пятьюдесятью гребцами) и 40 трирем (корабли с тройным расположением весел); эти суда также были разработаны финикийцами, которые отправили 200 трирем против Наксоса в 499 году.4 Другими словами, для укомплектования эффективного флота требовались тысячи моряков, и вполне вероятно, что Поликрат использовал рабочую силу далеко за пределами самого Самоса. Геродот размышлял, стоит ли сравнивать его с талассократом Миносом.5

Греческие города Киренаики приняли персидское господство после падения Египта, так что Персидская империя простиралась до современной Ливии; Карфаген, как и другие финикийские города, похоже, с симпатией относился к персидским успехам. Это не значит, что персы стремились установить средиземноморское господство. Греки внушали своим собратьям на Сицилии, что их остров тоже находится под угрозой. Однако в Европе персов больше всего беспокоила не Греция, а обширные земли на территории нынешней Украины, населенные кочевыми скифами, которых и греки, и персы считали дикими варварами; персидский царь Дарий предпринял против них кампанию в 513 году. Несколько греков и других народов доставляли персам неприятности в северной части Эгейского моря, и персы ответили жестокостью, заняв Лемнос в 509 году и истребив многих жителей. Персы жадно стремились контролировать Эвбею, известную своими природными ресурсами.6 Начиная с 499 г. в Ионии происходили волнения, иногда поддерживаемые городами самой Греции, что приводило к жестоким репрессиям, когда финикийские моряки кровью и грабежами погашали свои обиды на греческих соперников. Однако, когда ионийское восстание сошло на нет, персы проявили удивительную заботу, приняв демократические правительства и попытавшись устранить источник напряженности между городами, потребовав от них заключить торговые соглашения друг с другом. Великий персидский царь осознавал свою ответственность перед своим богом Ахура Маздой за милосердие по отношению к своим подданным и за стабильность. Однако процветание Ионии так и не восстановилось.7

II

С приходом к власти Ксеркса в 485 году персидская политика перешла от жесткого умиротворения диссидентов к решительному подавлению врагов Персии; великий царь намеревался наказать греков за поддержку ионийских повстанцев. Финикийцы и египтяне получили заказ на массивные канаты, из которых можно было построить пару лодочных мостов через Геллеспонт; эти канаты должны были быть очень прочными, чтобы выдержать сильные течения. Поскольку предыдущий флот потерпел серьезные повреждения у великого мыса горы Афон, царь приказал прорыть канал через горную вершину; так и было сделано. Вдоль маршрута, по которому армия должна была пройти через Фракию, были устроены продовольственные склады. Греки прекрасно понимали, что эта война будет вестись как на море, так и на суше, и спартанцам было поручено верховное командование военно-морскими силами - еще одно доказательство того, что морскую мощь Спарты никогда не следует недооценивать. Неудивительно, что многие греки поддались искушению "медизировать", покориться медам и персам, прежде чем армии Ксеркса уничтожат их города и поработят граждан. Пифийский оракул в Дельфах велел афинянам покинуть родину и переселиться на запад; в ответ она сделала несколько туманных намеков на деревянные стены, которые выдержат персидский натиск, и намекнула, что нечто ужасное произойдет в Саламине, немного западнее Афин.

Сухопутная кампания достигла своего самого драматического момента на узком Фермопильском перевале в 480 году до н. э., когда 300 храбрых спартанцев сражались насмерть с превосходящими силами; после этого персы ворвались в северную и восточную Грецию, а Афины, теперь уже пустые, были разграблены, включая древние храмы на Акрополе.8 Морская кампания давала больше возможностей для греческого успеха, поскольку персидский флот состоял в основном из финикийских трирем, быстроходных и легких, против которых греки надеялись мобилизовать свои более тяжелые триремы. Возможно, финикийцы имели преимущество в численности, но греки знали эти воды гораздо лучше.9 Задержав персидский флот у Саламиса в 480 году до н. э., греческие союзники смогли отсрочить то, что казалось почти неизбежным - полномасштабное персидское вторжение в Пелопоннес. Саламин - это остров, отделенный от материковой части Аттики узким проливом на востоке, где флоты столкнулись друг с другом, и более широким проливом за заливом, обращенным к Элевсису на западе. Имея более 200 морских судов (по некоторым оценкам, 380), греки, в основном афиняне, столкнулись с 800-1200 вражескими кораблями; поэтому грекам нужно было заманить финикийцев в узкий пролив между Саламином и греческим материком и поймать их там в ловушку.10 Это удалось сделать с помощью одиссеевской хитрости: афинский шпион сообщил персам, что греки планируют под покровом темноты уйти на запад. Финикийцы были посланы патрулировать западный выход. Но греки не шевелились, и когда наступило утро, патрули, посланные перекрыть греческий выход, были озадачены тишиной. Тем временем греки вступили в бой с той частью финикийского флота, которая оставалась в восточных проливах. Коринфское судно подняло парус и, казалось, бежало по проливу на запад, в сторону Элевсиса, притягивая к себе врага, который оказался не в состоянии маневрировать в узком проходе. В это время царь Ксеркс восседал на золотом троне на высотах над Саламинским заливом, ожидая, что персидский флот будет наблюдать за приятным днем преследования и победы. Вместо этого 200 финикийских и других персидских кораблей были потоплены или захвачены, а греки потеряли около сорока судов.11 Ионические греки, находившиеся на персидской службе, избежали столкновения со своими материковыми родственниками и поспешно уплыли. Это была любопытная победа: персидский флот не был разгромлен - возможно, 1000 кораблей разных типов все еще оставались на плаву, а персидская армия стояла неподалеку. Но Саламис доказал, что Ксеркс не сможет продолжить завоевание южной Греции. Спартанцы и афиняне удерживали Эгейское море. Они не позволили ему стать персидским морем. Победа на суше при Платее в следующем году подтвердила неприступность греческого союза. После некоторой корректировки календаря вскоре стало известно, что в тот же день, что и победа при Саламине, сиракузяне под командованием Гелона нанесли решительное поражение карфагенскому вторжению в Сицилию. Возможно, это вторжение было предпринято в попытке создать второй фронт для Персии и ее финикийских союзников. Идея о том, что персы потерпели поражение и на востоке, и на западе, имела очевидную привлекательность.

Персидская война подтвердила моральное превосходство Спарты, героически проигравшей при Фермопилах, и Афин, которые, пожертвовав самим городом, оставив его персам, одержали победу в водах Аттики. И Афины, и Спарта смогли добиться дальнейших морских успехов, в частности, на Самосе, который они освободили от персидского владычества, и на близлежащем мысе Микале, где им удалось поджечь персидский флот в 479 году, и помогли поднять восстание в Ионии. Таким образом, Ксеркс остался с меньшим, чем начал; Эсхил представил его как трагическую фигуру, которая перестаралась, бросив вызов греческим богам, и тем самым навлекла беду и на персов, и на греков. Эсхил настаивал на том, что существует основополагающий принцип, свобода, за которую боролись греки:

Правое крыло возглавлял фургон, в порядке очереди,

За ним - весь флот, нос за носом,

И тогда раздался великий крик: "Теперь, сыны Эллады, теперь!

Освободите Элладу, освободите своих жен, свои дома,

Жертвенники ваших богов и гробницы ваших отцов.

Теперь все поставлено на карту!12

III

Афины, впечатляюще отстроенные, стали ярым защитником демократии (демократии, которая распространялась только на свободных мужчин-граждан, исключая многочисленных метисов, или иностранцев). Он также стал центром региональной империи, используя свой флот для установления господства над островами Эгейского моря.13 Спарта сосредоточилась на поддержании власти в южном Пелопоннесе, где небольшая элита высококвалифицированных спартанских солдат (гоплитов) контролировала гораздо более многочисленное население, состоявшее из порабощенных иждивенцев (гелотов) и подчиненных союзников (периоиков). Спарта была "просто собранием деревень", как заметил Фукидид, без грандиозных памятников, в то время как Афины, по его мнению, производили впечатление своими памятниками вдвое более могущественными, чем были на самом деле.14

Религиозные культы связывали воедино зарождающуюся Афинскую империю. Самым влиятельным культом в этих водах было поклонение Аполлону на священном острове Делос. Делос стоит в центре цепи Кикладских островов, примерно на полпути через Эгейское море, легко доступный из земель, населенных ионийскими греками: Самос - на востоке-северо-востоке, Хиос - на северо-северо-востоке. Великий пират Поликрат Самосский проявлял большой интерес к Делосу и посвятил остров Ренея, расположенный совсем рядом с ним, Делийскому Аполлону; незадолго до своей смерти в 522 году до н. э. он построил огромную цепь, связывающую Ренею с Делосом.15 Делос привлек внимание жителей нескольких соседних островов, например, наксийцев, которые установили здесь скульптурную террасу ("Терраса львов"), сделанную из прекрасного мрамора, которым славился Наксос. Участвуя в культе Делийского Аполлона, ионийцы выражали свою солидарность со своими соотечественниками-греками по всему Эгейскому морю. Культ Аполлона выражался не только в жертвоприношениях, но и в праздниках, включавших атлетические игры, хоровые представления и танцы; Фукидид цитирует раннюю поэму, обращенную к богу Фойбосу-Аполлону:

Прежде всего, о Фойбос, твое сердце нашло наслаждение на острове Делос.

Там, в длинных одеждах, собрались ионийцы,

Идут по твоей священной дороге с женами и детьми,

Там они доставляют вам удовольствие боксом, танцами и пением,

Призывая вслух имя Твое, когда они приводят в порядок состязания.16

Культовый центр в центре Эгейского моря был очевидным местом для создания в 477 году до н. э. клятвенного объединения греческих городов, Делийской лиги; ее основной задачей было поддержание давления на персов после ухода Ксеркса. По всей видимости, именно афиняне предложили сделать Делос штаб-квартирой лиги. Это было сделано не только в знак признания святости этого места; это также отвлекало внимание от того факта, что Афины доминировали в лиге. Сначала казна находилась в афинском святилище на Делосе, но в 454 году ее перевели в Афины, поскольку к тому времени стало очевидно, что Делийская лига была инструментом афинской политики - афиняне назначали всю коллегию администраторов, которые должны были быть собраны из Ионии и островов Эгейского моря.17 Афиняне как верили в священный характер Лиги, так и использовали его в своих целях.

Демократия внутри страны и империя за рубежом редко рассматривались как несовместимые друг с другом; девизом историка сэра Джона Сили было imperium et libertas, "империя и свобода".18 Афиняне знали, зачем им нужна империя: не только для того, чтобы сдерживать персов. Были важнейшие ресурсы, к которым город должен был обращаться, чтобы обеспечить свое выживание; были места, откуда можно было получать припасы, и, что не менее важно, места, которые охраняли более длинные маршруты, ведущие к источникам снабжения. Самой важной проблемой было получение доступа к запасам зерна. Существуют некоторые разногласия по поводу того, насколько велики были Афины в V веке; хорошая оценка для конца V века - 337 000 жителей в Афинах и зависимой от них территории в Аттике.19 Всех этих людей невозможно было прокормить только за счет местных ресурсов. Несмотря на то, что местность на первый взгляд не внушает оптимизма, в некоторых районах Аттики велось интенсивное сельское хозяйство, и Аристофан описывал огромное разнообразие продуктов, которые афиняне могли купить в окрестностях: огурцы, виноград, мед, фиги, репа, даже умудрялись выращивать культуры вне сезона, так что уже нельзя было определить, какое сейчас время года.20 Но классические свидетельства указывают на то, что Аттика могла прокормить за счет собственных ресурсов около 84 000 человек - в любом случае, не более 106 000.21 Поэтому Афины импортировали зерно, чтобы прокормить себя, и большая его часть поступала из таких далеких мест, как Эвбея, Черное море (или Понтос) и Сицилия. Примерно половина зерна импортировалась; существовали грузоотправители и торговцы зерном (предсказуемо ставшие объектом критики), которые обеспечивали город продовольствием.

Ритор Исократ, писавший около 380 года до н. э., описывал клерухов - афинских колонизаторов, отправленных на подконтрольные Афинам территории, чтобы управлять поместьями, из которых они черпали свои запасы. Они были необходимы, потому что "в пропорции к числу наших граждан у нас была очень маленькая территория, но очень большая империя; мы не только обладали вдвое большим количеством военных кораблей, чем все остальные государства вместе взятые, но и были достаточно сильны, чтобы сражаться с вдвое большим их числом".22 Он подчеркивал важность Эвбеи - "мы владели ею больше, чем своей собственной страной", ведь уже в 506 году афиняне захватили земли великих семей Халкиса и разделили их между 4000 граждан, а еще через шестьдесят лет Перикл произвел дальнейшую раздачу.23 Однако в 411 году, в конце разрушительной Пелопоннесской войны, Эвбея вышла из-под контроля афинян; Фукидид заметил, что "Эвбея была для них полезнее самой Аттики", и потеря Эвбеи вызвала большую панику, чем поражение на Сицилии, которая была еще одним хорошим источником зерна.24

Распространенное предположение о том, что Черное море всегда было основным источником зерна, основано на свидетельствах IV века и более поздних.25 Ранее этого времени упоминания о черноморском зерне носят эпизодический характер, отражая те редкие годы, когда поставки в Эгейском море были недостаточными. Очевидные источники для Афин находились по всему Эгейскому морю: во Фракии, на Лемносе, в Эвбее и на Лесбосе, где земля, обрабатываемая 20 000 лесбийцев, была передана 3000 афинских бенефициариев, которые позволили части старого населения остаться в качестве своих крепостных.26 Все это говорит о систематической и хорошо организованной торговле зерном, которая была порождением афинской политики, а не просто бессистемной зависимостью от поставок, которые могли найти купцы в Эгейском море и за его пределами.27 Ее главными бенефициарами были богатые люди, получившие земли на заморских территориях (chôra) Афинской империи.28

IV

Афины не терпели инакомыслия, и, когда в 470 году наксийцы попытались освободиться, Афины ввели денежные выплаты взамен кораблей, которые ранее предоставил Наксос; затем эта практика была распространена на союзников Афин, и сохранилось несколько списков дани, которые громко говорят о том, как Афины утверждали себя в Эгейском море. Но Делийской лиге вполне соответствовала Пелопоннесская лига, объединявшая города южной Греции, в которой доминировала Спарта. Фукидид прокомментировал разницу между этими двумя лигами:

Спартанцы не заставляли своих союзников платить дань, но следили за тем, чтобы ими управляли олигархи, которые работали бы в спартанских интересах. Афины же со временем захватили флоты своих союзников (за исключением Хиоса и Лесбоса) и заставили их платить денежные взносы.29

Таким образом, Спарта работала с союзниками, а Афины утверждали свое господство над зависимыми. С другой стороны, союзники Афин были впечатлены успешным руководством, которое они обеспечивали, часто вдали от Греции - афиняне хорошо понимали, что победы за рубежом могут быть использованы для продвижения их собственной гегемонии в Эгейском море. В 466 году союзники, возглавляемые афинским полководцем Кимоном, буквально разбили в пух и прах персидский флот, насчитывавший 200 кораблей, у побережья Малой Азии, в устье реки Эвримедон. Союзники вели упорную борьбу с персами, отправив 200 своих кораблей в Египет для поддержки восстания против персидского владычества (459 г.); однако это привело к унизительному поражению. Десять лет спустя Делийская лига отправила свой флот под командованием Кимона, чтобы доставить неприятности на Кипре, где властвовали персы. Тем временем Афины издевались над соперниками и мятежниками, укрепляя свою власть над Эвбеей, а в 446 году заключили мир с самым явным конкурентом за гегемонию, Спартой. Поскольку у Спарты и Афин были разные навязчивые идеи: Афины стремились удержать свои владения в Эгейском море, а Спарта - сохранить господство на Пелопоннесе, разделить сферы их интересов было несложно. Настоящие трудности возникали, когда меньшие города втягивали Афины и Спарту в свои собственные разборки.

Начало Пелопоннесской войны можно отнести к событиям на Адриатике, в небольшом, но стратегически важном городе, основанном на краю земли иллирийцев: Эпидамносе. Это был перевалочный пункт на все более важном торговом маршруте, по которому товары доставлялись из Коринфского залива в этрусские и греческие колонии в Спине и Адрии, - маршруте, к которому Афины проявляли все больший интерес. Эпидамнос был создан коринфскими колонистами из Керкиры (Корфу); таким образом, он был внучкой Коринфа, и, как и многие греческие города, его раздирала фракционная борьба между аристократами и демократами (436-435 гг. до н. э.). Демократы, осажденные аристократами и их варварскими союзниками иллирийцами, обратились за помощью к Керкире, но керкиряне были явно не заинтересованы в этом.30 Они считали себя респектабельной морской державой со 120 кораблями (флот, уступающий по размерам афинскому), конкурирующей на море со своим городом-матерью Коринфом, отношения с которым были явно прохладными: коринфяне были убеждены, что керкиряне не проявляют должного уважения к городу-матери, а керкиряне утверждали, что "их финансовая мощь в это время ставила их вровень с самыми богатыми государствами Эллады, а их военные ресурсы превосходили ресурсы Коринфа".31 Отношения еще больше ухудшились, когда Коринф откликнулся на призыв своих внуков в Эпидамне и отправил колонистов на помощь осажденному городу.32 Так между Коринфом и Керкирой разгорелся бессмысленный конфликт из-за вмешательства коринфян в то, что, по мнению керкирян, было их водами. Керкира обратилась за помощью к Афинам: керкиряне утверждали, что Афины с их могущественным флотом могут блокировать притязания Коринфа; "Коринф", - говорили они, - "напал на нас первым, чтобы потом напасть на вас".33 Они просили включить их в афинскую сеть союзов, хотя и понимали, что по условиям прошлых договоров между Спартой и Афинами, которые стремились уравновесить Делийскую и Пелопоннесскую лиги, это может быть воспринято неправильно:

В Элладе есть три значительные военно-морские державы - Афины, Керкира и Коринф. Если Коринф овладеет нами первым и вы позволите объединить наш флот со своим, вам придется сражаться против объединенных флотов Керкиры и Пелопоннеса. Если же вы примете нас в союз, то вступите в войну как с нашими кораблями, так и со своими собственными".34

Судя по этим словам, в них чувствовался фатализм в отношении грядущей войны. В 433 году афиняне отправили корабли на помощь керкирянам, взяв курс на Сиботу, расположенную между Керкирой и греческим материком, где 150 кораблей Коринфа и его союзников столкнулись со 110 кораблями Керкиры. Основное воздействие афинского флота было психологическим: афинская эскадра прибыла в момент начала сражения, и при виде ее коринфский флот разбежался, решив, что на подходе еще более многочисленный флот, что на самом деле было не так. Спарта благоразумно держалась в стороне от этих событий.35

Фукидид интересовался войной и политикой, особенно обоснованием политических решений греческих государств во время конфликта между Афинами и Спартой. Есть загадки, которые он не раскрывает: почему афиняне, построившие империю в Эгейском море, захотели ввязаться в войну в водах к западу от Греции, в Ионическом и Адриатическом морях; и насколько значимыми были коммерческие интересы Афин, Коринфа и Керкиры при принятии решения о начале войны. Коринфяне и афиняне не были слепы к новым деловым возможностям, которые открывались в Адриатике в течение пятого века до нашей эры. Экономические соображения, несомненно, лежали в основе другого решения афинского собрания: осадить Потидею, коринфскую колонию (и афинскую союзницу) на Халкидском полуострове, недалеко от современного города Салоники; Фессалия давала доступ к некоторым зерновым землям, из которых Афины черпали свои запасы, а контроль над Фессалией определял бы и контроль над северными островами Эгейского моря, такими как Лемнос, на которых доминировали Афины. Тем временем Пелопоннесская лига столкнулась с растущим хором жалоб на Афины, даже от своих собственных союзников: Айгина, остров, лежавший между Аттикой и Пелопоннесом, роптал на присутствие афинского гарнизона, что ставило под угрозу его автономию.36 Другими словами, остальные греки наблюдали за тем, как афиняне превращают свою систему союзов в империю, и задавались вопросом, когда и где этот процесс закончится. Спартанцы решили, что должны дать отмашку; многие в Спарте глубоко не хотели вступать в войну, и когда вопрос был поставлен на голосование в спартанском собрании, сначала было неясно, кричат ли сторонники войны громче, чем те, кто выступает за умиротворение.37

На первом этапе конфликта между Афинами и Спартой, так называемой Архидамской войне (431-421 гг. до н. э.), Афины смогли продемонстрировать свое превосходство на море; в 428 г. афиняне энергично отреагировали на восстание на Лесбосе, которое началось, когда жители его столицы, Митилены, сговорились сбросить афинскую власть над островом и расширили свой флот.38 Они сообщили Спарте, что афиняне "испытывают некоторую тревогу по поводу нашего флота - вдруг он соберется в единую силу и присоединится к вам или к какой-нибудь другой державе"; однако "если вы окажете нам искреннюю поддержку, то получите государство с большим флотом (который вам больше всего нужен)".39 Пелопоннесцы сразу же приняли митиленцев в свою лигу, но это не спасло Митилену от захвата афинянами. В знаменитых или печально известных дебатах, последовавших за этим, можно обнаружить самодостаточный, исключительный вкус афинской демократии: афиняне согласились с безжалостным предложением таких генералов, как Клеон, предать смерти всех мужчин-митиленцев, а всех женщин и детей обратить в рабство. Для исполнения этого указа на Лесбос была поспешно отправлена трирема. Однако афиняне продолжали сомневаться, и для отмены приговора была отправлена вторая трирема. Она мчалась за первой, но так и не догнала ее; однако прибыла как раз вовремя, чтобы спасти население. Это и была империя; как утверждали повстанцы, афиняне постепенно лишили своих союзников независимости и перестали относиться к ним как к равным.

Пелопоннесская война привела к массовым человеческим жертвам как в результате болезней, так и в результате человеческой жестокости. Чума, возможно, бубонная, пришла в Грецию в 430 году и опустошила Афины. Морские пути Средиземноморья всегда служили средством передачи пандемий, о чем красноречиво свидетельствуют лучше задокументированные случаи чумы при Юстиниане в шестом веке нашей эры или Черной смерти в четырнадцатом веке. Патологии этой болезни, которая рассматривалась как наказание богов за человеческие грехи, уделялось не так много внимания.

В 425 году афиняне попытались перенести войну на Пелопоннес, создав базу в Пилосе, бывшей столице древнего Нестора, откуда они могли вмешиваться в поставки, направлявшиеся в Спарту.40 В результате 440 спартанских гоплитов оказались на острове Сфактерия напротив Пилоса, и некоторое время их судьба казалась связанной с будущим этой войны. Эти люди, возможно, составляли десятую часть элитной спартанской армии, поэтому их вызволение было очень важным вопросом для Спарты. Местное перемирие между спартанцами и афинским полководцем привело к сдаче Афинам спартанского флота в этих водах, около шестидесяти судов, в качестве заложников, которые должны были удерживаться до завершения переговоров между двумя сторонами. Все это, казалось бы, сулило конец самой войне; но, как только спартанские делегаты предстали перед афинским собранием, они сочли невозможным признать фактическую победу своих врагов.41 Поэтому война продолжалась, и афинский полководец Клеон удивил всех, направив отряд в Пилос и добившись капитуляции гоплитов на Сфактерии - это не было повторением Фермопил.42

Вскоре война вышла за пределы Эгейского моря и вод вокруг Керкиры. Почему афиняне открыли новый фронт в Сицилии в 427 году, остается загадкой. Фукидид считает, что афиняне надеялись предотвратить попадание сицилийского зерна в пелопоннесские города, а также что афиняне начали задумываться о том, "возможно ли им получить контроль над Сицилией".43 Привыкшие властвовать над островами, афиняне не осознавали, насколько велик этот остров и сколько соперников существует за контроль над ним: карфагеняне были одним из потенциальных врагов; сиракузяне представляли собой более непосредственную угрозу, поскольку они были дорийскими колонистами, хорошо вооруженными и имевшими большой флот, который мог поступить на службу пелопоннесской стороне.44 Древняя лояльность вышла на первый план: согласно Фукидиду, сицилийские колонисты четко делились на ионийцев, которые поддерживали афинский союз, и дорийцев, которые инстинктивно поддерживали Спарту. Леонтини, ионийская колония на востоке Сицилии, воевавшая с Сиракузами, обратилась за помощью к Афинам, и афиняне прислали двадцать кораблей; уверенность афинян в себе была подкреплена быстрыми успехами, включая освобождение Леонтини и установление афинского господства над Мессинским проливом. Сиракузы оказались слабее, чем ожидалось, и Сицилия представлялась вполне реальным завоеванием. Это было катастрофическое предположение.

На следующем этапе конфликта между Афинами и Спартой вновь возник Сицилийский вопрос. Сеть афинских союзов на Сицилии простиралась по всему острову, охватывая даже эллинизированных элимийцев на западе Сицилии. Жители Сегесты или Эгесты недавно начали строить великолепный храм, который стоит до сих пор. Они считали Афины своим защитником от Сиракуз и их союзников; когда дориец Селинус на юге напал на Сегесту, сегестанцы отправили в Афины посольство с просьбой о помощи (416/415 гг. до н. э.). Селинус (Селинунте) - еще один древний сицилийский город, чей крупный храм сохранился до наших дней. Сегестанские посланники подчеркивали, что это только начало попытки Сиракуз и дорийских греков добиться гегемонии над всем островом, что вполне правдоподобно - несколько сиракузских тиранов имели пансицилийские амбиции. Все эти аргументы подпитывали энтузиазм афинян по поводу возобновления сицилийского фронта.45 Сегеста была готова заплатить афинянам за помощь, прислав солидный подарок в шестьдесят талантов нечеканного серебра; афинских послов в Сегесту угощали золотыми и серебряными блюдами, и они увезли с собой впечатление сказочно богатого острова, приобретение которого очень хорошо послужит афинским интересам. Но сегестанцы повторно использовали свой сравнительно небольшой запас изящных тарелок, перенося их из дома в дом, когда афинские послы переходили от хозяина к хозяину.46 Однако всего этого было более чем достаточно, чтобы соблазнить жадных афинян, и собрание проголосовало за отправку шестидесяти кораблей в Сицилию; одним из командиров был Алкивиад, который был ярым сторонником сицилийской экспедиции и который позже бесстыдно переметнулся на сторону Афин, Спарты и Персии, только чтобы быть встреченным Афинами к концу войны как потенциальный спаситель города.47 Но Алкивиаду не дали шанса доказать свою состоятельность: его обвинили в причастности к странному акту святотатства - ночной порче нескольких герм, фаллических скульптур, которые были разбросаны по городу Афины. Решив, что в Афинах ему грозит большая опасность, чем в Спарте, он перешел на сторону врага.

В 415 году афиняне наконец-то начали штурм Сиракуз, которыми было трудно овладеть, поскольку город стоял на отроге, перекрывая вход в большую гавань, а к северу лежали болота, каменоломни и открытые земли, которые соперничающие стороны пытались оградить стенами - оборонительными, построенными сиракузянами, чтобы не подпустить афинян, и наступательными, построенными афинянами, чтобы сковать Сиракузы и иссякнуть их запасы. Однако эта борьба велась не в одиночку: спартанцы прислали подкрепление, а афиняне обратились за морской поддержкой к негрекам - этрускам и карфагенянам. Этруски прислали несколько кораблей, которые доказали свою состоятельность; карфагеняне же предпочли остаться в стороне, поскольку афинская гегемония на Сицилии сулила им столько же неудобств, сколько и сиракузская.48 Прибытие спартанского полководца Гилиппа с небольшим флотом и армией подорвало эти афинские инициативы, и, когда битва разгорелась, сиракузский флот прочно стоял у входа в Большую гавань и в итоге смог разбить афинский флот (включая недавно прибывшие подкрепления).49 Вскоре за этим последовали драматические победы на суше; 7 000 афинских солдат были взяты в плен и отведены в каменоломни под Сиракузами, где их оставили гнить на жаре, так что тысячи других умерли от теплового удара и недоедания. Многих отправили в рабство, хотя, по словам Плутарха, одним из путей к свободе было умение декламировать стихи Еврипида, чьими пьесами страстно восхищались сицилийские греки.50 Таким образом, сицилийская экспедиция закончилась человеческой катастрофой, столь же болезненной, как чума; она закончилась и политической катастрофой: огромная потеря престижа, ощущение, что афинской политике не хватает направления, и знание того, что самый способный афинский политик своего поколения, Алкивиад, теперь в гостях у спартанцев.

Вступив в войну за Сицилию в надежде помешать потоку зерна в Пелопоннес, Афины теперь столкнулись с кошмаром угрозы собственным зерновым перевозкам. К 411 году спартанцы пытались заключить союз с Персией, который, как они надеялись, привел бы финикийские корабли в Эгейское море. Позиция персов была неоднозначной, поскольку они также шли на переговоры с афинянами: для них было бы лучше, если бы греки воевали друг с другом до изнеможения, и тогда они могли бы взять под свой контроль все, что захотят. Так что финикийский флот, обещанный Спарте в 411 году, так и не прибыл, но пелопоннесцы использовали собственные военно-морские ресурсы для установления контроля над Геллеспонтом и разжигания восстания в стратегически важном городе Византионе. Серия морских сражений в Геллеспонте показала, что неопытность спартанцев давала афинскому флоту преимущество в морском сражении; но это были нелегкие победы для Афин, и если бы они проиграли хоть одно сражение, то, вероятно, вынуждены были бы уступить всю войну.51 В 406 году при Аргинуссае, между Хиосом и азиатским материком, афиняне одержали впечатляющую победу на море, потеряв лишь двадцать пять из 155 кораблей, но затем растратили победу, отдав под суд командующих флотом: они совершили святотатство, не сумев извлечь из моря тела утонувших афинских моряков.

Спартанцы знали, как ответить: они усиленно строили свой флот.52 Простое опустошение Аттики не принесло бы им победы; это была война, которую нужно было выиграть на море. В VI веке Спарта уже бросала вызов Поликрату Самосскому на море, и нельзя недооценивать значение флота Спарты; спартанцы сумели мобилизовать своих союзников и зависимых людей, используя гребцов-гелотов. Одним из самых успешных полководцев на последних этапах войны с Афинами был флотоводец Лисандрос или Лисандр, который считался настолько эффективным, что, когда срок его полномочий истек и он больше не мог занимать пост наварха, его назначили заместителем номинального наварха и оставили доводить дело до конца, чтобы разгромить Афины. Именно он привел войну к эффективному завершению в битве при Айгоспотамои (405 г.), где он захватил или потопил почти весь афинский флот.53 Афины запросили мира, и их империя распалась; Спарта стала эллинской имперской державой, хотя в первые годы четвертого века ей пришлось вести тяжелую борьбу на суше и на море, чтобы утвердить свое превосходство.54

Пелопоннесская война привела к превращению Эгейского моря из афинского в спартанское озеро. Однако эта война также имела жестокие последствия в Адриатике и на Сицилии. Это была война, в которой имперские амбиции фатально переплелись с экономическими вопросами, прежде всего с вопросом о том, кто будет контролировать пути поставок зерна в Афины и другие города из Сицилии, Эгейского и Черного морей. И все же к концу IV века до н. э. эпоха городов-государств подошла к концу; политическая и экономическая география восточного Средиземноморья, включая зерновые потоки, решительно изменилась после завоеваний македонского царя, одержимого идеей собственной божественности. Более того, именно на западе развернется следующая великая борьба за господство в водах Средиземноморья, так как Карфаген начал сталкиваться с все более серьезными соперниками своей региональной гегемонии. Два города на побережье Африки, Карфаген и Александрия, доминировали в политической и культурной истории Средиземноморья на протяжении следующих двух столетий.

Маяк Средиземноморья, 350 г. до н. э. - 100 г. до н. э.

I

В 333 году до н. э. Александр III, царь Македонии, к претензиям которого на греческое происхождение в Афинах относились с некоторым скептицизмом, отомстил персидским царям, которые представляли такую угрозу для Греции в прошлые века, разгромив огромную персидскую армию в битве при Иссосе, за Киликийскими воротами. Однако он не стал преследовать персидского царя Дария III в персидском сердце. Он прекрасно понимал необходимость нейтрализации персидской власти на берегах Средиземного моря и отправился на юг через Сирию и Палестину, где безжалостно захватил финикийские города, которые в прошлом снабжали Персию флотом; Тир сопротивлялся ему семь месяцев, к его ярости, даже после того, как он построил огромный мол, который навсегда соединил островной город с материком. Когда он захватил Тир, большинство его жителей были убиты, обращены в рабство или распяты.1 Он обошел Иерусалим, выбрав дорогу через Газу, поскольку его настоящей целью на этом этапе был Египет, которым персидский сатрап правил почти 200 лет, со времен Камбиза, и завоевание этой земли изменило не только Египет, но и все восточное Средиземноморье. В результате его победы Египет был повернут лицом к Средиземноморью, а не к долине Нила.2 В 331 году до н. э. он решил основать город на самом северном краю Египта, на известняковом отроге, отделенном от аллювиальных земель внутренних районов пресноводным озером, - город рядом с Египтом, а не в самом Египте, о чем свидетельствует его название в поздних латинских документах как Alexandria ad Aegyptum, "Александрия на пути в [или "рядом с"] Египет". Это ощущение, что Александрия была скорее городом Средиземноморья, чем Египта, сохранялось на протяжении более двух тысячелетий, вплоть до изгнания иностранных общин в двадцатом веке. На протяжении большей части этого периода она была величайшим городом Средиземноморья.

Мотивы Александра, безусловно, включали в себя его собственное прославление.3 Он недавно был коронован как фараон в древней столице Нижнего Египта Мемфисе, а после посещения Александрии имел беседу с богом Зевсом Аммоном; впоследствии ему нравилось думать, что он сын этого бога, а не замечательного Филиппа II Македонского, чьи завоевания в Греции заложили основу империи Александра. Он был одержим произведениями Гомера, и (согласно Плутарху) Гомер являлся ему во сне и напоминал об отрывке из "Одиссеи", в котором описывался остров Фарос у берегов Египта, обладающий прекрасной гаванью. Он понимал потенциальную важность Александрии как центра торговли, и его биограф Арриан утверждает, что принимал непосредственное участие в ее планировании: к сожалению, под рукой не было достаточно мела, чтобы нарисовать на земле очертания городских стен, поэтому один из архитекторов Александра предложил использовать вместо него ячменную муку, хотя ее пришлось брать из запасов, которые везли с собой македонские солдаты. В итоге границы города обозначили стаи птиц, привлеченные мукой.4 Как и в других новых городах Средиземноморья, улицы были проложены в виде сетки, которая в значительной степени сохранилась до наших дней, хотя широкие проспекты ранней Александрии сильно сузились, и от древнего города выше ватерлинии мало что осталось - вообще ничего от города, каким он был в конце четвертого века до нашей эры. Исключительным был его масштаб: три мили (пять километров) с запада на восток и примерно половина этой длины с севера на юг: длинный, узкий город, по форме напоминавший греческий плащ, или хламиду5.5 Его гавани занимали видное место на планах, отделенные друг от друга длинным молом, который соединял новый город с островом Фарос, о котором говорил Гомер.

Александр вскоре оставил Египет позади, с триумфом пройдя через Персию в сторону Индии, и умер в Вавилоне через восемь лет после основания Александрии, в возрасте всего тридцати двух лет.6 Его мечта о создании эллино-персидской империи, объединяющей высокие культуры двух великих народов, также умерла, и его империя была разделена между тремя соперничающими генералами - в Македонии и Греции, Сирии и на Востоке, а также в Египте. Именно династия полководцев, возглавивших Египет, воплотила в жизнь его мечту об основании великого города на краю Египта. Птолемей I Сотер ("Спаситель") взял на себя власть фараона, соединив эллинские и египетские представления о власти и управлении; статуи Птолемеев изображали их в традиционном стиле фараонов (с некоторыми уступками греческим прическам), а храмы египетским богам они строили в архаичном египетском стиле.7 Для Птолемеев стало обычным делом жениться на своих сестрах, как это издавна делали фараоны, что не понравилось грекам. Но Александрия также стала одним из самых оживленных центров возрожденной греческой культуры, которая распространилась по всему Средиземноморью. Отличительной чертой "эллинистической" культуры является то, что она не была уделом греков; эллинистические стили искусства достигли Карфагена и Этрурии, а эллинистические идеи захватили евреев, сирийцев и египтян. Эллинистическая культура часто рассматривается как демотическое унижение классической культуры древних Афин, характеризующееся яркими стилями искусства и архитектуры - своего рода древнегреческое барокко. Тем не менее именно эллинистический мир, и в частности Александрия (а не сама Эллада), породил некоторые из самых известных имен в греческой науке и культуре: математика Евклида, изобретателя Архимеда, комика Менандра, за которыми в ранний римский период последовали александрийский еврейский философ Филон и врач Гален. Александрия сыграла важнейшую роль в распространении этой новой, открытой, версии греческой культуры по всему Средиземноморью; она стала маяком средиземноморской культуры.

Особенно поразительным было сочетание инноваций и традиций в религиозной политике Птолемеев. Первые Птолемеи были людьми необычайно амбициозными, энергичными и любознательными, открытыми для многих культур и дальновидными в управлении египетской экономикой. Именно они, а не Александр Македонский, превратили Александрию в оживленный город, которым она стала. Птолемей I Сотер (ум. 283/2) и Птолемей II Филадельф (ум. 246) привлекли в Александрию смешанное население, состоявшее из греков, сирийцев, египтян и евреев. Многие из евреев прибыли в качестве верных солдат, сильно увлеченных Александром Македонским; "Александр" навсегда осталось любимым именем среди евреев. Разумеется, у них был свой особый культ, и Птолемеи не хотели вмешиваться в него; значительный район восточной Александрии, известный как Дельта, стал центром еврейской активности, и появилось первое крупное еврейское поселение на берегах Средиземного моря. Древние израильтяне были в основном сельским народом, не имевшим выхода к морю, и их теснили филистимляне и другие народы, жившие вдоль побережья. По этой причине до сих пор они не занимали заметного места в истории Средиземноморья. Но с основанием Александрии еврейские верования и культура начали медленно распространяться по Средиземноморью. Филон подчеркивал роль Моисея как законодателя и этическую ценность божественных заповедей, переданных Моисеем. Сочетание мощного этического послания со структурированной системой закона, а также интеллектуальная привлекательность монотеизма привели к тому, что в течение следующих нескольких столетий иудаизм приобретал все большее число новообращенных и сочувствующих. Позднее еврейская традиция охарактеризует эту эпоху как эпоху противостояния, часто насильственного, между эллинизмом и иудаизмом, кульминацией которого стало восстание Маккавеев против селевкидских правителей Сирии и Палестины во втором веке до нашей эры. Однако эти правители не смогли поддержать традицию уважения к иудаизму, которую так хорошо понимали их соперники Птолемеи в Египте: Селевкиды пытались подавить еврейские обряды, такие как обрезание, и принести языческие жертвы в Храме. Праздник Ханука, посвященный еврейскому восстанию, стал восприниматься как праздник решительного отказа от эллинского пути. Восстание, конечно, дало толчок антиэллинским настроениям, но сами эти настроения показывают, насколько эллинизированными стали большинство евреев - их критиковали за посещение игр и изучение греческой философии. Греческий, а не арамейский (язык евреев Палестины), был настолько распространен среди александрийских евреев, что, как мы увидим, была подготовлена греческая версия Библии. Более того, в первые два века существования Александрии греки и евреи жили бок о бок в гармонии. Евреи чтили память Птолемеев в посвятительных надписях своих многочисленных синагог, громко восхваляя династию и не уступая утверждениям языческих храмов о том, что Птолемеи были "божественными".8

Остальному населению, особенно грекам, Птолемей I предложил новый культ - бога Сараписа. Сарапис был частично египетского происхождения, представляя собой слияние бога-быка Аписа и воскресшего бога Осириса (отсюда, собственно, и название - [O]sir-apis). Но Сарапис приобрел и многие черты греческих богов: элементы Диониса, Зевса и - параллельно с атрибутами Осириса - даже Аида, бога подземного мира. Он также был связан с греческим богом врачевания Асклепием. Его часто изображали с мерой зерна на голове, что означало его связь с плодородием Египта и его растущей торговлей зерном. Таким образом, эта эклектичная фигура могла быть представлена как в греческом, так и в египетском стиле.9 Когда Птолемеи возвели большой храм Сараписа, Сарапейон или Серапей, на предполагаемой родине бога в Мемфисе, он был украшен скульптурами, которые были описаны как "чисто греческие", хотя Серапей в Александрии был окружен сфинксами в египетском стиле, несколько из которых сохранились до наших дней. Сарапис оказался популярным в Александрии: "Операция по созданию нового божества, хотя она и кажется нам странной, вероятно, не была такой в то время".10 Ведь греки не считали своих богов исключительно эллинскими и могли смириться с тем, что они проявляются в разных обличьях у разных народов. Таким образом, изобретение Сараписа стало частью процесса, в ходе которого египетские боги были адаптированы для греческих наблюдателей. Греки спрашивали не "Чем ваши боги отличаются от наших?", а "Чем ваши боги похожи на наших?". Эклектичный характер Сараписа также отражал ощущение того, что между двенадцатью олимпийскими богами не существует резких границ, и что их персонификация (например, в произведениях Гомера) была способом придать смысл огромному нагромождению божественных атрибутов, что также иногда выражалось в превращении Сараписа в старшего среди троицы греческих или египетских богов. Кульминацией этого стали более поздние попытки представить Сараписа как единого истинного Бога Вселенной, вступая в открытую конкуренцию с христианами Александрии.11

II

Вторым важным нововведением при Птолемеях I и II стало строительство великого маяка на острове Фарос; слово "фарос" сохранилось в греческом, латинском и романских языках с простым значением "маяк". Его сразу же причислили к великим чудесам света, наряду с Колоссом Родосским, о котором мы еще расскажем: оба эти памятника провозглашали славу городов, в которых они стояли, но также подчеркивали, что эта слава была в значительной степени основана на торговле. Маяк был частью ранних планов Александрии; работы над ним начались в 297 году до н. э., а строительство продолжалось до 283 года. Частично он был построен из необходимости: мели лежали близко к берегу, невидимые ночью и трудно отслеживаемые днем. Для того чтобы город мог реализовать свой потенциал в качестве центра торговли по всему Средиземноморью, необходимо было сделать подходы к Александрии более безопасными. Массивное сооружение, заказанное Птолемеями, возвышалось над волнами на 135 метров (440 футов); здание было построено на трех уровнях, самая нижняя часть квадратная, сужающаяся кверху до платформы, на которой стояла восьмиугольная башня, увенчанная круглой колоннадой, с массивной статуей Зевса на самом верху. Большие зеркала отбрасывали свет на много миль в море - по самым скромным подсчетам, на сорок миль. Как маяк освещался, остается загадкой. Несмотря на то, что части конструкции были использованы в гораздо меньшей, но впечатляющей мамлюкской крепости, построенной на этом месте в конце XV века, и несмотря на то, что значительные фрагменты маяка были обнаружены в ходе подводных раскопок, точный вид и принцип работы Фароса остаются неустановленными.

Строительство маяка и всей Александрии стало возможным только потому, что Птолемеи получили контроль над огромными ресурсами. Их достижение заключалось не только в использовании этих ресурсов, но и в их увеличении по мере того, как Александрия развивала свою торговлю. На самом деле некоторые наблюдатели настаивали на том, что богатство Александрии было получено, по крайней мере, в той же степени из египетских внутренних районов, что и из Средиземноморья: географ Страбон утверждал, что "импорт в город по каналам значительно превышает импорт по морю, так что озерная гавань была намного богаче морской", хотя он писал спустя несколько веков после золотого века Птолемеев I и II, в начале I века нашей эры.12 Город смотрел в две стороны, связывая Египет со Средиземноморьем, как никогда прежде; а связи за пределами Средиземноморья - через Красное море в Индию - обеспечили Александрии роль главного перевалочного пункта между Индийским океаном и Средиземноморьем, которую она сохраняла с небольшими перерывами на протяжении двух тысячелетий. Птолемеи обладали острым чувством того, как поддержать бодрость александрийской и египетской экономики. Они знали, что контроль над морскими путями зависит не только от Александрии. Они упорно работали над тем, чтобы подчинить себе города Финикии, ценой конфликта со своими соперниками Селевкидами. Если бы они хотели сохранить эффективный флот, им пришлось бы распространить свой политический контроль далеко от Египта, на земли, богатые древесиной: Кипр, Ливан и южную Анатолию; в равной степени, без такого флота они не смогли бы удержать эти земли.13 Началась военно-морская гонка, причем росли не только размеры египетского и сирийского флотов, но и размеры их кораблей. В IV веке обе стороны иногда могли мобилизовать более 300 кораблей, а финикийские верфи превратили кедры Ливана в значительный флот для царей Селевкидов; при Птолемее II флот из 336 военных кораблей включал 224 квадриремы, триремы и более мелкие суда, но в него также входило множество кораблей-монстров - 17 квинквиремов и еще более крупные суда, определяемые по предполагаемому количеству гребцов на каждом берегу: 5 "шестерок", 37 "семерок", 30 "девяток", 14 "одиннадцаток" и так далее до 2 больших "тридцаток". Позже Птолемей IV Филопатор (ум. 204 г.) построит "сорок", который, возможно, был огромным катамараном.14 Действительно ли эти названия отражают количество гребцов, или это просто способ указать на "еще больший размер, чем последний большой корабль", - вопрос спорный. Сорок" Птолемея IV никогда не вступал в бой и, вероятно, не был пригоден для этого; с другой стороны, он в полной мере демонстрировал богатство и великолепие греческих фараонов Египта. Его длина составляла более 130 метров, ширина - более 16 метров, а экипаж насчитывал 4 000 гребцов и более 3 000 морских пехотинцев и вспомогательных членов экипажа. Для того чтобы просто обеспечить такой корабль продовольствием и водой, потребовалась бы небольшая флотилия судов снабжения.15 Однако огромные размеры не сводились только к демонстрации. Корабельный таран II века до н. э., найденный под водой недалеко от Атлита в Израиле, имеет длину 2¼ метра и весит 465 килограммов.16

Помимо древесины для флота, Птолемеям нужно было найти источники золота, серебра, олова и железа, последним из которых Египет, как ни странно, пренебрегал в течение долгих веков, когда хетты, филистимляне, греки и карфагеняне с энтузиазмом делали оружие и орудия труда из железа. Возможно, это было связано с тем, что почва Египта после разливов Нила была настолько сговорчивой, что не было необходимости в тяжелых плугах, обутых в железо. С другой стороны, в стране существовала процветающая металлургическая промышленность, и экспорт золотых, серебряных и бронзовых изделий стал одной из сильных сторон Александрии, наряду с экспортом текстиля, керамики и - особая специализация - стекла.17 Папирус был еще одной египетской специальностью, которая пользовалась спросом в соседних странах еще в эпоху Венамуна, в XI веке до н. э.; теперь египетский папирус все шире распространялся по Средиземноморью. Одним из самых горячих рынков для этих товаров был Карфаген, который использовал птолемеевский весовой стандарт для своих монет; Карфаген был ценен для Птолемеев тем, что через него шло испанское и сардинское серебро.18 Также были тесные отношения с Родосом, который в III веке до н. э. был таким же важным центром торговли, как и Александрия. Таким образом, Александрия стала одним из главных деловых центров всего Средиземноморья; ее сила заключалась не только в выдающихся достижениях первых Птолемеев, но и в том, как она быстро интегрировалась в эллинистическую торговую сеть.

Один из управляющих царя Птолемея II, по имени Аполлоний, фигурирует в ряде папирусов из египетской пустыни. Среди них - корабельный манифест середины III века до н. э., в котором записан груз, отправленный для семьи Аполлония из Сирии в Александрию. В нем содержится множество свидетельств о разнообразии товаров, которыми торговали: орехи из Черного моря, всегда популярные на средиземноморских торговых путях; сыр из Хиоса; оливковое масло, фиги, мед, губки и шерсть. На борту также было мясо дикого кабана, оленина и козлятина. Но больше всего на борту было вина: 138 амфор и 6 полуамфор обычного вина и 5 амфор и 15 полуамфор сладкого десертного вина.19 Эта торговля тщательно и точно облагалась налогом. Птолемеи унаследовали от фараонов жесткую систему контроля над торговлей, которую они не собирались ослаблять. Корабли прибывали в определенные порты, и их грузы тщательно проверялись. Это была древняя система торгового налогообложения, которая продолжала действовать при римлянах, византийцах и арабах: адвалорные налоги, составлявшие процент от оценочной стоимости груза, иногда до 50 процентов (на вино и масло), иногда лишь треть или четверть; налоги взимались не только в портах, но и на внутренних таможенных пунктах вдоль Нила, когда товары продвигались к Александрии20 .20 Хотя это заставляло повышать цены на товары к тому времени, когда они достигали причала в Александрии, спрос на египетское зерно и другие продукты был, как правило, настолько высок, что эти товары могли найти покупателей в восточном Средиземноморье. Кроме того, александрийцы получали большие прибыли от своей роли посредников в торговле, связывающей Индийский океан со Средиземноморьем. Хотя и раньше, в Наукратисе и других местах, греческие купцы могли участвовать в этой торговле, теперь масштабы контактов значительно расширились. Золото, ладан и мирра были тремя ценными товарами, перевозимыми по Красному морю. В 270/269 году Птолемей II Филадельф вновь открыл канал, соединивший дельту Нила с озерами к западу от Синая (сейчас через него проходит Суэцкий канал), и создал морской путь в Красное море. Индийские товары стали привычными в Александрии, а Птолемеи извлекли выгоду из доступа к африканским и индийским слонам для своей армии.21 В египетском папирусе перечислены грузы судна под названием "Гермаполлон", прибывшего из Индии с 60 ящиками спикенарда, 5 тоннами общих специй и 235 тоннами слоновой кости и эбенового дерева.22 Великая средиземноморская торговля пряностями была основана, и Александрия останется ее важнейшим центром даже после открытия португальцами в конце XV века Капского пути в Индию.

Однако товаром, который стал доминировать в бизнесе Александрии, было зерно. Отчасти это было сделано для того, чтобы прокормить сам город. Были построены каналы, соединяющие озеро Мареотис, расположенное за Александрией, с дельтой Нила, так что доступ к зерну был беспрепятственным. Но Птолемеи прекрасно понимали, что на международных рынках всегда есть место для зерна; Афины могли искать поставки на Босфоре, но Родос был заинтересован в покупке египетской пшеницы для себя и своих многочисленных торговых партнеров23.23 Птолемеи оказались в исключительно выгодном положении, поскольку унаследовали режим, согласно которому большая часть земли в Египте принадлежала фараону. Поэтому они могли взимать с крестьян высокую арендную плату и требовать половину произведенной продукции, поскольку плодородие почвы после разлива Нила не делало такие требования совершенно необоснованными. Новые возможности открылись на экспортном рынке: серия вторжений кельтских и скифских племен в Причерноморье поставила под угрозу источники и пути снабжения, на которые Афины и другие греческие города полагались в плане продовольствия. Видя возможность обогатиться за счет торговли зерном, Птолемеи приложили все усилия, чтобы повысить качество и количество производимого зерна. Они также расширили посевные площади и поощряли использование железных орудий труда как способ повышения эффективности и урожайности: "столь широкое применение железа в египетском сельском хозяйстве почти равносильно революции".24 Было усовершенствовано орошение, и среди приспособлений, использовавшихся для полива земли, появился Архимедов винт, до сих пор любимый египетскими феллахами и известный в те времена как кохлиас, или "улитка".25 Персы вывели новый сорт пшеницы, превосходящий традиционные египетские сорта, и преимущества этого сорта были использованы еще при жизни Александра. На берегах напротив Александрии было значительно расширено выращивание виноградной лозы, и, по-видимому, было получено несколько хороших вин; более важным, возможно, было развитие маслобойной промышленности, поскольку до Птолемеев оливковые деревья не были широко распространены в Египте. Сделав все это, Птолемеи заложили основы нового процветания, которое продлится до византийского периода.

III

Птолемеи без труда тратили свои доходы. Прославление династии было достигнуто захватом тела Александра Македонского, когда его везли через Сирию, и его великолепным захоронением где-то в центре Александрии (охота за этим местом давно стала любимым занятием александрийцев). Но Александрия была живым городом, и ее величайшие постройки, как ни удивительно, были связаны с огромным дворцовым комплексом на северной стороне города. Там Птолемеи создали пару взаимосвязанных учреждений, которые подтвердили их глубокую преданность учености и, в то же время, их решимость, что все, что они делали, должно быть самым большим и лучшим: Мысион, или "музей", и Александрийская библиотека, где папирусы Египта были использованы для создания величайшей коллекции литературы, которую когда-либо видел мир. Идея Мысейона, святилища муз, была не нова (существовали знаменитые афинские образцы для подражания, а Птолемей I опирался на советы ученого афинянина Деметриоса Фалеронского), но масштаб этого предприятия, его долговечность и влияние были исключительными. Это был не просто культовый центр, где благородно культивировались музыка, философия и искусство. Это был Институт передовых исследований, Колледж всех душ, где ученые, в основном свободные от преподавательских обязанностей, могли полностью посвятить себя литературе, науке и философии. Согласно Страбону, здесь была даже общая комната, и члены колледжа обедали вместе; учреждение обладало фондом, и священник, назначенный королем, руководил общиной.26

Второе великое научное учреждение, Библиотека, также весьма загадочно. Она не была публичной библиотекой, хотя серьезным ученым явно предоставлялся доступ, и в ней имелись боковые комнаты, где ученые могли вести дискуссии и работать бок о бок. Ее истоки лежат в решении Птолемея I "снабдить библиотеку трудами всех народов, насколько они достойны серьезного внимания".27 Хотя и утверждается, что Мысион занимался греческим образованием, очевидно, что библиотека, во всяком случае, выходила далеко за пределы греческого мира, хотя, вероятно, большинство негреческих текстов переводилось до того, как они попадали на хранение - хроники египетских фараонов, еврейская Библия, индийские сказания. Под руководством Деметриоса Фалеронского (ок. 350 - ок. 280 гг.) и его способных преемников библиотека размещалась где-то в пределах большого дворцового комплекса Птолемеев, хотя вскоре в Серапейоне появилась "дочерняя библиотека", которая, по-видимому, была более доступной, хотя ее собрание составляло, возможно, десятую часть от собрания главной библиотеки - 42 800 папирусных свитков против 400 000 "смешанных" книг и 90 000 "несмешанных" книг в центральном хранилище.28 Некоторые из рулонов содержали несколько текстов, но более длинные произведения (о которых александрийский поэт Каллимахос знаменито сказал mega biblion, mega kakon - "большая книга, большое зло") были разделены на отдельные свитки. Однако факты свидетельствуют о том, что вопрос качества конкурировал с вопросом количества. Птолемеи были полны решимости заполучить в свои руки лучшие из возможных текстов великих авторов: они обманом заставили афинян отправить своему мастеру копии пьес Эсхила, Софокла и Еврипида для копирования, а затем сохранили их, даже если для этого пришлось пожертвовать огромным вкладом в серебре.29 Тем временем ученые Мусейона сосредоточили все свои силы на классификации и редактировании великих поэтов архаической и классической Греции, таких как Сапфо и Пиндар, пренебрегая менее известными, но очень способными классическими писателями и своими талантливыми современниками, такими как Каллимах, чьи произведения часто приходилось восстанавливать по небольшим фрагментам папируса, найденным в песках пустыни Египта.30 Таким образом, Мысион и Библиотека сыграли решающую роль в создании канона великих классических писателей и освящении архаической и классической Греции как великой эпохи литературного творчества за счет самой эллинистической Александрии.

Было бы ошибкой пренебрегать литературными произведениями птолемеевской Александрии. Каллимах из Киринеи и Аполлоний Родосский служили в штате Александрийской библиотеки, а Каллимах разработал систему каталогов для библиотеки. Но они также написали работы, имеющие непреходящее значение: Каллимах прославился своими эпиграммами, а великим вкладом Аполлония стал гомеровский эпос "Аргонавтика", повествующий о приключениях Ясона в поисках Золотого руна и его любовной связи с Медеей. Но его стиль не был пародией на Гомера: он обладал необычной способностью излагать события так, как будто он был наблюдателем, обращаясь непосредственно к аудитории, и его довольно витиеватый стиль обладает очарованием. В его описании вод Средиземного моря, через которые якобы проходил Ясон, и европейской речной системы за его пределами прослеживается влияние современных александрийских географов и этнографов, хотя он никогда не мог полностью избавиться от влияния гомеровской географии, в результате чего римские комментаторы смеялись над его ошибками.31

Александрийская библиотека была уникальной по размеру и полноте, но у нее были и конкуренты. Цари Пергама на побережье Малой Азии собрали свою собственную библиотеку; желая предотвратить ее рост, Птолемей II, как говорят, наложил эмбарго на экспорт папируса в Пергам. Но пергамские библиотекари придумали решение: использовать для письма пергамент из шкуры животного (пергаменон).32 С другой стороны, александрийская коллекция быстро росла, а затем медленно сокращалась. Износ, незаконное изъятие текстов (заимствование было запрещено) и периоды относительного запустения привели к тому, что даже когда Юлий Цезарь поджег несколько складов с книгами на набережной в Александрии - вероятно, речь шла о каком-то внебиблиотечном хранении - Александрийская библиотека уже миновала свой пик.33 Хотя ее разрушение традиционно связывают с арабским вторжением в 642 году н. э., общепризнанно, что к тому времени уже мало что можно было уничтожить, и, к сожалению, ни одного оригинального материала из этой великой библиотеки сейчас не сохранилось.34

Самым ярким доказательством того, что Птолемеи не были закрыты для мудрости других народов, является часто повторяющееся сообщение античных авторов о том, что Птолемей II заказал перевод еврейской Библии.35 Известная история рассказывает о том, как семьдесят два мудрых еврея были посланы в Александрию первосвященником в Иерусалиме, размещены в семидесяти двух кабинетах и получили приказ перевести Пятикнижие в изоляции друг от друга. В результате они получили семьдесят два одинаковых перевода - "Септуагинту", или "Семьдесят".36 На самом деле Септуагинта создавалась постепенно, в течение нескольких десятилетий, и она удовлетворяла потребности не только любопытных Птолемеев и их ученых, но и александрийских евреев, которые все больше и больше говорили по-гречески; неясно даже, владел ли великий философ Филон ивритом. Интересно, что Септуагинта была основана на еврейском тексте, который в нескольких местах отличался от стандартного, "масоретского" текста еврейской Библии, сохраненного евреями, и включал апокрифический материал, отброшенный в еврейскую Библию. Некоторые из этих материалов, например, книга, известная как "Премудрость Соломона", обнаруживает сильное влияние эллинистической философии - еще одно доказательство того, что евреи Александрии не были изолированы от эллинистической культуры, а встретили ее с энтузиазмом. Септуагинта была одним из великих вкладов Александрии в культурную историю Средиземноморья, принятая христианами Константинополя в качестве текста Ветхого Завета; действительно, византийское христианство сохранило гораздо больше александрийской еврейской культуры, чем сами евреи, включая объемные работы Филона.

Было бы легко составить каталог выдающихся греческих ученых, учившихся в Александрии времен Птолемеев. Некоторые из самых влиятельных из них являются и самыми туманными: был ли Евклид человеком или комитетом математиков? В III веке библиотекарем Александрии был Эратосфен, который с удивительной точностью вычислил диаметр Земли; другим ученым-новатором был Аристарх, который сделал вывод, что Земля вращается вокруг Солнца, хотя его не воспринимали всерьез, и его влияние еще больше ослабло в римский период, когда другой александриец, Клавдий Птолемей, опубликовал свое собственное очень влиятельное описание Земли, в котором она оставалась в центре Вселенной. В Александрии существовала яркая медицинская традиция; понимание человеческого тела было расширено благодаря практике не только вскрытия, но и препарирования осужденных заключенных еще при жизни. Архимед, вероятно, провел в Египте лишь относительно небольшую часть своей долгой жизни (287-212 гг. до н. э.), но он поддерживал контакты с александрийскими математиками, такими как Эратосфен.37 Его карьера служит напоминанием о том, что двор Птолемеев был увлечен изобретательными машинами. Одна из них была найдена на дне Средиземного моря у острова Антикитера и, судя по всему, представляет собой механическую модель Вселенной.38 Александрийская наука представляла не только местный интерес. Открытия и изобретения многих из этих деятелей имели непреходящее значение и служат еще одним доказательством огромной жизнеспособности эллинистической культуры, столицей которой стала Александрия.

IV

Александрию нельзя рассматривать изолированно. Ее коммерческий успех зависел от связей с восточным Средиземноморьем, по крайней мере, с Карфагеном. В восточном Средиземноморье было еще одно место, которое также заполнило вакуум, образовавшийся после упадка Афин как великой морской и торговой державы: Родос, чья островная аристократия греческого происхождения сумела сохранить свою независимость от конкурентов, несмотря на то, что мир за его пределами быстро делили между собой македонские полководцы. Родосцы успешно сопротивлялись попытке селевкидского царя Деметрия захватить их остров в 305 году; он привел 40 000 человек из Сирии и в течение года преследовал Родос, но в конце концов их решимость заставила его отступить - это была первая из серии знаменитых осад Родоса. В честь этой победы была воздвигнута гигантская статуя бога солнца Гелиоса, овладевшего гаванью Родоса, - знаменитый Колосс, строительство которого было завершено около 280 года до н.э. Родосцам даже удалось создать свою собственную территорию на восточных островах Эгейского моря и на побережье Малой Азии, которая стала важным источником товаров и рабочей силы.39 Они испытывали большую потребность в рабочей силе, потому что пускали в ход большие флоты и тратили много сил на очистку морей от пиратов, появление которых было неизбежным следствием упадка афинской морской мощи. В 206-203 гг. до н. э. родосцы прилагали все усилия для подавления пиратов, базировавшихся на Крите.40 Родосцы придерживались принципа, что ни одна держава не должна доминировать в морях, где они плавали; они стремились сохранить баланс между конкурирующими силами. Поэтому, хотя они поддерживали тесные торговые и политические связи с птолемеевским Египтом, они были готовы поддержать Селевкидов, если египетский флот угрожал доминировать в восточном Средиземноморье. Все это было достигнуто без попыток построить нелепо огромные корабли, любимые Птолемеями и Селевкидами. Одним из любимых родосских кораблей была трирема - адаптируемая версия триремы, которая могла одновременно использовать силу паруса и весла, что делало эти корабли идеальными для преследования пиратов; родосцы также использовали ранний вид греческого огня - горючие ракеты, бросаемые с шестов на палубы вражеских кораблей.41

Хотя Птолемеи создали такой внушительный военный флот, в торговом обороте Александрии доминировали корабли Родоса, которые могли достичь Египта всего за три или четыре дня, если ветер был попутным, и даже зимой обратный транспорт на Родос был в движении, хотя и гораздо более медленном.42 Диодор писал: "Родосцы получали большую часть своих доходов от купцов, плававших в Египет"; он добавил: "Можно даже сказать, что их город поддерживался этим царством".43 Именно родосцы перевозили большую часть египетского зерна, отправляемого на север, и именно с Родоса в Египет поступало большое количество вина, поскольку родосцы развели обширные виноградники по всему своему острову; вещественные доказательства этой торговли сохранились в виде клейменых ручек более 100 000 родосских амфор, обнаруженных в Александрии и ее окрестностях.44 Эти кувшины для вина также можно найти в Эгейском море, в Черном море и на западе, в Карфагене и Сицилии. Древние источники дают оценку годовой стоимости родосской торговли около 200 г. до н. э.: 50 000 000 драхм, исходя из двухпроцентного налога, который взимался с входящих и исходящих товаров и приносил 1 000 000 драхм в год.45 Сеть родосских банкиров существовала по всему восточному и центральному Средиземноморью; они предоставляли кредиты, подпитывая торговые сети Средиземноморья. Весовой стандарт родосской чеканки был принят городами и островами Эгейского моря. Все это вызывало скорее благодарность, чем враждебность: когда Родос был разрушен землетрясением в 227 или 226 году до н. э., предложения о помощи поступили от правителей Сицилии, Египта, Малой Азии и Сирии.

Другим важным центром торговли и банковского дела в эллинистическом мире был Делос, который родосцы поначалу использовали в качестве расчетного центра для своей региональной торговли.46 Начиная с 168 г. до н. э. римляне, неосмотрительно воевавшие с македонским царем в тупике, начали вмешиваться в торговые сети Эгейского моря. Они стали относиться к родосцам не как к союзникам (и ценным торговым партнерам), а как к сателлитам, ожидая, что Родос поставит свой флот на службу Риму в его конфликте с македонскими царями. В ответ на отсутствие энтузиазма со стороны родосцев римский сенат предложил более покорному союзнику, Афинам, взять Делос под свой контроль на двух условиях: туземное население должно быть изгнано, а остров должен функционировать как свободный порт. Делос был заново заселен торговым сообществом, в том числе многими южными италийцами, которые обеспечивали поддержание и укрепление связей с западом; население острова выросло до 30 000 человек примерно в 100 г. до н. э. Бизнес был перетянут с Родоса, который переживал резкий упадок; говорят, что коммерческий доход Родоса быстро упал до 15 000 драхм. Делийские успехи в торговле укрепили и без того прочную репутацию святилища. В ходе раскопок на Делосе были обнаружены большие торговые площади, которые не были укреплены, поскольку были защищены святыней острова. Здесь было несколько агораев, или рыночных площадей для италийских купцов, где были не только колоннады, портики, магазины и офисы, но и святилища, посвященные богам, которым отдавали предпочтение торговцы, например, Посейдону, владыке моря, или Гермесу, богу-посланнику. Итальянцы поощряли торговлю духами и благовониями, а через Сирию были установлены косвенные связи с набатейскими торговыми путями, которые проникали к источникам ладана и мирры в Аравии. Здесь также велась оживленная торговля рабами, жертвами пиратства, которое стало более опасным к концу II века, когда на востоке вновь появились киликийские пираты (что, несомненно, стало отражением упадка Родоса, который так эффективно охранял воды у берегов Анатолии). В римские времена Делос описывали как "величайший эмпорий на всей земле".47

Хотя его состояние в определенной степени было основано на несчастье Родоса, успех Делоса является еще одним доказательством того, как в течение III-II веков до н. э. восточно-средиземноморские сети торговли и бизнеса становились все более интегрированными в целостную, хорошо управляемую систему, сначала под гегемонией Родоса, а затем Делоса. Делос привлек новых партнеров, расширив сеть за счет купцов Путеоли в Неаполитанском заливе. Эллинистический мир был политически раздроблен на три основные части - Грецию, Сирию и Египет, - и все же начала формироваться единая сфера торговли. Одного элемента не хватало: великий город Карфаген исчез с карты в середине второго века до нашей эры. Теперь необходимо вернуться в прошлое и изучить, как это произошло, и каким образом захолустный Рим стал доминировать даже в греческих водах до 100 года до нашей эры.

"Карфаген должен быть разрушен", 400 г. до н. э. - 146 г. до н. э.

I

В то время как война между Афинами и Спартой за контроль над Эгейским морем достигла своего пика, другие конфликты, расположенные дальше на западе, вовлекали греческие города в борьбу за жизнь. Карфаген был такой же значительной морской державой в своем секторе Средиземноморья, как и Афины на востоке. В 415 году карфагеняне спокойно наблюдали за тем, как афиняне атакуют Сиракузы. Они видели, что греки разделены между собой и слишком заняты разборками, чтобы обратить свое внимание на финикийские торговые станции на Сицилии. С их точки зрения, любое ослабление греческой власти на Сицилии можно было только приветствовать. С другой стороны, уничтожение афинских войск создало новую проблему, на которую они быстро отреагировали. Уже не в первый раз сиракузяне угрожали доминировать на острове. Однако настоящими нарушителями спокойствия вновь оказались элимские жители Сегесты, которые, не удовлетворившись хаосом, который они устроили, призвав афинян, теперь обратились к Карфагену за помощью против своих старых соперников, греков Селинуса. У карфагенян были веские причины поддерживать Сегесту. Она находилась в районе, усеянном пунийскими, то есть финикийскими, колониями, в частности Панормосом (Палермо) и Мотией. Когда в 410 году сегестанцы предложили стать зависимыми от Карфагена в обмен на защиту, карфагенское собрание поняло, что пришло время укрепить позиции своего города на западе Сицилии.1 Обращение сегестанцев стало решающим моментом в превращении Карфагена из рыхлой конфедерации союзников и торговых станций в карфагенскую империю, включавшую в число своих подданных не только финикийцев, но и подвластные народы - "ливийцев", как называли берберов Северной Африки греческие писатели, элимийцев, сикелов и сиканов на Сицилии, не говоря уже о сардах и иберийцах.

Среди карфагенской элиты действовали и другие, личные факторы, ведь в это время город контролировался группой могущественных династий, которые доминировали в сенате. Выдающийся карфагенянин с общим именем Ганнибал, как говорят, воспылал страстной ненавистью ко всем грекам после того, как его дед Гамилькар был убит в битве с сиракузской армией при Гимере в 480 году до нашей эры. Легкая победа в 410 году, одержанная Ганнибалом, изгнала селинунтийцев с территории Сегестана, а затем последовало второе массированное вторжение в 409 году, в котором участвовали войска из Южной Италии, Северной Африки, Греции и Иберии. Ксенофонт в своем несколько неубедительном продолжении Фукидида утверждал, что Ганнибал привел с собой 100 000 человек, что, возможно, вдвое больше реальной цифры.2 С помощью сложных осадных машин, созданных по образцу тех, что были знакомы финикийцам на Ближнем Востоке, стены Селинуса были прорваны всего за девять дней. Жители заплатили страшную цену за свое сопротивление: 16 000 селинунтийцев были преданы мечу, а 5 000 уведены в рабство. За этим последовало разграбление Гимеры, где 3000 пленных мужчин были принесены в жертву тени деда Ганнибала на том месте, где он был убит в 480 году.3 Карфагеняне не просто пришли в ярость. Теперь они были намерены установить надежное господство над большей частью Сицилии за счет Сиракуз. Однако это не была "этническая" война финикийцев против греков: карфагеняне отправили посольство в Афины, и афиняне, находившиеся на завершающей стадии войны со Спартой, проявили благосклонность к карфагенянам, поскольку искали любых союзников, которых могли найти.4 Афины и Карфаген могли также надеяться на выгоду от взаимной торговли, как только в греческом мире установится мир.

Затем в 407 году карфагеняне высадили 120 000 солдат на 120 триремах, если верить невероятной цифре Ксенофонта, и вторглись в западную Сицилию; даже с такими большими силами потребовалось семь месяцев, чтобы голодом принудить Акрагас к капитуляции. В городе были разграблены прекрасные произведения искусства, в том числе медный бык, внутри которого тиран шестого века Акрагас, как говорят, зажаривал свои жертвы.5 Эти приобретения изменили вкус карфагенян в сторону греческого стиля; безусловно, к третьему веку греческое искусство и архитектура прочно закрепились в Карфагене. Западная Сицилия теперь находилась под его непосредственным контролем, и Карфаген стал смотреть на восток, на Гелу на южном побережье, которая открывала дорогу на Сиракузы. Геланцы бежали. Видя одно поражение за другим греков, сиракузяне поспешили заключить мир, и карфагеняне, тратившие огромные средства на свою армию и флот, были готовы согласиться на достаточно щедрые условия. Западные и юго-восточные сицилийские завоевания должны были остаться под их контролем, но греческому населению предлагалось вернуться, а восточный фланг Сицилии с греческим и сикельским населением оставался независимым от Карфагена, который достиг своих главных целей.

Одной из жертв конфликта стала демократия. Сиракузы снова оказались под властью долгоживущего тирана Дионисия I (ум. 367 г.), первого из династии, которую очень боялись. Рассказывают историю об одном сицилийском тиране, который знал, что его ненавидят, и поэтому был поражен, обнаружив, что в одном из городских храмов старая женщина регулярно возносит молитвы за его безопасность. Он вызвал ее и спросил, почему она так поступает. Она бесстрашно ответила, что считает его ужасным деспотом. Но она вспомнила тирана времен своей далекой юности; он был ужасен, но его сменил кто-то еще хуже, а после него пришел кто-то еще хуже. Поэтому она молилась за жизнь этого тирана, зная, что, если он умрет, ему на смену придет кто-то невообразимо жестокий. Тиран был так впечатлен ее честным ответом, что подарил ей мешок золота. Эти тираны полагались на грубую силу и не претендовали на роль конституционных монархов. Но они также были людьми со вкусом и культурой; предыдущее поколение сицилийских тиранов заслужило похвалу поэта Пиндара, а новое поколение культивировало философов, таких как Платон, который посетил Сиракузы в 388 или 387 году и, как говорят, возвращался несколько раз, надеясь направить преемников Дионисия I к политике, правильно основанной на платоновских принципах.6 Хотя большая часть замечательной переписки между Платоном и сиракузскими правителями сегодня не считается позднейшей выдумкой, история о связях Платона с сиракузским двором служит напоминанием о том, что в этот период не только греческие товары, но и греческие идеи путешествовали по Средиземноморью.

Именно Дионисий I заключил мир с Карфагеном, но именно Дионисий возобновил конфликт с Карфагеном в 398 году, захватив призовое владение финикийцев на западе Сицилии, Мотию. Жители были истреблены, даже женщин и детей не пощадили для невольничьих рынков; жившие там греческие торговцы были распяты как предатели.7 На этом история Мотии закончилась, но она стала началом ожесточенного конфликта, в результате которого в 396 году в гавань Сиракуз вошел огромный карфагенский флот. И снова над городом нависла угроза разрушения; снова сиракузяне воспользовались преимуществом расположения своего порта, чтобы уничтожить вражеский флот и одновременно атаковать сухопутные войска противника. Карфагенский полководец Гимилько, предчувствуя поражение, заключил тайную сделку с Дионисием и эвакуировал столько местных карфагенских солдат, сколько смог, бросив своих иберийских, сикельских и ливийских союзников. Волосатые иберийцы, профессиональные наемники, были влиты в сиракузские вооруженные силы. Еще серьезнее были волнения в карфагенских владениях в Северной Африке, и некоторое время казалось, что Карфаген будет ошеломлен массой рабов и повстанцев, собравшихся в Тунисе, расположенном неподалеку от самого Карфагена. Повстанцы рассеялись, но Карфаген пережил политическое землетрясение. Единственным выходом было уступить греческие города, завоеванные по предыдущему договору, тирану Сиракуз, хотя унижение не было полным: пунические поселения оставались под контролем карфагенян. Дионисий отвлекал себя амбициозными набегами в других частях Средиземноморья - в 384 году он совершил набег на Пиргой, порт этрусской Каэры, унеся с собой огромное сокровище стоимостью 1500 талантов, что позволило бы оплатить значительную армию. Вероятно, он нуждался в престиже, ведь его посланников на Олимпийских играх в том году высмеяли как представителей тирана, не лучшего, чем персидский царь. Он стремился не к созданию Сиракузской империи, а к безжалостному установлению своей личной власти, что молчаливо признавали афиняне, обращаясь к нему как к "архонту [правителю] Сицилии".8 Он намеревался возобновить борьбу за контроль над всей Сицилией, и серия конфликтов между Сиракузами и Карфагеном в 375 году завершилась гибелью карфагенской армии численностью 15 000 человек - две трети погибли, одна треть попала в рабство. Карфаген отскочил назад, победив Дионисия и уничтожив 14 000 сиракузских солдат. В итоге Карфаген сохранил контроль над западной частью Сицилии, которой он долгое время управлял, и даже вернул себе право собственности на некоторые греческие города, захваченные Ганнибалом.

II

Несмотря на враждебность, которой были отмечены отношения карфагенян с Сиракузами, результатом этих войн стала более тесная связь Карфагена с греческим миром. Теперь город был полностью оторван от Финикии; сомнительно, насколько важна была торговля с Тиром и Сидоном для Карфагена конца IV века по сравнению с возобновившимися интенсивными контактами между Карфагеном и греческими городами Эллады, Сицилии и Италии. Карфагенский бог Мелькарт отождествлялся с Гераклом. Карфагеняне были убеждены, что оскорбили Деметру, разграбив один из ее храмов на Сицилии, поэтому они перенесли ее культ в Карфаген, даже попытались проводить храмовые ритуалы в соответствии с греческой литургией с помощью греческих жителей.9 карфагенян выучили греческий - в какой-то момент, когда отношения были особенно плохими, им запретили изучать этот язык и говорить на нем, что является самым надежным доказательством того, что греческий стал вторым языком местной элиты. Эта элита активно эксплуатировала плодородное побережье Северной Африки, часто владея процветающими поместьями на некотором расстоянии, изобилующими зерном, фруктами и вином. Небольшие города, основанные финикийцами вдоль африканского побережья, теперь были подвластными городами. Участились междоусобные браки с местным населением, в том числе с ведущими семьями Карфагена, которые иногда имели родственные связи с местными берберскими королями или, более того, с видными греками на Сицилии. Карфаген превратился в космополитический город с населением около 200 000 человек, с обширными пригородами, торговыми и военно-морскими портами.

На протяжении всего четвертого века карфагеняне внимательно следили за Сиракузами. Они боролись за контроль над морями между Африкой и Сицилией, а также над островом. Ценность проливов стала очевидной в 344-343 годах, когда коринфский адмирал Тимолеон стал спасителем Сиракуз. Его слава основывалась на том, что он организовал заговор с целью убийства своего брата за то, что тот сделал себя тираном Коринфа. Плутарх сообщает, что Тимолеон закрыл лицо руками и плакал, пока двое его соучастников убивали брата10.10 Поэтому Тимолеон казался идеальным союзником для недовольных сиракузских вельмож, выступавших против безжалостной политики династии Дионисиев. Поскольку Коринф изначально основал Сиракузы, сохранялось ощущение, что именно к Коринфу следует обращаться за помощью, хотя он уже не был одним из политических и экономических лидеров греческого мира и мог предоставить лишь небольшой флот. Карфаген послал корабли, чтобы блокировать прибытие Тимолеона, который сумел найти проход, и Карфаген оказался втянут в новую разрушительную войну: 3 000 карфагенян погибли в битве на западе Сицилии в 341 году, а карфагенский полководец Гасдрубал был распят по возвращении домой - стандартное наказание за некомпетентность на поле боя. Карфаген не потерял свои западные сицилийские земли, но Тимолеон утвердился в качестве ведущей фигуры на острове, способствуя созданию почти в каждом греческом городе системы аристократического правления. Тираны на пару десятилетий вышли из моды; что еще важнее, сицилийские греки, похоже, поняли необходимость работать сообща.11

Ко времени Плутарха, умершего в 120 г. н. э., Тимолеон слыл героем и любимцем богов, который "перерезал нервы тирании" и освободил Сицилию от власти пунийских варваров. На самом деле Тимолеон мало чем отличался от предшествующих ему тиранов. Он захватил власть с помощью наемников и, подавляя мелких тиранов по всему острову, утверждал давно оспариваемое главенство Сиракуз. Одним из его достоинств было то, что у него хватило здравого смысла уйти с поста в преклонном возрасте, страдающего от катаракты и почитаемого сиракузским народом. Другой положительной чертой было то, что он руководил периодом экономического подъема на большей части Сицилии. Города были отстроены, в том числе и те, которые были разрушены во время карфагенских войн: Возродились Акрагас и Гела; не менее значительным был рост и процветание небольших центров греческих поселений. Скорнавачче на юго-востоке Сицилии - это место небольшого греческого города, который был разрушен нападением сикелов в 405 году; теперь он стал центром керамической промышленности.12 В этом возрождении участвовали как новые поселенцы, так и старое сикуло-греческое население. Тимолеон, возможно, привез до 60 000 переселенцев из самой Греции и из греческих городов южной Италии. В конце IV века торговля зерном между Сицилией и Афинами стала все более регулярной; судя по большому количеству коринфских монет того же периода, найденных на Сицилии, особенно интенсивными были торговые контакты через Ионическое море в Коринф, через который сицилийские сельскохозяйственные товары поступали в Грецию.13 Было бы ошибкой приписывать это новое процветание исключительно усилиям Тимолеона. В IV веке произошло более широкое оживление торговли в центральном Средиземноморье. Чума, вспыхнувшая во время Пелопоннесской войны, стала менее свирепой, и население оживилось. Наступили достаточно продолжительные периоды мира, чтобы Карфаген, а также греческие города Сицилии смогли восстановить торговые контакты на востоке и западе. Карфаген поддерживал торговые связи с Афинами и наилучшим образом использовал свои связи с Испанией.

Последний крупный конфликт между Карфагеном и Сиракузами разразился в 311 году. Гамилькар, карфагенский полководец в западной Сицилии, столкнулся с грозным противником в лице Агатокла, которому удалось опрокинуть конституцию Тимолеона и утвердиться в качестве тирана Сиракуз. Агатокл, как и его предшественники, стремился подчинить всю или большую часть Сицилии сиракузцам. Гамилькар считал, что интересам Карфагена будет отвечать понимание того, что Сиракузы могут доминировать над восточной и центральной Сицилией; карфагеняне же были обеспокоены тем, что Агатокл проявляет нездоровый интерес к Акрагасу, который находился недалеко от их собственных поселений на западе Сицилии. В 311 году Агатокл с большой армией направился к Акрагасу, но прибыл карфагенский флот из пятидесяти или шестидесяти кораблей, и Агатокл был отброшен. В следующем году Гамилькар высадил 14 000 человек (только один из семи был гражданином Карфагена). Он пронесся по Сицилии, поддерживаемый местными силами, возмущенными амбициями Агатокла. Сиракузский тиран понял, что перестарался и проиграл войну на Сицилии. Его владения теперь ограничивались только Сиракузами. Но у него также были деньги и войска: 3 000 греческих наемников и еще 3 000 этрусских, самнитских и кельтских наемников, переманенных из Италии. Добавив к ним еще 8 000 человек, набранных на месте, он снарядил флот из шестидесяти боевых кораблей, и в августе 310 года флот направился через карфагенскую военно-морскую баррикаду к побережью близ Карфагена. Проявив незаурядную храбрость, Агатокл высадил своих людей, сжег корабли (поскольку для их охраны не хватало людей) и направил свои силы к самому Карфагену, разбив лагерь неподалеку, на месте Туниса.14 Это означало, что Карфаген находился в осаде у сиракузян, а Сиракузы - у карфагенян.

Карфаген с его легким выходом к морю невозможно было захватить без мощных военно-морских сил, поэтому даже завоевание Агатоклами североафриканского побережья не обеспечило сдачу Карфагена. Тем не менее, потеря богатых полей и садов должна была сильно ранить город. Как только Агатокл высадился и начал сухопутную атаку на карфагенян, его ливийские союзники дезертировали - возможно, 10 000 человек - и 3 000 его италийских и греческих наемников были убиты в бою. Агатокл, как хорошо сказано, "не был Александром ни по гению, ни по ресурсам".15 Он, по крайней мере, понимал, что теперь должен заключить мир, и, что вполне предсказуемо, карта Сицилии вернулась к своему прежнему виду: Карфаген правил западной частью, а греки сохранили контроль над востоком и центром.16 Удивительно, но это поражение не ознаменовало конец Агатокла. Он утвердил свою власть как "царь Сицилии", приняв этот новый титул в подражание греческим царям, которые, начиная с Филиппа и Александра Македонского, утвердились в качестве правителей восточного Средиземноморья. Теперь он направил свои имперские амбиции в другое место, в основном на Адриатику, заключив брачный союз с Пирром Эпейским, двоюродным братом Александра Македонского и полководцем сопоставимых талантов, и с Птолемеями в Египте. Он взял под контроль острова Керкира и Леукас в Ионическом море и распространил свое господство на южную Италию, куда дважды вторгался. Однако он не оставил очевидного наследия: ему не удалось основать династию, как он надеялся, а его морская империя не пережила его убийства в 289 году до н. э.17

Настоящим наследием Агатокла стало дальнейшее выживание и процветание его злейшего врага, Карфагена. Римляне попросили продлить торговый договор с Карфагеном, впервые подписанный в 509 году до н.э. Если в 509 году карфагеняне могли видеть в римлянах лишь малополезных соседей своих этрусских друзей, то теперь они имели дело со значительной державой в Италии, которая в течение нескольких поколений попытается полностью вытеснить Карфаген с Сицилии. Чтобы понять эти события, необходимо еще раз вернуться в прошлое.

III

Выдающееся положение Рима на Итальянском полуострове к 300 году до н. э. было результатом сухопутных войн; Рим не стремился стать морской державой, и договоры с Карфагеном, возобновленные в 348 году до н. э., свидетельствуют о том, что те римляне, которые пересекали моря, путешествовали как купцы, а не как военные люди. Эти договоры гарантировали, что они не забредут в районы, которые находились в сфере влияния карфагенян, в частности в Сицилию, хотя во времена сильного голода, например в 493 году, зерно доставлялось из Сицилии в Рим.18 Главной заботой первых римлян был разгром соседних народов, таких как вольски, которые просачивались с Аппенин в надежде заселить обширные пространства Лациума к югу от Рима. В 390 году до н. э. римляне также столкнулись с серьезной угрозой со стороны галльских захватчиков, от которых, как известно, их спасли ночью гогочущие гуси. Отношения с этрусками, с культурой которых они имели много общего, были гораздо сложнее, но полное разрушение одного из крупнейших этрусских городов, Вейи, в 396 году до н. э. ознаменовало первый этап в подчинении южных этрусских земель.19 После падения Вейи, находившейся в нескольких минутах ходьбы от Рима, этрусские города не были разрушены, а наоборот, оказались втянуты в римскую сеть; богатая Каэра стала зависимым союзником после поражения в 253 году и потеряла контроль над частью своего побережья, которое включало порт Пиргой, где в прошлые времена собирались и селились греческие и карфагенские торговцы. Поэтому неслучайно, что в течение нескольких десятилетий после начала экспансии вдоль побережья южной Этрурии римляне смогли задействовать огромный флот и разгромить карфагенские флотилии в водах у Сицилии. Помимо приобретения прибрежных станций в Этрурии, римляне начали развивать свой собственный порт в Остии, хотя его первоначальная функция заключалась в том, чтобы направлять товары из греческой Италии и Этрурии в Тибр и снабжать ими Рим.20

Торговое судоходство появлялось и исчезало, но римский военный флот, похоже, возник в полном вооружении практически из ничего. Римляне пассивно реагировали на угрозы с моря: в 338 году до н. э. вольскианские пираты из Антиума (Анцио) на латинском побережье совершили набег на устье Тибра, но были отбиты, и римляне увезли домой в качестве трофеев ростры или "клювы" уничтоженных ими кораблей. Эти ростры были выставлены на помосте для выступлений на Римском форуме, что объясняет дальнейшее использование термина "рострум" для обозначения платформы для ораторов.21 Несколько лет спустя, около 320 г. до н. э., договор с южноитальянским городом Тарасом, основанным спартанскими колонистами, предусматривал, что римские корабли не должны заходить в Тарантский залив, тем самым определяя тарантинскую сферу влияния и защищая торговые интересы города, который стал доминирующим греческим городом в Южной Италии и лидером "Италийской лиги" городов.22 Хотя можно было бы ожидать, что договор будет означать дружбу, более вероятным объяснением этого соглашения является то, что римские сухопутные кампании против самнитов и других врагов приближали армии Рима все ближе и ближе к греческим городам; поэтому необходимо было нанести линии на карту. В договорах, контрактах и других юридических документах часто упоминаются возможности, которые не являются непосредственными или даже реальными, и до сих пор нет доказательств того, что Рим стремился вооружить большие флоты, хотя в 311 году duumviri navales или "два флотоводца" были назначены для создания classis или "флота" и обеспечения его ремонта.23 Но этот флот, скорее всего, был небольшим.

Самнитская война оттягивала римские войска все дальше и дальше на юг, поскольку они пытались обойти крупные и энергичные самнитские армии. Когда десять кораблей под римским командованием вошли в Тарантский залив в 282 году до н. э., на них напали греки Тараса, и римляне потеряли половину своей флотилии; не успокоившись, они разместили гарнизон в городе Туриои (Турии), который также находился в Тарантском заливе и который обратился к Риму за помощью против набегов жителей луканской глубинки. Тарас выступил против Рима не потому, что опасался за свой контроль над морем, ведь десять кораблей не могли сравниться с сотнями греческих приморских городов; реальная угроза заключалась в том, что римское присутствие на суше распутает Италийскую лигу и настроит один греческий город в южной Италии против другого.24 Страх перед Римом заставил тарентинцев обратиться за помощью к Пирру из Эпейроса; он утверждал, что происходит от Ахилла, поэтому в его кампании против Рима, который к этому моменту хвалился тем, что его основали потомки троянца Энея, были отголоски Троянской войны. Видел ли Пирр себя будущим хозяином Средиземноморья, создающим западную империю, столь же обширную, как та, которую его двоюродный брат Александр ненадолго создал на Востоке, сомнительно; возможно, он просто жаждал платы, которую западные греки были готовы предложить такой грозной наемной армии, организованной в фаланги и оснащенной слонами. Как и опасались тарентинцы, южноиталийские города решили присоединиться как к Риму, так и к Пирру, а когда Пирр продвинулся в Италии, некоторые из тех городов, которые раньше поддерживали Рим, теперь оппортунистически изменили свое мнение. Пирр доминировал в делах южной и центральной Италии с 280 по 275 год; его пирровы победы принесли ему мало пользы, и через несколько лет после его отставки Рим взял власть в Тарасе. Греческие города на юге Италии продолжали вести свои собственные дела, изредка кивая в сторону Рима (например, специальным выпуском монет с изображением богини Ромы).25 У римлян не было ни желания, ни возможности контролировать города глубокого юга, пока они считали себя сухопутной державой, укоренившейся в Лациуме. Они основали несколько поселений: Паэстум к югу от Неаполя, Коза в Этрурии и Ариминум (Римини) - прибрежные станции, предназначенные для защиты сухопутных и морских коммуникаций вдоль берегов Италии, но основной упор делался на оборону внутренних районов, например, окраин страны самнитов, которые должны были быть укрощены новой колонией Беневентум (Беневенто).26

Пунические войны вытащили Рим из его итальянской скорлупы. Карфаген присоединился к войне против Пирра и одержал великую морскую победу в 276 году до н. э., потопив две трети его флота, насчитывавшего более 100 кораблей.27 Первая Пуническая война велась на Сицилии и в Африке и впервые распространила римское влияние на открытое море; Вторая Пуническая война (в которой преобладали сухопутные кампании) привлекла римлян к Испании, хотя главным театром действий была сама Италия после вторжения Ганнибала через Альпы; короткая Третья Пуническая война еще глубже вовлекла Рим в африканские дела и завершилась разрушением Карфагена в 146 году до н.э. Что любопытно, так это отсутствие, по крайней мере на начальном этапе, четких римских намерений. Римляне не стремились покончить с Карфагеном; у них были древние договоры с этим городом, и не было очевидного конфликта интересов.28 Между первой и второй войнами наступил мирный период, во время которого отношения, если не доверие, были восстановлены. И все же в конце цикла Рим стал средиземноморской державой, распространив свое господство не только на разрушенный Карфаген, но и в том же году на значительные территории Греции. Возможно, это еще один пример империи, приобретенной в "приступе отсутствия ума". Рим начал строить большой военный флот только тогда, когда стало очевидно, что это необходимо для ведения Первой Пунической войны. Оба города были втянуты в серию конфликтов, включавших крупнейшие морские сражения античности и приведших к десяткам тысяч жертв на суше и на море. Историки не зря сравнивают начало этих войн с Первой мировой войной, когда серия относительно небольших инцидентов зажгла фитиль, от которого вспыхнули огромные регионы.29 Как Первая мировая война была не просто конфликтом между Германией и англо-французским альянсом, так и Пунические войны были не просто конфликтом между Карфагеном и Римом, ведь вскоре появились и другие интересы: иберийские города, североафриканские короли, сардинские вожди, а во время Первой Пунической войны - греческие города Сицилии. В армиях Ганнибала, направленных против Рима, были галльские, этрусские и самнитские рекруты; флоты Рима, направленные против карфагенян, включали большое количество судов, вероятно, подавляющее большинство, поставленных греческими и другими союзниками в центральной и южной Италии. Называя эти войны "пуническими", мы ошибочно полагаем, что в этих конфликтах доминировала непрерывная история соперничества до смерти между Карфагеном и Римом.30

IV

Древние историки были поражены продолжительностью, интенсивностью и жестокостью Пунических войн. Полибий, греческий историк эпохи возвышения Рима, пользовался покровительством одного из полководцев Пунических войн и утверждал, что Первая Пуническая война была величайшей из когда-либо происходивших войн. По продолжительности, с 264 по 241 год до н. э., она легко превзошла Троянскую войну, а Вторая Пуническая война (218-201 гг.) также была долгой и изнурительной, оставив после себя сельскохозяйственные опустошения.31 Война с Карфагеном началась в ссоре далеко от Рима, и ни одному из великих городов не было ясно, что вмешательство отвечает их интересам. Кризис начался с захвата Мессаны на оконечности Сицилии группой кампанских наемников, которые ранее служили Агатоклу, тирану Сиракуз, и были известны как мамертинцы, или "люди Марса". Они прибыли в 280-х годах и устроили набег на города восточной Сицилии; римляне были вовлечены в этот процесс, поскольку их собственные италийские кампании проходили настолько успешно, что они достигли Региона (Реджио), греческого города прямо напротив Мессаны, который они заняли в 270 году. Таким образом, Сицилия оказалась в поле зрения римлян, но это не значит, что они намеревались вторгнуться на остров. Когда новый правитель Сиракуз Иерон разбил мамертинцев в битве, наемники запаниковали и отправили послания как в Рим, так и в Карфаген с просьбой о военной помощи. Иерон был силой, с которой нужно было считаться; у него были торговые и дипломатические связи с правителями Египта Птолемеями, и, следуя великой традиции, он не просто покровительствовал Олимпийским играм, но и участвовал в них.32 Случилось так, что неподалеку, на Липарских островах, находился карфагенский флот, и его адмирал уговорил мамертинцев позволить ему разместить карфагенский гарнизон в Мессане.33

Мамертинцы не любили находиться под чьим-либо влиянием, и теперь у них возникли сомнения: они обратились к Риму с просьбой о помощи против карфагенян. Но сенат было нелегко убедить в том, что Рим должен быть вовлечен в конфликт за пределами полуострова. Полибий говорит, что многие римляне боялись, что карфагеняне получат полный контроль над Сицилией, а затем начнут вмешиваться в дела самой Италии.34 По одной из версий, сенат не захотел действовать, и народное собрание проголосовало за войну. Но даже в этом случае речь не шла о войне против Карфагена. Римский генерал, посланный на Сицилию, напал на Иерона, а также на карфагенян. Его задачей была защита Мессаны от врагов-мамертинцев. Идея о том, что он намеревался завоевать Сицилию и очистить остров от пунийских войск, нелепа. Его целью было восстановить баланс сил в регионе. В итоге мамертинцам удалось своими силами изгнать карфагенский гарнизон из Мессаны; на родине карфагенский полководец был распят, чтобы подбодрить других. Римлянам было трудно пробиться через Мессинский пролив, в то время как на Липарских островах находился значительный карфагенский флот, а римский генерал не имел опыта в бурных водах между Италией и Сицилией; поэтому неудивительно, что прямая римская помощь мамертинцам была спазматической. А когда она все-таки прибыла, то лишь вынудила Иерона Сиракузского и Карфаген заключить нечестивый союз. Римлянам мешала острая нехватка кораблей. Их командующий Аппий Клавдий обратился к Тарасу, Велии, Неаполю и другим греческим городам, чтобы получить флот, состоящий из трирем и пятидесятивесельных пентеконтеров.35 Считается, что карфагеняне разгромили римский флот, после чего отправили в Рим надменное послание: "Придите к соглашению, иначе вы не сможете даже вымыть руки в море".36 Несмотря на это, Карфаген надеялся на мир.

Римляне были слишком горды, чтобы обращать на это внимание, и к 263-262 гг. у них было не менее 40 000 человек под оружием в Сицилии. Иерон из Сиракуз был впечатлен и решил поддержать вероятного победителя, переметнувшись на сторону Рима из Карфагена (за что в итоге был щедро вознагражден). Что еще более важно, римляне придумали, как переправить большое количество людей по морю, причем не все они были римлянами или латинянами - многие были союзниками конфедератов из Италии, а карфагеняне разместили большое количество иберийских, галльских и лигурийских наемников в Акрагасе.37 Рим одержал победу, разграбил город, продал 25 000 жителей в рабство и приступил к осуществлению, как теперь казалось, реалистичного плана по вытеснению карфагенян с Сицилии.38 Однако это не значит, что Рим считал себя хозяином колониальной Сицилии. Его амбиции были более скромными. Рим был бы доволен гарантированным доступом к сицилийскому зерну, так как его население непомерно росло. Как бы ни презирали римские оптимисты в последующих поколениях торговую жизнь, для продолжения войны, как только стало казаться, что ее можно выиграть, были веские коммерческие причины.39

Рим нуждался в надлежащем военном флоте. Полибий утверждал, что только теперь римляне начали строить собственный флот.40 Произошел важный сдвиг от сильной зависимости от кораблей, предоставленных греческими союзниками или этрусскими клиентами, к созданию военного флота, гораздо более крупного, чем десять или дюжина судов, которые содержали "два флотоводца". Как это было достигнуто, остается еще большей загадкой, чем в случае со спартанцами. Спарта могла использовать опыт соседних греческих городов, несколько из которых находились в сфере ее контроля. Так, в 261 или 260 году было принято решение о том, что Рим должен построить 100 квинквиремов и 20 трирем. Римляне захватили карфагенскую квинквирему и использовали ее в качестве модели.41 Как римляне укомплектовали построенный ими флот, как приобрели необходимые навигационные навыки, позволяющие вести суда по коварным водам Тирренского и Ионического морей, как им удалось собрать паззл из балок и профилированных бревен, Как, в самом деле, им удалось добиться этого за шестьдесят дней с момента заготовки древесины (как позже утверждал Плиний Старший), остается загадкой - использование такой свежей, не выветрившейся древесины создало бы ужасные проблемы по мере ее высыхания и усушки. Полибий достоверно заметил, что корабли были "плохо построены и трудно передвигались".42 Снасти и такелаж нужно было доставать или изготавливать. Считается, что римские экипажи интенсивно тренировались на суше, обучаясь гребле в сухих условиях, прежде чем отважиться выйти в море. Свидетельством, придающим правдоподобие истории о быстром строительстве флота, является обнаружение останков карфагенского военного корабля, на бревнах которого были вырезаны буквы пунического алфавита (которые также выполняли функцию цифр), так что, похоже, в Карфагене корабли собирали по номерам. Были ли римские сборочные линии в Остии или в греческих городах южной Италии, неизвестно, но это была чрезвычайно дорогостоящая операция. После первых сомнений Рим полностью посвятил себя войне с Карфагеном, но римляне все еще не определились со своими целями. Вести войну стало делом чести.

Вопрос о том, насколько эффективным был этот флот, также остается открытым. Первая попытка использовать его при Липари закончилась неудачей: римский командир был блокирован в гавани Липари, а его команда была настолько встревожена, что сбежала. Тем не менее, вскоре последовал успех в тех же водах, при Милае, который был усилен изобретением недолговечного, но знаменитого устройства для захвата, известного как korax или "ворон". Это устройство состояло из поднимающегося пандуса, который мог раскачиваться в разные стороны, компенсируя недостаток маневренности римских кораблей; под пандусом находился тяжелый заостренный шип из железа, который не просто захватывал вражеский корабль, а вонзался в его палубу.43 Цель заключалась в том, чтобы дать римским морским пехотинцам возможность подниматься на карфагенские корабли и вести там рукопашный бой, который они умели делать лучше всего. Римляне по-прежнему не доверяли морю и стремились превратить морские сражения, которые вели корабли с таранами, в эрзац-сухопутные битвы, в которых лодки служили платформами для бойцов. Флоты каждой из сторон становились все больше и смертоноснее год от года. Полибий говорит, что в великом морском сражении при Экномосе на западе Сицилии в 256 году 230 римских кораблей столкнулись с 350 (более вероятно, 200) карфагенскими судами и 150 000 человек; это было "возможно, самое крупное морское сражение в истории".44 Позже в ходе войны, в решающем сражении у Эгадских островов к западу от Сицилии в 241 году, число кораблей было лишь немного меньше, что свидетельствует о том, что на фоне ужасных разрушений, нанесенных сражениями и штормами, а также естественного износа кораблей, слишком долго находившихся в море, верфи работали на полную мощность, чтобы заменить утраченное. Цифры в сотни кораблей, конечно, очень впечатляющие, не имеющие аналогов в последующие века, и все же постоянная путаница в цифрах у классических авторов говорит о том, как легко цифры могли быть раздуты. Современные историки тоже соблазнились цифрами, которые имеют смысл только в том случае, если они относятся ко всем судам, а не только к элегантным триремам и квинквиремам, добавляя к ним транспортные суда, перевозившие пехотинцев, лошадей и, что очень важно, припасы, поскольку военные корабли не могли продержаться больше пары дней без пресной воды и щедрых запасов продовольствия (дополнительные объемы которого обычно можно было получить от тщательно нейтральных купцов, которые высаживались на берег в пределах видимости битвы в надежде на быструю прибыль).

В значительной степени благодаря кораксу битва при Экномосе стала великим римским триумфом. Римский флот также быстро научился строиться для боя в тесные эскадры; трудность, с которой они затем столкнулись, заключалась в том, чтобы удержать строй в пылу сражения. Эти формации, несомненно, должны были следовать образцу римских боевых формирований, регулярно применявшихся на суше. Они давали римлянам преимущество перед более разреженным карфагенским флотом, ведь пунийские адмиралы рассчитывали на легкость маневрирования и преследования своих кораблей. У них было преимущество в скорости, и они предпочитали быстро опускаться на борт или даже корму вражеского судна, тараня и топя своих противников; в Экномосе пунийский флот, вероятно, намеревался окружить римский флот и нанести смертельные удары по его бокам и тылу.45 Другими словами, битва при Экномосе важна для истории военно-морской стратегии не только из-за количества кораблей и моряков; она также является интригующим примером столкновения между флотами с совершенно разными представлениями о том, как вести морское сражение.46

Победа при Экномосе открыла римскому флоту Сицилийские проливы и открыла Риму доступ в Африку. Теперь великий план состоял в том, чтобы вторгнуться в сердце карфагенской империи. Но, нападая на Карфаген, римляне не предполагали, что им удастся захватить город, а тем более разрушить его. В 256 году римский флот высадил более 15 000 человек в Асписе, немного восточнее Карфагена, и совершил набег на близлежащие фермы и городки, захватив, как сообщается, 20 000 рабов, хотя многие из них были пленными римлянами и италийцами, которых теперь можно было освободить. Но римлянам не удалось удержать свои позиции в Африке, и в июле 255 года они уплыли с позором, уведя с собой на Сицилию не менее 364 кораблей.47 Неопытность в морских делах привела римлян к катастрофе, гораздо большей, чем та, которую мог бы причинить карфагенский флот. Римские командиры отменили решение своих рулевых, явно не римлян, которые настаивали на том, что небезопасно подплывать близко к сицилийскому берегу в то время года, которое славится внезапными и сильными штормами. Но римляне хотели показать флаг и запугать города на южном побережье Сицилии. Сильные штормы нахлынули на низкобортные суда и потопили все, кроме восьмидесяти, из этого огромного флота, и утонуло до 100 000 человек - около 15 процентов всего населения Италии: "Большего бедствия, чем это, никогда не случалось на море за один раз", по словам Полибия.48

Заключительным актом войны стало морское сражение у Эгадских островов, к западу от Сицилии, в 241 году до н. э., в котором римский флот, теперь уже восстановленный, потопил или захватил около 120 карфагенских кораблей; Карфаген понял, что ему придется смириться. Рим наложил суровые санкции, не намекая на то, что Карфаген не имеет права на существование. Побежденный город должен был выплатить репарации в размере восьмидесяти тонн серебра (3200 талантов), распределенные на десять лет, и, что более важно, Карфаген должен был отказаться от своих интересов в Сицилии и на прибрежных островах Сицилии. Карфаген обещал не посылать военные корабли в италийские воды и не нападать на Гиерона Сиракузского, отступника, который теперь был твердым союзником Рима.49 На самом деле главным бенефициаром был Иерон, которому римляне доверили повседневное управление сицилийскими делами. Рим не стремился к прямому владычеству над Сицилией. Цели войны развивались медленно, но даже в конце ее Рим предвидел не более чем нейтрализацию Карфагена. Его торговый флот мог продолжать курсировать по Средиземному морю; более того, он должен был это делать, чтобы когда-нибудь выплатить огромные суммы серебра, причитающиеся Риму.

V

Остановиться на Первой Пунической войне было необходимо потому, что этот конфликт знаменует собой момент появления римского флота. Вторая Пуническая война, по общему мнению древних историков, была естественным следствием Первой. После поражения Карфаген оказался под растущим давлением нумидийских правителей в североафриканской глубинке, а также столкнулся с серьезным мятежом среди наемной армии, базировавшейся в Сардинии. Наемники убили карфагенского командира, а также всех карфагенян, которых смогли найти на острове, а когда в Сардинию были отправлены новые войска для подавления восстания, они тоже присоединились к мятежу. Однако со временем наемники были изгнаны, прибыли в Этрурию и обратились за помощью к Риму, и сенат был склонен ее предложить. Римляне были раздражены тем, что Карфаген арестовал 500 италийских купцов, которые тайно снабжали мятежников. Карфаген предпочел бы восстановить свою власть над теми частями Сардинии, которыми он управлял, но перед лицом римской решимости карфагеняне уступили, и в 238 году они предложили римлянам не только 1200 талантов серебра, но и саму Сардинию.50 Таким образом, Рим быстро утвердил свои права на два крупнейших острова в Средиземноморье и приобрел Сардинию лишь с помощью угроз. Карфаген был слишком измотан, чтобы спорить. Сомнительно, чтобы Рим мог предъявить претензии на что-то большее, чем несколько гаваней и прибрежных станций, посещаемых пунийскими купцами. Сардиния была непобедима, ее тысячи общин объединились под властью независимых военачальников вокруг нурагов. Сарды были не более сговорчивы с римлянами, чем с карфагенянами; Риму пришлось ждать до 177 года до н. э., прежде чем он одержал крупную победу над сардами.51 Рим в основном интересовало стратегическое положение Сардинии, которое гарантировало контроль над тирренскими водами; он жаждал не острова, а ее побережья с безопасными гаванями, свободными от пиратов и пунийских кораблей, откуда можно было снабжать свой флот. Таким образом, Рим начал разрабатывать средиземноморскую стратегию, сознательно основанную на принципе контроля над морями.

VI

Приобретение римлянами Сицилии и Сардинии, а точнее, отторжение Карфагена от этих островов, отвлекло карфагенские амбиции на запад. Карфагену остались лишь Мальта, Ибица и несколько торговых постов в Северной Африке и Южной Испании. Именно в Испании Гамилькар Барка построил империю, которая по масштабам и амбициям значительно превосходила сеть торговых поселений, созданную финикийцами за много веков до этого. Гамилькар стремился к земельному владычеству; вопрос, который ставят сами древние историки, заключается в том, видел ли он его как свое личное владычество или как новый театр карфагенской экспансии, включающий овладение серебряными рудниками древнего Тартессоса. Вероятно, это была смесь того и другого. Семья Гамилькара, Барсиды, была исключительно могущественной в Карфагене, хотя республиканская система правления означала, что их влияние не осталось неоспоримым. Существуют некоторые споры о том, изображено ли на монетах греческого стиля, выпущенных в испанских владениях Карфагена, изображение бога, такого как Мелькарт, или правителя в венке в эллинистическом стиле; у Барсидов был соблазн представить себя новыми Александрами, которые создавали территориальную монархию на западе.52 О том, что Гамилькар был полон решимости освободить Карфаген от римских оков, свидетельствует известная, но, возможно, легендарная история: перед отплытием в Испанию в 237 году до н. э. Гамилькар приготовил жертву богу Баал-Хамону и, призвав к себе своего юного сына Ганнибала, велел ему положить руку на жертвенное животное и поклясться "никогда не питать благоволения к римлянам".53

Неудивительно, что сначала Гамилькар сосредоточил свое внимание на завоевании сереброносных районов южной Испании. Как и в Сардинии, с понятием "контроль" нужно обращаться осторожно. Он заключил союзы с иберийскими и кельтиберийскими вождями и постепенно увеличивал свои армии, так что к 228 году до н. э. в полевых условиях находилось около 56 000 человек. Другим средством контроля, принятым Барсидами (ведь Гамилькара в Испании сменил сначала его зять Гасдрубал, а затем, после убийства Гасдрубала, его собственный сын Ганнибал), было основание городов. Гамилькар был ответственен за основание Акра-Леуке, которая, по общему мнению, находится под современным Аликанте, а около 227 года до н. э. Гасдрубал был вдохновлен идеей основать город дальше на юг вдоль побережья и еще ближе к источникам серебра. Карфагеняне, как ни странно, не отличались творческим подходом к наименованию людей и мест; у них было бесчисленное множество Ганнибалов и Гасдрубалов. Гасдрубал назвал свой новый город именно так: "Новый город", Карт-Хадашт, ныне известный как Картахена, хотя со времен Полибия историки, чтобы избежать путаницы с городом-матерью, часто называли его Новым Карфагеном, "Новым новым городом".54 Гасдрубал позаботился о том, чтобы его присутствие было ощутимым, построив для себя большой дворец на вершине одного из холмов, на которых стоял этот город. Что еще более важно, Картахена была легко доступна из Северной Африки, что делало ее важным звеном в цепи портов и гарнизонов, связывавших Карфаген с Испанией.

Конфликт между Карфагеном и Римом на самом деле возобновился дальше на север Испании, в Сагунтуме, на побережье от современной Валенсии. После длительной осады в конце 219 года Ганнибал захватил этот город, который находился под защитой римлян. То, что римляне проявили интерес к месту, столь удаленному от их политической и торговой сферы, говорит о том, что они были обеспокоены восемнадцатилетним укреплением карфагенян в Испании. И снова реальный вопрос был стратегическим: римляне не хотели, чтобы карфагеняне обошли их с фланга, и не позволили им укрепить свои позиции настолько, чтобы они могли вновь закрепиться в Сардинии или Сицилии. Ранее Гасдрубал заключил соглашение между Римом и Карфагеном о пунийском контроле над частью Испании, согласно которому карфагеняне останутся к югу от реки Эбро, которая находится на значительном расстоянии к северу от Сагунтума.55 Рим почувствовал, что должен действовать, чтобы предотвратить возрождение карфагенского могущества. Решение Ганнибала переправить свою армию через Альпы и довести войну до ворот Рима было вдохновенной попыткой отвести конфликт от Испании Барсидов или вод, в которых Карфаген потерпел поражение двадцатью тремя годами ранее. Это не помешало римлянам напасть на Испанию под предводительством Кнея Публия Сципиона, под командованием которого находилось до 25 000 человек, и который добрался до Испании по морю, прибыв к древней торговой станции Эмпорион. Ему удалось выиграть морское сражение с карфагенянами, но их флоты были ничтожны по сравнению с теми, что сражались в первой войне: около тридцати пяти судов под командованием римлян. Вскоре, однако, из-за дезертирства союзников-кельтиберов римляне оказались в затруднительном положении.

Еще одним новым театром военных действий стала Северная Греция. Правитель Македонии Филипп V был настолько впечатлен великой победой Ганнибала над римлянами при Каннах в Южной Италии (216 г. до н. э.), что выступил против Рима. Рим счел невозможным воевать на стольких фронтах одновременно, и Филипп добился успеха в водах у побережья Албании. И снова римляне рассматривали македонскую проблему с точки зрения своей стратегии в Италии. Они всерьез опасались, что могут потерять контроль над южным побережьем Адриатики, и отправили армию к Брундизию (Бриндизи), чтобы предотвратить опасность высадки македонского десанта.56 Македонцы устояли на ногах, и Рим не смог заставить их подчиниться. Рим узнавал, что его растущие средиземноморские владения приводят его к контактам и даже конфликтам с соседями, которые раньше не были в поле его зрения.

Цицерон писал о Сицилии: "Это была первая жемчужина в нашей имперской короне, первое место, которое можно было назвать провинцией". Римляне начали думать, что неофициальное управление империей в таких областях, как Сицилия, больше не отвечает их потребностям. К Иерону Сиракузскому относились с почетом, и в 237 году ему было разрешено посетить Рим с государственным визитом; что немаловажно, он подарил римлянам 200 000 бушелей сицилийского зерна. Ему было разрешено контролировать юг и восток Сицилии, но к 227 году север и запад, которые были местом нескольких самых ожесточенных морских столкновений с Карфагеном, были переданы под власть римских преторов; на острове стояли военные гарнизоны и флоты, но их нужно было кормить, а флотам, патрулировавшим центральное Средиземноморье, также требовалось снабжение снастями. Поэтому римляне решили ввести более официальную систему налогообложения зерна. Неприятности начались в 215 году после смерти престарелого Гиерона и беспорядков в Сиракузах.57 Враждебные Риму группировки города мечтали о пуническом союзе, который невероятным образом обеспечил бы сиракузцам господство над всем островом, как будто Карфаген не ожидал никаких призов.58 Карфагену удалось впечатляющим образом восстановить свои позиции на острове с десятками тысяч солдат; Акрагас стал главной пунической базой. Но именно против Сиракуз римляне направили всю мощь своих армий и флотов в 213 году. Это был самый крупный город острова, и именно он стал источником новых трудностей, с которыми столкнулся Рим. Когда римляне пытались блокировать порт, их корабли стояли так далеко друг от друга, что карфагенский флот мог безнаказанно проплыть мимо них, хотя в 212 году попытка карфагенян провести в Сиракузы огромный конвой из 700 торговых судов под защитой 150 военных кораблей, как ни странно, оказалась слишком амбициозной. Тем не менее, морские блокады в этот период было практически невозможно обеспечить, особенно против города с широким устьем гавани и обширными морскими стенами. Сиракузяне и карфагеняне превратили римский флот в фарш, пользуясь советами великого Архимеда, который с удовольствием конструировал новые машины, поднимавшие римские корабли прямо из воды, тряся их так сильно, что команда падала в море, или зеркала, отражавшие жгучие лучи сицилийского солнца на бревна вражеских кораблей, поджигая их. Однако в конце концов упорство римлян привело к захвату Сиракуз в 212 году, а Архимеда, как говорят, убили, когда он в пыли зарисовывал очередной из своих гениальных проектов.59 В следующем году Акрагас был отторгнут от карфагенян, а еще через год Рим хвастался, что на Сицилии теперь нет ни одного свободного карфагенянина.60 Дивиденды были не только военными и политическими, но и культурными: Сиракузы лишились своих сокровищ, а греческие скульптуры были с триумфом доставлены в Рим, стимулируя растущий вкус римлян к превосходной культуре эллинов.

Война продолжалась еще десятилетие и была предрешена событиями за пределами Сицилии, хотя без этих успехов на Сицилии многое из того, чего добился Рим, было бы невозможно. На западе Публий Корнелий Сципион в 209 году захватил Новый Карфаген, поняв, что римская армия может переправиться через большую лагуну, граничащую с городом. Однако конфликт все больше концентрировался в Африке, где римляне окончательно разгромили Ганнибала в битве при Заме в 202 году до н. э.; он не смог достичь своих целей в Италии, так как в течение многих лет рыскал по полуострову и сеял там хаос. Способность римлян перевозить тысячи людей из Сицилии в Африку сыграла решающую роль, хотя союз с нумидийскими царями также обеспечил римлянам успех. Факт заключался в том, что Рим завоевал господство на море, и это подтвердил заключительный унизительный договор, по которому Карфагену было разрешено оставить только десять трирем - даже не те большие квинквиремы, которыми он славился. Пятьсот военных кораблей, по словам Ливия, были выведены из большой круглой гавани Карфагена и сожжены. Снова был взыскан огромный штраф, и Карфаген лишился всех своих владений за пределами Африки, а также некоторых африканских земель, которые были переданы нумидийцам. Испанские земли, так бережно накопленные Гамилькаром Баркой, были потеряны для Рима. Карфагену было запрещено вести войны за пределами Африки, и он фактически был низведен до статуса государства-клиента Рима. Подобные условия часто навязывались соседям Италии, но для Карфагена это было равносильно унижению.61 И снова Рим оказался в главенствующем положении, хотя и не ставил перед собой задачу добиться такого превосходства.

VII

Победа над Ганнибалом все еще оставляла Рим перед множеством нерешенных проблем в центральном Средиземноморье. Еще две войны велись против македонцев, которые были вынуждены принять римскую защиту; дальше на юге Рим сражался с Этолийской лигой в центральной Греции; дальше на востоке он воевал с армиями Селевкидов, греческих полководцев, получивших власть в Сирии после смерти Александра Македонского.62 К 187 году до н. э. влияние Рима простиралось от бывших земель Барсидов в Испании через все Средиземноморье до Леванта. По-прежнему оставались потенциальные соперники, такие как Птолемеи в Египте с их огромными флотами, но впервые все Средиземноморье ощутило мощное политическое влияние единого государства - Римской республики. На фоне этих конфликтов Карфаген сохранял спокойствие и лояльность к унизительным условиям договора с Римом. Карфагеняне охотно предоставили свои немногие оставшиеся военные корабли для службы в водах своих далеких предков во время Сирийской войны. Они снабжали римские армии и флоты зерном из обширных владений, простиравшихся за горизонт от Карфагена.63 В 151 году до н. э. карфагеняне завершили выплату репараций, которые они должны были выплатить Риму. Как раз в этот момент они вступили в конфликт с восьмидесятилетним царем Нумидии Масиниссой. Карфагеняне не сомневались, что теперь они свободны от римских оков и могут сами принять решение о нападении на Масиниссу. Настроение в Риме было иным. Процветающий, возрождающийся Карфаген, проводящий самостоятельную политику, теперь рассматривался как косвенная угроза римскому господству над большей частью Средиземноморья, даже если прямой угрозы владениям Рима на Сицилии, Сардинии или в Испании не было. После визита в Карфаген в качестве официального посредника между карфагенянами и Масиниссой традиционалист Катон стал навязчиво убежден, что будущее Рима может быть обеспечено только уничтожением этого города. Он постоянно обличал Карфаген в своих выступлениях перед римским сенатом и обязательно заканчивал каждую речь, даже если она не имела никакого отношения к Карфагену, словами: "Кроме того, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен".64 Начались издевательства. Сначала Карфагену было приказано предоставить заложников, что он и сделал, а затем - передать свои запасы оружия, включая 2000 катапульт, что он и сделал. Но третье требование Рима было просто неприемлемым. Карфагенянам было приказано полностью оставить свой город и переселиться по крайней мере на десять миль вглубь страны в место, которое они выберут сами.65 Если римляне думали, что проявили великодушие, позволив карфагенянам самим выбирать место жительства, то они обманывали себя. Карфагеняне отказались, и началась война; как стало ясно из последнего требования, теперь это была война за выживание Карфагена, как не было ни одной из предыдущих войн. Под командованием Сципиона Аэмилиана, пасынка великого Сципиона, противостоявшего Ганнибалу, римские войска направились прямо в Северную Африку. На этот раз обошлось без бокса с тенью в Сицилии или Испании, которые находились далеко за пределами сильно ограниченных карфагенских сфер влияния. Хотя карфагенянам удалось с необычайной энергией построить новый военный флот, город был блокирован на море и осажден на суше, и в конце концов весной 146 года пал перед римлянами. Сципион обратил жителей в рабство и разрушил большую часть города (хотя на самом деле неясно, посеял ли он соль в землю в знак того, что Карфаген никогда больше не должен подняться).

Пунические войны длились почти 120 лет. Их значение выходило далеко за пределы западного и центрального Средиземноморья: в год падения Карфагена Рим укрепил свои позиции в Греции, открыв перспективу активного соперничества с правителями Египта и Сирии за господство над восточным Средиземноморьем. Более чем два десятилетия борьбы с македонцами, а затем с греческими городами-лигами увенчались взятием Коринфа, также в 146 году до н.э. Коринф считался центром оппозиции Риму, но его коммерческая привлекательность с двумя портами была неоспорима. Со всем городом безжалостно обошлись как с добычей. Все население было обращено в рабство. Великолепные и зачастую древние произведения искусства были проданы с аукциона. Грузы скульптур и картин были отправлены в Рим, что привело к дальнейшему всплеску интереса аристократов к греческому искусству. Таким образом, культурные последствия разрушения города были чрезвычайно разнообразны. Пуническая цивилизация после падения Карфагена осталась в Северной Африке в виде демотической культуры, а греческая цивилизация после падения Коринфа распространилась на запад.66 Эти войны вошли в сознание римлян и другими путями. Вергилий, писавший при Августе Цезаре, описал роковую связь между Дидоной, царицей-основательницей Карфагена, и троянским беженцем Энеем. Это были бурные отношения, которые могли разрешиться только в том случае, если Карфаген Дидоны будет разрушен на погребальном костре:

Стоны людей, крики, плач и вопли

Женщины, смешивающие друг друга, поднимаются в сводчатые небеса.

Не меньше шума, чем если бы - древний Тир,

Или новый Карфаген, подожженный врагами.

Руины с их любимыми обителью,

В пылающем храме их богов.67

"Наше море", 146 г. до н. э. - 150 г. н. э.

I

Еще до падения Карфагена и Коринфа отношения между Римом и Средиземноморьем претерпели значительные изменения. Эти отношения принимали две формы. Это были политические отношения: еще до Третьей Пунической войны было ясно, что сфера влияния Рима простирается до Испании на западе и до Родоса на востоке, даже если римский сенат не осуществлял прямого господства над побережьем и островами. Кроме того, существовали торговые отношения, которые создавали все более тесные связи между римскими купцами и жителями средиземноморских уголков. Однако сенат и купцы были разными группами людей. Подобно гомеровским героям, римские аристократы любили утверждать, что они не запятнали свои руки торговлей, которая ассоциировалась у них с ремеслом, казнокрадством и нечестностью. Как мог купец получать прибыль без лжи, обмана и взяток? Богатые купцы были успешными азартными игроками; их состояние зависело от риска и удачи.1 Такое снисходительное отношение не мешало таким выдающимся римлянам, как старшие Катон и Цицерон, вести коммерческие дела, но, естественно, они осуществлялись через агентов, большинство из которых были римлянами в новом смысле слова.

По мере установления контроля над Италией Рим предоставлял союзнический статус жителям многих городов, попавших под его власть, а также создавал собственные колонии из ветеранов армии. Таким образом, "римскость" все больше отделялась от опыта жизни в Риме, и, кроме того, только часть населения города считалась римскими гражданами, имеющими право голоса, в котором было отказано женщинам и рабам. Возможно, в 1 г. до н. э. в Риме было около 200 000 рабов, примерно пятая часть всего населения. Их опыт составляет важную часть этнической истории Средиземноморья. Пленники из Карфагена и Коринфа могли быть отправлены на работу в поле, вынуждены были влачить суровое существование вдали от дома, не зная о судьбе своих супругов и детей. Иберийских пленников заставляли работать на серебряных рудниках южной Испании в невыносимых условиях. Но те, кто мог проявить свои таланты, могли служить наставниками греческого языка в знатных семьях или коммерческими агентами своего хозяина, даже отправляясь за границу для торговли (несмотря на риск, что они могли исчезнуть в плотских горшках Александрии). Накапливая средства в пекулиуме, личном денежном горшке раба - хотя юридически, как и все, что было у раба, это была собственность его хозяина, - раб мог со временем купить свободу, или благодарный хозяин мог освободить своих любимых рабов, часто по условиям его завещания. Освобожденные могли добиться большого процветания в качестве банкиров и купцов, а их дети могли претендовать на римское гражданство. Таким образом, в Риме выросло огромное количество иммигрантов - греков, сирийцев, африканцев, испанцев, и неудивительно, что греческий язык, стандартное средство общения в восточном Средиземноморье, был повседневным языком во многих кварталах города. Поэт Лукан, писавший в I веке нашей эры, ворчал: "Население города уже не коренные римляне, а отбросы человечества: такая мешанина рас, что мы не смогли бы вести гражданскую войну, даже если бы захотели".2 Его снобизм носил оттенок ненависти к самому себе: он родился в Кордове на юге Испании и был привезен в Рим маленьким ребенком. Однако даже в ряды сената проникали сыновья вольноотпущенников, не говоря уже о хорошо воспитанных этрусках, самнитах и латинянах.3 Комик Плавт оживил одну из своих пьес, в которой было много хитрых купцов и ловких рабов, пассажами на пуническом языке Северной Африки. Путаница языков усиливалась еще и потому, что город и его порты привлекали большое количество иностранных купцов: тирийцев, поскольку купцы некогда великого финикийского города к эпохе Августа вернули себе роль в торговле; евреев, среди которых в этот период было немало грузоотправителей и моряков; южноиталийцев, поскольку, как мы увидим, Неаполитанский залив занимал особое место в системе снабжения Рима. Таким образом, термин "римский купец" означает скорее "купец, находящийся под защитой Рима", чем "купец римского происхождения".

Господство Рима в Средиземном море зависело от трех факторов: провизии для пропитания огромного города, портов, через которые эта провизия могла поступать, и защиты его купцов - победы над пиратами, чье присутствие в восточном Средиземноморье угрожало стабильности торговых систем, построенных вокруг Александрии, Делоса и других партнеров Рима.

II

Пираты отправляются на поиски процветания. Процветание торговли во II веке до н. э. создавало идеальные условия для процветания пиратов, тем более что ни родосцы, ни делийцы не обладали достаточной военно-морской мощью, чтобы очистить восточное Средиземноморье от мошеннического судоходства, особенно после того, как Родос пришел в упадок. Пираты были таким же бичом на западе, как и на востоке. В 123-121 гг. до н. э. Метелл "Балеарский" получил свое прозвище после того, как подавил особенно пагубную форму пиратства на Балеарских островах, которые теперь находились под властью Рима: пираты выходили в море на плотах, которые были не лучше плотов, но доставляли огромную неприятность.4 После того как пунийская столица была разрушена, карфагенских купцов, которые могли бы охранять эти воды, больше не было. Римляне начали осознавать, что у них есть обязанности, и относились к ним серьезно. В 74 году до н. э. молодой патриций Гай Юлий Цезарь был захвачен пиратами во время путешествия на Родос, где он планировал изучать риторику (он был человеком весьма образованным). Пираты отнеслись к нему с почтением, но даже перед освобождением у него хватило смелости дразнить их обещанием, что он вернется и уничтожит их. Он собрал флотилию, схватил своих похитителей и распял их. Поскольку они были так вежливы, он милостиво перерезал им горло перед тем, как поднять на крест.5

Небольшие проворные флотилии охотились за морскими путями с баз на Крите, в Италии и у скалистых берегов юго-восточной Турции - обрывистой местности, известной под подходящим названием "Суровая Киликия", лежащей к северу от Кипра и в паре сотен миль к востоку от Родоса. Когда торговля через некогда великие этрусские города пришла в упадок, этрусские судовладельцы обратились к менее ортодоксальным способам получения прибыли. Надпись с Родоса посвящена смерти трех сыновей Тимакрата, погибших в схватках с тирренскими пиратами, действовавшими в восточном Средиземноморье.6 Иногда флоты также поощряли каперов патрулировать моря в поисках конкретных врагов. Так поступил Набис, царь Спарты, около 200 года до н. э., заключив нечестивый союз с критскими пиратами, которые совершали набеги на корабли с грузом, направлявшиеся в Рим.7 Мятежные римские генералы на Сицилии, такие как Секст Помпей, сын знаменитого Помпея, спускали на воду собственные корабли и пытались блокировать поставки зерна в Рим, что Сексту Помпею было легко сделать - помимо Сицилии в его руках была Сардиния.8 Владыки островов и прибрежных портов требовали транзитные налоги с торговых судов, проходящих через их воды, и отвечали на любой отказ насилием. Пиратам требовались места, где они могли бы разгрузить захваченные деньги, товары и рабов, поэтому их деятельность зависела от добровольного сотрудничества жителей нескольких мелких портов, таких как Атталея, которые привлекали бесчисленных скупщиков, барыг, торговцев и плутов. Киликийским пиратам удавалось содержать целые общины на южных окраинах Таврских гор. Они говорили на лувийском языке, жили в клановых обществах, в которых серьезно относились к мужскому и женскому происхождению, и управлялись старейшинами или тиранами.9 Экипажи пиратских кораблей состояли из горцев, которые перебрались на побережье и сели на корабли, хотя они не могли научиться мастерству мореплавания без большой помощи моряков из Сиде и Атталеи на побережье. По словам географа Страбона, жители Сиде позволяли киликийским пиратам устраивать аукционы рабов на набережной, хотя знали, что пленники были свободными.10 Плутарх описал легко построенные лодки, которые они так эффективно использовали:

На их кораблях были позолоченные мачты, паруса из пурпура, а весла из серебра, как будто они хотели прославиться своими беззакониями. По всему берегу были только музыка и танцы, пиршества и веселье.11

К 67 году до н. э. пираты достигли порога самого Рима, нападая на порт Остия и на все побережье Италии.12 Плутарх добавил:

Эта пиратская сила, получив власть и контроль над всем Средиземноморьем, не оставила места ни для мореплавания, ни для торговли. И именно это больше всего заставило римлян, обнаружив, что их рынки крайне стеснены, и решив, что если так будет продолжаться и дальше, то на земле наступит голод, наконец, послать Помпея, чтобы отвоевать моря у пиратов.13

Помпей уже успел отличиться (или нажить себе врагов, в зависимости от того, на чью сторону встать) в борьбе за власть внутри Рима.14 Он намеревался обеспечить постоянное, глобальное решение проблемы пиратства. В 66 году до н. э. он разделил Средиземное море на тринадцать зон, каждая из которых должна была систематически очищаться от пиратов. Сначала он решил проблему пиратства в непосредственной близости от дома, очистив от пиратов Тирренское море. Он направил флот на Сицилию, в Северную Африку и Сардинию, разместив гарнизоны в тех местах, которые Цицерон назвал "тремя житницами государства", и гарантировал жизненно важную линию самого Рима15.15 Считается, что эта работа заняла сорок дней. После этого он был готов наброситься на Киликию, но новости о его успехах на западе опередили его флот, и как только он появился на киликийском побережье, города начали сдаваться ему. Бои на море и на суше были весьма ограниченными.16 Он прибыл с пятьюдесятью военными кораблями и пятьюдесятью транспортами: не слишком большой флот, хотя легкие лодки киликийцев не могли сравниться с ними в бою, и римский народ проголосовал за 500 кораблей, если ему это было нужно.17 Целью Помпея было не истребить пиратов, а покончить с пиратством: вместо того чтобы истреблять врагов, он принимал их капитуляцию и расселял, предлагая им сельскохозяйственные угодья.18 Сенат предложил поддерживать Помпея в течение трех лет; кампания Помпея заняла три месяца. Отныне пиратство было лишь незначительным раздражителем, а не великим бедствием, угрожавшим путям снабжения Рима.

Помпей использовал войну с пиратами как плацдарм для создания крупного римского владения в Сирии и Палестине, стабильность которого зависела не только от римских армий, но и от признания местными царями того, что союз с Римом - лучший способ гарантировать их собственную власть.19 Однако Помпей не собирался делать Восток своим единственным владением. Господство Рима в восточном Средиземноморье стало побочным продуктом жестоких гражданских войн, в которых Помпей Великий противостоял Юлию Цезарю, Брут - Марку Антонию и Октавиану, а Марк Антоний - Октавиану, будущему Августу Цезарю. В 48 году до н. э. партизаны Помпея и Гая Юлия Цезаря сошлись в битве при Фарсале на северо-западе Греции ("Вот чего они себе пожелали", - заметил Юлий Цезарь, глядя на мертвого врага).20 Помпей бежал в Египет; заманив себя в ловушку, он был заколот насмерть, едва добравшись до безопасного, как ему казалось, берега. Единственной большой территорией в восточном Средиземноморье, которая все еще оставалась вне римского контроля, был Египет: "потеря в случае разрушения, риск для аннексии, проблема для управления".21 Но Юлий Цезарь прибыл в погоню за Помпеем через два дня после убийства своего соперника; он сразу же увидел возможность укрепить римское влияние в Египте, предложив свою поддержку очаровательной, умной и хитрой (хотя, вероятно, не очень красивой) царице Клеопатре в борьбе за власть с ее братом, царем Птолемеем XIII. Как мы уже видели, Цезарь добился своего, обстреляв Александрию, и был обвинен в полном или частичном уничтожении библиотеки. Он смог разместить римские войска в Египте, номинально для защиты все еще независимой царицы. Независимо от того, завоевал он Египет или нет, Клеопатра завоевала его, и у нее родился сын, названный Птолемеем Цезарем, которого царица взяла с собой в Рим и который, как принято считать, был ребенком Цезаря. Вид римского полководца, чей сын мог стать будущим фараоном, встревожил римских политиков, наводя на мысль, что у Цезаря тоже были царские амбиции - хотя большинство историков утверждают, что "Цезарь был убит за то, кем он был, а не за то, кем он мог стать".22

После убийства Цезаря в 44 году до н. э. соперничество римских политиков грозило снова вывести Египет из-под власти Рима. Хотя наследник Цезаря, Октавиан, и друг Цезаря Марк Антоний отомстили его убийцам в битве при Филиппах у северных берегов Эгейского моря в 42 году, их собственные отношения ухудшились. Победившие вожди назначили себя триумвирами и разделили римский мир: Октавиан взял на себя запад, Марк Антоний - Египет и восток, а Лепид получил права в Африке. Идея заключалась не в том, чтобы разделить владения Рима на три части, а в том, чтобы утвердить новый режим и реорганизовать провинции. Марк Антоний подарил Клеопатре несколько финикийских городов, города в "грубой" Киликии и весь Кипр (присоединенный в 58 году до н. э.). Киликия была достойна внимания, поскольку издавна использовалась как источник древесины, как и Финикия с Кипром. Тем не менее Антоний стал следующим великим римлянином, которого соблазнили чары Клеопатры, а его недоброжелатели утверждали, что он видел себя будущим царем Египта. Или же он хотел, чтобы Александрия стала новой столицей пансредиземноморской империи? После кампании против армян он провел римский триумф на улицах Александрии - событие, не имевшее прецедента.23 После этого недоверие между Октавианом и Антонием становилось все более очевидным, а их борьба за власть переросла в открытую войну.

Великая публичная победа Октавиана была одержана в 31 году до н. э. не в Египте, а в северо-западной Греции, в море у Актиума, недалеко от Ионических островов. У Антония был более многочисленный флот и хорошая линия снабжения до самого Египта; чего ему не хватало, так это лояльности тех, кого он считал своими союзниками. Они начали дезертировать, и, столкнувшись с блокадой кораблей Октавиана, Антонию удалось прорваться с сорока судами и бежать в Александрию.24 Была ли эта битва действительно великой, точно не известно, но Октавиан в полной мере осознавал ее пропагандистскую ценность.

Юный Цезарь, на корме, в доспехах ярких,

Здесь римляне и их боги вступают в борьбу:

Его лучезарные храмы излучают пламя вдаль;

Над его головой висит звезда Юлиана.

А на другой стороне - злодей Антоний:

Находясь на линии противника, Антониус приносит

Варварские помощники и войска восточных королей,

Аравийцы вблизи и бактрийцы издалека,

Разногласия языков и смешанная война:

И, богато одетый, среди раздоров,

Злосчастная судьба преследует его - жена-египтянка

(Sequitur, nefas, Aegyptia coniunx).25

Таким образом, Актиум на протяжении тысячелетий прославляется как одна из решающих битв в мировой истории. В результате этого сражения Октавиан получил славу и признание в Италии, которых ему так не хватало; его победа обеспечила восточное Средиземноморье на три столетия, пока основание Нового Рима в Константинополе не установило новый баланс сил.

Антоний прожил год в Египте, пока армии Октавиана не вторглись с востока и запада; потерпев поражение в битве, он покончил с собой, а через несколько дней за ним последовала последняя из фараонов, Клеопатра. Отравилась ли она осиной - это уже детали. Важно то, что теперь Октавиан был хозяином Египта. Он сразу же продемонстрировал понимание того, какое наследие ему досталось. Он стал править как фараон, во всех смыслах сохраняя Египет в качестве своего личного владения и управляя через наместников, подотчетных непосредственно ему, а не сенату и римскому народу, которые якобы осуществляли там суверенную власть.26 Он понимал, что главное сокровище Египта - не изумруды или порфир, а колосья нилотской пшеницы.

Война с пиратством, приобретение больших участков земли в восточном Средиземноморье и гражданские войны в Риме имели, таким образом, драматические политические и экономические последствия для Средиземноморья. Отныне римляне гарантировали безопасность морей от Гибралтарского пролива до берегов Египта, Сирии и Малой Азии. Интеграция Средиземноморья в римское озеро была завершена. Этот процесс занял 116 лет. Первый этап длился от падения Карфагена и Коринфа до Киликийской кампании 66 года до нашей эры. Кульминацией второго, гораздо более короткого, этапа стало завоевание Октавианом Египта. Победив своих соперников, Октавиан превратился в Августа Цезаря, принцепса или лидера римского мира. Его победа в гражданских войнах часто рассматривается как момент, когда наступил новый порядок и родился императорский Рим при дополнительной помощи поэтов-пропагандистов и историков, таких как Вергилий, Гораций и Ливий. Но новый, имперский порядок был также создан благодаря распространению римского владычества на восток, вплоть до Египта. Средиземное море стало mare nostrum, "нашим морем", но "наше" относилось к гораздо более широкому представлению о Риме, чем сам сенат и народ Рима, Senatus Populusque Romanus. Римские граждане, вольноотпущенники, рабы и союзники роились в Средиземном море: торговцы, солдаты и пленники пересекали его. Они несли с собой преимущественно эллинистическую культуру, которая глубоко проникла в сам Рим (поэты и драматурги, такие как Вергилий, Плавт и Теренций, были обязаны концепциям, содержанию и метру греческим образцам); в эту культуру все больше проникали темы восточного происхождения, давно знакомые на улицах Александрии, но теперь ставшие общепринятыми в самом Риме: культ Изиды, изображенный Апулеем в его бурлескном романе "Золотой осел"; культ Бога Израиля, привезенный в Рим еврейскими купцами и пленниками еще до разрушения Иерусалима римлянами в 70 г. н.э. В центре этой сети находился Рим, кишащий космополитический город, миллионное население которого нуждалось в пропитании. Приобретение Египта обеспечивало поставки зерна и тем самым гарантировало популярность императорской власти.

III

Торговля зерном была не просто источником прибыли для римских купцов. В 5 г. до н. э. Август Цезарь раздал зерно 320 000 гражданам мужского пола; он с гордостью зафиксировал этот факт в большой публичной надписи, посвященной его победам и достижениям, ведь пользоваться благосклонностью римлян было так же важно, как одерживать победы на море и на суше.27 Начиналась эпоха "хлеба и зрелищ", и выращивание римского народа было искусством, которое многие императоры хорошо понимали (печеный хлеб фактически не распространялся до третьего века нашей эры, когда император Аврелиан заменил хлеб зерном).28 К концу I века до н. э. Рим контролировал несколько важнейших источников зерна в Средиземноморье - на Сицилии, Сардинии и в Африке, которые так тщательно оберегал Помпей. Одним из результатов этого, возможно, стал спад в выращивании зерна в центральной Италии: в конце II века до н. э. римский трибун Тиберий Гракх уже жаловался, что Этрурия теперь отдана под большие поместья, где помещики получают прибыль от своих стад, а не от земли.29 Риму больше не нужно было зависеть от капризов италийского климата в плане снабжения продовольствием, но контролировать Сицилию и Сардинию издалека было нелегко, что доказал конфликт с мятежным полководцем Секстом Помпеем. Чтобы зерно и другие товары поступали в Рим, создавались все более сложные системы обмена. По мере того как Август преображал город, а на Палатинском холме возвышались великие дворцы, рос спрос на предметы роскоши - шелка, духи, слоновую кость из Индийского океана, изящные греческие скульптуры, изделия из стекла, чеканные металлические изделия из восточного Средиземноморья. Ранее, в 129 году до н. э., Птолемей VIII, царь Египта, принимал римскую делегацию во главе со Сципионом, завоевателем Карфагена, и вызвал глубокий шок, когда пригласил гостей на пышные пиры, облачившись в прозрачную тунику из шелка (вероятно, из Китая), через которую римляне могли видеть не только его грузную фигуру, но и гениталии. Но аскетизм Сципиона уже был немодным среди римской знати.30 Даже столь же строгий Катон Старший (ум. 149 г. до н. э.) покупал 2-процентные акции в судоходных предприятиях, распределяя свои инвестиции между несколькими плаваниями, и отправлял в эти плавания в качестве своего агента своего любимого вольноотпущенника Квинтио.31

Период с момента основания Делоса как свободного порта (168-167 гг. до н. э.) до II века н. э. ознаменовался бурным ростом морских перевозок. Как мы уже видели, после 69 года до н. э. проблема пиратства значительно уменьшилась: путешествия стали более безопасными. Интересно, что большинство самых крупных кораблей (от 250 тонн) датируются II и I веками до н. э., в то время как большинство судов во все периоды перемещались менее чем на 75 тонн. Более крупные корабли, имевшие вооруженную охрану, могли лучше защищаться от пиратов, даже если им не хватало скорости меньших судов. По мере того как пиратство сокращалось, все большую популярность приобретали небольшие суда. Эти небольшие суда могли перевозить не более 1500 амфор, в то время как более крупные корабли могли перевозить 6000 и более амфор, и до позднего Средневековья они не имели серьезных конкурентов по размерам.32 Однообразие грузов дает представление о регулярных ритмах торговли: около половины кораблей перевозили один вид груза, будь то вино, масло или зерно. Наливные товары перевозились по Средиземноморью во все больших количествах. Прибрежные районы, имеющие доступ к портам, могли специализироваться на производстве определенных продуктов, для которых хорошо подходила их почва, оставляя регулярные поставки необходимых продуктов питания приезжим купцам. Их безопасность гарантировал pax romana - римский мир, наступивший после подавления пиратства и распространения римского владычества на все Средиземноморье.

Маленький порт Коса, расположенный на мысе у этрусского побережья, представляет собой впечатляющее свидетельство перемещения товаров по Средиземноморью в это время. Его мастерские выпускали тысячи амфор по инициативе знатной семьи раннеимперского периода, Сестиев, которые превратили свой город в успешный промышленный центр. Амфоры из Коса были найдены на затонувшем корабле в Гран-Конглуэ под Марселем: на большинстве из 1200 кувшинов были выбиты буквы SES, знак семьи. Еще одно затонувшее судно, лежащее под этим, датируется 190-180 гг. до н. э. и содержит амфоры с Родоса и других островов Эгейского моря, а также огромное количество южноитальянской посуды, направлявшейся в южную Галлию или Испанию. Подобные предметы могли проникать вглубь страны на большие расстояния, хотя основные продукты питания, как правило, потреблялись на побережье или вблизи него из-за сложности и дороговизны их транспортировки вглубь страны, кроме как по реке. Водный транспорт был неизмеримо дешевле сухопутного, и эта проблема, как мы увидим, стояла даже перед таким удаленным от моря городом, как Рим.33

Основным продуктом питания было зерно, особенно твердая пшеница triticum durum, произрастающая на Сицилии, Сардинии, в Африке и Египте (твердая пшеница суше мягкой, поэтому лучше хранится), хотя настоящие знатоки предпочитали силиго - мягкую пшеницу, получаемую из голой полбы.34 Хлебная диета только наполняла желудок, а компанатикум ("что-то с хлебом") из сыра, рыбы или овощей расширял рацион. Овощи, если только они не были маринованными, плохо путешествовали, но сыр, масло и вино находили рынки по всему Средиземноморью, в то время как перевозка по морю соленого мяса была в основном предназначена для римской армии.35 Все более популярным становился гарум - вонючий соус из рыбьих внутренностей, который наливали в амфоры и продавали по всему Средиземноморью. В ходе раскопок в Барселоне, недалеко от кафедрального собора, среди зданий среднего по размерам имперского города была обнаружена крупная фабрика по производству гарума.36 Путь из Рима в Александрию занимал около десяти дней при попутном ветре, что составляло 1000 миль; в плохую погоду обратный путь мог занять в шесть раз больше времени, хотя грузоотправители рассчитывали примерно на три недели. С середины ноября до начала марта мореплавание категорически не рекомендовалось, а с середины сентября до начала ноября и с марта до конца мая считалось весьма опасным. Этот "закрытый сезон" в той или иной степени соблюдался и в Средние века.37

Яркий рассказ о неудачном зимнем путешествии приводит Павел из Тарса в Деяниях апостолов. Павел, пленник римлян, был посажен на александрийский зерновой корабль, отправлявшийся в Италию из Миры на южном побережье Анатолии; но был очень поздний сезон плавания, корабль задерживался из-за ветров, и к тому времени, когда они оказались у Крита, море стало опасным. Вместо того чтобы перезимовать на Крите, капитан проявил безрассудство и вышел в штормовое море, в котором его судно штормило целых две недели. Команда "облегчила корабль и выбросила пшеницу в море". Морякам удалось направиться к острову Мальта и пристать к берегу, но корабль все равно разбился. Павел говорит, что "варвары", населявшие остров, отнеслись к путешественникам хорошо; никто не погиб, но Павел и все остальные застряли на Мальте на три месяца. Мальтийская традиция предполагает, что Павел использовал это время для обращения жителей острова, но Павел писал о мальтийцах так, будто они были доверчивы и примитивны - он исцелил больного отца губернатора, и местные жители приняли его за бога. Как только условия на море улучшились, другой корабль из Александрии, зимовавший там, забрал всех; тогда он смог добраться до Сиракуз, Реджио на южной оконечности Италии и, через день после Реджио, до порта Путеоли в Неаполитанском заливе, куда, вероятно, все это время направлялся первый корабль с зерном; оттуда он направился в Рим (и, согласно христианской традиции, был обезглавлен).38

Удивительно, но римское правительство не создало государственный торговый флот, подобный флотам средневековой Венецианской республики; большинство купцов, перевозивших зерно в Рим, были частными торговцами, даже если они везли зерно из собственных владений императора в Египте и других странах.39 Около 200 г. н. э. среднее водоизмещение зерновых судов составляло 340-400 тонн, что позволяло им перевозить 50 000 модий или мер зерна (1 тонна равна примерно 150 модиям); несколько судов достигали 1000 тонн, но, как мы уже видели, по водам курсировало и бесчисленное множество более мелких судов. Риму, вероятно, требовалось около 40 миллионов мер в год, так что с весны до осени в Рим должно было прибыть 800 кораблей среднего размера. В первом веке нашей эры Иосиф утверждал, что Африка поставляла достаточно зерна для восьми месяцев в году, а Египет - для четырех.40 Всего этого было более чем достаточно, чтобы покрыть 12 000 000 мер, необходимых для бесплатного распределения зерна среди 200 000 граждан мужского пола.41 Центральная часть Северной Африки снабжала Рим с конца Второй Пунической войны, и короткое и быстрое путешествие в Италию было по своей сути более безопасным, чем долгий путь из Александрии.42

Большое количество купцов приезжало из городов-экспортеров зерна на североафриканском побережье в Остию, где они собирались у портика, известного сегодня как Пьяццале делле Корпорациони.43 Высыхание и эрозия еще не испортили африканскую почву, которой благоприятствовал идеальный цикл зимних дождей, сменявшихся сухим летом.44 Сам император видел там прекрасные возможности: Нерон конфисковал поместья у шести крупнейших землевладельцев и, по словам Плиния Старшего, приобрел половину провинции Африка (примерно современный Тунис).45 Из процветающего региона, снабжавшего в основном свои города, особенно Карфаген, она превратилась в регион, снабжавший гораздо более обширные области центрального Средиземноморья, особенно Рим и Италию. В эту сеть были втянуты не только земли под римским владычеством, но и территории автономных мавританских царей, а из Африки в Рим попадали и другие товары: фиги (Катон Старший утверждал, что они доставлялись за три дня), трюфели и гранаты для столов богатых римлян; львы и леопарды для римских амфитеатров.46 Начиная со II века н. э. императоры поощряли африканских крестьян занимать окраинные земли, поскольку производство в Италии падало и было недостаточным даже для населения Италии, не говоря уже об остальной части империи. Чиновники Адриана в Северной Африке писали: "Наш цезарь в неустанном рвении, с которым он постоянно заботится о человеческих нуждах, приказал возделывать все участки земли, пригодные для оливок или винограда, а также для зерна".47 Практиковалось орошение и сооружение плотин для сбора и распределения зимних дождей, и созданная система распалась только в одиннадцатом веке после набегов арабов; смешанная сельскохозяйственная экономика процветала, как и гончарное производство - "африканская красноглиняная посуда", экспортируемая за границу, является важным свидетельством моделей торговли в поздней Римской империи.48 Таким образом, интенсификация и коммерциализация африканского сельского хозяйства стали результатом римских инициатив. Средиземноморье превратилось в хорошо интегрированную зону обмена, поскольку власть и влияние Рима распространились на все уголки моря.

С точки зрения имперского бюджета, египетское зерно имело некоторые преимущества перед африканским. Оно не было направлено исключительно на Рим, поскольку Египет продолжал снабжать значительные районы восточного Средиземноморья и Эгейского моря. Александрия считалась очень надежным источником, гарантированным ежегодными разливами Нила, в то время как поставки зерна в нынешние Марокко, Алжир, Тунис и Ливию колебались и должны были осуществляться из большого числа центров.49 Что особенно важно, снабжение зерном Римской империи не зависело от единственного, хрупкого источника в эпоху, когда голод иногда поражал плодородные земли, такие как Сицилия; даже в Египте случались редкие и пугающие голодные периоды.50 С доступом к запасам всего Средиземноморья эти нехватки стали незначительной проблемой. Рим был сыт; императоры отмечали раздачу зерна на своих монетах. В 64-6 гг. н. э. Нерон прямо упомянул о поставках зерна на нескольких исключительно элегантных бронзовых монетах (как и следовало ожидать от этого самопровозглашенного вершителя судеб). Церера держит колосья пшеницы и стоит перед другой фигурой, Анноной ("Жатва"), которая держит рог изобилия; в центре находится алтарь, на котором размещена мера зерна, а на заднем плане видна корма зернового корабля.51

IV

Как только зерно, масло и вино прибывали в Италию, их нужно было каким-то образом доставить в Рим, чье положение в десяти милях от моря было затруднено извилистым маршрутом реки Тибр и отсутствием хороших пристаней в самом Риме. В эпоху Августа было решено доставлять зерно в первую очередь в Неаполитанский залив, где в Путеоли, ныне неаполитанском пригороде Поццуоли, находился большой, хорошо защищенный порт. Оттуда его перегружали на более мелкие суда, которые везли его по кампанскому и латинскому побережью до Тибра, поскольку между Козой в Этрурии и Гаэтой на границе между Лациумом и Кампанией не было хороших гаваней. Поэтому Нерон (ум. в 68 г. н.э.) задумал построить большой канал, достаточно широкий, чтобы по нему могли пройти две квинквиремы, соединяющий порт Остия с Неаполитанским заливом, чтобы избежать обременительных и порой опасных путешествий вдоль итальянского побережья. Когда этот грандиозный проект потерпел неудачу, был дан толчок к расширению портов в устье Тибра, в первую очередь Остии, чьи обширные останки свидетельствуют о ее деловых связях с Африкой, Галлией и Востоком: подробнее об Остии в ближайшее время.

Путеоли заранее получил известие о прибытии зернового флота:

Сегодня без предупреждения появились александрийские табеллярии. Это корабли, которые они всегда посылают вперед, чтобы сообщить, что флот на подходе. Это очень радостное зрелище для кампанцев; все население Путеоли расположилось на набережной и пытается определить александрийские корабли по типу такелажа.52

Это стало возможным благодаря тому, что для александрийского зернового флота был зарезервирован особый тип паруса, "и все корабли высоко поднимают его на своих мачтах". Император Гай Калигула (ум. в 41 г. н. э.) гордился александрийским флотом, базировавшимся в Путеолах, и отговаривал иудейского принца Ирода Агриппу возвращаться в Иудею через Бриндизи, Грецию и Сирию, призывая его отплыть из Путеолов - александрийские капитаны славились тем, что управляли своими кораблями, как возницами. Через несколько дней после отплытия из Путеоли Ирод Агриппа прибыл в Египет.53 Путеоли прославился своим цементом, который изготавливался из вулканической пыли и использовался в бетоне по всей Италии. Что особенно важно, этот цемент использовался при строительстве причалов и молов, способных вместить даже самые большие корабли.54 Путеолы уже были центром торговли предметами роскоши, такими как греческий мрамор или египетский папирус и стекло, когда Египет перешел в руки римлян. Путеольские купцы были активны на Делосе, где находился оживленный контингент южноиталийских торговцев. Делийские связи привели множество рабов в Италию через Путеолы. Как и в самом Риме, в Путеолах проживало очень разнородное население: небольшие колонии финикийских купцов из Тира, набатеев из пустынных земель за Палестиной, египтян, привнесших культ Сараписа55.55 Когда-то финикийцы были большой силой в Путеолах, но к 174 г. н. э. их постигли тяжелые времена, и они написали отцам города Тира письмо с просьбой компенсировать большую арендную плату, которую им приходилось платить за свои офисы и склады, которые, по их словам, были грандиознее, чем у других народов:

В прежние времена тирийцы, живущие в Путеолах, несли ответственность за его содержание; они были многочисленны и богаты. Но теперь нас стало мало, и из-за расходов, которые мы должны нести для жертвоприношений и поклонения нашим национальным богам, имеющим здесь храмы, у нас нет необходимых средств для оплаты аренды станции, составляющей 100 000 денариев в год.56

Также был возведен храм Юпитеру, Юноне и Минерве купцами, "которые торгуют в Александрии, Азии и Сирии".57 За счет богатейших семей города были построены прекрасные общественные здания. Путеолы, вероятно, были безымянным кампанским городом, в котором Петроний, придворный Нерона, разместил свой скандальный роман "Сатирикон". Одна из центральных фигур, Трималхион, - освобожденный раб, который сделал свое состояние на море, потерял его ("Нептун пожрал 30 000 000 сестерций за один день"), начал все с нуля и теперь ушел на покой с состоянием в много миллионов сестерций.58

Независимо от того, существовали ли такие успешные вольноотпущенники, как вымышленный Трималькио, свидетельства того, что вольноотпущенники играли важную роль в деловой жизни порта, очевидны. Замечательная серия восковых табличек, обнаруженная в Помпеях, свидетельствует о финансовых делах Сульпициев, банкиров Путеоли; сохранилось 127 документов, в основном относящихся к периоду между 35 и 55 гг. н. э. 59 Один из документов - это заем, выданный в период между 35 и 55 гг. н. э.59 Один из документов - ссуда в тысячу денариев, предоставленная Менелаю, свободнорожденному греку из Карии в Малой Азии, рабом Примусом, агентом купца Публия Аттия Севера. Имя Северуса встречается и в совершенно другом месте: на амфорах с рыбным соусом, экспортировавшихся с Пиренейского полуострова в Рим. Менелай владел собственным грузовым судном, и заем, как полагают, был авансом за перевозку партии гарума, отправляемого из Путеолов в Рим.60 Все это говорит о том, что Путеолы были связаны с широким средиземноморским миром: здесь жил греческий шкипер, имевший связи с богатым римским торговцем испанским рыбным соусом. Присутствие раба, выступающего в качестве доверенного лица Северуса вдали от его родной базы в Риме, было далеко не редкостью. Греческие банкиры во времена расцвета Афин были знакомы с некоторыми банковскими методами, принятыми в Путеолах. Новизна заключается в том, что подобные операции теперь охватывали все Средиземноморье, от гарумных фабрик Испании до Египта. Кредит состоял не только из денежных авансов в твердой монете или товарах: слово "кредит" (что в переводе с латыни означает "он верит") передает чувство доверия. Сотрудничество и доверие были проще и эффективнее в эпоху римского мира.

Именно зерно делало состояние Путеоли; по оценкам, в это время через него ежегодно проходило 100 000 тонн.61 Работа с зерном ставила перед рабами и оплачиваемыми работниками множество задач: независимо от того, грузили ли зерно в мешки или пересыпали в контейнеры, его нужно было разгрузить в итальянском порту прибытия и перегрузить на небольшие корабли или баржи для путешествия в Рим. Его проверяли на качество и, конечно же, облагали налогом. Хранить зерно нужно было либо в портах, либо в самом Риме, а хранение зерна - дело непростое, поскольку его нужно защищать от опасной плесени, насекомых и мышей, а значит, проветривать и поддерживать нужную температуру.62 Торговцам зерном приходилось арендовать помещения в хранилищах, некоторые из которых были огромными: Horrea Galbana в Риме предлагала более 140 комнат на первом этаже, а Grandi Horrea на побережье в Остии - шестьдесят комнат на первом этаже.63 Путеолы были также хорошо расположены для тех, кто искал рынок для восточных предметов роскоши, таких как продукты индийской торговли, проходившей через Александрию, поскольку они давали доступ к летним убежищам сенаторской аристократии в Байях, Геркулануме и Стабиях; они находились недалеко от Неаполя, все еще процветающего города, и городов-спутников Неаполя, таких как Помпеи.

Остия, расположенная в устье Тибра, постепенно вышла на лидирующие позиции, заменив Путеолы в качестве главного порта, куда заходили корабли с товарами, предназначенными для Рима. Его происхождение можно отнести к пятому веку до нашей эры, когда Рим и Вейи соперничали за контроль над солончаками в устье Тибра, но долгое время Остия представляла собой не более, чем дорожную заставу в устье реки. При Августе и Тиберии осуществлялись программы строительства, но только при Клавдии были предприняты реальные усилия по созданию гавани вблизи Рима, и в 42 году н. э. в двух милях к северу от Тибра начала строиться новая гавань, известная под простым названием Портус. Цель заключалась не в том, чтобы подмять под себя Путеолы, а в том, чтобы обеспечить безопасный доступ для римского зерна. К сожалению, волнорезы и молы Клавдия оказались недостаточными: в 62 году нашей эры 200 кораблей в гавани потерпели крушение из-за внезапной бури. Через столетие император Траян усовершенствовал Портус Остии, построив более безопасную и эффектную шестиугольную гавань внутри гавани Клавдия. При его преемнике Адриане были отстроены большие площади со складами и магазинами. В Остии было много многоэтажных домов, построенных из кирпича, - в ней до IV века царила атмосфера среднего класса, и многие из более бедных переселенцев, ступивших на ее набережную, отправлялись в доходные дома Рима.64

V

После завоевания власти Октавианом все берега Средиземного моря и все острова оказались под римским владычеством или в римской сфере влияния: это была поистине mare nostrum.65 Его победа положила начало замечательному периоду более чем 200-летнего мира во всем Средиземноморье. Конечно, время от времени случались вспышки пиратства, например, со стороны мавретанцев на крайнем западе Северной Африки, где римский контроль был относительно слаб: в 171-2 гг. н. э. мавританские пираты совершали набеги на Испанию и Африку, и император Марк Аврелий увеличил римский флот, чтобы справиться с этой угрозой. Но когда римский флот вступал в войну, он, как правило, делал это вдали от Средиземноморья, поскольку имел большие флоты даже в Британии и вдоль Рейна и Дуная, где они держали на расстоянии германских налетчиков. Даже нестабильность в самом сердце империи не разрушила мир в Средиземноморье. Во время бурного "Года четырех императоров" в 68-9 гг. н. э., последовавшего за самоубийством Нерона, император Отхо набрал тысячи моряков, чтобы блокировать угрозу, исходящую от его соперника и возможного вытеснителя Вителлия. Отто мог рассчитывать на поддержку двух италийских флотов, базировавшихся в Равенне и в Мизенуме, недалеко от Путеоли. Последний победитель 69 года, Веспасиан, также использовал военно-морскую мощь, но по-другому: со своей базы в Египте он сначала заблокировал поставки зерна в Рим, а затем, приблизившись к Риму, проявил щедрость, раздав эти продовольственные запасы римскому народу, чем смертельно подорвал Вителлия.66 Позже флоты служили императорам, когда нужно было переправить армию в Африку, чтобы подавить региональные восстания. Траян отправил флоты в Киренаику, Египет и Сирию, чтобы подавить широкомасштабное восстание евреев в 115-16 гг.67 Морякам иногда приходилось сражаться на суше, когда они достигали места назначения, но великие морские сражения, подобные Пуническим войнам, были достоянием литературы, а не того, что моряки могли испытать на себе.

Неудивительно, что римскому флоту уделяется гораздо меньше внимания, чем греческим флотам или этой неумолимой, безжалостной руке государства - римской армии. Предполагается, что в эпоху pax romana флот делал не так уж много. Служба на флоте оценивалась не так высоко, как служба в армии. Во II веке один солдат легионеров по собственной воле перешел на флот; его наказали за неприемлемое поведение68 .68 Тем не менее, было много тех, для кого служба на флоте была предметом гордости. В египетском папирусе начала II века н. э. записано, как некий Семпроний был огорчен, узнав, что его сына Гая уговорили не идти на флот, как он изначально планировал: "Смотри, чтобы тебя так не уговаривали, иначе ты больше не будешь моим сыном... Ты хорошо поступишь на хорошую службу".69 Но набор во флот имел важные социальные последствия. Моряки в Средиземноморье были со всего римского мира, включая людей из внутренних областей, таких как Паннония (вдоль Дуная); среди них было очень много греков, что неудивительно, а также большое количество египтян, причем не просто греков, обосновавшихся в Египте, а людей египетского происхождения. Эти люди принесли с собой своих богов, и Сарапис широко почитался моряками римского флота, независимо от того, были ли эти моряки египтянами или нет: "Сарапис велик на море, и как торговые суда, так и военные корабли управляются им".70 Смешение богов было совершенно типичным для римского мира. Но было и давление в другом направлении. Поступая на службу, где языком командования была латынь, новобранцы стремились латинизироваться и романизироваться, беря латинские имена:

Апион - Эпимаху, своему отцу и господину, много приветствий. Прежде всего я молюсь, чтобы ты был в добром здравии и, постоянно процветая, хорошо жил вместе с моей сестрой и ее дочерью и моим братом. Благодарю владыку Сараписа за то, что он сразу спас меня, когда я был в опасности на море... Посылаю тебе небольшое изображение себя, сделанное Эвкремоном. Теперь меня зовут Антоний Максим.71

Через несколько лет он женился и завел троих детей, двоих с латинским и одного с греческим именем; "Антоний Максим" теперь меньше интересовался Сарапис, поскольку молился о благополучии своей сестры перед "здешними богами".72

Римский флот имел меньший престиж, потому что был не столько боевой, сколько полицейской силой. Его существование обеспечивало безопасность гражданских морских путей, хотя конвои не посылались для сопровождения торгового судоходства - отчасти потому, что торговое судоходство управлялось частными лицами, а отчасти потому, что в этом не было особой необходимости. Для обеспечения безопасности было достаточно присутствия флота в Мизенуме близ Неаполя, в Равенне и на ряде прибрежных станций, таких как Форум Юлий (Фрежюс) в Провансе. Карфаген, отстроенный в 29 г. до н. э. как центр торговли и администрации, официально известный как Colonia Iulia Concordia Carthago, не использовался флотом, хотя и стал главным римским городом в Северной Африке (если не считать Александрии).73 Однако римский флот присутствовал в Кесарии (Черхеле), расположенной несколько западнее, поскольку за ней находился район Мавретании, периодически доставлявший беспокойство.74 Вот что означал pax romana для Средиземноморья: это был не активный процесс подавления врагов, чтобы навязать мир победителям - "они производят опустошение и называют это миром", как иронично заметил Тацит о римских армиях на севере Европы, - а скорее благожелательное присутствие. По крайней мере, до середины третьего века было достаточно осознания необходимости поддерживать флот в хорошем состоянии. Сами корабли были традиционными квадриремами и квинквиремами позднего классического мира; до византийского периода нет свидетельств значительных инноваций в конструкции кораблей, поэтому военно-морские силы сталкивались с традиционными проблемами судов с низкими шпангоутами, обычно едва достигающими четырех метров над водой: невозможность подвергать себя воздействию неспокойного моря или плавать зимой.75 Флот был также доступен для перевозки чиновников по империи, но (в отличие от средневековых кораблей) эти галеры не выполняли функции торговых судов, отчасти из-за их конструкции, а отчасти потому, что император не хотел быть простым торговцем.

Идея создания Мизенума и Равенны в качестве главных командных центров восходит к Августу.Мизенум был центром управления операциями в западном Средиземноморье, но его зона ответственности распространялась и на восток. Поскольку грузы зерна из Египта прибывали в Путеоли, расположенный по соседству, Мизенум следил за передвижениями по этому морскому пути. Внутреннее озеро за Мизенумом было выкопано и соединено с побережьем, так что у флота появилась безопасная внутренняя гавань; вокруг порта располагались виллы богатых римлян; Тиберий провел здесь несколько своих последних дней.77 С другой стороны, из Равенны отправляли флоты следить за побережьем Далмации, где всегда скрывались пираты и разбойники, и Эгейское море также входило в сферу его интересов. Равенна была окружена лагунами (современная береговая линия находится в нескольких милях от древней) и не была идеальным местом для гавани, поэтому порт был построен в двух милях от нее, в местечке под названием Classis, то есть "Флот"; канал соединял Classis с Равенной. Эта гавань изображена на мозаиках Равенны шестого века, так как она долго сохраняла свое значение; все, что осталось от славы Классиса, - это инкрустированная мозаикой церковь Сант-Аполлинаре-ин-Классе, также шестого века.78 Способность римлян следить за Средиземноморьем, главным образом с командных пунктов в Тирренском море и северной Адриатике, очень впечатляет.

Торговец второго века вполне мог задаться вопросом, что может разрушить единство Средиземноморья. Это было политическое единство под властью Рима; экономическое единство, позволявшее торговцам беспрепятственно пересекать Средиземноморье; культурное единство, в котором доминировала эллинистическая культура, выраженная на греческом или латыни; даже во многих отношениях религиозное единство, или единство в разнообразии, поскольку народы Средиземноморья разделяли своих богов друг с другом, если только они не были иудеями или христианами. Единое правление на mare nostrum обеспечило свободу передвижения и привело к культурному смешению в Средиземноморье в масштабах, невиданных ни до, ни после.

Старая и новая вера, 1-450 гг. н.э.

I

Как и в любом портовом городе римского мира, население Остии было очень смешанным. В 1961 году, во время строительства дороги, соединяющей Рим с его новой дверью в мир, аэропортом Фьюмичино, на окраине Остии было сделано необычное открытие: синагога Остии, самое древнее сооружение синагоги, сохранившееся в Европе. Самая ранняя часть датируется первым веком нашей эры, но здание было отремонтировано или частично перестроено в четвертом веке. Оно непрерывно использовалось для еврейских молитв в течение как минимум 300 лет. Надпись, сделанная во втором веке, посвящена строительству ковчега для свитков Закона на средства некоего Миндиса Фаустоса; надпись сделана в основном на греческом языке с несколькими латинскими словами, поскольку евреи Рима, имевшие связи с Востоком, продолжали использовать греческий в качестве повседневного языка. Площадь здания и пристроек составляет 856 квадратных метров, и все говорит о том, что это была главная синагога процветающей общины, насчитывавшей сотни евреев. К IV веку в комплексе находилась не только синагога, но и печь, возможно, для выпечки пресного хлеба на Пасху, и ритуальная баня. Имелись боковые комнаты, которые, вероятно, использовались для обучения, а также для заседаний еврейского совета и раввинского суда. На резном наличнике был изображен большой подсвечник, стоявший в Храме, бараний рог, в который трубили на Новый год, и символы праздника Кущей - цитрон и украшенная пальмовая ветвь.1 Иудаизм также не был единственным восточным культом, имевшим множество последователей в Остии. Небольшой кирпичный храм в другом месте города был идентифицирован как святилище Сараписа. Внутри храма находился двор, вымощенный черно-белой мозаикой с изображением нильских сцен. Множество надписей относится к культу Исиды; было несколько святилищ Митры, которого очень любили в римской армии; говорят, что во время диких экстазов мужчины, поклонявшиеся богине-матери Кибеле, которой также поклонялись в Остии, кастрировали себя.2

Перевозимые по торговым путям, древние системы верований попадали в Италию и другие земли из Иудеи или Нила и видоизменялись в результате контакта с эллинистической культурой восточного Средиземноморья. Иногда люди путешествовали по Средиземноморью, неся с собой не старую, а новую веру. Павел из Тарса был встречен на пути в Рим, и в том же городе возникла линия преемственности, восходящая к другому путешественнику с Востока, его единоверцу Симону Петру. Во время своих путешествий по Сирии, Малой Азии, Греции и Италии Павел проповедовал о том, что человек, которого его последователи провозгласили еврейским Мессией, на самом деле был воплощенным Богом. Медленно созревающие семена великой религиозной революции в Средиземноморье были посеяны.

II

Двумя очевидными преобразованиями Средиземноморья в позднеримский период стали германские вторжения и принятие христианства в качестве официальной религии римских императоров. Христианизация проходила медленно, в условиях активного противодействия язычников и иудеев. Восточные культы легко распространялись по поверхности Средиземноморья, но ни иудаизм, ни христианство не могли сравниться с языческими культами, что было известно римлянам. Иудеи и христиане считались "атеистами", поскольку прямо отрицали само существование языческих богов. Они отказывались приносить жертвы обожествленному императору. Однако римляне, по мере завоевания власти в восточном Средиземноморье, старались делать исключение для евреев; евреи были готовы приносить жертвы своему богу в честь императора, и их понимали как эксцентричный способ гарантировать свою лояльность. Все остальные подданные должны были принести требуемую жертву обожествленному императору, и отказ христиан сделать это ставил их вне закона и подвергал риску насильственной смерти в амфитеатре. Активно проповедуя слово Христово за пределами иудейской общины, святой Павел и его преемники создали растущую общину христиан, которых римляне уже не могли отнести к иудейскому народу. Они также не следовали иудейским обрядам: обрезание должно было быть сердечным, а не телесным; отказ от свинины означал отказ от свиноподобного поведения. Сам факт гонений укреплял христиан в их решимости: они почитали как мучеников тех, кого казнили римляне, и, отбросив иудейское представление о том, что кости мертвых нечисты, развили культ останков мучеников. По мнению одних энтузиастов, даже их страдания были иллюзией, поскольку Христос обезболил их от когтей львов, но другие радовались боли и страданиям, как доказательству того, что они завоевали милость Христа и награду вечной жизни.3

Хотя евреям в целом гарантировалось право исповедовать свою религию, римская политика не была последовательной. В наказание за мошенничество, совершенное в Риме четырьмя мошенниками, которые утверждали, что собирают деньги для Храма, император Тиберий уже отправил 4 000 римских евреев на Сардинию, традиционную землю изгнания. Одна из тех, кого они обманули, была женой сенатора, который (что не редкость) симпатизировал иудаизму. Клавдий согласился восстановить гражданские права евреев Александрии, утраченные ими при безумном императоре Гае Калигуле, но нет никаких свидетельств того, что еврейские общины диаспоры объединились в оппозиции к власти предержащей; когда на улицах Александрии возникали беспорядки, это было результатом давней неприязни между евреями и греками, а не государственной политики, которую греки считали слишком благосклонной к евреям. Однако давление на евреев в Палестине привело как к принудительному, так и к добровольному расселению евреев по всему Средиземноморью. С точки зрения истории Средиземноморья значение разрушения Храма Титом в 70 г. н. э. и самого Иерусалима Адрианом в 131 г. н. э. заключается в одном слове "диаспора". Маловероятно, как отмечал еврейский историк Иосиф, что римляне намеревались разрушить еврейский Храм, когда подавляли еврейское восстание в 70 году; но после того, как он был сожжен и разграблен, новый император Веспасиан и его сын Тит увидели политическую выгоду в великом триумфе, на котором они могли бы продемонстрировать сокровища Храма, и Тит запечатлел это шествие в знаменитых рельефах внутри арки Тита, которая до сих пор стоит в южном конце Римского форума.4 Большое количество еврейских рабов было депортировано в Италию и другие страны.

Необычным было то, что Рим не позволил возобновить иудейский жертвенный культ в Иерусалиме. Ведь захват Храма не мог привести к полному разрушению огромного святилища и его колоннадных дворов (значительная часть стен по периметру сохранилась до наших дней). После масштабного ремонта можно было бы приступить к восстановлению культа. Старый добрый император Нерва (ум. 98 г.) с радостью освободил евреев от специального налога, введенного после Иудейской войны, и казалось, что восстановление культа не за горами.5 Но его солдатский преемник Траян стал проводить жесткую политику и в конце своего правления безжалостно подавил еврейские восстания в Сирии, Египте и Киренаике (115-16 гг.): по мере того как евреи рассеивались по Средиземноморью, напряженность, ранее в значительной степени ограничивавшаяся Палестиной и Александрией, становилась все более масштабной. Действительно, в Палестине во время этих восстаний было относительно тихо. Его преемник Адриан принял бескомпромиссное решение: он отстроил Иерусалим как город, посвященный Юпитеру Капитолину, под названием Aelia Capitolina; он запретил обрезанным мужчинам входить в город. Он настроил свой разум против евреев и Бога Израиля, что полностью противоречило традиционному римскому уважению к другим религиям. Восстание, последовавшее в Палестине в 132-6 годах, было жестоким, но безнадежным; кратковременные успехи, включая восстановление Иерусалима и, возможно, даже восстановление жертвенного культа, завершились массовым поражением и ужасной резней, устроенной армиями Адриана; возможно, погибло до 600 000 евреев.6 И снова эти события имели более широкое влияние на Средиземноморье: очень многие евреи были рассеяны на запад в качестве рабов или беглецов; столетие спустя евреи, несомненно, жили в Испании.7 Последствия поражения в Иерусалиме были не только политическими и демографическими. Иудаизм уже менял свой характер в эпоху позднего Храма, поскольку такие секты, как фарисеи, оспаривали авторитет священства старого Храма. Потеря Храма придала дополнительный импульс этим изменениям, во главе которых встали раввины, ученые миряне, а не храмовые священники; и синагога, что само по себе не было новшеством, стала центром еврейского обучения и молитвы.

Гонения на христиан также шли волнами. В первом веке Нерон обвинил христиан в большом пожаре, который дал ему возможность отстроить часть Рима в позолоченном великолепии. В середине третьего века императоры возобновили гонения на христиан по всей империи. Император Деций был прославлен в тосканском порту Коза как restitutor sacrorum, "восстановитель святынь", что, очевидно, было связано с его увлеченной охотой на христиан. Одним из способов избежать преследований было пойти на внешний компромисс, поклоняясь публично, но сохраняя веру за закрытыми дверями. Разногласия по поводу правомерности такой политики и, что еще более серьезно, по поводу правомерности священнических орденов тех, кто "передавал" (donaverunt) Писание римским властям, породили горькие упреки и раскол: донатистская церковь, действовавшая в Африке в IV веке, считала себя знаменосцем истинной веры перед лицом умиротворителей. Другой выход из дилеммы, поставленной римскими властями, заключался в том, чтобы христиане выдавали себя за иудеев: "в субботу - синагога, в воскресенье - церковь". Эта позиция осуждалась в энергичных антииудейских проповедях в Антиохии в 390-х годах8 .8 К тому времени, конечно, христиане одержали верх, но во всем Средиземноморье границы между христианством и иудаизмом были менее четкими для наблюдателей (включая даже многих евреев и христиан), чем хотели бы заставить нас поверить гневные пророки христианской ортодоксии, такие как святой Киприан. Ярость по отношению к иудаизму проистекала из чувства горькой конкуренции, а не из желания пнуть того, кто уже упал. Ни одна из сторон не уступала. И все же широкую публику мало интересовали тонкости доктрины, ее, вероятно, привлекали этические кодексы и религиозные устремления, которые не сильно отличались друг от друга - любовь к ближнему, надежда на то, что Бог воздаст по заслугам если не в этом, то в следующем мире. Многие евреи, вероятно, довольно либерально относились к правилам религии, которые все еще оттачивались в академиях Вавилонии, и это значительно облегчало перемещение между религиями и сектами.

В рассказе о жизни и суде над христианским мучеником Пионием, погибшим в Смирне во время Декийских гонений, постоянно упоминаются "греки, иудеи и женщины", которые составляли враждебную толпу на публичных площадях Смирны, когда его арестовали; Пионий отказался участвовать в языческом культе в то время, когда иудеи и язычники отмечали свои праздники (возможно, еврейский праздник Пурим и языческие Дионисии - оба случая, когда пьянство было более чем терпимым). В таких случаях празднования евреев и язычников незаметно сливались воедино, несмотря на все предписания раввинов.9 В Смирне и других местах существовали большие и уважаемые еврейские общины, которые привлекали многих новообращенных, а также "богобоязненных", посещавших еврейские обряды без обращения, так что еврейское население было этнически довольно смешанным.10

Для многих христиан успех иудеев был столь же неприятен, как и присутствие христиан-еретиков. Конечно, еретик для одного человека был ортодоксальным христианином для другого. Однако, безусловно, существовали и весьма радикальные движения. Умирающий Пионий на своем кресте оказался бок о бок с приверженцем маркионистского вероучения, движения христианского происхождения, которое считало Бога иудеев сатаной и отвергало еврейскую Библию.11 При всех своих разногласиях с иудеями христиане основного течения принимали еврейскую Библию и не стремились изменить ее текст; находя в ней пророчества о пришествии Христа, они высоко ценили ее, но читали ее совсем не так, как иудеи. Для святого Августина (ум. 430) иудеи были носителями священных книг, занимая место слуг, которым приказано следить за имуществом своих хозяев, хотя это не означало, что они понимали то, что хранили.12

Евреи и христиане также сталкивались на поверхности Средиземного моря. Там были еврейские судовладельцы. Среди портов, посещаемых евреями, была и Газа. Раввины спорили о том, могут ли евреи Газы принимать участие в местной ярмарке, проводившейся в честь греческого бога, - спор, который еще раз показывает, как нечетки были границы между еврейскими и языческими общинами в позднеэллинистическом и римском мире.13 Тем не менее, некоторые приморские евреи были очень щепетильны в соблюдении правил. В 404 году епископ из Малой Азии приплыл к своей кафедре из Александрии, где у иудеев была своя гильдия навикуляриев, и они владели и управляли большим количеством кораблей. Капитана этого корабля звали Амарантус, и он и его команда были евреями, которых епископ высмеивал; он опасался за свою жизнь, когда капитан пустил корабль в дрейф после наступления ночи в пятницу. Это был канун субботы, и ему разрешалось (по его словам) управлять кораблем только тогда, когда пассажирам угрожала опасность для жизни. В этом случае практически все еврейские законы могли быть отменены. Все, что сообщается о корабле, заставляет задуматься о том, как он вообще появился: такелаж был сломан, поэтому паруса нельзя было развернуть; капитан продал запасной якорь. В тот же период дискуссии раввинов, записанные в Талмуде, свидетельствуют о том, что евреи уже вполне привыкли пересекать Великое море. Помимо рассмотрения вопросов торгового права, они обсуждали, разрешено ли евреям путешествовать по морю в субботу и какие действия допустимы в день отдыха (например, зачерпнуть воды или даже прогуляться по палубе корабля).14

III

Традиционно считается, что обращение Константина в христианство последовало за его победой над соперником Максенцием в битве на Мильвийском мосту под Римом в октябре 312 года; ему потребовалось еще тринадцать лет, чтобы утвердиться в качестве единоличного хозяина Римской империи. Фактически он крестился только на смертном одре в 337 году, но Миланский эдикт 313 года отменил запрет на христианское богослужение, и Новый Рим, который он основал в Константинополе, должен был стать христианским городом, незапятнанным языческими храмами. Он председательствовал на спорном церковном соборе в Никее в 325 году, который пытался разрешить сложные богословские вопросы о природе Троицы при посредничестве императора (не богослова); результатом стал дальнейший раскол в уже разделенной Церкви, хотя Никейский Символ веры впоследствии стал основой ортодоксального христианства. Он считал себя "епископом тех, кто вне Церкви"; но он также был pontifex maximus, первосвященником империи. То ли осознавая, что религиозные изменения должны быть постепенными, то ли в силу собственного смешения языческих и христианских идей, Константин уделял внимание как языческим, так и христианским обычаям, даже - как ни странно - в церемониях посвящения Нового Рима, где крест Христа был помещен над колесницей бога-солнца. В Старом Риме его богато украшенная триумфальная арка, которая стоит до сих пор, не содержит никаких упоминаний о его новой вере, к которой, во всяком случае, сенаторы относились отрицательно. Но он также заложил фундамент великой христианской базилики, посвященной Святому Петру, безжалостно перерезав языческое кладбище, которое теперь лежит под ренессансным мушкетоном собора Святого Петра. Чтобы продолжить изучение противоречий: на его монетах была надпись SOL INVICTVS, "непобежденное солнце". Он запретил под страхом смерти частное использование харуспиков, этрусских прорицателей, которые читали внутренности жертвенных зверей, и одновременно потребовал, чтобы к харуспикам обращались, если молния ударит в императорский дворец в Риме. Были попытки объединить язычников и христиан: армии было приказано использовать молитву, обращенную к богу, который принес императору и его богобоязненным сыновьям победу, не уточняя, кто этот бог. Были и практические причины действовать медленно: поклонение императору было хорошо развито, и правитель, который провел почти двадцать лет в борьбе за власть, не мог освободить своих языческих последователей от культа, ярко выражавшего их преданность обожествленному императору.15

То, что распространение христианства по Средиземноморью было в значительной степени облегчено политикой Константина, не вызывает сомнений. Однако существовали и некоторые ограничения. Одной из проблем, с которой столкнулся имперский "истеблишмент", было появление неортодоксальных фракций, отвергавших никейский компромисс, продиктованный Константином: Монофизиты в Сирии и Египте (в частности, Коптская церковь); ариане среди варварских народов европейского континента - альтернативные церкви, которые, по мнению православных, отрицали равный статус Отца и Сына в Троице. Кроме того, существовало бесчисленное множество мелких групп, таких как маркиониты и донатисты, чья вражда с соседями-христианами коренилась в событиях, произошедших до легализации христианства Константином. Все эти движения также были представлены в Средиземноморье и перемещались по нему, иногда в багаже варварских наемников и захватчиков, иногда с паломниками и беглецами от преследований, когда одна церковь теснила другую в Карфагене, Антиохии или Александрии.

Другой проблемой было сохранение языческих верований. Только один из преемников Константина, колоритный Юлиан, отказался от христианства. Юлиан изучал неоплатоническую философию в Афинах и к тому времени, когда он стал императором в 360 году, отвернулся от христианства. Неприязнь к нему заставила его благосклонно отнестись к просьбам иудеев возобновить жертвоприношения в Иерусалиме и потребовать открытия языческих храмов.16 Он стремился создать языческую "церковь" с собственным первосвященником; это был обратный комплимент христианским епископам, которые показали, как организовать свой собственный культ по всей империи.17 Правление Юлиана было коротким, и в нем преобладали войны с персами на Востоке, но язычество не ушло на дно и не умерло. Только в VI веке, после того как Юстиниан I подавил древние школы и академии в Афинах, изучение философских текстов с языческой точки зрения прекратилось. Язычество" лучше всего понимать не как совокупность верований, а как местные культы, весьма разнообразные, синкретичные, изменчивые, не имеющие ни вероучения, ни богооткровенных текстов18 .18 Эти язычества во множественном числе христианству было трудно победить, несмотря на привлекательность этического кодекса, который предлагало христианство, его акцент на благотворительности и готовность принять в свои ряды "иудея и грека, раба и свободного". На местах христианские культы вмещали в себя языческие элементы, местные боги превращались в христианских святых (восточные святые-воины имеют больше, чем оттенок Геракла). Грань между язычеством и христианством не была резкой, и языческие культы оставались мощной силой среди местных общин на берегах Средиземного моря: они прочно обосновались в Северной Африке и Испании к моменту исламских вторжений, около 700 года.

Надежным способом борьбы с нехристианами было разрушение их храмов и синагог. Около 400 года Газа была оживленным портом и интеллектуальным центром, который извлекал выгоду из своего положения на торговом пути, связывавшем Средиземноморье через Беершебу и Петру с набатейскими городами в Аравийской пустыне.19 Императорские приказы о закрытии храмов здесь, как и в других местах, игнорировались; местные интересы могли перечить приказам, присланным из Константинополя, и подавляющее большинство жителей Газы оставались язычниками.20 Его болезненно аскетичный епископ Порфирий терпел унижения, вынужденный действовать в единственной церкви, в то время как язычники поклонялись в любом количестве грандиозных храмов, посвященных Солнцу, Афродите, Афине и богу, известному как Марнас, воплощению Зевса, чей храм, Марнейон, был особенно великолепен: круглое купольное строение, окруженное двумя колоннадами. Когда Порфирий пожаловался на такое положение дел константинопольскому патриарху, грозному Иоанну Златоусту, был издан приказ о закрытии храмов, но императорский эмиссар с радостью принял взятку и разрешил Марнейону оставаться открытым. Порфирий счел необходимым обратиться к императору напрямую; он отправился в Константинополь, где императрица Евдоксия проявила интерес, и в 402 году в Газу были отправлены войска. Они провели десять энергичных дней, сжигая и разрушая малые храмы и захватывая их сокровища. Затем они обратили свое внимание на Марнейон, где язычники пытались защитить здание, забаррикадировав его огромные двери. Имперские солдаты смазали двери салом и смолой и подожгли их. Солдаты разграбили храм, а затем очистили город от всех идолов, которых смогли найти. Императрица Евдоксия выделила средства на строительство храма на месте разрушенного Марнейона, и, к ярости язычников, мраморные плиты, извлеченные из Марнейона, были использованы в качестве тротуарной плитки, так что язычникам пришлось ходить по останкам своего святилища. Евдоксия предоставила тридцать две колонны из зеленого мрамора из Эвбеи, и церковь была освящена на Пасху 407 года. Тем временем, по словам агиографа Порфирия, многие язычники обратились в христианство.21 Язычники также прибегали к насилию: однажды Порфирий был вынужден бежать по плоским крышам Газы (возможно, он был аскетом, но у него не было склонности к мученичеству).22 Христианство было лишь одним из культов в Газе, городе, который также кишел язычниками, иудеями и самаритянами, и христиане не были ни самыми многочисленными, ни самыми влиятельными. Их преимуществом была официальная санкция; преимуществом язычников и иудеев был огромный размер империи. То, что происходило в Газе или на Балеарских островах, обычно оставалось вне поля зрения Константинополя.

IV

Третьим сдерживающим фактором христианской экспансии была продолжающаяся самоуверенность иудаизма. Существует тенденция считать, что после разрушения Иерусалима Титом и Адрианом и выбора Константином христианства иудаизм стал невостребованной силой. Однако его древность продолжала впечатлять. Его этический кодекс не сильно отличался от христианского: "Не делай другому того, чего не сделал бы себе; в этом весь Закон, а остальное - лишь комментарии", как заметил современник Иисуса рабби Гиллель. Новообращенных принимали с радостью (включая рабов, которых часто заставляли перейти в другую веру), не придавая особого значения тому, насколько знающим или соблюдающим был новообращенный.23 Поэтому нет ничего удивительного в том, что битвы за превосходство между иудаизмом и христианством продолжались в средиземноморском мире вплоть до V века. Христианские императоры пытались предотвратить обрезание рабов и запретить евреям занимать должности. Представляя иудаизм как израсходованную силу, имперское законодательство начала V века лишило евреев права строить новые синагоги, хотя они могли сохранять те, что у них были.24 Иудаизм буквально рассыпался.

Характер борьбы за души в дальних уголках Средиземноморья иллюстрирует замечательное письмо, написанное другом Августина Гиппонского, Северусом, епископом Минорки, в котором он описывает массовое обращение 540 миноркских евреев в 418 г. н. э.25 Северус настаивает на том, что евреи были самой влиятельной группой в миноркском обществе, а не на том, что Минорка была очень важным местом: "Забытая земля из-за крошечного размера, сухости, сухости.25 Северус настаивает на том, что евреи были самой влиятельной группой в миноркском обществе, а не на том, что Минорка была местом, имеющим большое значение: "самая забытая из всех земель, из-за ее крошечных размеров, сухости и суровости". Евреи жили на востоке острова, в Магоне, современном Мао или Маоне, а христиане - на западе, в Хамоне, ныне Сьютаделла; Северус утверждает, что евреи физически не могли жить в Хамоне - если они пытались, их сбивала болезнь или даже удар грома. Как бы то ни было, самыми выдающимися фигурами на острове были евреи, в частности, Теодорус, "который превосходил по богатству и мирским почестям не только евреев, но и христиан" Магоны26.26 Младший брат Теодоруса Мелетий был женат на Артемисии, дочери графа Литория, выдающегося полководца, который станет вторым по значению после величайшего римского полководца V века Флавия Аэция и приведет армии гуннских наемников к победе в Галлии.27 Это не означает, что Литорий был евреем, тем более что действующее имперское законодательство не допускало предоставления евреям столь высоких должностей; какой бы религии он ни придерживался, его дочь соблюдала иудейские обряды. Северус намеренно делает акцент на напряженных отношениях между евреями и христианами на острове, однако совершенно очевидно, что до 400 года отношения между общинами были достаточно мирными. Северус говорит о "нашей старой привычке к легкому знакомству" и о "нашей давней привязанности", хотя и настаивает на том, что такое поведение на самом деле было греховным.28 Законы, принятые в Константинополе, не отстранили Теодоруса и его еврейскую семью от руководства.

Это было время глубокой неопределенности в западном Средиземноморье. Аларих Гот разграбил Рим в 410 году, после чего вестготские армии вторглись в Испанию, а другие варварские народы - вандалы, суэвы, аланы - также находились на западе Римской империи. Ни одна из этих групп еще не была морской державой, но даже на Менорке чувство угрозы было сильным. Прибытие недавно обнаруженных мощей святого Стефана на Минорку в 416 году вызвало всплеск энтузиазма среди христиан Магоны, которые выступили в роли хозяев костей.29 Святой Стефан был "первым мучеником" христиан, считавшимся "первым, кто вел войны Господа против иудеев"; он совершал турне по Средиземноморью, от Иерусалима, где недавно были найдены его кости, до Испании и Северной Африки. Минорка была единственной стоянкой, где он совершил революцию.30 Их находка была использована иерусалимскими христианами для усиления давления на местных евреев; незадолго до того, как кости были найдены, Гамалиил, патриарх иудеев Иерусалима, был лишен своего традиционного старшинства как равный имперскому префекту и приказал не допускать дальнейшего обрезания новообращенных и строительства новых синагог. В 414 году патриарх Александрии, как говорят, изгнал евреев из своего города, а по всему восточному Средиземноморью происходили насильственные обращения в христианство и захваты синагог.31 После прибытия мощей святого Стефана в Минорку христианское население стало более уверенным в себе. Христиане (в том числе Северус) и еврей Теодорус видели сны, которые, как знал епископ, должны были предвещать обращение евреев. В обществе царила апокалиптическая атмосфера: несомненно, обращение евреев предвещает Второе пришествие Христа? Северус писал:

Возможно, время, предсказанное апостолом, действительно наступило, когда придет полнота язычников и весь Израиль будет спасен. И, возможно, Господь пожелал зажечь эту искру от концов земли, чтобы вся широта земли запылала пламенем любви, чтобы сжечь лес неверия.32

Методы, которые использовали христиане, не были изощренными. Евреев обвинили в том, что они запасают оружие для использования против них. 2 февраля 417 года христиане собрались в Хамоне и отправились в поход через весь остров - тридцать миль, но, как нас уверяют, это было безболезненное путешествие, потому что они помнили о своей славной цели. Северус попросил допустить его в синагогу, чтобы осмотреть оружие, и его неохотно пустили, но прежде чем осмотр состоялся, вспыхнуло насилие. Христиане ворвались в синагогу и подожгли ее, захватив ценные вещи - серебро (которое позже вернули) и свитки Торы (которые решили оставить). Оружие оказалось мнимым. Северус признает, что бунт против иудеев начал вороватый христианин, "влекомый не любовью к Христу, а любовью к грабежу". На следующий день первый иудей по имени Рувим обратился в христианство; остальные иудеи совещались три дня, а Теодорус пытался спорить с христианами об истинности двух верований, но в конце концов был измотан аргументами, которые казались скорее практическими, чем богословскими, ибо Рувим убеждал его: "Если ты действительно хочешь быть в безопасности, почете и богатстве, веруй в Христа". Феодор был готов обратиться только в том случае, если большинство его людей последует за ним к купели, что и произошло.33 Некоторые медлили дольше: Невестка Феодора Артемисия скрылась в пещере, намереваясь придерживаться своих убеждений после обращения мужа, но когда вода, которую ей набрал слуга, приобрела вкус меда, она поняла, что произошло чудо, и тоже приняла веру.34

Поскольку Северус - единственный источник информации об этих событиях, трудно проникнуть под поверхность того, что он говорит. Некоторые моменты бросаются в глаза: политическое значение евреев и выдающаяся роль еврейских женщин. Намек на то, что даже долгий поход из Хамоны в Магону мог начаться не с агрессивными намерениями, содержится в замечании о том, что евреи присоединились "с дивной сладостью", когда услышали, как христиане поют 9-й псалом35 .35 Невозможно не прийти к выводу, что евреи и христиане не просто были в хороших отношениях до прихода святого Стефана, но что границы между иудаизмом и христианством были очень проницаемы, а это как раз то, что не нравилось епископам. Насилие побудило евреев Минорки обратиться в христианство; но взаимное знакомство смягчило шок от обращения.36 Монотеизм по никейскому образцу начал торжествовать в Средиземноморье, но его исключительный характер ставил в затруднительное положение не только язычников, но и монотеистов другого толка.

Дезинтеграция, 400-600

I

С тех пор как Эдвард Гиббон написал книгу "Упадок и падение Римской империи", историки активно задаются вопросом, почему, когда и вообще, пала ли эта великая Римская империя. Было предложено не менее 210 объяснений, некоторые из которых были откровенно нелепыми ("семитизация", гомосексуальность, упадок мужественности).1 Аргумент о том, что именно нашествия варваров разрушили Рим - и город, и империю, - потерял свою популярность и вновь стал популярным.2 Некоторые историки настаивают на том, что вся концепция "падения Рима" - это заблуждение, и подчеркивают непрерывность римского наследия.3 Однако с точки зрения Средиземноморья совершенно очевидно, что единство Великого моря было разрушено к 800 году. Это оставляет несколько столетий, в которые можно поместить процесс распада, и несколько подозреваемых: германские варвары в пятом веке и позже, арабские завоеватели в седьмом веке, Карл Великий и его франкские армии в восьмом веке, не говоря уже о внутренних распрях, когда римские генералы боролись за власть, стремясь либо к региональным владениям, либо к короне самой империи. Очевидно, что не было какой-то одной "причины" упадка Рима, и именно накопление десятков проблем положило конец старому порядку, разорвав "Второе Средиземноморье".

За долгий период с 400 по 800 год Средиземноморье раскололось не только экономически, но и политически: римские императоры увидели, что задача управления средиземноморскими землями и обширными территориями Европы к западу от Рейна и к югу от Дуная превышает возможности одного человека. Диоклетиан, правивший с 284 года, обосновался на востоке в Никомедии, а управление империей поручил группе соправителей, сначала другому "Августу" на западе, а затем, с 293 по 305 год, двум заместителям или "цезарям" - система, известная как тетрархия.4 Его резиденция в Никомедии была прелюдией к решению Константина основать "Новый Рим" в 330 году; после рассмотрения места Трои, города, от которого римский народ вел свое происхождение, он выбрал вместо него Византий, с его прекрасной гаванью и стратегическим положением на торговом пути, соединяющем Черное море со Средиземным. Другим поразительным изменением, которое произошло, было, конечно, официальное признание Константином христианства, после столетий, в течение которых оно существовало как подпольная религия.

Италия оставалась базой для западных императоров до 476 года, когда последний, метко названный Ромул, "маленький император" (Августул), был свергнут германским военачальником Одоацером. Но центр власти сместился на восток, и это было сделано только для того, чтобы признать экономические реалии Средиземноморья: именно на востоке все еще процветал торговый мир эллинистической и птолемеевской эпох, с такими оживленными портами, как Александрия, Газа и Эфес, объединенными торговыми связями и общей греческой культурой. Хотя было бы упрощением противопоставлять преимущественно городской Восток и преимущественно сельский Запад, поскольку восточные земли по-прежнему были населены в основном земледельцами и скотоводами, концентрация городов вдоль берегов восточного Средиземноморья и разнообразие сельскохозяйственных занятий на Востоке создали более сложную экономику. Богатый текстиль позднеримского Египта до сих пор можно увидеть в музеях, а предметы роскоши циркулировали в большем объеме к востоку от Сицилии. Изменилась и структура распределения более основных товаров. Одним из последствий основания Константинополя стало то, что египетское зерно стало переправляться из Старого Рима в Новый.5 В 330 году это казалось достаточно безобидным изменением. Африка в любом случае поставляла две трети зерна Рима. Это был процветающий регион, а Карфаген теперь был крупнейшим городом Средиземноморья после Рима и Александрии. Если в конце III и IV веков население империи, как это возможно, сокращалось в результате болезней, сохраняющаяся мощь североафриканских провинций гарантировала, что западная столица по-прежнему будет сыта. Римские и карфагенские сенаторы и конники расширяли свои африканские владения.6 Наследственные гильдии грузоотправителей, или навикулярии, были поставлены под императорскую защиту; их члены имели право на снижение налогов и получали статус всадников. Хотя имперский фиск не вмешивался напрямую в управление судоходством, его покровительство навикуляриям обеспечивало оживленную торговлю зерном. Африканские крестьяне также ценили оливки и виноградники как источники дохода; регион процветал как экспортер масла и вина в Италию и другие страны. Африканская красноглиняная посуда стала основным видом керамики не только в Средиземноморье, но и в глубине Галлии и даже в Британии. Среди товаров, прибывших в ответ, были итальянские кирпичи. Дело не в том, что африканцы были невежественны в кирпичном деле; просто кирпичи служили отличным балластом на зерновых кораблях, которые возвращались в Африку пустыми от своей пшеницы.7 Это было время расцвета в Африке, и особенно в Карфагене. Город был хорошо спланирован с крестообразным расположением улиц и красивыми зданиями - карфагеняне особенно любили свой амфитеатр, и их трудно было отвлечь от игр даже при угрозе нападения варваров. Славой города был порт, ведь круглый порт старого Карфагена был восстановлен, а при Траяне была построена красивая шестиугольная внешняя гавань. Это был близнец шестиугольного порта, построенного им в Порту близ Остии, и очертания "Пунических портов" можно проследить до сих пор.8

Африка также была мирным местом. Начиная с III века внешние границы империи подвергались нападениям варваров; в далекой Британии "графы саксонского берега" организовывали оборону от германских набегов из-за Северного моря. Даже когда орды готов, суэвов и других германских народов прошли по Галлии, Италии и Испании в 400 году, и даже после того, как сам Рим был разграблен в 410 году, Африка, казалось, была в безопасности.9 Один из африканских интеллектуалов, Августин, ставший епископом Гиппо и умерший в 430 году, был, по общему признанию, настолько потрясен разграблением Рима, что вдохновился на написание своего шедевра "Город Божий", в котором небесный "город" был показан превосходящим хрупкий земной город и империю Рима. Однако Гиппо и Карфаген, по крайней мере, казались защищенными морем. Варвары, как известно, были солдатами, а не моряками. Готы были заперты в Италии и не могли даже переправиться из Калабрии в Сицилию. Другие варвары, вандалы и аланы, двигались на запад, в горы Испании. Трудно было понять, какую угрозу они могут представлять.

Вандалы были германцами и некоторое время населяли территории, которые сейчас являются частью южной Польши; как и большинство варварских народов, они были приверженцами арианского христианства, придерживаясь вероучения, которое утверждало, что Сын не равен и не вечен Отцу, а исходит от Отца. Хотя термин "вандализм" стал нарицательным для обозначения разрушений, впервые он был введен только в 1794 году французским епископом в отчаянии от разрушений, причиняемых революционерами10 .10 Вандалам, безусловно, нравилось накапливать сокровища, и вандальские короли неохотно возвращали накопленное золото и серебро в экономику - процесс, известный историкам экономики как тезаврация. Аланы, напротив, происходили с Кавказа и мигрировали в юго-восточную Европу; их язык был иранским, а их обычаи значительно отличались от вандальских - например, они не держали рабов. Эти маловероятные союзники вошли в Испанию и разделили ее между собой, но в 416 году на них напал готский военачальник Валлий и устроил резню во имя вновь созданного и очень временного готско-римского союза. Варвары часто лучше воевали друг с другом, чем с римлянами. Вандалы в Баэтике (примерно современная Андалусия), как говорят, были практически стерты с лица земли. Но после столь значительного поражения оставшимся в живых пришлось искать другие земли. Их целью было завоевание и заселение, а не грабеж и исчезновение. Выбор, который они сделали, - Африка - может показаться вполне логичным, ведь она лежала так близко. Летом 429 года во главе со своим хромым, но безжалостным королем Гейзерихом они направились к Гибралтарскому проливу.

Регион вокруг Танжера, Тингитания, управлялся из Испании и был единственной римской базой на территории, которая в остальном контролировалась мавританскими королями, чьи отношения с Римом были в целом осторожно-вежливыми. Рим видел в этом регионе меньшую ценность, чем в других частях Северной Африки, и довольствовался свободными союзами.11 Гейзерих тоже был больше заинтересован в получении контроля над самыми богатыми частями Африки. Карфаген лежал в обетованной земле, полной пшеницы и оливковых деревьев, и производил впечатление даже более роскошного, чем южная Испания.12 И все же ему пришлось переправить через проливы до 180 000 солдат, женщин и детей (эта цифра говорит о том, что история о почти полном уничтожении населения в Баэтике была сильно преувеличена).13 Но у него не было кораблей, а многие лодки, курсировавшие по этим водам, были способны перевезти в лучшем случае семьдесят человек. Если бы ему удалось собрать несколько сотен небольших судов, он смог бы переправить своих людей через проливы примерно за месяц. Остается вопрос, где он нашел все эти лодки. Его маршрут пролегал через Гибралтарский пролив со стороны Атлантики, от Тарифы, самой южной точки Испании, до пляжей между Танжером и Сеутой. Это короткое путешествие, повторявшееся раз за разом в негостеприимных даже летом водах, привело вандалов и аланов в Тингитанию, но они не стали задерживаться и двинулись на восток по суше, потратив до трех месяцев, чтобы достичь Гиппо в мае или июне 430 года.14 Гиппо сопротивлялся четырнадцать месяцев, поскольку вандалы не имели большого опыта осадной войны, а Гиппо был хорошо защищен римскими стенами - хороший пример предусмотрительности, ведь за долгие годы pax romana обороной города можно было легко пренебречь. Среди тех, кто смотрел на город со стороны, был его епископ Августин, скончавшийся во время осады. Он мог размышлять о том, что разрушения, принесенные еретиками-варварами в Рим, теперь угрожают его собственной провинции.

За завоеванием Гиппо последовал установление нового арианского порядка, при котором около 500 католических епископов были изгнаны из своих зачастую крошечных кафедр за приверженность учениям Никейского собора. Это ознаменовало отход от арианской практики терпимого отношения к католикам.15 В конце концов последовало завоевание Карфагена, но Гейзерик был очень терпелив; город пал в 439 году, хотя к тому времени земли вокруг него уже находились в руках вандалов. Он стал новой столицей королевства. Однако вандалы в Африке не были разрушителями; они многим были обязаны старому порядку. Гейзерик понял, что должен быть не просто королем над своим народом - rex Vandalorum et Alanorum, "королем вандалов и аланов", как гласил его официальный титул.16 В 442 году вандалы заключили договор с римлянами, по условиям которого король осуществлял полный территориальный суверенитет.17 Нет никаких свидетельств того, что правление вандалов привело к экономическому упадку, даже если большая часть накопленного Гейзерихом золота осталась в его казне. Строительные программы продолжались; в Карфаген прибывали восточные купцы, привозившие византийские монеты; североафриканские купцы отправлялись на Восток; красивая торговая гавань Карфагена была отремонтирована.18 В вандальский период значительно увеличилось количество восточно-средиземноморских амфор, ввозимых в Карфаген. Карфагеняне также обедали лучшими образцами местной красноглиняной посуды. Тот факт, что североафриканское зерно больше не реквизировалось для экспорта в Рим, а переходило в руки местных купцов, стимулировал экономическую предприимчивость.19 Вандалы любили восточные шелка, бани, банкеты и театры; они наслаждались игрой на качелях. Они выступали в качестве покровителей латинской поэзии и были такими же романизированными, как и готы, которые, обосновавшись в Италии, начали благоустраивать свой центр управления в Равенне.20 Как и готы, они сохраняли свои германские имена (Гунтамунд, Трасамунд и т. д.) из поколения в поколение, хотя латынь и, в меньшей степени, пунический язык служили лингва-франка в Африке. Сельская жизнь не прервалась в результате завоевания, о чем свидетельствуют замечательные деревянные записи о поместьях из внутренних районов Вандальского королевства, так называемые таблички Альбертини.21 Старая система не просто сохранилась, она была полна традиционной энергии. Римское, пуническое и мавританское население северо-западной Африки обеспечивало вандалов судоходством, которое было необходимо для поддержания вандальского государства.22 Корабли использовались для торговли или переброски войск в зависимости от обстоятельств. В 533 году король Гелимер располагал 120 кораблями, которые он отправил в Сардинию в надежде победить мятежного правителя острова. Вандалам не требовались традиционные военные корабли; когда они пересекали море, чтобы завоевать другие земли, их просто нужно было перевозить вместе с лошадьми и оружием.23

Вандальское королевство было гораздо больше, чем африканские провинции Римской империи. Еще до вторжения в Африку вандалы совершали набеги на Балеарские острова, а в 455 году они их аннексировали.24 Новые возможности открылись после смерти весьма успешного римского полководца Аэция в 454 году и убийства явно менее способного императора Западной Римской империи Валентиниана III годом позже.25 Их самая смелая экспедиция привела вандальскую армию в Рим в июне 455 года. Целью была не арианская священная война против католиков, а грабеж: вандалы получили инструкции не разрушать и убивать, а находить сокровища, особенно императорские. Они унесли с собой огромную добычу, в том числе множество рабов (с которыми они обращались бесцеремонно, разделяя мужей и жен, родителей и детей). По некоторым данным, в сокровища входили большой подсвечник и другие золотые сосуды, захваченные Титом из Иерусалимского храма, которые хранились в Карфагене в качестве трофеев, пока византийцы не отвоевали город в 534 году.26 Гейзерик также захватил Корсику в 455 или 456 году и использовал ее как источник древесины для своих кораблей - изгнанные католические епископы были вынуждены работать на острове дровосеками. В тот же период вандалы попытались завоевать Сардинию, но она была потеряна ими около 468 года, а восстановлена лишь около 482 года. Они заселили остров маврами, изгнанными со своей африканской территории, так называемыми барбарикинами, которые дали свое название диким горам Барбагия на северо-востоке Сардинии. Они не стеснялись пытаться завоевать и Сицилию, безжалостно прочесывая Сицилийские проливы уже в 440 году, а затем в 461 или 462 году, совершая набеги на остров каждый год после этого. На какое-то время им удалось отвоевать Сицилию у римлян, но незадолго до смерти Гейзериха (в 477 году, после полувековой войны) они пришли к соглашению с германским полководцем Одоацером, который всего за несколько месяцев до этого сверг последнего западного императора и теперь правил как король Италии. Одоакер заплатил дань за Сицилию, но оставил под прямым контролем вандалов только ее западную часть вокруг Марсалы. Тем не менее, некоторое время казалось, что вандалы будут контролировать три житницы западного Средиземноморья: Африку, Сицилию и Сардинию.27 Затем, решив, что извлекли из Сицилии и Италии столько, сколько могли надеяться, они начали совершать набеги на побережье Греции и Далмации, опустошив Закинф на Ионических островах в последние годы правления Гейзериха.

Вандалы создали морскую империю с весьма своеобразным характером. Нет никаких свидетельств того, что они поощряли пиратство в открытом море или что короли проявляли прямой интерес к торговле. Они знали, что приложили руку к яремной вене Рима, когда получили контроль над зернохранилищами империи, и голод, зафиксированный в Италии около 450 года, мог быть усилен или даже вызван вмешательством вандалов в зерновые перевозки. Они не часто вступали в бой с флотами Римской империи, так как этот вид морской войны теперь был редкостью (хотя в 460-х годах Гейзериху удалось уничтожить два византийских флота). Хотя высшей точкой Вандальской империи было правление ее основателя Гейзериха, вандалы оставались значительной силой в течение шестидесяти лет, последовавших за его смертью в 477 году. К 500 году арианские остготы ("восточные готы") правили Италией, арианские вандалы - Африкой, арианские вестготы ("западные готы") - Испанией и южной Галлией. За полтора столетия, прошедших с момента основания Нового Рима, политическая, этническая и религиозная география Средиземноморья решительно изменилась. Начался процесс дезинтеграции.

II

Эту дезинтеграцию следует понимать по-разному. Произошло постепенное отделение западного Средиземноморья от восточного; и в том, и в другом произошел ряд кризисов, от которых восточные области сильно пострадали, но оправились быстрее и решительнее, чем западные. Эпоха нашествий также оказала драматическое воздействие на ранневизантийское государство, но на Западе результатом стало исчезновение императорской власти, тогда как на Востоке императорская власть пережила массовые вторжения готов, славян, персов и арабов, которые даже привели захватчиков к неприступным стенам Константинополя седьмого века. Большая часть Греции в седьмом веке находилась под властью славянских племен. Однако экономика всего Средиземноморья подвергалась нападению со стороны совсем других захватчиков. В 540-х годах в Грецию пришла чума, возможно, бубонная и легочная, патологически похожая на Черную смерть XIV века.28 Как и Черная смерть, чума эпохи Юстиниана унесла огромное количество людей, возможно, 30 процентов населения Византии, особенно горожан. Холодные, но сухие зимы в восточном Средиземноморье привели к засухе и голоду, и, возможно, аналогичные климатические изменения гораздо дальше на восток выпустили чуму из земель в Восточной Азии, где она была эндемичной, и позволили ей распространиться на запад.29 Кроме того, прохладный период в конце Римской империи мог привести к ухудшению состояния почвы, а заброшенные террасы, созданные для выращивания винограда и оливковых деревьев, привели к оползням и эрозии. Но здесь возникает проблема курицы и яйца: отказ от выращивания винограда и оливок подразумевает снижение спроса, и что-то должно было его вызвать. Согласно другой точке зрения, чрезмерная эксплуатация почвы разросшимся населением, живущим на краю Средиземноморья и требующим все больше и больше зерновых, лишила почву деревьев и другого покрова, в результате чего верхний слой почвы был унесен в устья рек, которые заилились. Ряд экологических катастроф (ведь люди того времени были не в состоянии оценить последствия своих действий) нанес ущерб почвам, за счет которых они жили, и привел к голоду и засухам. Можно предположить, что сокращение численности населения в Средиземноморье началось еще до прихода чумы, которая еще сильнее ударила по ослабленному населению из-за отсутствия устойчивости к болезням после нехватки продовольствия и местных эпидемий менее вирулентных заболеваний.30 Все это может показаться довольно теоретическим, но существует достаточно свидетельств из Северной Африки, Эфеса в Малой Азии, Олимпии в Греции, Норы на Сардинии и Луни на северо-западе Италии, чтобы показать, что заиливание действительно происходило.31

При византийском императоре Юстиниане I (527-65 гг.), несмотря на распространение болезни, предпринимались энергичные усилия по восстановлению римского господства в Средиземноморье. До того как разразилась чума, Юстиниан уже восстановил контроль над Карфагеном (534 г.); тогда на город были выделены деньги: в его знаменитой круглой гавани построили новый портик, возвели новые стены и рвы, поскольку события столетия назад показали, что даже город в Северной Африке уязвим для сухопутного нападения. За крахом Вандальского королевства последовали готские войны в Италии, возглавляемые блестящим полководцем Юстиниана Белисариосом; византийские войска ворвались в Сицилию, а спустя всего два года после падения Карфагена они захватили Неаполь с помощью классической уловки, войдя в него через туннель. Юстиниан рассматривал восстановление Италии как вопрос особого престижа; Равенна, бывшая ранее базой остготских королей, снова стала резиденцией императорских чиновников, экзархов, а ее порт Классис возобновил свою роль базы византийского флота. Неаполитанская гавань была укреплена, поскольку готские враги Юстиниана продолжали свирепствовать и после того, как Белизарий отвоевал город для императора.32 Длинная рука Византии протянулась даже к побережью вокруг Генуи - первые признаки экономической активности в районе, которому предстояло стать одним из величайших центров средневековой средиземноморской торговли.33 Не боясь сражаться сразу на нескольких фронтах, Юстиниан также направил армии в южную Испанию, получив контроль над регионом вокруг Картахены в зубах вестготского сопротивления. Поскольку Сардиния и Балеарские острова также находились под властью Византии, была создана цепь коммуникаций, протянувшаяся от центральных районов Византии к Сеуте и Гибралтарскому проливу.

Попытка Юстиниана восстановить Средиземноморскую Римскую империю привела к тому, что ресурсы Константинополя в период экономического кризиса оказались на пределе. Италия сильно пострадала от войны и болезней.34 Оптимистичные попытки улучшить гавани и укрепить оборону портовых городов продолжались, несмотря на демографический коллапс после чумы. В надежде укрепить связь между Константинополем и Италией город Диррахион (старый Эпидамнос) был окружен впечатляющим рядом стен и башен, часть которых сохранилась до наших дней. Диррахион стоял в конце сухопутного пути в Константинополь, Виа Эгнатия, но доступ к Эгейскому морю по морю был также облегчен благодаря аналогичным работам в Коринфе, хотя большая часть населения, уже сильно истощенного чумой, бежала на эгейский остров Аигина.35 Столь же неоднозначную историю можно рассказать и о Карфагене. Строительство гавани не гарантировало экономической жизнеспособности города. Количество восточных амфор значительно сократилось после того, как Византия отвоевала Карфаген. Парадоксально, но одновременно с установлением политического контроля с Востока ослабли и торговые связи с ним; сокращение торговли могло быть результатом возобновления попыток поставить торговлю зерном под государственный контроль.36

Шестой век был также временем очень разнообразных судеб в восточном Средиземноморье; Эфес пережил резкий упадок, как и Афины и Дельфы, хотя Александрия оставалась оживленным городом с населением около 100 000 человек до середины века. В некоторых районах, однако, наблюдалось новое оживление: город Гортина на Крите в седьмом веке после землетрясения украсился новыми красивыми зданиями и стал центром успешной гончарной промышленности. Одним из преимуществ Крита, а также Кипра было то, что славянские вторжения не достигли этих островов. Клады золотых монет начала седьмого века свидетельствуют об их продолжающемся процветании. Некоторые острова Эгейского моря, такие как Самос и Хиос, принимали беженцев от славян и оживлялись благодаря прибытию новых поселенцев в период сокращения численности населения в других местах.37 "Родосский морской закон" стал стандартным кодексом морского права в Византии и за ее пределами.38 Помимо северных варваров, Византия столкнулась с изощренной угрозой со стороны старых соперников греческого мира - персидских императоров. Их вторжения оказали разрушительное воздействие на города средиземноморского побережья. Сардис до 616 года был внушительной региональной столицей с вымощенными мрамором улицами, портиками и одной из самых больших синагог в Средиземноморье; после разрушения города персами осталась груда обгоревших руин, и он так и не был восстановлен. Пергамон, некогда славившийся своей библиотекой, постигла та же участь.39

Несмотря на эти бедствия, некоторые из старых торговых сетей сохранились и даже оживились. Зерно из долины По экспортировалось из Классиса, когда там возобновилось византийское правление. Неаполь, напротив, ослабил связи с Африкой, которая когда-то поставляла ему большое количество зерна. Об этом можно судить по уменьшению количества африканской керамики, найденной в археологических находках шестого века в Неаполе.40 Упадок африканской красноглиняной посуды контрастирует с прибытием в Неаполь заметного количества керамики из восточного Средиземноморья, включая амфоры с Самоса, одного из островов, процветавших в то время, когда материковая Греция переживала катастрофический крах под властью славян.41 Действительно, около 600 г. саамская керамика появилась в Риме, Равенне, Сиракузах и Карфагене, так что связи между восточным Средиземноморьем и вновь обретенными землями в Италии и Африке, очевидно, поддерживались и, возможно, даже укреплялись. Южная Италия и Сицилия сохраняли связи с внешним миром, а лангобардские правители Южной Италии могли чеканить золотые монеты. Адриатическое озеро было византийской окраиной, и именно в этот период можно обнаружить первые зачатки группы грязных портов на его вершине, из которых впоследствии возникнет Венеция. Дальше на запад условия были сложнее. Луни резко упал в цене и так и не оправился. Около 600 года жители могли чеканить монеты только из свинца.42 Между Генуей и Византией существовали некоторые связи, но они, скорее всего, были скорее политическими, чем торговыми. Марсель сохранял лидерство среди торговых центров западного Средиземноморья, но был бледной тенью великого греческого города прошлого. Количество восточных амфор сократилось в шестом веке, так что к 600 году их число составляло лишь четверть от числа, существовавшего около 500 года; в седьмом веке эти амфоры исчезли. С другой стороны, в шестом веке африканские амфоры начали восстанавливаться, так что торговля на средних расстояниях в западном Средиземноморье продолжалась через Марсель. Не были полностью прерваны и контакты с Востоком. Епископ Григорий Турский, летописец отвратительно жестоких галльских королей Меровингов, упоминает вино из сиро-палестинских портов Газы и Лаодикии.43 Поразительное подтверждение этого утверждения было получено из обломков корабля времен Григория, найденных недалеко от Порт-Кроса на юге Франции. На нем находились амфоры с вином из Эгейского моря и Газы.44

Было обнаружено около восьмидесяти затонувших кораблей этого периода. Около 600 года у южного побережья Франции затонуло судно, перевозившее смолу, североафриканскую керамику, амфоры из Газы и кувшины с граффити греческими буквами; судно было плохо построено, с тонким настилом и плохо подогнанными швами, поэтому неудивительно, что оно затонуло. Судно не было большим: его вес составлял менее 50 тонн, и оно могло перевозить не более 8 000 модий пшеницы, что в несколько раз меньше, чем у римских судов-зерновозов.45 Корабли шестого и седьмого веков были меньше своих римских предшественников. Обломки, найденные у берегов Турции в Яссы-Ада около 626 года, были построены с использованием более легких гвоздей, чем использовали римляне; водоизмещением более 50 тонн, это было дешевое судно, "простоявшее достаточно долго, чтобы получить хорошую прибыль".46 С другой стороны, оно имело хорошо укомплектованный камбуз с черепичной крышей, содержимое которого - миски, тарелки и кубки - позволяет предположить, что оно прибыло из Эгейского моря или Константинополя.47 Иногда на дно уходили корабли с более дорогим грузом: затонувшее судно "Марзамени" из Сицилии датируется примерно 540 годом и перевозило до 300 тонн зеленого и белого мрамора. На судне находилось внутреннее убранство целой церкви, подобное тому, что было в церквях Равенны и Ливии. Эти прекрасные предметы были отправлены через море в качестве рекламы религиозного единообразия: единый стиль оформления церквей должен был отражать единое богословие при одном императоре, Юстиниане Великом.48 Обломки кораблей в Восточном Средиземноморье свидетельствуют о более интенсивных контактах, связывающих острова и побережья. Корабль, затонувший у юго-западного турецкого побережья в Искандиль Бурну и датируемый концом шестого века, перевозил вино из Газы и то, что было идентифицировано как кошерный горшок для запекания, так что вполне возможно, что судно принадлежало еврею (как в истории об Амарантусе, еврейском капитане в начале пятого века).49

В балансе Византии сочетаются свидетельства серьезной экономической депрессии с данными о сохранении жизнеспособности, наиболее заметной на островах Восточного Средиземноморья. Этого следовало ожидать после демографического землетрясения, вызванного бубонной чумой. Торговая карта Средиземноморья была перекроена: старые центры угасали, а новые обретали жизнеспособность. Уцелевшие узлы экономической жизнеспособности дали начало византийскому Средиземноморью, сделав возможным возрождение в VIII и IX веках. На западе восстановление шло гораздо медленнее и сложнее.

ЧАСТЬ 3.

Третье Средиземноморье, 600-1350 гг.

Средиземноморские впадины, 600-900 гг.

I

К шестому веку единство Средиземноморья было разрушено; оно перестало быть mare nostrum ни в политическом, ни в торговом отношении. Были попытки показать, что фундаментальное единство Средиземноморья как торгового пространства, по крайней мере, сохранилось до исламских завоеваний седьмого века (кульминацией которых стало вторжение в Испанию в 711 году), или даже до того, как франкская империя кровосмесительного убийцы Карла Великого получила контроль над Италией и Каталонией.1 Также предпринимались попытки показать, что восстановление началось гораздо раньше, чем предполагали историки прошлых поколений, и шло полным ходом в десятом или даже девятом веке.2 Трудно спорить с этим в случае византийского Востока, который уже продемонстрировал определенную устойчивость, или в случае исламских земель, которые к тому времени простирались от Сирии и Египта до Испании и Португалии, но Запад представляет собой большую загадку. Вряд ли будет преувеличением сказать, что одни историки наблюдают упадок в те же моменты, когда другие обнаруживают экспансию. На это можно резонно ответить, что региональные различия были огромны, но остается вопрос, когда Средиземноморье потеряло, а затем восстановило свое единство. Как в античности интеграция Средиземноморья в единую торговую зону, а затем и в единую политическую зону заняла много веков, от Темного века десятого века до нашей эры до возникновения Римской империи, так и в эпоху "Третьего Средиземноморья" процесс интеграции был мучительно медленным. Полная политическая интеграция так и не была достигнута, несмотря на все усилия вторгшихся арабов и, гораздо позже, турок.

Потеря Византией многих своих материковых владений славянами и другими врагами оставила империи несколько замечательных активов. Сицилия, часть южной Италии, Кипр и острова Эгейского моря остались под властью Византии, и империя черпала богатство из золотых и серебряных рудников в некоторых из этих земель.3 Даже Сардиния и Майорка находились под византийским сюзеренитетом, но неизвестно, существовала ли еще функционирующая сеть коммуникаций по всему Средиземноморью. Константинополь сохранил контроль над Египтом, источником поставок зерна, хотя город значительно сократился. Сирийские купцы, наряду с еврейскими, упоминались в западноевропейских хрониках, свидетельствуя о продолжающейся роли потомков финикийцев в транссредиземноморских торговых сетях. Византийцы понимали, что им серьезно угрожают не только варварские народы Севера, но и враги на Востоке. Но, несмотря на временную персидскую оккупацию Иерусалима в начале седьмого века, не персы пошатнули византийскую власть в Сирии и Египте.

Далеко на торговых путях, проложенных сирийскими купцами в поисках духов и пряностей для продажи в Средиземноморье, за землями обитающих в пустыне набатеев, немного вглубь от восточных берегов Красного моря, зарождалась религиозная и политическая сила, которая навсегда изменила отношения между северным и южным побережьем Средиземного моря. Во времена Мухаммада (ум. 632 г.) целью мусульман было обращение языческих народов Аравии, а также подчинение или обращение аравийских еврейских племен. За объединением племен под знаменем ислама (что означает "покорность" - если не Аллаху, то, по крайней мере, тем, кто Аллаху поклоняется) последовал огромный выброс военной и политической энергии при первых "заместителях", или халифах (халифах), которые сменили Мухаммада и чьи армии захватили Иерусалим и Сирию в течение нескольких лет после его смерти, а затем в 641 году ворвались в Египет под предводительством Амра ибн аль-Аса. Как правило, ибн ал-'Ас уже тогда враждовал со своим господином халифом. Абсолютное единство Бога было главным догматом ислама, но единство его последователей вскоре дало трещину.

Ислам не родился в Средиземноморье, но с первых дней своего существования он взаимодействовал с соперничающими монотеистическими религиями Средиземноморья, иудаизмом и христианством (он также взаимодействовал с язычеством, но в негативном ключе, поскольку мусульмане отказывались терпеть другие религии, кроме иудаизма, христианства и, в Персии, зороастризма). Ислам смог завоевать новообращенных среди христиан Сирии, поскольку многие из них были недовольными членами монофизитских церквей, преследуемых греческой церковью. Монофизитское отношение к Иисусу не как к равному партнеру в Троице, а как к Сыну Божьему, порожденному во времени, возможно, сделало ислам более приемлемым для этих христиан, поскольку мусульмане приняли Иисуса, или Ису, как величайшего пророка после Мухаммеда, и признали рождение от Девы Марии, настаивая при этом, что Иса был всего лишь человеком.4 Другие черты ислама напоминали иудейские обычаи, в частности запрет на употребление свинины, регулярные ежедневные молитвы (пять раз в исламе, три раза в иудаизме) и отсутствие касты священников, отвечающих за религиозные обряды, поскольку это было то, что практически исчезло из пост-храмового иудаизма. Мусульмане считали, что еврейская Библия и Новый Завет - это испорченные тексты, в которых было отредактировано предсказание о приходе величайшего пророка; с другой стороны, было признано, что иудеи и христиане, "народы Книги", поклоняются тому же Богу, что и мусульмане. Из этого возникла концепция дхимми - подданных христиан и иудеев, которым в обмен на налог, или джизью, гарантировалось право на вероисповедание при условии, что они не будут пытаться обратить мусульман в свою веру. Действительно, налоги, выплачиваемые дхимми, стали одной из основ исламского государства. Освобожденные от военной службы, которая была уделом мусульман, дхимми поддерживали военную машину за счет своих налогов. Поэтому быстрое обращение всех коптов в Египте или всех берберов в Северной Африке было бы проблематичным. Это подорвало бы налоговую базу халифата. Поэтому имело смысл терпимо относиться к дхимми, которые, как сказал выдающийся историк Ближнего Востока Бернард Льюис, были "гражданами второго сорта - но гражданами". Другими словами, они рассматривались как неотъемлемая часть общества и не считались чуждыми меньшинствами - более того, за пределами Аравии в седьмом и восьмом веках они составляли большинство, по всему побережью Сирии, в Египте и далекой Испании, не говоря уже о восточных землях, таких как Персия.

Падение Египта перед арабской армией, насчитывавшей, возможно, 12 000 солдат, было облегчено враждебностью коптов по отношению к православной Византии. Непосредственным последствием для Константинополя стало перекрытие пути, по которому из Нила везли государственное зерно, чтобы накормить жителей Нового Рима. Позже, в 674 и 717 годах, Константинополь подвергнется арабским осадам, но пока что арабы оставались в пределах Африки и смотрели из Египта не в сторону Средиземноморья, а на юг, в Нубию: захват земель вблизи Красного моря позволил бы им укрепить свои позиции в Аравии. Сразу после смерти Мухаммеда основным направлением арабской экспансии стали Ирак и Иран, поскольку Персия была величайшей державой в регионе, расположенном непосредственно к северу от Аравии. Поэтому их первоначальной целью не было создание империи, которая бы простиралась вдоль всего южного побережья Средиземного моря. Их средиземноморские завоевания были побочным шоу. Только после того, как они получили отпор в Нубии, они повернули на запад, в Киренаику, и вступили на земли берберских племен.5

Это оказалось разумным решением. Пока Киренаика и провинция Африка оставались под властью Византии, всегда существовала опасность, что они послужат базой для восстановительной войны, направленной против Египта. Чтобы предотвратить это, арабам необходимо было установить контроль над береговой линией и гаванями североафриканского побережья, а это было возможно только с помощью крупных контингентов, прибывших из Йемена, и самих берберов, коренного населения Северной Африки, состоявшего из романизированных горожан и сельских племен нескольких религиозных конфессий. Арабам также требовался флот, и "арабская" морская победа над византийцами у острова Родос в 654 году может означать только то, что им удалось нанять местные христианские экипажи: морское сражение, вероятно, состояло из схватки между греками с одной стороны и греками, сирийцами и коптами - с другой. Отношения с берберами не всегда были простыми: языческие берберские племена принимали ислам, а затем возвращались к своим верованиям, как только арабы исчезали за горизонтом; одно племя, как говорят, принимало ислам двенадцать раз.6 Среди берберов также было много христиан и иудеев, а королева Кахина, возможно, иудейская берберка, запомнилась как смелая воительница.7 Исламизация берберов Северной Африки в седьмом веке была быстрой, легкой и непостоянной, но этого было достаточно, чтобы увлечь за собой берберские войска в поисках добычи, когда исламские армии начали сталкиваться со своими настоящими целями вокруг византийского города Карфагена. Начиная с 660-х годов, они установили контроль над небольшими городами старой римской провинции Африка, или, как они ее называли, Ифрикии, и основали свой собственный город-гарнизон в Кайваране, расположенный вдали от Средиземного моря; их больше интересовала близость к суше, где они могли пасти своих верблюдов, чем использование моря. В 698 году Карфаген был осажден 40-тысячной арабской армией, прибывшей из Сирии и других стран; к ним присоединились, возможно, 12 тысяч берберов, которые были зажаты на суше и не имели достаточной поддержки из Константинополя. Именно арабский захват Карфагена, а не римское завоевание почти 750 годами ранее, ознаменовал конец его необычной истории как центра торговли и империи. Арабы не нашли ему применения и построили новый город неподалеку, в Тунисе. Византия потеряла еще одну из своих богатейших территорий; кусочек Испании, завоеванный Юстинианом, уже был поглощен вестготами в 630-х годах, оставив после себя лишь свободную власть над Сеутой, Майоркой и Сардинией. Византийская власть в западном Средиземноморье, по сути, исчезла.

II

Исламские завоевания представляют собой парадокс для историков Средиземноморья. С одной стороны, именно эти завоевания разрушили единство Средиземноморья, но с другой - именно ислам заложил основу для создания нового единства всего Средиземноморья, хотя и не всего моря, поскольку исламские торговые и коммуникационные сети были ограничены в основном южным и восточным побережьем. Тесные торговые связи развивались с Константинополем, Малой Азией и византийским Эгейским морем, а также с несколькими итальянскими портами, находившимися под слабым византийским сюзеренитетом, в частности с Венецией и Амальфи, но жители южной Галлии и Италии сталкивались с мусульманскими мореплавателями в основном в виде неаппетитных работорговцев. Рабы стали основным товаром, который перемещался между Западной Европой и исламским миром, как правило, через Средиземное море (также развивались сухопутные маршруты, по которым рабов доставляли из Восточной Европы в Испанию, через кастрационные клиники в монастырях Фландрии). Устойчивость пиратства может быть воспринята как свидетельство продолжения торговли, поскольку пиратство не приносит прибыли, когда не на кого напасть; но большинство жертв "сарацинов", вероятно, были сухопутными жителями, которых налетчики на рабов собирали у берегов Южной Италии и Южной Франции. Три других товара, папирус, золото и роскошные ткани, были выделены как исчезнувшие после многих веков, в течение которых они предположительно были основными предметами торговли. Основываясь на их исчезновении, великий бельгийский историк Анри Пиренн утверждал, что седьмой и восьмой века ознаменовали коренной разрыв с античностью в Средиземноморье; торговля замедлилась до "самой незначительной струйки".8 Поскольку большая часть папируса производилась в Египте, исчезновение этого древнего продукта в Западной Европе и замена его пергаментом местного производства может быть воспринято как свидетельство того, что торговля им в Средиземноморье больше не велась. Папство было одним из немногих учреждений, продолжавших использовать папирус в десятом и одиннадцатом веках, а Рим имел преимущество близости к все еще функционирующим портам Неаполитанского залива и Салернского залива, которые имели связи как с Константинополем, так и с исламскими землями.

Есть свидетельства того, что торговля оставалась активной, если не сказать оживленной. В 716 году франкский король Галлии Чилперик II предоставил монахам Корби льготы по налогам и разрешил им ввозить папирус и другие восточные товары через Фос-сюр-Мер в дельте Роны, хотя он всего лишь подтвердил старые привилегии, так что это не доказывает, что торговля через Фос была по-прежнему оживленной.9 В период своего расцвета Фос переправлял на север не только испанскую кожу и папирус (по пятьдесят квиров в год), но и 10 000 фунтов масла, 30 бочек вонючего рыбного соуса, 30 фунтов перца, в пять раз больше кумина, а также огромное количество инжира, миндаля и оливок, если только эти товары действительно доставлялись.10 Как мы уже видели, Марсель, расположенный неподалеку, был одним из немногих портов в северо-западной части Средиземноморья, который не увял окончательно. Археологические исследования показывают, что город действительно рос в течение шестого века и что связи с Карфагеном и его регионом оставались крепкими и после 600 года. Существовала даже местная золотая чеканка, свидетельствующая о средиземноморских связях, поскольку в Западной Европе не было надежного источника золота.11 Но к концу седьмого века Марсель оказался под давлением. Потеря Карфагена арабами означала, что его связи с Африкой прервались. Запасы золота иссякли, и монеты нельзя было чеканить, а восточные амфоры больше не поступали.

Одну группу авантюрных, многоязычных еврейских купцов, известных как Радханийя, или "радханиты", описал арабский писатель IX века Ибн Хурдадбих.12 Он перечислил четыре маршрута, по которым путешествовали эти купцы: одни по суше через Галлию и мимо Праги в царство белых булгар, простиравшееся на огромных пространствах к северу от Черного моря, другие - морем из Прованса в Египет и затем по Красному морю в Индию, или из Антиохии в Леванте в Ирак, Индию, Цейлон и снова морем на Дальний Восток. Некоторые, однако, отправлялись из Испании и добирались до Леванта, следуя вдоль североафриканского побережья - по суше идти легче, чем по морю, из-за мелей и встречных ветров и течений.13 Радханитские купцы, возвращавшиеся из дельты Нила, могли сесть на корабль до Константинополя или найти обратный путь в Галлию. В этих описаниях маршрутов радханиты играют роль торговцев пряностями, перевозящих приправы, духи и лекарства, хотя их северные контакты позволяли им доставлять железное оружие, меха и рабов в Средиземноморье, где мусульманские покупатели испытывали недостаток в железе и были рады приобрести мечи с севера.14 Наряду с радханитами существовало множество других работорговцев, христианских и мусульманских; к 961 году в мусульманской Кордове проживало 13 750 сакалиба, рабов-славян. Войны между германскими и славянскими народами в вендских землях на территории современной Восточной Германии обеспечивали обильный и регулярный приток пленных, а термины sclavus и "раб" напоминают о славянском происхождении многих из этих рабов. Рабы из славянских пограничных областей прибывали также в Сирию и Египет, наряду с черкесами, привезенными с Черного моря.15 Хотя судьба этих рабов, даже тех, кто пережил травму кастрации, была ужасной, она не всегда была сопоставима с судьбой рабов, которых в огромных количествах перевозили через Атлантику в Америку в последующие века. Сильные на вид юноши не подвергались кастрации, а поступали в гвардию эмира в Кордове, иногда дослуживаясь до высокого военного чина. С другой стороны, женщины могли попасть в закрытый мир гарема, а красивые мальчики попадали во владения принцев-педерастов. Одним из купцов, хорошо подходящих под ярлык радханитов, был Авраам из Сарагоссы, испанский еврей, пользовавшийся личным покровительством франкского императора Людовика Благочестивого. Он начал действовать около 828 года и был освобожден от уплаты пошлин; ему было прямо разрешено покупать иностранных рабов и продавать их в пределах франкских земель, но в 846 году архиепископ Лиона обвинил еврейских купцов в том, что они ищут источники снабжения не дальше городов Прованса и продают христианских рабов покупателям в Кордове.16

Если римская военно-морская мощь основывалась на уничтожении пиратства, то мусульманская - на его осуществлении. Именно это делало службу в мусульманских флотах приемлемой для греков, коптов, берберов и испанцев, которые, несомненно, служили на этих кораблях. Пираты, служившие мусульманским правителям, свободно нападали на западные суда. Арабский писатель IX века описал, как христианские корабли в Средиземном море могли стать законной целью для мусульманских пиратов, если они направлялись в другие христианские земли; если корабль был захвачен, а его капитан настаивал на том, что он путешествует под защитой мусульманского правителя, например андалусийского эмира, можно было потребовать письменное доказательство.17 Хотя вторжение арабских и берберских армий в Испанию в 711 году сопровождалось лишь несколькими морскими операциями - не считая важнейшей, связанной с пересечением Гибралтарского пролива, - в оставшуюся часть VIII века мусульманские флоты стали все более уверенно действовать в западном Средиземноморье. Вспышка пиратства после падения Карфагена в 698 году была достаточно легко подавлена византийским флотом, но потеря Византией эффективного контроля над морями к западу от Сицилии позволила мусульманским флотам свободно действовать у островов и побережий, которые все еще признавали, хотя бы отдаленно, византийское господство: Балеарские острова, Сардиния, Лигурийское побережье.18

Безопасность этого региона серьезно ухудшилась около 800 года. По всей поверхности западного Средиземноморья вспыхивали морские стычки. Обычно эти события представляют как борьбу за сдерживание арабских захватчиков, которые пытались овладеть островами Средиземного моря. Однако зачастую мусульманские флоты были больше заинтересованы в захвате добычи (в том числе пленных, которых они выставляли на продажу), чем в попытках расширить господство ислама. Христиане тоже стремились захватить рабов и получить добычу, хотя и находились в более явной обороне. Более того, именно потому, что на западе появилась великая держава, готовая дать отпор мусульманским флотам, напряжение нарастало, а пираты становились все более дерзкими. В 798 году арабские флоты атаковали Балеарские острова, которые не были целью первоначального вторжения в Испанию. Зная, что Константинополь не в состоянии оказать помощь, островитяне обратились к правителю Галлии и Северной Италии Карлу Великому, которого они признали своим новым владыкой. Карл Великий послал несколько войск, и арабы были отбиты в следующий раз, когда они совершили набег на острова.19 Он приказал своему сыну Людовику построить флот для обороны дельты Роны и возвести новые береговые укрепления для защиты портов южной Франции и северо-западной Италии. Хадумар, франкский граф Генуи, возглавил флот против арабов, вторгшихся на Корсику, и был убит в бою. Бои продолжались как у Корсики, так и у Сардинии, и франкский адмирал по имени Бурхард уничтожил тринадцать вражеских кораблей. Тем временем венецианцы (о которых мы еще расскажем) патрулировали воды у Сицилии и Северной Африки, и они или другие корабли византийской службы одержали заметные победы над кораблями из Аль-Андалуса, исламской Испании. Тринадцать арабских кораблей, атаковавших небольшой, но стратегически важный остров Лампедуза, расположенный между Сицилией и Африкой, были уничтожены византийцами в 812 году. Вскоре североафриканцы решили, что события зашли достаточно далеко, и заключили десятилетнее перемирие с Грегориосом, правителем византийской Сицилии.К западу от Сицилии теперь командовали 20 христианских флотов, а византийцы получили столь необходимую передышку в центральном Средиземноморье - набеги арабов на Сицилию и Калабрию нанесли огромный ущерб прибрежным городам и деревням.

К несчастью для византийцев, мусульмане решили, что им нужно от Сицилии нечто большее, чем рабы и добыча, и в 827 году начали вторжение, в результате которого весь остров постепенно перешел под власть аглабидских эмиров Северной Африки. Они возобновили свои набеги на Сардинию и Корсику, на что франки ответили амбициозной морской атакой на африканское побережье. Проблема заключалась в том, что у франкского флота не было постоянной базы, и, даже выиграв ряд сражений, одного поражения при Суссе оказалось достаточно, чтобы франки покинули Африку. В любом случае, франкская империя достигла своего пика после смерти Карла Великого в 814 году, а его преемник Людовик Благочестивый был отвлечен от западного Средиземноморья внутренними противоречиями. В 840-х годах арабы свободно совершали набеги на Марсель, Арль и Рим. К крайнему смущению византийцев и франков, которые претендовали на господство над южной Италией, мусульманский флот захватил морской порт Бари в 847 году, основав эмират, который просуществовал до 871 года, когда франки и византийцы наконец научились работать вместе достаточно долго, чтобы изгнать мусульман.21 После пробных шагов в девятом веке, в десятом веке арабские пиратские базы были основаны вдоль побережья Прованса и немного вглубь страны в Фраксинетуме (Ла Гард-Фрейн). Арабское пиратство ставило под серьезную угрозу христианскую торговлю из Прованса, а мусульманам поставляло рабов и военную добычу.22

III

Византийцы с переменным успехом противостояли наступлению мусульман. Сдержав арабов у стен Константинополя в 718 году, в начале восьмого века они мобилизовали свои флоты в Средиземноморье, но местные восстания, особенно на Сицилии, поставили под угрозу их контроль над морскими путями через Средиземное море. С шестого века в византийском флоте доминировал дромон - вариант военной галеры, который со временем увеличивался в размерах и стал стандартным военным кораблем, использовавшимся во всем Средиземноморье до двенадцатого века; его особенности включали использование латин вместо квадратного паруса, банки весел, расположенные под главной палубой, и (возможно) скелетную конструкцию корпуса вместо панцирной. Первоначально они управлялись небольшой командой из пятидесяти гребцов, по одному с каждой стороны (поэтому они назывались "моноремами"), но затем превратились в биремы, где каждым веслом управляли пары гребцов, насчитывавшие до 150 человек.23 Мусульманские флоты, оснащенные подобными кораблями, столкнулись с большой трудностью: мели, скалы и песчаные отмели североафриканского побережья затрудняли движение вдоль береговой линии с востока на запад. Судоходство было вынуждено выбирать маршруты, пролегающие через острова, дальше на север, и это, а также пиратство и работорговля, стало веской причиной вторжения мусульманских флотов в воды вокруг Балеарских островов, Сардинии и Сицилии.24 Сказать, что эти флоты "держали воды", значит лишь сократить описание того, как действовали флоты: для эффективного патрулирования морского пространства было жизненно важно, чтобы галеры имели доступ к дружественным портам, где они могли бы принимать припасы. Дистанционное управление в виде флотов, отправленных из центра Византии, было невозможно, и лучшим вариантом было создание византийских баз на морской границе.25 Византийцам удалось удержать воды к северу от Кипра и Крита (которые они на время потеряли из-за арабов). Это позволило им поддерживать коммуникации в Эгейском море и немного дальше, но на окраинах Византийской империи, в частности в Адриатике, ситуация была более плачевной.

Их трудности в этой зоне начались не с арабов, чей захват Бари произошел сравнительно поздно, а с франков, правивших к концу VIII века обширными территориями Италии, включая (в 751 году) бывшую византийскую провинцию, или экзархат, чья столица находилась в Равенне. Франкские войска все еще действовали вблизи Адриатики в 790-х годах, когда Карл Великий сокрушил великую и богатую империю аваров, присоединив к своей империи обширные территории нынешних Словении, Венгрии и северных Балкан. В 791 году франки захватили Истрию, скалистый полуостров в верхней части Адриатики, который все еще находился под номинальным византийским владычеством.26 Эти походы привели к столкновению франкских и византийских интересов. Неприязнь между франками и византийцами усугубилась после коронации Карла Великого в качестве императора Западной Римской империи на Рождество 800 года в Риме, хотя новый император посмеялся над этим событием как над малозначительным. Византия оставалась глубоко чувствительной к своим претензиям на роль истинной преемницы Римской империи вплоть до своего падения в 1453 году. Сообщения о том, что Карл Великий подумывал о том, чтобы захватить Сицилию, усиливали беспокойство. Казалось, он даже вступил в сговор с аббасидским халифом Багдада Харуном ар-Рашидом, который в знак своего уважения прислал ему слона, а также ключи от храма Гроба Господня в Иерусалиме, на который византийцы претендовали как на защитную власть.

Из Константинополя Адриатика рассматривалась как первая линия обороны от враждебных армий и флотов, которые пытались проникнуть в византийские земли. Оборона Виа Эгнатия, которая проходила от Диррахиона до Фессалоники, имела военное обоснование, помимо ее важности как торгового пути.27 Поэтому византийцы тратили силы на защиту далматинского и албанского побережья от франков, славян, арабов и других захватчиков и налетчиков. Несмотря на то, что в таких городах, как Пореч в Истрии, сохранились великолепные ранневизантийские мозаики, это был регион, где господствовала латинская церковь и где говорили на низком латинском языке, который превратился в ныне исчезнувший далматинский язык.28 Византийское влияние также распространялось на итальянскую сторону Верхней Адриатики, простираясь большим полумесяцем через лагуны и болота Градо и вниз по итальянской стороне через ряд песчаных отмелей, или лиди, к порту Комаккьо, недалеко к северу от Равенны. Потеря Равеннского экзархата не полностью лишила Византию итальянского владения, и даже если оно было населено скорее рыбами, чем людьми, и производило больше соли, чем пшеницы, оно оказалось незамеченным активом.

Это был нестабильный мир, в котором вода и ил боролись за власть. Именно здесь сбрасывали свои отложения реки Пьяве, По и Адидже, а также множество более мелких рек. По словам писателя VI века Кассиодора, первые обитатели этих болот жили "как водоплавающие птицы, то на море, то на суше", а их богатство состояло только из рыбы и соли, хотя он вынужден был признать, что соль в одном смысле ценнее золота: соль нужна всем, но должны быть люди, которые не испытывают потребности в золоте. Кассиодор идеализировал болотных жителей, утверждая, что "у всех одна и та же пища и одинаковые дома, поэтому они не могут завидовать очагам друг друга и свободны от пороков, которые правят миром".29 Вторжения варваров изменили эту местность, но не за счет завоевания лагун, а за счет превращения их в убежище для тех, кто спасался от войск германского народа, известного как лангобарды. Иммиграция происходила не сразу, но возникло несколько деревень в Комаккьо, Эраклеа, Езоло, Торчелло и скопление маленьких островков вокруг "высокого берега", или Риво-Альто, позже сокращенного до Риальто. В маленькой общине Торчелло еще в седьмом веке существовали стекольные мастерские. Комаккьо получил привилегии от лангобардских правителей, возможно, уже в 715 году. Один из островов, Градо, стал резиденцией патриарха с большим титулом, чья церковная власть распространялась на все лагуны, хотя отдельные епископы были многочисленны - каждое поселение любого размера имело одного, а впечатляющие церкви начали возводиться в восьмом и девятом веках, что убедительно свидетельствует о процветании торговли.30 Как и в Далмации, епископы следовали латинскому обряду, хотя политическая лояльность была направлена на Константинополь. До падения византийского экзархата жители обращались к Равенне за непосредственным политическим руководством и военной защитой, и уже в 697 году экзарх назначил военного командира, или дукса, для охраны лагун.31 После падения экзархата в 751 году ценность лагун, как ни парадоксально, заключалась в их удаленности. Они служили подтверждением продолжающегося присутствия истинной Римской империи в Северной Италии.

После прихода франков в Италию в конце VIII века у жителей лагун возникло искушение перейти на сторону нового римского императора Карла Великого. Его войска были совсем рядом, и он мог заманить их обещаниями торговых привилегий в Ломбардии и за ее пределами. Кроме того, франки стали респектабельными благодаря своему интересу к классической культуре; они начали сглаживать неровности своей варварской идентичности. В лагунах и Далмации возникли профранкские и провизантийские группировки. В начале девятого века византийцы были полны решимости удержать свои позиции и отправили флот в Верхнюю Адриатику, столкнувшись в этих водах с франками. В 807 году византийцы отвоевали большую часть лагун, а два года спустя осадили Комаккьо, все еще верный франкам. Это привело к печальным последствиям: в регион устремилась франкская армия и флот, возглавляемые сыном Карла Великого Пиппином, королем Италии. Пиппин отпугнул византийский флот, что оставило лагуны в опасном положении, и осадил лидо в Маламокко, надеясь прорваться к Риво-Альто и поселениям в лагуне; рассказывают разное, но, похоже, ему это не удалось. В хронике дожа Андреа Дандоло, написанной в XIV веке, описывается, как жители обстреливали франков буханками хлеба, чтобы доказать, что осада не причиняет им вреда и что у них все еще есть что поесть - эта история связана с таким количеством осад, что в нее не стоит верить.32 И франки, и византийцы рассматривали эту войну как отвлечение от более важных проблем и стремились к миру. Карл Великий понял, что если он пойдет на уступки, то сможет добиться от византийцев неохотного признания себя императором. В 812 году появилась формула, которая уважала претензии Византии на сюзеренитет над лагунами, но при этом обязывала жителей платить франкам ежегодную дань в размере тридцати шести фунтов серебра и оказывать военно-морскую помощь славянам в Далмации. Выплата дани не была тяжким бременем, поскольку мир приносил привилегированный доступ к рынкам Италии, и этот уголок Адриатики мог функционировать как канал связи между Западной Европой и Византией, пользуясь защитой империй Востока и Запада. Это было уникальное положение, которым купцы воспользовались в полной мере.

Из лагун и в результате войны с Карлом Великим на Адриатике возник город Венеция как физическое, политическое и торговое образование. Конфликт с франками побудил разрозненных жителей лагуны собраться на удобной для обороны группе островов, защищенных длинным лидо от морских захватчиков, но достаточно удаленных от береговой линии, чтобы сдерживать сухопутных захватчиков. Постепенно венецианцы расселились по ближайшим к Риальто островам, вбивая в дерновую землю глубокие деревянные сваи и строя деревянные дома из древесины, привезенной из Истрии. Ранняя Венеция не была городом из мрамора и даже не имела собственного епископа - ближайший епископ проживал на острове Кастелло, на восточной окраине поселений вокруг Риальто.33 Венецианцы были столь же искусны в навигации на баржах и пунтах по дельте реки По, как и в плавании по Адриатике, но появилось несколько семей, которые крепко держались за должность дукса, или дожа, в основном это были семьи, владевшие фермами на материке, поскольку в Венеции еще не настолько доминировала торговля, чтобы ее элита потеряла интерес к возделыванию земли.34

Однако еще до того, как Венеция начала объединяться в единый город, начали развиваться торговые связи с дальними странами. Нельзя недооценивать торговлю солью, рыбой и древесиной, но венецианцы нашли свою роль в качестве предпринимателей в ограниченной торговле предметами роскоши между Востоком и Западом. Конкурентов было немного: к VIII веку даже Рим получал мало товаров из Средиземноморья. Объем импорта предметов роскоши был невелик, но прибыль была высока, что объяснялось риском и редкостью товаров, которые везли венецианцы: шелка, драгоценности, золотые артефакты, реликвии святых35 .35 Они продавали эти товары лангобардским князьям, франкским королям и любящим роскошь епископам, в основном в долине реки По и соседних областях. Византийские и иногда арабские монеты были найдены на участках в районе Верхней Адриатики. Недалеко от Болоньи, на берегу реки Рено, одной из рек, впадающих в лагуны, был обнаружен клад монет, относящийся ко времени франко-византийской морской войны. Это смешанный набор византийских, южноитальянских и исламских золотых монет; византийские монеты привезены из Константинополя, а исламское золото включает изделия из Египта и Северной Африки. Это позволяет предположить, что деньги перевозил на речном судне купец, имеющий связи по всему Средиземноморью. Венецианским кораблям иногда поручали перевозить послов в Константинополь и обратно.36 Теперь, когда Марсель пришел в упадок, Венеция стала главным портом, через который поддерживались контакты с восточным Средиземноморьем - торговые, дипломатические, церковные.

Из всех путешественников, добравшихся до Венеции с Востока, самым важным был давно умерший иудей по имени Марк, которому приписывали авторство одной из книг Евангелий и основание Александрийской церкви. В 828-9 годах венецианские купцы в Александрии засунули его украденные останки в бочку, обложили кости свининой и провезли свой груз мимо мусульманских таможенников, которые отказались заглянуть под свинину - если кража мощей удавалась, это был верный признак того, что святой это одобрял.37 Святой Марк был помещен в часовню, построенную рядом с резиденцией дожа, хотя только в XI веке часовня была значительно расширена, чтобы создать великую базилику, которая до XIX века была не собором, а часовней дожа. Это не просто превратило Венецию в центр паломничества за счет Александрии; это также означало, что Венеция присваивала себе часть древней идентичности Александрии как одного из патриархальных центров христианства.38 Благодаря своим тесным связям с Константинополем Венеция также стремилась поддержать византийскую культуру на фоне исчезнувшей славы западной Римской империи. Венецианцы начали создавать не просто самобытный город, построенный на воде, но самобытную культуру и самобытное государство, зависшее между Западной Европой, Византией и исламом.

IV

Тот факт, что Венеция и чуть позже Амальфи стали главными центрами ограниченного общения между Востоком и Западом, показывает, насколько была нарушена преемственность. Это были новые города. Масштабы краха поздней Римской империи были столь велики, что древние торговые центры западного Средиземноморья исчезли с коммерческой карты. Этого нельзя сказать о восточном Средиземноморье, где Александрия пережила кризис шестого века и оставалась активным центром торговли после исламского завоевания Египта. К концу восьмого века в Византии появились признаки общего восстановления, но Запад восстанавливался медленно, и был утрачен тот интенсивный транссредиземноморский контакт, который процветал, когда Рим владел всем морем. При Риме эти контакты были не только торговыми: религиозные идеи стекались с Востока в имперскую столицу; художественные стили копировались; солдаты и рабы прибывали далеко от места своего рождения. В "темную эпоху" рабы по-прежнему перемещались туда-сюда, хотя и в меньшем количестве, а культурное влияние с Востока на Запад приобрело экзотический характер: подарки от константинопольского двора передавались через небезопасные моря, чтобы попасть ко двору варварского короля, что допускали пираты и негерметичные корабли.

Когда историки пытались подсчитать поток перевозок по Средиземному морю в это время, им пришлось признать, что в восьмом веке их было гораздо меньше, чем в девятом, и это, похоже, не просто результат исчезновения письменных источников восьмого века, поскольку свидетельства о кораблекрушениях в это время также менее богаты.39 Из 410 зафиксированных в эти два века путешествий только четверть относится к VIII веку, и это путешествия миссионеров, паломников, беженцев и послов, часто совершавших специальные поездки. Можно выделить только двадцать два купеческих путешествия; мусульманские купцы не хотели вступать в земли неверных, и купцы, о которых мы слышим, - это либо евреи, либо сирийцы, даже если эти термины со временем стали общими, означающими не более чем "купец".40 Послы отправлялись туда и обратно между Западной Европой и Византией в надежде на открытие контактов, политических, торговых, церковных и культурных, а не потому, что эти контакты уже процветали. Хотя в Западной Европе были найдены арабские монеты VIII и IX веков, в большем количестве они появились в конце VIII века, когда Карл Великий создавал свое новое франкское владение, простиравшееся на север Испании и юг Италии, а византийские монеты начали появляться в большом количестве только с середины IX века.41 На самом деле многие из этих арабских монет сами были европейскими, выпущенными в мусульманской Испании.

Восстановление контактов между западными и восточными землями Средиземноморья, а также между северным и южным побережьем Средиземного моря зависело от деятельности групп купцов, которые нашли возможность беспрепятственно перемещаться по морям. Их способность к этому определялась целым рядом факторов: религиозной принадлежностью, правовыми механизмами, которые они использовали для контроля рисков и обеспечения прибыли, способностью общаться друг с другом на огромных пространствах. К X веку такие группы появились как в исламских землях, так и в некоторых районах Италии.

Пересечение границ между христианством и исламом, 900-1050 гг.

I

Расширение мусульманского господства за счет Марокко, Испании и, в конечном счете, Сицилии означало, что южная половина Средиземноморья стала озером, управляемым мусульманами, что открывало новые великолепные возможности для торговли. Еврейские купцы занимают в записях самое видное место. Является ли это случайностью выживания, или же они были более успешны, чем коптские и сирийские христиане или мусульманские горожане Северной Африки, Испании и Египта, точно не известно. Есть основания полагать, что немусульманские купцы имели явное преимущество. Мусульмане были ограничены правовыми нормами, которые запрещали им жить или даже торговать в неверных землях. На протяжении веков это означало, что правители мусульманских городов Средиземноморья открывали свои двери для христианских и еврейских торговцев, но их мусульманские жители остерегались отправляться в Италию, Каталонию или Прованс.

О еврейских торговцах известно так много потому, что сотни их писем и деловых документов сохранились в коллекции, известной как Каирская гениза. В середине седьмого века арабские захватчики Египта основали свою базу в Фустате (что означает "ров") на окраине современного Каира и лишь позднее перенесли свою столицу в окрестности великой цитадели Нового Каира.1 Старый Каир, или Фустат, стал базой для еврейского и коптского населения города; в XI веке одна группа евреев перестроила синагогу Бен Эзры, пристроив на верхнем этаже кладовую, или генизу, куда можно было попасть только по лестнице, и куда они бросали и складывали свои выброшенные бумаги и рукописи. Они хотели избежать уничтожения всего, что носило имя Бога, и, соответственно, не уничтожали ничего, написанного ивритскими буквами. Хорошо сказано, что коллекция Генизы - "полная противоположность архиву", потому что целью было выбросить документы, не уничтожая их, фактически похоронив их под землей, а не создать доступное помещение, которое можно было бы использовать для систематических справок.2 Эти рукописи привлекли внимание ученых в 1896 году, когда пара шотландских женщин привезла в Кембридж, как оказалось, древнееврейский текст "Премудрости Бен Сиры", или "Екклесиастикус", ранее известный только по греческой версии, сохранившейся в Септуагинте, и отнесенный иудеями (а затем и протестантами) к неканоническим апокрифам. Независимо от того, был ли это утраченный еврейский оригинал или еврейский перевод с греческого оригинала, это все равно было великим открытием. Читатель Талмуда в Кембридже, доктор Соломон Шехтер, был настолько взволнован, что отправился в Каир и договорился о продаже содержимого синагогальной кладовой, вернув около трех четвертей всех рукописей, часто крошечные клочки разорванных, растоптанных, скомканных текстов, сбитых вместе в состоянии хаоса, на разбор которого ушло сто лет (другие фрагменты уже были проданы по частям на рынке и оказались разбросанными от Санкт-Петербурга до Нью-Йорка).3 В Генизе хранилось огромное количество купеческих писем (часто, увы, недатированных), а также переписка многих выдающихся деятелей средневекового еврейства, в частности испанского философа Моисея Маймонида и испанского поэта Иуды ха-Леви.4

До тех пор пока не начали изучать письма купцов из Генизы, информацию об экономической жизни средневекового исламского мира приходилось черпать из хроник, записей судебных дел и археологических данных. Поэтому не менее важным, чем обнаружение и сохранение этих материалов, было решение Шломо Дова Гойтейна (жившего в Израиле, а затем в Принстоне) исследовать их в надежде реконструировать социальную и экономическую жизнь того, что он называл "средиземноморским обществом". Эта фраза заставляет задуматься о том, насколько типичными были "евреи Генизы" для торговых обществ средиземноморского мира в период, о котором сохранилось больше всего свидетельств, примерно с 950 по 1150 год. Нет уверенности даже в том, что члены синагоги Бен Эзры были типичными представителями египетского еврейства. Их синагога следовала старой "палестинской" литургии, прародительнице литургии, которую позже использовали евреи в Италии и Германии. Другая синагога обслуживала потребности "вавилонских" евреев, среди которых были не только иракские евреи, но и все те, кто следовал этой конкурирующей литургии, не в последнюю очередь сефардские евреи Иберии. В Египте также было много евреев-караимов, отвергавших авторитет Талмуда, и несколько самаритян. Тем не менее, осыпая их почестями, евреи Бен Эзры убедили многих состоятельных тунисских евреев, живших в Фустате, присоединиться к их синагоге. Это может объяснить, почему документы Генизы содержат больше информации о связях через Средиземное море с Тунисом и Сицилией, чем о связях с Испанией или Ираком.

II

Документы Генизы не просто фиксируют жизнь тех, кто жил в Фустате. Эти евреи переписывались с родственниками, друзьями и деловыми агентами по всему Средиземноморью, включая Андалус, Сицилию и Византию, хотя контакты с городами христианского Запада были ограничены.5 Есть много упоминаний о мусульманских купцах, которым часто доверяли товары, отправляемые по суше (вдоль североафриканского побережья было интенсивное сухопутное движение); это было связано с тем, что многие евреи не любили путешествовать по суше в субботу, чего было трудно избежать, сопровождая караван. Путешествие по морю в субботу было менее сложным, если только человек не отправлялся в путь в сам субботний день.6 Возможно, именно этот простой факт, их религиозное предпочтение морским путешествиям, превратил евреев Генизы в таких предприимчивых купцов, готовых путешествовать по Средиземноморью. Они создали тесно переплетенное общество со своей элитой и своими обычаями, образуя связи друг с другом по всему Средиземноморью - брачные союзы заключались между семьями в Фустате и Палермо, а некоторые купцы имели дома и даже жен в разных портах. О широте этих контактов свидетельствует письмо XI века, отправленное из Фустата. Некий ибн Иджу писал своему брату Иосифу на Сицилию, предлагая руку своей дочери сыну Иосифа и сообщая, что его единственный сын умер, пока ибн Иджу был далеко в Йемене7 .7 Итак, это было самобытное средиземноморское общество, но оно выходило и за пределы Средиземноморья, поскольку Египет служил мостом между средиземноморской торговой сферой и Индийским океаном, с которым его связывал короткий сухопутный путь к красноморскому порту Айдхаб. Купцы управляли разветвленными торговыми сетями, связывавшими западное Средиземноморье с Йеменом и Индией. Восточные пряности поступали в Средиземноморье через Египет.

Евреи Генизы занимали прекрасное положение, чтобы воспользоваться новым процветанием, которое развивалось в мусульманских частях Средиземноморья. Египет был экономическим центром региона. Александрия возрождалась как центр торговли и коммуникаций через море; Каир процветал как центральное звено в цепи, соединяющей Александрию через Нил и пустыню с Красным морем. Каир также стал столицей, когда в 969 году династия Фатимидов перенесла свою базу власти на восток из Туниса в Каир, где они правили в качестве халифов, оспаривая притязания соперничающих Аббасидских халифов в Багдаде и Омейядских халифов в Кордове. Фатимиды были шиитами, но осознавали, что правят населением, в котором было больше мусульман-суннитов и много христианских коптов и иудеев, к которым они, как правило, относились с пониманием. Когда они поднимали шиитский флаг, это было сделано для того, чтобы утвердить себя против своих суннитских соперников в Средиземноморье и на Востоке. Фатимиды завоевали первенство на Ближнем Востоке, направив торговлю по Красному морю через Египет и получив огромные прибыли, отраженные в их прекрасной золотой чеканке. Это было достигнуто за счет Аббасидов, которые в прошлом роскошно жили за счет торговых путей, ведущих через Персидский залив к Тигру и Евфрату, а теперь увидели, что их золотые монеты ухудшились, поскольку их прибыль сократилась. Именно этими путями через Красное море могли воспользоваться генизские купцы, продавая восточные предметы роскоши своим клиентам в Средиземноморье.8

Эти еврейские купцы специализировались на определенных товарах; они не принимали существенного участия в торговле зерном. Тем не менее, торговля зерном должна была быть очень оживленной, потому что одним из главных последствий создания исламского мира стало то, что города Леванта и Северной Африки начали возрождаться - более того, некоторые из них были основаны совершенно заново, гарнизонные города, такие как Фустат и Кайраван, порты, через которые проходило золото Сахары, такие как Махдия (аль-Махдия) и Тунис. Большое количество горожан зависело от внешних поставок основных продуктов питания и сырья, в том числе текстильных волокон и металлов, необходимых для их промышленности. В городах процветали специализированные группы ремесленников, производивших товары на экспорт и закупавших продукты питания издалека. Тунисцы стали зависеть от сицилийского зерна, но они (или действующие от их имени купцы из Генизы) экспортировали льняные и хлопчатобумажные ткани, которые сами часто изготавливались из хлопка-сырца, купленного на Сицилии. Такой симбиоз между землями, разделенными Средиземным морем, встречался по всему морю: исламская Испания получала зерно из Марокко и продавала марокканцам готовые изделия - текстиль, керамику, металлоконструкции. Когда условия позволяли, египтяне, как и в прошлые века, обращались к византийскому Кипру и Малой Азии за древесиной, которой им так не хватало.9

Купцы Генизы в полной мере воспользовались возможностями, открывшимися в результате экономической экспансии. Не удовлетворившись коммерческими инструментами, использование которых предписывалось иудейским законом, они, как правило, следовали мусульманским коммерческим обычаям, которые возлагали риск в торговом предприятии на спящего партнера дома, а не на странствующего агента, как того требовали раввины10 .10 Это означало, что молодые купцы могли делать карьеру в качестве агентов или факторов ведущих торговцев, не опасаясь полного разорения в случае неудачи своего предприятия.11 Для перевода платежей через Средиземноморье использовались сложные методы: были известны виды кредитных векселей, векселей и чеков, которые были жизненно необходимы, чтобы странствующие купцы могли рассчитываться с долгами, приобретать товары в случае необходимости и покрывать расходы.12 Они активно торговали льном и шелком, а болты шелка часто использовались как форма инвестиций, хранясь в ящике стола до тех пор, пока не наступит время получить немного денег. Лен привозили из Египта и отправляли в Сицилию и Тунис, а шелк иногда привозили из Испании или Сицилии; в Сицилии изготавливали подделки персидского шелка - практика подражания оригинальной торговой марке была распространена в исламском мире, и ее следует рассматривать не как подделку, а как знак уважения.13 Купцы из Генизы были мастерами различать разные сорта шелка и знали, что лучший испанский шелк может стоить 33 динара за фунт веса в порту ввоза в Египет, в то время как некачественный сицилийский шелк может опуститься ниже 2 динаров за фунт.14 Лен продавался в гораздо больших количествах, как пряденый, так и непряденый, и существовал тип ткани, частично сделанной из льна, который был назван в честь Фустата - "фустиан", термин, который итальянские купцы использовали для обозначения льняных и хлопчатобумажных тканей, сделанных где угодно, даже в Германии, и который перешел в современные европейские языки.

Мир Генизы простирался до западных краев известного мира. Хотя Аль-Андалус, мусульманская Испания, не был основным центром бизнеса, который вели купцы Генизы, сохранилось множество упоминаний о коллегах, которые происходили из Испании. Некоторые из них, получившие ярлыки аль-Андалуси или ха-Сефарди, "испанец", перемещались по всему Средиземноморью, как, например, семья Якова аль-Андалуси, которая в середине XI века жила на Сицилии, в Тунисе и Египте.15 Великий купец Халфон бен Нетанель был в Испании в 1128-30 годах, затем в Индии между 1132 и 1134 годами, а в 1138-9 годах вернулся в Аль-Андалус.16 Сицилия была одним из центров сети Генизы. Когда в IX веке она была завоевана мусульманами, первым городом, павшим перед захватчиками, стала Мазара на западе острова. Он стал крупным терминалом для морских перевозок из Египта, и небольшие лодки переправляли товары из Махдии и других тунисских портов; после прибытия в Мазару товары перегружались на более крупные суда для отправки на восток. Некоторые из кораблей, курсировавших между Андалусом, Сицилией и Египтом, были большими; около 1050 года десять больших кораблей, каждый из которых перевозил около 500 пассажиров, прибыли в Палермо из Александрии. В Мазаре находился знаменитый рынок египетского льна, и торговцы в Египте с нетерпением ждали новостей о ценах на лен, чтобы знать, сколько льна следует отправить на запад. В другом направлении путешествовал шелк, который широко использовался в туалетах египетских невест, а также множество других тонких тканей: подушки, покрывала, ковры и предмет под названием мандиль, или мантилья, для покрытия волос невесты.17 На Сицилии были большие пастбища, поэтому неудивительно, что качественная кожа, иногда позолоченная, и овечий сыр были одними из самых ценных товаров, экспортируемых с острова.18 Сыр везли вплоть до Египта, хотя некоторые из них были молодыми и свежими.

Это не значит, что в мусульманской Сицилии все было спокойно: византийцы нападали на восточную Сицилию (император был полон решимости вернуть эту жемчужину для Константинополя), а между соперничающими эмирами происходили стычки. В одном из пикантных писем, отправленном в Египет в начале XI века, описывается бедственное положение некоего Иосифа бен Самуила в период возобновления византийского нападения на Сицилию. Он родился в Тунисе, но жил в Египте, где женился; у него был дом и в Палермо. Кораблекрушение выбросило его голым и без гроша в кармане на берега Северной Африки. К счастью, в Триполи он нашел еврея, который задолжал ему немного денег, на которые он купил новую одежду и отправился в свой дом в Палермо, но обнаружил, что сосед снес его. Он пожаловался, что у него нет средств, чтобы отдать этого человека в суд. Тем не менее, он смог отправить в Египет десять фунтов шелка и горсть золотых монет. Он хотел вернуться в Египет, забрать жену и сына и привезти их в Палермо, но сомневался, согласится ли она на это, или ему придется развестись с ней. У странствующих купцов было принято составлять условный документ о разводе на случай, если они умрут без свидетелей, а их жены останутся в безвестности, не имея права на повторный брак по еврейскому закону. Если бы она захотела, развод можно было бы оформить прямо сейчас, но Иосиф заявил, что любит свою жену и написал заявление о разводе только из страха перед Богом и судьбой, которая может ожидать его за границей. Он жалобно продолжал:

И, о Боже, о Боже, мой господин, маленький мальчик! Позаботьтесь о нем в соответствии с вашей религиозностью, которая мне так хорошо известна. Когда он окрепнет, пусть проводит время с учителем".19

В документах Генизы содержится много информации о судоходстве. Большинство судовладельцев были мусульманами. Хорошей идеей было подняться на борт заблаговременно и внимательно следить за своим грузом до отплытия судна; было принято подниматься на борт за день до отплытия, а ночь перед отплытием проводить в молитве и писать последние письма и инструкции. Конечно, расписание было немыслимо, и корабли могли быть вынуждены оставаться в гавани из-за штормов, известий о пиратах или даже вмешательства правительства, как в случае, когда корабль в порту Палермо, собиравшийся отправиться в Испанию в конце сезона плавания, был захвачен правительством, и все пассажиры оказались на мели на всю зиму. Один из них жаловался, что застрял в Палермо "с отрезанными руками и ногами" - не следует понимать это буквально. Продолжительность плавания также была непредсказуемой: в 1062 году корабль прошел от Александрии до Мазары за семнадцать дней, а в другом письме описывается неделя, проведенная в прыжках из пункта в пункт, когда купец по имени Перахья Иджу пытался доплыть из Палермо в Мессину (которая ему очень не понравилась и показалась грязной). Небольшому судну потребовалось более двух месяцев, чтобы добраться до Альмерии из Александрии; другому кораблю потребовалось пятьдесят дней, чтобы доплыть до Палермо, но можно было добраться и за тринадцать дней.20 Пассажиры везли с собой постельное белье, столовые приборы и посуду, а иногда спали на грузе, который, если он состоял из льна, мог быть не слишком неудобным; кают не было, и плавание проходило на палубе. В письмах мало информации о еде, которая, вероятно, была очень простой.21 По впечатлению Гойтейна, кораблекрушения были редкостью - историки ухватились за них, потому что их описания неизбежно графичны. Корабли действительно прибывали, и жители Генизы не боялись моря. Это было, пожалуй, не опаснее, чем путешествие по суше. Капитаны старались держаться в пределах видимости суши, когда плавали по североафриканскому побережью, а на берегу стояли сторожевые башни, которые следили за движением кораблей, очевидно, для их же блага, а не просто для контроля таможенных пошлин. В Александрию отправлялись сообщения о движении судов, и предприниматели ухватились за новость о том, что их грузы находятся в пути.22

Существует множество свидетельств о перемещении книг и ученых, подобных свидетельствам евреев, которые показывают, как торговые пути перевозили идеи, а также лен. Примерно в 1007 году из Марокко в Багдад был отправлен запрос по одному из вопросов религии с мусульманскими купцами, путешествовавшими на восток на верблюжьем караване.23 То, что было возможно для евреев, было также легко для мусульман, и тексты произведений греческой медицины и философии проникали в южную Испанию через широкие просторы Средиземноморья. Правда, никто не понимал медицинского текста Диоскорида, когда он достиг Кордовы X века, хотя врач халифа, еврей Хасдай ибн Шапрут, как говорят, работал с греческим монахом, и вместе они создали версию на арабском языке. Вдоль линии, связывающей Испанию с Египтом и Сирией, было достигнуто определенное экономическое, культурное и религиозное единство. Земли ислама, несмотря на сектантское разделение на шиитов и суннитов и политические разногласия между Омейядами, Фатимидами и Аббасидами, взаимодействовали в торговле и культуре. Этому способствовало постоянное движение мусульманских паломников через Средиземное море по пути в Мекку, а также деятельность купцов нескольких конфессий. Среди тех, кто остался в стороне, были жители христианской Западной Европы. В десятом и одиннадцатом веках латинские купцы Италии и Прованса все еще с осторожностью заходили в эти воды. Лишь небольшое число христианских городов отправляло свои корабли в мусульманские моря, зная, что секрет успеха заключается в сотрудничестве с мусульманским врагом. Одним из таких городов была Венеция, ранняя история которой уже рассматривалась. Другим был не менее примечательный порт Амальфи, в своем невероятном положении прижавшийся к горам Соррентийского полуострова.

III

Амальфи - одна из величайших загадок средиземноморской истории. Если бы какой-нибудь город к югу от Рима стал великим итальянским торговым центром, то это, несомненно, был бы кишащий город Неаполь с его льняной промышленностью, доступом во внутренние районы и огромными физическими размерами; кроме того, Неаполь имел непрерывную историю торговли, пережив спад, но не крах в шестом и седьмом веках. И все же в века господства амальфитанцев, примерно между 850 и 1100 годами, Амальфи превзошел Неаполь как центр международной торговли, хотя это был город без какой-либо истории, выросший вокруг сторожевой башни в шестом и седьмом веках.24 С единственной главной улицей, уходящей вверх, и крошечными переулками, петляющими под зданиями и сквозь них, Амальфи кажется бесперспективным соперником Венеции.25 Поймать утренний ветер было практически невозможно, и это, должно быть, существенно ограничивало навигацию.26 Это заставило некоторых историков говорить о "мифе об Амальфи" и отвергать последовательное описание Амальфи христианскими, еврейскими и, в частности, мусульманскими авторами как великой точки опоры Запада в десятом и одиннадцатом веках. Итальянский историк изобразил Амальфи как город "без купцов": по его мнению, амальфитанцы возделывали свои виноградники и сады на скалистых склонах, а торговлю рассматривали лишь как способ получения дополнительного дохода.27 Однако строительство кораблей, способных достигать других континентов, было дорогостоящим делом и создавало импульс для торговой экспансии.

Крошечный Амальфи - это лишь часть истории. Ярлык "амальфитанец" был на самом деле торговой маркой, применяемой в общем смысле к массе купцов и моряков со всей южной Италии, особенно к жителям множества крошечных городков, примостившихся на вершинах Соррентийского полуострова. Нависая над Амальфи и не имея собственных портов, Равелло и Скала отправляли своих купцов через море на кораблях Амальфи; Атрани находится в пяти минутах ходьбы от Амальфи, от которого его отделяет скала; Майори и Минори лежат на коротком прибрежном пути в Салерно; Четара стала базой рыболовного флота. Короче говоря, весь южный берег Соррентийского полуострова, от Позитано до великого монастыря Сантиссима Тринита в Ла Кава, основанного в 1025 году, был "Амальфи". Аналогия с Венецией в ее болотах более близка, чем может показаться на первый взгляд. Венеция возникла как скопление маленьких общин, разделенных морской водой, а не крутыми горами и отвесными обрывами, которые создавали ощущение неприступности. Обе общины считали, что возникли как убежища для беженцев от нашествий варваров. Амальфи при своих герцогах, которые, как и дож, весьма слабо признавали отдаленную византийскую власть, представлял собой разрозненный, фрагментированный город. В эпоху сарацинских набегов из Северной Африки эта разрозненность придавала ему силу, сходную с разбросанностью венецианцев по лагунам.

Первые признаки того, что амальфитанцы смогли создать флот, можно обнаружить уже в 812 году, когда вместе с моряками из Гаэты, другого города, активно занимавшегося средиземноморской торговлей, они были вызваны византийским правителем Сицилии, чтобы противостоять мусульманским вторжениям, которые доходили до прибрежных островов Искья и Понца. Опасность росла по мере того, как мусульманские армии вторгались в Сицилию, а мусульманские флоты совершали дерзкие набеги вплоть до Рима, разграбив базилику Святого Петра и собор Святого Павла без стен; Три года спустя южноитальянскому флоту с трудом удалось разбить врага в морском сражении у Остии, и на протяжении веков это событие считалось спасением Рима - оно было отмечено на фресках Рафаэля в Ватиканском дворце, поскольку его покровитель, Лев X, носил общее имя с папой во время победы, Львом IV.28 Папа попытался привлечь Амальфи на свою сторону и предоставил ему свободный доступ к портам Рима. Но что толку, спрашивали себя его купцы, в торговле с Римом, когда им нужно было прежде всего проникать на Сицилию, в Тунис и далее в поисках предметов роскоши, которых все еще жаждал папский двор в Риме? Поэтому амальфитанцы и гаетанцы заключили сделку с мусульманами, несмотря на папские угрозы отлучения, и это принесло если не духовное, то материальное спасение. К 906 году консул Гаэты обладал золотыми, серебряными и бронзовыми монетами, драгоценностями, шелком и мраморной отделкой для церкви, а также землей и животными - все это было описано в его завещании.29 Амальфитанцы также снабжали большое материнское аббатство бенедиктинского ордена в Монтекассино на юге Италии, выступая в качестве его агентов вплоть до Иерусалима. Они были покровителями бенедиктинского монастыря, расположенного среди святых обителей горы Афон, в то время, когда между греческой и латинской церквями сохранялось некое подобие дружбы.

Далекий Константинополь с удовольствием издавал величественные грамоты, присваивая герцогу и ведущим горожанам Амальфи титулы протоспатариев (условно говоря, звание полководца).30 Однако была одна семья, Панталеони, которая добилась внимания императора. В XI веке один из Панталеони привез великолепные комплекты бронзовых дверей для аббатства Монтекассино, Амальфитанского собора и собора Святого Павла без стен.31 Это были лишь самые великолепные из множества предметов роскоши, привезенных Панталеони с Востока. Амальфитанцы хотели иметь базы на византийской земле, с которых они могли бы торговать, и в десятом веке у них были пристани и склады в Константинополе.32 На другом берегу Адриатики они, наряду с венецианцами, были основными жителями мощно укрепленной византийской крепости Диррахион.33 Венецианские и амальфитанские торговцы стремились воспользоваться преимуществами большой дороги, которая шла из Диррахиона через Фессалонику в Константинополь.

Амальфи оставили неизгладимый след на востоке, на территории Фатимидов. Люди из Амальфи основали богадельню в Иерусалиме, городе, который не приносил почти никакой коммерческой выгоды, кроме торговли все более невероятными реликвиями. Но, будучи агентами аббатства Монтекассино, они позволили монахам-бенедиктинцам обеспечить уход за паломниками, которые во все большем количестве отправлялись из Европы - часто через порты южной Италии - в Святую землю. Из небольшого заведения эта богадельня превратилась в орден госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, а его боевые монахи впоследствии защищали Родос и Мальту от турок. Непрерывная линия тянется с XI века до Суверенного военного Мальтийского ордена, ныне базирующегося в Риме.34 Легенда гласит, что амальфитанцы находились в Иерусалиме, когда его осаждали войска Первого крестового похода в 1099 году. Мусульмане приказали им бросать камни в крестоносный сброд, и они были вынуждены подчиниться; чудесным образом камни превратились в воздухе в булочки и накормили голодную христианскую армию. Правда, конечно, заключалась в том, что амальфитанцы процветали, когда избегали принимать чью-либо сторону в конфликтах между христианами и мусульманами.

В X веке в Фустате существовала колония амальфитанцев; в 996 году ее члены были обвинены в поджоге верфей фатимидских халифов, и в ходе последовавших за этим беспорядков было убито до 160 итальянских купцов.35 Живя в Фустате, амальфитанцы завязали отношения с еврейскими купцами, и место под названием "Малф" то и дело появляется в генизских письмах. Купцы из Генизы ездили в Амальфи продавать перец. Связь с Фатимидами, несмотря на погромы, принесла амальфитанцам удачу.36 Они смогли чеканить золотую валюту, созданную из переплавленных доходов от их торговли в Африке.

На Западе шло восстановление, приносящее прибыль тем, кто, подобно амальфитанцам, был готов пойти на сделку с мусульманским врагом. Однако два других итальянских города, Генуя и Пиза, начали демонстрировать, что более агрессивная политика приносит еще большие дивиденды.

Великое изменение моря, 1000-1100 гг.

I

Возникновение Пизы и Генуи почти так же загадочно, как и Амальфи, и загадка эта усугубляется поразительным успехом этих городов в очистке западного Средиземноморья от пиратов и создании торговых путей, поддерживаемых колониями купцов и поселенцев, вплоть до Святой земли, Египта и Византии. Пиза и Генуя разительно отличались друг от друга. Генуя была резиденцией византийского губернатора в седьмом веке, но после этого наступили две или три сотни лет спокойствия, которые были жестоко прерваны разграблением города сарацинскими налетчиками из Северной Африки в 934-5 годах.1 У города нет очевидных ресурсов; он стоит на склоне Лигурийских Альп и отрезан от зернопроизводящих равнин. Излюбленными продуктами его побережья являются вино, каштаны, травы и оливковое масло, и именно из трав и масла Генуя усовершенствовала базиликовый соус, известный как песто, - продукт, говорящий скорее о бедности, чем о богатстве. К концу Средневековья, после многих веков усовершенствований, ее гавань стала вполне пригодной, но корабли лучше всего защищали от непогоды, причаливая к песчаным берегам к востоку и западу от самой Генуи, и именно там собиралось большинство из них.2 Генуя не была центром промышленности, за исключением кораблестроения. Генуэзцам приходилось бороться за выживание, и они стали рассматривать свои торговые плавания как ключ к выживанию города. По мере роста города росла и его зависимость от внешних поставок пшеницы, соленого мяса и сыра. Из этих скромных истоков возникла одна из самых амбициозных торговых сетей в доиндустриальном мире.

Пиза выглядела совсем иначе. Город стоит на берегу реки Арно, в нескольких милях от моря; последний грязный и болотистый выход реки в море лишил Пизу хорошего порта. Ее очевидным преимуществом были простирающиеся до побережья равнинные поля, засеянные зерном, а ближе к береговой линии - овцы, которые поставляли в Пизу шерсть, кожу, мясо и молочные продукты. У жителей Пизы было меньше причин беспокоиться о том, как прокормить себя, чем у жителей Генуи. С другой стороны, низменное тосканское побережье было более уязвимо, чем скалистое лигурийское, для морских разбойников из мусульманских убежищ в Провансе и Сардинии, и к тому времени, когда в Пизе впервые появился флот, ее главным врагом стали мусульмане. В 982 году пизанские корабли сопровождали армию германского императора Оттона II во время его похода на юг, в Калабрию, в надежде подавить набеги мусульман с Сицилии. В течение следующего столетия Пиза и Генуя сосредоточились на очистке Тирренского моря от сарацинских пиратов. Очевидным способом достижения этой цели было создание командных позиций на Сардинии, и Пиза и Генуя с готовностью отреагировали на прибытие в Сардинию армии и флота испанского мусульманского военачальника Муджахида, правителя Дении и Майорки, в 1013 году.3 Власть Муджахида почти наверняка простиралась не дальше некоторых прибрежных станций на Сардинии, независимо от того, стремился ли он завоевать весь остров. Изгнание Муджахида из Сардинии к 1016 году значительно повысило авторитет пизанцев и генуэзцев как выразителей христианской священной войны против мусульманского врага. Баланс сил между христианами и мусульманами постепенно менялся; по мере того как центральная власть в мусульманских землях становилась все более раздробленной, флоты Пизы и Генуи воспользовались своей возможностью.

II

Чем лучше два города узнавали Сардинию, тем больше убеждались, что она ценна сама по себе. На острове было огромное поголовье овец, и к двенадцатому веку пизанцы и генуэзцы стали рассматривать Сардинию как продолжение своей собственной сельской местности или контадо. Здесь было много зерна среднего качества; на юге имелись большие лагуны, которые можно было превратить в солончаки; кроме того, пизанцы и генуэзцы не стеснялись порабощать сардов, которых они считали примитивными людьми. Сарды говорили на поздней латыни, сохранившейся в любопытных документах, где перечислялись овцы, крупный рогатый скот и лошади в обществе, которое очень мало изменилось со времен нурагов. Сардиния оставалась пастушеским обществом, которое смотрело в сторону моря: оно было изолированным, но не по-настоящему средиземноморским. Политические и религиозные институты были архаичными. Мелкие короли или "судьи" появились в X веке как последние представители исчезнувшей византийской власти. Но Византия продолжала существовать в другой форме. Церкви острова следовали одной из версий греческого обряда, и до 1100 года некоторые из них были построены в крестообразном греческом стиле. Папство выступало против этих обычаев и поддерживало прибытие монахов с материка, в том числе бенедиктинцев из Монтекассино.4 Все эти изменения способствовали преобразованию жизни на Сардинии; члены ведущих семей, так называемые майоралы, брали генуэзских и пизанских жен или мужей, и теперь они могли легко покупать товары с материка, ведь даже горшки и сковородки были импортными. Но уровень жизни сардинских крестьян, страдавших от болезней, плохого питания и высокой смертности, оставался крайне низким. Это означало, что кормить нужно меньше людей, а экспортировать - больше зерна. То, как Пиза и Генуя обращались с Сардинией, можно назвать только одним словом: эксплуатация.

В течение двенадцатого века генуэзцы регулярно отправляли на остров корабли, дешевые, но жизненно необходимые товары которых обеспечивали надежную прибыль от инвестиций. Любой, у кого было немного свободных денег - например, вдова со скромным наследством, - мог смело вложить пять или десять фунтов генуэзских серебряных денег в торговую экспедицию на Сардинию и надеяться получить шесть или двенадцать фунтов обратно через несколько месяцев.5 Сардиния дала Пизе и Генуе первый колониальный опыт. Эти два города пытались сохранить контроль, заручившись лояльностью судей. В период около 1100 года это часто достигалось с помощью великих церквей двух городов. Мариано Торкиторио, судья Кальяри на юге, подарил собору Сан-Лоренцо в Генуе земли на юге Сардинии. Но он был дальновидным человеком, потому что позаботился и о том, чтобы Пиза получила некоторые дары.6 Но даже в этом случае игра одной стороны против другой давала лишь краткосрочные результаты. Пиза и Генуя были слишком сильны, чтобы им можно было противостоять. Пизанцы построили соборы и монастыри в ярком пизанском стиле архитектуры, их экстерьер был покрыт полосами черного и белого мрамора; невозможно было более четко заявить о пизанском превосходстве. Аббатство Санта-Тринита-ди-Саккария, построенное в начале двенадцатого века, - типичный пример этой архитектуры на севере Сардинии, с фасадом в виде зебры и боковыми стенами. Именно пизанцы и генуэзцы построили первые хорошо укрепленные города со времен нурагов: в судействе Кальяри пизанцы заняли крутой холм, известный как Кастелло, который до сих пор нависает над городом Кальяри, окружив его высокими стенами и сделав из него пизанскую крепость, где их солдаты и купцы могли находиться в безопасности. Генуэзскому роду Дориа приписывают основание Альгеро на северо-западе Сардинии около 1102 года. В XII и XIII веках Генуя и Пиза смогли укрепить свои позиции на Сардинии, несмотря на попытки римских пап и императоров Священной Римской империи настоять на том, что она (по крайней мере, теоретически) является их собственностью. Однако важно было то, кто был на месте. Проблема заключалась в том, что Генуя и Пиза стремились к господству над большей частью острова, которую они могли захватить для себя. Результатом стал ожесточенный конфликт между двумя городами. Именно Сардиния, а не разногласия на материковой части Италии, чаще всего приводила их к войне. К 1200 году воды вокруг Сардинии были практически свободны от мусульманских пиратов, но итальянские пираты были многочисленны - пизанцы нападали на генуэзцев и наоборот.

III

Одной из причин, по которой пизанцы и генуэзцы смогли запустить собственные флоты, был крах центральной власти в Северной Италии. Королевство Италия" существовало лишь условно, а его правителем с X века был германский король, который также имел право претендовать на корону Западной Римской империи, возрожденную в 962 году папской коронацией Оттона I. Власть местных имперских виконтов угасла; повседневное управление этими и другими городами перешло в руки местных патрициев. К началу двенадцатого века они начали объединяться в самоуправляемые общины - историки используют термины "коммуна" и "город-республика", но они использовали различные термины, в том числе, в Генуе, "компания" (compagna), что буквально означает "те, кто вместе ломают хлеб (pane)". Действительно, управление Генуей после 1100 года было очень похоже на управление деловым партнерством. Коммуна создавалась на ограниченный период в несколько лет для решения конкретной проблемы, например, строительства крестового флота или политической напряженности, которая в Генуе иногда выливалась в убийства и уличные бои. Коммуна в некоторых отношениях была общественным институтом, охватывающим всю общину, но в других, очень важных отношениях, это была частная лига, хотя различие между "общественным" и "частным" не было четким в сознании генуэзцев двенадцатого столетия. Город был усеян частными анклавами, собственностью монастырей и дворян, маленькими кусочками свободной территории, которые лишь очень постепенно переходили под контроль председательствующих в компаньоне офицеров. Эти должностные лица носили звучный титул "консул", что свидетельствует об осознании римской республиканской модели, хотя на момент появления первой компаньи консулов было целых шесть.7 Как и в Древнем Риме, система выборов тщательно манипулировалась теми, кто обладал реальной властью, и в этот период они всегда выбирались из патрицианского сословия.8

Эти патриции создали торговую империю Генуи, и аналогичные события произошли в Пизе. Сложный вопрос заключается в том, кто они были - не в их именах, таких как Дориа и Спинола в Генуе или Висконти и Аллиата в Пизе, которые записываются снова и снова, - а в том, происходили ли их богатство и власть от торговли или от земли. Итальянские городские коммуны объединяли мелкую знать, издавна привыкшую селиться в окрестностях города, и группу относительно недавно образованных людей, чей статус зависел от богатства, полученного от торговли, текстильных мастерских или банковского дела. К началу двенадцатого века в Пизе и Генуе эти группы были хорошо перемешаны между собой, благодаря брачным союзам, которые приносили новые деньги в старые семьи, нуждавшиеся в дополнительных средствах. Престиж вхождения в семьи, члены которых отметились на поле боя или в морском сражении, привлекал самых богатых членов купеческого сообщества. Возникла новая солидарность. Этот патрициат, разумеется, не желал делиться своей властью с ремесленниками и моряками, составлявшими большую часть горожан. Возникновение коммуны не означало, что города стали демократическими республиками; скорее, оно свидетельствовало о победе олигархии - отсюда и ожесточенная борьба между группировками на улицах Генуи. Между этими вспышками насилия, однако, были возможности заработать деньги в беспрецедентных масштабах. Элита вкладывала деньги в заморскую торговлю, направленную на все более отдаленные направления; она покупала городскую недвижимость и продолжала управлять своими загородными поместьями, даже расширяя их за счет приобретения земель на Сардинии по ту сторону воды. Городское правительство практически не вмешивалось в эту деятельность, за исключением тех случаев, когда международные союзы влияли на торговлю, и эти союзы определялись теми же людьми, которые доминировали в торговле.9

Эти тенденции можно было наблюдать по всей Северной Италии в 1100 году, хотя Пиза и Генуя были одними из первых городов, образовавших аристократическую коммуну. Рост городов во внутренних районах страны, особенно на большой Ломбардской равнине, оказал важное влияние на события в Средиземноморье, поскольку они стали центрами спроса на предметы роскоши из-за границы, а их собственная элита организовала производство все более тонких тканей и металлических изделий, которые можно было перевозить через Средиземное море в оплату за шелка и пряности, которые теперь требовали. Генуя и Пиза, а также Венеция на востоке Италии оказались в состоянии поставлять товары тем потребителям, с которыми старшее поколение купцов из Амальфи не могло установить тесный и регулярный контакт. Кроме того, эти города стали заглядывать и за Альпы. Дворы и города южной Германии приветствовали товары, прибывавшие через Венецию, а в XII веке туда прибыли немецкие купцы, заложившие основы немецкого склада, или Фондако деи Тедески, который на протяжении многих веков будет выступать в качестве торгового агентства немецких купцов, базировавшихся там.10 Генуэзские купцы начали прокладывать свой путь вверх по Роне к развивающимся ярмаркам Шампани, где они могли купить лучшие фламандские шерстяные ткани для транспортировки вниз по Роне в Средиземноморье. Возникала обширная сеть, ориентированная на морскую торговлю Генуи, Пизы и Венеции, но имевшая последствия для всей Западной Европы.

Эта коммерческая революция была подкреплена впечатляющим развитием методов ведения бизнеса и делопроизводства. Действительно, благодаря тому, что с 1154 года и далее сохранились большие тома, содержащие контракты, завещания, продажи земли и другие сделки, записанные городскими нотариусами, известно так много об экономике и обществе Генуи в этот период.11 Первый из дошедших до нас нотариальных реестров - это объемная книга, написанная на толстой гладкой бумаге, привезенной из Александрии неким Джованни Скриба ("Иоанн-писец"), клиентами которого были самые влиятельные семьи Генуи середины XII века.12 Методы ведения бизнеса становились все более изощренными, что отчасти было обусловлено неодобрительным отношением католической церкви ко всему, что попахивало "ростовщичеством" - термином, значение которого варьировалось в широких пределах, от вымогательских процентов до простой коммерческой прибыли. Чтобы избежать церковного порицания, которое в самой суровой форме могло привести к отлучению от церкви, пришлось разработать механизмы. Ссуды могли выдаваться в одной валюте, а погашаться в другой, так что проценты скрывались в обменном курсе. Однако часто купцы заключали так называемые societas, или "товарищества", в которых спящий партнер вкладывал три четверти общей суммы, а его коллега - одну четверть, при этом обязуясь отправиться в любой оговоренный пункт назначения и торговать там. По возвращении прибыль делилась пополам. Это был хороший способ для молодого купца начать накапливать капитал, но еще более распространенным стало другое соглашение: комменда, когда путешествующий партнер не вкладывал ничего, кроме своих навыков и услуг, и получал четверть прибыли. Эти соглашения способствовали распространению богатства за пределы патрицианской элиты; формировался занятой, амбициозный купеческий класс, не боявшийся опасностей моря и портов в чужих землях.13 Генуэзцы и пизанцы оглядывали Средиземноморье и видели возможности в каждом уголке.

IV

Овладение водами вблизи дома было необходимой прелюдией к более амбициозным предприятиям в Византии и исламских землях. Венеция должна была очистить Адриатику от мусульманских флотов, пока Бари удерживали мусульманские эмиры (между 847 и 871 годами); в 880 году она была вознаграждена за свои усилия привилегией от благодарного византийского императора. В 992 году Венеция вновь пришла на помощь Византии и получила по этому случаю право на торговлю.14 Пизанцы и генуэзцы не имели такого могущественного покровителя, как греческий император, и полагались на собственные силы. В 1063 году пизанцы совершили набег на порт мусульманского Палермо, уничтожив несколько вражеских кораблей и захватив большую цепь, протянувшуюся через гавань, чтобы отгородиться от таких нарушителей, как они сами. Они не проникли дальше причала, но все равно унесли с собой огромную добычу.15 Свою прибыль они использовали во славу Божию, пожертвовав часть ее на строительство великого собора Санта-Мария, который начали возводить пизанцы, и если что и свидетельствовало о растущем процветании города, так это эта великолепная мраморная церковь.

Эти вылазки порождали ощущение, что они участвуют в священной борьбе с мусульманами. Бог вознаградит их усилия победой, добычей и пока еще неопределенными духовными благами. Не было резкой границы, разделяющей материальные и духовные награды. Это хорошо видно на примере событий 1087 года, когда пизанцы и генуэзцы начали атаку на город Махдия на побережье Туниса.16 Махдия, стоящая на мысе, была основана правителями Фатимидов, которые со временем возглавили Египет, и была одним из крупных городов, через которые проходила золотая пыль, собранная в излучине реки Нигер, за Тимбукту; перевозимая караванами через Сахару, она достигала Средиземноморья и вливалась в экономику исламских земель. Контроль над Махдией мог также рассматриваться как ключ к контролю над Сицилийскими проливами, а значит, и к свободному проходу между восточным и западным Средиземноморьем. Поэтому она долгое время оставалась целью христианских завоевателей - норманнских королей в двенадцатом веке, французских крестоносцев в четырнадцатом. Но в конце одиннадцатого века он был на пике своего процветания. Его часто посещали купцы из Генизы, которые продавали здесь такие товары, как восточный перец и египетский лен.17 С 1062 по 1108 год Махдией правил один энергичный эмир, Тамин, который обогащался не только за счет торговли, но и за счет пиратских нападений на Никотеру в Калабрии и Мазару на Сицилии.18 Он был большой помехой для своих ближайших соседей. Фатимиды по глупости пустили в ход бедуинские армии (Бану Хиллал и Бану Сулайм), которые, как они думали, вернут Тунис в лоно Египта. В итоге бедуины лишь усилили беспорядки и нанесли непоправимый ущерб сельской местности, так что жители Северной Африки стали зависеть от сицилийского зерна после стольких веков, в течение которых Тунис был хлебной корзиной Средиземноморья.19 Согласно арабскому писателю начала XIII века Ибн аль-Атиру, христиане пытались привлечь Роджера, норманнского графа Сицилии, к кампании против Махдии (он провел последнюю четверть века, расширяя христианский контроль над островом); но "Роджер поднял бедро, издал большой пук" и пожаловался на все проблемы, которые могут возникнуть: "Торговля продуктами перейдет в их руки от сицилийцев, и я потеряю для них то, что я ежегодно зарабатываю на продаже зерна".20

Даже без графа Роджера итальянские союзники были рады продвигаться вперед в 1087 году. Папа Виктор III приветствовал участников экспедиции в Риме, где они приобрели кошельки паломников, свидетельствующие о том, что они посетили святилище Святого Петра. Это взволновало современных историков крестовых походов, которые справедливо настаивают на том, что, начиная с проповеди Первого крестового похода в 1095 году и далее, к крестоносцам относились как к паломникам: "Паломничество и священная война явно сближались".21 Как и в Палермо, итальянцы нанесли большой ущерб, совершив набег на Махдию, но не взяли город и, вероятно, не рассчитывали на это. Своими трофеями они смогли оплатить строительство церкви Сан-Систо-ин-Кортевеккья в самом центре Пизы, фасад которой они украсили керамикой, захваченной в Махдии.22 Кроме того, пизанцы заказали победную поэму на латыни. Песнь о победе пизанцев" (Carmen in victoriam Pisanorum) полна библейских образов, напоминающих о борьбе сынов Израиля со своими языческими соседями. Махдийцы, мадианиты, в версии поэта превращаются в древних мадианитян, а пизанцы видят себя наследниками Маккавеев и, более того, Моисея: "Lo! Евреи снова разоряют Египет и радуются, что победили фараона; они переходят Великое море, как будто это самая сухая земля; Моисей черпает воду из самого твердого камня".23 Поэма навевает ликующую атмосферу, в которой святое дело борьбы с неверными преобладает над просто коммерческими соображениями.

О том, что отношения между Пизой и мусульманами не всегда были антагонистическими, свидетельствует исламская керамика, которую пизанцы использовали для украшения своих церквей.24 Эта керамика, покрытая глазурью и красочно декорированная, по стилю отличалась от более простых изделий, производившихся в Западной Европе, и, вставленные в экстерьеры церквей, они сверкали на солнце, как драгоценные камни.25 Большие чаши, или бачини, вставленные в башни и фасады церквей в Пизе, рассказывают интригующую историю не только о войне, но и о торговле и увлечении предметами с Востока. Церкви, построенные в одиннадцатом веке, украшали свои экстерьеры изящной египетской керамикой. Горшки из Сицилии и Туниса поступали как до, так и после Махдийской кампании; Марокко присылало в Пизу большое количество более простой керамики зеленого и коричневого цвета, покрытой голубоватой глазурью. Пизанцы настолько привыкли к этому типу декора, что продолжали вставлять бачини в церковные башни еще долго после того, как в XIII веке у них появилась собственная глазурованная керамическая промышленность. Итальянцы приобрели у мусульман не только керамику, но и заимствовали технологию, заложив основы майоликовой промышленности Италии эпохи Возрождения.

На чаше, вставленной в фасад церкви Сан-Пьеро-а-Градо близ Пизы, изображено трехмачтовое судно с треугольными парусами, резко изогнутым носом и крутой крышей; это корабль с мусульманской Майорки, и его дизайн очень стилизован.26 Несмотря на это, изображение передает размытое впечатление от громоздкого парусного судна, которое перевозило товары между Испанией, Африкой и Сицилией во времена исламской гегемонии в южных водах Средиземноморья. Оно соответствует описанию в письмах Генизы очень вместительных кораблей, известных как qunbar, которые перевозили как тяжелые грузы, так и пассажиров.27 На другой чаше изображена меньшая лодка, оснащенная веслами и парусом, бок о бок с двухмачтовым кораблем, и это может быть изображением быстрой, длинной, низкой, гладкой галеры.28 И снова нам на помощь приходят письма Генизы. Там фигурируют легкие галеры, называемые гурабами; это слово означает острие меча, поскольку они способны рассекать волны. В качестве альтернативы длинная низкая лодка может быть карибом, морской баржей, способной пройти весь путь от Туниса до Сирии.29

V

Проблемы мусульманского господства в Средиземноморье стали решаться в конце одиннадцатого века. Христианская экспансия в мусульманское Средиземноморье началась в 1060-х годах после вторжения на Сицилию войск Роберта Гискара и его брата Роже де Хотевиля, нормандских рыцарей, которые уже успели захватить лангобардские и византийские владения на юге Италии. В 1061 году, за десять лет до того, как они захватили Бари, столицу византийской провинции, известной как "Лонгобардия", они поддались искушению пересечь Мессинский пролив и вмешаться в ожесточенные распри между тремя эмирами, которые господствовали на Сицилии и практически не замечали норманнской угрозы. Один из этих эмиров, ибн аль-Хавас, держал под охраной собственную сестру в городе Энна, расположенном на вершине холма; она была женой могущественного и нелюдимого эмира Катании ибн ат-Тхимна, попытки которого вернуть ее силой не увенчались успехом. В отчаянии ибн ат-Тхимна умолял норманнов прийти ему на помощь, и Роберт и Рожер де Хотевиль согласились это сделать. Они прибыли, по крайней мере внешне, не как захватчики, а как военная поддержка эмира Катании, и использовали этот союз как основу для постепенного захвата всего острова, начав с захвата Мессины и продолжив взятием Палермо в 1072 году (хотя завоевание не было завершено до падения Ното в 1091 году). Их способность переправлять людей и лошадей через Мессинский пролив впечатляет. Роджер стал графом Сицилии и женился на дворянке из Савоны, расположенной на северо-западе Италии; за ней на Сицилию прибыло большое количество переселенцев из Лигурии и других частей Италии, которые стали известны как ломбардцы. С этой иммиграцией начался медленный процесс латинизации Сицилии, и в двадцатом веке в некоторых восточных сицилийских городах все еще можно было встретить носителей диалектов, родственных лигурийскому итальянскому.30

Тем не менее, характер острова быстро не изменился. На протяжении большей части двенадцатого века Сицилия оставалась домом для смешанного населения, состоявшего из мусульман, которые составляли большинство около 1100 года, греков, которые были чуть менее многочисленны, и евреев, составлявших, возможно, 5 процентов от всего населения, а латинские поселенцы, будь то норманны или "ломбардцы", составляли менее 1 процента. Греки были сосредоточены на северо-востоке Сицилии, в районе вокруг Этны, известном как Валь-Демоне, и, в частности, в Мессине, которая стала главной верфью нормандской Сицилии. Каждой группе была предоставлена значительная автономия: свобода исповедовать свою религию, что было закреплено в "договорах о капитуляции", заключенных с завоеванными городами, такими как Энна; собственные суды для рассмотрения дел между единоверцами; гарантия защиты графа при условии уплаты мусульманами и евреями гезии, или налога на опрос, который был просто продолжением мусульманского налога джизья, уплачиваемого народами Книги, только теперь христиане были освобождены, а мусульмане - обязаны.

Завоевание Робертом Гискаром византийской провинции на юге Италии и соседних лангобардских княжеств вызвало тем временем сильный гнев византийского императора. Отношения между папством и Греческой православной церковью неуклонно ухудшались в XI веке, поскольку папы стали подчеркивать свою власть над всем христианством, а победы норманнов грозили отторгнуть южную Италию от греческой церковной верности. Хотя "Восточный раскол" 1054 года часто рассматривается как решающий момент в разрыве между католическим Западом и православным Востоком, события того года были еще одним моментом в длинном каталоге ссор: папский легат Гумберт из Сильва Кандида обрушил на главный алтарь Святой Софии в Константинополе буллу об отлучении, направленную против Константинопольского патриарха и его господина, императора. Византийцы умело балансировали между латинским и греческим языками в прибрежных городах Апулии, где латинские епископы зачастую охотнее признавали власть Константинополя, по крайней мере в политических вопросах, чем власть западных правителей, включая папу. Приход норманнов настроил латинян против латинян, а греков против греков; в результате норманнского завоевания носка Италии, Калабрии, а затем и Сицилии многие тысячи греков оказались под властью брата Роберта - Роджера. После падения Бари в 1071 году вражда норманнов только усилилась, поскольку Роберт планировал вторжение на византийские территории, обращенные к Италии через Адриатику. Он рассматривал Диррахион и Ионические острова как ворота, через которые он мог бы проникнуть глубоко на византийскую территорию с помощью своего сына, белокурого великана Боэмонда. Поводом для похода против Византии Роберту послужило то, что он действовал от имени свергнутого и изгнанного императора Михаила Дукаса; он принял в свою свиту беглого монаха, которого объявил Михаилом. Он выставил этого монаха в императорском одеянии перед стенами Диррахиона, после чего (историк Анна Комнене настаивает) "Михаил" был немедленно и шумно осужден как самозванец горожанами, выстроившимися вдоль крепостных стен. Можно было бы ожидать, что Анна скажет это, поскольку она была дочерью царствующего императора Алексия Комнина, основателя энергичной династии, чьи военные и политические успехи привели к большому оживлению в судьбе Византии. Анна подозревала, и с этим трудно не согласиться, что Роберт стремился к константинопольскому трону. Нападение на Албанию было лишь первым этапом войны, которую он намеревался провести по Виа Эгнатия в самое сердце Византии.

В 1081-2 годах Роберт построил флот из кораблей, способных нести массивные осадные башни, покрытые шкурами животных, намереваясь начать морское нападение на Диррахион, в то время как Боэмонд должен был продвигаться по суше, высадившись в Валоне дальше по побережью. Было лето, и моря должны были оставаться спокойными, но Анна Комнина сообщила, что Бог проявил благосклонность к византийцам, послав сильную бурю, которая рассеяла и уничтожила флот Роберта. Когда тучи рассеялись, башни, построенные на кораблях, отяжелели от намокших шкур и рухнули на палубу. Корабли были затоплены, а Роберту и нескольким его людям посчастливилось выжить, выбросившись на берег. Даже перед лицом таких испытаний упрямый Роберт Гискар не счел это божественной карой, а был полон решимости возобновить атаку.31 Роберт собрал оставшиеся силы и осадил Диррахион, выдвинув вперед еще несколько массивных осадных башен, которые возвышались над стенами. Эти стены были построены так прочно, что, по словам византийских писателей, две колесницы могли проехать друг по другу - образ, который больше обязан Гомеру, чем реалиям войны XI века, из которой колесницы уже давно исчезли. Диррахион можно было завоевать только вероломством и обманом. В конце концов амальфитанский купец открыл ворота города перед захватчиками.32

У Алексиоса было хитроумное решение проблемы, как вести войну с сильным противником на западной оконечности его империи. Его флот не был способен сражаться и побеждать так далеко от дома. Морская мощь Византии была ограничена Эгейским морем, а на суше у Византии было достаточно проблем: турки-сельджуки, атаковавшие ее восточные границы в Малой Азии, славяне на Балканах, не говоря уже о борьбе группировок в самом Константинополе. Византийцы предпочитали дипломатию конфликтам, но, очевидно, одной дипломатией Роберта Гискарда было не укротить. Вместо этого дипломатия была направлена в другое место, в Венецию, чьи купцы жили в страхе перед конфликтами, которые могли бы сделать выход из Адриатики непроходимым. Победа норманнов в Албании позволила бы южноитальянским флотам контролировать выход в Адриатику. Венеция всегда была счастлива, если держава, контролирующая западное побережье южной Адриатики, не контролировала и восточное. Поэтому венецианцы согласились оказать военно-морскую помощь флоту Гвискара у Диррахиона. Они отправились в плавание, неся с собой груды тяжелых балок, утыканных гвоздями, и набросились на вражеские корабли, пробивая в них дыры. В итоге византийцы вернули себе Диррахион, а Роберт (столкнувшийся с неприятностями дома, в Италии) был вынужден отступить, хотя Боэмонд еще некоторое время продолжал сеять хаос в Албании. Когда Роберт вернулся к атаке, он был уже стар и болен, и умер во время кампании в 1085 году в Кефалонии, в маленьком порту Фискардо, который до сих пор носит его прозвище Гискар, "лукавый". Хотя Алексий и его двор с облегчением восприняли эту новость, это была далеко не последняя попытка правителей Южной Италии вторгнуться в Византию через Албанию.

Тем временем венецианцы отправили посланников к императору Алексию, и в 1082 году он издал Золотую буллу, в которой осыпал их подарками, подчеркивая при этом, что они являются его дули, или подданными. Самым ценным и спорным из его подарков было предоставление права на безналоговую торговлю в любой точке Византийской империи, за исключением Черного моря и Кипра. Император хотел сохранить особую роль Константинополя как связующего звена между Средиземноморьем, откуда поступали пряности и предметы роскоши, и Черным морем, по которому купцы привозили меха, янтарь и другие северные товары. Венецианцам даже были выделены участки земли у Золотого Рога, включая пристань и собственную церковь (с пекарней).33 Привилегия 1082 года установила золотой стандарт в Средиземноморье; и всякий раз, когда итальянские города заключали союз с торговым партнером, нуждавшимся в военно-морской помощи, у них был образец для подражания.

Существуют разные мнения о том, в какой степени в византийской экономике стали доминировать венецианские и другие итальянские купцы. В долгосрочной перспективе присутствие итальянцев, вероятно, стимулировало производство сельскохозяйственных товаров и тканей на экспорт.34 Очевидно, что в период около 1100 года венецианское присутствие в Византии было еще очень ограниченным. Основные пункты назначения венецианских торговцев в византийском мире были на удивление близки к дому: Диррахион, как только он был отвоеван у норманнов; Коринф, в который можно было попасть, не выходя в Эгейское море, используя древний порт Лехайон на берегу Коринфского залива. Оттуда венецианцы везли вино, масло, соль и зерно домой, в свой процветающий город, где спрос на эти относительно скромные продукты питания постоянно рос.35 Для большинства венецианских торговцев Константинополь с его шелками, драгоценными камнями и металлическими изделиями лежал за горизонтом. Но они начали задумываться о том, чтобы в полной мере реализовать потенциал предоставленных им привилегий. Это был вопрос права, поскольку они все еще считали себя жителями далекого осколка Восточной Римской империи и гордились своим статусом имперских подданных: нет более яркого подтверждения этому, чем архитектура и убранство базилики Святого Марка, которая была перестроена во второй половине XI века в откровенно византийском стиле, заимствованном из базилики Апостолов в Константинополе. Собор Святого Марка должен был напоминать о целом каталоге восточных связей, ведь он также с гордостью провозглашал связь с Александрией, патриаршей резиденцией святого, чьи кости он хранил.36

К концу XI века Пиза и Генуя все энергичнее брались за оружие, чтобы очистить западное Средиземноморье от мусульманских пиратов, и создали свое собственное владение на Сардинии; в то же время венецианцы завоевали уникальное положение в Византийской империи. Господство мусульман в Средиземноморье больше нельзя было считать само собой разумеющимся, особенно после того, как армии и флоты Первого крестового похода начали движение.

'Прибыль, которую даст Бог', 1100-1200 гг.

I

В 1095 году, читая проповедь в Клермоне в центральной Франции, папа Урбан II положил начало движению, которое изменит политическую, религиозную и экономическую карту Средиземноморья и Европы. Его темой стал позор, возложенный на христианство угнетением христиан на мусульманском Востоке, поражение христианских армий в борьбе с турками и скандал, связанный с тем, что церковь Гроба Господня в Иерусалиме, место распятия и воскресения Христа, теперь находится в руках неверных.1 То, что папа Урбан задумывал как призыв к добровольцам из южной Франции отправиться на восток и помочь Византии против турок, было понято как призыв к рыцарству христианства прекратить воевать друг с другом (что они делали, рискуя своими душами) и направить свои силы против неверных, объединившись в святом паломничестве, под оружием, в уверенности, что те, кто погибнет в великом путешествии, обретут вечное спасение. Здесь была возможность заменить покаяние, наложенное церковью, действием, для которого никто не подходил лучше, чем рыцарское сословие, - войной, но на этот раз на службе Богу. Лишь постепенно концепция отпущения всех прошлых грехов тем, кто присоединился к крестовому походу, стала официальной доктриной. Но народное понимание того, что предложил папа во имя Христа, опередило более осторожные формулировки канонических юристов.

Основной маршрут Первого крестового похода пролегал в обход Средиземного моря и вел армию по суше через Балканы и Анатолию; многие крестоносцы никогда не видели моря дальше Босфора в Константинополе, пока, сильно сократившись в численности из-за войны, болезней и истощения, не достигли Сирии.2 И даже на Востоке их целью был не приморский город, а Иерусалим, так что при его захвате в 1099 году образовался анклав, отрезанный от моря, - проблема, которую, как мы увидим, могли решить только итальянские флоты. Другой отряд отправился из Апулии, где сын Роберта Гискара Боэмонд собрал армию. Византийцы сомневались, действительно ли он собирается возродить планы своего отца по завоеванию византийской территории, и поэтому, когда он достиг Константинополя, его заставили признать власть императора, став его lizios, или сеньором, - западный феодальный термин, который использовался потому, что Боэмонд скорее чувствовал себя связанным клятвой, данной в соответствии с его родными обычаями, чем обещаниями, данными по византийским законам. Когда в 1098 году он утвердился в качестве князя Антиохии, города, совсем недавно потерянного византийцами для турок, императорский двор приложил все усилия, чтобы настоять на том, что его княжество находится под византийским сюзеренитетом. Удивительно, что огромная толпа людей, зачастую плохо вооруженных, оказалась способна захватить Антиохию в 1098 году и Иерусалим в 1099 году, хотя византийцы были более склонны считать это типичной удачей варваров, чем победой, предначертанной Христом. Если смотреть из Константинополя, то результаты крестового похода были не совсем негативными. Западные рыцари заняли чувствительные пограничные территории между Византией и землями, за которые боролись турки-сельджуки и фатимидские халифы.

Не стоит недооценивать религиозные мотивы Боэмонда, присоединившегося к крестовому походу, но он был прагматиком: он ясно видел, что армии крестоносцев ничего не смогут удержать без выхода в Средиземное море и без морской поддержки христианских флотов, способных держать открытыми линии снабжения на Запад. Поэтому ему необходимо было наладить связи с итальянскими флотами. Он мог рассчитывать на энтузиазм, который вызвало в Генуе и Пизе известие о речи папы Урбана, переданное генуэзцам епископами Гренобля и Оранжа. Жители Генуи решили, что пришло время похоронить свои разногласия и объединиться в компаньонство под руководством шести консулов; целью компаньонства было, прежде всего, строительство и вооружение кораблей для крестового похода. Историки давно утверждают, что генуэзцы рассматривали крестовый поход как возможность для бизнеса и надеялись получить торговые привилегии в завоеванных крестоносцами землях, сопоставимые с теми, которые венецианцы недавно получили в Византийской империи. Однако они не могли предвидеть исход крестового похода; они были готовы приостановить свою торговую деятельность и направить все свои силы на строительство флотов, которые с большой вероятностью могли быть потеряны далеко в сражениях и штормах. Ими двигал святой пыл. По словам генуэзского участника Первого крестового похода, хрониста Каффаро, еще до него, в 1083 году, генуэзский корабль под названием "Помелла" доставил Роберта, графа Фландрии, и Годфрида Бульонского, первого латинского правителя Иерусалима, в Александрию; оттуда они с трудом добрались до Гроба Господня и начали мечтать о его восстановлении для христианства.3 Эта история была чистой выдумкой, но она отражает ощущение генуэзской элиты, что ее городу суждено сыграть главную роль в войне за завоевание Иерусалима.

Двенадцать галер и одно судно меньшего размера отплыли из Генуи в июле 1097 года. Экипаж состоял примерно из 1200 человек, что составляло значительную часть мужского населения, ведь общее население Генуи, возможно, составляло всего 10 000 человек.4 Каким-то образом флот узнал, где находятся крестоносцы, и установил контакт у северного побережья Сирии. Антиохия все еще находилась в осаде, и генуэзский флот стоял у Порта Святого Симеона, порта города, служившего воротами в Средиземное море еще со времен бронзового века.5 После падения Антиохии в июне 1098 года Боэмонд наградил генуэзских крестоносцев церковью в Антиохии, тридцатью домами поблизости, складом и колодцем, создав ядро купеческой колонии.6 Это пожалование стало первым из многих, которые генуэзцы должны были получить в государствах, созданных крестоносцами. В начале лета 1099 года члены известной генуэзской семьи Эмбриачи бросили якорь у Яффы, доставив помощь армии крестоносцев, осаждавшей Иерусалим, - они разобрали свои собственные корабли и перевезли дерево, из которого они были построены, в Иерусалим для использования в строительстве осадных машин. А в августе 1100 года из Генуи отправились двадцать шесть галер и четыре корабля снабжения, на которых находилось около 3000 человек.7 Они вступили в контакт с северофранцузским правителем недавно основанного Иерусалимского королевства Балдуином I и начали медленный процесс завоевания прибрежной полосы, поскольку это было необходимо для поддержания линий снабжения из Западной Европы в охваченное войной королевство. В мае 1101 года они захватили древний прибрежный город Кесарию.8 Когда генуэзские вожди делили добычу, они отдали каждому моряку по два фунта перца, что свидетельствует о том, насколько богатым на специи мог быть даже незначительный левантийский порт. Они также унесли большую зеленую чашу, которая висела в Большой мечети Кесарии, будучи уверенными, что это та самая чаша, которую использовали на Тайной вечере, и что она сделана из изумруда (ошибка была исправлена несколько веков спустя, когда кто-то уронил ее, и оказалось, что она сделана из стекла).9 Поскольку чаша почти наверняка является прекрасным образцом римской работы первого века нашей эры, их интуиция относительно ее происхождения была не совсем ошибочной. Ее с триумфом отнесли в собор Генуи, где она до сих пор выставлена, привлекая внимание как один из нескольких претендентов на звание Святого Грааля.10

Зеленая чаша была для генуэзцев, вероятно, таким же большим призом, как и все их торговые привилегии, которые в городских анналах отмечались как знаки божественной щедрости. Генуэзцы заводили дружбу с правителями каждого из государств крестоносцев (Иерусалим, Триполи, Антиохия), которым требовалась помощь в установлении контроля над морскими портами Сирии и Палестины. В 1104 году их удача еще больше возросла после захвата портового города Акко, имевшего удобную гавань и хороший доступ в глубь страны. На протяжении почти двух последующих столетий Акко служил главной базой итальянских купцов, торговавших в Святой земле. Генуэзцы представили документы, подтверждающие, что правители Иерусалима обещали им треть городов, которые они помогли завоевать на всем побережье Палестины, хотя не все уверены, что все эти документы были подлинными; если это не так, они все равно являются свидетельством их обширных амбиций.11 Им даже была обещана треть "Вавилонии", нынешнее европейское название Каира, поскольку постоянно вынашивались планы захвата фатимидского Египта. Ко всему этому добавлялись юридические исключения, начиная с уголовного права и заканчивая правом собственности, которые отделяли генуэзцев от повседневного отправления правосудия королевскими судами.12 Генуэзцы настояли на том, чтобы им разрешили воздвигнуть надпись золочеными буквами о своих особых привилегиях в храме Гроба Господня в Иерусалиме. Независимо от того, была ли эта надпись когда-либо установлена, требование такой публичной записи указывает на то, насколько решительно генуэзцы стремились сохранить свой особый экстерриториальный статус в Иерусалимском королевстве, которое так и не обзавелось собственным значительным военно-морским флотом.13

II

У генуэзцев были конкуренты. Пизанцы также с энтузиазмом отнеслись к крестовому походу, отправив в 1099 году флот под командованием своего архиепископа Даимберта. Они были вознаграждены за помощь в захвате Яффы в 1099 году и смогли основать там торговую базу.14 Самым медленным из трех итальянских городов, оказавших помощь крестоносцам, была Венеция. Венецианцы знали, что византийский император не воспринимает спокойно прибытие в Константинополь полчищ западных крестоносцев, голодных и плохо оснащенных. Они также не хотели подвергать риску венецианских купцов, торговавших в фатимидской Александрии. И все же, видя, какую щедрость принес генуэзцам крестовый поход, они в конце концов отправили на восток до 200 кораблей. Первой остановкой стал маленький, обветшавший городок Майра на юге Малой Азии, где они откопали кости святого Николая, покровителя моряков. Венецианцы завидовали тому, что в 1087 году группе моряков из Бари удалось увезти из Миры кости святого Николая, вокруг которых они возвели великолепную базилику из белого камня. После этого Бари, который был удобным пунктом отправления для паломников, желающих попасть в Святую землю, сам по себе стал важным центром паломничества. Венецианцы нашли достаточно человеческих останков, чтобы построить вокруг них церковь Сан-Никколо на венецианском лидо.15 После Миры они вновь обратили свое внимание на крестовый поход. Их главной задачей было помочь крестоносцам атаковать Хайфу; ее взятие в 1100 году сопровождалось ужасающими массовыми убийствами мусульманского и еврейского населения.16 Таким образом, крестоносцы получили контроль над всем заливом, изгибающимся от горы Кармель до Акко. К 1110 году в их руках оказалась большая часть побережья Палестины, хотя Аскалон оставался в руках египтян до 1153 года.17 Египетское владение Аскалоном на самом деле отвечало интересам итальянцев, поскольку их военно-морской флот был необходим до тех пор, пока вражеские силы сохранялись на побережье Святой земли, и чем больше была потребность в их флоте, тем больше привилегий они могли надеяться выбить из королевского двора в Иерусалиме.

Итальянцы могли поздравить себя. Торговля, безусловно, процветала в мирное время, но и во время войны открывались прекрасные возможности для бизнеса: захват добычи и рабов, поставки вооружения (часто обеим сторонам), пиратские рейды против вражеского судоходства. Однако было нелегко уравновесить поддержку латинских королей Иерусалима с другими связями и обязательствами, особенно в Египте и Византии. Византийский император начал задумываться, не слишком ли много он дал венецианцам. В 1111 году пизанцам был предоставлен ограниченный набор торговых привилегий, а затем в 1118 году сын и преемник Алексия Комнина, Иоанн II, отказался продлить Золотую буллу, дарованную Венеции в 1082 году. Его не должно было удивлять, что венецианцы обратили свой взор на другое место; они проявили новый прилив энтузиазма к крестовому походу и в ответ на призыв о морской помощи отправили огромный флот в Святую землю. В 1123 году у Аскалона большая часть флота Фатимидов была отправлена на дно моря.18 Это позволило венецианцам блокировать Тир, который все еще находился в руках мусульман, но в следующем году пал. Здесь венецианцы заняли весьма привилегированное положение, получив не только треть города, но и поместья за его пределами, а также право на церковь, площадь, печь и улицу в каждом городе, который они помогли захватить в будущем. Они должны были быть освобождены от всех торговых налогов; было провозглашено, что "в любой земле короля или его баронов каждый венецианец должен быть так же свободен, как в самой Венеции".19 Тир стал их главной базой на сиро-палестинском побережье. Это не помешало фатимидскому флоту время от времени совершать вылазки, но теперь египетский флот обнаружил, что у него нет баз, куда он мог бы обратиться за припасами. Однажды несколько египетских моряков, попытавшихся высадиться на берег в надежде набрать воды, были прогнаны верными луками Латинского королевства.20 Фатимиды потеряли доступ к лесам Ливана, которые на протяжении тысячелетий были жизненно важным ресурсом левантийских кораблестроителей. Хотя морское сражение при Аскалоне не ознаменовало уничтожение всего флота Фатимидов, оно стало поворотным пунктом: Мусульманское судоходство больше не могло оспаривать превосходство христианских флотов. Господство над морскими путями в восточном Средиземноморье перешло в руки пизанцев, генуэзцев и венецианцев. Участие в первых крестовых походах принесло этим городам не только кварталы в городах Святой земли, но и господство над движением на огромных пространствах Средиземноморья.

Наконец, даже византийский император понял, что не может стоять на пути венецианцев. Он неохотно подтвердил их привилегии в 1126 году.21 Венецианское присутствие стимулировало византийскую экономику.22 Даже если венецианцы не платили налогов в имперскую казну, византийские подданные, с которыми они вели дела, делали это, и в долгосрочной перспективе доходы от торгового налогообложения скорее росли, чем падали. Но императоры не всегда могли видеть дальше своих непосредственных фискальных забот. Существование высокопривилегированной группы, не платящей налогов, вызывало ксенофобию.23 В 1140-х годах император Мануил I Комнин возобновил атаку на венецианцев, приняв другую тактику: он заметил, что итальянцы хлынули в Константинополь, некоторые из них стали жителями города и интегрировались в городскую жизнь (буржуа), в то время как другие, более беспокойные, приехали в основном для торговли за границей. Чтобы создать венецианский квартал и легче контролировать венецианских торговцев, он создал огороженную территорию рядом с Золотым Рогом, отобрав земли у немецких и французских купцов.

III

Возвышение североитальянцев привело к затмению других групп купцов, которые успешно вели дела в Средиземноморье XI века: амальфитанцев и генизских купцов. Амальфи потеряли расположение византийского двора, а их граждане, проживавшие в Константинополе, были даже вынуждены платить налоги венецианцам. Одна из очевидных причин заключалась в том, что Амальфи не мог предоставить то, что предлагала Венеция: большой флот, способный победить флот Роберта Гискара. Хотя Амальфи удалось сохранить значительную независимость от норманнского владычества до 1131 года, его статус в глазах Византии был серьезно подорван из-за его расположения так близко к опорным пунктам норманнских завоевателей южной Италии - Салерно находится в нескольких минутах езды на лодке.24 Но Амальфи все еще считался. В 1127 году Амальфи и Пиза заключили договор о дружбе. Но в 1135 году пизанцы присоединились к германскому вторжению в недавно созданное норманнское королевство на юге Италии и Сицилии. Рожер Сицилийский разрешил амальфитанским кораблям покидать порт и нападать на любые вражеские суда - несомненно, его новые подданные мечтали найти бродячие пизанские купцы, доверху набитые дорогими товарами. Пока амальфитанцев не было, пизанский флот вошел в гавань Амальфи и разграбил город, унеся с собой большую добычу; в 1137 году они напали снова.25 Морская торговля Амальфи распространилась на воды Тирренского моря, включая Палермо, Мессину и Сардинию, в то время как сухопутная торговля в южной Италии развивалась успешно, так что многие внутренние города, такие как Беневенто, стали обладать небольшими ядрами амальфитанцев.26 К 1400 году Амальфи стал источником не слишком привлекательных, но основных товаров, таких как вино, масло, сало, шерсть и льняные ткани, хотя он также стал известен своей тонкой бумагой.27 Под этими изменениями скрывалась поразительная преемственность. Амальфитанцы всегда понимали, что море - не единственный источник средств к существованию. Они продолжали возделывать виноградники на крутых склонах полуострова Сорренто и не считали себя просто профессиональными купцами.28

Более широкие изменения, затронувшие Средиземноморье в двенадцатом веке, оставили Амальфи на обочине: он находился слишком далеко от новых центров бизнеса на севере Италии и за Альпами. Генуэзцы, пизанцы и венецианцы получили достаточно легкий доступ во Францию и Германию, не говоря уже о Ломбардской равнине, и смогли наладить связи с великими суконными городами во Фландрии, так что продажа тонкой фламандской шерстяной ткани покупателям в Египте стала регулярным источником прибыли для генуэзцев. Амальфи представлял более древний порядок торговли, в котором небольшое число купцов перевозило ограниченное количество дорогих предметов роскоши из центров высокой цивилизации в исламском мире и Византии к столь же небольшому числу богатых князей и прелатов в Западной Европе. Отныне элита Амальфи, Равелло и соседних городов использовала знания по ведению записей и бухгалтерии, переданные их предками, чтобы поступить на государственную службу Сицилийского королевства, где некоторые из них сделали очень успешную карьеру. Эта элита не утратила своего пристрастия к восточным мотивам. Семья Руфоло из Равелло построила в XIII веке дворец, заимствовавший исламские архитектурные стили, а собор Амальфи с его знаменитой "Райской клуатрой" напоминает элементы как исламского, так и византийского стиля.29 Решение заимствовать восточные мотивы не означало особой открытости к другим религиям и культурам. Как и в Венеции, экзотические стили провозглашали богатство, престиж и семейную гордость, а также ностальгию по тем временам, когда Амальфи (вместе с Венецией) доминировал в связях между Востоком и Западом.

В тот же период затмилась еще одна группа торговцев и путешественников - купцы из Генизы. Около 1150 года поток купеческих писем, хранившихся в каирской Генизе, начал иссякать;30 после 1200 г. из него исчезли и дела, не связанные с Египтом. Огромный мир, простиравшийся от Аль-Андалуса до Йемена и Индии, теперь сузился до долины и дельты Нила. Среди политических бедствий - возвышение секты Альмохадов в Марокко и Испании, которая была нетерпима к иудаизму; среди еврейских беженцев с Альмохадского Запада был философ и врач Моисей Маймонид.31 Однако самой большой трудностью, с которой столкнулись купцы Генизы, было усиление итальянцев. Венеция и Генуя не поощряли еврейские поселения - по словам испанского еврейского путешественника, в Генуе около 1160 года было всего два еврея, которые переехали из Сеуты в Марокко.32 По мере того как итальянцы все больше контролировали коммуникации по всему Средиземноморью, а мусульманское торговое судоходство все больше подвергалось нападениям христиан, старые морские пути становились все менее привлекательными для генизских купцов. А с ростом военно-морской мощи Италии даже морские пути между Византией и Египтом, по которым в прошлом путешествовали евреи из Генизы, перешли в руки итальянских судовладельцев, которые пользовались привилегиями как византийских императоров, так и фатимидских халифов.

Была еще одна важная причина, по которой еврейские купцы утратили свое влияние. В конце двенадцатого века появился консорциум мусульманских купцов, известный как Каримис, который взял под свой контроль маршруты, пролегающие по дну Красного моря в сторону Йемена и Индии, на которых евреи были чрезвычайно активны в течение двух предыдущих столетий. Эти пути вливались в Средиземноморье: восточные пряности и парфюмерия прибывали в Айдаб на красноморском побережье Египта, по суше доставлялись в Каир, а затем по воде поднимались по Нилу в Александрию. После того, как в 1180-х годах один из владык крестоносцев Рейно де Шатильон попытался запустить флот в Красное море (в надежде совершить набег на Мадину и Мекку), Красное море было закрыто для немусульманских путешественников. Каримы продолжали доминировать в бизнесе там до начала XV века.33 При посредничестве правителей Египта итальянцы и каримы заключили грандиозное партнерство, обеспечившее регулярный приток перца и других пряностей в Средиземноморье. Торговые сети, которые раньше вели одного человека через всю южную Испанию в Индию, теперь разделились на две части: средиземноморский сектор был христианским, а сектор Индийского океана - мусульманским.

Правители Фатимидов и их преемники, Айюбиды (самым известным из которых был курдский полководец Саладин), все больше интересовались доходами, которые они могли получить от торговли. Это происходило не из меркантилистских побуждений, а потому что они рассматривали торговлю пряностями, в частности, как источник средств для покрытия своих военных расходов. За двенадцать месяцев 1191-2 гг. так называемый налог на одну пятую (хумс) собрал 28 613 золотых динаров с христианских купцов, торгующих через нильские порты. Это означает, что экспорт через эти порты достигал более 100 000 динаров даже в трудное время - Саладин захватил Иерусалим, шел Третий крестовый поход, и итальянские города, а также южные французские и каталонские города посылали флоты в Святую землю.34 Несмотря на название налога, с таких специй, как тмин, кумин и кориандр, взималась более высокая ставка, чем одна пятая часть, поскольку египетское правительство прекрасно понимало, как охотно западноевропейцы приобретают эти продукты. В конце двенадцатого века арабский таможенник аль-Махзуми составил справочник по налогообложению, в котором перечислил товары, проходившие через египетские порты. Он упоминает гораздо более широкий спектр товаров, чем указано в письмах Генизы: Дамиетта экспортировала кур, зерно и квасцы, на последние из которых в Египте была государственная монополия. Квасцы во все больших количествах требовались европейским производителям текстиля, которые использовали этот тускло-серый порошок в качестве фиксирующего и очищающего средства.35 Египет также был источником льна, который облагался высокими налогами; изумрудов, над которыми правительство устанавливало все больший контроль; золота, награбленного из гробниц фараонов; и столь ценимого лекарства, известного на Западе как mommia - порошок мумии. Порты дельты Нила получали древесину, которая была очень дефицитной в Египте; Александрия приобретала железо, кораллы, нефть и шафран - все это везли на восток итальянские купцы.36 Некоторые из этих товаров можно было классифицировать как военные материалы, и папский двор все больше беспокоила роль североитальянских флотов в поставках вооружения мусульманам, выступавших или выдававших себя за главные военно-морские силы обороны латинского королевства Иерусалим. Арабские авторы упоминают тип щита, известный как джанавия, то есть "генуэзский", что позволяет предположить, что по крайней мере некоторые из этих щитов были привезены из Италии нелегально.37

Иногда напряженность закипала, и итальянских купцов арестовывали, но Фатимиды и Айюбиды не могли рисковать, подрывая свои финансы. Однажды пизанские моряки напали на пассажиров-мусульман на борту пизанского корабля; они убили мужчин и обратили в рабство женщин и детей, а также украли все товары. В отместку египетское правительство заключило в тюрьму находившихся в Египте пизанских купцов. Вскоре после этого, в 1154-5 годах, пизанцы отправили посла в фатимидский Египет. Отношения были налажены, и было получено обещание безопасной перевозки купцов.38 Не только пизанцы предпочитали Египет Святой земле. Из почти 400 венецианских торговых договоров, сохранившихся до 1171 года, неудивительно, что более половины касаются торговли с Константинополем, а семьдесят один - с Египтом, что гораздо больше, чем торговля с латинским королевством Иерусалим.39 Это лишь случайные отрывки из массы документов, в основном утраченных, но они свидетельствуют о том, насколько сильной была приманка Востока.

Северо-западная Африка также привлекала итальянских купцов, когда доступ в Константинополь, Александрию, Акко или Палермо был затруднен из-за ссор с их правителями. Пизанцы и генуэзцы посещали порты Магриба, чтобы приобрести кожу, шерсть, тонкую керамику и, из Марокко, все большее количество зерна. Особенно важны были поставки золота в виде золотой пыли, которое попадало в города Магриба по караванным путям, тянувшимся через Сахару.40 В середине двенадцатого века эти земли оказались под властью бескомпромиссной секты ислама Альмохадов. Альмохады имели собственного берберского халифа и рассматривались мусульманами-суннитами (такими, как Альморавиды, которых они в основном сменили) как ересь. Его главной особенностью была попытка вернуться к тому, что считалось чистым и незамутненным исламом, основополагающим принципом которого было абсолютное единство Бога - даже называть его атрибуты, такие как милосердие, означало неправильно понимать истинную сущность Бога. Несмотря на враждебное отношение к еврейским и христианским меньшинствам, халифы Альмохадов в Испании и Северной Африке приветствовали иностранных купцов, которых они рассматривали как источник дохода. В 1161 году генуэзцы отправили посольство к халифу Альмохадов в Марокко; был заключен пятнадцатилетний мир, и генуэзцам было гарантировано, что они смогут свободно путешествовать по территории Альмохадов со своими товарами, не подвергаясь притеснениям. В 1182 году Сеута занимала 29 процентов от общего объема генуэзской торговли, немного опережая норманнскую Сицилию, но если включить Буги и Тунис, то Северная Африка доминировала в торговле Генуи, занимая почти 37 процентов.41

Генуэзцы приобрели фондук - склад и штаб-квартиру с жилыми помещениями - в Тунисе, Буги, Махдии и других городах на побережье Северной Африки. Остальные здания фондюков в Тунисе относятся к XVII веку и принадлежали итальянским, немецким, австрийским и французским купцам.42 Фондюки итальянцев и каталонцев могли превратиться в целый купеческий квартал. Акты генуэзского нотариуса Пьетро Баттифольо от 1289 года свидетельствуют о большой и оживленной генуэзской общине в Тунисе, состоявшей из купцов, солдат, священников и падших женщин, которые гордились своей таверной, наполненной бочками с вином, из которой даже правитель Альмохада с удовольствием брал налоги.

IV

По торговым контрактам можно восстановить жизнь и карьеру нескольких успешных генуэзских и венецианских купцов. На вершине социальной лестницы стояли крупные патрицианские семьи, такие как делла Вольта из Генуи, члены которых часто занимали должности консулов и руководили внешней политикой республики - заключали ли они мир или войну с норманнской Сицилией, Византией, мусульманами Испании и так далее. Поскольку они также были активными инвесторами в заморскую торговлю, они имели большое преимущество и могли заключать политические договоры, которые приносили коммерческие дивиденды, которые они стремились использовать.43 Крупные генуэзские семьи были объединены в тесные кланы, и общие интересы клана преобладали над непосредственными интересами отдельного человека.44 Ценой, которую заплатила Генуя, стали острые фракционные распри, когда соперничающие кланы пытались получить контроль над консульством и другими должностями. С другой стороны, венецианскому патрициату обычно удавалось сдерживать раздоры, признавая власть дожа как первого среди равных; и снова великие семьи, такие как Дзиани, Тьеполо и Дандоло, доминировали как на высоких должностях, так и в торговле с действительно прибыльными направлениями, такими как Константинополь и Александрия. Их успех оказал влияние на судьбы городской верхушки среднего класса, в которую входили многие очень успешные купцы. Не только происхождение отличало великие патрицианские дома от плебейских купцов; патриции также могли использовать гораздо более разнообразные активы, так что если торговля замирала во время военных действий, у них оставались доходы от городской и сельской собственности или налоговые фермы. Их положение было менее шатким, чем у обычных купцов; они обладали большей устойчивостью. Таким образом, хотя торговая революция принесла многим состояние, она также способствовала обогащению элиты и скорее укрепила, чем ослабила ее главенствующее положение в великих приморских городах Италии XII века.

Два "новых человека" хорошо задокументированы. Романо Майрано из Венеции начал свою деятельность в 1140-х годах с небольших торговых экспедиций в Грецию, действуя в основном из венецианской колонии в Константинополе.45 Затем он обратился к более амбициозным направлениям, включая Александрию и Святую землю. Его карьера иллюстрирует, как венецианцы взяли в свои руки морские пути, связывающие Византию с исламскими землями. Они также хорошо ориентировались во внутренней византийской торговле, поддерживая контакты между Константинополем и малыми греческими городами.46 К 1158 году Романо значительно преуспел, поставив 50 000 фунтов железа рыцарям-тамплиерам в Святую землю. Он был не просто купцом, он стал выдающимся судовладельцем. Его звезда еще только восходила, когда византийский император выступил против венецианцев, которых Мануил I подозревал в симпатиях к своему врагу - королю Сицилии, и которые, в любом случае, все чаще становились объектом недовольства греков из-за их могущественного положения в византийской экономике (или воображения, что они его занимают). Осознавая эту тенденцию, Майрано начал развивать свой бизнес в Венеции в конце 1160-х годов. После смерти первой жены он женился снова и оказался еще богаче благодаря богатому приданому новой жены. В сотрудничестве с Себастьяно Дзиани, будущим дожем, он построил самый большой корабль венецианского торгового флота, Totus Mundus или (по-гречески) Kosmos, на котором отправился в Константинополь. Отношения с императором, казалось, улучшались, и Мануил I даже издал указ, в котором объявил, что повесит любого, кто будет досаждать венецианцам. Но его целью было создать ложное чувство безопасности, и в марте 1171 года император развязал против венецианцев "Хрустальную ночь", зная, что может рассчитывать на поддержку населения. Тысячи венецианцев были арестованы в пределах своего квартала, сотни убиты, а их имущество конфисковано. Те, кто мог, бежали к пристаням, где стоял готовый к отплытию корабль "Космос", защищенный от горящих стрел и камней из катапульты покрытием из шкур животных, пропитанных уксусом. Космос" сумел добраться до Акко, принеся весть о катастрофе, но Романо Майрано потерял все свое остальное имущество и, вероятно, сильно погряз в долгах после постройки своего великого корабля. Два года спустя его судно вновь появилось у Анконы, которая провозгласила свою верность Мануилу Комнину и находилась в осаде соперника Мануила, германского императора Фридриха Барбароссы. Неудивительно, что венецианцы теперь предпочитали Барбароссу Мануэлю, не считая беспокойства по поводу того, что Анкона становится торговым конкурентом в Адриатике. Они с готовностью помогали обстреливать Анкону, хотя город устоял перед немцами.47

К этому времени Майрано было уже около пятидесяти лет, и ему пришлось восстанавливать свой бизнес с нуля. Сделать это он мог, лишь вновь обратившись к патрицианской семье Зиани; сын покойного дожа Пьетро вложил 1000 фунтов венецианских денег в путешествие, которое Романо должен был совершить в Александрию. Романо взял с собой большой груз древесины, не обращая внимания на папское осуждение торговли военными материалами. Пока отношения между Венецией и Константинополем были настолько плохими, он отправлял корабли в Северную Африку, Египет и Иерусалимское королевство, торгуя перцем и квасцами. Он был готов вернуться в Константинополь, когда в 1187-9 годах новый император принял венецианцев на отличных условиях. Даже в преклонном возрасте Романо продолжал вкладывать деньги в торговлю с Египтом и Апулией, хотя в 1201 году у него снова закончились средства, и он занял деньги у своего кузена; вскоре после этого он умер.48 Итак, это была карьера, отмеченная взлетами и падениями, примечательная как своими успехами, так и катастрофическим крахом бизнеса и драматическим бегством в середине карьеры.

Еще одна неровная карьера была у Соломона из Салерно. Хотя он был родом из южной Италии, торговал он из Генуи, где, как и Майрано, был близок к патрицианским семьям.49 Он также имел личные связи с королем Сицилии, чьим верным подданным, или fidelis, он, как говорили, был. Он показал, что хочет считаться генуэзцем, когда купил землю за городом, и попытался заключить брачный союз между своей дочерью и одной из патрицианских семей; он отвернулся от Салерно. Он понял, что Салерно, Амальфи и соседние города были сильно потеснены более агрессивными торговыми городами - Генуей, Пизой и Венецией, и именно в Генуе он сколотил свое состояние. Он привез с собой из Салерно свою жену Элиадар, которая была еще одной заядлой торговкой, ведь в Генуе ничто не мешало женщинам вкладывать деньги в торговые предприятия. Соломон и Элиадар составляли грозную пару, окидывая взглядом все Средиземноморье. Как и Романо Майрано, Соломон был готов отправиться в самые дальние уголки в погоне за богатством. Золотые возможности манили его в 1156 году - в Египте, на Сицилии и на Западе. Летом того же года он решил воспользоваться более открытыми настроениями Фатимидов. Он согласился отправиться в Александрию от имени группы инвесторов, а затем проследовать по Нилу до Каира, где приобрести восточные пряности, включая лак - смолу, которую можно использовать в качестве лака или красителя, и бразильское дерево - источник красного красителя. У Соломона было много интересов, которые тянули его в другие стороны. В том же году он пытался вернуть 2⅔ фунта сицилийской золотой монеты - огромную по тем временам сумму - у генуэзца, который скрылся с деньгами на Сицилии, пока генуэзские послы вели переговоры о заключении договора с ее королем.50 Он отсутствовал на Востоке почти два года, оставив Элиадара дома управлять трехсторонней торговой сетью, связывающей Геную, Фрежюс и Палермо.

После возвращения с Востока Соломон устремился на запад, торгуя с Майоркой и Испанией, а также с Сицилией и своим старым любимцем Египтом, куда он вложил весьма значительные суммы денег. В одном из документов описывается заказанное им круговое путешествие, типичное для амбициозных предприятий того времени: "в Испанию, затем на Сицилию, в Прованс или Геную, из Прованса в Геную или Сицилию, или, если он пожелает, из Сицилии в Романию [Византийскую империю], а затем в Геную, или из Сицилии в Геную".51 Генуэзские патриции охотно вкладывали деньги в экспедицию Соломона в Египет, не обращая внимания на пункт в документах, который подразумевал, что корабль может быть продан в Египте. Ведь итальянцы не просто отправили древесину на верфи Александрии, они прислали целые корабли, готовые к использованию во флоте Фатимидов. Соломон находился на пике своего успеха; хотя он был чужаком, его дочь Альда была обручена с сыном могущественного члена клана Маллоне. У Соломона был собственный нотариус для записи его дел, а в документах говорится о "дворе Соломона", что говорит о том, что он жил в пышном стиле. Однако, как и Романо Майрано, он оказался во власти политических перемен, над которыми не имел никакого контроля. Подружившись с королем Сицилии в 1156 году, Генуя была вынуждена в 1162 году отказаться от выгодного союза, дававшего доступ к огромному количеству пшеницы и хлопка; германский император Фридрих Барбаросса дышал в затылок генуэзцам, и они чувствовали себя обязанными присоединиться к его армии вторжения, направленной против Сицилии. Ансальдо Мальоне разорвал выгодную помолвку между своим сыном и дочерью Соломона. Внезапно деловая империя Соломона и Элиадара стала казаться очень хрупкой.

Однако некоторые контакты с Сицилией все еще были возможны. В сентябре 1162 года, через несколько месяцев после ухода генуэзцев из Сицилии в Германию, Соломон принял посланцев видного сицилийского мусульманина ибн Хаммуда, лидера мусульманской общины Сицилии, который предоставил ему средства под залог горностаевой мантии, серебряных кубков и других изысканных товаров. Сицилийский арабский писатель красноречиво сказал об ибн Хаммуде: "Он не допускает, чтобы его монета ржавела". Он был очень богат: воспользовавшись обвинениями в нелояльности, сицилийский король оштрафовал его на 250 фунтов золота - огромное состояние.52 Подобные контакты позволяли Соломону оставаться в бизнесе, но условия для человека с его интересами и опытом были нерадостными. Ссоры между Генуей и иерусалимским королем препятствовали торговле в Святую землю, а доступ в восточное Средиземноморье осложнялся разрывом с королем Сицилии, чьи флоты контролировали проходы между западным и восточным Средиземноморьем. Как и другие генуэзские купцы, Соломон и его жена переключились с восточного на западное Средиземноморье и стали торговать с важным портом Буги на территории современного Алжира. Соломон, должно быть, умер около 1170 года. Его стремление закрепиться в генуэзском патрициате с помощью брачного союза было подорвано политическими событиями. Пока он и его наследники не войдут в ряды патрициата, его положение всегда будет неустойчивым. Земли, которые он приобрел за пределами Генуи, стоили всего 108 фунтов генуэзского серебра, и его богатство в основном строилось на наличных, займах, инвестициях и спекуляциях, в то время как богатство городской аристократии было прочно укоренено в городской и сельской собственности. Именно это давало им ту силу, которой не хватало таким людям, как Соломон из Салерно и Романо Майрано. И все же именно совместными усилиями патриции и купцы создали ту коммерческую революцию, которая происходила.

Пути через море, 1160-1185 гг.

I

Дневников или журналов морских капитанов двенадцатого века не сохранилось, но есть яркие рассказы о пересечении Средиземного моря, написанные еврейскими и мусульманскими паломниками, отправлявшимися из Испании на Восток. Беньямин из Туделы был раввином из города в Наварре и отправился в свое путешествие около 1160 года.1 Целью его дневника было описать земли Средиземноморья, большие территории Европы и Азии вплоть до Китая на иврите для еврейской аудитории, и он тщательно отмечал количество евреев в каждом городе, который он посетил. В его книге сообщается о подлинных путешествиях по Средиземноморью, через Константинополь и вдоль побережья Сирии, хотя описания более отдаленных районов за пределами Средиземноморья явно основаны на сообщениях и слухах, которые становились все более фантастическими, чем дальше заходило его воображение. Очевидно, он все же побывал в Иерусалиме и выразил свое удивление по поводу предполагаемой гробницы царя Давида на горе Сион. По мере того как христианские страсти по поводу Святой земли становились все более сильными, внимание еврейских паломников также было направлено туда под влиянием крестоносцев, которых они презирали.2 Маршрут Беньямина вел его из Наварры через Арагонское королевство и вдоль реки Эбро в Таррагону, где его впечатлили массивные древние укрепления, построенные "гигантами и греками".3 Оттуда он переехал в Барселону, "небольшой и красивый город", полный мудрых раввинов и купцов из всех стран, включая Грецию, Пизу, Геную, Сицилию, Александрию, Святую землю и Африку. Беньямин предоставляет ценное и раннее свидетельство того, что Барселона начала развивать контакты по всему Средиземноморью.4 Другим местом, привлекавшим купцов со всего мира, даже, по его словам, из Англии, был Монпелье; "там можно встретить людей всех наций, ведущих дела через посредство генуэзцев и пизанцев".5

Путь из Марселя до Генуи по морю занял четыре дня.6 Генуя, писал он, "окружена стеной, и ее жители управляются не королем, а судьями, которых они назначают по своему усмотрению". Он также настаивал на том, что "они владеют морем". Он думал здесь не только о пиратстве, но и о торговле, поскольку упоминал их набеги на мусульманские и христианские земли (включая Византию) и был впечатлен добычей, которую они привозили. В двух днях пути находилась Пиза, но генуэзцы постоянно воевали с пизанцами, у которых, по его словам, в городе было "десять тысяч" башен, с которых они сражались друг с другом7.7 Он отправился в Бари, но нашел его опустевшим после разрушения королем Вильгельмом I в 1156 году (об этом подробнее позже).8 Он переправился на Корфу, который, по его словам, в это время также находился под властью сицилийцев, а затем, полный сил, отправился по сухопутным маршрутам через Фивы в Константинополь, вернувшись в Средиземное море только тогда, когда достиг Галлиполи. Оттуда он перебрался на острова Эгейского моря, а затем на Кипр, где был потрясен поведением некоторых "еретических евреев, называемых эпикурсинами [эпикурейцами], которых израильтяне отлучили от церкви во всех местах", поскольку их субботний день исключал вечер пятницы, но включал ночь субботы.9 Их присутствие - напоминание о том, что в восточном Средиземноморье по-прежнему процветает множество мелких сект: путешествуя по побережью Ливана, Вениамин столкнулся с более опасной сектой, исмаилитами-ассасинами, но ему удалось избежать их и добраться до Гибелле, одной из генуэзских баз в Леванте, управляемой, как он справедливо заметил, членом знатной семьи Эмбриако. Он был очарован обнаружением там древнего храма со статуей, восседающей на троне, и двумя женскими статуэтками по бокам. Это было свидетельством древних языческих обычаев, с которыми боролись древние израильтяне, но, по его мнению, есть и современные язычники: отправляясь в путь, он должен был миновать территорию воинов-друзов, которых он назвал беззаконными язычниками, якобы практикующими кровосмешение и меняющимися женами между собой.10

На определенном этапе своих путешествий Бенджамин добрался до Египта, и на него произвели большое впечатление портовые сооружения Александрии: здесь был маяк, который можно было увидеть за 100 миль, и купцы со всего мира: "из всех христианских королевств", включая Венецию, Тоскану, Амальфи, Сицилию, из Греции, Германии, Франции и Англии, из Испании и Прованса, а также из многих мусульманских земель, таких как Аль-Андалус и Магриб.11 "Купцы Индии привозят сюда всевозможные пряности, а купцы Эдома [христианства] покупают у них". Кроме того, "у каждого народа есть свой постоялый двор".12 Вениамин отправился в обратный путь через Сицилию, и его описание славы сицилийского двора будет упомянуто в следующей главе.

II

В наши дни Бенджамина можно назвать антикваром. Он был очарован древними зданиями в Риме, Константинополе и Иерусалиме. Его стремление перечислить все еврейские общины, которые он встречал, сопровождалось вниманием к деталям и очарованием многими народами, с которыми он сталкивался. Когда он писал о Святой Земле, то, как не удивительно, превратил себя в путеводитель по еврейским святыням и могилам раввинов в Иерусалиме, Хевроне и Тивериаде, а христианские святыни оставил за кадром. Его личной целью путешествия, скорее всего, было посещение Святой земли в качестве паломника, но при этом у него постоянно всплывали и другие интересы. То же самое можно сказать и о Мухаммаде ибн Ахмаде ибн Джубайре, который писал примерно двадцать пять лет спустя.13 Он родился в 1145 году в Валенсии, но стал секретарем губернатора Гранады, который был сыном альмохадского халифа Абд аль-Му'мина. Несмотря на то, что он был отличным альмохадцем, губернатор любил выпить и настоял на том, чтобы ибн Джубайр попробовал вина. Ибн Джубайр смертельно боялся ослушаться своего господина и впервые в жизни выпил спиртное. Но как только правитель понял, как расстроился его секретарь, он семь раз наполнил кубок золотыми монетами.

Ибн Джубайр решил, что лучше всего использовать эти деньги для оплаты путешествия в Мекку, и отправился в путь в феврале 1183 года; он пробыл вдали от Испании более двух лет.14 В Сеуте он нашел генуэзский корабль, готовый к отплытию в Александрию. Первый этап пути пролегал вдоль побережья Аль-Андалуса до Дении, откуда судно отправилось на Ибицу, Майорку и Минорку, достигнув Сардинии через две недели после отплытия из Марокко: "Это был переход, поражающий своей скоростью".15 Это было также путешествие через политические границы: из Альмохадского Марокко на Балеарские острова, которыми правили извечные враги Альмохадов, сунниты Альморавиды, и до Сардинии, где господствовала пизанская морская власть. Однако угрозу представлял не человек, а природа. У берегов Сардинии разыгрался сильный шторм, но в конце концов корабль ибн Джубайра достиг Ористано на западе Сардинии, где некоторые пассажиры сошли на берег, чтобы взять припасы; один из них, мусульманин, был огорчен, увидев на рынке восемьдесят мусульманских мужчин и женщин, выставленных на продажу в качестве рабов16.16 Корабль Ибн Джубайра, воспользовавшись благоприятным ветром, вышел из гавани. Это было ошибкой. Поднялась другая буря, настолько сильная, что корабль не мог использовать свои гроты, и один из них был разорван сильным ветром вместе с одним из лонжеронов, к которым крепились паруса. Присутствовавшие при этом морские капитаны-христиане и мусульмане, прошедшие через путешествия и штормы на море, сошлись во мнении, что никогда в жизни не видели такой бури. Описание ее преуменьшает реальность".17 Но даже в такую плохую погоду они достигли цели - Сицилии, поскольку корабль следовал тем путем, который часто называют "маршрутом островов", - на запад, чтобы наилучшим образом воспользоваться течениями и ветрами.18 Если бы они продержались, северо-западные ветры зимы благоприятствовали бы их путешествию, но погода ранней весной была непредсказуемой, поскольку преобладающие ветры меняли направление.19 Они обогнули Сицилию, осмотрели Этну и направились к Криту, куда прибыли ночью примерно через четыре недели после того, как вышли из Сеуты. Оттуда они переправились через Ливийское море в Северную Африку, и 29 марта вдали показался Александрийский маяк. Все путешествие заняло тридцать дней, что было не так уж и много по сравнению с путешествиями, описанными в письмах Генизы.20

Как на суше, так и в открытом море их ждали невзгоды. Когда они прибыли в Александрию, таможенники поднялись на борт, записали личные данные каждого пассажира, а также список всего груза. Мусульман заставляли платить благотворительный налог, известный как закят, даже если все, что у них было, - это провизия, необходимая для хаджа. Другого именитого пассажира, Ахмада ибн Хасана, врача из Гранады, под охраной отвели в правительственные учреждения, где его допросили о том, что происходит на Западе, и он ответил на вопросы о товарах, перевозимых на борту. Такой допрос важных пассажиров был обычной практикой в средиземноморских портах - ибн Джубайр подвергся еще более тщательному допросу, когда прибыл в Палермо на обратном пути в Испанию.21 Затем пассажиры подвергались унизительным обыскам со стороны чрезмерно дотошных таможенников:

Таможня была забита до отказа. Все товары, большие и малые, были обысканы и беспорядочно свалены в кучу, а руки засунуты в пояса в поисках того, что могло быть внутри. Затем владельцев приводили к присяге, нет ли у них чего-нибудь еще, что не было обнаружено. Во время всего этого из-за путаницы в руках и чрезмерной толчеи многие вещи пропали.22

Если бы только, сетовал про себя ибн Джубайр, на это обратил внимание справедливый и милосердный султан Саладин: он непременно положил бы конец такому поведению.

Однако ибн Джубайр очень восхищался Александрией. Сегодня от древнего или средневекового города мало что осталось на поверхности земли. Даже во времена ибн Джубайра подземная Александрия была более впечатляющей, чем наземная: "Здания под землей похожи на те, что над ней, и даже прекраснее и крепче", с колодцами и водотоками, протекающими под домами и переулками города. На улицах он заметил огромные колонны, "которые поднимаются вверх и заслоняют небо, и о назначении и причине возведения которых никто не может сказать"; ему говорили, что ими пользовались философы прошлых времен, но он был уверен, что они являются частью астрономической обсерватории. Воспоминания об Александрийской библиотеке превратились в басни. Маяк произвел на него огромное впечатление; на его верхнем уровне находилась мечеть, куда он ходил молиться. Он слышал, что в стране насчитывалось до 12 000 мечетей - то есть очень много, - имамы которых получали жалованье от государства. Как и подобает великому городу исламского мира, здесь было полно медресе, хосписов и бань; правительство курировало программу, по которой больных посещали на дому, а затем передавали врачам, которые отвечали за их уход. Ежедневно путешественникам раздавали две тысячи буханок хлеба. Когда государственных средств на это не хватало, расходы покрывались из собственных средств Саладина.23 Налоги были очень низкими, хотя иудеи и христиане должны были платить стандартные налоги дхимми. Ибн Джубайр, как ни странно, очень хвалил султана Айюбидов, чей суннитский ислам был несколько далек от верований Альмохадов, и чьи отношения с Альмохадами были непростыми.

Из Александрии ибн Джубайр отправился вниз по Нилу к Красному морю и Мекке, а вернулся в Средиземноморье только в сентябре 1184 года, спустившись к побережью из Дамаска и преодолев Голанские высоты до Акко в Латинском королевстве Иерусалима. Он прошел через земли, населенные мусульманами, но принадлежавшие франкам: Тибнин, по его словам, "принадлежит свиноматке, известной как королева, которая является матерью свиньи, повелительницы Акко", то есть королеве-матери Латинского королевства Иерусалим.24 Твердо решив не поддаваться искушению, ибн Джубайр и его соратники-пилигримы вошли в Акко 18 сентября, и он выразил горячую надежду, что Аллах разрушит город. Здесь же гостей отправили в Таможенный дом, в большом дворе которого было место для размещения вновь прибывших караванов; здесь стояли каменные скамьи, за которыми сидели христианские клерки, и они говорили и писали по-арабски, обмакивая свои ручки в чернильницы из черного дерева и золота. Они работали на сборщика налогов, который платил королю огромные деньги за право управлять таможней. Это была стандартная практика в средневековом Средиземноморье, и здание, которое посетил ибн Джубайр, почти наверняка было Хан-аль-'Умдан - значительное сооружение с аркадами, расположенное вокруг двора, которое до сих пор стоит недалеко от гавани, хотя и было в значительной степени перестроено в турецкий период.25 На верхних этажах было место для хранения товаров после их проверки, но таможенники были дотошны и даже досматривали багаж тех, кто говорил, что не везет никаких товаров; в отличие от Александрии, "все это делалось с вежливостью и уважением, без грубости и несправедливости".26

Даже в 1184 году Акко был большим портом, а после введения новых привилегий для итальянских и других европейских купцов, начиная с 1190 года, он станет еще больше. Эти привилегии были предложены в качестве награды за отправку военно-морской помощи во время великой чрезвычайной ситуации, последовавшей за взятием Иерусалима и большей части королевства крестоносцев Саладином в 1187 году. Пизанцы смогли перенести свои дела из Яффы, которая находилась слишком далеко на юге, чтобы принести им все выгоды от левантийской торговли, на север, в Акко, откуда было легко добраться до Дамаска и внутренних районов страны. Не то чтобы Акко обладал особенно хорошей гаванью. Корабли стояли на якоре у входа в гавань, который (как и в большинстве средиземноморских портов) мог быть закрыт цепью, а товары приходилось переправлять с берега: она "не может принимать большие корабли, которые должны стоять на якоре снаружи, а маленькие корабли могут только входить". В плохую погоду корабли должны были причаливать к берегу. Хорошие гавани не были обязательным условием, когда средневековые купцы выбирали место для торговли - свидетелями тому были Барселона, Пиза и Мессина. Однако ибн Джубайр считал, что "по своему величию он напоминает Константинополь", имея в виду не размеры Акко, а то, как мусульманские и христианские купцы сходились там, прибывая на кораблях и караванах, так что "его дороги и улицы запружены людским потоком, и трудно поставить ногу на землю". Как всегда, ибн Джубайр поспешил скрыть свое восхищение увиденным от порицаний: "Неверие и нечестие там пылают яростно, и свиньи и кресты в изобилии", причем свиньи - это нечистые христиане, а также нечистые животные. Он смердит и нечист, полон отбросов и экскрементов".27 Естественно, он осуждал превращение крестоносцами мечетей в церкви, но отметил, что в бывшей Пятничной мечети был уголок, которым мусульманам разрешалось пользоваться. Отношения между франкскими поселенцами и местным населением были не такими напряженными, как хотелось бы Альмохаду ибн Джубайру или вновь прибывшим крестоносцам. Новые крестоносцы были озадачены легким отношением, которое они встретили. Пожилой шейх Шайзара в северной Сирии Усамах ибн Мункидх (1095-1188 гг.) оставил мемуары о своих временах, в которых рассказывается о дружеских отношениях между христианами и мусульманами. Он хорошо знал одного франкского рыцаря, о котором писал: "Он был моим близким товарищем и составлял мне такую постоянную компанию, что стал называть меня "мой брат""28.28 Франки Иерусалимского королевства мало что заимствовали из мусульманской культуры по сравнению с обширными культурными контактами, происходившими в это время в Испании и на Сицилии, и все же практическая конвивенция была достигнута. Ибн Джубайр был очень обеспокоен присутствием мусульман в этом христианском королевстве. "В глазах Бога нет оправдания пребыванию мусульманина в какой-либо неверной стране, кроме как проездом через нее, в то время как путь лежит через мусульманские земли", - писал он.29

Тем не менее христианское судоходство считалось самым безопасным и надежным, и для возвращения на запад ибн Джубайр выбрал корабль под командованием генуэзского моряка, "который был проницателен в своем искусстве и искусен в обязанностях морского капитана". Цель состояла в том, чтобы поймать восточный ветер, который дул около двух недель в октябре, поскольку в остальное время года, за исключением середины апреля - конца мая, преобладали западные ветры. 6 октября 1184 года ибн Джубайр и другие мусульмане высадились на берег вместе с 2000 христианских паломников, прибывших из Иерусалима, хотя его оценка числа паломников кажется невероятно высокой для одного корабля. Христиане и мусульмане делили место на борту, но держались подальше друг от друга: "Мусульмане заняли места отдельно от франков", и ибн Джубайр выразил надежду, что Бог скоро избавит мусульман от их компании. Он и другие мусульмане сложили свои вещи и, пока корабль ожидал благоприятного ветра, каждую ночь выходили на сушу, чтобы спать с большим комфортом. Это решение едва не привело к катастрофе. 18 октября погода казалась недостаточно благоприятной для отплытия судна, и ибн Джубайр все еще лежал в своей постели, когда корабль отчалил. Отчаявшись догнать его, он и его друзья наняли большую лодку с четырьмя веслами и отправились в погоню за кораблем, на котором, в конце концов, находилось их имущество и за проезд на котором они заплатили. Это было опасное путешествие по бурным водам, но к вечеру они догнали генуэзский корабль. Пять дней они шли при попутном ветре и добились хороших успехов, пока не начал дуть западный ветер; капитан отворачивал то туда, то сюда, чтобы избежать его худших последствий, но 27 октября вся сила ветра обрушилась на корабль, и лонжерон с парусами отломился и рухнул в море, хотя морякам удалось изготовить новый.30 Когда ветер стихал, море было похоже на "дворец, выложенный стеклом" - эти слова ибн Джубайр цитирует из Корана.31 В ночь на 1 ноября христиане отмечали праздник Всех Святых; все, и стар и млад, и мужчины и женщины, несли зажженные свечи, слушали молитвы и проповеди: "весь корабль, сверху донизу, был освещен зажженными лампами".32 И снова ибн Джубайр был явно впечатлен, но, как обычно, не хотел этого признавать.

В дневнике Ибн Джубайра содержится непревзойденный рассказ о корабельной жизни того периода. Он описывает, как мусульмане и христиане, погибшие в море, хоронились по старинному обычаю - выбрасывались за борт. Согласно генуэзскому морскому праву, капитан приобретал имущество тех, кто умер в море: "Нет никакого способа для истинного наследника умершего получить свое наследство, и это нас очень удивляло "33.33 Корабль не делал остановок для восстановления сил, и многие паломники обеих конфессий через несколько дней оказались без припасов. Тем не менее, настаивает он, на борту было много свежей пищи, которую можно было купить, и "на этом корабле они были как в городе, наполненном всеми товарами". Здесь были хлеб, вода, фрукты (включая арбузы, инжир, айву и гранаты), орехи, горох, бобы, сыр, рыба и многое другое; хорошо подготовленные генуэзские моряки, очевидно, знали, что у них есть рынок сбыта для любых дополнительных запасов, которые они могли погрузить. На острове, находящемся под контролем Византии, пассажиры получили мясо и хлеб от жителей. На пути мимо Крита корабль сопровождали новые штормы, и пассажиры начали опасаться, что им придется зимовать на одном из греческих островов или где-нибудь на африканском побережье, если они вообще выживут; на самом деле их просто отнесло назад к Криту. Ибн Джубайр был вынужден процитировать стихи арабского поэта, начинающиеся словами: "Море горькое на вкус, неподатливое".34 Отметив, что осенью был период, когда можно было безопасно проплыть с востока на запад, ибн Джубайр теперь считает, что:

Все виды путешествий имеют свой сезон, и путешествие по морю должно происходить в благоприятное время и в признанный период. Не следует безрассудно пускаться в путь в зимние месяцы, как это сделали мы. В первую очередь все зависит от Бога.35

Его пессимизм оказался неоправданным. Вскоре показались еще пять кораблей, идущих из Александрии; эта маленькая флотилия вошла в гавань одного из Ионических островов и взяла с собой мясо, масло и перепеченный черный хлеб из пшеницы и ячменя, но "люди бросились за ним, несмотря на его дороговизну - а в продаже не было ничего дешевого - и благодарили Бога за то, что он дал".36

Когда суда покинули гавань, ноябрь уже подходил к концу; с наступлением зимы путешествие становилось все более трудным. У берегов Южной Италии "вздыбленные волны непрерывно бились о нас, их удары заставляли сердце подскакивать". Но вот они добрались до Калабрии, где многие христиане решили, что с них хватит, ведь помимо штормов их теперь мучил голод. Ибн Джубайр и его друзья жили не более чем на фунт увлажненного корабельного бисквита в день. Те, кто высадился на берег, продавали оставшуюся на борту еду, и мусульмане были готовы заплатить один серебряный дирхем за простое печенье.37 Облегчение, которое они испытали, оказавшись вблизи Сицилии, вскоре рассеялось. Мессинский пролив был подобен кипящей воде, поскольку море оказалось между материком и Сицилией. Сильный ветер пригнал корабль к берегу недалеко от Мессины, и один из парусов застрял, так что его нельзя было спустить; судно понесло вперед на мелководье, ветер стих, киль ударился о морское дно и застрял. Сломался руль, якоря оказались бесполезны, и все, кто находился на борту, мусульмане и христиане, покорились воле Божьей. Некоторых пассажиров высокого статуса сняли на баркасе, но он был разбит, когда пытался вернуться от берега. На помощь севшим на мель пассажирам вышли небольшие лодки, хотя и не из лучших побуждений: их владельцы потребовали высокую цену за право быть спасенными. Весть о кораблекрушении дошла до сицилийского короля, который недавно прибыл в Мессину, чтобы проконтролировать строительство своего военного флота, и он пришел посмотреть. Недовольный поведением лодочников, он приказал выдать им 100 тари (мелких золотых монет), чтобы они доставили на берег несколько мусульман, которые были слишком бедны, чтобы заплатить то, что они требовали. Ибн Джубайр восхитился Божьим предвидением, приведшим короля в Мессину, "что оказалось спасительной милостью для нас".38 Король Вильгельм действительно спас тех, кто еще оставался на борту, потому что на следующий день после того, как корабль был посажен на мель, он разломился.

Несмотря на пережитый ужас, ибн Джубайр был поражен тем, насколько доступным был порт Мессины. Корабли могли подходить прямо к берегу, а для перевозки пассажиров и товаров на берег не требовались лихтеры - достаточно было настила. Корабли "стояли вдоль набережной, как лошади, выстроенные у пикетов или в конюшнях".39 Однако, чтобы добраться до Андалусии, ему пришлось пересечь остров и добраться до Трапани, где он разыскал генуэзский корабль, направлявшийся в Испанию. В обычном случае это не составило бы труда, но король наложил эмбарго на все плавания: "Похоже, он готовит флот, и ни один корабль не может отплыть, пока его флот не уйдет. Да расстроит Господь его замыслы и да не достигнет он своих целей! Он начал понимать, что целью этого флота была Византийская империя, поскольку все в Сицилии говорили о молодом человеке, которого король Вильгельм держал при своем дворе и которого он намеревался посадить на византийский трон, повторив планы Роберта Гискара столетием ранее.40 Эмбарго доставляло неудобства, но всегда можно было повлиять на королевских чиновников, используя проверенные временем способы. Ибн Джубайру удалось найти место на одном из трех кораблей, которые вместе направлялись на запад, а генуэзские владельцы подкупили королевского чиновника, который закрыл глаза на их отплытие. Корабли отплыли 14 марта 1185 года. Пройдя через Эгадские острова к западу от Сицилии, они остановились в маленьком порту Фавиньяна, где пересеклись с кораблем генуэзца Марко, который вез североафриканских паломников из Александрии - людей, которых ибн Джубайр встречал несколько месяцев назад в самой Мекке. Старые друзья воссоединились, и все вместе они устроили пир. Четыре корабля отправились в Испанию, но ветер, казалось, играл с ними в игры: их занесло на Сардинию, затем на юг, и в конце концов они вернулись за Сардинию на Ибицу, в Дению и Картахену, где ибн Джубайр снова ступил на испанскую землю и наконец добрался до своего дома в Гранаде 25 апреля 1185 года. Он завершил свое повествование усталыми словами арабского поэта: "Она бросила свой посох и осталась там, как и путник в конце пути".41

Ибн Джубайру сильно не везло с погодой, и кораблекрушение у Мессины не было повседневным бедствием. Он, несомненно, преувеличивал опасности, с которыми ему пришлось столкнуться, а также количество и трудности тех, кто находился на борту. Однако во многих отношениях его плавание, вероятно, было вполне типичным для того времени, в частности, генуэзские корабли использовались как мусульманскими, так и христианскими паломниками. Он пишет о генуэзских капитанах, которые "управляли" своими кораблями, но эти большие суда обычно не принадлежали капитану. Генуэзские инвесторы покупали акции, часто всего лишь одну шестьдесят четвертую часть, так что право собственности на торговые суда было широко распространено. Активный инвестор распределял риски и покупал доли в нескольких судах. Эти акции назывались loca, "места", и ими можно было торговать и наследовать, как и современными акциями.42 Фиксированной цены не существовало, поскольку каждое судно было индивидуальным, как и количество акций, на которые оно делилось; часто акции можно было купить примерно за 30 фунтов генуэзских денег, то есть за сумму, которую генуэзец среднего класса мог получить в наследство и решить вложить с выгодой для себя. Среди акционеров было небольшое количество женщин; многие акционеры были вовлечены в управление Генуей, включая членов крупнейших семей города, таких как делла Вольта и Эмбриачи. Владение этими акциями приносило доход от сборов, уплачиваемых пассажирами, и от аренды купцами складских помещений. Общая стоимость акций могла достигать 2480 фунтов стерлингов (пример 1192 года) или 90 фунтов стерлингов, что, несомненно, относилось к кораблям, срок службы которых подходил к концу или которые нуждались в капитальном ремонте.43

Существовало две основные категории судов. Легкие галеры использовались в военных действиях и для отправки послов к иностранным дворам, но, как и в древности, они были плохо приспособлены к волнению и обычно плыли в виду суши, используя весла в качестве вспомогательной силы при слабом ветре или при маневрировании в порту. Галеры имели мачту с одним латинским парусом и клюв или шпору, а не таран на носу. На них работало от двадцати до восьмидесяти гребцов, которые были свободными гражданами. Вместо того чтобы пользоваться одним массивным веслом, как это было принято в XVI веке, гребцы сидели по двое на скамье, каждый управлял веслом разной длины - эта система стала известна в Венеции как гребля alla sensile.44 Их достоинством была скорость, так как они легко обгоняли круглые корабли. Многие галеры находились в частной собственности, но во время войны их реквизировала Коммуна, предположительно с достаточной компенсацией.45 В генуэзских документах трубчатые парусные корабли, известные под латинским словом navis, упоминаются гораздо чаще, чем галеры, а о небольших судах, называвшихся, например, barca, говорится мало, поскольку эти суда совершали короткие путешествия вдоль побережья или на Корсику и Сардинию, перевозя мало товаров и вкладывая в них мало денег.46 Большие нефы могли достигать 24 метров в длину и 7,5 метров в ширину. К началу XIII века они могли нести две или даже три мачты с латинским такелажем, хотя ибн Джубайр ясно дает понять, что они переходили на квадратный такелаж, когда этого требовали ветры. После 1200 года эти корабли стали строить выше, с двумя или даже тремя палубами, но нижние палубы были очень тесными, и целью было скорее увеличить пространство для хранения, чем улучшить условия для пассажиров.47 Рули на корме еще не использовались в Средиземноморье, где традиционное рулевое весло, предпочитаемое греками и этрусками, все еще оставалось в силе. Как долго продержались эти корабли, сомнительно. Прочные римские галеры долго служили для перевозки зерна, но средневековые суда были более легкой конструкции, и требовалось много внимания для их ухода и ремонта.

Большинство кораблей благополучно добирались до места назначения, поэтому они были неплохими инвестициями, если их можно было распределить между несколькими предприятиями. Это означало, что города, отправлявшие через море лишь небольшое количество кораблей, такие как Амальфи и Савона (недалеко от Генуи), оказывались в невыгодном положении: их купцы не могли широко разложить свои инвестиции. Поэтому некоторые из них, как Соломон из Салерно, отправлялись в Геную, Пизу или Венецию, понимая, что там дела пойдут лучше. Это имело множительный эффект. Торговля этих трех городов процветала, и потенциальные соперники оказались не в состоянии конкурировать. Триумф генуэзцев и пизанцев в своей части Средиземноморья завершился тем, что в конце XII века они настояли на том, чтобы кораблям из провансальских портов, отправлявшимся в Левант, разрешалось перевозить только паломников и других пассажиров, а не грузы48.48

Все и все на борту были плотно упакованы вместе, и путешественники спали под звездами, используя свои вещи в качестве подушек и матрасов. К XIII веку товары можно было хранить под палубой, а каюты стали строить в каждом конце корабля, чтобы оставалось место для тех, кто готов был заплатить за более комфортное путешествие в средневековом клубном классе.49 В тяжелых условиях морских путешествий многих мореплавателей по Средиземноморью удерживала вера: вера паломников, для которых невзгоды на море были проверкой их преданности, которая должна была заслужить одобрение Бога; и вера купцов в их способность идти на рассчитанный риск и выходить с прибылью из экспедиций в порой опасные земли южного и восточного Средиземноморья. Купцы также осознавали, что любая полученная ими прибыль была получена благодаря милосердному Богу - это была proficuum quod Deus dederit, "прибыль, которую даст Бог".

Падение и взлет империй, 1130-1260 гг.

I

Флоты Пизы, Генуи и Венеции были не единственными военно-морскими силами, бороздившими воды Италии. Завоевание Сицилии Рожером I, "Великим графом", было завершено к 1091 году. Под властью норманнов остров процветал: Мессина привлекала латинских купцов, выступая в качестве перевалочного пункта на торговых путях, связывающих Геную и Пизу с Акко и Александрией; ибн Джубайр называл ее "рынком торговцев-неверных, средоточием кораблей со всего мира" и отмечал, что здесь находился большой арсенал, где был построен сицилийский флот.1 Правитель оставлял себе большую часть смолы, железа и стали, производимых в его землях, поскольку было жизненно важно контролировать сырье, необходимое для строительства кораблей.2 Безжалостный и талантливый сын Рожера I Рожер II получил контроль над большими территориями южной Италии, которыми правили его двоюродные братья; не менее важно, что в 1130 году он получил от папы римского только что созданную корону Сицилии. Он был человеком средиземноморских амбиций, считая себя преемником греческих тиранов и утверждая, что он не узурпатор, а возродитель древнего королевства.3 Он появлялся на публике то в византийском императорском костюме, то в одежде арабского эмира. Свою дворцовую часовню он украсил лучшими греческими мозаиками и великолепной деревянной крышей, выполненной арабскими мастерами. Он заказал у Идриси, принца-беженца из Сеуты, географию мира, которая позволила ему (вместе с сопроводительной картой) рассмотреть Средиземноморье и мир за его пределами в необычайных подробностях.

Пропаганда подкреплялась действиями. В 1147-8 годах, во время Второго крестового похода, он обратил свое внимание на Византийскую империю. Крестовый поход был созван папой в 1147 году после падения под ударами мусульман крестоносного княжества Эдесса на севере Сирии; Рожер предложил свой флот, но под давлением своего врага, германского правителя Конрада III, предложение было отклонено. Рожер нашел другое применение своему флоту. В 1148 году он воспользовался тем, что Мануил Комнин, византийский император, был отвлечен прохождением армий Второго крестового похода через его земли. Флот Рожера захватил Корфу, атаковал Коринф и Афины, а его войска проникли вглубь страны, уведя из Фив десятки еврейских шелкоткачей, которые были устроены на работу в его дворцовые ателье. Византийский летописец красноречиво отозвался о возвращающихся сицилийских галерах:

Если бы кто-нибудь увидел сицилийские триремы, нагруженные множеством красивых предметов и погруженные в воду до самых весел, он бы с уверенностью сказал, что это не пиратские корабли, а торговые суда, перевозящие всевозможные товары.4

Неудивительно, что последовала ответная реакция. Венецианцы, встревоженные тем, что Рожер теперь контролирует выход из Адриатики, направили военно-морскую помощь Мануилу Комнину, которому ничего не оставалось, как продлить торговые привилегии, которые он и так считал чрезмерными. Его недоверие к венецианцам усилилось, когда он получил сообщения о том, как они проводили время во время осады Корфу: высмеивая смуглые черты лица Мануила, они одели чернокожего африканца в роскошные одежды, установили его на одном из императорских флагманов и в насмешку разыграли священные церемонии византийского двора.5 Невольно Рожер заставлял византийцев и венецианцев осознать, насколько сильно они недолюбливают друг друга. Нападения Рожера на Грецию были молниеносными, но он пытался создать прочную империю и за границей, в Северной Африке.6 Он умело использовал политические и экономические беспорядки: в период сильного голода сицилийское зерно использовалось для вымогательства признания его власти у одного африканского эмира за другим, а в 1146 году он послал флот против Триполи и без труда захватил его.7 Два года спустя, когда аль-Хасан, эмир Махдии, оказался непокорным, он отправил флот под командованием адмирала Георгия Антиохийского, очень подвижного и исключительно способного грека-христианина, который ранее служил правителю Махдии. У маленького острова Пантеллерия сицилийский флот столкнулся с махдийским кораблем и обнаружил, что на его борту находятся почтовые голуби. Джордж заставил капитана отправить в Махдию послание, в котором эмир сообщал, что, хотя сицилийский флот действительно отплыл, он направляется в Византийскую империю. Аль-Хасан счел это весьма правдоподобным и пришел в ужас, когда увидел сицилийские корабли, пересекающие горизонт на рассвете 22 июня 1148 года. Аль-Хасан бежал; город был взят с легкостью, и Георгий дал своим войскам два часа на разграбление.

После этого он предоставил махдистам королевскую защиту и даже организовал займы для местных купцов, чтобы бизнес мог возобновиться как можно скорее. Из числа местных жителей были назначены судьи, чтобы мусульмане могли продолжать жить по своим законам; прибыли иностранные купцы; вернулось процветание. Рожер рассматривал эту серию завоеваний как первый этап создания частично рехристианизированного "Африканского королевства". Он попытался поселить христиан в Махдии, поскольку христианство постепенно исчезало в течение последних пяти веков8.8 Но у него был и более широкий стратегический план, направленный на установление контроля над морями вокруг своего королевства - в 1127 году он уже вновь занял Мальту (впервые захваченную его отцом в 1090 году) и стремился установить свое влияние на Ионических островах у западной Греции.9 Владение всеми этими пунктами позволило бы ему создать вокруг своего королевства санитарный кордон, гарантирующий, что вражеские флоты - будь то венецианцы на службе Византии или пизанцы на службе германского императора - не смогут возглавить вторжение в его земли. Он проявлял интерес к планам морских кампаний у берегов Испании. К моменту своей смерти в 1154 году он находился на пороге создания великой талассократии.10 Роджер не отправился в плавание со своим флотом, а передал его под командование своего главного администратора Георга Антиохийского, который теперь щеголял титулом "эмира эмиров". Позже, в 1177 году, некий Вильгельм из Модики был назначен эмиром, или амиратом, "удачливого королевского флота", и именно в этом специфически военно-морском смысле слово amiratus, или "адмирал", стало использоваться во Франции, Испании и других странах в XIII веке. Это был термин сицилийско-арабского происхождения, отражавший превосходство сицилийского флота в центральном Средиземноморье двенадцатого века.11

После 1154 года сын Роджера, Вильгельм "Плохой", был гораздо менее успешен в сохранении королевства, чем его отец. Столкнувшись с византийским вторжением в Апулию, которому оказал поддержку венецианский флот, Вильгельм, вероятно, проявил здравый смысл, признав несостоятельность африканских владений. Североафриканские города почувствовали трудности, с которыми Вильгельм столкнулся дома, и связали свою судьбу с быстро развивающимся движением Альмохадов в Марокко; сам халиф Альмохадов возглавил нападение на Махдию в 1159 году. В январе 1160 года Альмохады прорвали ее стены, предложив христианам и евреям выбор между смертью и исламом.12 Вильгельм был повсеместно обвинен в этом великом поражении, но на самом деле он (или его советники) проявил определенное мастерство во внешних сношениях. Вильгельм разгромил византийское вторжение и заключил соглашение с Мануилом Комнином, впервые византийский император нехотя признал законность королевства.

В то время как генуэзцы, пизанцы и венецианцы установили контроль над удлиненными маршрутами, перевозящими товары и паломников с запада на восток, сицилийцы установили контроль над жизненно важными проходами между Тирренским морем и востоком, а также между Адриатикой и востоком. Сицилийское военно-морское превосходство в этих водах поставило североитальянцев перед дилеммой. Если они не хотели, чтобы их корабли находились во власти сицилийского флота, то должны были подружиться с двором в Палермо. Однако их постоянно тянуло в другие стороны желание задобрить византийского и германского императоров. В 1156 году генуэзцы заключили договор с королем Вильгельмом I, о котором городской хронист писал: "В течение долгого времени мудрые люди всего мира говорили, что генуэзцы получают больше и лучше, чем дают".13 Королю Вильгельму нужны были гарантии того, что он получит больше и лучше, чем даст.13 Королю Вильгельму нужна была гарантия того, что генуэзцы не позволят использовать свой флот его врагам для вторжения в его королевство.14 Генуэзцам были предоставлены сниженные налоги на грузы, перевозимые из Александрии и Святой земли через Мессину, поскольку договор был направлен не только на безопасность путей на Восток, но и на право вывозить определенные товары из Сицилии. В равной степени генуэзцы нуждались в сицилийской продукции. Город должен был кормить себя по мере своего роста, а сицилийская пшеница была более обильной и качественной, чем сардинская, за которую генуэзцы в любом случае конкурировали с пизанцами. В договоре описывается, как генуэзцы будут приобретать пшеницу, соленую свинину (с северо-запада Сицилии, в основном христианского региона), шерсть, овечьи шкуры и хлопок (в основном из района вокруг Агридженто).15 На протяжении столетий Генуя будет зависеть от сицилийского зерна, которое можно было дешево купить и недорого доставить в свой процветающий город; а привозя большое количество хлопка-сырца из Сицилии в Северную Италию, генуэзцы заложили основу хлопковой промышленности, которая будет процветать на протяжении всего Средневековья.16 Лучший хлопок поступал с Мальты, которой управлял сицилийский король, и мальтийский хлопок уже был завезен в Геную в 1164 году.17 Постепенно торговля Сицилии разворачивалась таким образом, что традиционно тесные связи с Северной Африкой сменились тесными связями с Северной Италией. Под властью норманнов Сицилия вошла в европейскую экономическую сеть. Пока что она оставалась экзотической землей, где купцы могли найти не только зерно, но и сахар и индиго - традиционные продукты исламского Средиземноморья, которые вышли из моды после 1200 года и были заменены на пшеницу, поскольку число мусульманских земледельцев сократилось. По мере того как генуэзцы привозили на юг Сицилии все больше итальянских и даже фламандских шерстяных тканей, чтобы расплатиться за пшеницу, хлопок и другие товары, связи между Севером и Югом становились все более тесными, и начали развиваться взаимодополняющие отношения между Северной и Южной Италией, в которых Сицилия поставляла сырье и продукты питания, а Северная Италия - готовые товары. Правитель Сицилии, как хозяин крупных зерновых владений в Сицилии, мог извлекать огромное богатство из своих скромных, но жизненно важных активов.18

Король Вильгельм II "Добрый" (1166-89 гг.) проявлял большой интерес к делам Средиземноморья, пользуясь наличием большого и мощного флота. Он распространил свою власть на всю Адриатику, взяв под свою защиту далматинский город Дубровник (Рагуза), который начинал превращаться в значимый порт.19 Но он смотрел далеко за пределы Адриатики. В 1174 году он предпринял массированную атаку на Александрию в Египте; в 1182 году он направил свои паруса в сторону Майорки, хотя его флот ничего не добился. Три года спустя его целью стала Византия, а когда он умер, то планировал послать помощь осажденным государствам крестоносцев. Он считал себя борцом за Христа как против мусульман, так и против греков. Его самая амбициозная кампания, состоявшаяся в 1185 году, привела сицилийский флот вглубь Византийской империи. Он мог надеяться на поддержку итальянских купцов, так как в 1182 году в результате безобразной вспышки насилия, открыто поощряемой новым императором Андроникосом Комнином, латиняне в Константинополе подверглись резне. Весть об этом распространилась, когда венецианский корабль, вошедший в Эгейское море, столкнулся с другими венецианскими кораблями у мыса Малеа, экипажи которых закричали: "Почему вы здесь остановились? Если вы не убежите, вы все погибнете, потому что мы и все латиняне были изгнаны из Константинополя".20 Однако большинство жертв составляли пизанцы и генуэзцы - венецианцы все еще были вовлечены в один из своих вечных споров с Константинополем, и их было не так много.

К 1185 году у Вильгельма было необходимое оправдание: к его двору прибыл странствующий самозванец, выдававший себя за свергнутого императора, и Вильгельм взял на себя благородную задачу восстановить эту неубедительную фигуру на императорском троне.21 Когда пришло время действовать, его флот последовал примеру Роберта Гискара столетием ранее: Был взят Диррахион, высажена армия; она проникла до Фессалоники, которая была захвачена и разграблена с помощью королевского флота, отправленного вокруг Пелопоннеса. Падение второго города Византийской империи взбудоражило греков.22 Сицилийцы оказались не в состоянии удержать Фессалонику, но их нападение лишь усилило ненависть Византии к западным людям.23 Хотя амбиции Вильгельма охватывали все Средиземноморье, ему не хватало только прочного успеха. Здесь северные итальянцы показали себя гораздо лучше.

II

В последние годы двенадцатого века и в начале тринадцатого произошел ряд политических катаклизмов, которые изменили политическую географию Средиземноморья в корне, хотя итальянские морские республики воспользовались этими изменениями, чтобы все надежнее удерживать контроль над морскими путями в Средиземном море. В 1169 году король Иерусалима Амаури допустил серьезный просчет, вступив в союз с Мануилом Комнином с целью нападения на Фатимидский Египет. Мануил должен был предоставить огромный византийский флот, что говорит о том, что при наличии силы воли византийцы все еще могли собрать большой флот. Амаурий должен был созвать франкскую армию, и вместе они должны были атаковать дельту Нила и Каир. В итоге франкская армия дошла до Каира, но ее попытки установить там марионеточное правительство привели к народным волнениям. Фатимиды были свергнуты, и Египет стал не покорным союзником, а центром противостояния Латинскому королевству.24 Вскоре новый айюбидский султан Саладин, мусульманин-суннит курдского происхождения, увидел в борьбе за третий святейший город ислама дело, способное объединить мусульман Ближнего Востока против франков.25 Угроза франкскому Иерусалиму была тем более велика, что Саладин объединил власть над мусульманской Сирией с контролем над Египтом, что вывело из равновесия традиционную франкскую стратегию игры правителей Сирии против Фатимидов. Его крупное поражение плохо управляемой франкской армии при Рогах Хаттина, близ Тивериады, в 1187 году привело к захвату Иерусалима и побережья Палестины, включая крупный порт Акко; только Тир устоял.

Западная реакция была решительной, но не достигла своих целей. Третий крестовый поход, начатый в 1189 году, в значительной степени опирался на морскую мощь: марсельские корабли помогли переправить армию Ричарда I, короля Англии и герцога Нормандии, в Левант через Сицилию, где его вмешательство (в основном связанное с подлыми попытками вернуть приданое своей жены, которая была замужем за покойным королем Вильгельмом II) вызвало беспорядки и столкновения между греками и латинянами в Мессине. Ричарду удалось захватить Кипр, находившийся в руках мятежного члена династии Комнинов, и в конце концов Акко был возвращен вместе с участком земли вдоль побережья нынешних Израиля и Ливана, но не Иерусалим. Улицы Акко, как никогда, кишели итальянскими моряками и купцами: отчаянная нужда в военно-морской поддержке побудила франкских правителей осыпать иностранных купцов торговыми привилегиями в Акко и Тире - купцам из Марселя, Монпелье и Барселоны был предоставлен "Зеленый дворец", здание в Тире, в качестве базы, а также освобождение от таможенных пошлин.26

Акко стал городом, разделенным между множеством хозяев, которые настойчиво отстаивали свои права: рядом с гаванью находились самоуправляемые кварталы венецианцев и пизанцев, а за этими анклавами притаилась значительная генуэзская часть. К середине XIII века в венецианском квартале, обнесенном стенами, находились церкви, посвященные Святому Марку и Святому Димитрию, дворец для правителя, или байи, общины, цистерна, фондюк с шестнадцатью лавками на первом этаже, кладовые на трех уровнях и жилые помещения для священника церкви Святого Марка. Итальянские кварталы были очень тесными - генуэзцы, возможно, имели около шестидесяти домов.27 Между различными общинами вспыхивали вооруженные конфликты: война Святого Сабаса (1256-61 гг.) началась со ссоры из-за границ между генуэзским и венецианским районами, которая вышла из-под контроля и привела к эвакуации генуэзцами Акко. Они перенесли свою штаб-квартиру в Тир, в то время как венецианцы, ранее доминировавшие в Тире, еще прочнее закрепились в Акко. Соперничающие республики стали настолько одержимы друг другом, что, казалось, не замечали постоянной угрозы со стороны мусульманских врагов королевства, хотя в этом они были не хуже ссорящейся франкской знати Латинского Востока. Военные ордена Храма и Госпиталя (или Святого Иоанна) также владели большими кварталами в Акко, и они тоже настаивали на своей политической автономии.28 С учетом земель патриарха Иерусалимского и других владык, франкскому королю досталось не так уж много Акко, но зато у него был бурный доход от торговых налогов - даже освобожденным от налогов купцам приходилось вести дела с купцами из внутренних районов, которые платили полную ставку налога, включая стандартный налог по довольно странной ставке в 11 процентов. Средневековые средиземноморские правители прекрасно понимали, что снижение налогов стимулирует торговлю и приносит им больше, а не меньше доходов.29

Саладин, как и его франкские соперники, был не прочь поощрить итальянских гостей. Они были слишком ценны как источник дохода - и, когда никто не смотрел, как источник вооружения.30 Египет покупал все больше и больше европейских товаров, особенно тонкие ткани из Ломбардии и Фландрии. Спрос был вызван не только желанием одеваться в роскошные и (для египтянина) экзотические одежды, часто сшитые из тончайшей и мягкой английской шерсти и окрашенные дорогим восточным индиго или испанской граной, красным красителем, похожим на кохинеол. Промышленность Ближнего Востока находилась в упадке. Почему это произошло, неясно: исламское Средиземноморье все еще было сильно урбанизировано, и несколько городов, таких как Каир, Дамаск и Александрия, были огромными. Однако ясно то, что итальянцы воспользовались этим преимуществом.

Пиза служила порталом для других тосканских торговцев, которые могли жить в пизанских кварталах за границей, если подчинялись пизанским судьям и платили налоги, обязательные для пизанских жителей; тогда они считались пизанцами и могли пользоваться всеми льготами, которые местный правитель предоставлял самой Пизе. Одним из городов, имевших все возможности для продажи своей продукции на Востоке, был многобашенный город Сан-Джиминьяно в тосканской глубинке, который был крупнейшим центром производства шафрана на Западе. Шафран, получаемый из хрупких тычинок одного из видов крокуса, был редким примером специи, которую на Западе можно было производить более высокого качества, чем в восточных землях. Он использовался как краситель, приправа и лекарство, а его производство было очень трудоемким, в результате чего он стоил очень дорого.31 Люди из Сан-Джиминьяно доставляли этот продукт в Акко, а затем переходили на мусульманскую территорию, доходя до Алеппо. Торговая революция, начатая Генуей, Пизой и Венецией, начала охватывать и жителей других городов, расположенных вдали от средиземноморского побережья. Флоренция также была очень успешна: ее купцы торговали прекрасными французскими и фламандскими тканями, которые дорабатывались в ее мастерских, а позже они начали производить собственные превосходные подражания этим тканям. Флорентийские предприниматели начали накапливать большое количество золота от своей торговли в Тунисе, Акко и других местах, причем не только от продажи тканей, но и от обмена золота на серебро, более подходящее для платежей средней стоимости, но очень дефицитное на исламском Западе. В 1252 году генуэзцы и флорентийцы накопили достаточно большие запасы золота, чтобы начать чеканку собственных золотых монет, впервые выпущенных в Западной Европе (кроме Сицилии, южной Италии и части Испании) со времен Карла Великого.32 К 1300 году флорин Флоренции можно было встретить во всех уголках Средиземноморья, что свидетельствовало о главенстве итальянцев и все большей интеграции Великого моря в единую торговую зону.

III

Еще более драматичным, чем падение Фатимидов, был крах Сицилийского королевства. В то время как Саладину удалось сохранить старую систему управления, включая осуществление прибыльных монополий, Сицилия и южная Италия в 1190-х годах стали жертвой алчных баронов, что привело к огромной нестабильности в центральном Средиземноморье. Перед лицом ожесточенного сопротивления большинства сицилийских баронов германский император Генрих VI Гогенштауфен вторгся в королевство, на которое он претендовал по праву своей жены (посмертной дочери Рожера II), при оппортунистической поддержке флотов из Пизы и Генуи.33 Он смог наслаждаться своим завоеванием только три года, с 1194 по 1197 год, все это время планируя крестовый поход и войну за завоевание Константинополя. Затем его вдова Констанция попыталась в оставшийся ей год жизни вернуть Сицилию к прежнему равновесию, но распад уже начался: мусульмане восстали на западе Сицилии и будут восставать еще четверть века. После ее смерти ее маленький сын Фредерик стал игрушкой соперничающих группировок в Палермо, а бароны и епископы на юге материковой Италии воспользовались возможностью захватить земли короны без серьезного сопротивления.

Контроль над сицилийскими водами перешел в руки североитальянских пиратов. Генуэзцы и пизанцы решили воплотить в жизнь некоторые из щедрых обещаний императора Генриха, когда он заманивал их в союз. Генуэзцам было обещано владение Сиракузами, и в 1204 году генуэзский пират Аламанно да Коста стал там "графом Сиракуз". Пизанское судоходство подвергалось постоянным набегам генуэзских пиратов в сицилийских водах, которые действовали с одобрения генуэзской коммуны.34 Тем временем генуэзский друг Аламанно Энрико Пескаторе ("рыбак") назначил себя графом Мальты. Генрих, граф Мальты, был одним из самых опасных каперов в открытом море, с собственной флотилией и широкими амбициями - в 1205 году он отправил две галеры и 300 генуэзских и мальтийских моряков в греческие воды, где они захватили два венецианских судна, направлявшихся в Константинополь с деньгами, оружием и 200 тюками европейских тканей. Устроив один международный инцидент, они проникли в Триполи в Ливане, где осаждали город, пока его христианский граф не пошел на соглашение, пообещав генуэзцам торговые права в обмен на помощь против сирийских мусульман.35 Достижения Генриха были воспеты в стихах великим трубадуром Пейре Видалем, который служил в его свите:

Он великодушен, бесстрашен и рыцарственен, звезда генуэзцев, заставляет трепетать всех своих врагов на суше и на море... А мой дорогой сын граф Генрих уничтожил всех своих врагов и является таким надежным убежищем для своих друзей, что любой желающий может прийти или уйти без сомнений и страха".36

Даже преследуя личные амбиции, генуэзские пираты старались принести пользу своему городу-матери, который вряд ли отказался бы от них, если бы считал, что они действуют в интересах республики.

Следующая авантюра Генриха, попытка завоевать Крит, последовала за крахом еще одной великой державы в Средиземноморье. После смерти Мануила I Комнина в 1180 году споры о престолонаследии поглотили политические силы византийской аристократии; эти силы были еще больше истощены великой турецкой военной победой при Мириокефалоне в Малой Азии четырьмя годами ранее, из которой Мануилу посчастливилось выбраться живым.37 Итальянские пираты обзавелись базами в Эгейском море; Корфу перешел в руки генуэзского пирата, который теперь мог свободно совершать набеги на венецианские суда, проходящие через Адриатический выход.38 Пизанцы и генуэзцы стремились отомстить грекам за резню их граждан в Константинополе в 1182 году, о которой говорилось ранее в этой главе.39 Одно из самых страшных злодеяний совершил генуэзский пират Гульельмо Грассо, который был в союзе с пизанским пиратом по имени Фортис. После безнаказанного набега на Родос в 1187 году они напали на венецианский корабль, отправленный Саладином к Исааку Ангелосу, византийскому императору; помимо послов Саладина, он вез диких зверей, прекрасные породы дерева, драгоценные металлы и, в качестве особого подарка от султана, кусок "истинного креста". Пираты убили всех на борту, кроме нескольких пизанских и генуэзских купцов, и Фортис завладел реликвией, которую он перевез через Средиземное море в скалистый город Бонифачо на юге Корсики, принадлежавший в то время его соотечественникам-пизанцам. Генуэзцы были убеждены, что у них больше прав на истинный крест, и совершили набег на Бонифачо, захватив и реликвию, и город, который они впоследствии удерживали и использовали в качестве базы для своих торговых операций на севере Сардинии.40 Сожаления Запада по поводу нападения на посланников Саладина были невелики, поскольку их путешествие рассматривалось как доказательство того, что византийцы и Айюбиды были в союзе против Иерусалимского королевства.

Кризис охватил Византию на всех фронтах. На юго-востоке Европы власть Византии оспаривали военачальники в Болгарии и Сербии. Члены семьи Комнинов, потерявшие контроль над императорской короной, создали собственные государства в Трапезунде на Черном море и на Кипре. Византия была раздроблена еще до того, как была завоевана. Когда в 1202 году планировался новый крестовый поход на восток, предполагалось, что его целью станет экономическая база Саладина - Александрия. Если бы Александрию удалось захватить, ее можно было бы обменять на потерянные города Иерусалимского королевства или использовать в качестве передовой позиции, с которой можно было бы уничтожить власть Айюбидов. История Четвертого крестового похода рассказывалась много раз: как крестоносцы наняли корабли в Венеции; как они не смогли заплатить требуемую плату, как венецианцы убедили их помочь захватить Зару (Задар) на далматинском побережье в качестве частичной оплаты; как крестоносцы затем согласились отправиться в Константинополь в надежде посадить на императорский трон своего ставленника Алексия Ангелоса; как отношения между крестоносцами, в частности венецианцами, и греками испортились в 1203 году, поскольку среди греков усилилась враждебность к Алексию; как Алексий IV был свергнут, а крестоносцы ответили штурмом Константинополя; и как в апреле 1204 года были взломаны великие стены города, и ранее неприступный город был взят, а затем разграблен в считанные дни.41 Венецианцы наполнили сокровищницу церкви Святого Марка чашами с драгоценными камнями, хрустальными эверами, позолоченными и эмалированными обложками книг, мощами святых и другими великолепными предметами из императорского дворца и больших городских церквей. Многие из этих предметов до сих пор хранятся в соборе Святого Марка, в частности, бронзовые лошади в натуральную величину с константинопольского ипподрома. Город Святого Марка стал новым Константинополем, а также новой Александрией.42

Самыми очевидными бенефициарами падения Константинополя стали венецианцы, которые получили контроль над торговыми путями Византии и могли по своему усмотрению исключать своих соперников. Империя была разделена на части: Фессалоника и титул на Крите достались ведущему крестоносцу, северо-западному итальянскому аристократу Бонифацию Монферратскому, а константинопольская корона - Балдуину, графу Фландрскому. Греческие князья продолжали сопротивляться в Малой Азии, в Никае (Никее), и на западе Балкан, в Эпейросе. Императору Балдуину приходилось тратить большую часть своего времени на борьбу с болгарами, имея при этом ограниченные ресурсы. Греческие общинные государства упорно боролись за возвращение византийских земель, и обнищавшая Константинопольская латинская империя была окончательно уничтожена Михаилом Палайологом, правителем Никаи, который отвоевал Константинополь в 1261 году.43 Венеция же провозгласила себя "господином четверти и половины четверти империи Романии" (то есть Византийской империи). Венецианская доля увеличилась, по крайней мере теоретически, когда Бонифаций, на которого оказывалось такое же давление, как и на императора Болдуина, решил выручить 1000 серебряных марок, продав республике Крит. На самом деле он не контролировал остров, поэтому Венеция должна была завладеть им. Причины для такого желания у Венеции были: остров лежал на пути на Восток и был источником зерна, масла и вина, которые уже были известны венецианским купцам.

Прежде чем венецианцы успели принять меры, Генрих, граф Мальтийский, предпринял амбициозную морскую атаку на Крит, стремясь сделать себя королем острова, а генуэзцы, лишенные добычи Четвертого крестового похода, тайно поддержали его. В 1206 году он занял Кандию (Ираклион) и четырнадцать крепостей на острове. Он смело отправил посланника к папе Иннокентию III с просьбой сделать его королем Крита, но папа отказался. Генуя делала вид, что не участвует в великом предприятии Генриха, но с 1208 года начала проявлять непосредственный интерес, поставляя ему корабли, людей и продовольствие, а вскоре им были обещаны склады, печи, бани и церкви в городах острова. После медленного начала венецианцы ответили людьми и оружием; член великой семьи Тьеполо был назначен герцогом Крита - должность, которая часто служила ученичеством для должности дожа Венеции. Генуэзцам не хотелось долго воевать с Венецией, и они заключили договор в 1212 году, хотя еще шесть лет ушло на подавление пиратства генуэзских графов Мальты и Сиракуз.44 После этого Генрих беззаботно предложил свои услуги Фредерику, королю Сицилии и (с 1220 года) императору Священной Римской империи, став его адмиралом; браконьер превратился в егеря.

Не стоит недооценивать важность этого короткого конфликта. Он стал первым крупным столкновением между Генуей и Венецией, которые стали соперниками на путях в Акко, где, как мы уже видели, они жестоко враждовали в период с 1256 по 1261 год. Генуэзцы были глубоко возмущены венецианским контролем над торговлей бывшей Византийской империи, и неудивительно, что они предложили свою военно-морскую поддержку Михаилу Палайологу, когда тот отвоевал Константинополь в 1261 году, в обмен на большие милости. Но после 1212 года Крит перешел в руки венецианцев, и они оказались хозяевами греческого населения, которое не питало особой любви к республике (в 1363 году произошло большое восстание). С другой стороны, Венеция обезопасила свои пути снабжения в восточном Средиземноморье; постепенно греки и венецианцы научились сотрудничать, и на острове сформировалась смешанная культура, поскольку венецианки выходили замуж за коренных критян - даже границы между католиками и православными были размыты.45

IV

Несмотря на эти локальные взаимодействия на Крите, значение итальянских общин в культурном развитии Латинского Востока или всего Средиземноморья трудно измерить. Было обнаружено несколько иллюминированных рукописей из Иерусалимского королевства XIII века, доказывающих, что художники на Востоке заимствовали византийские образы так же, как и те, кто работал в Тоскане и Сицилии. Падение Константинополя в 1204 году привело к появлению на Западе новых византийских предметов, что усилило византийское влияние на итальянское искусство, а также создало возможность для венецианцев, заинтересованных в классических текстах, получать и изучать их.46 Исламские мотивы представляли декоративный интерес и появлялись в венецианских и южноитальянских зданиях, но любопытство к культуре, породившей их, было весьма ограниченным. Интерес к восточным культурам был в основном практическим. В Константинополе двенадцатого века были один или два пизанских переводчика, чьи попытки перевести произведения греческой философии выходили за рамки их основной задачи - перевода официальной корреспонденции с Запада на латынь и обратно. Иаков Пизан выступал в качестве переводчика императора Исаака Ангелоса в 1194 году.47 Пизанец Маймон, сын Вильгельма, чье имя говорит о смешанном происхождении, помогал вести переговоры с Альмохадами в Северной Африке; пизанские писцы переписывались с Альмохадами на арабском языке. Из Северной Африки пизанцы даже извлекли несколько полезных уроков бухгалтерского дела. Пизанский купец Леонардо Фибоначчи некоторое время жил в Буги и в начале XIII века написал знаменитый трактат об арабских цифрах.48 Однако врожденный консерватизм нотариусов приводил к тому, что вычисления все еще оставались утомительным занятием, выполняемым с помощью латинских цифр.

Средиземноморские торговые пути могли нести и совсем другие идеи, которые на десятилетия после 1209 года зажгли южную Францию. В XI веке византийские императоры активно подавляли богомильскую ересь, проповедовавшую дуалистический взгляд на вселенную, в которой добрый Бог духовных сфер сражался с Сатаной, контролировавшим мир плоти. Историки утверждают, что крестоносцы, проходившие через Константинополь во время Первого и Второго крестовых походов, или итальянские купцы из Пизы и других мест вступили в контакт с богомилами и экспортировали их верования в Европу, где они развились в ересь катаров в Лангедоке двенадцатого столетия.49 Итальянские катары, в целом более умеренные в своих взглядах, похоже, попали под влияние еретиков на Балканах, которые принесли свои идеи через Адриатику, через Дубровник и его соседей. Однако сложность аргумента о том, что эти идеи попали в Западную Европу по главным морским торговым путям, заключается в том, что они не прижились в портовых городах: Монпелье был важным центром средиземноморской торговли, но в целом считался чистым от ереси, и там очень трудно найти генуэзских катаров. Генуэзцы и венецианцы - маловероятные катары. Генуэзцы были слишком заняты зарабатыванием денег и погружением в мир плоти - Genuensis, ergo mercator, как говорится, "генуэзец, значит, купец".

Купцы, наемники и миссионеры, 1220-1300 гг.

I

Распад империй в центральном и восточном Средиземноморье сопровождался на крайнем западе распадом власти Альмохадов. Халифы утратили энтузиазм к экстремистским доктринам альмохадизма и были обвинены в предательстве принципов своего движения. После военного поражения от христианских королей Испании при Лас Навас де Толоса в 1212 году халиф, как говорят, был задушен одним из своих рабов. Территории Альмохадов в Испании и Тунисе перешли в руки нового поколения местных королей, которые лишь на словах поддерживали Альмохадизм. Хафсидские правители, получившие контроль над Тунисом, провозгласили себя преемниками Альмохадского халифата, хотя скорее для того, чтобы утвердить свою легитимность, чем из глубокой приверженности альмохадским верованиям. В середине XIII века берберы Мариниды после долгой борьбы сломили власть Альмохадов в Марокко. В то же время династия Насридов утвердилась в Гранаде, где просуществовала до 1492 года; она строго придерживалась суннитского ислама, а не альмохадизма. В тринадцатом веке также произошли значительные изменения в христианском западном Средиземноморье: Соперничество Пизы с Генуей за владение водами вокруг Корсики и Сардинии увенчалось поражением пизанцев в битве при Мелории и потерей богатой железом Эльбы в 1284 году.1 Хотя пизанцы еще не потеряли контроль над большими территориями Сардинии, которыми они управляли, и даже вернули себе Эльбу, появился новый соперник Пизы и Генуи - не морская республика, а группа городов во главе с Барселоной, поддерживаемая растущей властью короля Арагона и графа Каталонии Якова I "Завоевателя".

Средиземноморское призвание королей Арагона не было очевидным до тринадцатого века. Властители небольшого горного королевства, которое только в 1118 году свергло мусульманский эмират Сарагосса, они тратили большую часть своей энергии на попытки вмешательства в дела христианских Кастилии и Наварры. Но в 1134 году король Арагона Альфонсо "Боец" умер, не сумев произвести на свет наследника; его брат, монах, был вынужден покинуть свой монастырь, чтобы размножаться. Родилась дочь, которая в итоге вышла замуж за графа Барселоны. В результате с середины XII века графство Барселона и королевство Арагон оставались объединенными, но союз был личным, воплощенным в правителе, который оставался графом (условно под властью короля Франции) в Каталонии и королем только в горном Арагоне. Кроме того, граф Барселоны был отвлечен региональными конфликтами внутри Каталонии, где он в лучшем случае был первым среди равных. Однако горизонт графа простирался дальше Каталонии, поскольку у него было несколько союзников и вассалов за Пиренеями в Лангедоке и Руссильоне. В 1209 году участие графа Арагонско-Каталонского (как его часто называли) в делах южной Франции втянуло его в великий крестовый поход, проповедуемый папством против еретиков-катаров, - Альбигойский крестовый поход. Хотя некоторые из его южнофранцузских вассалов были обвинены в защите еретиков или даже сами были еретиками, граф-король Петр II поставил свои обязательства как владыка на первое место и пришел им на помощь против северной французской армии вторжения под предводительством Симона де Монфора. Петр был убит в битве при Мурете под Тулузой в 1213 году, оставив в Монпелье юного наследника Джеймса; эти события еще больше дестабилизировали Каталонию.2

Во времена Бенджамина Тудельского Барселона все еще оставалась "маленьким и красивым городом", хотя он утверждает, что в 1160 году ее посещали купцы из Италии и со всего Средиземноморья.3 Однако это была низшая точка в судьбе города, поскольку если и был какой-то испанский город на берегу Средиземного моря, который в XI веке казался на грани расцвета, то это была христианская Барселона.4 При ее энергичных и воинственных графах, которым нравилось угрожать и совершать набеги на мусульманские королевства, разбросанные по югу Испании, поступала огромная дань, которая накачивала экономику золотом и побуждала процветающих бизнесменов вроде Рикарта Гильема вкладывать деньги в виноградники, сады и другую недвижимость на западной окраине Барселоны (недалеко от современной улицы Рамбла). Рикарт, сын кастеляна, был восходящей звездой Барселоны: в 1090 году он сражался с беспокойным наемником Эль Сидом и ездил в мусульманскую Сарагосу, чтобы обменять серебро на золото. Но первый расцвет Барселоны был недолгим, за ним последовала долгая зима; выплаты дани прекратились в конце XI века после того, как Альморавиды утвердились на юге Испании.5 Затем, с возвышением Генуи и Пизы, Барселона отошла на второй план, поскольку находилась в стороне от маршрутов, по которым итальянские корабли направлялись в такие желанные гавани, как Сеута и Буги: они предпочитали спускаться мимо Майорки и Ибицы и примыкать к иберийскому побережью в Дении, на его отроге немного южнее Валенсии. Барселона не имела прекрасного порта, ведь то, что сегодня кажется превосходной гаванью, - это современная гавань. Каталонцам все еще приходилось полагаться на генуэзский флот, когда его армия напала на Тортосу в 1148 году. Однако каталонцы начали строить собственные небольшие флоты, создав верфь у ворот Регомир в Барселоне, южного портала города, где дорога, идущая вниз от собора, упиралась в пляж (сейчас это место находится в черте города, в южной части "Готического квартала").6 Барселона была также столичным городом, в северо-восточном квартале которого возвышался дворец графа-короля. Хотя в Барселоне была создана хорошо регулируемая система управления, она никогда не была свободной республикой, и отцам города не хватало свободы маневра, которой обладали пизанцы и генуэзцы.7 Но в этом и заключалась одна из причин успеха Барселоны. В XIII веке интересы патрициев и графа-короля все больше сближались. Все они начали понимать выгоду от заморской торговли и морских кампаний по всему Средиземноморью.

II

Во время долгого отсутствия Якова I в городе Монпелье, где жила его мать, крупные каталонские лорды перессорились между собой. Однако королевские права не были фатально подорваны, поскольку среди сторонников Якова были такие гранды, как граф Руссильонский, который считал, что защита королевской власти укрепит его собственное положение. К 1220-м годам молодой король стремился утвердиться в роли героя-крестоносца. Он возродил давние планы по завоеванию мусульманской Майорки, которую в 1114 году ненадолго захватил его предок Рамон Беренгер III благодаря пизанскому флоту. Однако в этот раз он предложил атаковать Майорку с помощью флота, состоящего из кораблей его собственных подданных. Генуэзцы и пизанцы прочно обосновались на Майорке, где у них были торговые станции, поэтому они не испытывали симпатии к амбициям Якова.8 Король начал с того, что посоветовался со своими подданными на большом банкете в Таррагоне, предложенном ему видным судовладельцем Пере Мартеллом, который оценил это предприятие как справедливое и выгодное:

Поэтому мы считаем правильным, чтобы вы завоевали этот остров по двум причинам: первая - чтобы вы и мы тем самым увеличили свое могущество; вторая - чтобы те, кто услышит о завоевании, сочли чудом, что вы можете захватить землю и царство в море, где Богу было угодно поместить его.9

С этого момента стало ясно, что интересы короля и купцов совпадают.

Помимо каталонских кораблей, Джеймс мог воспользоваться ресурсами Марселя, поскольку графы Прованса были членами кадетской ветви дома Барселоны. В мае 1229 года он собрал 150 крупных кораблей и множество мелких. Джеймс утверждал, что "все море казалось белым от парусов, так велик был флот".10 После трудного перехода через Прованс, он отправился в путь.10 После трудного перехода каталонцы и их союзники высадились на берег и к концу года захватили столицу, Мадину Майурку (известную каталонцам как Сьютат-де-Майорка, современная Пальма). Каталонские города, а также Марсель и Монпелье были вознаграждены за свою помощь пожалованием городских владений и земель за пределами городских стен. Зная о чувствительности генуэзцев и пизанцев, король даровал торговые привилегии итальянским купцам на Майорке, хотя они и выступали против его великого предприятия. Эти акты заложили основу для коммерческого расширения Сьютат-де-Майорки. Однако, чтобы усмирить остальную часть острова, потребовалось еще много месяцев. В 1231 году Джеймс напугал Минорку, заставив ее сдаться: он собрал свои войска на востоке Майорки, в пределах видимости от Минорки, и в сумерках каждому солдату дал по два факела, чтобы мусульмане Минорки, увидев вдали сигнальные огни, убедились, что массивная армия готова обрушиться на них, и послали сигнал о покорности. Они платили ежегодную дань в обмен на гарантию права управлять собой и исповедовать ислам.11 Ибица была захвачена в 1235 году частной экспедицией, санкционированной королем, но организованной архиепископом Таррагоны.

Как следует из завоевания Ибицы, Джеймс не проявлял прямого интереса к делам этих островов. Он с радостью передал управление Майоркой в руки иберийского принца, Педру Португальского, в обмен на стратегически ценные территории в Пиренеях, на которые Педру имел право претендовать. Джеймс по-прежнему больше смотрел на сушу, чем на море. Однако результатом его майоркинской кампании стало то, что Балеарские острова внезапно стали передовой позицией для христианского флота, и Яков отпраздновал свою победу, записав свои деяния в автобиографии - первом подобном произведении, дошедшем до нас от руки средневекового короля. Она была написана на каталанском языке, который купцы и завоеватели теперь переносили через море и вниз по побережью Испании на Майорку, а затем, когда Яков завоевал Валенсию в 1238 году, в еще одно новое христианское владение. В конце жизни, имея двух оставшихся в живых сыновей, он счел правильным наградить старшего, Петра, Арагоном, Каталонией и Валенсией, но создал расширенное королевство Майорка для своего младшего сына, Якова. В это новое королевство, просуществовавшее с 1276 по 1343 год, вошли ценные земли, принадлежавшие Якову на французской стороне Пиренеев: Руссильон, Сердань и Монпелье, важный центр торговли, связывавший Средиземноморье с северной Францией. Намеренно или нет, он создал королевство, которое будет жить за счет моря.

Одна из проблем его завоеваний заключалась в том, что делать с мусульманским населением. Джеймс рассматривал мусульман как экономический актив. На Майорке многие оставались на земле, подчиняясь христианским владыкам. Мусульманская община постепенно исчезала: одни эмигрировали, другие переходили в другую веру. Но земля при этом не пустовала: Христиане мигрировали через море, будь то из Каталонии или Прованса, и характер населения острова быстро менялся, так что к 1300 году мусульмане были осажденным меньшинством.12 В Валенсии, напротив, король пытался представить себя христианским королем мусульманского королевства: хотя ядро города Валенсии было заселено мусульманами, в его пригороде процветали мусульмане, а во всем старом мусульманском королевстве Валенсии мусульманским общинам было гарантировано право исповедовать свои законы и религию и даже (как это произошло и на Менорке) запрещать христианам и евреям селиться в их небольших городах и деревнях. Это были важные центры производства, часто специализировавшиеся на тех культурах и ремеслах, которые арабы привезли на запад в начале исламских завоеваний: керамика, зерно (в том числе рис), сухофрукты и тонкие ткани - все это было доступно и приносило королю и знатным помещикам ценный доход за счет налогов на торговлю, сухопутную или через Средиземное море.13 В договорах о капитуляции, которые предлагались мусульманам, иногда почти не указывалось, что они потерпели поражение; они читались почти как договоры между равными.14 Но это казалось хорошим способом обеспечить стабильность, по крайней мере, до тех пор, пока валенсийские мусульмане не восстали, и в 1260-х годах были выдвинуты более жесткие условия. Королевская терпимость была реальной, но условной и хрупкой.

Джеймс видел в евреях особый потенциал, хотя большая еврейская община Барселоны не проявляла особого интереса к морской торговле (или, вопреки легкомысленным стереотипам, к денежному кредитованию).15 Он пригласил евреев из Каталонии, Прованса и Северной Африки поселиться на Майорке. Он положил глаз на одного еврея из Сиджилмасы, города на северной окраине Сахары, куда прибывали многие караваны, привозившие золото из излучины Нигера. Это был Соломон бен Аммар, который около 1240 года активно занимался торговлей и финансами и приобрел недвижимость в Сьютат-де-Майорке. Такой человек мог с легкостью проникать на рынки Северной Африки, превращая Майорку в мост между Каталонией и исламским Средиземноморьем. Как и многие евреи в самой Испании, он владел арабским языком. Поэтому не случайно в следующем веке евреи и новообращенные иудеи, проживавшие на Майорке, открыли картографические студии, которые использовали точные географические знания из мусульманских и христианских источников и создали знаменитые портоланские карты, которые до сих пор поражают своей точностью, прослеживая береговые линии Средиземного и дальних морей.16

В Испании встреча между тремя авраамическими религиями принимала различные обличья. В Толедо, в глубине Кастилии, король Альфонсо X спонсировал переводы арабских текстов (включая греческие произведения, переведенные на арабский), используя еврейских посредников. На берегах Средиземного моря такая деятельность была более ограниченной. На первом месте в голове Якова I Арагонского стояли практические вопросы: как сохранить контроль над потенциально беспокойным мусульманским населением Валенсии и других земель, которыми он правил; и религиозные: предложить ли и как предложить своим еврейским и мусульманским подданным возможность принять христианство. Поскольку он получал огромные доходы от специальных налогов, взимаемых с этих общин, перед ним стояла та же дилемма, что и перед ранними мусульманскими завоевателями южного побережья Средиземного моря: слишком большое количество обращений в христианство могло подорвать его налоговую базу. Поэтому, когда он настаивал на том, что его еврейские подданные должны посещать синагогу и слушать проповеди, произносимые монахами-миссионерами, он втайне радовался, что они предпочитали платить ему специальный налог, чтобы быть освобожденными от этого требования. Тем не менее, он публично демонстрировал, что поддерживает монахов. Рамон де Пеньяфорт, генерал ордена доминиканцев, уделял первостепенное внимание миссиям среди каталонских евреев и мусульман Северной Африки. Одним из его достижений стало создание языковых школ, где миссионеры могли изучать арабский и иврит по самым высоким стандартам, а также Талмуд и хадисы, чтобы спорить с раввинами и имамами на условиях их противников.17 В 1263 году король Яков выступил в качестве хозяина публичного диспута в Барселоне, где выдающийся раввин Нахманидес из Жироны и Павел Христиан, обращенный из иудаизма, яростно спорили о том, пришел ли Мессия; каждая из сторон заявляла о своей победе, но Нахманидес знал, что теперь он - меченый и должен будет покинуть Каталонию. Бежав в Акко, он потерял на пляже кольцо с печатью. Теперь оно найдено и выставлено в Музее Израиля в Иерусалиме.18

О качестве повседневных встреч между людьми разных вероисповеданий можно узнать из отчета о втором, более скромном диспуте между евреем и известным генуэзским купцом Ингето Контардо, который состоялся в генуэзском складе на Майорке в 1286 году. Местный раввин часто приходил в генуэзскую лоджию, чтобы поспорить со своим знакомым генуэзцем. Контардо относился к раввину не как к врагу, а как к другу, нуждающемуся в просвещении и спасении. Он сказал, что если найдет еврея, замерзающего на холоде, то с радостью снимет с него деревянный крест, разобьет его на части и сожжет, чтобы согреться.19 Еврей дразнил Контардо вопросом: почему, если пришел Мессия, мир находится в состоянии войны и почему вы, генуэзцы, так ожесточенно сражаетесь с пизанцами? Эти годы ожесточенного конфликта также дают возможность попытаться понять карьеру харизматичного каббалиста, который путешествовал туда-сюда по Средиземноморью и кое-что знал о христианском и мусульманском мистицизме: Авраама бен Самуэля Абулафии, родившегося в Сарагоссе в ивритском году 5000 (1239-40).20 Абулафия был озабочен наступлением Конца дней - тема Мессии, который объявит себя в присутствии Папы, упоминалась в Барселонском диспуте 1263 года.21 Он исколесил Средиземное море из конца в конец. Отправившись из южной Италии, он попытался проникнуть за Акко в 1260 году, но его путь через Святую землю к легендарной реке Самбатион, где обитали двенадцать потерянных колен Израиля, преградили стычки между франками, мусульманами и монголами. Абулафия вернулся в Барселону, но в 1270-х годах снова отправился в путь, преподавая свои доктрины в Патрасе и Фивах в Греции, вызывая гнев евреев Трани на юге Италии и направляясь к папскому двору, где он планировал раскрыть свою мессианскую миссию, и все это время писал провидческие книги. В своих трудах он разработал особую, экстатическую каббалистическую систему, характеризующуюся верой в то, что буквы еврейского алфавита могут быть использованы в сложных комбинациях, чтобы обеспечить духовный путь к Богу. Он был убежден, что сможет показать, как душа, погруженная в созерцание Бога, покинет свое материальное присутствие и станет свидетелем неизреченной славы Бога. К счастью для него, папа умер за несколько дней до предполагаемой аудиенции, и (после месяца в тюрьме, где ему удалось лишь озадачить своих францисканских похитителей) он отправился обратно в южную Италию и Сицилию, окруженный своими преданными последователями; его последнее появление было на острове Комино, между Мальтой и Гозо, в 1291 году - жестокое время для жизни в этих водах.

Карьера Абулафии иллюстрирует, как радикальные религиозные идеи распространялись путем путешествий по Средиземноморью, иногда самим новатором, иногда его последователями. Его карьера также показывает, как в среде мистиков идеи о том, как приблизиться к Богу, распространялись и обменивались между приверженцами всех явленных религий. Один из плодовитых каталонских авторов и миссионеров, Рамон Ллулл (1232-1316), попытался объединить общие верования иудеев, христиан и мусульман, свои собственные мистические теории и тринитарную теологию и создал систему или "Искусство", которое он пронес через все Средиземноморье в путешествиях, столь же амбициозных, как и у Авраама Абулафии. Ллулл происходил из майоркской ветви респектабельной барселонской семьи; в новом обществе Майорки он преуспевал как королевский придворный, но, по его словам, вел жизнь, полную греха и разврата; мистический опыт на горе Ранда на Майорке в 1274 году убедил его, что он должен обратить свои таланты на обращение неверующих.22 Он попытался выучить арабский и иврит и основал языковую школу для миссионеров в Мирамаре в горах Майорки. Он написал сотни книг и несколько раз посетил Северную Африку (только для того, чтобы быть изгнанным за обличение Пророка), но нет никаких доказательств того, что он когда-либо обратил кого-либо в веру. Возможно, его "Искусство" было слишком сложным для всех, кроме небольшой группы последователей. Один из способов объяснить это "Искусство" - рассматривать его как попытку классифицировать все существующее и понять взаимосвязь между каждой из категорий. Так, он определил девять "абсолютов" (хотя их число варьировалось в его работах), включая Добро, Величие, Силу и Мудрость, и девять "родственников", таких как Начало, Середина и Конец. Обилие кодов, диаграмм и символов делает некоторые из его книг непроходимыми на первый взгляд, хотя он также писал новеллы на тему обращения, рассчитанные на более популярную аудиторию.23

Ллулл был необычен среди христианских миссионеров тем, что настаивал на том, что евреи, христиане и мусульмане поклоняются одному и тому же Богу, и выступал против растущей тенденции видеть в противниках христианства приверженцев сатаны. В своей книге "Язычник и три мудреца" он предложил в целом справедливый и хорошо информированный рассказ о верованиях иудаизма, христианства и ислама и позволил иудейскому собеседнику изложить доказательства существования Бога. В его книге утверждалось, что "как у нас есть один Бог, один Творец, один Господь, так и у нас должна быть одна вера, одна религия, одна секта, один способ любить и почитать Бога, и мы должны любить и помогать друг другу".24 Он пытался претворить в жизнь то, что проповедовал. Он написал краткое руководство для купцов, посещающих Александрию и другие мусульманские земли, в котором описал, как они должны вступать в дискуссию с жителями об относительных достоинствах христианства и ислама. Но им было гораздо интереснее обсуждать цены на перец; кроме того, они знали, что любая критика ислама может привести к аресту, депортации или даже казни. Первая попытка Ллулла переправиться из Генуи в Африку в 1293 году провалилась, потому что даже он потерял мужество. Он уже погрузил на корабль свои книги и другие вещи, когда его парализовал страх, и он отказался плыть, оскандалив тех, на кого он производил впечатление своими изящными словами. Однако вскоре он все же отправился в Тунис и там объявил мусульманам, что готов перейти в их веру, если они убедят его в ее истинности - уловка, чтобы втянуть их в спор. Его словесные баталии привлекли внимание султана, и он был помещен на борт генуэзского корабля с суровым приказом никогда не возвращаться под страхом смерти. Подобные угрозы миссионерам часто заставляли их мечтать о мученической смерти.25 После распространения своего учения в Неаполе и на Кипре он вернулся в Северную Африку в 1307 году, на этот раз в Буги, и встал на рыночной площади, чтобы обличить ислам. Когда его арестовали, он сказал властям: "Истинный слуга Христа, познавший истину католической веры, не должен бояться физической смерти, когда он может обрести благодать духовной жизни для душ неверующих". Однако Рамон Ллулл очаровал генуэзских и каталонских купцов, которые обладали определенным влиянием при дворе и добились того, что его не казнили. Он вернулся в Тунис в 1314 году, в то время как султан вел свою традиционную игру: чтобы укрепить свои позиции против соперников, он искал поддержки у каталонцев и пустил слух, что заинтересован в обращении в христианство. Таким образом, Ллулл был, наконец, принят, но он был уже старым человеком и, вероятно, умер на борту корабля, возвращавшегося на Майорку весной 1316 года.26

Султан был больше заинтересован в наемниках, чем в миссионерах. Каталонские ополченцы помогали поддерживать правителей Магриба, но короли Арагона тоже ценили их присутствие: они давали гарантию, что султаны Северной Африки не окажутся втянутыми в ожесточенное соперничество, которое, как мы увидим, сотрясало христианские монархии западного Средиземноморья в конце XIII и начале XIV веков. Некоторые наемники, такие как Генрих, принц Кастилии, были авантюристами, которым не удалось завоевать земли в Европе.27 Они не были новым явлением. В конце XI века папа Григорий VII писал умиротворяющие письма североафриканским эмирам в надежде удовлетворить религиозные потребности христианских солдат в мусульманских армиях. В Испании христиане присоединялись к мусульманским армиям, а мусульмане - к христианским. Однако к 1300 году наемники стали частью более широкой стратегии, в результате которой районы Северной Африки превратились в виртуальные протектораты Арагона и Каталонии.

III

Еще одной сферой деятельности каталонцев было мореплавание. К концу XIII века каталонские корабли имели хорошую репутацию в плане безопасности и надежности; если купец искал, скажем, в Палермо корабль, на который можно было бы погрузить свои товары, он знал, что ему лучше выбрать каталонское судно, такое как значительный Sanctus Franciscus, принадлежавший Матеу Оливердару, который находился там в 1298 году.28 В то время как генуэзцы любили делить собственность на свои суда, каталонцы часто владели большим кораблем полностью. Они сдавали помещения в аренду тосканским торговцам пшеницей или рабами, а также искали богатых купцов, которые могли бы сдать в аренду все судно или его часть.29 Судовладельцы и купцы Барселоны и Майорки проникали туда, где уже давно господствовали итальянцы. В 1270-х годах вдова среднего класса Мария де Малья из Барселоны торговала с Константинополем и Эгейским морем, посылая своих сыновей за мастикой (которая ценилась как жевательная резинка); она экспортировала на Восток тонкие ткани, включая белье из Шалона на севере Франции. Большой специализацией семьи де Малла была торговля мехами, в том числе волчьими и лисьими.30 Каталонцы получили право создавать фондюки под управлением собственных консулов в Тунисе, Бужи и других североафриканских городах. Заморские консульства приносили большие доходы. Яков I был возмущен, когда в 1259 году обнаружил, что каталонский консул в Тунисе платит ему низкую арендную плату. Он тут же увеличил ее в три раза.31 Другим центром каталонского проникновения была Александрия; в 1290-х годах де Маллас искали там льняное семя и перец. В XIV веке король Арагона Яков II пытался убедить султана Египта предоставить ему защиту над некоторыми христианскими святынями в Палестине, и султан пообещал ему реликвии Страстей Христовых, если он пришлет "большие корабли с большим количеством товаров".32 Папство, при внешней поддержке короля Арагона, попыталось запретить оживленную торговлю каталонцев и итальянцев в Египте; те, кто торговал с врагом-мусульманином, должны были быть отлучены от церкви. Но король позаботился о том, чтобы под рукой были два каталонских аббата, которые могли отпустить купцов, торгующих с Египтом, при условии уплаты внушительного штрафа. Эти штрафы превратились в налог на торговлю и принесли неплохие доходы: в 1302 году штрафы за торговлю с Александрией составили почти половину всех доходов короля от Каталонии. Арагонские короли не только не подавляли торговлю, но и стали ее соучастниками.33

Естественно, каталонцы хотели бросить вызов итальянской монополии на торговлю пряностями на Востоке. Однако их реальная сила заключалась в сети, которую они создали в западном Средиземноморье. Каталонцы, пизанцы и генуэзцы толкались на улицах просторного иностранного квартала Туниса - концессионного района, полного фондюков, таверн и церквей. Доступ к портам Северной Африки означал доступ к золотоносным маршрутам через Сахару; в эти земли каталонцы привозили льняные и шерстяные ткани из Фландрии и северной Франции, а после 1300 года, когда их собственная текстильная промышленность расширилась, - тонкие ткани из Барселоны и Ллейды. Привозили они и соль, которой было много на каталонской Ибице, а также на юге Сардинии и западе Сицилии, но которая была в дефиците в пустынях на юге и иногда использовалась там в качестве самостоятельной валюты. Когда в Барселоне XIII века начался бум, они позаботились о том, чтобы обеспечить растущий город достаточными запасами продовольствия. Сицилия рано стала центром их торговли пшеницей, которую они перевозили на больших, круглых, громоздких кораблях, и они были настолько успешны, что уже в 1260-х годах начали поставлять сицилийскую пшеницу в другие части Средиземноморья: Тунис, который так и не смог оправиться от опустошения североафриканской сельской местности арабскими племенами в XI веке; Геную и Пизу, которые, как можно было ожидать, должны были сами позаботиться о своих поставках; города Прованса.34 Деловой контракт конца 1280-х годов просто требовал, чтобы корабль "Бонавентура", недавно пришедший в порт Палермо, отправился в Агридженто, где его должны были заполнить "таким большим количеством пшеницы, какое указанный корабль может взять и перевезти".

Каталонцы специализировались на другом важном грузе - рабах. Их называли по-разному: "черными", "оливковыми" или "белыми", и, как правило, это были мусульманские пленники из Северной Африки. Их выставляли на продажу на Майорке, в Палермо и Валенсии, а также отправляли выполнять домашнюю работу в домах каталонских и итальянских владельцев. В 1287 году король Арагона решил, что минорки виновны в предательстве, объявил договор о капитуляции от 1231 года недействительным и захватил остров, обратив в рабство все население, которое было рассеяно по всему Средиземноморью - на некоторое время на рынке рабов образовался перенасыщенный рынок.35 Более удачливые и обеспеченные рабы получали выкуп от единоверцев - мусульмане, иудеи и христиане откладывали средства на выкуп своих собратьев, а два религиозных ордена - тринитариев и мерседариев, широко представленных в Каталонии и Провансе, - специализировались на выкупе христиан, попавших в руки мусульман.36 Образ молодой женщины, вырванной сарацинскими налетчиками с берегов южной Франции, был одной из основных тем средневековой романтики, но каталонцы были вполне готовы ответить добром на добро; они проникали в торговые сети Средиземноморья как с помощью пиратства, так и честного бизнеса.

Тем временем майоркинские корабли поддерживали постоянный поток в Северную Африку и Испанию. Замечательная серия лицензий, выданных морякам, намеревающимся покинуть Майорку в 1284 году, показывает, что корабли отправлялись с острова почти каждый день в году, даже в глубине января, и не было никакого закрытого сезона, даже если бизнес был более оживленным в теплые месяцы. Некоторые из этих кораблей были небольшими судами, называемыми барками, с экипажем менее дюжины человек, способными быстро переправляться на материковую Испанию. Более типичными были более крупные leny, буквально "дерево"; leny хорошо подходили для более длительного плавания по открытой воде в сторону Северной Африки.37 Майоркинцы тоже были первопроходцами. В 1281 году два генуэзских корабля и одно майоркинское судно достигли порта Лондона, где майоркинское судно погрузило 267 мешков прекрасной английской шерсти, и майоркинцы продолжали вести регулярную торговлю с Англией вплоть до XIV века. Финикийцы никогда не испытывали особых трудностей при проходе через Гибралтарский пролив, направляясь в Тартессос, но средневековые корабли боролись с набегающим потоком из Атлантики, туманами и встречными ветрами между Гибралтаром и Сеутой. Они также сражались, в буквальном смысле, с правителями противоположных берегов - берберами Маринид в Марокко, насридами в Гранаде на юге Испании. Это были не гостеприимные воды, и открытие морского пути из Средиземноморья было в равной степени как дипломатическим, так и техническим триумфом. Сырую шерсть и фламандские ткани теперь можно было напрямую и относительно дешево доставлять с севера прямо в Средиземное море, направляясь в мастерские Флоренции, Барселоны и других городов, где шерсть обрабатывалась, а ткани дорабатывались. Квасцы, закрепитель, который легче всего было получить из Фокии на побережье Малой Азии, можно было переправить в суконные мастерские Брюгге, Гента и Ипра, избежав дорогостоящего и утомительного путешествия по дорогам и рекам через восточную Францию или Германию. Мореплавание по Средиземному морю и Атлантике стало постепенно связываться воедино, даже несмотря на постоянные кризисы, и каталонские военные флоты часто патрулировали проливы. К началу XIV века средиземноморские кораблестроители стали подражать широким, круглым формам северных когов, больших грузовых судов, которые бороздили Балтику и Северное море, - они даже приняли их название, кокка. Вдоль побережья Марокко каталонские и генуэзские корабли также находили рынки, полные зерна, которое они жаждали, а жители стремились приобрести итальянские и каталонские ткани; к 1340-м годам эти суда проникли вплоть до Канарских островов, которые майоркинцы пытались (и не смогли) завоевать.38

Предсказуемо, что майоркинские купцы, подчинявшиеся после 1276 года собственному королю, решили, что им нужны собственные консулы и фондюки. Это был один из многих источников напряженности между двумя братьями, Петром Арагонским и Яковом Майоркским, которые разделили королевства Якова I. Моряки и купцы не замедлили воспользоваться этими противоречиями. В 1299 году негодяй по имени Пере де Грау, владевший кораблем, был обвинен в краже ящика с инструментами у генуэзского плотника в западном сицилийском порту Трапани. Пере настаивал на том, что на самом деле плотник украл его баркас. Дело было передано каталонскому консулу, но Пере язвительно заявил: "Этот консул не имеет никакой юрисдикции над гражданами Майорки, только над теми, кто находится под властью короля Арагона".39 В то время как каталонцы расширяли свою торговую сеть по всему Средиземноморью, она грозила распасться на части.

IV

Эта раздробленность распространилась на все Средиземноморье. В середине XIII века резкие политические перемены вновь изменили баланс сил в регионе. Крестоносные экспедиции тщетно пытались защитить хрупкую, узкую прибрежную полосу, управляемую из Акко, которая называла себя Иерусалимским королевством. Чем меньше она становилась, тем сильнее в ней разгоралась борьба между баронскими группировками, поскольку монархия была очень слаба, а другие противоборствующие силы, включая итальянские коммуны и военные ордена Госпиталя и Храма, были очень сильны. Западные правители прекрасно понимали, какую опасность Египет представляет для королевства, и предприняли ряд крестовых походов на кораблях: Пятый крестовый поход ненадолго захватил Дамиетту в дельте Нила в 1219-21 годах; Людовик IX Французский также захватил Дамиетту во время катастрофического крестового похода в 1248 году; в обоих случаях крестоносцы надеялись обменять свои египетские завоевания на Иерусалим или даже удержать и Египет, и Святую землю, но это была тщетная мечта. Однако христианских королей все чаще отвлекали от крестовых походов раздоры, происходившие ближе к дому, например, битва за Сицилию, о которой пойдет речь далее в этой главе. Было много крестоносной риторики, были и небольшие морские экспедиции, но после 1248 года эпоха масштабных походов в Святую землю подошла к концу.40 Военные командиры рабского происхождения захватили власть во владениях Айюбидов, контролируя Египет и Сирию с 1250 по 1517 год; эти мамлюки увековечили коммерческие договоренности между итальянскими купцами и египетским правительством, но они также были полны решимости стереть с лица земли латинское королевство Иерусалим. Акко пал под ударами мамлюков в 1291 году во время ужасающей резни, хотя многие беженцы набились на последние отплывающие корабли и нашли убежище на Кипре. Акко исчез как центр международной торговли, а власть латинян на Востоке ограничилась Кипрским королевством.

Мы уже видели, что одним из наследий Четвертого крестового похода стал слабый франкский режим в Константинополе, который греки из Никаи восстановили с генуэзской помощью в 1261 году - наградой для Генуи стали выгодные торговые привилегии, включавшие доступ к зерну, рабам, воску и мехам Черного моря. Бурные перемены произошли и на Сицилии, где Фридрих II возродил и укрепил нормандскую систему правления; одним из его достижений стало восстановление сицилийского флота, который он отправил в поход против Джербы в Северной Африке в 1235 году.41 Когда папство выступило против его объединенного правления Германией, Сицилией и частью Северной Италии, Фредерик в 1241 году использовал свой флот с пользой, захватив целую делегацию кардиналов и епископов, которые на генуэзских кораблях направлялись в Рим для участия в папском соборе.42 По иронии судьбы, адмиралом Фредерика был другой генуэзец, Ансальдо де Мари, поскольку генуэзцы, как всегда, были разделены в вопросе о том, поддерживать или противостоять Фредерику. Хотя ожесточенные войны между Фредериком и папством не относятся к истории Средиземноморья, годы, последовавшие за его смертью в 1250 году, имели серьезные последствия для всего Средиземноморья. В 1266-8 годах наследники Фридриха на Сицилии и в Южной Италии потерпели поражение и были практически уничтожены папским поборником Карлом, графом Анжуйским и Прованским, братом короля-крестоносца Людовика IX.

Карл пытался создать средиземноморскую империю не только для себя, но и для своих анжуйских наследников. В центре ее он видел Сицилийское королевство и южную Италию, окруженные морским санитарным кордоном, обеспечивающим контроль над водами между Сицилией и Африкой, а также между южной Италией и Албанией и Сардинией. Еще в молодости он отнял у арагонцев Прованс, женившись на одной из наследниц графства; под его властью мятежные патриции Марселя были вынуждены признать его власть, а его порт стал его большим арсеналом.43 Он замышлял сделать так, чтобы его сын Филипп был избран королем Сардинии в 1269 году, несмотря на противодействие короля Якова I Арагонского.44 В 1277 году он выкупил у принцессы Марии Антиохийской титул на уменьшающееся королевство Иерусалим, хотя король Кипра обладал общепризнанными встречными претензиями. Карл считал себя крестоносцем против мусульман, будь то в Тунисе или на Востоке, но его главной заботой на Востоке была бывшая Византийская империя. Он претендовал на земли, приобретенные Гогенштауфенами в Албании, и захватил Диррахион; затем, с одобрения ряда албанских военачальников, он принял титул "короля Албании".45 После восстановления греков в Константинополе он мечтал вернуть франкскую династию на императорский трон, захваченный ею после Четвертого крестового похода, и добиться руки франкского императора для своей дочери. Он был убежден, что греческий император Михаил VIII Палайолог не был всерьез заинтересован в воссоединении греческой и латинской церквей под папским контролем. Для него единственным способом привести раскольников-греков под власть Рима была сила.

Карл планировал направить большой флот против Константинополя совместно с венецианцами; Диррахион станет базой, с которой он сможет проникнуть вглубь Византии по Виа Эгнатия. Старые планы сражений Роберта Гискара и Вильгельма Доброго были извлечены из ящика и вытерты. Половину своих весьма щедрых доходов Карл направил на строительство флота из пятидесяти или шестидесяти галер и, возможно, тридцати вспомогательных судов. Эти галеры были великолепными кораблями, большими, прочными и, как предполагалось, способными держаться на плаву в открытом море.46 Эксплуатация такого флота обошлась бы не менее чем в 32 000 унций золота, а возможно, и в 50 000 унций.47 Это была исключительная ошибка в оценке того, что его обложенные высокими налогами подданные смогут вынести. Скороварка взорвалась. В Палермо потомки латинских поселенцев, мигрировавших на остров с конца XI века, обратились против анжуйских солдат Карла во время великого восстания "Сицилийская вечерня" в марте 1282 года48 .48 Их клич был "Смерть французам!", но не менее важным объектом их враждебности была группа бюрократов из Амальфи и Неаполитанского залива, которые, будучи вытесненными из средиземноморской торговли генуэзцами и пизанцами, теперь поставили свои навыки в бухгалтерском деле на службу сначала Фридриху II, а затем Карлу I.49 Их энтузиазм в отношении тонкостей налоговой системы помог разозлить островную элиту. Повстанцы быстро завоевали остров в надежде создать на нем федерацию свободных республик. Получив отпор от великого союзника Карла - Папы Римского, к которому они наивно обратились за поддержкой, они обратились к мужу внучки Фридриха II, последнему оставшемуся в живых представителю династии Гогенштауфенов: королю Петру III Арагонскому, сыну Якова Завоевателя.

В августе 1282 года Петр и его флот оказались поблизости, ведя кампанию, которая, как утверждал Петр, была священной войной против североафриканского города Алколь. Вопрос о том, было ли это прикрытием, и действительно ли он замышлял захватить Сицилию, вызывает много споров. События в Палермо, начавшиеся с беспорядков после того, как французский солдат сделал сексуальное предложение молодой сицилийской домохозяйке, выглядят совершенно не скоординированными, даже хаотичными. Когда Петр прибыл в сентябре, он, вернее, его жена Констанция, заручился поддержкой большинства сицилийской элиты. В конце концов, он приехал, чтобы оправдать ее притязания на Сицилию, и захватил бы и южную Италию, если бы ее жители присоединились к восстанию и если бы у него были ресурсы для победы над хорошо финансируемыми армиями Карла Анжуйского (Карл пользовался кредитами флорентийских банкиров, чья поддержка гарантировала поставки апулийского зерна в растущий город Флоренцию).50 Анжуйцы убедили французского короля вторгнуться в Арагон в 1283 году (катастрофа для Франции); арагонцы поддерживали антипапские фракции в Италии, обеспечивая центр лояльности в междоусобной борьбе проанжуйских гвельфов и проарагонских гибеллинов в тосканских и ломбардских городах.51 В результате сложилась патовая ситуация: к 1285 году, когда умерли и Петр III, и Карл I, арагонский король владел Сицилией, а анжуйский - южной Италией, но оба называли себя "королем Сицилии". (Материковое королевство часто удобно называть "Неаполитанским королевством"). Несмотря на папские попытки посредничества в 1302 году и после, соперничество между Анжуйцами и Арагонцами продолжалось на протяжении всего XIV века, расходуя драгоценные финансовые ресурсы и время от времени вырываясь наружу.

Конфликт разгорелся как на море, так и на суше. Карл Анжуйский, вероятно, рассматривал меньший каталонский флот как ничтожного соперника. Это было ошибкой, особенно после того, как король Петр назначил Роже де Лауриа, дворянина из Калабрии, адмиралом флота. Это был один из величайших флотоводцев в истории Средиземноморья, новый Лисандр.52 В отличие от компактного, хорошо управляемого каталонского флота, флот Карла был впечатляюще оснащен, но ему не хватало слаженности; он представлял собой пеструю смесь южных итальянцев, пизанцев и провансальцев. В октябре 1282 года Роже де Лаурия разгромил флот Карла у побережья Калабрии, у Никотеры, захватив двадцать анжуйских и две пизанские галеры и вынудив Карла перейти к обороне на материковой части Южной Италии.53 Однако для того, чтобы вернуть Сицилию, Карлу необходимо было овладеть Сицилийскими проливами, отделяющими остров от Африки. Здесь ему снова помешал Роже де Лаурия, и ареной сражения стали воды вокруг Мальты, которые оспаривались между анжуйским гарнизоном и арагонскими силами вторжения. В июне 1283 года провансальский флот из восемнадцати галер прибыл в то место, которое должно было стать Большой гаванью Мальты, но там его преследовал флот Лаурии из двадцати одной галеры. Два флота сражались весь день, и к ночи анжуйцы были вынуждены сдать многие из своих кораблей и затопить несколько других. Не менее серьезными были и потери анжуйцев: около 3 500 анжуйских солдат были убиты, а арагонцы взяли несколько сотен пленных, в том числе дворян. Большинство жертв, вероятно, были из Марселя, который, возможно, потерял в битве почти пятую часть своего населения.54 Когда в 1283 году французы начали вторжение в Каталонию, каталонский флот также был наготове и захватил половину французского флота у берегов Розы. Роже утверждал: "Ни одна галера, ни один корабль, ни даже, я полагаю, ни одна рыба не выходит в море, если на ней нет оружия короля Арагона".55

Анжуйцы теперь не могли защищать берега южной Италии от постоянных набегов каталонцев, и их утрата господства над Тирренским морем была подтверждена в июне 1284 года, когда сын Карла I, Карл, принц Салерно, имел глупость повести анжуйский флот против кораблей Рожера де Лаурии у Неаполя. Многие неаполитанские моряки знали, что лучше не вступать в бой с каталонцами, и были вынуждены на острие меча вступить в бой. На этот раз катастрофа приняла другую форму. Неаполитанский флот не был уничтожен, но несколько провансальских галер были захвачены, и на борту одной из них находился Карл Салернский.56 Ему предстояло оставаться арагонским пленником до 1289 года, хотя его отец умер в 1285 году и (по крайней мере, в глазах анжуйцев) он стал королем Сицилии и графом Прованса. В последующие годы каталонский флот нагло расширял свои операции по всему Средиземноморью, совершая набеги на Кефалонию (неаполитанское владение), Киклады и Хиос; Джерба и Керкенна, у берегов Туниса, были возвращены под контроль сицилийцев. Никто не мог противостоять Роджеру де Лауриа. Непрерывная череда его морских побед привела к тому, что Сицилия осталась в руках арагонцев.

Майорка представляла собой другую проблему. Петр III с самого начала возмущался тем, что отец разделил его земли между королем Арагона и королем Майорки. Когда его младший брат, Яков II Майоркский, вероломно перешел на сторону анжуйцев, Петр вторгся в Руссильон, ворвался в королевский дворец в Перпиньяне и, оказавшись запертым в спальне брата, в отчаянии колотил в дверь, пока Яков сбегал по грязному люку и бежал через всю страну. Он вернул себе корону только в 1298 году, после папского посредничества.57 Однако Петр принял решение, схожее с решением отца, когда отделил недавно завоеванный остров Сицилия от других своих земель, завещав его своему второму сыну как отдельное образование. Тем самым был признан неудобный факт: сицилийцы сражались не за Барселонский дом, а за дом Гогенштауфенов. Кроме того, Сицилия находилась далеко от дома, и ее было трудно или невозможно контролировать из Барселоны. Тем не менее остров был чрезвычайно желанным. Еще задолго до вечерни каталонские купцы массово прибывали в Палермо, Трапани и другие порты в поисках зерна и хлопка. Однако целью Петра было выкупить династические права своей жены, а не защищать интересы своих купцов. После смерти Петра возможности купцов оказались под угрозой из-за раздоров между тремя арагонскими королями - правителями Арагона-Каталонии, Майорки и Сицилии.

Несмотря на политические разногласия и периодические эмбарго в каталонско-арагонском мире, каталонцы заняли место рядом с итальянцами. Они вступили в борьбу за овладение Средиземноморьем в нужный момент: генуэзцы, пизанцы и венецианцы еще не установили полный контроль над морскими путями, когда Барселона начала соперничать за доступ к Африке, Сицилии и Востоку. Каталонцы обладали внушительным опытом в навигационном искусстве, включая картографию. Но у них также было одно преимущество, которого не было у их соперников: под покровительством королей Арагона они получили легкий доступ ко дворам правителей Туниса, Тлемсена и Александрии. Поздние поколения будут вспоминать эпоху Якова Завоевателя и Петра Великого как героический век Каталонии.

Серрата - закрытие, 1291-1350 гг.

I

Падение Акры в 1291 году потрясло Западную Европу, которая в последние десятилетия практически ничего не делала для защиты города. Планы по организации новых экспедиций были многочисленны, и одним из самых больших энтузиастов был Карл II Неаполитанский, освободившийся из каталонской тюрьмы. Но это были лишь разговоры; он был слишком занят попытками победить арагонцев, чтобы начать крестовый поход, да и ресурсов для этого у него не было.1 Итальянские купцы диверсифицировали свои интересы, чтобы справиться с потерей доступа к восточным шелкам и пряностям через Акко. Венеция постепенно заняла лидирующие позиции в Египте, в то время как генуэзцы сосредоточились на торговле крупногабаритными товарами из Эгейского и Черного морей, после того как в 1261 году в Константинополе была основана генуэзская колония. Однако византийские императоры относились к генуэзцам настороженно. Они благоволили и к венецианцам, хотя и в меньшей степени, чтобы генуэзцы не думали, что могут делать все, что им заблагорассудится. Михаил VIII и его сын Андроникос II ограничили генуэзцев высокими землями к северу от Золотого Рога, в районе, известном как Пера, или Галата, где массивная генуэзская башня до сих пор возвышается над северной частью Стамбула, но они также предоставили им право на самоуправление, и генуэзская колония росла так быстро, что вскоре ее пришлось расширить. К середине XIV века торговые доходы генуэзской Перы превышали доходы греческого Константинополя в соотношении семь к одному. Эти императоры фактически передали генуэзцам контроль над Эгейским и Черным морями, а флот Михаила, состоявший примерно из восьмидесяти кораблей, был расформирован его сыном. Предполагалось, что Бог защитит Константинополь в награду за то, что он отверг все попытки унии святой православной церкви с нечестивой католической.2

Генуэзцы в целом терпели венецианское присутствие, поскольку война вредила торговле и отнимала ценные ресурсы. Иногда, как в 1298 году, пиратские нападения одной из сторон вызывали кризис, и города все же вступали в войну. В битве при Курцоле (Корчула) в том году около восьмидесяти генуэзских галер столкнулись с более чем девяноста венецианскими. Венецианцы находились на своей территории, в глубине Адриатики. Но генуэзское упорство победило, и сотни венецианцев попали в плен, в том числе, как говорят, и Марко Поло, который продиктовал свои необыкновенные рассказы о Китае и Востоке пизанскому трубадуру, с которым он делил камеру в Генуе.3 Настоящая история Поло - это не просто история бесстрашных или безрассудных венецианских торговцев драгоценностями, отправившихся через Акко на Дальний Восток в сопровождении юного Марко. Возникновение Монгольской империи в XIII веке привело к изменению конфигурации трансазиатских торговых путей и открыло маршрут, по которому восточные шелка доставлялись к берегам Черного моря, хотя морские пути через Индийский океан и Красное море продолжали доставлять пряности в Александрию и Средиземноморье из Ост-Индии. Получив доступ к Черному морю в 1260-х годах, генуэзцы и венецианцы попытались освоить эту экзотическую трансазиатскую торговлю. Венецианцев, как и положено, больше интересовали дорогие предметы роскоши, в то время как генуэзцы сосредоточились на рабах, зерне и сухофруктах - местных продуктах с берегов Черного моря. Большим спросом пользовался и высококачественный воск, которым освещали церкви и дворцы по всей Западной Европе. Генуэзцы основали успешную торговую базу в Каффе в Крыму, в то время как венецианцы действовали из Таны в Азовском море. В Каффе генуэзцы собирали тысячи рабов, в основном черкесов и татар; они продавали их в качестве домашней прислуги в итальянские города или мамлюкам в Египет, которые набирали их в султанскую гвардию. Зрелище того, как генуэзцы снабжают мусульманского врага своими отрядами, неудивительно, что вызвало тревогу и недовольство папского двора.

Генуэзцы отправляли понтийское зерно далеко за пределы Константинополя, возрождая черноморские зерновые перевозки, которые помогали кормить древние Афины. По мере того как итальянские города увеличивались в размерах, они получали зерно все дальше и дальше: Марокко, берега Болгарии и Румынии, Крым, Украина. Себестоимость производства там была гораздо ниже, чем на севере Италии, так что даже с учетом транспортных расходов зерно из этих стран можно было продавать на родине по ценам не выше сицилийского или сардинского импорта. Но и в них по-прежнему ощущалась большая потребность. Генуэзцы распределяли зерно из всех этих источников по всему Средиземноморью: они и каталонцы снабжали Тунис; они переправляли зерно из Сицилии в Северную Италию.4 Одним из городов, где спрос был постоянным, была Флоренция, только сейчас ставшая экономическим центром, центром отделки тканей и производства сукна. Несмотря на то, что Флоренция расположена далеко в глубине материка, она сильно зависела от Средиземноморья в плане поставок шерсти и продовольствия; она контролировала небольшую территорию, на которой можно было производить достаточно зерна, чтобы прокормить город только пять месяцев из двенадцати. Почва Тосканы в целом была бедной, и местное зерно не могло сравниться по качеству с твердыми сортами пшеницы, которые импортировались из-за границы. Одним из решений проблемы стали регулярные займы у союзника - анжуйского короля Неаполя, что давало доступ к, казалось бы, безграничным запасам зерна в Апулии.5

Эти события отражали масштабные изменения в обществе и экономике земель, окружающих Средиземноморье. К 1280 или 1300 году население росло, и параллельно росли цены на зерно. Местные голодающие становились все более частыми, и городам приходилось искать необходимое продовольствие все дальше и дальше. Торговая революция в Европе привела к резкому росту городов, поскольку перспективы трудоустройства в них привлекли рабочих из сельской местности. Города стали доминировать в экономике средиземноморской Западной Европы, как никогда ранее в истории: Валенсия, Майорка, Барселона, Перпиньян, Нарбонна, Монпелье, Эгес-Мортес, Марсель, Савона, Генуя, Пиза, Флоренция с ее широко используемыми и имитируемыми золотыми флоринами - вот основные центры на большой дуге, протянувшейся от каталонских земель до Тосканы. Богатый солью Эгю-Мортес, облик которого мало изменился с начала XIV века, был основан в 1240-х годах как торговые ворота в Средиземноморье для королевства Франция, которое только недавно получило прямой контроль над Лангедоком. Король Людовик IX с тревогой наблюдал за процветающим городом Монпелье, центром торговли, банковского дела и производства, который в рамках сложного феодального соглашения находился под властью короля Арагона. Он надеялся перенаправить бизнес в свой новый порт в соляных лагунах, который он также использовал в качестве отправной точки для своего катастрофического крестового похода в 1248 году. В итоге Эг-Мортес вскоре стал портом Монпелье, который еще столетие избегал французского королевского контроля.6 Венецианцы по-своему решали проблему, как прокормить 100 000 жителей своего города. Они попытались направить все зерно, поступающее в Верхнюю Адриатику, в город; венецианцы получали первый выбор, а то, что оставалось, перераспределялось среди голодных соседей, таких как Равенна, Феррара и Римини. Они стремились превратить Адриатическое море в то, что стало называться "Венецианским заливом". Венецианцы вели напряженные переговоры с Карлом Анжуйским и его преемниками, чтобы получить доступ к апулийской пшенице, и даже были готовы оказать поддержку кампании Карла I против Константинополя, которая должна была начаться в 1282 году, в год Сицилийской вечерни.

Помимо продовольствия, большие круглые корабли генуэзцев и венецианцев перевозили квасцы из Малой Азии на Запад; генуэзцы основали анклавы на окраинах стран-производителей квасцов, сначала на побережье Малой Азии, где генуэзский авантюрист Бенедетто Дзаккария в 1297 году пытался создать "Азиатское королевство", а затем неподалеку на острове Хиос, который был захвачен консорциумом генуэзских купеческих семей в 1346 году (и удерживался до 1566 года). Хиос не только давал доступ к квасцам Фокии, но и производил сухофрукты и мастику. Важнее Хиоса была Фамагуста на Кипре, которая заполнила брешь, образовавшуюся после падения Акко. Кипр находился под властью семьи Лузиньянов, французского происхождения, хотя большинство его жителей были византийскими греками. Правители часто оказывались втянутыми в междоусобную борьбу, но династии удалось просуществовать еще два столетия, чему способствовало процветание Кипра благодаря интенсивной торговле с соседними странами.7 Массовые общины иностранных купцов приезжали и селились на острове: Фамагуста была базой для купцов из Венеции, Генуи, Барселоны, Анконы, Нарбонны, Мессины, Монпелье, Марселя и других мест; ее разрушенные готические церкви до сих пор свидетельствуют о богатстве, накопленном купцами.8

С Кипра торговые пути вели в другое христианское королевство, Киликийскую Армению, расположенную на юго-восточном побережье современной Турции. Западные купцы поставляли пшеницу в Армению через Кипр и использовали Армению как ворота в экзотические и трудные торговые пути, которые уводили их от Средиземноморья, к шелковым рынкам персидского Тебриза и дальше. Кипр имел тесные связи с Бейрутом, где сирийские христианские купцы выступали в качестве агентов предпринимателей из Анконы и Венеции, поставляя им огромное количество хлопка-сырца для переработки в ткани в Италии и даже в Германии - явный признак того, что в Средиземноморье зарождалась единая экономическая система, пересекавшая границы между христианством и исламом. Часть хлопчатобумажных тканей в конечном итоге отправлялась обратно на Восток для продажи в Египте и Сирии. Торговля и политика были роковым образом переплетены в сознании лузиньянских королей. Когда в 1365 году король Кипра Петр I начал амбициозный крестовый поход против Александрии, его грандиозный план включал установление христианской гегемонии над портами южной Анатолии (несколько из которых он уже захватил) и Сирии, но продолжительная кампания в Египте была далеко за пределами его ресурсов; экспедиция обернулась нездоровым разграблением Александрии, подтвердив, что провозглашенная как священная война была продиктована материальными соображениями. Вскоре после его возвращения на Кипр царь Петр, умевший наживать врагов, был убит.9

II

Торговое превосходство итальянских и каталонских купцов основывалось на их военно-морском превосходстве. Большие круглые парусные корабли могли свободно переходить от христианских берегов к мусульманским только потому, что моря патрулировали длинные гребные галеры. Галеры были в восемь раз длиннее, чем шире, и объединяли в себе силу весел и парусов. На веслах сидели по четыре-шесть человек, по два-три на каждое весло. Как торговые суда они лучше всего подходили для перевозки небольших партий дорогостоящих товаров, таких как пряности, поскольку пространство трюмов было очень ограничено. Они были быстрыми и маневренными, но в открытом море их могло захлестнуть. По мере развития Фландрского маршрута корабли, направлявшиеся в Атлантику, строились длиннее, шире и (что самое главное) выше, чтобы новые "большие галеры" могли противостоять ветрам и течениям Бискайского залива.10 Среди круглых кораблей было очень мало венецианских и генуэзских судов размером с Роккафорте, построенных в 1260-х годах: это был огромный корабль весом около 500 тонн, что более чем в два раза превышало водоизмещение большинства круглых кораблей.11

Некоторые флоты, в частности те, что шли из Венеции в Левант или во Фландрию, двигались в составе конвоев и имели вооруженную охрану (венецианцы называли это системой муда). Но даже в этом случае безудержное пиратство мусульманских или христианских корсаров могло надолго прервать перевозки. В 1297 году повстанческая группировка из Генуи, возглавляемая членом семьи Гримальди, чья привычка носить капюшон якобы принесла ему прозвище "Монах", захватила скалу Монако на крайнем западе генуэзских земель (на самом деле название Монойкос произошло от фокейских поселенцев в древности и не имеет ничего общего ни с монахом, ни с Монако). Монакские моряки на протяжении многих десятилетий доставляли немало хлопот, выдавая себя за сторонников анжуйского короля Неаполя Роберта Мудрого, который в 1318 году стал владыкой Генуи. В 1336 году монегасские пираты захватили две галеры, возвращавшиеся из Фландрии с товарами. Сенат был вынужден приостановить все свои плавания во Фландрию, которые не возобновлялись в течение двадцати лет. Гримальди остались на месте, продолжали досаждать и до сих пор являются правителями Монако, хотя и нашли более респектабельные способы зарабатывать деньги, чем пиратство.12

Хотя торговля создала успешный купеческий класс, она также укрепила власть патрицианских семей. В Венеции дворяне доминировали на самых прибыльных торговых маршрутах, оставляя торговлю зерном, солью и вином купцам среднего класса на их круглых кораблях. Определить, кто относится к знати, было непросто, хотя существовали некоторые древние семьи, такие как Дандоло, которые веками оставались на вершине социальной лестницы. Вопрос заключался в том, кому было позволено подняться по этой лестнице в период растущего процветания, когда многие новые люди приобрели огромное богатство и претендовали на право определять, куда должны плыть галерные конвои и с какими иностранными королями заключать договоры - решения, которые (в начале XIV века) принимались аристократическим Сенатом. Решение, предложенное в 1297 году, заключалось в том, чтобы ограничить членство в Большом совете, из которого формировались сенат и высшие комитеты, теми, кто уже был его членом, и их потомками - около 200 семей, многие из которых были ведущими торговыми семьями, такими как Тиеполос. Это "закрытие", или серрата, должно было стать более или менее окончательным, хотя с годами некоторые семьи принимались в дворянские ряды через черный ход.13 Таким образом, серрата давала возможность подтвердить главенство аристократии в политике, торговле и обществе.

III

Каталонцы тоже наслаждались успехами в начале XIV века. Официальное окончание Войны Вечеров в 1302 году вновь открыло пути, связывающие Сицилию, Майорку и Барселону. Самое главное, король Арагона решил подтвердить свои притязания на Сардинию, которую Папа Римский пожаловал Якову II Арагонскому в 1297 году, в обмен, как надеялся Папа, на Сицилию.14 Брат Якова Фредерик ответил агрессивно, удерживая Сицилию в качестве независимого монарха, и только в 1323 году король Альфонсо IV начал вторжение в Сардинию. Хотя его мотивы были в первую очередь династическими, каталонское купечество считало, что получит значительную выгоду от завоевания острова, столь богатого зерном, солью, сыром, кожей и - что самое главное - серебром.15 Будущие завоеватели не учли извечного нежелания коренных сардов мириться с внешним правлением. Каталонцы обосновались в городах, в основном на побережье (их каталоноязычные потомки до сих пор живут в Альгеро), а сардов держали за пределами городских стен. Тем временем генуэзцы и пизанцы рассматривали каталонское вторжение как посягательство на их собственные права. В итоге пизанцам позволили сохранить владения на юге Сардинии, но Пиза оказалась отброшенной силой - незадолго до этого город даже подумывал о добровольном подчинении Якову II Арагонскому. Генуэзцы представляли собой более серьезную проблему. Они отвечали жестокими нападениями на каталонское судоходство, а каталонцы были не менее жестоки. Моря вокруг Сардинии стали опасными. Это был спорный остров - спор между его потенциальными хозяевами и его древними обитателями, спор между одним потенциальным хозяином и другим. В конце XIV века сопротивление туземцев вылилось в создание динамичного королевства в Арбореа, в центре-западной части острова; его королева, Элеонора, прославилась как законодательница.16

После того как в 1337 году на арагонский престол взошел амбициозный, небольшого роста король, известный как Петр Церемонный (Петр IV), арагонский двор начал разрабатывать то, что можно назвать имперской стратегией. В начале своего правления он решил решить проблему поведения своего кузена на Майорке. Король Яков III Майорка производит впечатление психически неуравновешенного человека. Он был глубоко возмущен тем, что Петр IV настаивал на том, что король Майорки является вассалом короля Арагона, но он приехал в Барселону, чтобы обсудить их непростые отношения. Его корабль причалил к стенам приморского дворца, и по его настоянию был построен крытый мост, соединяющий корабль с ним; затем он попытался заманить Петра на борт, и распространилась история, что у него был безумный план похищения короля Арагона. Деловые круги Майорки воспринимали все это с большим трудом. Они хотели и должны были поддерживать тесные связи со своими коллегами в Барселоне. Когда в 1343 году король Арагона объявил Джеймса сговорчивым и захватил Майорку, каталонский флот насчитывал 116 кораблей, включая двадцать две галеры, это стало облегчением.17 Вскоре после этого Джеймс умер, пытаясь вернуть свои земли. В конце своей долгой жизни (он царствовал пятьдесят лет) Петр пытался договориться о брачном союзе, который вернул бы арагонцам Сицилию. Его имперская мечта начала превращаться в реальность: наконец-то возникла каталонско-арагонская "империя", от которой каталонские купцы надеялись получить большую прибыль. В 1380 году Петр объяснял важность этих транссредиземноморских связей, размышляя о необходимости сохранить контроль над разоренным войной островом Сардиния:

Если Сардиния погибнет, то погибнет и Майорка, потому что продовольствие, которое Майорка привыкла получать с Сицилии и Сардинии, перестанет поступать, и в результате земля обезлюдеет и будет потеряна.18

Возникала сеть, связывающая Сицилию, Сардинию, Майорку и Каталонию, в рамках которой итальянские острова регулярно снабжали Майорку и Барселону жизненно важными продуктами питания.

Содержание флота было головной болью. В тринадцатом веке в Барселоне был построен большой арсенал, в здании которого сейчас находится Морской музей. Здесь корабельные мастера работали под укрытием, а к аркам были подвешены большие железные кольца, позволявшие им использовать блоки и снасти для подъема корпуса. Однако стоимость строительства арсенала для размещения двадцати пяти галер была оценена королевским советником в 2 000 золотых унций, что было больше, чем могли позволить себе короли Арагона. И это еще без учета расходов на поддержание кораблей в исправном состоянии и снабжение моряков продовольствием, вооружением и прочим снаряжением. Рацион моряков на борту каталонских галер был однообразным: твердый бисквит, соленое мясо, сыр, бобы, масло и вино, а также нут и фасоль; главное отличие от рациона генуэзских, венецианских и неаполитанских моряков заключалось в балансе элементов: венецианцы получали меньше бисквита и сыра и гораздо больше соленого мяса, а неаполитанский флот был завален бесплатным вином (объясняет ли это его плохие результаты в бою?).19 С помощью чеснока, лука и специй можно было приготовить довольно вкусную начинку для бисквита, и было понятно, что чеснок и лук защищают от таких болезней, как цинга. Бисквит был именно таким - biscoctus, "дважды приготовленным", так что он был твердым, но легким, легко сохранялся и был питательным.20 Отсутствие соленой рыбы кажется странным. Соленая рыба была важной частью рациона в Барселоне; здесь было много местных анчоусов, а также рыбу привозили из Атлантики, особенно в Великий пост, когда христианам запрещалось есть мясо. С другой стороны, короне незачем было платить за рыбу, когда ее в изобилии можно было добыть под килем корабля. Соленая пища увеличивала потребность в воде, что было постоянной проблемой. Каждому человеку требовалось не менее восьми литров в день, особенно при гребле в жаркую погоду. Корабли могли перевозить более 5 000 литров воды, которая легко портилась, и ее приходилось очищать и ароматизировать уксусом. Но запасы нужно было пополнять, и, как и в древности, решением этой проблемы были частые высадки на берег.21 Решение этих проблем со снабжением было одной из обязанностей адмирала. Он был не просто командующим флотом.

Некоторые районы западного Средиземноморья были запретными. Примерно в 1340 году контроль над Гибралтарским проливом оспаривали генуэзцы, каталонцы и марокканские Мариниды.22 Проблема усугублялась опасениями марокканского вторжения в южную Испанию - повторения вторжений из Марокко, которые представляли такую угрозу для христианских королевств Иберии в XI и XII веках. К счастью для христианских держав, мусульманские короли Гранады в целом стремились избежать господства Маринидов так же, как и христиане, но в конце 1330-х годов они заключили союз с марокканцами, что поставило под угрозу проход через проливы. Уже не в первый раз король Кастилии попытался установить контроль над проливами, осадив Гибралтар, но сам был осажден мусульманскими войсками и неохотно отступил.23 В 1340 году кастильский флот потерпел поражение от возрождающегося марокканского флота у Гибралтара, потеряв тридцать два боевых корабля. Потрясение от поражения собратьев-христиан побудило арагонцев заключить мир с кастильцами, с которыми они давно враждовали. Арагонский король надеялся снарядить не менее шестидесяти галер, но ему пришлось просить средства у своих парламентов или кортесов; валенсийские кортесы предложили двадцать галер, и даже ссорившийся с ними король Майорки - пятнадцать. Тем временем марокканцы свободно вошли в Испанию, но кастильцы, на этот раз с португальской помощью, разгромили марокканскую армию в битве при Саладо на юге Испании в октябре 1340 года. Захваченные боевые штандарты маринидов до сих пор можно увидеть в сокровищнице собора Толедо. Однако победа не положила конец войне, и эскадры из десяти или двадцати галер неоднократно отправлялись к проливам. Это было довольно мало по сравнению с марокканцами, которые в 1340 году каким-то образом умудрились пустить в плавание 250 кораблей, включая шестьдесят галер.24 Война закончилась в 1344 году, когда король Кастилии Альфонсо XI вошел в Альхесирас, в результате чего северная сторона пролива оказалась в руках христианского короля, хотя Гибралтар по соседству оставался непокоренным.25

Мусульманская военно-морская активность оживилась и в восточном Средиземноморье. В какой-то степени это было ответом на успехи христиан в водах у берегов Турции. В 1310 году рыцари-госпитальеры, вытесненные из Акко почти двумя десятилетиями ранее, отправились со своей нынешней базы на Кипре и захватили Родос, который уже несколько лет был целью турецких набегов и находился под номинальным византийским сюзеренитетом.26 Теперь госпитальеры сделали Родос своей базой, построили большой флот и активно занялись пиратством. Они также вели бесконечные переговоры с западными правителями - королями Франции, Неаполя и других земель - в надежде заручиться помощью огромного крестоносного флота. Но целью этого флота была уже не только Святая земля и государства мамлюков в Египте и Сирии. Все большее внимание уделялось туркам, чье появление на берегах Малой Азии изменило правила игры: турки прорвали давно установленный византийский кордон, ограничивавший их Анатолийским плато, и, как госпитальеры адаптировались к морю, так и турки, с помощью греческой рабочей силы, взятой из имперского флота. Михаил VIII распустил византийский флот в 1284 году, чтобы сэкономить деньги, думая, что итальянский флот защитит его и что теперь он в безопасности от Карла Анжуйского, который был связан борьбой с повстанцами на Сицилии. Вдоль побережья Малой Азии возникло несколько небольших турецких княжеств, главным из которых был Айдынский эмират, граничивший с Эгейским морем. К счастью для христиан, эти турецкие эмираты проводили столько же времени в ссорах между собой, сколько и в набегах на христианские земли. Тем не менее к 1318 году Айдын стал досаждать своим соседям-христианам, когда его эмир Умур-паша вступил в союз с каталонскими наемниками, которые несколькими годами ранее захватили Афины и перешли под номинальную власть арагонского короля Сицилии.27 Между этими каталонцами и турками Айдына возник любопытный союз, вызвавший сильное раздражение венецианцев: остров Санторини, который был феодальным владением венецианского дворянина, дважды подвергался нападению, и венецианцы опасались, что в следующий раз союзники будут угрожать Криту.28

Решение турецкой угрозы, казалось, заключалось в правильно оснащенном и хорошо финансируемом морском крестовом походе, в котором госпитальеры, итальянские флоты, Анжуйцы из Неаполя и французы будут работать вместе, чтобы установить полный контроль над Эгейским морем. Этому мешали амбиции венецианцев и генуэзцев, чьей главной заботой была защита своих торговых путей и владений в регионе. Священная лига" западных флотов, к которой в конце концов присоединилась Венеция, временно очистила Эгейское море от пиратов в 1334 году.29 Но проблема не исчезла, и папа с готовностью поддержал еще один крестовый поход, которому удалось захватить Смирну у Умур-паши в 1344 году. Крестовый поход на Смирну был лишь поверхностным успехом. Христианам удалось собрать флот всего из тридцати галер: западный энтузиазм был скорее теоретическим, чем реальным.30 Захватив цитадель, которую, что примечательно, они удерживали до тех пор, пока великий Тимур не захватил ее в 1402 году, крестоносцы не смогли завоевать внутренние районы, и ценный торговый центр был превращен в осажденный гарнизонный город. Правда заключалась в том, что крестоносцам не хватало ресурсов. Такие правители, как Роберт Мудрый, анжуйский король Неаполя, уже давно собирали налоги на крестовый поход и даже снаряжали крестоносные флоты, которые затем волшебным образом разворачивались в другом направлении и использовались в войнах короля против генуэзских гибеллинов или сицилийских арагонцев.

Нестабильность этого региона усилилась с усилением генуэзского присутствия после завоевания Хиоса генуэзской акционерной компанией в 1346 году; остров был поделен между генуэзскими инвесторами и управлялся компанией или Махоной. Основными источниками их прибыли были квасцы, мастика и сухофрукты, и они не были заинтересованы в дальнейших авантюрах западных флотов; даже госпитальеры постепенно утратили свой крестоносный пыл и использовали превосходное положение Родоса на торговых путях. На востоке поражение при Айдыне оставило вакуум власти в Анатолии, который был быстро заполнен парвеню-группой турок, засевших на северо-западе. Турки-османы, или османы, были энтузиастами священного джихада против Византии (они завоевали Никею в 1331 году), но, как и все турки этого периода, они также были готовы предложить свои услуги христианским правителям, нуждавшимся в наемниках. Так, греческий император Иоанн VI Кантакузен позволил им обосноваться на европейской стороне Дарданелл, в Галлиполи, их первом балканском плацдарме.

Таким образом, превосходство христианских флотов не осталось неоспоримым даже к середине XIV века. Каталонцы с трудом мобилизовывали флоты такого размера, который был бы им необходим, чтобы сдержать мусульманских претендентов на господство в Гибралтарском проливе. Тем не менее, союз короля Арагона с каталонскими купцами создал хорошо интегрированную сеть, способную снабжать западные земли Средиземноморья как предметами первой необходимости, так и предметами роскоши. Несмотря на незначительные перерывы и множество моментов предчувствия, мир между Венецией и Генуей сохранялся с 1299 по 1350 год. Генуэзские адмиралы в поисках хорошей войны нашли других клиентов. Они уже служили Фридриху II в XIII веке; к 1300 году они учили кастильцев мобилизовывать флоты в Средиземном море и Атлантике и заложили основы португальского флота. Но они оказались неспособны противостоять другому кровожадному захватчику, который вернулся в Средиземноморье через семь или восемьсот лет.

IV

Черную смерть иногда рассматривают как естественный ограничитель чрезмерно быстрого развития экономики Европы и Средиземноморья в период Высокого Средневековья: население росло так быстро, что нестерпимо давило на землю, взвинчивая цены на зерно и вытесняя производство высокорентабельных продуктов питания, таких как яйца и куры. Стали возделываться малоплодородные земли, где на счету был каждый стебель зерна. Голод случался все чаще и чаще, особенно в таких высокоурбанизированных районах, как Тоскана, хотя в Северной Европе нехватка была гораздо сильнее, особенно Великий голод 1315 года, который не оказал большого влияния к югу от Альп.31 Однако можно нарисовать и более оптимистичную картину. К 1340 году численность населения достигла пика, по крайней мере, в Западной Европе и Византии. В период с 1329 по 1343 год городское население Майорки сократилось на 23 %, и аналогичные цифры можно привести для городов Прованса и других регионов.32 Возросшая специализация стимулировала развитие торговых сетей, доставлявших в города предметы первой необходимости в обмен на коммерческие товары. Уже в 1280 году пизанцы оставили безразличные зерновые земли в устье Арно и занялись овцеводством; они обменивали кожу, мясо, сыр и шерсть на зерно из-за границы, ведь вряд ли найдется часть овцы, которую нельзя было бы использовать с пользой. Маленький тосканский городок Сан-Джиминьяно, специализировавшийся на выращивании таких коммерческих культур, как шафран и вино, мог содержать население, которое было плотнее, чем когда-либо до двадцатого века. Его торговая сеть простиралась в Средиземноморье, где, как мы видели, его купцы торговали местным шафраном вплоть до Алеппо. Эта тенденция к "коммерциализации", заметная и в Северной Европе, предвосхитила многие события, последовавшие за Черной смертью.

Независимо от того, выходила ли экономика из кризиса в 1340 году, Черная смерть вывела Европу и исламский мир из равновесия. Гибель до половины населения земель вокруг Средиземноморья должна была оказать драматическое воздействие на социальную, экономическую, религиозную и политическую жизнь народов Средиземноморья. Это был не только экономический, но и психологический шок.33 Однако чума не вызвала длительного Темного века, сравнимого с мрачными периодами, ознаменовавшими конец Бронзового века и распад римского единства в Средиземноморье. Приход чумы усугубил проблемы поздней Римской империи и отсрочил восстановление, но она не была единственной причиной наступившего масштабного спада. Однако чума XIV века стала главным фактором преобразований в Средиземноморье и за его пределами, которые привели к созданию нового порядка.

Генуэзцы стали невольными виновниками прихода Черной смерти в Средиземноморье. Бубонная чума была принесена на их торговую базу в Каффе в Крыму не купцами, а монгольскими войсками, осадившими Каффу в 1347 году.34 Нескольким итальянским кораблям удалось спастись от войны в Крыму; их путь лежал в Константинополь, но, даже если они не были заражены, на борту находились безбилетники - черные крысы, которые лакомились зерном, заполнявшим трюмы черноморских флотилий, и переносили чумных блох, которые также находили приют в тюках ткани в грузовом трюме. К сентябрю 1347 года в византийской столице свирепствовала бубонная чума, и, спасаясь бегством, горожане несли инфекцию с собой. В Александрию из Черного моря отправился корабль с рабами, на борту которого было более 300 человек; по словам арабского историка аль-Макризи, когда корабль достиг Египта, в живых оставалось только сорок пять человек, и все они вскоре умерли35.35 Неудивительно, что Александрия стала центром, откуда бубонная чума распространилась по всему восточному Средиземноморью, заразив Газу весной 1348 года. Первым портом в западном Средиземноморье, подвергшимся заражению, стала Мессина. Сицилийский хронист возложил вину за появление болезни на двенадцать генуэзских галер, бежавших с Востока, которые прибыли в октябре 1347 года. Жители Мессины разбежались по всему острову, унося с собой микробы, и инфекция перешла через проливы в Реджо, а к маю 1348 года достигла Неаполя.36 К весне 1348 года Черная смерть прочно обосновалась на Майорке, откуда она распространилась по классическим торговым путям через Каталонию, в Перпиньян, Барселону и Валенсию, а также в мусульманское королевство Гранада, достигнув Альмерии к маю 1348 года.37 В том же месяце жители Барселоны прошли с реликвиями и статуями, умоляя божественное заступничество прекратить чуму; такие процессии, естественно, больше способствовали распространению болезни, чем ее прекращению.38 Тунис был заражен в апреле 1348 года, скорее всего, с Сицилии, а еще один источник инфекции находился на каталонских кораблях, направлявшихся в порты Марокко и Алжира с Майорки.39 Городской бум XII-XIV веков привел к тому, что западные берега Средиземноморья оказались столь же восприимчивы к чуме, как и кишащие города Ближнего Востока. Повсюду она уносила с собой поразительное количество людей: от трети до половины населения, возможно, до 60 или 70 процентов в некоторых частях западного Средиземноморья, таких как Каталония.40 По мере распространения болезнь усиливалась, приобретая пневмоническую форму, которая могла убить в течение нескольких часов при передаче инфекции через дыхательные пути.

Потеря до половины населения Европы и Средиземноморья оказала драматическое воздействие на экономические отношения. Спрос на продукты питания сильно сократился, хотя сразу после чумы многие голодали, поскольку поля на Сицилии и в других местах оставались необработанными, так как рабочая сила погибла или была рассеяна. Население крупных торговых городов рухнуло, поскольку болезнь легко распространялась по переулкам и каналам Генуи, Венеции и других торговых городов.41 Черная смерть не была единичным явлением: повторяющиеся приступы чумы в конце XIV века вновь привели к сокращению общей численности населения как раз в тот момент, когда оно должно было восстановиться; новые эпидемии особенно сильно поражали молодых, поскольку старшие поколения пережили чумные годы и выработали определенную устойчивость. За столетие после восстания весталок Сицилия, возможно, потеряла 60 % своего населения, сократившись с 850 000 до 350 000 жителей; двумя событиями, имевшими огромное значение, были чума 1347 года и еще одна чума, разразившаяся на острове в 1366 году.42 После опустошения и ужаса Черной смерти ничто уже не могло быть прежним. Однако чума, хотя и преобразила Средиземноморье, не привела к длительному спаду. Старые институты, такие как купеческий фондук, сохранились; генуэзцы, венецианцы и каталонцы продолжали ссориться друг с другом; христиане разрабатывали планы крестовых походов против мамлюков, власть которых пока оставалась незыблемой. Под всем этим происходили тонкие, но важные изменения в работе старых сетей, и появились первые признаки того, что за Гибралтарским проливом зарождается конкурирующая торговая зона. Из этого восстановления в конце XIV века родилось Четвертое Средиземноморье.

ЧАСТЬ 4.

Четвертое Средиземноморье, 1350-1830 гг.

Будущие римские императоры, 1350-1480 гг.

I

После прихода чумы и резкого сокращения численности населения давление на продовольственные запасы Средиземноморья уменьшилось. Это не означало, что старая средиземноморская торговля зерном зачахла. На самом деле, она процветала: по мере того, как земли с низкими доходами были заброшены и отданы под пастбища, а другие районы стали заниматься производством таких продуктов, как сахар и красители, экономическая жизнь земель, прилегающих к Великому морю, становилась все более разнообразной. По мере роста специализации стимулировалась торговля самыми разными товарами. Средиземноморская экономика начала приобретать новые очертания. На первый план вышли местные контакты: такие товары, как древесина, переправлялись вдоль побережья Каталонии; шерсть отправлялась через Адриатику из Апулии в растущие города Далмации, а с Минорки (знаменитой своими овцами) - в Тоскану, где около 1400 года "купец из Прато" Франческо ди Марко Датини, к огромному удовольствию историков, следил за тем, чтобы каждый тюк был записан, а каждая часть корреспонденции - около 150 000 писем - сохранена.1 Один из его агентов на Ибице жаловался: "Эта земля нездорова, хлеб плохой, вино плохое - прости Господи, ничего хорошего! Боюсь, я оставлю здесь свою кожу".2 Но требования бизнеса были выше личного комфорта.

Купец из Прато также имел тосканских агентов в Сан-Матеу на испанском побережье, где они могли собирать лучшую арагонскую шерсть, в то время как в глубине Испании овцы завоевывали Месету, где миллионы животных паслись на возвышенностях летом и на плато зимой. Сфера влияния Датини простиралась до Магриба и на восток, к Балканам и Черному морю. В 1390-х годах он занимался работорговлей, в то время как черкесы с Черного моря и берберы из Северной Африки продавались на невольничьих рынках Майорки и Сицилии.3 Из восточных стран за пределами Средиземноморья он получал индиго, бразильское дерево, перец, алоэ, цедоари и галингалу, а также хлопок, мастику и сахар-рафинад из Великого моря. Из Испании и Марокко он импортировал, помимо огромного количества необработанной шерсти, страусиные перья, слоновую кость, рис, миндаль и финики. Он заказал в Валенсии обеденный сервиз, украшенный, как это было принято, его гербом, и был раздражен, когда через несколько лет сделал повторный заказ, а записи о дизайне не сохранилось.4

Датини был олигархом и не был типичным бизнесменом конца XIV века, но его карьера служит прекрасной иллюстрацией того, что торговля и обмен продолжали существовать. Ему удавалось вести дела в самых неблагоприятных обстоятельствах, даже когда миланский герцог рыскал по Тоскане в 1402 году, подмяв под себя все крупные города, кроме Флоренции. Средиземноморские купцы всегда умели извлекать выгоду как из войны, так и из мира. Однако произошло одно очень значительное изменение. В начале XIV века три великих флорентийских банка - Барди, Перуцци и Аччайуоли - установили тесные связи с королями Неаполя, рыцарями Родоса и правителями в глубине Европы, которые слишком сильно зависели от предоставляемых ими кредитов; но банки рухнули накануне Черной смерти, когда стало очевидно, что они накопили слишком много токсичных долгов (в частности, займы английскому королю). Пришедшие им на смену международные банки старались не допустить чрезмерного расширения и вели более скромную деятельность; так было и с банком Медичи, несмотря на политическую власть и известность контролирующей его семьи.5 Большая осторожность обеспечивала стабильную прибыль. Амбиции тоже были скромнее: каталонцы отправляли меньше галер во Фландрию и Англию, а Марсель, некогда важный торговый центр, померк в своем значении. Так возникли новые структуры, связанные с новыми ментальными установками.6 Городская жизнь стимулировалась не только растущей специализацией, отраженной в развитии ремесленных гильдий, но и миграцией в города деревенских жителей, чьи деревни перестали функционировать из-за нехватки рабочей силы. В Египте запустение почвы привело к пренебрежению ирригационными работами, которые поддерживали экологическую стабильность дельты Нила. Дельта обнищала, а заработная плата упала, в то время как на европейских берегах она, как правило, росла в ответ на ограниченное наличие рабочей силы7.7 Однако население городов росло, во многих случаях восстановившись до предчумного уровня к 1400 году, и это побуждало генуэзцев, венецианцев и каталонцев продолжать осваивать житницы Средиземного и Черного морей.

Даже если приход чумы стимулировал чувство, что христианам необходимо покаяться в своих грехах, эти грехи явно не включали в себя борьбу друг с другом: Венеция и Генуя вцепились друг другу в глотки в 1350-55 годах, а затем в 1378-81 годах (Кьоджийская война). В обоих случаях причиной конфликта были разногласия по поводу выхода к Черному морю из Эгейского. Во время первого конфликта венецианцы заключили союз с королем Арагона, который соперничал с генуэзцами за контроль над Сардинией. Венецианцы отправили свой флот в западное Средиземноморье, одержав победу над генуэзцами у Альгеро на севере Сардинии в 1353 году, а каталонцы отправили флот до Босфора, потеряв в бою одного из своих адмиралов. Однако война не принесла выгоды ни одной из сторон: Венеция была вынуждена смириться с потерей герцогства Далмация, переданного Венгрии через 350 лет, а Генуя погрузилась в гражданскую войну - город оказался под властью миланских лордов Висконти, которые решили, что ресурсы генуэзцев исчерпаны, и заключили мир с такой же истощенной Венецией в 1355 году.8

Когда в 1378 году вновь разразилась война, внимание в первую очередь было приковано к небольшому острову Тенедос, господство над которым, как считалось, гарантировало контроль над маршрутом через Дарданеллы. За пару лет до этого византийский узурпатор подарил остров генуэзцам в обмен на их помощь, но Венеция заручилась обещаниями одного из его соперников, что сможет взять остров под свой контроль.9 Готовность Генуи и Венеции воевать тем более удивительна, что Черная смерть сильно сократила доступную рабочую силу, и венецианцам пришлось набирать большое количество гребцов из Далмации. Были и другие серьезные проблемы. В промежутке между этими войнами венецианцы столкнулись с восстанием на Крите в 1363 году, в котором были замешаны не только местные греки, но и некоторые венецианские дворяне, например, члены великого и древнего рода Градениго.10 Это восстание поставило под сомнение венецианскую сеть снабжения, поскольку Крит эксплуатировался - или, как показали эти события, чрезмерно эксплуатировался - для производства зерна, вина, масла и овощей, что компенсировало отсутствие достаточно обширной внутренней территории в северо-восточной Италии. Во время двух войн Венеция подвергалась серьезному риску в другом, еще более опасном случае, когда Генуя и Венеция столкнулись в Адриатике, куда генуэзские флоты редко осмеливались заходить. В 1378-80 годах Венеция оказалась в опасной ситуации, когда король Венгрии контролировал восточный фланг Адриатики. Венеция постоянно сталкивалась с проблемой, что ее имперские амбиции в восточном Средиземноморье могут быть гарантированы только в том случае, если в ближайших к Венеции морях будет господствовать республика.

Когда генуэзцам удалось призвать на помощь короля Венгрии и близкого соседа Венеции, каррарского владыку Падуи, Венеция оказалась в окружении. В 1379 году генуэзцы сожгли деревни, расположенные вдоль венецианского Лидо, а союзные войска взяли штурмом город Кьоджа, расположенный в южной части Венецианской лагуны. Союзники хвастались, что не успокоятся, пока не запрягут четырех бронзовых коней, стоявших над портиком базилики Святого Марка. Городу грозила самая большая опасность с тех пор, как Каролинги осадили лагуны в начале IX века. Венеции удалось выстоять в осаде; в конце концов, генуэзцы почувствовали себя в осаде, так как их провизия истощилась. К июню 1380 года генуэзцы поняли, что их положение неустойчиво, и заключили мир. Важной особенностью этого конфликта стало то, что венецианцы широко использовали порох, применяя пушки, установленные на носу их кораблей. Генуэзский командующий Пьетро Дориа погиб, когда пушечное ядро попало в башню, которая рухнула на него сверху.11

Историки Венеции хотели бы классифицировать Кьоджийскую войну как венецианскую победу, но прибытие генуэзцев на песчаную отмель Лидо стало огромным унижением. Венеция потеряла Тенедос, не смогла вернуть Далмацию, вынуждена была признать права генуэзцев на Кипр (а значит, и роль генуэзцев в торговле сахаром) и даже передать австрийскому герцогу свой зависимый от материка Тревизо, потеряв тем самым зерновые земли на северо-востоке Италии - тень Габсбургов будет падать на часть северо-восточной Италии вплоть до конца Первой мировой войны.12 Как в войне 1350 года, так и в войне 1378 года Венеция потеряла больше, чем приобрела, - и в территории, и в репутации. Но какими бы серьезными ни были эти конфликты, они были драматическими перерывами в достаточно мирных отношениях, поскольку корабли двух городов торговали бок о бок в Эгейском море, через Константинополь и далее в зерновые земли Крыма. После 1381 года оба города старались не вступать в конфликт, тщательно определяя сферы торговли и коммерческие интересы: Венеция оставалась главным центром левантийской торговли, отправляя свои галеры в Александрию и Бейрут в поисках пряностей; генуэзцы делали больший упор на сыпучие товары, перевозимые на круглых судах - квасцы, зерно и сухофрукты - и искали их в Малой Азии, Греции и на Черном море; "смородина" получила свое название от Коринфа, а независимое греческое государство Трапезунд на южном берегу Черного моря было непревзойденным источником лесных орехов. Амбициозные торговые предприятия, которые в 1300 году отправили генуэзских и венецианских путешественников глубоко в Персию и даже в Китай, больше не преследовались; купцы решили сосредоточиться на восстановлении жизненно важных морских связей.13

Одним из элементов стабильности было эффективное венецианское судостроение - крупнейшая отрасль в городе и, возможно, самая хорошо организованная во всем Средиземноморье. Арсенал, стоявший рядом с большой канатной мастерской, известной как Тана, был уже хорошо налажен в начале XIV века, когда Данте услышал в его темных глубинах отголоски самого Ада.

Как и в Арсенале венецианцев

Зимой вскипает цепкая смола.

Чтобы снова обмазать их непрочные сосуды,

Ибо парус им не по силам, а вместо него

Один делает свое судно новым, а другой заново укупоривает.

Ребра, по которым прошло множество путешествий;

Один бьет молотком по носу, другой - по корме,

Этот делает весла, а тот скручивает шнуры,

Другой чинит грот и мизень...14

Существовал Старый Арсенал, вмещавший двенадцать галер, и Новый Арсенал в три раза больше. К концу XIV века сложилась эффективная система производства под руководством адмирала: Арсенал мог выпускать около трех больших торговых галер в год, что может показаться не так уж много, если не учитывать, что размеры галер значительно увеличились, поскольку с 1340-х годов плавания в Левант и Фландрию стали более регулярными. Эти большие галеры представляли собой триремы с латинской обшивкой, на которые можно было погрузить до 150 тонн груза, но при этом они несли очень большие команды, состоявшие, возможно, из 200 матросов. Грузить товары на эти корабли могли только венецианские граждане, которые ходили конвоем, часто в сопровождении меньших вооруженных галер, по маршрутам, тщательно утвержденным Сенатом; чтобы получить гражданство, требовалось двадцать пять лет, и, как мы уже видели, в наиболее прибыльных плаваниях, связанных с перевозкой шелка и пряностей, преобладали инвестиции венецианских дворян. Для перевозки более скромных товаров венецианцы использовали круглые торговые коги с квадратными парусами, которые строились на частных верфях и имели меньше ограничений по дизайну. Самый большой ког, известный с XV века, имел длину почти тридцать метров и весил 720 тонн.15 Мастерство кораблестроения сопровождалось мастерством навигации, а Венеция соперничала с Генуей и Майоркой в качестве крупного центра картографии. Таким образом, у венецианских моряков было достаточно точной информации о берегах Средиземного моря. Более того, с расширением использования компасов стало возможным более уверенно ориентироваться и продлить сезон плавания на большую часть года.16

II

Одним из видов бизнеса, которым занимались моряки, была перевозка паломников в Святую землю. Потеря последних христианских форпостов в Палестине не положила конец паломничеству; короли Арагона соперничали с другими, чтобы получить неопределенные права на защиту христианских святынь в Святой земле, а мамлюкские султаны знали, что они могут разыграть карту Святой земли при заключении политических и торговых соглашений с западными правителями. Паломничество требовало и должно было требовать физических усилий. Феликс Фабри, монах-доминиканец, отправившийся из Германии в Святую землю в 1480 году, оставил яркий рассказ о запахах, дискомфорте и убожестве на борту корабля: мясо, кишащее личинками, непитьевая вода, повсюду паразиты. Обратное плавание из Александрии в несезонное время подверглось воздействию ветров и волн, которые терзали предыдущих паломников, таких как ибн Джубайр. Однако он узнал, что спать лучше всего под навесом, на жестких тюках со специями.17 Но, по крайней мере для ученого меньшинства, паломничество приобретало новую форму. В 1358 году Петрарка получил приглашение от своего друга Джованни Манделли отправиться вместе с ним к Гробу Господню. Решив, что оставаться в пути неизмеримо безопаснее, он подарил Манделли небольшую книгу, в которой описал маршрут через Средиземное море. Он отметил все места, которые посетил Улисс; указал на храм Юноны Лацинии в Кротоне, на крайнем юге Италии; отметил, что в Киликии Помпей разгромил пиратов; сделал небольшую паузу, чтобы рассмотреть место распятия Христа ("ты не предпринял бы столь трудного труда ни по какой другой причине, кроме как чтобы увидеть своими глазами... то, что ты уже видел умом"); но в конце концов он оставил Манделли стоять не в Иерусалиме, а в Александрии, и не среди мешков с пряностями, а у гробницы Александра и урны Помпея.18 Культурный туризм по местам классической античности только начинался. Сохранилось более сорока рукописей "Маршрута" Петрарки, что свидетельствует о его популярности, прежде всего в Неаполе XV века, ведь Манделли был осыпан информацией о классических достопримечательностях вдоль побережья Южной Италии, и именно это (а не интерес к святым местам) привлекало читателей.

Классический туризм Петрарки воплотился в реальность в 1420-х годах благодаря купцу из Анконы, который был очарован видом классических памятников, сначала в своем родном городе, а затем и по всему Средиземноморью. У Кириака из Анконы были и политические мотивы: он стал известен османскому султану, который не подозревал, что одной из целей Кириака был сбор информации, которая могла бы быть использована в крестовом походе против турок. Но он испытывал неподдельный восторг от физических останков классического прошлого, отправившись в Дельфы, где, к изумлению жителей сильно заросшего участка, провел шесть дней в 1436 году, восторгаясь тем, что он ошибочно считал главным храмом, театром и стадионом, копируя надписи и рисуя планы.19 Хотя большинство тех, кто интересовался классическим прошлым, так и остались сидеть в своих креслах, как Петрарка, карьера Кириака свидетельствует о том, что привлекательность средиземноморских путешествий перестала быть исключительно религиозной или коммерческой.

Очень немногие из тех, кто путешествовал, "становились туземцами", погружаясь в религию и обычаи народов, живших на противоположном берегу. Это необыкновенный Ансельмо Турмеда, майоркинский монах, который узнал об учении ислама в Болонье, отправился в Северную Африку, где принял ислам и стал известным мусульманским ученым начала XV века под именем 'Абдаллах ат-Тарджуман; его могила до сих пор стоит в Тунисе. Столетие спустя ученый и дипломат аль-Хасан ибн Мухаммад аль-Ваззан, или Лев Африканский, родом из Гранадана, был захвачен христианскими пиратами, доставлен в Рим, стал протеже Папы Льва X и написал географию Африки: здесь мы имеем человека, который также мог донести до западной аудитории физические реалии исламского мира далеко за пределами Средиземноморья, и который переходил от ислама к христианству и обратно к исламу.20

III

Судьбы королей Арагона и многочисленных королевств, находившихся под их властью, служат прекрасным источником информации о судьбах всего Средиземноморья в конце XIV и XV веков. Каталонское влияние распространялось по всему Средиземноморью, вплоть до рынков Александрии и Родоса, а в конце века король Арагона был доминирующей фигурой как на Пиренейском полуострове, так и в широкой европейской политике. Мартин Младший, сын и наследник короля Мартина Арагонского, женился на наследнице Сицилии после того, как она была похищена и отправлена в Испанию, что дало ему достаточный повод для вторжения на остров в 1392 году; в XV веке островом управляли наместники, отчитывавшиеся перед островными парламентами, а отдельная линия все более неэффективных арагонских королей Сицилии исчезла. Мир, очевидно, был хорош для сицилийцев, но он также был хорош для тех, кто хотел покупать их зерно. Каталонские дворяне начали приобретать обширные поместья на Сицилии и селиться там.21 Последним достижением Мартина Младшего, перед тем как он скончался от малярии на Сардинии, стало восстановление каталонско-арагонского контроля над значительными территориями этого острова, после чего каталонское культурное влияние стало преобладать, например, в искусстве.22

Новая напористость правителей Арагона была наиболее ярко продемонстрирована Альфонсо V, который вступил на престол в 1416 году и стал одним из величайших монархов XV века.23 Мужская линия Барселонского дома угасла, и Альфонсо происходил из Кастилии; тем не менее, он смотрел на Средиземноморье, и его планы охватывали все море. Как и все арагонские короли, он получил прозвище, и прозвище Альфонсо - "Великодушный" - как нельзя лучше выражает его желание прослыть щедрым покровителем, наделенным княжескими качествами, о которых он читал в трудах своего соотечественника-испанца Сенеки, философа древнеримских императоров, ибо он был страстным учеником классических текстов, проявляя большой интерес к героическим рассказам о древних войнах. Он знал, что два самых успешных римских императора, Траян и Адриан, были испанцами.24 Альфонсо стремился восстановить Римскую империю в Средиземноморье перед лицом растущей турецкой угрозы. В начале своего правления он напал на Корсику, которую папство предложило королям Арагона одновременно с Сардинией, еще в 1297 году. Ему не удалось закрепиться дальше крепости Кальви, но его кампания показывает, что его амбиции отнюдь не ограничивались землями, которые он унаследовал в Испании. Преследуя свои римские имперские мечты, он обратил свой взор на Италию и предложил свои услуги запутавшейся королеве Неаполя Джоанне II, даже заручившись обещанием, что она назначит его своим наследником (несмотря на яркую личную жизнь, у нее не было сыновей). К сожалению, она также пообещала оставить свое все более неспокойное королевство герцогу Анжуйскому и графу Прованса Рене Анжуйскому. Рене разделял с Альфонсо страсть к рыцарской культуре и покровительству искусствам; он также разделял желание накапливать королевства, хотя к концу жизни в 1480 году у него не осталось ни одного, по сравнению с шестью или семью королевствами и одним княжеством, которыми Альфонсо управлял на момент своей смерти в 1458 году.25 Периодическая борьба с Рене за контроль над южной Италией длилась более двадцати лет и отнимала все королевские ресурсы, поскольку содержание мощного флота было чрезвычайно дорогостоящим. Финансовые резервы монархии были крайне малы, поэтому Альфонсо был вынужден обращаться к парламенту с шапкой наголо, чтобы дать ему возможность выторговать привилегии, которые он ценил больше всего.26 К счастью, Рене Анжуйский был еще беднее, но ему все же удалось мобилизовать генуэзский флот: Враждебность генуэзцев к каталонцам не ослабевала со времен вторжения каталонцев на Сардинию столетием ранее.

Альфонсо пришлось столкнуться с серьезными опасностями. В 1435 году он во главе своего флота выступил против генуэзцев у острова Понца; он был разбит, взят в плен и увезен в Геную. Генуэзцы были вынуждены отдать пленника своему повелителю, миланскому герцогу Филиппо Мария Висконти, который был очарован Альфонсо и перевернул события, решив заключить с ним союз. Миланский герцог даже подумывал о том, чтобы завещать свое герцогство Альфонсо, чьи планы по захвату Италии отвлекали его от иберийских дел. Долгая и дорогостоящая война с Рене завершилась тем, что в 1442 году Альфонсо захватил Неаполь, прорыв туннель под его стенами. Даже после изгнания из Неаполя, который он всегда считал своим королевством, Рене продолжал оказывать давление на арагонцев-завоевателей, и Генуя оставалась базой для враждебных экспедиций в Южную Италию вплоть до 1460-х годов.27 Итальянские кампании не прекратились и после падения Неаполя. В 1448 году Альфонсо стучался в ворота небольшого, но стратегически ценного государства Пьомбино, в состав которого входил богатый железом остров Эльба и который имел собственный флот, торговавший и совершавший набеги вплоть до Туниса.28 Из Пьомбино он мог контролировать движение кораблей между Генуей и Неаполем, а сам город служил плацдармом для вторжения в Тоскану. Пьомбино оказался слишком твердым орешком, чтобы его расколоть, хотя владыка Пьомбино стал платить ежегодную дань в виде золотого кубка, чтобы заверить себя в благосклонности Альфонсо, и с годами базы на побережье по обе стороны от Эльбы перешли под контроль арагонцев, а в XVI веке и испанцев.29 К середине XV века большая часть Италии была поделена между пятью великими державами: Миланом, Флоренцией, Венецией, папством и королем Арагона. Хотя Арагонский король контролировал самую большую территорию (еще большую, если учесть два итальянских острова), он был вынужден отказаться от своей мечты о господстве на полуострове, когда четыре другие державы присоединились к Лодийскому миру 1454 года, под которым Альфонсо поставил свою подпись в начале следующего года. Этот договор гарантировал мир (с некоторыми заметными перерывами) на следующие полвека, и одной из его целей было отвлечь силы подписавших его сторон на решение неотложной задачи борьбы с турками.

Константинополь пал под ударами Мехмета Завоевателя за год до заключения мирного соглашения. Все разговоры о сопротивлении туркам ни к чему не привели; более того, они все увереннее продвигались по Балканам. Уже в 1447 году Альфонсо пообещал помощь попавшему в беду королю Венгрии Иоанну Хуньяди. Альфонсо собрал обещанные войска, а затем отправил их вместо себя на войну в Тоскану. Однако он не был просто циником в отношении крестового похода против турок.30 Альфонсо наслаждался своим образом короля-избавителя и воина за Христа - нового Галахада, и эта тема нашла отражение в великолепных скульптурах его триумфальной арки в Неаполе. Он оказал горячую поддержку Скандербегу, великому албанскому повстанцу против турок, поскольку потеря Албании для османов привела бы к тому, что их флоты и армии оказались бы в пределах видимости южной Италии.31 Амбиции Альфонсо простирались вплоть до Кастеллоризо, крошечного острова к востоку от Родоса, который стал базой для морских операций арагонцев в глубине восточного Средиземноморья (сейчас это самое отдаленное владение Греции).32 Незадолго до падения Константинополя он вместе с греческим принцем Деметриосом Палайологосом разрабатывал планы захвата власти в Константинополе у последнего византийского императора Константина XI, а Альфонсо имел собственного наместника на Пелопоннесе. Эти грандиозные цели - победа над турками и возвращение восточно-средиземноморских земель - были воспеты после смерти Альфонсо в оживленном романе Жоанно Мартореля "Тирант ло Блан".33 Во многих отношениях герой Тирант - это образ Альфонсо, или, скорее, фигура, которой король стремился стать, и (на фоне часто откровенных любовных сцен) книга наполнена советами о том, как лучше всего победить турецкую армию вместе с генуэзцами, которых Альфонсо считал тайными союзниками османов.34 В "Тиранте ло Бланке" генуэзцы пытаются помешать армии госпитальеров, защищающей Родос от турок:

Ваша светлость должны знать, что два генуэзских монаха нашего ордена предали нас, ибо по их совету злодейские генуэзцы отправили все эти корабли с большим количеством солдат, но с малым количеством груза. Предатели в нашем замке совершили подлое дело, сняв насечки с наших арбалетов и заменив их мылом и сыром.35

Поведение генуэзцев во время финальной осады Константинополя в 1453 году вызвало аналогичные подозрения.36

IV

К 1453 году, опираясь на сильную администрацию и преданность святому делу джихада, османы уже уничтожили соперничающие турецкие государства на побережье Малой Азии, в частности пиратскую крепость Айдын. Несмотря на крупное поражение от среднеазиатского военачальника Тимура (Тамерлана) в 1402 году, османы быстро возродились. К 1420-м годам они вновь стали активно действовать на Балканах. В 1423 году византийский император продал Салоники Венеции, но венецианцы, так долго мечтавшие о владениях, смогли продержаться в городе всего семь лет, прежде чем он пал под ударами войск султана Мурада II. Престолонаследие молодого Мехмета II разрешило спор между теми относительно осторожными советниками, которые выступали против быстрой экспансии, опасаясь чрезмерного расширения, и более авантюрной фракцией, которая видела в Мехмете лидера возрожденной Римской империи, контролируемой турками-мусульманами, которые объединят римско-византийскую, тюркскую и исламскую концепции правления. Его целью было восстановить и воплотить в жизнь, а не разрушить Римскую империю. Его греческие писцы издали документы, описывающие его как Мехмета, басилея и автократора римлян - титул, под которым были известны византийские императоры.37 Но его имперская мечта не ограничивалась Новым Римом; он стремился стать хозяином и Старого Рима. Практическая политика также привлекала его внимание к западным делам. Восстание Скандербега в Албании заставило султана осознать, что в традиционной политике, позволявшей независимым христианским вассалам править балканскими землями, есть недостатки. Даже те, кто получил мусульманское воспитание при османском дворе, как Скандербег, могли стать отступниками. Таким образом, османская власть нуждалась в прямом навязывании, и Османская империя продвигалась к берегам Адриатики. Скандербег умер в 1468 году, после чего албанское восстание утихло; к 1478 году Мехмет получил контроль над Валоной (Влорой) на албанском побережье, а в течение следующих нескольких месяцев он отвоевал у венецианцев город Скутари (Шкодер), над которым возвышался большой укрепленный холм Розафа.38 Дураццо, древний Диррахион, оставался в руках венецианцев до начала следующего века, а порт Котор (Каттаро), расположенный в глубине фьорда в Черногории, пользовался венецианской защитой; но остальная часть венецианского владычества в этой части Адриатики была сведена на нет.39

Венецианцы относились к Скандербегу с неохотой, опасаясь, что поддержка мятежников поставит под угрозу их торговые позиции в Константинополе. Однако потерять побережье Албании означало заплатить тяжелую цену, и не только из-за его полезности как источника соли, но и потому, что венецианцам нужно было проплывать мимо албанского берега на пути из Адриатики. Дороги вглубь побережья тоже ценились, поскольку давали доступ к серебру, рабам и другим товарам из горных балканских глубин. Трудности усугублялись нападениями турок на венецианские военно-морские базы в Эгейском море: Лемнос и Негропонте попали в руки Османской империи. Понимая последствия, Возвышенная Порта (так часто называли османский двор) все же предоставила венецианцам торговые привилегии. Посыл был ясен: османы могли терпеть христианских купцов из-за границы, как это делали мусульманские правители по всему Средиземноморью на протяжении веков; но они считали неприемлемым территориальное господство венецианцев или генуэзцев в пределах Акдениза, или Белого моря.40

К концу своего правления Мехмет был полон решимости противостоять христианским державам в Средиземноморье. В центре внимания турок была штаб-квартира рыцарей-госпитальеров на Родосе, которую они занимали с 1310 года и откуда совершали пиратские набеги на мусульманские суда, а также получили контроль над несколькими прибрежными станциями в Малой Азии, в первую очередь над Бодрумом, чей замок госпитальеров был построен из камней великого мавзолея Галикарнаса. Родос также привлекал Мехмета как один из знаменитых городов древнего мира.41 Саксонский пушечный мастер по имени Мейстер Георг, проживавший в Стамбуле, предоставил туркам ценную информацию о расположении крепости, но в 1480 году оборона Родоса оказалась слишком прочной даже для массивных турецких пушек, отлитых лучшими специалистами. Ни одна из сторон не проявляла милосердия: госпитальеры совершали ночные вылазки и привозили головы убитых ими турок, которые проносили в процессии по городу, чтобы подбодрить его защитников. Разочарованные решительным сопротивлением, турки заключили мир с рыцарями, пообещав прекратить вмешиваться в турецкое судоходство.42 Султаны не забыли о своем поражении, но Родос еще сорок два года оставался собственностью рыцарей Святого Иоанна. Западноевропейцы также не забыли о том, что произошло на Родосе, поскольку это принесло некоторое облегчение в то время, когда турецкая угроза была столь серьезной. Сразу же после этого ксилографическая история осады стала бестселлером в Венеции, Ульме, Саламанке, Париже, Брюгге и Лондоне.

В то же время турецкие флоты угрожали Западу. Южная Италия была очевидной целью из-за близости к Албании и потому, что османский контроль над обеими сторонами входа в Адриатику заставил бы Венецию подчиниться воле султана. Венеция не хотела быть замеченной в противостоянии туркам. Когда они атаковали Отранто в 1480 году, венецианские корабли помогли переправить турецкие войска в Италию из Албании, хотя это вызвало неодобрение в самой Венеции. Проливы пересекли сто сорок османских кораблей с 18 000 человек, включая сорок галер. После того как жители Отранто отказались сдаться, турецкий командующий, Гедик Ахмет-паша, дал понять, что будет с выжившими, и продолжил штурм; город имел слабую оборону и не имел пушек, и исход был предсказуем. При взятии города Ахмет-паша вырезал все мужское население, оставив в живых 10 000 человек из примерно 22 000; 8 000 рабов были отправлены через проливы в Албанию. Престарелый архиепископ был зарублен у главного алтаря собора Отранто. Затем турки разошлись по южной Апулии, совершая набеги на соседние города. Неаполитанский король, сын Альфонсо V Ферранте, направил свои войска в Тоскану, но как только его войска и корабли были готовы, он смог предпринять успешный контрнабег. Даже когда турки отступили, они дали понять, что намерены вернуться и захватить апулийские порты, а слухи превратили их в большую армию, готовую напасть на Италию и Сицилию из Албании.43

Осада Отранто стала огромным потрясением для Западной Европы. Все христианские державы Средиземноморья предложили помощь против турок, в частности Фердинанд II, король Арагона и двоюродный брат Ферранте Неаполитанского. Исключением стала Венеция, заявившая, что слишком устала после десятилетий конфликтов с армиями и флотами султана. Турецкие рейды начали проникать во Фриули, область северо-восточной Италии, частично находящуюся под властью Венеции. На суше и на море турки были угрожающе близки, а венецианцы предпочитали умиротворение.44 Венецианскому консулу в Апулии посоветовали выразить свое удовлетворение христианской победой неаполитанскому королю устно, а не письменно; письменные послания часто крали шпионы, и Серениссима Репубблика опасалась, что султан может увидеть похищенное поздравительное письмо и обвинить Венецию в двуличии.

Непосредственная опасность дальнейшего нападения на южную Италию исчезла после смерти Мехмета в мае 1481 года. Ему было всего сорок девять лет. В последующие годы западные правители, такие как Карл VIII Французский и Фердинанд Арагонский, сделали войну с турками центральным направлением своей политики. Оба этих правителя считали, что, контролируя южную Италию, они смогут получить в свои руки ресурсы, необходимые для большого крестового похода, и использовать Апулию как удобный плацдарм для нападения на османские земли, которые теперь лежали так близко; оба они также имели спорные претензии на трон Неаполя, несмотря на наличие местной династии арагонского происхождения. Вторжение Карла VIII в Южную Италию в 1494-5 годах принесло ему власть над Неаполем, но его положение оказалось неустойчивым, и вскоре он был вынужден отступить. Венеция теперь чувствовала угрозу со всех сторон. Крестовые походы против турок могли только поставить под угрозу движение через воды, обращенные к Османской Албании. Поэтому в конце XV века Венеция установила контроль над рядом апулийских портов, чтобы гарантировать свободный проход через проливы.45 В 1495 году венецианцы, на фоне кровавой резни и жестоких изнасилований, захватили Монополи у французов; затем они убедили короля Неаполя Ферранте II без кровопролития предоставить им Трани, Бриндизи и Отранто и удерживали их до 1509 года. Королю нужны были союзники, а им нужна была продукция Апулии, экспортировавшей зерно, вино, соль, масло, овощи и селитру для своих пушек.46 Однако потеря Дураццо турками в 1502 году лишила Венецию важнейшего пункта прослушивания на албанской стороне проливов. Они только что построили новые укрепления, которые сохранились до сих пор. Средиземноморье становилось разделенным на две части: османский Восток и христианский Запад. Один из очевидных вопросов заключался в том, какая сторона, скорее всего, победит в этом противостоянии; но другой вопрос заключался в том, какая христианская держава будет доминировать в водах западного Средиземноморья.

V

Между этими двумя мирами было наведено несколько мостов. Османский двор был очарован западной культурой, что вполне объяснимо претензиями на власть над старой Римской империей; в то же время западноевропейцы стремились понять турок и продолжали приобретать экзотические восточные товары.47 Художник Джентиле Беллини отправился из Венеции в Константинополь, где написал знаменитый портрет Мехмета II, который сейчас висит в Национальной галерее в Лондоне.48 Давление на Запад редко ослабевало (в основном когда султаны обращали свое внимание на Персию), но османы понимали важность создания нейтральной территории между своими землями и Западной Европой, купцы которой могли бы попасть в контрастные миры западного христианства и турков. Такой территорией стала небольшая, но оживленная торговая республика Дубровник, известная западным европейцам как Рагуза. Ее истоки, как и у Венеции и Амальфи, лежат в группе беженцев от варварских вторжений, которые заняли скалистый мыс в южной Далмации, защищенный стеной гор от набегов славян. К латинским рагузанам вскоре присоединилось славянское население, и к концу двенадцатого века город был двуязычным: часть жителей говорила на диалектах южных славян, а часть - на далматинском, романском языке, близком к итальянскому; по-славянски жители были известны как дубровчане, "те, кто из леса". Хотя они заключали договоры с напористыми сербскими и боснийскими князьями во внутренних районах, рагузанам нужны были защитники, и они нашли их в лице норманнских королей Сицилии, а затем Венеции, которая укрепила свои позиции в Южной Далмации после Четвертого крестового похода 1202-4 годов.49

После того как венгерский король отвоевал Далмацию у Венеции в результате своего вмешательства в войну 1350 года между Венецией и Генуей, город перешел под венгерский сюзеренитет (с 1358 года).50 Это позволило рагузам создать собственные институты и торговую сеть без особого вмешательства извне. Появился торговый патрициат, способный извлечь выгоду из доступа к внутренним районам Боснии, богатым серебром и рабами; Дубровник стал главным центром в регионе для покупки соли.51 Спрос на серебро в восточном Средиземноморье всегда был высок из-за отсутствия местных поставок, и рагузанские купцы добились определенных успехов в византийских и турецких землях на Востоке.52 Дубровник смог извлечь большую выгоду из новых возможностей после Черной смерти. Местная торговля процветала - действительно, без пшеницы, масла, соленого мяса, вина, фруктов и овощей, которые регулярно перевозились в Далмацию из Апулии, ни Дубровник, ни его соседи не смогли бы выжить; даже рыба импортировалась из Южной Италии, как бы маловероятно это ни казалось в приморском городе.53 Здесь было очень мало земли, пригодной для выращивания чего-либо. Писатель XV века, Филипп де Диверсис, объяснил основные черты своего родного города:

Территория Рагузы, как из-за бесплодия, так и из-за большого количества людей, живет на небольшие доходы, так что никто не мог бы прожить со своей семьей за счет своего имущества, если бы у него не было других богатств, и поэтому необходимо заниматься торговлей.54

Его смущало участие городских патрициев в торговле, которая, как он знал, была табу, которого избегал патрициат Древнего Рима. С другой стороны, отсутствие местных ресурсов стимулировало появление важных отраслей промышленности: сырая шерсть из южной Италии и Испании производилась в шерстяную ткань, и к середине XVI века Дубровник стал заметным текстильным центром. Связь через Адриатику с городами южной Италии имела решающее значение. Дубровник предоставлял королям Неаполя ценную информацию о том, что происходит в османских землях. В ответ эти короли помогали подавлять пиратство в Адриатике и освобождали рагузанцев от портовых налогов.55 рагузанским кораблям было разрешено господствовать в водах у Апулии. Это было началом этапа экспансии, в результате которого рагузский флот стал одним из крупнейших торговых флотов Средиземноморья; Дубровник, а не аргонавты Ясона, дал английскому языку слово argosy, искаженное от "Ragusa". Рагузский патриций Бенедетто Котругли, или Котрулевич, стал монетным мастером в Неаполе, но больше всего он известен своим трактатом о торговом искусстве, в котором излагались деловые навыки, гарантирующие успех. Среди его мудрых советов купцам было то, что им следует избегать азартных и карточных игр, а также не пить и не есть слишком много.56

Приморская республика, находившаяся в шаговой доступности от территорий, управляемых великими славянскими князьями, не могла избежать их попыток вмешательства, и именно поэтому рагузы предпочитали защитников, живших на некотором расстоянии, - даже турок. Трудности города умножились в середине пятнадцатого века, когда враги, славянские и турецкие, надвинулись с нескольких сторон. Город был прочно заключен в свои внушительные стены, которые сохранились до сих пор. Одним из врагов был Степан Вукчич, герцег (или герцог) земель в тылу Дубровника, которые стали известны как Герцеговина. Его титул был подтвержден османским двором, но он был независим и рассматривал подчинение Сублимированной Порте как способ гарантировать, а не подорвать свою власть. Он решил собрать средства, основав торговое поселение, которое, как он надеялся, превзойдет Дубровник в Герцег-Нови, у входа в Которский залив. Источником прибыли были бы не экзотические товары с Востока, а соль, традиционно продававшаяся через Дубровник.57 Рагузаны не были лишены территориальных амбиций. Они, конечно, хотели приобрести Герцег-Нови и даже сербский город Требинье, расположенный немного в стороне от Герцеговины. В 1451 году рагузанские глашатаи объявили, что наградой за убийство Герцега (который также подозревался в ереси) будут 15 000 дукатов и возведение в рагузанское патрициатство.

Эта угроза достаточно напугала Вукчича, чтобы заставить его вывести свои войска с рагузанской территории, но Дубровнику почти сразу же пришлось столкнуться с новой угрозой, поскольку Мехмет Завоеватель триумфально распространил свою власть на балканские княжества. Поэтому в 1458 году рагузанские послы отправились ко двору султана в Скопье с предложением о покорности в обмен, как они надеялись, на подтверждение их торговых привилегий. Пришлось немного поторговаться, но к 1472 году они уже посылали 10 000 дукатов в качестве ежегодной дани - и впоследствии она продолжала расти.58 Регулярная выплата дани была лучшей гарантией безопасности, чем массивные стены города. Сложилась любопытная ситуация. Рагузы торговали с землями, находившимися под властью Османской империи, но при этом оказывали поддержку врагам турок, таким как Скандербег, когда он переходил из Албании в южную Италию, чтобы поступить на службу к осажденному королю Неаполя Ферранте; они присматривали за Вукчичем, когда его лишили власти турки, очевидно, забыв о своем желании покончить с ним. Однако турки редко притесняли Дубровник, видя выгоду в его роли торгового посредника, который снабжал Возвышенную Порту товарами и данью. Примерно в 1500 году рагузаны смогли извлечь выгоду из расстройства венецианцев, которые пытались сдержать продвижение Османской империи вдоль побережья Албании. Венеция больше не могла торговать с Константинополем, но рагузские корабли могли безнаказанно плавать под своим флагом в турецких водах и перевозить товары между Востоком и Западом. Выбросив из головы дань, которую они платили османскому султану, рагузанцы выставляли напоказ миф о свободе города, заключенный в простом девизе LIBERTAS.

Трансформации на Западе, 1391-1500 гг.

I

В то время как рагузы извлекали выгоду из своих особых отношений с турками, генуэзцы и венецианцы были более осторожны в налаживании связей с османским двором. Султан стремился не оттолкнуть их, но они считали восточное Средиземноморье все более опасным. Трудности усугублялись периодическими спорами между венецианцами и мамлюкскими султанами Египта, которые требовали все больших сумм налогов, чтобы поддержать свой режим. Мамлюки также представляли собой региональную угрозу. В 1424-6 годах они вторглись на Кипр и увезли его короля Януса вместе с 6000 пленников; пришлось заплатить выкуп в 200 000 дукатов, прежде чем Янус был восстановлен на троне, и говорят, что он больше никогда не смеялся. В 1444 году они осадили Родос. В 1460 году они поддержали претендента на кипрский престол, направив против острова восемьдесят кораблей, к ужасу христианства, поскольку никто не мог понять, зачем Якову Лузиньяну, бастарду, понадобилось заручаться египетской помощью в борьбе за трон, на который он не имел права.1

По мере того как давление Османской империи и мамлюков на эти территории становилось все более невыносимым, генуэзцы и их соперники все чаще обращали свое внимание на Запад, покупая сахар на Сицилии и в Испании и зерно на Сицилии и в Марокко. В середине XV века в Генуе наступил настоящий экономический ренессанс, на первый взгляд, вопреки всему: город все еще был охвачен внутренними распрями, но широкие слои населения смогли получить выгоду от торговли и инвестиций, и город процветал. Особенно привлекательными были акции нового государственного банка, Banco di San Giorgio, который со временем получил власть над Корсикой.2 Потеря генуэзцами легкого доступа к квасцовым рудникам Фокии в Малой Азии была компенсирована открытием в 1464 году квасцовых рудников на пороге самого Рима, в Тольфе; папа Пий II назвал это открытие "нашей величайшей победой над турком". Это уменьшило зависимость от "турок", но не уменьшило зависимость от генуэзцев, которые переключили свое внимание на центральную Италию и построили там новую монополию на производство квасцов. Технология производства сахара продвигалась на запад быстрее, чем купцы, и восточная сахарная промышленность начала приходить в упадок.3 На Сицилии были построены сложные сахарные заводы, или траппети. В Валенсии, где сахарный тростник выращивали дальше всех на севере, плантации создавали предприниматели из Германии; потребность в керамических сосудах, используемых для переработки сахара-сырца, стимулировала развитие местной гончарной промышленности, что принесло Валенсии еще большую славу в виде ее "испано-морской" керамики, которую можно увидеть во многих современных музеях.4 Движение на запад было настолько мощным, что продолжалось через Гибралтарский пролив, достигнув Мадейры в 1420-х годах, а затем Азорских, Канарских, Кабо-Верде и Сан-Томе - большинство из них были приобретены португальцами, но капитал и ноу-хау пришли от генуэзцев, а первые запасы сахара на Мадейре, как говорят, были привезены из Сицилии.5

Пункты остановки на пути к Атлантике приобрели новое значение. Гранада, хотя и оставалась мусульманским государством до 1492 года, стала центром операций для генуэзских, флорентийских и каталонских бизнесменов, которые регулярно посещали Альмерию и Малагу, покупая шелк, сухофрукты и керамику. Трудно представить, как султаны Насридов в Гранаде смогли бы удержаться у власти (или построить дворцы Альгамбры) без финансовой поддержки, которую они получали от христианских купцов. Им нравилось думать, что именно их ревностный ислам удерживал Гранаду, но иностранные средства были не менее важны.6 Гранада была еще более нейтрализована периодическими успехами королей Кастилии в наложении дани на султанов. Пограничные войны между кастильцами и гранадцами не прекращались, хотя и приняли характер длительных турниров, и были более успешны в создании испанских баллад о прекрасных мавританских принцессах, чем в завоевании территорий.

Эта хрупкая стабильность оказалась под угрозой в августе 1415 года, когда португальцы направили 100 кораблей против Сеуты и захватили город после короткой осады, в ходе которой сын короля Генрих, позже известный как "Мореплаватель", заработал свои шпоры. Это была замечательная победа: португальцы плохо понимали сложные течения в проливах, и их флот был потрепан летними штормами, так что часть его отнесло обратно в Испанию. Это дало губернатору Сеуты время вызвать марокканские подкрепления, хотя затем он по глупости отменил свою просьбу. Португальцы раздумывали, следовать ли им первоначальным планам или вместо этого атаковать Гибралтар, расположенный на территории Гранады; во многих отношениях Гибралтар был очевидным выбором, поскольку после восстания на скале в 1410 году его швыряли туда-сюда между Фесом и Гранадой. Но Сеута была больше, гораздо богаче и стояла в менее опасном месте, на узком полуострове, соединяющем невысокую возвышенность Монте-Хачо с африканским континентом. Его завоевание поразило современных европейцев. Никто не мог понять, что было на уме у португальского двора. Удивление усугублялось скрытностью португальцев: все знали, что они строят флот и нанимают иностранные корабли, но было принято считать, что они планируют напасть на гранадскую территорию, несмотря на то, что кастильцы настаивали на том, что нападения на Гранаду должны принадлежать только Кастилии.7

Таким образом, португальцы появились в проливах в качестве нежелательной четвертой силы наряду с маринидским Марокко, насридской Гранадой и Кастилией. Даже если португальцы стремились к богатствам Сеуты, им не удалось их закрепить: Мусульманские купцы избегали города, который превратился в пустой город-призрак, населенный в основном португальским гарнизоном и каторжниками, отправленными туда в качестве наказания. Португальцы, вероятно, надеялись, что захват Сеуты откроет им доступ к пшеничным полям атлантического Марокко, но кампания имела прямо противоположный эффект. Сеута стала жерновом на шее португальцев. Однако они были слишком горды, чтобы отказаться от нее, и даже надеялись получить еще больше марокканских земель: в 1437 году португальцы попытались захватить Танжер и потерпели позорную неудачу (гораздо позже, в 1471 году, они все же заняли город). Брат принца Генриха Фернандо был отправлен в Фес в качестве заложника, который должен был быть освобожден после того, как португальцы вернут Сеуту; Генрих согласился, но затем, к своему вечному позору, отказался от соглашения, и его брат был оставлен умирать в тюрьме.8 В итоге Сеута осталась в руках португальцев, а с 1668 года - испанцев.9 Начиная с XVI века, когда Луиш де Камоэнс написал свою великую эпопею о португальской экспансии "Лузиады", завоевание Сеуты рассматривалось как первый шаг к португальской экспансии вдоль побережья Африки:

Тысяча плывущих птиц, разлетающихся

Их вогнутые шестеренки направлены к ветрам,

Расстались с белыми бурными волнами

Туда, где Геракл поставил свои столбы.10

Однако, очевидно, португальцы еще не могли предсказать открытие торгового пути вокруг Африки в Индию - возможность выхода в Индийский океан из Атлантики категорически отрицалась в "Географии" Птолемея.

Средиземноморье, а не далекие океаны, было непосредственной целью португальских моряков.11 Одной из особенностей великой реструктуризации, последовавшей за Черной смертью, стало появление новых центров бизнеса и новых групп торговцев; посетители Средиземноморья из Атлантики, такие как португальцы, стали более частыми. Большая часть этой торговли ограничивалась короткими регулярными маршрутами, которые интенсивно эксплуатировались. Португальцы, баски, кантабрийцы и галисийцы торговали соленой рыбой вплоть до Валенсии и Барселоны12 .12 Были и более амбициозные дальние плавания: в 1412 году на Ибице был зафиксирован английский корабль; в 1468 году король Неаполя Ферранте заключил торговый договор с Эдуардом IV Английским.13 Самые амбициозные английские экспедиции были предприняты купцами из Бристоля. В 1457 году Роберт Стурми отправился с тремя кораблями в Левант, но на обратном пути генуэзцы напали на его корабли у Мальты, потопив два из них. Когда известие об этом нападении достигло Англии, началось бурное возмущение генуэзцами за то, что они препятствуют попыткам Северной Европы конкурировать в средиземноморской торговле. Мэр Саутгемптона в срочном порядке арестовал всех генуэзцев, которых смог найти.14 Это было жестокое начало связей между Англией и Средиземноморьем, которые в последующие века преобразят морские просторы.

Неудивительно, что французские корабелы пытались занять свою нишу в торговле пряностями в Александрию, запуская суда из портов Средиземноморья.15 Жак Кёр из Буржа, сын преуспевающего меховщика, в 1432 году отправился из Нарбонны в Александрию и Дамаск и был очарован возможностями торговли в Леванте. Он поступил на королевскую службу, где его таланты были быстро признаны; он служил королю Карлу VII в качестве квартермейстера, или аржантье, ответственного за поставку товаров, включая предметы роскоши, к королевскому двору; в 1440-50-х годах он начал осуществлять свою мечту о налаживании связей между Францией и Египтом и Северной Африкой. Он управлял как минимум четырьмя галерами и, по словам современника, "первым из всех французов своего времени снарядил и вооружил галеры, которые, нагруженные шерстяной одеждой и другими изделиями французских мастерских, путешествовали вверх и вниз по побережью Африки и Востока "16.16 Он начал рассматривать Эгю-Мортес, застывший в своих застойных бассейнах близ Монпелье, как очевидную базу для амбициозной программы кораблестроения; городской совет Барселоны был обеспокоен тем, что он перенаправляет туда торговлю пряностями и пытается установить французскую королевскую монополию. Действительно, не совсем ясно, принадлежали ли французские галеры королю Франции или его амбициозному аргентинцу; возможно, это не имело большого значения, поскольку король и его финансист делили прибыль. Сеть агентов Жака Кёра была усилена попытками добиться благосклонности мамлюкских султанов Египта, что позволило ему вести торговлю на льготных условиях. Его считают прототипом меркантилиста, хорошо понимающего политические преимущества активной торговой политики в Средиземноморье.17 Его успех вызывал зависть, а его контакты с такими разными иностранными державами, как мамлюкский султан и Рене Анжуйский, правитель Прованса, говорили о том, что он проводит собственную внешнюю политику. В 1451 году его враги выступили против него; он был арестован по обвинению в казнокрадстве и измене, подвергнут пыткам и сослан. Хотя эта торговая сеть не пережила его ареста, карьера Жака Кёра наглядно демонстрирует новые возможности, которые амбициозные бизнесмены смогли использовать в Средиземноморье середины XV века.

II

Все транспортные потоки через Гибралтарский пролив должны были пробираться мимо огромной скалы. Кастильские авантюристы были полны решимости вернуть город, который в XIV веке ненадолго захватили их соотечественники. В 1436 году граф Ньебла утонул вместе с сорока спутниками, отступая после неудачной атаки на Гибралтар; его останки были бесславно выставлены в плетеной корзине, или барчине, которая до сих пор дает название одному из ворот Гибралтара. Наконец, в 1462 году герцог Медина Сидония захватил скалу, воспользовавшись отсутствием ведущих горожан, которые отправились выразить почтение султану в Гранаду. Обладая огромным влиянием и собственным военным флотом, герцоги Медина-Сидония считали, что могут делать со скалой все, что пожелают, в том числе заменять ее жителей новым населением. В 1474 году в Гибралтаре поселились 4350 конверсо, новых христиан еврейского происхождения; они надеялись избежать невзгод, выпавших на их долю в родной Кордове, и предложили содержать городской гарнизон за счет собственных средств. Однако вскоре герцог убедился, что конверсо предложат город королю и королеве, которые считались благосклонными к конверсо. Он планировал экспедицию против португальской Сеуты (такова была его любовь к соседям-христианам), но вместо этого направил свою флотилию против Гибралтара, который он легко вернул. На этот раз конверсо были вынуждены уйти. Скала оставалась в руках семьи Медина Сидония до 1501 года, когда королева Изабелла Кастильская настояла на том, что столь важная стратегическая позиция должна находиться под королевским контролем.18

Кастилия имела лишь ограниченное средиземноморское побережье, состоявшее в основном из старого мусульманского королевства Мурсия, завоеванного в тринадцатом веке. В течение пятнадцатого века и Кастилия, и Арагон переживали периоды сильных внутренних распрей, кульминацией которых в 1470-х годах стала борьба между Изабеллой и королем Португалии за контроль над кастильской короной. К тому времени Изабелла была замужем за Фердинандом II, королем Арагона и Сицилии. Арагонская корона, как и кастильская, только недавно вышла из периода гражданской войны. Альфонсо V Арагонский, умерший в Неаполе в 1458 году, рассматривал свое южноитальянское королевство как одно из владений и завещал его своему незаконнорожденному сыну Ферранте; все остальные земли - материковая Испания, Балеарские острова, Сардиния и Сицилия - перешли к брату Альфонсо Иоанну, который уже был королем Наварры по браку. Он отказался уступить Наварру своему популярному наследнику Карлу, принцу Вианскому, сторонники которого в Наварре, а затем и в Каталонии считали его своим героем, тем более что он умер при подозрительных обстоятельствах, возможно, был отравлен. Гражданская война в Наварре стала прелюдией к гражданской войне в Каталонии. Причины этого конфликта лежали в социальной напряженности внутри города и страны, которая коренилась в великих экономических преобразованиях, вызванных Черной смертью.19

В Барселоне народные фракции, известные как "Буска", требовали снижения налогов, участия в городском самоуправлении, ужесточения ограничений на гонорары адвокатов и врачей, а также ограничения на ввоз иностранных тканей и использование иностранных судов.20 Их послание (обращенное к нуждающейся в деньгах монархии) сводилось к одному слову redreç, которое лучше всего перевести как "экономический подъем". Буска получили власть в городском совете, но оказались неспособны решить проблемы Барселоны. Ко времени Альфонсо V Буска постоянно боролась за власть с Бигой, которая представляла собой свободную партию старых патрицианских семей; к началу гражданской войны в Каталонии в 1462 году город все еще оставался разделенным сообществом. Майорка тоже была разделенным обществом. В течение XV века здесь неоднократно происходили политические взрывы, выражавшиеся в соперничестве между жителями столицы и форенсами ("чужаками"), населявшими остальную часть острова. Пока Альфонсо отсутствовал в своих испанских владениях, конфликт стал очень острым; город Майорка был взят в осаду форенсами. Кроме того, на протяжении всей второй половины XV века (в 1467, 1481 и 1493 годах) на острове продолжала свирепствовать чума.21

Однако картина не так мрачна, как кажется. На Майорке богатые меценаты заказывали впечатляющие произведения искусства. Именно в этот период жители Майорки, Валенсии, Барселоны и Перпиньяна возвели впечатляющие лотхи, или лоджии, которые служили местом заседаний коммерческого трибунала, известного как Морское консульство, и в которых велись всевозможные торговые дела - регистрация договоров страхования для заморских путешествий, продажа облигаций, обмен валюты.22 Лотха на Майорке, возведенная в 1430-х годах, была работой выдающегося каталонского архитектора Гильема Сагрера, который также спроектировал большой зал Альфонсо в массивной крепости Кастельнуово в Неаполе, перенеся позднеготический стиль Испании на все Средиземноморье. Его захватывающий дух проект лотхи с ее вздымающимися колоннами был частично повторен, когда Пере Компте возвел не менее впечатляющую лотху в Валенсии между 1483 и 1498 годами. Примечательная латинская надпись, идущая по верху внутренних стен лотхи в Валенсии, гласит:

Я - прославленный дом, построенный за пятнадцать лет. Сограждане, возрадуйтесь и посмотрите, как хорошо дело, когда оно не порождает лжи в речи, когда оно сохраняет веру в ближнего и не обманывает его, когда оно не посвящает деньги в ростовщичество. Купец, поступающий подобным образом, будет преуспевать во всем и в конце концов обретет вечную жизнь.

На первый взгляд, не похоже, что это была эпоха, когда земли Арагонской короны могли "процветать изобильно".23 Банковские крахи 1380-х годов привели к ослаблению финансовых инициатив, и итальянский капитал, который в предыдущие десятилетия в основном не принимался, стал доминировать в торговле на испанском побережье.24 Барселонская деловая элита устала от торговли со всеми ее опасностями и все чаще предпочитала вкладывать деньги в облигации с достаточно надежным доходом; этот процесс получил дополнительный стимул, когда в 1401 году в барселонской Лотхе, на набережной, был основан новый государственный банк, Таула де Канви ("стол обмена"). Кроме того, финансовые требования короля, направленные на поддержание средиземноморских кампаний Альфонсо, истощили средства из его испанских земель. Но были и хорошие новости. Торговые сети Арагонской короны не распались, а наоборот, обрели новую жизненную силу. В период с 1404 по 1464 год корабли отправлялись в восточное Средиземноморье из Барселоны почти каждый год, и большинство из них были каталонскими, а не иностранными. В 1411 году в Левант отправились одиннадцать каталонских кораблей, в 1432-м - семь, в 1453-м - восемь. Число может показаться небольшим, но это были суда, отправленные за дорогостоящими товарами, такими как специи, которые продавались в небольших количествах. Тщательно выстраивая свою левантийскую торговлю на протяжении многих десятилетий, каталонцы заняли третье место в великой левантийской торговле после венецианцев и генуэзцев; они торговали в Бейруте и держали консульство в Дамаске25.25 Кроме того, они регулярно отправлялись (в основном на иностранных кораблях) во Фландрию и Англию.26

Это были престижные маршруты, по которым следовали большие галеры, но особенно оживленной была торговля крепкими круглыми суденышками, перевозившими зерно, сухофрукты, масло, соль и рабов. Сохранились записи о почти 2000 плаваний из Барселоны в период с 1428 по 1493 год: около четверти - на Сицилию, около 15 процентов - на Сардинию и более 10 процентов - в южную Италию, то есть в итальянские владения Арагонской короны. Родос также посещало большое количество каталонских кораблей (129 за этот период), поскольку он был не только крепостью рыцарей, но и центром торговой сети, обеспечивавшей доступ в Турцию, Египет и Сирию.27 Контроль каталонцев над текстильной торговлей южной Италии во многом был обусловлен покровительством короля Альфонсо. После захвата Неаполя в 1442 году он изгнал флорентийских купцов, которые доминировали в бизнесе города при Анжуйских королях. Каталонцы ухватились за возможность заменить своих конкурентов. К 1457 году арагонский Неаполь кишел каталонскими купцами, которые превосходили всех остальных по численности.28 Они настолько преуспели в наводнении юга Италии дешевыми шерстяными тканями, что король Неаполя Ферранте, хотя и был племянником нынешнего короля Арагона, попытался запретить их ввоз в 1465 году.29

В XV веке в характере каталонской торговли произошли и другие тонкие, но важные изменения. Все большее значение приобретали хорошо интегрированные местные торговые сети; корабли, как правило, ходили не так далеко, ища припасы в удобных местах, расположенных в непосредственной близости. Между маленьким городком Тосса (с населением около 300 человек) и Барселоной было налажено постоянное движение, в результате которого в Барселону поступало большое количество древесины из каталонских лесов30 .30 Еще более важным источником древесины был Матаро, в церкви которого хранилась замечательная модель круглого корабля, или нау, ныне хранящаяся в Роттердаме; она служит уникальным свидетельством кораблестроительного мастерства каталонцев в XV веке.31 Еще одним активным направлением торговли, скромным, но важным, была перевозка рыбы. Налоговые отчеты за 1434 год показывают, что во время Великого поста из Бискайского залива в Барселону в огромных количествах везли соленые сардины; барселонцы также охотно покупали хек, тунца и угря. С испанских берегов везли масло, мед, древесину, металлы, кожу, шкуры, красители - целый ряд местных товаров, которые послужили основой для восстановления экономики после нашествия чумы.32

В течение десяти лет после 1462 года торговля Барселоны была подорвана гражданской войной в Каталонии, но после 1472 года восстановление шло на удивление быстро.33 В 1470-х годах были назначены консулы для ведения каталонских дел в больших и малых портах по всему Средиземноморью, включая Дубровник и Венецию на Адриатике, Трапани, Сиракузы и Мальту в Сицилийском королевстве. В Барселону приезжали немецкие и савойские купцы.34 Возможности снова появились. Майорка тоже оставалась на удивление оживленной, несмотря на внутренние кризисы. Корабли отправлялись с Майорки в Северную Африку, Барселону, Валенсию, Неаполь, Сардинию и даже иногда до Родоса и Александрии. Из почти 400 плаваний между Майоркой и Северной Африкой, зафиксированных в первой половине XV века, 80 процентов кораблей были майоркинскими. Как и в предыдущие века, Майорка была центром каталонской торговли с Северной Африкой, весьма привлекательным рынком из-за доступа к запасам золота. На Майорке еврейский предприниматель Аструх Ксибили вел оживленную деятельность в качестве страхового брокера по торговле с материковой Испанией, южной Францией и Северной Африкой.35 Здесь, как и в Барселоне, к морскому страхованию относились все более серьезно, что отражало реалии того времени: мусульманское пиратство, направленное против христианского судоходства, конфликты между христианскими государствами, потрясения внутри городов. Однако поражает стойкость и даже оптимизм тех, кто занимался морскими делами в этот период.

Один из городов на землях Арагонской короны был настоящим бумом: Валенсия. Выдающийся британский историк Джон Эллиотт писал, что "для Валенсии пятнадцатый век был чем-то вроде золотого века", что вполне уместно, если принять во внимание чеканку золотых монет, которая оставалась "устойчивой, как гироскоп" в течение пятнадцатого столетия.36 Город был излюбленной резиденцией Альфонсо V до того, как он покинул Испанию и отправился в Италию, и это нашло отражение в большом количестве произведений искусства, созданных в городе, и в амбициозных строительных программах. Валенсия сыграла важную роль в развитии коммерческих учреждений. Внутри великолепной Лотхи Морские консулы, имевшие статус королевских судей, собирались для решения дел по морскому и торговому праву. Они должны были набираться из "самых способных, самых компетентных и самых опытных" членов купеческого сообщества и выносить свои решения быстро и без пышных церемоний, беспристрастно верша правосудие как для богатых, так и для бедных. Однако они предпочитали внесудебные решения, поскольку их целью было укрепление гармонии в обществе, а не поощрение конфронтации.37 Валенсийский консул стал особенно известен благодаря тому, что в 1494 году в городе был напечатан и широко распространен его всеобъемлющий свод законов.

В кодексе рассматривались извечные проблемы морского права:

Если какое-либо имущество или товар повреждены крысами на борту судна, а покровитель не предоставил кошку для защиты от крыс, он должен возместить ущерб; однако не поясняется, что произойдет, если на борту судна во время погрузки были кошки, но во время путешествия они умерли, и крысы повредили груз, прежде чем судно достигло порта, где покровитель судна мог приобрести дополнительных кошек. Если покровитель судна приобретает и помещает на борт кошек в первом же порту, где их можно приобрести, он не может нести ответственность за ущерб, поскольку это произошло не по его халатности.38

Во время шторма хозяин судна должен был созвать купцов, находящихся на его борту, если он был уверен, что корабль утонет, если не сбросить часть груза. Он должен был провозгласить:

"Господа купцы, если мы не облегчим груз, то окажемся в опасности и подвергнем всех находящихся на борту, а также груз и другие товары и имущество полной гибели. Если вы, господа купцы, согласитесь, чтобы мы уменьшили груз на борту, мы сможем с Божьей помощью спасти всех людей на борту, а также большую часть груза..." Очевидно, что разумнее избавиться от части груза, чем жертвовать человеческой жизнью, судном и всем грузом.39

Основополагающий принцип, который проглядывает сквозь зачастую скрупулезное законодательство Морского консульства, - это признание ответственности и защита всех участников соглашения. Так, если капитан корабля сообщает потенциальному пассажиру, что он отплывает позже, чем это происходит на самом деле, необходимо вернуть полную стоимость проезда, а также возместить косвенные убытки. Пассажиры также несли свои обязанности, и не в последнюю очередь - соблюдение этих обычаев и правил.40 Поскольку Валенсия экспортировала высококачественную керамику (в том числе столовые сервизы для английского короля Эдуарда IV и флорентийских Медичи), неудивительно, что пристальное внимание уделялось найму квалифицированных стивидоров, которые знали, как погрузить керамику на борт. Если они выполняли работу хорошо, но при этом случались поломки, ответственность несли купцы, а не судовладелец.41 Матросам гарантировалось мясо по воскресеньям, вторникам и четвергам, а в остальные дни - тушеное мясо; каждый вечер они должны были получать корабельный бисквит с сыром, луком, сардинами или другой рыбой. Также полагалось вино, которое можно было получить из вина, изготовленного на борту из изюма или даже инжира (размоченного в воде, чтобы получить сладкое варево цвета грязи).42

Валенсия извлекала выгоду из трудностей Барселоны - банковских кризисов, политических распрей между Бигой и Буской и, прежде всего, частых попыток барселонского патрициата не пускать в город иностранных банкиров.43 Этому также способствовало выгодное положение Барселоны на торговых путях, связывавших Северную Италию с Атлантикой.44 Генуэзские и флорентийские галеры направлялись вниз мимо Ибицы, минуя Барселону. Заходя в Валенсию, они могли загрузиться сельскохозяйственной продукцией высшего сорта, которая была фирменным блюдом все еще многочисленного мусульманского населения валенсийской horta, или сельской местности: сухофруктами, сахаром и рисом, который очень любили при английском дворе, где рис смешивали с куриным фаршем и сахаром в белом кондитерском изделии, известном как бланманже.45 Иностранный капитал доминировал в Валенсии, стимулируя экономику и увеличивая ее преимущество перед более ксенофобской Барселоной. Здесь жили генуэзцы, миланцы, венецианцы, тосканцы, фламандцы и немцы, которые использовали Валенсию в качестве своей базы в западном Средиземноморье.46 Миланцы импортировали вооружение и другие металлические изделия. Купцы из Лангедока проявляли интерес к большому количеству шерсти, которую привозили с кастильского плато, - торговлю частично вели евреи из Толедо.47 Мусульманские купцы из Валенсии торговали с насридским королевством Гранада.48 Жадные попытки короля Фердинанда взыскать с города более высокие налоги замедлили рост в конце пятнадцатого века.49 Тем не менее, баланс Арагонской короны удивительно позитивен, тем более если принять во внимание восстановление итальянских владений: Сицилия, богатая пшеницей и сахаром, Сардиния, богатая пшеницей и солью.50 Каталоно-Арагонское содружество процветало и извлекло выгоду из радикальной перестройки экономики, последовавшей за Черной смертью.

III

В успехе Валенсии была одна странность: отсутствие практикующих евреев. Уникальной особенностью пиренейских королевств XV века, по сравнению с другими западноевропейскими государствами, было присутствие в каждом из них христиан, евреев и мусульман. В Испании повседневные отношения между евреями, христианами и мусульманами иногда были сердечными: христиане посещали мусульманские и еврейские свадьбы, а мусульмане и христиане организовывали совместные мастерские в Валенсии. Но к концу XIV века на смену конвивенции пришла атмосфера недоверия. В распространении Черной смерти обвинили евреев, что привело к жестоким нападениям на еврейские кварталы в Барселоне и других местах.51 Одним из последствий чумы стало появление нового среднего класса, представители которого иногда смотрели на евреев как на деловых конкурентов. В конце XIV века Ферран Мартинес, архидиакон Эсии на юге Испании, с особой страстью проповедовал против евреев, пытаясь разрушить синагоги и лишить их свитков и книг. Кастильская корона оказалась не в состоянии сдержать разбушевавшиеся силы, и в 1391 году в Севилье начались народные волнения в поддержку архидьякона, которые затем распространились на север и восток, в земли Арагонской короны, сопровождаясь резней евреев и массовым обращением в христианство.

Инфекция распространилась по всему западному Средиземноморью, что привело к нападениям на евреев в Арагонской Сицилии в 1392 году.52 В Валенсии еврейский квартал прекратил свое существование, поскольку лишь около 200 исповедующих иудаизм евреев пережили убийство или обращение в другую веру оставшихся 2500 евреев города. Потрясение было столь же сильным в Барселоне, где евреи жили с VIII века. Еврейский квартал или Колл, расположенный в северо-западном углу старого города, был захвачен и опустошен. На Майорке протест сельских жителей против лейтенанта-губернатора вышел из-под контроля: не сумев прорваться в замок Беллвер за городом Майорка, крестьяне обратились к Колле, куда и вторглись, убив многих из тех, кого нашли. Дальнейшее давление было оказано сверху, когда король Фердинанд I Арагонский и папа Бенедикт XIII организовали публичный диспут между евреями и христианами в Тортосе в 1413-14 годах. Это был не диспут между равными, а возможность заставить многих еврейских лидеров обратиться в христианство.53 Число исповедующих иудаизм на землях Арагонской короны сократилось, хотя среди новообращенных было немало тех, кто сохранял религию предков за закрытыми дверями. Секретность должна была стать еще более важной к 1480-м годам, когда в испанских королевствах была восстановлена инквизиция. Казалось, что еврейская жизнь в Арагонской короне подходит к концу, но не в результате массового изгнания, а из-за невыносимого давления внутри Иберии.

Массовые обращения в 1391 и 1413-14 годах, казалось, говорили о том, что под давлением большинство евреев обратятся в христианство. После вступления Фердинанда II на арагонский престол в 1479 году он постепенно вернулся к жесткой политике своего деда и однофамильца. Чтобы решить проблему обращенных евреев, которые продолжали придерживаться своих старых религиозных обычаев (их часто называли "марранос"), он возродил арагонскую инквизицию и распространил ее на всю Испанию, где она рассматривалась как инструмент королевского вмешательства даже в старохристианских семьях.54 Монахи-доминиканцы, служившие в инквизиции, убедили Фердинанда, что ее работа никогда не будет выполнена, пока новообращенные и евреи не будут полностью разделены, а все исповедующие иудаизм будут высланы из Испании.55 Фердинанд очень надеялся, что большинство евреев обратятся, а не уедут (он не питал антипатии к людям еврейского происхождения и благоволил к искренним conversos). Однако указы привели к массовой миграции. Очень многие евреи - возможно, 75 000 - покинули Испанию, хотя подавляющее большинство из них к этому времени составляли евреи из Кастилии, учитывая исчезновение многих каталонских и арагонских общин после судорог 1391 года. Тем не менее, именно из портов Арагонской короны многие испанские евреи из Арагона и Кастилии отправились на поиски убежища.

Иногда с беженцами обращались хорошо, иногда - ужасно: нет причин не верить рассказам о кораблях с евреями, которые капитаны и команды выбрасывали в море.56 Султан Марокко не хотел их принимать, поэтому ближайшая мусульманская земля была плохим вариантом. Хотя многие из кораблей, перевозивших евреев, были генуэзскими, Генуя была неприветлива, поскольку никогда не поощряла еврейские поселения в городе: евреи, высадившиеся там, были ограничены косой земли, полной выброшенных камней и мусора; столкнувшись с суровой зимой, многие из них поддались искушению перейти в другую веру.57 Разумнее было отправиться за новым домом на юг Италии, где двоюродный брат Фердинанда Ферранте принял их с распростертыми объятиями, обеспечив проверку каждого иммигранта на предмет наличия у него особых навыков ремесленника или торговца, и настояв на том, чтобы к евреям относились по-человечески. Через несколько месяцев Ферранте принял второй поток еврейских иммигрантов из Арагонской Сицилии, откуда они также были изгнаны, несмотря на возражения городского совета Палермо, опасавшегося экономических последствий.58 Фердинанд продолжал страстно изгонять евреев, завоевывая новые земли за морем: в 1509 году он изгнал их из Орана, а в 1510 году - из Неаполя.59

Важнее их численности - влияние, которое изгнанники оказали на весь средиземноморский мир. Они двигались через южную Италию, а затем, по мере изгнания оттуда, разбредались: одни уходили немного севернее, достигая дворов дружественных князей в Ферраре и Мантуе; другие проникали в османские земли, где султан не мог поверить в свою удачу, приобретая их навыки текстильщиков, торговцев и врачей. Французский агент XVI века при османском дворе писал, что евреи

имеют среди них мастеров всех искусств и ремесел самых превосходных, и особенно маранцев, в последнее время изгнанных из Испании и Португалии, которые, к большому ущербу и вреду христианства, научили турок разным изобретениям, ремеслам и двигателям войны, как делать артиллерию, аркебузы, порох, дробь и другие боеприпасы; Они также наладили там печатание, не виданное прежде в тех странах, с помощью которого в красивых знаках они вывели на свет разные книги на разных языках, как греческий, латинский, итальянский, испанский и еврейский, являющиеся для них естественными.60

Османы, управлявшие огромными территориями, где мусульмане составляли меньшинство, спокойно относились к присутствию евреев в своих владениях, с учетом обычных ограничений, налагаемых статусом дхимми. Салоники (Салоники) стали особым центром расселения.

Многие из изгнанников восприняли изгнание из Испании как знак того, что невзгоды Израиля не только не усугубятся, но и скоро закончатся, когда евреи будут искуплены под руководством Мессии. В этом духе некоторые из них отправились на землю своих далеких предков, поселившись в Цфате на холмах Галилеи, где они также охотно открывали ткацкие мастерские и другие предприятия. В то же время они погрузились в изучение каббалистических текстов и создали литургическую поэзию, которая широко распространилась по всему Средиземноморью и за его пределами. Один из их раввинов, Яков Бераб, проделал путь из Македы, близ Толедо, в Фес, затем в Египет и, наконец, в Цфат, где мечтал восстановить древний еврейский совет мудрецов, Синедрион, в качестве прелюдии к мессианскому веку.61 Когда изгнанники отправлялись на восток, они несли с собой воспоминания об Испании, или, на иврите, Сефараде. Многие из этих сефардских евреев на протяжении столетий продолжали говорить на испанском языке XV века, который они распространяли в еврейских общинах Османской империи и Северной Африки. Этот язык часто называют "ладино", хотя он приобрел лексику и из других языков, таких как турецкий. Широкое распространение ладино среди средиземноморских евреев было частью акта культурного империализма, в ходе которого сефарды также навязали свою литургию и практику евреям Греции, Северной Африки и большей части Италии. Сефарды настаивали на том, что они происходят от еврейского эквивалента идальго, и что они - аристократия еврейского народа, которая жила в Испании в великолепии. Разве пророк Обадия не говорил об "изгнании Иерусалима, который в Сефараде"?

1492 год также ознаменовался окончательным прекращением мусульманского правления в Испании, когда 2 января Боабдил, король Гранады, сдал свой город Фердинанду и Изабелле после долгой и мучительной войны, которая помогла подтвердить сомнительные притязания Изабеллы на кастильский престол. Договор о капитуляции сохранял за мусульманами право остаться в своем бывшем королевстве; если они захотят уехать, расходы на перевозку будут оплачены королем и королевой. Они были изгнаны из Гранады и всех кастильских земель только в 1502 году, после восстания в гранадской Сьерре, произошедшего тремя годами ранее. Однако ничего подобного не произошло в землях Арагонской короны, мусульманское население которой было сосредоточено в королевстве Валенсия и на юге Арагона. В пятнадцатом веке мусульмане составляли, возможно, треть населения Валенсийского королевства, и их число уменьшалось по мере того, как христианские поселения расширялись, а мусульманские семьи переходили в доминирующую веру. Знаменитый водный трибунал, который до сих пор собирается каждый четверг у кафедрального собора Валенсии, чтобы вынести решение о распределении воды на полях за городом, увековечил некоторые принципы и методы мусульманских фермеров позднего Средневековья.62 Но изоляция от мусульманского мира и потеря элиты привели к тому, что мусульмане Арагона и Валенсии с трудом сохраняли свои знания об исламе, а в некоторых районах и арабского языка.63 Фердинанд был хитрым правителем и понимал, что изгнание мусульман приведет к депопуляции и экономическому хаосу в королевствах, чье процветание уже было поставлено под угрозу гражданской войной при его отце. Только в 1525 году, через девять лет после его смерти, была предпринята попытка обратить в христианство всех испанских мусульман, и только с 1609 года "мориски", как их стали называть, были безжалостно изгнаны из Испании в массовом порядке.64

IV

В Кастилии и Гранаде Фердинанд имел почти равный статус со своей женой Изабеллой, хотя в Арагоне она была лишь королевой-консортом. Но после ее смерти в 1504 году кортесы отказали Фердинанду в регентстве Кастилии на несколько лет, что заставило его обратить свое внимание на Средиземноморье и возрождение средиземноморской империи своего дяди Альфонсо. Его заботила судьба Арагонской короны, и он предполагал, что после его смерти Кастилия и Арагон снова пойдут разными путями. С помощью "Великого капитана", блестящего полководца Фернандо Гонсалеса де Кордобы, он восстановил прямое арагонское правление над Неаполем в 1503 году, после короткой борьбы с французами, которые вернулись в Италию под командованием короля Людовика XII, не столько с целью разгромить турок, сколько в надежде закрепить притязания Людовика на Миланское герцогство.65 Как и в случае с Альфонсо, Неаполь не был самоцелью: Фердинанд, чья политика часто имела сильный мессианский привкус, стремился возглавить крестовый поход для разгрома турок и восстановления Иерусалима, и несколько экспедиций направились на восток, например, флотилия, отправленная под командованием Великого капитана в Кефалонию - не так уж далеко от пятки Италии, по общему признанию.66 Эти мечты еще больше стимулировались настойчивыми уверениями эксцентричного генуэзского моряка Христофора Колумба, что он найдет в Индии достаточно золота, чтобы заплатить за все, чего желало сердце Фердинанда.67

Фердинанд предпочитал, чтобы его каталонские подданные плавали по Средиземному морю, а не по Атлантике, и здесь его вдохновила та же идея, что и у его дяди Альфонсо, - создание Каталонского общего рынка, охватывающего Сицилию, Сардинию, Неаполь, Майорку и недавно завоеванные владения в Северной Африке. В 1497 году герцог Медина Сидония уже показал, как легко можно захватить Мелилью на побережье Марокко; она остается испанской и по сей день. С помощью влиятельного духовного лица кардинала Сиснероса Фердинанд в 1509 году присоединил к своим владениям Оран. Верхом на муле и с серебряным крестом престарелый кардинал выступил перед испанской армией, призывая ее сражаться за Христа. Его пыл не угас после завоевания Гранады, где он, презирая ислам, сжег арабские книги, лишив человечество огромного количества знаний. За падением Орана последовало взятие Буги и Триполи в 1510 году.68 Присутствие испанских гарнизонов вдоль побережья Северной Африки вплоть до Ливии укрепило власть христианства в западном и центральном Средиземноморье, но также привлекло к себе огонь различных мусульманских врагов, намеревавшихся вернуть города, удерживаемые Испанией. Хотя Фердинанд был рад набрать очки в священной войне с исламом, у его африканских амбиций было и практическое измерение. Контроль над побережьем Магриба обеспечил бы защиту каталонских и других судов, направлявшихся на Восток, но не потому, что европейское судоходство использовало маршруты вдоль африканского побережья, а потому, что испанское присутствие сдерживало мусульманское пиратство.

Фердинанд продемонстрировал, насколько важно было Средиземноморье для его мышления, когда после смерти Изабеллы он провел несколько месяцев в Неаполе, поднимая на ноги разрушенное войной южноитальянское королевство. Он взял себе новую жену, способную и культурную пиренейскую принцессу Жермену из Фуа, в надежде произвести на свет наследника мужского пола для земель Арагонской короны.69 Однако вся его грандиозная политика была скомпрометирована угасанием мужской линии. Сын Фердинанда и Изабеллы, инфант Хуан, умер после смерти родителей. Жермена из Фуа также не произвела на свет наследника. Таким образом, и Кастилия, и Арагон перешли через слабоумную дочь Фердинанда Хуану к его внуку, габсбургскому принцу Карлу Гентскому.70 При Карле власть в Испании решительно отошла от Арагона и вернулась к Кастилии. С открытием торговых путей в Новый Свет Кастилия, и особенно Севилья, процветала, в то время как каталонские сети в Средиземноморье погрузились в оцепенение. Традиционные арагонские интересы продолжали преследоваться в Италии, но кастильцы все чаще брали на себя управление средиземноморской империей, когда-то управлявшейся из Барселоны и Валенсии.71

Священные лиги и нечестивые союзы, 1500-1550 гг.

I

Перестройка Средиземноморья после Черной смерти была медленным процессом. Помимо политических изменений внутри Средиземноморья, в частности расширения власти Османской империи, события, происходившие за Гибралтарским проливом, в долгосрочной перспективе сильно изменили бы жизнь тех, кто жил на его берегах и островах. Открытие Атлантики началось еще за десятилетие до прихода чумы, когда вдоль побережья Африки совершались плавания к Канарским островам, и продолжилось с открытием и заселением португальцами Мадейры и Азорских островов в начале XV века.1 С развитием сахарных плантаций на Мадейре стало возможным поставлять во Фландрию и другие части Северной Европы непосредственно из Атлантики один из дорогостоящих продуктов, который раньше добывали в Средиземноморье. К 1482 году, с основанием португальской крепости Сан-Жоржи-да-Мина ("Шахта") в Западной Африке, недалеко к северу от экватора, золото стало попадать в Европу, минуя Сахару и мусульманские порты Магриба; открытие этой гвинейской торговли компенсировало разочарование от неспособности Сеуты оплачивать свое содержание. Атлантика также стала источником рабов для средиземноморских хозяев: Жители Канарских островов, берберы с противоположных берегов Африки и, все чаще, чернокожие рабы, которых везли на север из Мины. Многие из них, пройдя через Лиссабон, в конечном итоге попадали в Валенсию, Майорку и другие средиземноморские порты.2

После того как в октябре 1492 года Колумб прибыл на Карибские острова, Кастилия также получила источник драгоценного металла, который безжалостно эксплуатировала, облагая индейцев высокими налогами золотом, хотя они якобы были свободными подданными короны. Генуэзцы, несмотря на свою непопулярность в Испании, обосновались в Севилье и, с королевского одобрения, руководили трансатлантическими торговыми операциями. В то же время они занялись финансами. Турецкое давление на генуэзские владения в восточном Средиземноморье усилилось, поэтому генуэзцы все настойчивее вступали в союз с Испанией - державой, которая, казалось, лучше всего могла противостоять туркам. Поскольку средиземноморская навигация становилась все более опасной, венецианцы также пересмотрели свои возможности. К середине пятнадцатого века Венеция оказалась втянута в мучительную политику Италии эпохи Возрождения, получив при доже Франческо Фоскари владения на материке, значительно превышающие те небольшие территории, которые она контролировала столетием ранее. Власть Венеции простиралась вплоть до Бергамо, где лев Святого Марка сражался с миланским змеем. Это не означает, что Венеция отказалась от своих средиземноморских интересов, но Серениссима Република начала приобретать активы на Терраферме, или материковой части Италии, которые позволили бы ей повернуть в этом направлении в XVI и XVII веках, по мере того как она постепенно теряла свои восточно-средиземноморские зависимости от османов.3 Венеция чувствовала себя все более незащищенной, и ее лидеры осознавали, что их нежелание использовать свой флот, чтобы бросить вызов османам, подвергает их в Западной Европе обвинениям в лицемерии и оппортунизме.

Ощущение того, что моря стали менее безопасными, не было иллюзией. С конца XV века пираты боролись со всем Средиземноморьем, совершая набеги на корабли, побережья и острова, с которых они ежегодно увозили тысячи рабов.4 Среди христианских земель, наиболее сильно пострадавших от мусульманского пиратства, были Калабрия, Сицилия и Майорка; эти регионы не сталкивались с мусульманским пиратством такого масштаба со времен сарацинских набегов IX и X веков. Пиратство стало эндемичным явлением; многолетний контроль над морями со стороны итальянских и каталонских купцов превращался в воспоминание. Среди пиратов были как христиане, так и мусульмане; среди христиан наибольшую активность проявляли рыцари Святого Иоанна на Родосе. Они сохраняли приверженность идеалу священной войны против ислама и могли использовать свои поместья в Западной Европе, чтобы оплачивать содержание, возможно, полудюжины хорошо оснащенных галер. С другой стороны, барбарийские корсары угрожали христианству на протяжении трех столетий. Они пользовались поддержкой османского двора, создали надежные базы в Северной Африке, их возглавляли энергичные и талантливые полководцы, и они перенесли войну между христианскими и мусульманскими флотами глубоко в западное Средиземноморье.5

Восточное Средиземноморье стало османским озером в первой четверти XVI века. Очевидным объяснением османской экспансии является стремление к распространению веры, и султаны не забывали своих предков, которые вели войны против византийцев в качестве гази, святых воинов ислама; однако на Балканах они предпочитали оставлять большинство своих подданных христианами или иудеями, считая, как и арабские халифы раннего Средневековья, что народы Книги являются ценным источником налоговых поступлений. Они стремились защищать торговлю, отчасти для того, чтобы снабжать свой роскошный двор и кишащую столицу шелками, драгоценностями, золотом и более скромными товарами, такими как зерно, а отчасти потому, что понимали: функционирующие торговые пути - еще один источник обильных доходов, - отсюда их готовность защищать рагузан и предлагать торговые договоры венецианцам и генуэзцам.6 В других местах они пытались навязать свою волю. В 1516 году османские войска разгромили мамлюков в Сирии, открыв путь для быстрой и легкой оккупации Египта. В результате христианам достались лишь несколько островов: на островах Эгейского моря различные итальянские лорды (которые сами часто были пиратами) были уничтожены турками за несколько десятилетий; Кипр остался в руках венецианцев, Хиос - генуэзцев, но Родос был подвергнут долгой и суровой осаде в 1522 году. Это дало новому османскому султану Сулейману возможность доказать свои военные способности. Он лично отомстил за поражение на Родосе в 1480 году. Цитадель была впечатляюще укреплена в преддверии турецкой осады, но активных защитников было мало - всего 300 рыцарей, хотя было и много других, более низкого ранга. Сулейман отказался прекратить осаду, даже когда погода испортилась, и избил Родос до полусмерти. Рыцари сдались в декабре 1522 года, и им были предоставлены щедрые условия, поскольку османы иногда проявляли уважение к тем, кто галантно сражался против них.7

Теперь бездомные, госпитальеры были полны решимости возобновить борьбу с мусульманами. К счастью, у Карла V, императора Священной Римской империи и правителя земель Арагонской короны (включая Сицилию), был готов ответ. В марте 1530 года он даровал рыцарям великолепную грамоту, в которой указал, что они "скитались несколько лет" и искали "постоянное место жительства"; он готов был распорядиться в их пользу несколькими зависимыми территориями Сицилийского королевства: Триполи на побережье Африки, Мальтой и Гозо. Взамен в качестве признания сицилийского суверенитета требовалось лишь дарить сокола сицилийскому вице-королю каждый День всех святых. В 1510 году Фердинанд Католик разместил в Триполи испанский гарнизон, однако удержать город против берберов, наседавших с каждой стороны суши, оказалось непросто.8 Для Карла было важно удержать Триполи; в 1551 году он был потерян, после чего стало очевидно, что удержание Мальты не менее важно.

Барбарийские корсары на первый взгляд сильно отличаются от высокоорганизованных рыцарей-госпитальеров. Однако и корсары были воинами, прошедшими долгий путь, чтобы заслужить свою репутацию. Некоторые из них были потомками греков, ренегатов, которые сами отреклись от христианской веры; другие были калабрийского, албанского, еврейского, генуэзского и даже венгерского происхождения.9 Они не были, да и не все, бродячими психопатами, преследующими исключительно собственные выгоды и развлечения. Среди них были искусные мореплаватели, в частности Пири Рейс, чьи подробные карты Средиземноморья и других стран мира обеспечили османский двор точной информацией в эпоху открытий.10 Но самым известным корсаром был Барбаросса, прозванный так на Западе из-за своей рыжей бороды. На самом деле это был не один, а два пирата - Урудж, или Орук, и его младший брат Хизр, или Хизр. Вокруг этих людей сложилась целая серия историй, и не всегда понятно, что из них басня. По общему мнению, братья родились на Лесбосе во времена Мехмета Завоевателя, который отвоевал остров у итальянского герцога Никколо Джустиниани. Их отец, вероятно, родился христианином, служил в османской армии в качестве мусульманского янычара, а затем поселился с женой-христианкой; он торговал керамикой по всему Эгейскому морю, вплоть до самого Константинополя, и часто брал своих сыновей с собой. Именно в этих путешествиях братья Барбароссы приобрели свое мастерство моряков. Во время одного из путешествий Урудж собирал древесину у берегов Анатолии, но его судно преследовал галион госпитальеров из Родоса "Богоматерь Зачатия". Урудж был схвачен и отправлен в рабство на галеру, но через несколько лет его выкупили, что было не так уж редко; тем не менее, история героического побега стала рассказываться. Он с радостью вернулся в море, проводя время в водах между Испанией и Магрибом в компании Хизра; утверждается, что они помогли переправить еврейских и мусульманских беженцев из Испании в 1492 году.11

Их первоначальным снаряжением была легкая галера, экипаж которой составляли около 100 добровольцев, жаждавших добычи и славы. Примерно в 1502 году их базой стала Джерба, издавна служившая гнездом пиратов и местом столкновений между христианскими захватчиками и мусульманскими защитниками. Они наладили связи со двором в Тунисе, действуя как лицензированные пираты султана Хафсида; в 1504 году они отправились на Эльбу, чьи глубокие бухты благоприятствовали корсарам, и набросились на две галеры, которые, как оказалось, шли на службу к папе Юлию II, а также на испанский корабль, перевозивший 300 солдат и шестьдесят арагонских дворян в Неаполь. Они легко захватили галеры, значительно укрепив свою репутацию героев в Тунисе и страшных врагов в Риме. К 1506 году у них было восемь кораблей, а их успехи принесли им такую славу, что османский султан присвоил им почетный титул "защитника веры", хайр-ад-дин, или, по-турецки, "хайреттин". Война на истощение велась между мусульманскими корсарами и их христианскими противниками; это были не только генуэзские и каталонские моряки (купцы или корсары), но и португальцы и испанцы, которые настойчиво вторгались в прибрежные крепости на средиземноморском и атлантическом побережьях Марокко. Несмотря на успехи в Мелилье и Оране, лучшее, чего испанцы смогли добиться в Алжире, - это захват нескольких изолированных скал, охраняющих порт, которые в 1510 году были укреплены пушками, но это не заменило контроля над городом.12

Во время этих конфликтов у мусульман было одно большое преимущество: они могли заручиться поддержкой вождей-воинов в марокканской глубинке вокруг Тетуана. Лето они проводили на море, совершая набеги на Испанию и уводя с собой тысячи рабов, которых они использовали для строительства оборонительных сооружений Тетуана. Хизр утверждал, что за один месяц захватил двадцать одно торговое судно и 3800 христианских рабов (включая женщин и детей). Братья неустанно совершали набеги на Майорку, Менорку, Сардинию и Сицилию, и о влиянии их набегов можно судить по количеству городов и деревень, которые отошли от опасного побережья западных островов Средиземного моря и были отстроены на несколько миль вглубь страны.13 Урудж приобрел репутацию кровожадного человека, способного выкусить жертве дыхательное горло, как бешеный мастиф, но он был проницательным политиком и использовал свою репутацию для достижения политических целей. Он создал собственное королевство, начав с города Джиджелли на алжирском побережье. Его жители были впечатлены, когда он захватил сицилийскую галеру, груженную пшеницей, в то время как их собственные запасы были очень скудными. Они предложили ему возглавить страну, и вскоре он совершил переворот в Алжире. Он воспользовался кризисом престолонаследия в Тлемсене, важном городе, расположенном немного в стороне от моря, и в 1517 году сделал себя его хозяином. Все это сильно беспокоило испанцев, базировавшихся в Оране, которые пытались наладить дружеские связи с местными вождями.14 Новый правитель Испании, Карл Габсбургский, понимал необходимость мобилизации войск в своих североафриканских владениях. К счастью, проблема Тлемсена была решена жителями, которые увидели в Урудже агента турецкого владычества; прогнав его, он попал в ловушку испанских войск и был убит в бою.

Второй Барбаросса, Хизр, более известный как Хайреттин, теперь приобрел еще более грозную репутацию, чем Урудж. Чтобы подчеркнуть свою преемственность по отношению к старшему, рыжебородому Барбароссе, он покрасил свою собственную бороду в рыжий цвет. Он укрепил свои позиции в прибрежных городах Магриба, сумев в 1529 году отбить у испанцев крепости на островах у входа в Алжир15 .15 В том же году он разгромил испанскую флотилию у острова Форментера на Балеарских островах, до которых теперь было рукой подать, и захватил семь галер вместе с их капитанами; когда он стал раздражаться на капитанов, то приказал изрубить их острыми ножами.16 Алжир стал столицей Барбароссы, но он позаботился о том, чтобы найти защиту у османского султана. Он находился достаточно далеко от Константинополя, чтобы сохранять автономию, и был достаточно ценен для османского султана, чтобы пользоваться материальной поддержкой Возвышенной Порты. Османские султаны переключали свое внимание со Средиземноморья на Балканы и Персию, и борьба с сефевидскими шахами на Востоке часто отвлекала их от средиземноморских дел. Поэтому было разумно действовать через агентуру Хайреттина Барбароссы, а не направлять все свои ресурсы на один из этих театров военных действий. Барбаросса получил официальное признание в качестве эмира Алжира и любил называть себя капудан-пашой, "генерал-капитаном". Султан Селим I прислал ему турецкий штандарт, пушки и военное снаряжение, а также 2 000 янычар.

К началу 1530-х годов Хайреттин завоевал доверие преемника Селима, Сулеймана, и даже был вызван ко двору в Константинополе, чтобы посоветовать стратегию в западном Средиземноморье, поскольку главным вопросом было, насколько интенсивно турки должны поддерживать давление на своих испанских соперников. Великий визирь Ибрагим-паша, как говорят, подтолкнул Барбароссу к дерзкой атаке на Фонди, на итальянском побережье к югу от Рима, в надежде захватить в плен прекрасную вдову Джулию Гонзага, чей муж был повелителем этого региона. Согласно легенде, она спаслась полуголой, когда турки били по воротам Фонди, хотя на самом деле ее даже не было в Фонди в ту ночь.17 Неаполитанский вице-король придерживался мрачного мнения, что южная Италия - это новый Родос, последний пограничный пункт на краю туркменского государства.18 Неудивительно, что именно Хайреттин командовал флотом, который османский султан направил в Тунис в 1534 году, после того как король этой страны, известный своей подозрительностью к туркам, умер и началась борьба за престолонаследие. Барбаросса набросился на город, но Карл V предпринял контратаку и продолжал наступление, несмотря на угрозу Барбароссы уничтожить 20 000 христианских рабов, содержавшихся в Тунисе. Карл отвоевал Тунис в 1535 году, прагматично доверив его младшему сыну предыдущего короля, хотя и потребовал от него большой дани: 12 000 золотых, двенадцать соколов и шесть прекрасных коней.19 Но если Карл считал, что заслужил поздравления своих подданных с победой в Тунисе, то вскоре он понял, что был слишком оптимистичен. Через несколько месяцев флотилия выскользнула из Алжира и направилась на Менорку, где люди Барбароссы нагло подняли испанские флаги на своих мачтах и дерзко вошли в огромную естественную гавань Маона. Они разграбили город и приобрели 1800 рабов.20

II

Христианская реакция на распространение турецкого влияния на западное Средиземноморье приняла две формы: конфронтации и приспособления. Французский король, Франциск I, оказался готов сотрудничать с турками, к вящему удивлению своих многочисленных соперников; в Испании же борьба с османами рассматривалась как продолжение и усиление великого крестового похода, который христиане давно вели против мавров. Карл V обратился за "помощью и руководством к нашему Создателю", надеясь, что с божественной помощью ему удастся сделать "то, что кажется наиболее эффективным против Барбароссы".21 Под командованием генуэзского адмирала Андреа Дориа началось контрнаступление христиан.22 Семья Дориа произвела на свет многих великих генуэзских адмиралов предыдущих веков, и Андреа был сам себе хозяин: он продемонстрировал свою независимость, не приняв личного участия в нападении на Неаполь, предпринятом Франциском I в 1528 году, а затем переметнулся от Франциска к Карлу V. Но, скорее всего, на службу Карлу V его поманили скорее деньги, чем принципы. Он управлял собственным флотом, хотя имел доступ к верфям своего родного города; он нанимал добровольные команды, к которым добавлялись различные каторжники; его успехи сделали его популярным среди добровольцев, хотя он и ввел моральный режим, в котором богохульство было строго запрещено.23 Во многих отношениях он является зеркальным отражением Хайреттина Барбароссы, сочетая в себе независимость и готовность работать на благо дела. Отправленный против Греции в 1532 году, он доказал новому хозяину свою ценность блестяще выполненным захватом военно-морской базы Корон на южной оконечности Пелопоннеса. Дориа прорвался через турецкий кордон и высадил собственные войска, к изумлению своих врагов. В период своего расцвета Корон и Модон были "двумя глазами Венецианской империи", защищая торговые пути, идущие на восток от Ионического моря. Отвоевание Корона у турок было большой стратегической победой; Сулейман отправил шестьдесят галер в надежде отвоевать его снова, но Дориа отбил их.24

Беспокойство на Западе возросло в 1537 году, когда Сулейман отправил 25 000 человек под командованием Хайреттина против Корфу. Турецкая осада Корфу представляла собой очевидную угрозу для Запада: османы получили бы плацдарм для нападения на Италию и смогли бы контролировать транспортное сообщение в Адриатике. В Ницце под папским патронажем была создана Священная лига, объединившая Дориа, испанцев и Венецию, которая традиционно была столь осторожна в отношениях с Высокой Портой. В начале 1538 года Хайреттин ответил серией нападений на венецианские базы в восточном Средиземноморье, включая Нафплион и Монемвасию на Пелопоннесе. Это была не просто война "за право собственности": в совокупности венецианские острова и прибрежные станции обеспечивали снабжение и защиту западного судоходства. Османы утверждали, что вырвали из рук Венеции двадцать пять островов, иногда разграбив их, а иногда обложив данью25.25 Впечатление, что Дориа в конечном итоге был сам себе хозяином, подтвердилось, однако, его неубедительными действиями, когда объединенные силы Священной лиги - 36 папских галер, 10 кораблей госпитальеров, 50 португальских кораблей и до 61 генуэзского судна - встретились с османским флотом под командованием Хайреттина в битве при Превезе, у острова Корфу, 28 сентября 1538 года.26 Как только он увидел, что западный флот несет потери, он отступил, вместо того чтобы продолжать сражение. Как генуэзец он не был сильно заинтересован в защите венецианских интересов, и - хотя он прекрасно знал об угрозе со стороны Сулеймана и Хайреттина - его приоритетом была оборона западного Средиземноморья. Современный французский наблюдатель сравнивал Дориа и Барбароссу с волками, которые не едят друг друга, или воронами, "которые не выклевывают друг другу глаза".27

III

Король Франции предложил иное решение вопроса о том, как поступить с турками. Франциск I оказался втянут в конфликт с Карлом V из-за исторических претензий на части Италии - Миланское герцогство, на которое претендовал его предшественник Людовик XII, и Неаполитанское королевство, уже захваченное Карлом VIII и Людовиком XII. Если Карл рассматривал завоевание Неаполя в 1495 году как первый шаг на пути победоносного крестового похода на Константинополь и Иерусалим, то Людовик XII, правивший с 1498 по 1515 год, смотрел на более узкие горизонты. Он предпринял военно-морскую экспедицию на Лесбос, но она закончилась неудачей и лишила его амбиций в восточном Средиземноморье. В 1507 году он ввязался в неспокойные дела Генуи, подавив восстание в городе, но его целью снова было укрепить свои позиции на северо-западе Италии, а не начать великое французское предприятие против турок. Он недооценил способность Фердинанда Арагонского мобилизовать оппозицию в Северной Италии. Поражение под Равенной в 1511 году вынудило Людовика уйти из Италии; тем не менее, его преемник Франциск решил отомстить Франции за ее врагов Габсбургов, сначала вернув себе Милан, а затем развернув все более амбициозные планы, которые завершились его унизительным поражением и пленением в великой битве при Павии в 1525 году.28 После освобождения из мадридской тюрьмы Франциск быстро отказался от своего обещания жить в мире со своими соседями Габсбургами, поскольку Франция на всех своих границах была окружена землями, в той или иной степени обязанными Карлу V. Некоторые из этих соседей не были особенно лояльны Карлу, и у Франциска было меньше причин опасаться окружения, чем он мог себе представить, но он также знал, что сможет осуществить свою мечту об империи в Италии, только поддерживая давление на Габсбургов.29

Французский король пытался разрешить свои трудности в Западной Европе, вмешиваясь в средиземноморские войны между испанцами и турками.30 В конечном счете, его целью в поисках союза с турками был не мир, а беда. В 1520 году он отправил эмиссара в Тунис, призывая корсаров "умножить трудности императора в его Неаполитанском королевстве" - план, который демонстрировал недостаточное внимание к интересам жителей южной Италии, чьим государем Франциск стремился стать.31 На данный момент союз между французами и турками был тайным, и большая часть вмешательства происходила на Балканах, где французские агенты поощряли христианских военачальников сотрудничать с турками в нападениях на территории Габсбургов. В 1529 году Франциск отправил посольство к Сулейману, желая отомстить Андреа Дориа за предательство адмирала; в том же году французы поставили пушки, которые были использованы при разрушении испанского форта у входа в гавань Алжира. Семь лет спустя Карл V услышал сообщения о договоренности между французским и османским дворами об одновременном нападении на владения Габсбургов. Карл пытался загнать Франциска в угол, призывая к созданию Священной лиги против турок, поскольку в случае ее создания французский король был бы вынужден публично выбирать между христианским единством и турецким союзом; для Франциска же важен был баланс сил, поскольку османов можно было использовать, по его мнению, в качестве противовеса Габсбургам.32 Интересно, как бы отреагировал Франциск, если бы нападение Сулеймана на Вену в 1529 году увенчалось успехом. Посольство к султану в 1532 году выразило приоритеты Франциска с безжалостной ясностью: Сулеймана призывали сосредоточиться на Италии, а не на Венгрии и Австрии. Франциск полагал, что войска Сулеймана смогут вытеснить Габсбургов с полуострова, на котором он поднимет знамя Христа и войдет в Италию как ее божественный спаситель. Однако Сулеймана все больше отвлекал конфликт с персидским шахом, и он оставил управление средиземноморской войной Хайреттину Барбароссе в Северной Африке. Создается впечатление чистого цинизма со стороны французского короля. К 1533 году союз не был секретом: посольства от Хайреттина были приняты во Франции, а через несколько месяцев прибыли одиннадцать прекрасных турецких галер, на которых находились эмиссары самого султана. Кульминацией переговоров стал торговый договор, "Капитулярий", под которым скрывался политический союз.33

Французская поддержка турок была беззастенчивой. В 1537 году двенадцать французских галер отправились пополнить запасы 100 турецких кораблей, гоняясь по центральному Средиземноморью в поисках флота Хайреттина и уворачиваясь от кораблей мальтийских рыцарей. В 1543 году французский посол сопровождал флот Хайреттина, когда тот разорял берега южной Италии, унося с собой дочь губернатора Реджио. Султан даже предложил одолжить корабли Барбароссы французскому королю. Флот Барбароссы прибыл в Марсель под фанфары и народные гуляния. Франциск был рад предложить продовольствие не только для большого пира, устроенного в честь турецкого флота, но и для снабжения военного флота Хайреттина, чтобы "он стал хозяином моря". Затем турки развлекались набегами на восточное побережье, которое находилось под властью не Франции, а герцога Савойского, имперского вассала: Ницца была осаждена, а монахини Антиба уведены в рабство.

В этот момент произошло самое необычное событие в любопытной истории франко-турецкого альянса. Франциск открыл Тулон для турецких кораблей, пригласив людей Хайреттена провести там зиму. Франциск подарил Барбароссе часы и серебряные тарелки. Тридцать тысяч турок были рассеяны по городу и его пригородам, а Тулонский собор был превращен в мечеть. Был создан рынок рабов, поскольку турки продолжали забирать мужчин и женщин из окрестностей, заставляя некоторых из них служить на галерах. Вместо французских денег в обращение поступила турецкая монета. Городской совет жаловался, что турецкие войска потребляют слишком много оливок, а запасов продовольствия и топлива стало не хватать в регионе, не щедро наделенном природными ресурсами. Барбаросса прекрасно понимал, какие споры вызвало его присутствие во Франции, и его также беспокоила нехватка провизии; он уговорил короля выдать ему 800 000 золотых экю и отплыл в мае 1544 года. После того как Барбаросса покинул Тулон, уговорив французский флот присоединиться к нему, возобновились дальнейшие грабежи в диких масштабах: Таламоне на тосканском побережье был разграблен; Искья была опустошена после отказа откупиться от нападавших деньгами, мальчиками и девочками; и все это наблюдал смущенный посол Франциска, ле Полен.34 Позже, в 1544 году, Франциск позорно заключил мир с Карлом V, пообещав объединиться с Испанией против турок, но в действительности Франциск и его преемник Генрих III не стеснялись сотрудничать с турецкими флотами, включая барбарийских корсаров, в набегах на территорию общего врага Габсбургов. Например, в конце 1550-х годов флоты Франции и Алжира объединились в нападениях на Минорку, всегда незащищенную и уязвимую, и на Сорренто, находящийся в пределах видимости Неаполя.

Карл V не был настолько принципиальным, чтобы не желать иногда сотрудничать с мусульманскими правителями Средиземноморья, в первую очередь с правителями Туниса. Венеция тоже имела традицию умиротворять османов в угоду своим торговым интересам. Нейтралитет Дубровника обеспечивался выплатой дани Возвышенной Порте. Но король Франциск преследовал свои собственные интересы более безжалостно, чем его христианские соперники, и делал это в надежде, что это принесет ему территории в Италии и славу полководца. Карл V был более трезвой фигурой, осторожно выстраивающей свою политику, которая в значительной степени была реактивной: он видел, что ислам расширяется в Средиземноморье в то же время, когда протестантизм расширяется в Европе, а Франция оспаривает главенство Священной Римской империи и испанских королевств, которые теперь находились под его властью. Политические пристрастия Карла определялись противостоянием с Сулейманом Великолепным, а также с Мартином Лютером и его преемниками. Когда он отрекся от престола в 1556 году, незадолго до своей смерти, баланс сил в Средиземноморье оставался хрупким. Три события в течение следующих шестнадцати лет подтвердят разделение Великого моря между частично христианским Западом и преимущественно мусульманским Востоком: осада Мальты, завоевание Кипра османами и битва при Лепанто.

IV

Если взглянуть на военно-морские силы, размещенные в Средиземноморье XVI века, то становится ясно, что с приходом османов установился новый порядок, напоминающий, если не сказать больше, ранние дни ислама. Теперь, когда мусульманская империя вновь стремилась расширить свою власть на суше и на море во всех направлениях, военно-морские силы под командованием мусульман получили контроль над водами восточного Средиземноморья и бросили вызов христианским флотам в западном Средиземноморье с помощью своих посредников - правителей Барбарийского побережья. Это была необычная трансформация. После столетий, в течение которых мусульманские флоты осуществляли предварительный контроль над водами вблизи исламских государств - мамлюкские флоты у берегов Египта и Сирии, марокканские корабли на дальнем западе, турецкие эмиры в Эгейском море, - мусульманская морская мощь распространилась за пределы страны в огромных масштабах.35 Константинополь стал командным центром огромного флота, что сильно контрастировало с византийской эпохой, когда военно-морская мощь все больше переходила в руки генуэзцев и венецианцев. Квалифицированные адмиралы стали экспертами в искусстве ведения войны на море. Это была не просто боевая сила; султаны также были крайне заинтересованы в обеспечении своей столицы как пшеницей для постоянно растущего населения, так и предметами роскоши для императорского двора.36 Тем временем на Западе испанская военно-морская мощь стала опираться на итальянские ресурсы. Большинство "испанских" кораблей, которые появятся в следующей главе, сражаясь с турками при Мальте и Лепанто, были поставлены из испанского Неаполя и Сицилии.37 Арсенал в Мессине действовал на протяжении столетий; но роль Сицилии и южной Италии в борьбе за военно-морское командование в Средиземноморье не была столь значительной со времен попытки Карла Анжуйского создать морскую империю в XIII веке.

Наряду с этими изменениями существовал и консерватизм. Одной из необычных особенностей истории Средиземноморья является долговечность галер. Сами корабли, особенно построенные османами из неокрепшей или "зеленой" древесины, прослужили не так долго, как великие римские зерновые корабли древности. Но базовая конструкция галеры изменилась довольно мало, если не принимать во внимание массивные галеры, построенные венецианцами - медленные и громоздкие суда, которые нужно было буксировать к месту стоянки, и которые развились из больших торговых галер, построенных для обслуживания позднесредневековой торговли во Фландрии и Леванте.38 Длина испанской галеры могла составлять около сорока метров, а ширина - пять или шесть, то есть соотношение примерно 8:1. Как и в древности, по всей длине корабля располагалась приподнятая палуба, а на нижнем уровне находились скамьи для гребцов. Судно такого размера имело около двадцати пяти скамеек с каждой стороны, на которых обычно сидели пять гребцов.В западном Средиземноморье предпочитали использовать более крупные паруса, чем в Венеции и Османской империи. Это, возможно, способствовало навигации по более открытым морям западного Средиземноморья, в то время как в Адриатическом, Ионическом и Эгейском морях галеры, как правило, перепрыгивали с острова на остров и ползли вдоль резко изрезанных береговых линий - в османском Эгейском море существовала довольно интенсивная сеть коммуникаций на галерах.40 Под парусом скорость была приличной и могла достигать десяти или даже двенадцати узлов, но под веслами нормальной крейсерской скоростью были всего три узла, которые можно было увеличить более чем вдвое, когда требовался быстрый рывок, преследование или бегство. Естественно, люди не могли долго поддерживать высокую скорость; скорость в двадцать шесть гребков в минуту, вероятно, можно было поддерживать только в течение двадцати минут. Оставались и старые проблемы: низкие фриборды легко заваливались в открытом море, а гребцов трудно было снабдить достаточным количеством воды и пищи, не делая частых остановок.41 Эти проблемы можно было решить, если не отплывать слишком далеко от суши в штормовую погоду, поэтому галеры по-прежнему держались у берегов. Однако у них было преимущество в маневренности именно потому, что они не зависели полностью от капризов средиземноморских ветров, и хорошо обученная команда могла развернуть судно в узком пространстве.

Как правило, эти команды состояли из рабов и свободных людей. Искусство управления командой заключалось, конечно же, в том, чтобы привить осознание необходимости командной работы. Обычно свободные и несвободные гребцы сидели бок о бок; свободные гребцы имели больше привилегий и могли следить за своими несвободными соседями, которые, как правило, были закованы в кандалы. Однако османские флоты могли состоять из множества кораблей, на одних из которых служили рабы, а на других - добровольцы. В отчете XVI века говорится о флоте из 130 кораблей, из которых сорок гребли рабы, шестьдесят - свободные мусульмане-призывники, получавшие жалованье, и еще сорок - добровольцы-христиане, которым тоже платили; в отчете также подчеркивается, что во время войны старались набирать свободных мусульман, поскольку только им можно было полностью доверять. Деревни должны были посылать призывников и оплачивать их содержание - примерно один гребец на каждые двадцать-тридцать семей.42 В Венеции была своя Милиция да Мар, государственное учреждение, созданное в 1545 году для организации воинской повинности в Венеции и ее зависимых территориях; почти 4000 гребцов были обязаны венецианским гильдиям и конфедерациям, и в любой момент на учете находилось более 10 000 призывников, из которых по жребию выбирались экипажи галер.43 Свободные и несвободные гребцы подвергались жесткой дисциплине, независимо от того, служили они на христианских или мусульманских кораблях. Очевидно, что все гребцы должны были соблюдать такт и нести весло (на некоторых галерах весла были индивидуальными, но многие были квинквиремами, где пять человек управляли одним массивным веслом). В пути условия на борту были очень неприятными: гребцам приходилось облегчаться там, где они сидели, хотя разумный командир позаботился бы о том, чтобы фекалии и прочий мусор смывались каждые пару дней. Тем временем воздух становился затхлым. Под скамьями и в проходах было немного места, где можно было хранить вещи и сворачиваться на ночь. У закованных в кандалы рабов не было шансов спастись, когда галера захлестнулась и затонула; такая участь постигла огромное количество людей с обеих сторон во время великой битвы под Лепанто в 1571 году. В пути многие гребли почти голыми; обезвоживание было проблемой в летнюю жару Средиземноморья, и некоторые умирали в своих нишах, но капитан, имеющий хоть каплю здравого смысла, понимал, что не может позволить себе потерять своих гребцов. Система смен означала, что у гребцов было время восстановить силы. Тех, кто проявлял себя наиболее сговорчивым, продвигали по службе в командном составе корабля и освобождали от нудной и убогой работы под палубой, чтобы они помогали следить за временем или выполняли другие жизненно важные функции. До определенного момента суровая картина несчастья на борту галер нуждается в изменении, хотя было бы столь же ошибочно пытаться представить обращение с рабами или добровольцами как положительное и внимательное. Здесь царила железная дисциплина.

Рабы на галерах османского флота отличались бритыми головами, причем у рабов-мусульман один локон оставался болтающимся; они носили железное кольцо на одной ноге как символ своего плена. Таким образом, их легко было опознать на суше. И именно на суше они проводили большую часть своего времени. Хотя зимние плавания не были редкостью (переправка посольств, молниеносные набеги и т. д.), галерные рабы в основном увольнялись на зиму и часто занимались деятельностью, не связанной с морем, например, были запасными рабочими в рыночных садах и мастерских; некоторые торговали за свой счет, что технически противоречило правилам (по крайней мере, в Венеции), но было важно, если они стремились собрать деньги, на которые можно было купить свою свободу. Даже во время сезона плавания им приходилось проводить время на суше в ожидании приказа отплыть, и для них отводились помещения, или багни, часто состоявшие из пещер и камер, построенных в глубине городских стен и представлявших собой заповедную зону с собственными магазинами и рынками. Условия содержания в багни варьировались от сносных до жалких; часто встречались гомосексуальные изнасилования. С другой стороны, в баньи часто находились места для молитв: мечеть в баньо Ливорно, помещение для церковных служб в баньо Алжира. Терпимость к различным религиям уравновешивалась тем, что в некоторых районах, например в Северной Африке, существовала тенденция менять религию, чтобы завоевать свободу, и христианские отступники играли важную роль в барбарийских флотах, часто получая командование.44

Гребцы, по-видимому, были достаточно хорошо накормлены, чтобы выполнять свою тяжелую работу, что подчеркивало необходимость частых высадок на берег. Разные флоты, как и в предыдущие века, предлагали различные комбинации рациона: в 1538 году рацион гребца, или сьюрма, на сицилийских галерах испанского флота составлял 26 унций корабельного печенья в день, четыре унции мяса три дня в неделю, а в остальные четыре дня его заменяло рагу (в основном овощное). В XVI веке корабли из Испании предпочитали нут, а количество предлагаемого мяса уменьшилось. В этот период галеры строились все больших размеров, а стоимость продовольствия росла по всей Западной Европе. Это означало, что к концу XVI века стоимость снабжения галер стала непомерно высокой: "аппетит средиземноморской военной галеры, подобно аппетиту тираннозавра рекса, превысил способность окружающей среды поддерживать его".45 Огромные расходы на сухопутные кампании турок на Балканах и в Персии, а также испанцев в Нидерландах, которые подняли восстание под руководством сына и преемника Карла V, угрюмого Филиппа II, не оставили средств для средиземноморских флотов обеих сторон, которые зашли в тупик.

Акдениз - битва за Белое море, 1550-1571 гг.

I

Жан де Валетт был рыцарем Святого Иоанна, возглавлявшим набеги на рабов в те времена, когда госпитальеры базировались на Родосе. Через несколько лет после эвакуации Родоса, свидетелем капитуляции которого он был, он был назначен губернатором Триполи, пожалованного рыцарям вместе с Мальтой; затем в 1541 году его галера "Сан Джованни" вступила в схватку с турецкими пиратами, и он был захвачен и отправлен на галеру в качестве раба в зрелом (для тех времен) возрасте сорока семи лет. Он пережил это унижение в течение года, пока мальтийские рыцари и турки не произвели обмен пленными. На Мальте он поднялся в иерархии ордена; он был известен своими вспышками гнева, но им также восхищались как храбрым, внушительным человеком. Он становился потенциальным лидером ордена как раз в то время, когда турецкая власть все ближе подбиралась к Мальте и даже к Сицилии. В 1546 году Тургут, или Драгут, один из самых способных флотоводцев на турецкой службе, захватил Махдию на тунисском побережье, хотя испанцы отвоевали ее в 1550 году. Тургут столкнулся с флотом Андреа Дориа у Джербы, но сбежал как раз в тот момент, когда Дориа, казалось, заманил его в ловушку; он отправился на Мальту и Гозо, опустошив родные острова рыцарей, а затем предпринял победоносное нападение на Триполи, потерянный после более чем сорока лет христианской оккупации.1 Испанцы попытались переломить ситуацию в свою пользу и в 1560 году отправили флот из 100 кораблей (половина из них - галеры) в надежде окончательно захватить Джербу. Андреа Дориа был уже преклонного возраста, и командование было передано его наследнику и внучатому племяннику Джан Андреа Дориа, который не смог навязать своим капитанам строгую дисциплину, необходимую для удержания линии перед лицом турецкой морской контратаки, возглавляемой Пияле, талантливым молодым адмиралом христианского происхождения. Утверждается, что приказ Пияле поднять парус и сбить испанский флот "входит в число величайших решений в военно-морской истории".2 Лишь немногие испанские галеры избежали разрушений, последовавших при Джербе.3 Сицилийскому и папскому флотам потребовались годы, чтобы оправиться от поражения. Не менее тяжелой, чем потеря кораблей, была гибель испанского и итальянского офицерского состава, а также квалифицированных моряков и ремесленников (коперы, боцманы, морские пехотинцы) - около 600 лучших людей Испании.4 Победа укрепила уверенность турок. У них были все основания считать, что они находятся на пороге прорыва.

На карту было поставлено господство над всем Средиземноморьем. Любой правитель, который стремился контролировать проход из восточного в западное Средиземноморье, должен был иметь возможность контролировать Сицилийские проливы. После того как Триполи был захвачен, а контроль над Тунисом оказался под вопросом, важность удержания Мальты становилась все более очевидной для христианства. Турецкие писатели выражали свое нетерпение по поводу того, что они называли "проклятой скалой", и призывали султана поскорее захватить ее, чтобы сообщение между Магрибом и Эгейским морем было беспрепятственным5.5 Стремление захватить Мальту усилилось после пиратских нападений флота госпитальеров. Среди командиров, состоявших на мальтийской службе, наиболее печально известным был Ромегас. В начале июня 1564 года у берегов Западной Греции он возглавил нападение на большой турецкий галеон "Султана", направлявшийся в Венецию; Ромегас захватил товаров на 80 000 дукатов. Затем он захватил губернаторов Каира и Александрии, а также древнюю и очень любимую кормилицу из императорского гарема, которой, по слухам, было 107 лет. Сулейман четко сформулировал свои цели:

Я намерен завоевать остров Мальта и назначил Мустафу-пашу командующим этой кампанией. Остров Мальта - это штаб-квартира неверных. Мальтийцы уже перекрыли путь мусульманским паломникам и купцам в восточной части Белого моря, направляющимся в Египет. Я приказал Пияле-паше принять участие в кампании с императорским флотом.6

Массивный турецкий флот отплыл из Константинополя 30 марта 1565 года в уверенности, что ворота в западное Средиземноморье скоро будут открыты. 170 военных кораблей и более 200 транспортных судов с 30 000 человек появились у Мальты 18 мая.7 Это выглядело как непобедимая армада; горизонт был белым от парусов.8 На подходе были еще корабли под командованием престарелого Тургута, базировавшегося в Триполи. Османские клещи непременно захватят и раздавят Мальту.

То, что этого не произошло, было отчасти результатом ряда неверных решений турок, а отчасти - привязанностью самих мальтийцев к своим новым хозяевам-госпитальерам. Мальтийская знать ютилась в своих каменных дворцах в древней столице Мдине, в центре острова. Но мальтийцы более низкого положения с энтузиазмом присоединились к делу христианства, выступая в качестве разведчиков и переплывая опасные воды, чтобы доставить послания осажденным гарнизонам. В центре конфликта находилась Большая гавань и ее заливы. Современная столица Валлетта была построена только после осады, а там, где она сейчас находится, был скалистый выступ, гора Скиберрас, на конце которой стоял форт Святого Эльма, защищенный довольно низкими стенами. Напротив Святого Эльма рыцари базировались в Витториозе, старом порту Мальты, который теперь называется Биргу, где они повторили свой стиль жизни на Родосе, построив штаб-квартиры для каждого из подразделений, или языков, на которые делился Орден Святого Иоанна (язык Англии, которым теперь правила королева-протестантка, мог набрать только одного рыцаря). За оконечностью Витториозы над гаванью возвышался массивный замок Сант-Анджело. Напротив располагался его пригород Сенглеа, от которого его отделял узкий залив. В основном это были хорошо укрепленные районы, и неудивительно, что турки тянулись к ним. Итальянский солдат, помогавший защищать Мальту, Франциско Бальби ди Корреджо, написал мемуары об осаде и, судя по всему, точно описал дискуссии между двумя командующими - Мустафой-пашой, командовавшим сухопутными войсками, и гораздо более молодым Пияле, командовавшим морскими силами. Бальби прямо заявил, что если бы совет Мустафы взять Мдину был выполнен, то "мы, конечно, погибли бы, так как все наши подкрепления доходили до нас через Мдину. Но Всемогущий Бог не допустил этого, ибо такова была его воля, чтобы два паши в своей ревности жестоко рассорились друг с другом - как мы узнали от дезертиров".9 Вместо этого турки решили захватить Сент-Эльмо, полагая, что тогда они смогут сломить контроль рыцарей над Большой гаванью, а также получить вход в северный вход Марсамускетто (канал между современной Валлеттой и современной Слимой), где они надеялись разместить большую часть своего флота. Они были полны уверенности. Сент-Эльмо будет принадлежать им не более чем через дюжину дней.

Турки недооценили решимость своих противников, и их ошеломило безлюдное место, в котором они оказались: скалистый остров, лишенный древесного покрова, который мог бы поддержать их огромную армию лишь с большим трудом. Форт Сент-Эльмо защищали 800 солдат, снабженных мясом (в том числе живым скотом), печеньем, вином и сыром10 .Рыцари отвечали на попытки турок штурмовать цитадель смертоносными обручами, которые поджигали и посылали в их ряды. Турки начали понимать, что Мальта гораздо менее уязвима, чем они предполагали. Святой Эльмо продержался, как ни странно, до 23 июня. Отчасти это объяснялось преданностью рыцарей христианскому делу, которое они пытались защитить. Они были готовы сражаться насмерть среди ужасающих сцен резни; Бальби свидетельствует, что вода Большой гавани была красной от крови. Во время осады погибли 89 рыцарей, но они были лишь элитой гораздо более многочисленного войска: вместе с ними погибли 1500 французских, итальянских и испанских солдат. Потери османов были еще более серьезными: на каждого западноевропейского солдата приходилось примерно четыре турецких.11 Жан де Валетт, теперь уже Великий магистр, поддерживал боевой дух, появляясь, казалось, повсюду и никогда не засыпая. Христианские корабли с Сицилии пока мало чего добились, хотя к началу июля 700 человек из отряда помощи смогли войти в Витториозу. Для того чтобы прогнать турок с острова, требовалась гораздо большая помощь, но европейские дворы лишь постепенно осознавали последствия османской победы. Де Валетт постоянно отправлял на Сицилию послания с просьбой о помощи, но испанский король боялся, что потеряет свой флот в море, как это уже случилось при Джербе. Иногда Филипп смотрел на конфликт глазами бухгалтера, хотя был твердо уверен, что его долг - отбросить османское наступление в восточное Средиземноморье. В конце концов король согласился на предложение дона Гарсии де Толедо, вице-короля Сицилии, немедленно отправить большой флот на Мальту; но плохая связь между Мадридом и Палермо усугубляла задержку, как и нехватка свободных галер на Сицилии (дон Гарсия смог задействовать двадцать пять в конце июня, а сто - два месяца спустя).12

Падение Сент-Эльмо позволило туркам начать отложенный штурм рыцарских крепостей Сенглеа и Витториоза, используя пушки, которые Мустафа-паша установил на возвышенностях за этими городами. Затем последовали недели интенсивных бомбардировок и ужасной резни. Защитникам просто повезло, или, скорее, по их мнению, Бог спас их и остров. В начале августа, в самый отчаянный момент, мальтийский отряд разорил турецкий лагерь возле Сенглеа. Те, кого они убили, были уже слишком больны, чтобы сражаться, но хаос, который они устроили, усиливался предположением, что они - долгожданная помощь из Сицилии. На самом деле они выехали из Мдины, куда и вернулись; когда турки послали свой отряд в Мдину, они были потрясены, увидев, как хорошо защищена древняя столица. Это и другие события привели к дальнейшим ссорам между Пияле и Мустафой-пашой, о которых сообщает Бальби. Пияле настаивал на том, что он слышал о прибытии большого христианского войска. Если это так, то он считал своим долгом спасти флот. "Султан, - сказал он, - гораздо больше думает о флоте, чем об армии, подобной этой". С этим ответом он ушел".13 Безжалостная резня продолжалась еще месяц, турки пытались заминировать Витториозу и превратить город в груду развалин; Мустафу смущали письма Сулеймана, требовавшего информации об осаде, которая, по мнению султана, должна была уже завершиться победой.

На короткий миг показалось, что удача благоволит туркам: поздние летние штормы направили сицилийский десант по огромной дуге от Сиракуз мимо острова Пантеллерия к Трапани, после чего он наконец-то продвинулся к Гозо и 6 сентября 1565 года достиг Мальты. Известие о высадке десанта с Сицилии вызвало новые разногласия между Мустафой-пашой и Пияле:

После ожесточенного и продолжительного спора Мустафа высказал свое мнение, что, поскольку они уверены, что на берег высадился сильный десант, лучше всего немедленно уехать. Но Пияле сказал: "Какое оправдание ты дашь султану, о Мустафа? Если ты уйдешь, даже не увидев врагов, не отрубит ли он тебе голову? Если ты не видел их, ты даже не сможешь сказать ему, от каких сил ты бежал".14

Мустафа согласился стоять и сражаться, но его войска были настроены иначе: 10 000 человек из отряда помощи разгромили армию Мустафы у Мдины, и турецкая армия бежала к кораблям Пияле. К 12 сентября все оставшиеся в живых турки ушли. Многие тысячи были оставлены в импровизированных могилах на горе Сциберрас. Бальби сообщил, что за время осады погибло 35 000 турецких солдат, что превышало численность первоначальных сил вторжения.15

Не стоит недооценивать влияние осады Мальты на моральный дух Запада. Весть о поражении турок достигла папского двора примерно через неделю. Папа объявил на аудиенции, что победа была достигнута благодаря Богу и рыцарям, не отдавая должное королю Филиппу.16 Победа на Мальте прервала череду поражений от Сулеймана и барбарийских пиратов: потерю Родоса, битву при Превезе, конфуз при Джербе. Испанцы почувствовали себя обновленными и начали строить новый флот в Каталонии, Южной Италии и на Сицилии, поскольку были уверены, что османы вернутся с новыми силами; но теперь у них было достаточно энергии и уверенности, чтобы попытаться блокировать, а не уклониться от турецкого контрнаступления. Османы, по-видимому, рассматривали это поражение как неудобный разворот, а не как конец периода турецкого господства в Средиземноморье. Султан все еще мог использовать огромные резервы живой силы. Он фактически не потерял свой флот. Ни Пияле, ни Мустафа-паша не потеряли головы, хотя Мустафа был лишен командования. Но, вопреки всем ожиданиям, госпитальерам удалось предотвратить решительный прорыв османов в западное Средиземноморье. Конечно, у турок уже были там союзники среди барбарийских эмиров, признавших суверенитет Османской империи. Османы также надеялись найти союзников на самой земле Испании, среди новообращенных мусульман, или морисков, многие из которых все еще придерживались ислама и были глубоко возмущены попытками подавить "мавританские обычаи" в религии и повседневной жизни. Мориски подняли восстание в конце 1568 года и были побеждены только через два полных крови года, в течение которых помощь им оказывали барбарийские государства - что было легко сделать, поскольку "в Испании в это время вообще не было галер, так как силы короля были полностью заняты во многих отдаленных местах".17 Османский прорыв вполне мог заставить испанскую монархию перейти к обороне в том пространстве, которое она все еще, несмотря на присутствие мусульманских корсаров, считала своим собственным морским пространством. Вместо этого Возвышенная Порта обратила свое внимание на восточное Средиземноморье, размышляя о том, что три важнейших острова - Хиос, Кипр и Крит - все еще находились в руках генуэзцев и венецианцев.

II

Рыцари были далеки от народа, которым они правили. Они были французскими, испанскими и итальянскими дворянами; официально, во всяком случае, они не размножались; было замечено, что самый низкий рыцарь считался более важным, чем самый знатный мальтиец.18 После 1565 года их стали превозносить как спасителей христианства, поскольку их мужество и решимость в ужасных обстоятельствах снискали им уважение в протестантской Европе и даже в османском Константинополе. Однако стратегическое положение Мальты в самом центре Средиземноморья проявлялось не только в том, что она была целью османских армий и флотов. Приход рыцарей и их выбор Витториозы, а не Мдины в качестве центра управления, значительно стимулировали жизнь того, что раньше было небольшим рыбацким портом. Пиратство было основным источником дохода для рыцарей еще со времен их пребывания на Родосе, но они также поощряли мальтийских капитанов обращаться за лицензиями на каперство; им разрешалось поднимать флаг ордена (белый крест на красном поле), и они должны были выплачивать 10 процентов от прибыли Великому магистру. Однако оснащение корабля, который должен был быть вооружен эффективными пушками, было дорогостоящим делом; пиратская флотилия могла состоять из кораблей, принадлежащих Великому магистру, и судов, принадлежащих местным пиратам.19 Корсары, такие как Ромегас, часто привозили захваченные корабли на Мальту и выставляли их на аукцион.20 А среди добычи, привезенной из набегов, самым ценным часто был груз рабов, которых, если они были мужского пола, можно было устроить на рыцарские галеры. На Мальте конца XVI века существовал огромный рынок рабов. По мере того как порт Витториоза превращался в важный пункт остановки во время транссредиземноморских плаваний, христианские мореплаватели все больше полагались на его невольничий рынок, чтобы заменить пленников, которые погибли или сбежали ранее во время плавания. Как и в предыдущие века, прибыль можно было получить и от выкупа тех рабов, о которых кто-то беспокоился на родине.21

Во времена относительного мира мальтийцы вели торговлю в окрестных водах, в основном на Сицилии, на долю которой приходилось 80 процентов плаваний с острова в период с 1564 года, накануне Великой осады, по 1600 год. Поскольку речь идет о почти 4700 плаваниях на Сицилию, интенсивность этой деятельности очевидна. Кроме того, было зафиксировано около 300 поездок в Марсель и около 250 в Неаполь, а также эпизодические торговые визиты в Египет, Сирию, Ливию, Константинополь, Алжир, Далмацию и в Северное море вплоть до Англии и Фландрии. Тем временем присутствие рыцарей превратило Мальту в центр притяжения для переселенцев со всего Средиземноморья. Были греческие купцы с Родоса, следовавшие за самими рыцарями. Дальше по шкале были местные мальтийские предприниматели, которые мало что значили в международных делах, - маленькие винтики в огромной машине, распределявшей продовольствие по всему Средиземноморью. Жители деревень из Наксара, Зеббуга и других внутренних районов вкладывали небольшие суммы золота в торговые предприятия, целью которых было доставить сицилийское зерно на Мальту. Другим дефицитным товаром на Мальте была древесина, а присутствие рыцарей значительно увеличивало спрос на нее, ведь они были прежде всего морской державой.22 Их способность обеспечивать остров древесиной впечатляет не меньше, чем масштабные строительные проекты, инициированные де Валеттом, которые привели к созданию Большой гавани в ее нынешнем виде. Будучи наследниками ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, мальтийские рыцари не забывали о своем долге заботиться о больных: большая палата их лазарета была самым большим залом в Европе раннего нового времени. Забота о пациентах требовала готовых поставок зачастую дорогих и экзотических специй и даже элитных металлов: практика подачи еды на серебряных тарелках отражала не неумеренную роскошь, а понимание того, что серебро более гигиенично, чем глиняная посуда.

Мальта была не единственным местом в центральном Средиземноморье, которое пережило экономический бум в XVI веке. Это была эпоха, когда по обе стороны от Италии появились "свободные порты". Сложилось два типа свободных портов: порты, где людям всех религий и происхождения оказывали гостеприимство и защищали от вмешательства инквизиции; и порты, которые были свободными в современном смысле слова - места, где налоги были снижены или отменены, чтобы стимулировать торговлю. Хорошим примером первого является порт Анкона на западе Адриатики, расположенный в Папских государствах.23 Несмотря на то, что Анкона была сосредоточена на трансадриатическом обмене, в частности с Дубровником, ей удавалось поддерживать ограниченную транссредиземноморскую торговлю в позднее Средневековье, за которой ревностно следили монополисты-венецианцы, но которую защищали папские владыки Анконы. Около 1500 года два или три корабля ежегодно отправлялись в Левант, привозя шелк-сырец и хлопок, а также пряности, которые затем распространялись по всему миру как из Анконы, так и из Дубровника. Среди товаров, отправляемых из Анконы на Восток, были мыло, масло и вино, а также ткани, отправляемые по суше из Флоренции и Сиены, и знаменитый побочный продукт суконного бизнеса - бумага Фабриано, изготовленная из тряпья по технологии, которую итальянцы переняли у Востока - свидетельство того, как к 1500 году технологии Западной Европы вытеснили технологии Востока.24 К этому времени флорентийцы сосредоточили свой восточный трафик тканей через Анкону; он состоял не только из шелка и бархата, произведенных во Флоренции, но и из товаров, приобретенных по всей Западной Европе: лен прибывал из Реймса, откуда его везли по рекам и дорогам в Лион, ставший процветающим деловым центром, связывающим Северную и Южную Европу. Целью было снабжение богатых рынков Константинополя и Османской империи. С 1520-х годов флорентийцы смогли встретить своих балканских клиентов ближе к дому: турецкие, рагузанские, греческие и еврейские купцы съезжались в Анкону, которая быстро превратилась в свободный порт для всех наций и религий. Еврейские купцы состояли из двух групп: Понентини, сефарды из западного Средиземноморья, в основном происходившие от новообращенных марранов (и в некоторых случаях все еще условно католические, под двусмысленным названием "португальцы"); и Левантини, сефарды, обосновавшиеся в Османской империи и торговавшие из Константинополя, Салоник и Смирны. Одна группа в большей степени аккультурировалась под западный стиль жизни, другая - под турецкие нравы.

С Балкан в огромных количествах поступали шкуры, и по мере роста и процветания Анконы городу приходилось обращаться за поставками зерна за пределы итальянских маршей, которые рагузаны охотно поставляли из своих источников на Сицилии, в южной Италии, на Эгейском море и в Албании (источник проса).25 В конце XVI века поставки зерна стали испытывать все большее давление: земли стали отдавать под виноградники и оливки в связи с сокращением численности населения в Италии и Иберии, но неизбежным результатом стало то, что поместья производили зерно только для местного потребления и потеряли интерес к поставкам на международный рынок. Это создало проблему для тех городских общин, которые могли выжить только за счет импорта излишков продовольствия из других регионов Средиземноморья. Эта проблема стала частью более широкого ряда трудностей, которые меняли характер не только торговли через Великое море, но и возделывания земель вблизи его берегов.26 Когда в конце XVI века поставки флорентийского сукна сократились из-за политических разногласий в центральной Италии, Анкона пошла дальше и импортировала шерстяные ткани даже из Лондона, которые затем передавала в Дубровник, Херцег-Нови и Котор для распространения на Балканах.27 Возвышение Анконы было не просто феноменом небольшого уголка Италии. Возникла целая сеть анконийских "связей"; она была наиболее густой в Адриатике, но распространялась далеко за ее пределы. Анкона была "настоящей границей" между исламом и христианством, где встречались лицом к лицу купцы из многих стран.28

Деловой партнер Анконы, Дубровник, достиг высшей точки своей судьбы именно в этот период напряженных отношений между османами и испанцами, поскольку его сенат ловко управлялся между враждующими флотами. Дань продолжала поступать в пользу Возвышенной Порты, и все же рагузанские корабли присоединились к испанской Армаде в ее катастрофической попытке вторгнуться в Англию в 1588 году; "обломки Тобермори", найденные в Шотландии, как полагают, были кораблем Дубровника.29 То, что республика, территория которой состояла в основном из компактного города, обнесенного стеной, смогла содержать флот из 180 кораблей уже в 1530 году, было выдающимся достижением. Его общая вместимость к 1580-м годам оценивается в 40 000 тонн.30 Дубровник извлекал все преимущества из того, что был одновременно католическим городом и османским вассалом. Но он также начал открывать свои двери для нехристианских купцов. Сначала отцы города хотели запретить еврейские поселения, так как число евреев в городе увеличилось после изгнания из Испании и южной Италии по обе стороны от 1500 года. Затем, к 1532 году, они стали рассматривать еврейских купцов как жизненно важное звено на пути в Анкону, где еврейские поселения всячески поощрялись. Теперь отцы города снизили таможенные пошлины для еврейских купцов в надежде стимулировать бизнес. Среди притока сефардских поселенцев было немало врачей. Небольшое гетто было создано в 1546 году, но район, в котором оно располагалось, не был неприятным или отдаленным, как гетто Венеции: оно находилось рядом с дворцом Спонза, который был таможенным пунктом, недалеко от Страдуна или Плака, привлекательной главной улицы Дубровника. Хотя сильное землетрясение 1667 года привело к реконструкции большей части этого района, гетто с его древней синагогой все еще можно опознать.31

Дубровник стал космополитическим городом. Это был период культурного расцвета, когда изучение латинских текстов сопровождалось ростом литературы на хорватском языке - драматург Марин Држич находился под влиянием древнеримского драматурга Плавта и привлек большое внимание не только националистически настроенных хорватов, но и титоистских югославов, которые видели в нем предвестника социализма. Тем временем францисканцы и доминиканцы собрали огромные библиотеки, которые сохранились до сих пор, а художественные стили, в значительной степени зависящие от итальянских маршей и Венеции, являются еще одним свидетельством глубокого влияния итальянской культуры на хорватскую.32 Итальянский язык, действительно, продолжал оставаться языком правительства. Портовые города Адриатики (в том числе Венеция) были местом, где культуры Востока и Запада создавали калейдоскопическую смесь.

Дубровник был ориентирован как на море, так и на сушу. Он был источником шкур из внутренних районов Боснии, импортируя шкуры из близлежащего города Требинье, а также из Мостара и Нови-Пазара, но рагушане также привозили шкуры с побережья Болгарии через Мраморное, Эгейское и Ионическое моря.33 В начале XVI века рагузанцы были большими специалистами в торговле европейскими шерстяными тканями (включая свои собственные, изготовленные из балканской шерсти), хотя во второй половине века им пришлось перенаправить большую часть своей торговли шерстью на сухопутные маршруты через Балканы. Отчасти это было результатом конкуренции с венецианцами, которые направили свой бизнес из Дубровника в сторону своего нового форпоста в Сплите, о котором мы расскажем в ближайшее время. Другой трудностью, с которой столкнулись и рагузанцы, и венецианцы, было прибытие конкурентов из Северного моря: голландцев и англичан, о которых мы расскажем подробнее в ближайшее время.34 Процветающая рагузанская колония в Лондоне угасла во второй половине XVI века, поскольку морской путь через западное Средиземноморье становился все более небезопасным; даже нейтральный статус не мог защитить рагузанцев от непомерно высоких сборов за морское страхование.35 И, как мы увидим, пиратство их собратьев-хорватов, ускоков, базировавшихся в узких бухтах и на островах немного севернее Дубровника, было постоянным раздражителем.

Однако в XVI веке морские перевозки сократились, и вместо них все большее значение приобретали сухопутные маршруты.36 Фернан Бродель рассматривал это в основном как развитие событий конца XVI века, но тенденция началась гораздо раньше, поскольку Анкона, Дубровник и несколько других центров стали связующим звеном между османским миром и Западной Европой, поскольку каждая сторона, даже во времена конфликтов, по-прежнему жаждала товаров другой стороны. Браудель настаивает на том, что одним из факторов было массовое разведение мулов на Кипре, в Андалусии, Неаполе и других местах; но это, возможно, (смешивая метафоры) ставит телегу впереди лошади. Почему именно мулы, а не корабли стали предпочтительным средством передвижения? Один из ответов заключается в том, что безопасность морей снизилась настолько, что сухопутный транспорт, долгое время считавшийся медленным и дорогостоящим, получил сравнительное преимущество перед морским. Например, в конце XVI века шелк-сырец отправляли из Неаполя в Ливорно, а затем по суше в Германию и Фландрию. Дубровник стал больше участвовать в балканских делах через Боснию и Герцеговину и меньше увлекаться морской торговлей на дальние расстояния, вплоть до Англии, Черного моря и Леванта.37 Даже появление новых торговых центров на берегах Средиземного моря Брейдель рассматривал как свидетельство жизнеспособности сухопутных, а не морских путей: возвышение Смирны в начале XVII века, открывшее доступ через Анатолию к богатствам Персии; попытки Венеции развивать торговлю через Котор, а затем через "черную гору" Черногории. Наиболее примечательным было предложение маррано Даниэля Родригеса сделать Сплит основным городом Венеции на восточном побережье Адриатики, что привело к перестройке этого древнего города и созданию к 1600 году активного центра торговли, который специализировался на восточных товарах, таких как шелк, ковры и воск.38 Османы с энтузиазмом выполняли подобные планы, выставляя охрану вдоль дорог через Балканы. Венецианские большие галеры теперь отправлялись в скромное путешествие на треть пути вниз по Адриатике до Сплита, а не из Адриатики в сторону Александрии и Саутгемптона; но даже это короткое плавание они могли прервать из-за хорватских пиратов.39 Эта тенденция к сокращению морских маршрутов, более локальных, началась уже после Черной смерти (уже приводились примеры из испанских вод). Затмение дальних маршрутов происходило постепенно; значение Средиземного моря как средства коммуникации начало ослабевать.40

Помимо последствий войн и пиратства, открытие Атлантики стимулировало экономику северных европейских стран к новой жизни; балтийская рожь стала главным предметом торговли на Севере. Бич инфляции в Испании и Западной Европе иногда приписывают массовому притоку американского серебра в этот период.41 Четвертое Средиземноморье было не просто раздроблено в результате конфликта между Габсбургами и Османами; оно также было маргинализировано в результате активного расширения атлантической экономики. Однако картина была не совсем мрачной. Барселона, например, не была стерта с торговой карты, хотя большинство историй этого города, кажется, теряют интерес, как только заканчиваются дни его средневековой славы. Судостроительные контракты были в изобилии, чтобы удовлетворить потребности флотов, отправленных против турок и барбарийских корсаров. Каталонские ткани находили новый рынок в Новом Свете. Торговля Барселоны вполне могла расширяться в течение шестнадцатого века, хотя она была направлена больше на внутренние районы Испании и меньше на море, что вписывалось в общую схему перехода от морских к сухопутным маршрутам. На море ведущую роль в торговле из Барселоны все чаще играли купцы Генуи и южной Франции, а генуэзцы стали доминировать в торговле западных островов Средиземного моря, где каталонцы занимали первое место в течение трех столетий. В 1591 году раздавались призывы изгнать генуэзцев из Барселоны, хотя враждебное отношение к итальянским купцам в Испании не было чем-то новым. С другой стороны, в Барселону прибыло большое количество французских поселенцев, так что, по одной из оценок, к 1637 году 10 процентов населения составляли французы.42 На юге Италии генуэзцы занимались дальними связями, а также управляли финансами испанского Неаполя.43 Более того, Генуя стала банкиром Испанской империи, предоставляя займы, от которых в значительной степени зависели финансы испанской короны, под ожидаемые поступления американского серебра.44

III

Среди тех, кто нашел новое призвание на поверхности Средиземного моря, были изгнанные евреи из Испании и Португалии. Двое из них добились международной известности и стали непосредственными участниками череды событий, завершившихся потерей Кипра османами и великой морской битвой при Лепанто. Беатрис Мендес де Луна родилась в Португалии около 1510 года, через несколько лет после массового обращения португальских евреев в 1497 году. Живя во Фландрии, которая имела общего правителя Карла V с Испанией, ее семья попала под подозрение в ереси, несмотря на то, что некоторые ее члены поддерживали отношения с императорской семьей. Проблема накопления большого богатства заключалась в том, что оно приносило ложную безопасность - по святым или не святым причинам богатые маррано становились легкой добычей.45 Карл V был убежден, что все эти сомнительные новообращенные из иудаизма должны быть как-то связаны с распространением протестантизма в его немецких владениях. В 1545 году Беатрис де Луна и ее близкие родственники поспешно покинули Фландрию и отправились в Венецию, хотя и там она попала под подозрение в иудаизме, а затем нашли более надежное пристанище в Ферраре, где князья Эсте спокойно отнеслись к новохристианским поселенцам, которые принесли в их становившийся все более великолепным город процветание, медицинские навыки и прекрасную музыку. Беатрис де Луна восстановила свое состояние и вновь обрела, или открыла, себя как Грасия Наси, открыто живя как еврейка и поддерживая беженцев-маррано от инквизиции; ей был посвящен первый испанский перевод еврейской Библии, "Библия Ладино из Феррары", рассчитанная как на еврейских, так и на христианских читателей.46 К 1552 году она снова привлекла к себе внимание инквизиторов, чтобы чувствовать себя некомфортно в Италии; она отправилась в Константинополь в большом стиле, со свитой из сорока всадников, чтобы сопровождать ее через Балканы. Рагузанское правительство проявило дальновидность, приветствуя ее, поскольку, как только она оказалась в Константинополе, ее торговые агенты в Дубровнике принесли городу множество дел.47 Султан разрешил ей и ее свите продолжать одеваться в венецианском стиле, а не требовать, чтобы они перешли на костюмы, которые полагались евреям. Однако она не отвернулась от Запада; донья Грасия сохранила интерес к Италии и Средиземноморью, продиктованный ее решимостью защищать своих единоверцев.

Насколько сильна была эта решимость, стало ясно, когда в 1555 году папская инквизиция нагрянула в Анкону, выискивая еретиков среди сотен "португальцев", которые торговали через город и которым в прошлом было рекомендовано поселиться здесь. Преследование марранов ознаменовало новую агрессивную политику папы Павла IV, который также заключил евреев Рима в узкое гетто; он был потрясен распространением неверия в торговом городе, находившемся под папской юрисдикцией. Исходя из этого, его агенты арестовали португальцев, конфисковали их товары (по слухам, на сумму 300 000 дукатов) и сожгли двадцать шесть из них на костре. Донья Грасия получила доступ к уху султана, и в марте 1556 года Сулейман Великолепный отправил папе Павлу через эмиссара своего союзника французского короля громкое письмо, в котором требовал освободить тех еврейских пленников, которые были его подданными; Султан настаивал на том, что его казна потеряла 400 000 дукатов, но выражался достаточно вежливо, называя себя "Великим императором всех других императоров" и признавая, что Папа - "Высокий и Могущественный Владыка поколения Мессии Иисуса".48 Папа в ответ заявил, что готов спасать жизни и имущество турецких подданных, но сожжения других новохристиан будут продолжаться; он утверждал, что его доброе отношение к необращенным евреям видно из того, что он создал специально для них гетто в Анконе (ирония не подразумевалась). Когда новости об этом достигли Константинополя, окружение доньи Грасии начало координировать бойкот торговли с Анконой. Часть марранов бежала на север, в порт Пезаро, принадлежащий герцогу Урбинскому; таким образом, к большому раздражению анконитян, бизнес был переключен с их собственного порта, который был столь успешен в течение последних полувека, на ранее незначительного конкурента.49

Однако в Пезаро гавань была гораздо хуже, и те евреи Анконы, которые не были маррано, всерьез опасались, что пострадают от турецкого бойкота вместе со своими соседями-христианами. Споры разгорелись и внутри Османской империи, где сефардские раввины отказывались идти на поводу у богатой, властной женщины, которая была воспитана как португальская христианка. Они не видели в ней новую Эстер, которая защитит и спасет еврейских торговцев, несмотря на все ее щедрость, выразившуюся в создании синагог и школ по всей империи. Бойкот сошел на нет. Анкона выжила. Одна женщина не могла задушить Анкону; но отцы города знали, что турецкий бойкот, возглавляемый сефардскими купцами, означал бы конец их процветания. Они осознавали огромное влияние этой мудрой группы, способной преодолевать политические, культурные и религиозные границы, несмотря на риск оказаться в ловушке местных преследований. Изгнанники из Испании и Португалии двинулись на восток (а в некоторых случаях и на север, в Низкие страны), но их диаспора приняла форму не только новых поселений в далеких от Иберии землях. Возникла целая морская сеть, которая на пике своего развития достигала Бразилии и Вест-Индии в одном направлении и Гоа и Каликута в другом.50 Они населяли более обширный торговый мир, чем их предшественники, купцы из Генизы, пятью веками ранее. Изгнание евреев из Испании стало трагедией и катастрофой для тех, кто его пережил; следующее поколение превратило разрушение в возрождение.

В Константинополе к донье Грасии присоединился ее племянник и зять Жуан Мигуэс; после обрезания он принял имя Жозеф Наси, скромно означающее "принц". Его карьера была еще более драматичной, чем у его тети. Ему посчастливилось поддержать победившего кандидата в борьбе за власть, последовавшей за смертью Сулеймана Великолепного в 1566 году, и стать доверенным советником султана Селима II, "Селима Сота", который, как говорили, предпочитал бутылки сражениям.51 Вино принесло удачу Джозефу Наси, но в то же время ускорило гибель его хозяина. Хотя Сулейман запретил продажу вина в Константинополе, в соответствии с исламским законом Иосиф Наси получил монополию на перевозку вина с венецианского Крита через Константинополь в Молдавию. Это приносило оттоманскому правительству солидные налоги в размере 2 000 дукатов в год, и его доходы возросли, когда запрет на продажу вина в столице был ослаблен, чтобы разрешить евреям и христианам торговать им, что, конечно, означало, что оно просачивалось в более широкую экономику (оно уже просачивалось во дворец Топкапы).52 Одним из мест, которое в классической античности славилось своим вином, был остров Наксос на Кикладах, принадлежавший Дионису, и поэтому было вполне уместно, что Иосиф получил титул герцога Наксоса, когда Селим взошел на трон. До 1536 года остров находился под свободным венецианским сюзеренитетом, после чего турки взяли власть в свои руки, но разрешили латинскому герцогу оставаться до тех пор, пока он платил дань; греко-православные жители Наксоса жаловались на плохое управление в Сублимированную Порту, и Селим решил, что назначение еврейского герцога будет не менее подходящим, чем католического. В действительности наксосцы враждебно относились к любому правительству, навязанному извне, хотя Наси проводил большую часть времени в Константинополе, где жил в очень пышном стиле и очень гордился своим титулом.

Иосиф смотрел не только на Эгейское море. Он разработал схему поощрения еврейского поселения в Тиберии, в Галилее.53 У склонных к мистике евреев-сефардов из близлежащего Цфата не было надежного источника дохода, хотя они пытались развивать текстильную промышленность и даже книгопечатание; герцог Наксосский видел их спасение в шелке и предложил посадить тутовые деревья. Он также организовал отправку испанской шерсти через Средиземное море в Тиверию в надежде стимулировать производство шерстяных тканей в подражание развивающейся суконной промышленности Венеции.54 Он хотел привлечь поселенцев даже из Италии, поскольку возобновившиеся гонения в папских государствах побудили сотни евреев отправиться в более терпимые османские земли на Востоке. В письме, которое распространялось среди еврейских общин Средиземноморья, говорилось на ротозейском языке:

Мы слышали со всех концов земли песни славы, обращенные к праведнику, Наси, вышеупомянутому господину, что он выделил деньги из своего кошелька и устроил во многих местах, таких как Венеция и Анкона, корабли и помощь, чтобы прекратить стон пленника.55

Добраться до Тивериады было непросто. Один корабль с переселенцами был захвачен рыцарями Святого Иоанна, а пассажиры попали в рабство. Заселяя древние священные города Палестины, еврейские поселенцы надеялись ускорить приход Мессии; ни они, ни Иосиф Наси не имели последовательного представления о создании еврейского государства или княжества. В итоге тивериадская инициатива заглохла, поскольку регион по-прежнему оставался небезопасным, и только в середине XVIII века еврейские поселенцы вернулись, на этот раз на постоянное место жительства.56

IV

Герцог Наксосский мог оказывать значительное влияние на османский двор. В 1568 году он был раздражен попытками вернуть огромные суммы его имущества и средств, которые были арестованы во Франции, и убедил Селима издать указ, согласно которому треть товаров на борту французских кораблей должна быть экспроприирована до тех пор, пока требования герцога не будут удовлетворены. Его целью была левантийская торговля через Александрию, но указ вызвал неожиданные перебои, когда египетские налоговые чиновники предположили, что он распространяется также на корабли из Венеции и Дубровника. Тем временем французский двор был шокирован тем, что рассматривалось как нарушение его давнего союза с Турцией, и все это в личных интересах одного человека (к тому же еврея), который утверждал, что его обидели. Хотя отношения между французским королем и османским султаном постепенно наладились, Жозеф Наси так и не получил полного удовлетворения своих претензий.57 Однако султан был готов выслушать его еще раз, в 1569 году, когда османы планировали вторжение на Кипр. Когда в сентябре того же года мощный взрыв уничтожил пороховой склад венецианского арсенала вместе с четырьмя галерами, красочные слухи приписали то, что почти наверняка было несчастным случаем, злокозненным махинациям еврея с Наксоса. Тем не менее, у него была обида на Венецию, которая плохо обращалась с его знаменитой теткой и стремилась контролировать его острова в Кикладах. Селим Сот, как говорят, пообещал Наси главный приз - корону Кипра, которую османы решили вырвать из рук венецианцев, и эта история была расширена рассказами о том, что он заказал корону для великого дня триумфа и изготовил знамя с надписью "Иосиф Наси, король Кипра". Точнее, венецианские наблюдатели считали, что Иосиф Наси настаивал на нападении на Кипр, хотя великий визирь Мехмет Соколлу советовал этого не делать.58 Как обычно, турецкая политика требовала времени для формулирования, и существовали красноречивые партии войны и мира. Тем не менее, слухи о нападении на Кипр распространились уже в январе 1566 года, когда венецианский бейло, отвечавший за своих соотечественников в Константинополе, сообщил о разработке планов; в сентябре 1568 года венецианцы были еще больше встревожены прибытием на Кипр турецкого флота из шестидесяти четырех галер, якобы с визитом доброй воли. Турки бессознательно изучали укрепления двух городов, которые им предстояло захватить: Никосии в глубине острова и Фамагусты на восточном побережье. Среди гостей был герцог Наксосский.59

Кипр был очевидной целью, христианское владение, изолированное в дальнем углу восточного Средиземноморья. Турки недавно (в 1566 году) выбили генуэзцев из их последней базы в Эгейском море, Хиоса. Наличие этих христианских анклавов отвлекало османов от других насущных дел, таких как борьба с персидскими шахами Сефевидами и желание держать воды Индийского океана чистыми от своих новых соперников - португальско-индийского флота. Кипр давал убежище христианским пиратам, охотившимся на суда с зерном, и теперь, когда производство зерна сокращалось, маршруты, по которым оно доставлялось в Константинополь и другие крупные центры, нуждались в защите. Вмешательство христианских пиратов в паломническое движение, которое вело через эти воды к святым городам ислама в Аравии, было еще одним искренним недовольством. Исламские апологеты войны могли бы возразить, что и раньше бывали случаи, когда остров был оккупирован и управлялся мусульманами или, по крайней мере, платил им дань; это было фундаментальное правило, что земли, которые когда-то были частью дар аль-ислама, должны быть возвращены, когда это возможно. Действительно, когда венецианцы возразили против растущей угрозы Кипру, Соколлу сказал, что теперь этот вопрос находится в руках экспертов по исламскому праву во главе с Великим муфтием, и его не тронуло напоминание о том, что турки на протяжении многих десятилетий поддерживали хорошие отношения с Венецией.60 Однако теперь Возвышенная Порта предъявила ультиматум, требуя от Венеции передать остров, если она хочет избежать войны.

Так же, как ужесточилось отношение османов, ожесточилось и отношение Филиппа II, хотя, как обычно, он был озабочен тем, где найти средства для оплаты флота; его войска буквально увязли во Фландрии, сражаясь с протестантами и другими повстанцами против испанской короны. Филипп надеялся, что Папа сможет собрать деньги для оплаты этой войны. Он мог предложить половину расходов на кампанию, Венеция - четверть.61 Последовали бесконечные переговоры, причем не только о финансах, но и о порядке командования. Филипп II стал меньше отвлекаться на события в Низких странах после того, как герцог Алва установил там суровый и непростой мир.62 В самой Испании восстание морисков, многие из которых оставались приверженцами религии своих предков, истощило испанские ресурсы и отсрочило ответ Филиппа на призыв к Священной лиге; оно также сделало Лигу более срочной, поскольку опасность турецкого удара по Испании, поддержанного барбарийскими правителями и морисками, вызывала опасения, что исламские армии вот-вот вернутся на испанскую землю.

Все эти колебания оставляли туркам возможность обрушиться на Кипр. В начале июля 1570 года они привели огромную армию численностью около 100 000 человек на флоте из 400 кораблей, включая 160 галер.63 Турки решили, что их первой целью должна стать Никосия, расположенная в глубине острова, хотя венецианцы уже приступили к ремонту и расширению ее земляных и каменных стен. Некоторое время Никосия держалась, но после отчаянных боев внутри стен турецкие солдаты получили свой неприятный приз: право убивать, насиловать и разорять жителей. Все это время западные державы продолжали спорить, не обращая внимания на события на Кипре. В конце концов, в середине сентября флот из менее чем 200 военных кораблей отправился на Кипр, только чтобы услышать новости о поражении под Никосией, когда они плыли на восток; неопределенность в том, что делать дальше, привела к новым спорам между адмиралом Филиппа, Джан Андреа Дориа, и папским командующим, Маркантонио Колонна. Ничего не было сделано для того, чтобы бросить вызов туркам в Никосии, и это было разумно, поскольку Дориа был, безусловно, прав: не было никакой надежды отвоевать внутренний город без массивных армий и гораздо более крупного флота. Осада Мальты была сосредоточена на внешнем краю небольшого острова; Кипр был совсем другим.64 Единственным источником надежды была Фамагуста, еще не захваченная турками, поскольку она обладала собственной прочной линией обороны и теоретически могла быть снабжена с моря. Зимой 1571 года, когда турецкий флот в основном покинул воды вокруг Фамагусты, представилась возможность: венецианская эскадра прорвала слабую турецкую оборону, но оставила после себя лишь 1319 солдат, а всего защитников было 8100 человек. Мехмет Соколлу в Константинополе решил, что это хорошая возможность заключить мир с венецианцами, хотя, конечно, им придется сдать Фамагусту. Он сомневался, что у них действительно есть средства и желание сражаться.65 Венеция, однако, была в приподнятом настроении - венецианцам даже удалось захватить Дураццо, который они потеряли в начале века и который был стратегически так же ценен для них, как Кипр для турок. Венеция отклонила предложение о создании торговой станции в Фамагусте в обмен на уступку острова. В любом случае, переговоры в другом квартале подходили к концу. Была создана Священная лига - весьма амбициозная крестоносная сила, объединившая Папу, Венецию и Испанию, и добившаяся для Филиппа согласия на то, чтобы некоторые из дорогих его сердцу целей, в частности война на северо-западе Африки, стали постоянными задачами Лиги.66 Ее командующим должен был стать молодой, но энергичный внебрачный сын Карла V, дон Иоанн Австрийский.

Строительство большого флота, необходимого для Священной лиги, продолжалось, пока Фамагуста держалась. Турки отправили флот через венецианский Крит, на который они совершили набег, в Ионическое море и южную Адриатику, отвлекая венецианский флот от его более широких забот. Среди прибрежных крепостей, перешедших в руки турок, был Ульцинь, расположенный к северу от современной границы между Черногорией и Албанией. Турецкие корабли преследовали своих противников вплоть до Корчулы и Дубровника (хотя рагушанам удалось сохранить нейтралитет, тщательно соблюдаемый обеими сторонами).67 Затем турки нацелились на Задар, расположенный в северной части Адриатики, в опасной близости от самой Венеции, где, должно быть, ожили воспоминания о войне при Кьоджии 180 годами ранее. Тем не менее, целью было не разгромить Венецию, а напугать ее - убедить венецианцев в хрупкости их империи и тщетности сопротивления османской власти. Более того, после нескольких месяцев бомбардировок разрушенный город Фамагуста был готов сдаться. В начале августа венецианский командующий Брагадин явился в палатку турецкого командующего Лала Мустафы. Настроение испортилось, когда Мустафа узнал, что пятьдесят мусульманских паломников, которых венецианцы заключили в тюрьму, теперь казнены. Недовольство Лалы Мустафы переросло в ярость. Спутники Брагадина были убиты на месте, Брагадин был изувечен; через десять дней его заживо сожгли, а набитую шкуру с триумфом пронесли по Кипру, а затем отправили в Константинополь.68 Это было послание не только Венеции, но и османскому двору, в частности Мехмету Соколлу: своим грубым поведением Лала Мустафа надеялся подорвать позиции тех, кто считал, что мир с Венецией еще возможен.69 В таких грубых уговорах не было нужды: флот Священной лиги был практически готов к отплытию. В море у Корфу христианский флот узнал, что Фамагуста пала. Это известие укрепило их решимость.70

Последовавшая за этим великая битва при Лепанто, у входа в Коринфский залив, давно считается одним из решающих морских сражений в истории: "самое впечатляющее военное событие в Средиземноморье за весь XVI век", по словам Фернана Броделя, чье исследование средиземноморского мира в эпоху Филиппа II завершилось рассказом об этой битве. Нет никаких сомнений, что в этом случае дон Иоанн был орудием судьбы", - провозгласил Браудель, прочувствованно и загадочно. Борьба вблизи устья Адриатики имела иные последствия, чем осада в Сицилийских проливах. За несколько месяцев до битвы турки заявили, что стремятся завоевать Адриатику, и сопровождали свои морские рейды сухопутными набегами из турецкой Боснии на венецианские владения в верховьях Адриатики. Эти набеги были продиктованы не только строительством империи или желанием распространить исламское правление. Как станет ясно, турков также подталкивали славянские христианские пираты и разбойники в северной Далмации, крестоносные ускоки.

Баланс между противоборствующими силами был очень хрупким. Количество солдат на борту кораблей каждой стороны было одинаковым: где-то около 30 000 человек, хотя, возможно, турецкие морские пехотинцы имели больший опыт.71 Турецких кораблей было больше, чем христианских: всего 200 с христианской стороны и, возможно, 300 с турецкой. Османский адмирал Муэдзинзаде Али выстроил их в форме полумесяца в надежде обернуть свой флот вокруг христианского, а в центре попытаться разбить христианский флот на куски.72 западных корабля были построены надолго, в то время как часть османского флота была построена из "зеленой" древесины и считалась одноразовой - пригодной на пару сезонов до замены. Османский флот состоял в основном из легких галер, которые низко сидели на воде, что повышало их уязвимость, но также позволяло им преодолевать мелководье у берега, где они могли надеяться обойти более тяжелые христианские корабли; Венеция также предпочитала относительно легкие галеры.73 Христианский флот имел примерно в два раза больше пушек, чем турецкий, но турки взяли с собой очень много лучников; пушки были разрушительными, но медленно заряжались, в то время как лучники могли перезарядиться в одно мгновение.74 Обе стороны также использовали спичечные аркебузы - ручные пушки, не отличавшиеся особой точностью, но перезаряжавшиеся довольно быстро, и заменившие смертоносные арбалеты позднего Средневековья.75 На испанском флагманском корабле "Реал" было 400 сардинских аркебузиров, а на османском флагмане "Султана" - лишь половина этого числа.76 К этому добавлялись проблемы, связанные с тесным расположением островов Курцоларис к востоку от Итаки, где узкие каналы мешали быстрому развертыванию христианских галер.77

В этих условиях неудивительно, что сражение привело к чудовищным потерям. Флот Священной лиги был убежден, что наступил решающий момент в борьбе с турками, и впечатляющие акты храбрости под турецким огнем привели к многочисленным жертвам. Венецианский командир Агостино Барбариго продемонстрировал почти полное пренебрежение к безопасности своего судна, когда направил флагманский корабль Светлейшей Республики на наступающие османские галеры и попытался встать на их пути. Один за другим погибали венецианские капитаны - представители великих венецианских династий, таких как Кверини и Контарини. Барбариго не сдавался, хотя по глупости поднял козырек, когда на его корабль обрушился град стрел, и был поражен в глаз, а вскоре скончался на дне. Но сзади подошли папские и неаполитанские галеры, прикрепленные к венецианским эскадрам, и минута за минутой турки отступали.78 Шквальный огонь из носовых орудий венецианских галер разрывал турецкие корабли на части, а закованных в кандалы галерных рабов утаскивало на дно моря вместе с разбитыми останками их галер. Дым от непрерывного пушечного огня мешал турецким стрелкам. Бойня была неумолимой, отвратительной и фанатичной.79 Наконец христианские морские пехотинцы взяли на абордаж флагманский корабль Муэдзинзаде Али, который погиб, мужественно сражаясь; его голова была поднята на пике к большому благу христианского боевого духа.80 На этом сражение не закончилось, так как в бой вступили и алжирские корабли. Но с наступлением сумерек флот Священной лиги отошел от окрашенных кровью вод и укрылся от приближающейся грозы. На следующее утро, судя по количеству смертей и разрушений, стало ясно, что Священная лига не просто одержала внушительную победу, но число погибших турок почти не поддается подсчету. Возможно, с турецкой стороны погибло 25 000 или даже 35 000 человек, включая не только рабов на галерах, но и капитанов и командиров, в то время как потери христиан были гораздо меньше, хотя все равно очень значительны: 8 000 убитых и еще большее число раненых (из которых вскоре умерли еще 4 000); около двух третей потерь составили венецианцы, что не могло не отразиться на квалифицированной рабочей силе города. С другой стороны, по меньшей мере 12 000 христиан, оказавшихся на борту турецких галер, были освобождены.81

В Венеции весть о победе, несмотря на огромные потери, смягчила отчаяние, вызванное потерей Кипра. Масштабы победы стали очевидны для венецианцев, когда из Лепанто прибыл корабль со знаменами поверженного врага; победу праздновали в Венеции, Риме и по всей Италии и Испании, причем не только кострами и праздниками, но и, что более важно, огромными фресками и полотнами во Дворце дожей и других общественных местах.82 И все же в стратегическом плане эта победа была не более чем патовой ситуацией, поскольку в ближайшие годы ни у одной из сторон не было бы ни людей, ни древесины, ни припасов, чтобы оснастить новые флоты такого масштаба или хотя бы рискнуть ими в больших морских сражениях.83 Дон Иоанн Австрийский, окрыленный успехом, хотел бы продвинуться к самому Константинополю, но Филипп II с характерной для него осторожностью решил, что лучше, если уцелевшие галеры перезимуют в Италии.84 Правда, как утверждал Браудель, победа при Лепанто помогла защитить Италию и Сицилию от дальнейших нападений, но осада Мальты уже сохранила христианское господство над водами у Сицилии. Политическая карта Средиземноморья была составлена в течение нескольких лет и недель, предшествовавших 7 октября 1571 года. Фамагуста пала, и у венецианцев не было надежды вернуть Кипр; Мальта устояла, и туркам придется еще раз подумать, прежде чем нападать на оплот рыцарей, хотя они и вернулись в эти воды и закрепили свои позиции в Тунисе в 1574 году. Главное, настаивал Браудель, это то, что "чары турецкого превосходства были сняты".Лепанто закрепил уже сложившееся положение: Средиземноморье теперь было поделено между двумя военно-морскими державами - турками на востоке, удерживавшими все основные побережья и острова, кроме венецианского Крита; испанцами на западе, при поддержке флотов с Мальты и Италии.

Интерлоперы в Средиземноморье, 1571-1650 гг.

I

Период между битвой при Лепанто и серединой XVII века обладает определенным единством. Барбарийские пираты не исчезли - более того, они стали еще более пиратскими, в том смысле, что османы позволили им более свободные действия, поскольку Возвышенная Порта больше не рассчитывала распространить свою прямую власть вглубь западного Средиземноморья.1 Западное Средиземноморье также подвергалось жестоким набегам христианских корсаров - к Мальтийским рыцарям теперь можно было добавить рыцарей Санто-Стефано, тосканских пиратов и святых воинов, чей орден был основан в 1562 году тосканским герцогом Медичи. Как и венецианцы, они привезли несколько османских знамен с победой при Лепанто; они до сих пор нелепо висят в их церкви в Пизе, ежедневно провозглашая веру в ислам среди благовоний католического ритуала. Было бы излишним повторять бесконечную сагу нападений и репрессий, когда христианские рыцари Мальты или Санто-Стефано набирали очки у барбарийских корсаров; самыми несчастными жертвами всегда становились те, кого уносили в рабство с палуб захваченных торговых судов или с берегов Италии, Испании и Африки (французы были относительно неуязвимы для мусульманских рейдеров благодаря своим связям с османским двором). Галеры из Сицилии продолжали патрулировать моря в надежде защитить итальянские владения испанского короля от морских разбойников, но крупномасштабная галерная война сошла на нет не только потому, что новые типы кораблей считались более эффективными, но и потому, что стоимость строительства и содержания галер была непомерно высокой. Несмотря на это, сразу после Лепанто османы реконструировали свой военный флот. На Западе царила тревога: было принято считать, что османы предпримут второе большое наступление на христианскую цель.

Однако Возвышенная Порта утратила вкус к морским войнам и была довольна тем, что оставила испанцев в покое, продолжая традиционное соперничество с шиитскими императорами Персии. Это было очень удобно, так как испанские интересы также теперь были направлены в сторону от Средиземноморья; главной целью Филиппа II была победа над новым типом неверных, которые заполонили всю Северную Европу: протестантами. Филипп был опутан войнами с Елизаветой Английской и своими мятежными подданными в Низких странах. Он избавился не только от османов, но и от морисков, чьи земли в Андалусии были обезлюжены и заброшены.2 Кроме того, он получил неожиданный приз в виде Португалии и ее заморской империи. Преисполненный крестоносной бравады, молодой король Португалии Себастьян привел свои войска к крупному поражению в Марокко в 1578 году, после чего его сменил последний представитель дома Авизов, кардинал Генрих, а после его смерти без наследника в 1580 году португальская корона перешла к Филиппу Испанскому, который не стал активно реализовывать давнюю португальскую мечту о покорении Марокко.3 Средиземноморье выглядело совсем маленьким в огромном конгломерате земель, которыми Филипп управлял в Старом и Новом Свете. Итальянский политический теоретик Джованни Ботеро опубликовал в 1589 году работу "Государственный разум", которая оказалась особенно популярной в Испании. Он утверждал, что разрозненные государства по своей природе слабы, но испанцы сумели преодолеть эту проблему благодаря гибкому использованию своего флота. В рамках Испанской империи "ни одно государство не является настолько удаленным, чтобы ему не могли помочь морские силы", что позволило каталонским, баскским и португальским морякам объединить Иберию, итальянские государства короля Филиппа и даже Низкие страны в единое целое: "Империя, которая в противном случае могла бы показаться разрозненной и громоздкой, должна считаться единой и компактной с ее военно-морскими силами в руках таких людей".4

Успокоение Средиземноморья стало результатом негласного соглашения между османами и испанцами. Но морские переходы стали еще более опасными после того, как испанские патрули ограничились охраной прибрежных вод южной Италии, Сицилии и Испании. Еврейские и мусульманские купцы регулярно сталкивались с захватом своих товаров христианскими пиратами. Опасность возрастала по мере того, как в воды Средиземноморья устремлялись все новые и новые моряки. Когда атлантическая экономика начала развиваться с новой силой, голландские, немецкие и английские моряки стали проникать в Средиземноморье, как для торговли, так и для пиратства; как только североевропейские купцы завладели значительной долей перевозок зерна и пряностей в Средиземноморье и Атлантике, отношения между двумя великими морями, постепенно развивавшиеся до 1300 года, стали гораздо более интенсивными. Об этих гостях мы еще расскажем вкратце, но были и интервенты из Средиземноморья, которые представляли серьезную угрозу для судоходства традиционно доминирующих держав. Ускоки из Сенья действовали с базы, расположенной среди островков и заливов Северной Далмации, за островами Црес, Крк и Раб. То, что сегодня воспринимается как побережье великой красоты, в конце XVI века внушало страх. Это была пограничная полоса между османскими территориями в балканской глубинке и владениями Габсбургов на территории нынешней Словении и северной Хорватии, не говоря уже о венецианских владениях вдоль Адриатического побережья. В такой обстановке могли процветать своенравные, независимые разбойники и корсары, особенно если они представляли себя знаменосцами христианского крестового похода против турок, работающими на благо христианства и габсбургской Австрии.5

Ускоки стали Робин Гудами в хорватских народных эпосах, и, хотя их было мало, и они опирались на небольшие корабли, им удалось оттеснить Венецию в угол Адриатики. Это сделало их героями школы националистических, а затем социалистических историков в современной Югославии.6 Но не стоит относиться к ускокам слишком романтично. У них были свои патрицианские вожди, и они мало чем отличались от банд корсаров и разбойников как на христианских, так и на мусульманских берегах Великого моря. Термин "ускок" означает "беженец", и, как и барбарийские пираты, они были этнически разнообразны: в их ряды входили выходцы из венецианских колоний на Адриатике, Дубровника и Албании, а также итальянские моряки и иногда мусульмане-перебежчики. Некоторые из них были рождены Габсбургами, некоторые - османами, а некоторые - венецианскими подданными; со временем их происхождение несколько изменилось, так что в 1590-х годах значительная их часть происходила из далматинской глубинки за Задаром и Сплитом - района, подвергавшегося сильному давлению во время длительного земельного конфликта между османами и Габсбургами.7 По мнению венецианцев, ускоки были "бывшими подданными турок, которые бежали в Сень, не выдержав тирании турецких министров".8 Казалось, что Сенч предлагает шанс снова стать хорошим человеком: люди, "оторванные от мотыги и плуга, плохо одетые и босые, за короткое время стали толстыми и процветающими".9

В Сене не было естественной гавани. Когда дул сильный ветер, известный как бора, корабли приходилось причаливать и крепко привязывать, чтобы их не разорвало. Но город был хорошо защищен крутыми горами и густыми лесами в его тылу.10 На пике своего влияния, между Лепанто и примерно 1610 годом, ускоки смогли установить форпосты в некотором отдалении от Сени, к югу от устья реки Неретвы, что не так уж далеко от Дубровника.11 Они были неисправимой кучкой. Если австрийские власти были в мире со своими врагами, это не мешало им нападать на венецианские или турецкие корабли, как только предоставлялась возможность.12 В 1590-х годах венецианцы не только не приветствовали ускоков как христианских беженцев от османов, но и продолжали относиться к ним как к опасным преступникам, блокируя Сень и казня большое их количество (хотя в 1596 году общее число вооруженных людей в Сени составляло всего около 1000 человек, а в целом - около 600).13 Венецианцы готовы были терпеть их только в том случае, если они соглашались отказаться от своих дурных наклонностей и лояльно служить на галерах Светлейшей Республики.14

Уже в 1520-х годах рейдеры из Сеня начали угрожать турецким кораблям в Адриатике. Венецианцы тоже были легкой добычей, поскольку охотно заключали договоры с турками, а также из-за периодических военных действий между Венецией и Габсбургами на словенских границах. Вначале ускоки довольствовались захватом грузов рыбы, вина, масла и сыра, перевозимых на местных лодках, но вскоре они перешли к нападениям на большие круговые корабли, направлявшиеся в Дубровник и Анкону, угрожая линии коммуникаций, протянувшейся по суше и морю от Тосканы до Константинополя.15 В 1599 году венецианцы были настолько раздражены ускоками, что отправили груз отравленного вина в воды, кишащие ускоками, захватили его и надеялись услышать, что ускоки все умерли от его употребления. Однако, поскольку они остались живы, уловка, очевидно, не удалась. Отношения с Дубровником также были непростыми. Рагузанцы считались коллаборационистами с турками, а отцы рагузанского города знали, что турки не потерпят сотрудничества между Дубровником и ускоками. Однажды рагузаны украсили одни из городских ворот головами казненных ускоков, делая ясный намек как ускокам, так и османам. Результат был предсказуем: в рагузанском отчете говорилось, что "они относятся к нам так же, как к самим туркам".16

Тем не менее, они проявляли больший интерес к грузам евреев и мусульман, чем к грузам христиан, и брали суда на абордаж только для того, чтобы конфисковать "неверные" товары. В результате вероятность того, что еврейские купцы получат страховой иск, была в семь раз выше, чем христианские. Мусульманам тоже приходилось несладко: капитан из Пераста, процветающего порта в Которском заливе, успокаивал своих пассажиров-мусульман, когда в 1581 году его корабль захватили ускоки, говоря, что присмотрит за ними, но он приплыл в Сень и пировал с ускоками, а его пассажиров поработили и увезли.17 Еврейские и мусульманские купцы, торговавшие из Италии, пытались использовать различные уловки. Маркировка грузов крестом была, пожалуй, слишком очевидной; ведение тайной бухгалтерской книги наряду с фальсификацией - еще одна уловка. Тем временем епископ Сенджа с радостью подтвердил, что христианские купцы, сотрудничающие с турками, особенно в торговле оружием, заслуживают отлучения от церкви - или, если читать иначе, не могут возражать, если святые воины из Сенджа захватят их груз.

II

Эти события подтвердили общую тенденцию в политической и экономической жизни Венеции, наметившуюся с середины XV века: отход от большой левантийской торговли и интеграция города в жизнь Северной Италии. Помимо последствий пиратства, венецианцам приходилось справляться с последствиями нового пути на Восток, открытого португальцами в 1497 году. Сильное венецианское присутствие сохранялось и в Константинополе, где к 1560 году обосновались двенадцать купеческих домов, хотя их число значительно сократилось со времен расцвета средневековой торговли.18 Помимо патрициев, которые традиционно доминировали в левантийской торговле Венеции, активную деятельность вели и другие предприниматели, в частности евреи, обосновавшиеся в Венеции в XVI веке. Они представляли собой смешанную общину. Среди них были немецкие и итальянские евреи, которые занимались ломбардным делом по лицензии городских властей и должны были жить в "новой литейной мастерской", или Гетто Нуово, расположенной на севере города. По соседству с ними жили общины, более вовлеченные в средиземноморскую торговлю, в частности в сухопутную торговлю через Балканы в Салоники и Константинополь, - сефарды, разделенные (как и в Анконе) на "левантинцев" из Османской империи и "понентинцев", или западных жителей, в основном португальских марранов, которые большую часть своей жизни, по крайней мере внешне, были христианами. Понентинцы столкнулись с угрозой расследования со стороны венецианской инквизиции, но в итоге потребность Венеции в левантийских торговцах перевесила любые сомнения по поводу навязывания христианской ортодоксии.19 Прагматизм венецианцев проявился и в готовности правительства санкционировать возведение греческой православной церкви Сан-Джорджо-деи-Гречи, поскольку все остальные греческие церкви в Италии до этого момента были униатскими, то есть признавали папскую власть.20

Упадок Венеции" слишком легко отождествляется просто с упадком венецианской морской мощи.21 На самом деле Венеция оказалась удивительно приспособляемой в XVI веке. Это был период экономической экспансии в континентальной части Западной Европы, и венецианцы требовали свою долю доходов. Старые отрасли, такие как производство стекла, расширились, а производство шерстяных тканей достигло огромных масштабов. Если в 1516 году в городе производилось менее 2 000 тканей в год, то в 1565 году Венеция производила в десять раз больше.22 Город выиграл от снижения производства аналогичных тканей во Флоренции и от регулярных поставок испанского шерстяного сырья. В связи с этим большее внимание уделялось торговым путям на запад: товары доставлялись как по суше через Ломбардию, так и по морю, хотя по-прежнему существовала необходимость снабжать город зерном, маслом и вином из своих владений на Ионических островах и Крите. Потеря Кипра сузила круг венецианских плаваний, но возобновление мира с османами гарантировало, что на данный момент Крит все еще находился под венецианской властью - главная угроза исходила не от турок, а от его беспокойного местного населения.

Перестройка Венеции (это более подходящее выражение, чем "упадок") позволила другим странам более свободно вторгаться в левантийскую торговлю. Уход Венеции был компенсирован оживлением коммерческой деятельности греков, которые обслуживали торговлю Османской империи в Эгейском море, а также между Малой Азией и Египтом.23 С другой стороны, приход англичан был побочным продуктом великого соперничества между королем Испании и королевой Англии, между католическим монархом и его протестантским противником. Елизавета испытывала искушение вступить в контакт с Возвышенной Портой, отчасти по политическим причинам - видя в "турке" соратника Филиппа II, - но также и из коммерческих побуждений. В 1578 году ее министр Уолсингем написал трактат о "торговле в Турцию", в котором высказал мнение, что настало время тайно отправить "меткого человека" к османскому султану с письмами от королевы Елизаветы. В 1580 году была основана Турецкая компания для развития торговли с османскими землями.24 Однако она также отражала новую агрессивность английских купцов на рынках, где традиционно доминировали итальянские купцы, издавна снабжавшие Англию экзотическими товарами. Повысив тарифы на венецианские корабли и их товары, королева ясно дала понять, что намерена отдавать предпочтение местным купцам в торговле со Средиземноморьем, хотя в 1582 году она все же возобновила соглашения с Венецией, и венецианские галеоны продолжали прибывать в Англию до конца ее царствования.25 Одной из целей англичан было Марокко, где торговцы Барбарийской компании заявили о себе еще до того, как Елизавета взошла на английский престол в 1558 году. Экспорт включал в себя вооружение, которое английские купцы с удовольствием считали возможным использовать против испанцев и португальцев.26

Все это не помешало англичанам попытаться разработать другие маршруты, которые бы полностью обходили Средиземное море, доставляя пряности в Северную Европу через северо-западный или северо-восточный проход, более холодный, но предположительно более быстрый, чем португальский маршрут вокруг Африки; в результате англичане стали участвовать в торговле Московией. Поскольку это не принесло искомых пряностей, они вернулись в Средиземноморье, используя сочетание пиратства и торговли, которым так прославились елизаветинские каперы; многие из тех, кто участвовал в Турецкой компании (вскоре ставшей известной как Левантийская компания), также вложили деньги в Мусковитскую компанию.27 Венецианцы были в мрачном настроении по поводу этих событий. Когда английские торговые суда проникали в турецкие воды, они лишали Венецию доходов, которые она традиционно получала от переправки английских тканей из Венеции на османскую территорию. Соглашение между английской королевой и османским султаном было плохой новостью. Венецианцы также не одобряли религиозную политику Елизаветы; Венеция вряд ли была самым искренним сторонником папства, но все же не желала отправлять официального посла в Англию до 1603 года, года смерти Елизаветы.28 И все же произошли некоторые события, от которых Серениссима только выиграла. Английские корабли стали заходить вплоть до самой Венеции, в результате чего город стал снабжаться основными северными продуктами, от которых все больше зависело его выживание, в частности зерном: торговля северным зерном росла по мере того, как в Средиземноморье переставали возделывать зерновые культуры, а их нехватка усиливалась из-за серии голодов, которые начали сказываться уже в 1587 году. Сушеная и соленая рыба из Атлантического океана также пользовалась большим спросом - stoccafisso ("бульонная рыба") стала и остается неотъемлемым ингредиентом популярной венецианской кухни.

Англичане и голландцы приезжали как покупать, так и продавать.29 Первоначально в центре внимания англичан была не торговля специями, такими как перец и имбирь, а продукты, выращенные на островах, находившихся под венецианским владычеством: Занте и Кефалония, в Ионическом архипелаге. С конца Средневековья англичане были одержимы смородиной, изюмом и кишмишем, и конкуренция с венецианцами за доступ к тому, что итальянцы называют uva passa, "сушеный виноград", стала причиной многих неприятных инцидентов. Английские купцы так успешно проникли на Ионические острова, что вскоре стали вывозить большую часть сушеных фруктов. Венецианское правительство пыталось запретить островитянам вести дела с иностранными купцами - запрет, на который жители активно жаловались и который они в основном игнорировали.30

Тем временем англичане не стеснялись нападать на венецианские корабли, особенно если те торговали с Испанией, которая поставляла шерсть, необходимую для их ткацких станков. В октябре 1589 года английский капитан поссорился с венецианским капитаном в гавани Корфу; итальянец вызвал англичанина на дуэль и назвал его наглой собакой. Когда венецианский корабль выскользнул из порта, английский капитан дерзко пустился в погоню. После короткой перестрелки итальянец решил, что с него хватит, и бросил корабль, но даже после этого английский капитан преследовал баркас на протяжении всего пути обратно в гавань Корфу. Эти пираты никого не уважали. В 1591 году английские пираты, получившие гостеприимство в порту Алжира, разграбили рагузское судно в канале между Балеарскими островами и Барселоной, когда оно шло на запад из Ливорно. Правители Северной Африки часто позволяли пиратам пользоваться своими портами, если те делились добычей с правителями Барбарии. Экипажи могли быть наполовину мусульманскими, наполовину английскими.31 Один английский изгнанник, Джон Уорд, взял под свое командование 300 человек; в 1607 году он запугал капитана венецианского галеона со специями, заставив его сдаться, и продал его груз в Тунисе за 70 000 крон, после чего захватил товаров на 400 000 крон.32 Раздраженные тем, что протестанты попали в руки инквизиции, английские пираты также оскверняли католические церкви на островах, принадлежащих Венеции.33

Своим успехом пираты во многом были обязаны новым технологиям. Они привезли с собой в Средиземноморье парусные корабли с высокими бортами, которые итальянцы называли бертони. Внешне они были похожи на галеоны, входившие в моду в испанском и венецианском флотах, но обладали глубоким, прочным килем и хорошо управлялись тремя парусами квадратной формы. Они не были особенно велики, а их экипажи состояли примерно из шестидесяти человек, причем на каждых трех человек приходилось по одной пушке. Когда их соперникам в Средиземноморье удавалось захватить эти корабли, они использовали их по полной программе; они даже покупали их у английских и голландских капитанов. Однако Венеция была до странности консервативна. Галеры с латинской оснасткой защищали торговлю и империю города на протяжении многих веков, и попытки убедить венецианское правительство в том, что новый тип кораблей жизненно необходим для обороны республики, остались без ответа. Венецианская элита не могла понять, почему то, что работало в тринадцатом веке, не будет работать в семнадцатом. Бертони стали обычным явлением в Венеции только в начале семнадцатого века, когда республика умоляла Англию и Голландию поддержать ее борьбу с австрийскими Габсбургами. К 1619 году венецианский флот располагал пятьюдесятью бертони наряду с пятьюдесятью галерами. Однако даже когда венецианские капитаны плавали на бертони, они, казалось, не могли бросить вызов превосходному мастерству северных моряков. В 1603 году венецианский бертоне "Санта Мария делла Грация" направлялся в Александрию, когда был захвачен у острова Крит - венецианской территории. Затем, после освобождения, он был захвачен ночью во время плавания вверх по Адриатике и лишен своих пушек. Итальянцы больше не были практически непобедимы на море.

Северяне также нападали на северян; в конце XVI - начале XVII веков отношения между англичанами и голландцами колебались в жестоких пределах. В 1603 году Томас Шерли, командуя пестрой командой из английских, итальянских и греческих моряков, напал на два голландских корабля, перевозивших эгейское зерно с Кикладских островов в Геную. Шерли был доволен тем, что выдавал себя за агента тосканского герцога Медичи и своего рода крестоносца против турок, хотя каким образом нападение на голландцев вписалось в эту историю, остается загадкой. Шерли пришлось написать герцогу, чтобы тот объяснился, поскольку он явно перегнул палку. Медичи с радостью покупали английские бертони и нанимали английских моряков. Герцог даже порох получал из Англии. Он подумывал, не переманить ли Джона Уорда к себе на службу, ведь тот казался таким эффективным корсаром. Герцог Савойский, чья территория простиралась до Ниццы, был рад предоставить свой флаг и порт в Вильфранше в распоряжение разного рода сомнительных моряков.34 Как отметил Альберто Тененти, "в Средиземноморье в конце XVI века происходили настоящие перемены, как психологические, так и военно-морские и торговые": дух крестового похода сменился цинизмом, который иногда маскировался языком священной войны, но среди пиратов он был опровергнут их охотным сотрудничеством с турками и маврами.35 Самым ярким свидетельством этого были рыцари Санто-Стефано: в XVII веке они были вольными разбойниками, которые могли пользоваться выгодными уступками, предоставленными им тосканскими герцогами Медичи.

Северяне обнаружили, что суровая корабельная жизнь семнадцатого века - затхлая вода, печенье с долгоносиками, жесткая дисциплина - немного смягчается во время плавания в водах Средиземного моря. Джон Бальтарп, английский моряк, рассказывал в доггерле о своем путешествии по Средиземному морю в 1670 году. Когда он заходил в Мессину, "каждый день на борту был рынок", и он мог купить

Шелковые чулки, ковры, брендовое вино,

Шелковые платки, также очень тонкие:

Капуста, карри, репа, орехи,

Последнее, что мужчина может съесть из "Шлюх":

Лимоны, оренги и хороший инжир,

Вино Seracusa, а также яйца.

В Ливорно Бальтарп был рад найти отличную рыбу, "которая среди итальянцев является хорошим блюдом", а в "Калесе", или Кальяри, "ни в чем не было недостатка". Даже в Аликанте, где мяса было мало, а "вместо английского сыра и масла мы получаем немного масла, бог свидетель, гораздо хуже", утешало обилие красного вина - "эта кровь быков... сладкая, вкусная, очень соблазнительная, бутылка долго не опустошается".36 Заглядывая в будущее, можно отметить, что усилия лорда Нельсона в 1800 году по снабжению своих людей сицилийскими лимонами - 30 000 галлонов в год, поставляемых всему британскому флоту, - гарантировали, что его экипажи в Средиземном море и за его пределами не будут страдать от цинги.37

Интерес северян к Средиземноморью усилился благодаря росту уровня жизни в XVI веке, и, хотя в XVII веке этот процесс приостановился, после Лепанто северяне стали постоянно присутствовать в Средиземноморье. Их состав был различным: ганзейские немцы были первопроходцами (они прибыли в 1587 году, когда средиземноморские урожаи оказались неурожайными), но не сохранили сильного присутствия, а "фламандцы" все больше состояли в основном из протестантских голландцев из мятежных северных провинций Испанских Нидерландов, а не из католиков собственно Фландрии.38 Возникновение голландского флота началось с появления Антверпена как центра португальской торговли пряностями с Востоком, но процветание Нидерландов основывалось на прибылях от расширения торговли и пиратства в Средиземноморье в той же степени, что и на доходах от перевозок через Атлантику и Индийский океан.39 Когда Объединенные провинции установили свою фактическую независимость от Испании, бизнес все больше смещался к верфям Голландии. В Средиземноморье Голландия поначалу сотрудничала с французскими купцами, которые начали продвигаться в Северной Африке, и иногда разрешала голландским кораблям ходить под французским флагом (что гарантировало их безопасность в водах Османской империи).40 Выражение "удобный флаг" особенно уместно: капитаны менялись местами, чтобы получить любую защиту, которую та или иная страна могла потребовать от правителей средиземноморских берегов и островов.

III

Среди всех, кто плавал по этому морю, особое любопытство вызывала "португальская нация", в основном марраносы. Португальская инквизиция (по приказу короля) воздерживалась от преследования новых христиан в годы после подавления иудаизма в Португалии (1497), но в 1547 году она выступила против них, в результате чего многие начали переселяться в более гостеприимные земли. Неопределенный статус понентинских евреев использовали такие правители, как герцоги Тосканы, которые всегда были рады предложить свое покровительство любым купцам, которые могли помочь им увеличить свои доходы. Оказывая благосклонность "португальцам", герцоги не собирались эмансипировать всех евреев своих владений; более того, в 1570 году они заключили евреев Флоренции в гетто.41 Однако постепенно они начали видеть преимущества создания открытого порта, в котором не только маррано сомнительной религиозной верности, но и левантийские евреи, мусульмане и жители Северной Европы могли воспользоваться правом на поселение и особыми налоговыми условиями. Герцог Козимо I, умерший в 1574 году, превратил Ливорно из сонной рыбацкой деревушки в один из великих центров средиземноморской торговли. К концу его жизни гавань была значительно улучшена, прорыт канал, соединивший город с рекой Арно, что облегчило перевозку товаров в Пизу и Флоренцию; при его преемнике Франческо I Ливорно был окружен впечатляющими пятиугольными стенами. В пределах этой территории был выстроен прямоугольный план улиц в римском стиле, в соответствии с лучшими принципами градостроительства эпохи Возрождения.42 Постепенно население росло: в 1601 году здесь проживало около 5 000 человек, включая 762 солдата, 114 евреев и 76 молодых проституток - последняя группа является печальным напоминанием о сексуальных услугах, востребованных в каждом средиземноморском порту. После этого, по мере развития портовой инфраструктуры, город стал процветать.43

Право иностранцев жить в Ливорно было подтверждено рядом привилегий, Ливорнин, которые определяли отношения между мединским правительством и его некатолическими подданными на протяжении более двух столетий. В самой известной из этих привилегий, от 1593 года, герцог приветствовал "купцов всех наций, левантийцев и понентинцев, испанцев и португальцев, греков, немцев и итальянцев, евреев, турок и мавров, армян, персов и других".44 Обращает на себя внимание, как низко в этом списке оказались итальянцы, причем в итальянском городе. Также важно, что в документе снова и снова повторяется приветствие марранов: как понентинцев, как иберийских купцов, как евреев. Купцы-понентинцы должны были объявить себя евреями, несмотря на маску христианства, что гарантировало бы им освобождение от вмешательства инквизиции - это означало, что им приходилось постоянно менять свою идентичность, особенно если они вели интенсивную торговлю с Испанией и Португалией, но они были искусны в этом деле.45 На их экономическую деятельность не накладывалось особых ограничений, и, что уникально для Италии, им было разрешено приобретать земельную собственность. Хотя они обычно жили рядом с синагогой, которая к XVIII веку представляла собой грандиозное и роскошное здание, официального еврейского квартала не существовало. Здесь также находилась церковь для армянских купцов из восточного Средиземноморья. Три мечети существовали в пределах баньо - кварталов, предназначенных для галерных рабов, хотя свободные мусульманские купцы, несомненно, прибывали в Ливорно во все большем количестве; было получено разрешение на создание мусульманского кладбища.46

Все это отражало открытие торговых путей между Ливорно и исламскими землями: корабли прибывали из Александрии примерно в 1590 году, но настоящим успехом стало открытие путей в Северную Африку между 1573 и 1593 годами, в течение которых Браудель и Романо выявили сорок четыре рейса в Ливорно с огромной территории между Ларашем в Марокко и Тунисом. Эти контакты не могли быть осуществлены без инвестиций сефардских купцов или без сотрудничества между правителями Барбарии и Медичи; голландцы также стали участвовать в этих перевозках, обеспечивая страхование и дополнительные судоходные мощности. Эти маршруты были жизненно важны для снабжения Тосканы, которая получала из Северной Африки пшеницу, а также воск, кожу, шерсть и сахар.47 Другие основные товары, такие как олово, кедровые орехи, тунцы и анчоусы, привозились из Испании и Португалии, часто на судах, отправлявшихся из портов южной Франции. Однако в географии испанской торговли кое-что изменилось. Барселона имела мало контактов с Ливорно, Валенсия играла лишь скромную роль, но Аликанте, имевший отличный порт и обеспечивавший доступ по качественным дорогам к продуктам испанской глубинки, стал излюбленным портом средиземноморской Испании. В самом Аликанте мало что производилось, кроме мыла, изготовленного из местного оливкового масла, и вина; "он и в наши дни сохранил атмосферу колониальной фабрики, подобной той, что можно было встретить в безмятежных внутренних районах Азии или Африки".4848 На маршруте между Аликанте и Ливорно (и на конкурирующем маршруте между Аликанте и Генуей) рагузанцы были главными посредниками, перевозя кохинею и кермес, красные красители из крошечных насекомых, рис, шелк, мед, сахар и, прежде всего, шерсть, а еврейские купцы играли важную роль в этой торговле, несмотря на то, что им было запрещено исповедовать свою религию в испанских королевствах.49

Ливорно также налаживал связи с местами за Гибралтарским проливом - с Кадисом, который становился крупным испанским торговым центром в Атлантике, с Лиссабоном и с землями Северного моря. Голландцев тянуло туда, как пчел к цветку. Хотя Ливорно не поощрял поселение протестантов в Ливорно, голландские купцы обнаружили, что могут жить там спокойно и с определенной долей свободы. Ливорно был центром голландской сети в Средиземноморье, а также целью для многих голландских кораблей, прибывавших из атлантических вод. Несмотря на интенсификацию торговли с Северной Африкой и периодические хорошие урожаи, Тоскана по-прежнему нуждалась в балтийском зерне. Его качество часто ценилось выше средиземноморского, и в то же время - даже с учетом транспортных расходов - оно обычно было дешевле. Как мы уже видели, это отражает отступление земледелия к берегам Средиземного моря в этот период. У итальянцев появился вкус к северной ржи: в 1620 году каждый пятый голландский корабль, привозивший зерно в Ливорно, имел в своем составе исключительно рожь. Герцоги Медичи договаривались о выгодных ценах в Голландии, чтобы их подданные могли позволить себе достаточное количество еды; а когда зерна было много в Средиземноморье, всегда можно было заменить его копченой и сушеной сельдью, пильчатами и треской, даже икрой.50 Голландские купцы, которые привозили это зерно, не просто перевозили товары в Северную Европу и обратно. Они участвовали в перевозках в Средиземноморье, охотно находя в своих трюмах место для южноитальянского зерна и соли, которые они переправляли в Северную Италию. Если в Северной Европе начинался голод, как, например, в 1630 году, голландские капитаны охотно брали провизию для Ливорно в Эгейском море, игнорируя приказы Османской империи, согласно которым любой, кто был уличен в незаконном экспорте зерна, должен был быть привязан к колу и умереть от голода. Когда поставки зерна в Средиземноморье были достаточными, они делали покупки, покупая шерсть и соль в Аликанте, вино и сухофрукты на Ионических островах, шелк в Эгейском море и так далее, и стремились развивать отношения с крупными центрами торговли в Леванте - Алеппо стал главным торговым центром в Сирии, и там находился голландский консул, который также следил за торговлей в Палестине и на Кипре. Поскольку Алеппо расположен в глубине страны, корабли причаливали в Александретте, а товары приходилось перевозить по суше; среди них были такие экзотические продукты, как индиго и ревень, который ценился за свои медицинские свойства.51

В 1608 году герцог Фердинанд разрешил "фламандско-немецкой нации" построить католическую часовню, посвященную Мадонне, с усыпальницей, в которой могли быть похоронены фламандские и голландские купцы. Многие протестанты предпочитали быть похороненными вне католических пределов; им разрешалось использовать частные сады. С другой стороны, некоторые видные представители "нации" были набожными католиками, например Бернард ван ден Брокк, который был казначеем часовни Мадонны и вел свои дела из большого дома на главной улице города, Виа Фердинанда. В его доме было десять спален и приемная, украшенная дюжиной картин, попугаем в клетке, столом для игры в нарды и изящной мебелью; в саду был фонтан и просторная оранжерея. Из Ливорно ван ден Брокк вел целую сеть дел, охватывая двор герцога Тосканского, Неаполь, Сицилию и Венецию, а также, разумеется, Северную Европу. В 1624 году он даже разработал план создания торгового маршрута, доставляющего треску прямо из Ньюфаундленда в Неаполь, но был сорван из-за вмешательства англичан - его треска была конфискована, поскольку английский король снова вступил в войну с Испанией, которая правила Неаполем. Тем не менее, англичане и голландцы (включая ван ден Брокка) иногда сотрудничали в торговле с Испанией, используя тосканское знамя в качестве удобного флага. Ван ден Брокк не стеснялся участвовать в работорговле в Средиземноморье, хотя его целью было вымогательство выкупа у семей хорошо обеспеченных пленников. Он следил за тем, чтобы за рабами в его доме хорошо ухаживали, чтобы их можно было вернуть в отличном состоянии; у них должно быть "достаточно средств к существованию и одежды, чтобы их не испортили".52 Торговый дом Ван ден Брокка процветал до 1630-х годов, когда политические трудности с Испанией, конкуренция со стороны англичан и эпидемии сделали жизнь все более трудной. Но город сохранял свое первенство в средиземноморской торговле, особенно потому, что евреи-сефарды продолжали использовать его как связующее звено с другими центрами расселения сефардов: Алеппо, Салоники и, все чаще, Смирны.

IV

Огромный успех Ливорно не был чем-то исключительным. Генуэзцы также пытались создать свой собственный свободный порт в XVII веке, начав в 1590 году с продовольственных товаров и распространив тарифные льготы на все товары в 1609 году. Это был другой тип свободного порта, чем в Ливорно: в Генуе упор делался на свободный провоз товаров, в то время как в Ливорно упор делался на привлечение купцов, которые были бы свободны от ограничений на право проживания и ведения бизнеса. Характер города и его бизнеса сильно изменился с тех пор, как Генуя соперничала с Пизой, Венецией и Барселоной за господство в Средиземноморье. Переход от активной торговли к финансовому обеспечению испанского двора отразился на всем генуэзском обществе, хотя те, кто обслуживал испанский королевский долг, были членами элитных семей. К 1560-м годам они потеряли интерес к кораблестроению.53 Генуэзские корабли стали составлять меньшинство среди тех, что прибывали в порт Генуи: начиная с 1596 года более 70 процентов судов, проходивших через него, были иностранными. Вполне предсказуемо, что рагузанцы были очень активны, но также и ганзейские суда из Германии и Низких стран, а в XVII веке все более важную роль стали играть голландцы.54 В конце XVI века генуэзские купцы часто покупали доли в рагузских кораблях, но это лишь подчеркивает произошедшие перемены: мысль о том, что маленькая адриатическая республика может превзойти "ла Суперба", гордую генуэзскую республику, была бы высмеяна двумя столетиями ранее.

Генуэзцы считали себя союзниками испанской короны; король Испании предпочел бы видеть их своими подданными, но настойчивость в этом вопросе лишь ослабила привязанность генуэзцев к испанскому союзу. Чтобы показать, как Генуя вписывалась в их схему, в 1606 и 1611 годах испанцы добились того, что их данники, рыцари Мальты, получили приоритет в боевых приказах над генуэзцами, что, по справедливому мнению Генуи, означало, что Испания рассматривает ее как свою зависимость. Споры по этому поводу иногда доходили до того, что генуэзские и мальтийские галеры, готовые к бою, грозились направить пушки друг на друга, и испанским адмиралам приходилось заставлять их отступить. Но испанские финансы в значительной степени зависели от генуэзцев, чьи галеры перевозили слитки из Испании в Геную - почти 70 000 000 штук восьмерки в период с 1600 по 1640 год. Принцип, лежавший в основе генуэзских займов испанской короне, заключался в том, что авансы будут погашаться за счет доходов от серебра и золота, поступавших из Нового Света.55 Другие галеры были предназначены для прибыльной торговли шелком-сырцом из Мессины; шелк стал одной из основ возрожденного процветания Генуи столетием ранее, и он символизировал напряженные, но беспокойные отношения с Испанией, поскольку поставлялся из Сицилии, испанского владения, вместе с сицилийским зерном, и в то же время облагался высокими налогами со стороны испанского правительства, стремящегося выжать из купцов все до последнего пенни.56

Генуэзцы разделяли с венецианцами ностальгию по прошлым временам, по той эпохе, когда Генуя достигла величия, отправляя свои галеры по всему Средиземноморью и даже в дальние моря. Генуэзский дворянин Антонио Джулио Бриньоле Сале в 1642 году написал трактат, в котором рассмотрел аргументы за и против строительства нового галерного флота, который, как надеялись отцы города, вернет генуэзцам удачу. Он был убежден, что Средиземноморье - идеальный театр военных действий, поскольку "провинции более многочисленны и более отчетливы, где многие заходят в порт, так что каждый может легче найти работу". Построив галеры, можно будет возобновить "древние левантийские пути", которые были "особым театром приобретений и славы генуэзцев", - на этом он настаивал, признавая, что противники его плана утверждали, что Средиземноморье уже не выглядит так, как в средневековые времена, и строительство галер по средневековой моде не вернет тот утраченный мир.57

В конце XVI и XVII веков Средиземноморье переживало своего рода дезориентацию. Несмотря на попытки генуэзцев восстановить левантийскую торговлю, Средиземноморье утратило свое первенство в западноевропейском трафике в пользу атлантических купцов, для которых Средиземноморье было одним, и не обязательно самым интересным или важным, из тех, что простирались от Голландии до Бразилии и Ост-Индии, или от Англии до Ньюфаундленда и Московии.58 Первоначальные обещания пятнадцатого и начала шестнадцатого веков не оправдались.

Диаспоры в отчаянии, 1560-1700 гг.

I

Османские султаны и испанские короли, а также их налоговые чиновники проявляли большой интерес к религиозной принадлежности тех, кто пересекал подвластные им районы Средиземноморья. Иногда, в эпоху, отмеченную столкновением христианской и мусульманской империй, кажется, что Средиземноморье резко разделено между двумя конфессиями. Однако османы уже давно смирились с существованием христианского большинства во многих землях, которыми они управляли, в то время как другие группы перемещались (метафорически) между религиозными идентичностями. Мы уже сталкивались с евреями-сефардами, с их удивительной способностью мутировать в условно христианских "португальцев", когда они входили в порты средиземноморской Испании. Это существование, подвешенное между мирами, вызвало собственную напряженность в XVII веке, когда многие сефарды провозгласили заблуждавшегося еврея из Смирны Мессией. Аналогичные противоречия наблюдались и среди остатков мусульманского населения Испании. Трагическая история морисков разыгралась в основном вдали от Средиземного моря в период между обращением последнего открыто практикующего мусульманина в 1525 году и окончательным изгнанием в 1609 году; именно изоляция от исламского мира придала этому народу самобытность, вновь оказавшись между религиями.

Мир, в котором жили эти мориски, во многом отличался от мира, в котором жила другая группа conversos, еврейского происхождения. Хотя некоторые мориски предстали перед инквизицией, испанские власти поначалу закрывали глаза на то, что они продолжают исповедовать ислам; иногда можно было заплатить короне "услугу", за которую можно было получить освобождение от вмешательства инквизиции, которая с ужасом обнаружила, что не может увеличить свои доходы за счет ареста имущества освобожденных от наказания подозреваемых.1 Во многих общинах морисков не было христианского священника, поэтому продолжение исповедования старой религии не вызывает удивления; даже в тех районах, где происходила христианизация, иногда возникало исламизированное христианство, о чем свидетельствуют замечательные свинцовые таблички из Сакромонте, недалеко от Гранады, с их пророчествами о том, что "арабы будут теми, кто поможет религии в последние дни", и загадочными ссылками на христианского халифа, или преемника (Иисуса, а не Мухаммеда).2 Во многих отношениях главная забота короны была скорее политической, чем религиозной: Один испанский христианский писатель сообщил, что лидеры гранадских морисков вели тайные переговоры с правителями барбарийских государств и с турками в надежде создать государство под их защитой, но это было безнадежным делом, поскольку у них не было ни кораблей, ни припасов; кроме того, испанские прибрежные станции в Северной Африке служили частичным барьером для контактов между барбарийскими государствами и морисками, а "алжирские корсары гораздо лучше умеют пиратствовать и торговать вдоль побережья, чем совершать сложные экспедиции на суше".3 Но даже в этом случае не было места для самоуспокоения. Мориски могли поддержать османских султанов, создав отвлекающий маневр внутри Испании, в то время как армии и флоты католического короля были заняты в далеких землях - не только в Лепанто или на Мальте, но и в Нидерландах. Филипп II, как и его отец Карл V, был склонен рассматривать проблему неверия в черно-белых тонах, так что для Филиппа присутствие в Испании непокорных морисков было, в конечном счете, частью той же проблемы, что и присутствие в его северных владениях непокорных кальвинистов: "Я обязан действовать так конкретно перед Богом и миром, - писал Филипп, - ибо "если еретики возьмут верх (чего, я надеюсь, Бог не допустит), это может открыть дверь к худшему ущербу и опасностям, и к войне внутри страны".4

Эти опасения, похоже, сбылись в последние дни 1568 года, когда вспыхнуло насилие среди морисков Гранады, возмущенных постоянными попытками правительства и инквизиции превратить их в настоящих христиан. Морисков обязали говорить на кастильском языке вместо арабского; им запретили носить "мавританские одежды, которыми они так гордились"; женщинам приказали отказаться от чадры и показывать свое лицо; им запретили собираться в общественных банях, а мавританские танцы были запрещены на свадьбах и других торжествах.5 В течение двух лет шла ужасно кровопролитная война между соперниками, не желавшими уступать друг другу; как и опасались, турки и берберы прибыли из Северной Африки, чтобы предложить поддержку повстанцам, и были установлены дипломатические связи с Возвышенной Портой и североафриканскими правителями.6 И все же этой поддержки оказалось недостаточно, чтобы сломить решимость испанских войск, возглавляемых доном Иоанном Австрийским, чья безжалостность вскоре принесла ему командование христианским флотом при Лепанто. Проблема для морисков заключалась в том, что "вместо того чтобы положиться на собственные силы, они упорно продолжали обманывать себя (вопреки всем доказательствам), что из Барбары прибудут большие армии, чтобы помочь им, или, если это не удастся, прибудут огромные флоты, которые чудесным образом вырвут их, их семьи и их имущество из наших рук "7.7 На самом деле турецкий двор решил, что Испания ему не по зубам, и обратил свое внимание на гораздо более доступный и реальный приз - Кипр.8 Трудности морисков усугублялись тем, что восстание было сосредоточено в горах Альпухаррас и Гранаде, вдали от побережья. После поражения 50 000 морисков оказались рассеяны по всей Кастилии, оставив единственное крупное скопление мусульман в королевстве Валенсия.9 Однако это было временным решением; когда в 1580 году Филипп II занял трон Португалии, появилась возможность установить полное религиозное единообразие во всей Иберии. В качестве одной из возможностей рассматривалась отправка морисков в море на кораблях, которые затем должны были быть списаны, поскольку не было смысла пополнять население враждебной Северной Африки. Епископ Сегорбе холодно предложил отправить морисков на Ньюфаундленд, поскольку "там они полностью вымрут", особенно после того, как все мужчины будут кастрированы, а все женщины стерилизованы10.10 Таким образом, вопрос о возможности массового изгнания стоял на повестке дня в 1580-х годах, почти за тридцать лет до того, как он был окончательно решен. Вопрос заключался не в том, следует ли их изгонять, а в том, какими средствами. Примечательно, что при этом предполагалось, что все мориски - потенциальные предатели, политические и религиозные враги христианства, и игнорировалось значительное число новообращенных, которые ассимилировались в христианском обществе (некоторые, правда, стали священниками); не учитывались и последствия для Испании в период растущих экономических трудностей, особенно в центральных районах проживания морисков - королевстве Валенсия. К этому времени упадок города Валенсии был очевиден; существовали обоснованные опасения по поводу состояния шелковой и сахарной промышленности, а также опасения, что ирригационные сооружения выйдут из строя, и тогда и без того недостаточные запасы воды, которые город получал из сельской местности, исчезнут.11 Валенсийские кортесы, или парламент, не сомневались, что изгнание разорит валенсийских помещиков, включая церкви и монастыри, а валенсийские посланники, отправленные королю, указывали, что корона потеряет доходы, которые обычно получала за охрану берегов Испании. Все это было бесполезно - к тому времени, когда посланники добрались до короля Филиппа III, указ об изгнании уже был издан, в августе 1609 года.12

В конце концов победил аргумент, что проще отправить этих людей в Северную Африку, и указ об изгнании начался с того, что мориски начали настаивать на изменнической переписке с правителями Барбарии и Турции.13 Хотя указ требовал немедленной эвакуации на кораблях, предоставленных короной, процесс неизбежно оказался гораздо более медленным, и высылка продолжалась до 1614 года. Экономические аргументы против изгнания были частично услышаны: шести из каждых 100 морисков разрешалось остаться, если они были фермерами и проявляли христианские симпатии; они должны были "показать тем, кто завладеет их владениями, как работать, в частности, на сахарных заводах и ирригационных системах". В указе в мельчайших подробностях (современному читателю это напомнит печально известную конференцию Ваннзее в нацистском Берлине) были указаны точные категории людей, которые должны были отправиться в путь, поскольку существовали смешанные семьи и возникали вопросы относительно детей, у которых один из родителей был христианином.14 Порты, из которых они должны были отправиться, были тщательно определены и включали Аликанте, Валенсию и Тортосу. Была развернута проповедническая кампания, в которой утверждалось, что мориски собираются привести в Испанию османский флот и что они предложили 150 000 солдат для помощи туркам. У морисков возникло искушение оказать сопротивление, но они отказались от всякой надежды на это, когда увидели, насколько велики были испанские войска, посланные изгнать их с родины. Мориски решили, что никто не должен добровольно вступать в особую категорию тех, кому было разрешено остаться и учить христиан, как эксплуатировать землю. Солидарность морисков впечатляет. В королевстве Валенсия герцог Гандия пришел в отчаяние, когда узнал, что никто не останется возделывать его сахарные поместья. Для него, как и для морисков, происходящее было катастрофой. 2 октября 1609 года около 4000 морисков сошли на берег в Дении, многие - на неаполитанских галерах, отправленных специально для доставки их к Барбарийскому побережью; число сошедших на берег росло, и за короткое время 28 000 человек были доставлены в Северную Африку. Испанским кораблям не составило труда оставить их там: первая партия была доставлена в Оран, все еще остававшийся испанским владением, и по прибытии мориски вели переговоры с правителем Тлемсена о праве поселиться на мусульманской территории. Другие беженцы отвергли первоначальные предложения испанцев о бесплатной перевозке и сами организовали свой путь: 14 500 человек сошли на берег в Валенсии, на глазах у христианских жителей, которые пришли купить их шелка и кружева по бросовым ценам на том, что стало, по сути, "гигантским блошиным рынком".15 Некоторые мориски ясно дали понять, что для них это был акт освобождения, а не преследования: принцы Барбарии "позволят нам жить как мавры, а не как рабы, как с нами обращались наши хозяева".

Есть данные о более чем 150 000 отплывших, хотя некоторые современные оценки были ниже: валенсийская инквизиция назвала цифру в 100 656 человек, включая 17 766, прибывших в порт Валенсии, причем 3269 из них были в возрасте до двенадцати лет, а 1339 - младенцы, которых не кормили грудью16.16 Вскоре пришло время обратить внимание на древнее королевство Арагон, из которого ушли 74 000 морисков, и меньшее число - из Каталонии; многие ушли морем через Тортосу, но другие отправились по суше через Пиренеи во Францию, терпя ужасные условия. Король Франции Генрих IV настаивал на том, чтобы почти все они были отправлены в Северную Африку.17 Франко-османский союз не распространялся на защиту испанских мусульман, и Генрих, одержавший победу после ожесточенных войн между протестантами и католиками, не желал вносить еще большее религиозное разнообразие в королевство, которое он завоевал, отказавшись от протестантизма.18 Тем не менее, французы были потрясены увиденным. Кардинал Ришелье позже описал эти события как "самый фантастический, самый варварский акт в летописи человечества", хотя он, вероятно, был больше заинтересован в осуждении испанских христиан, чем в защите испанских мусульман.19 Тем временем испанская корона обратила свое внимание на Кастилию, и в начале 1614 года Государственный совет сообщил Филиппу III, что дело сделано.20 Если суммировать все испанские королевства, то было изгнано около 300 000 морисков.21

С точки зрения испанских христиан, изгнание было актом против неверующих, хотя некоторые хорошо ассимилированные христиане мусульманского происхождения были захвачены, несмотря на заверения в том, что тем, кто добровольно принял причастие, будет позволено остаться. Любопытным следствием жестокости короны стало то, что на Барбарийском побережье теперь проживало смешанное население, недовольное испанской политикой, и мориски направили свои силы на корсарские набеги на испанское побережье. Наряду с духом мести сохранялась ностальгия по романтически вспоминаемому прошлому. Музыка Аль-Андалуса сохранилась отчасти среди морисков, а отчасти среди более ранних групп изгнанников - беженцев из Гранады и других стран, которые уже обосновались в североафриканских городах. Коренные жители Северной Африки оказались менее гостеприимными, чем рассчитывали изгнанники. Многие мориски, казалось, были до невозможности испанизированы в языке, одежде и обычаях после десятилетий христианских кампаний против "мавританских обычаев"; они держались отчужденно от магрибского населения. Большинство морисков, поселившихся в Тунисе, говорили по-испански, многие носили испанские имена; они даже привезли в Северную Африку американские фрукты, такие как колючая груша, с которыми познакомились в Испании между 1492 и 1609 годами.22 Если они хотели найти товарищей, которые бы поняли их путь, то иногда решали, что их лучше поймут евреи-сефарды, которые разделяли их ностальгию по старой Испании трех религий, сохраняли дистанцию от местных еврейских общин и продолжали говорить на кастильском языке. Таким образом, между евреями-сефардами и мусульманами-андалузами в Северной Африке возникло эмоциональное родство в изгнании.

II

В конце того же века сефардские евреи также пережили острый кризис. Его отправной точкой стал город Смирна, или Измир. Смирна и Ливорно составляли часть бинарной системы, связывавшей Италию с Османским миром.23 В начале XVI века ни один из этих городов не имел большого значения. Но барон де Курменен посетил Смирну в 1621 году и написал:

В настоящее время в Измире большой оборот шерсти, пчелиного воска, хлопка и шелка, которые армяне привозят туда вместо того, чтобы ехать в Алеппо. Им выгоднее ехать туда, потому что они не платят столько пошлин. Есть несколько купцов, больше французов, чем венецианцев, англичан или голландцев, которые живут в большой свободе.24

Как и в случае с сушеными фруктами с Ионических островов, именно местные продукты привлекли внимание иностранных купцов к Смирне; другие современные купцы также отмечали прибытие все большего количества персидского шелка, который армяне привозили через Анатолию. С европейскими торговцами шелком у турок было меньше проблем, чем с европейскими купцами, искавшими зерно и фрукты, поскольку Константинополь также испытывал голод по этим товарам.

После 1566 года европейская торговля с Эгейским морем была выведена из равновесия потерей последнего генуэзского владения в этом регионе - Хиоса. Без сильной генуэзской базы на море Смирна начала развиваться, предлагая хлопок местного производства и новые товары, такие как табак, в отношении которого у Возвышенной Порты были сомнения - не из-за общей неприязни к его дыму, а потому что чем больше табака производилось в регионе, тем меньше продуктов питания можно было выращивать, а османская столица всегда нуждалась в регулярных поставках продовольствия.25 Почти сразу после падения Хиоса Карл IX Французский закрепил за французскими купцами право торговли в Смирне (в 1569 году), а Елизавета I в 1580 году добилась хартии о привилегиях на торговлю в Смирне, которая стала достоянием Английской Левантийской компании; затем в 1612 году привилегии получили голландцы.26 Иностранные купцы ценили положение Смирны, укрытой в заливе, что предотвращало молниеносные набеги корсаров, а их присутствие привлекало в город бесчисленное количество евреев, греков, арабов и армян.27 В отчете путешественника от 1675 года несколько неправдоподобно говорится о еврейском населении в 15 000 человек, которое, вероятно, следует уменьшить до нескольких тысяч. Эти евреи приехали со всего Средиземноморья и из-за его пределов: среди них были сефарды, как левантийские, так и португальские, румыны (греческие евреи) и ашкеназы из Восточной Европы. Правовой статус португальских евреев был разным, поскольку они искали покровителей, чьи налоговые льготы они могли бы использовать: в какой-то момент в конце XVII века они (наряду с датчанами и венецианцами) приняли английскую защиту, затем они обратились к рагузанам, и, наконец, султан взял их под свою защиту, что лишило их многих налоговых льгот, а значит, порадовало их конкурентов - как утверждала Левантийская компания в 1695 году, "именно евреи - наши самые большие конкуренты в Смирне".28

Особый характер Смирны XVII века был особенно заметен на набережной гавани, на улице Франков. Именно там находились элегантно обставленные дома европейцев. Сады, расположенные в задней части домов, выходили на набережную и использовались как проходы для товаров; террасы вели вверх к крышам европейских складов.29 Французский посетитель в 1700 году заметил:

Турки редко встречаются на улице Франков, которая тянется через весь город. Когда мы находимся на этой улице, нам кажется, что мы в христианстве; там не говорят ни на каком другом языке, кроме итальянского, французского, английского или голландского. Каждый снимает шляпу, когда выражает свое почтение другому.

Но из всех языков, которые можно было услышать на улице франков, самым распространенным был провансальский язык марсельских купцов, "потому что здесь больше выходцев из Прованса, чем из других мест". Христиане могли свободно управлять своими тавернами, но делали это довольно бестактно, оставляя их открытыми весь день и всю ночь. Примечательна была и свобода вероисповедания: "они публично поют в церквях; они поют псалмы, проповедуют и совершают богослужения без всяких проблем".30 В городе появился функционирующий порт.30 Возник функционирующий портовый город, в котором потребности торговли позволяли сосуществовать бок о бок мусульманам, евреям и различным христианским сектам: здесь было три церкви, используемые западными европейцами, две - греками, а также армянская церковь. Здесь также было несколько синагог, но именно события в португальской синагоге подожгут еврейский мир в 1660-х годах; жар этого пламени почувствуют и христиане, и мусульмане, и евреи.

Различные этнические и религиозные группы в Смирне сотрудничали в бизнесе. Купцы Английской Левантийской компании часто нанимали еврейских агентов, и среди них был дряхлый и подагрический маклер по имени Мордекай Зеви (часто пишут Севи, Цви или Себи), греческий еврей, который посвятил свою раннюю карьеру скромному занятию - торговле яйцами.31 У него было три сына; двое также стали брокерами, но у третьего, Шаббетая, начались необычные видения, и он погрузился в некоторые из самых заумных областей еврейской науки. Каббалистические исследования давно процветали, сначала среди евреев Испании, а с 1492 года - среди сефардов Цфата в Палестине. Раввины считали, что опасно изучать каббалу до сорока лет, к этому времени человек должен обладать необходимыми базовыми знаниями и зрелостью; но это мнение не разубедило Шаббетая Зеви, который учился сам, будучи еще совсем молодым человеком: "Он учился всему сам, ибо он был одним из четырех, кто пришел к познанию Творца самостоятельно"; другими были патриарх Авраам, Езекия, царь Иуды, и Иов.32 Описания перепадов настроения и поведения Шаббетая не оставляют сомнений в том, что он обладал биполярной личностью. Сомнение в себе и самоанализ уравновешивались экстазом и манией величия. Когда он произносил слова Исайи: "Я вознесусь выше облаков", он воображал, что делает именно это, и приглашал своих друзей подтвердить, что обладает способностью левитировать. Они отрицали, что видели, как он это делает. Тогда он отчитал их: "Вы недостойны видеть это славное зрелище, потому что не очистились, как я".33

Казалось, настало время для прихода спасения народа Израиля. В 1640-х годах ужасная резня, устроенная казаками в Восточной Европе, вызвала чувство глубокого кризиса среди евреев вплоть до Средиземноморья, и беженцы принесли с собой рассказы о том, что случилось с безопасными убежищами, которые они нашли в Османской империи. Ощущение кризиса было почти таким же острым, как в 1492 году, когда изгнание из Испании вызвало прежний мессианский пыл. Шаббетай, которому было уже за двадцать, начал проявлять себя как мессианская фигура, хотя было несколько неясно, за кого именно он себя выдавал. Он отбросил многовековые традиции и начал произносить в синагоге четырехбуквенное Имя Бога (евреи всегда заменяют его словом Адонай, "мой Господь"), а также стал противоречить заповедям, содержащимся в самой Торе, например, заповеди не есть жир вокруг почек животного, который предназначался для храмовых жертвоприношений. Он даже произносил такую молитву, когда ел запрещенную пищу: "Благословен Ты, Господь, Бог наш и царь вселенной, разрешающий запрещенное". Его личная жизнь была сложной: его жена Сара была откровенной шлюхой и зарабатывала немного денег гаданием, но это было лишь повторением карьеры пророка Осии, который женился на проститутке.34 Проведя некоторое время в Салониках, он начал набирать последователей, которые были впечатлены его пророческими способностями и уверенностью в себе. Он путешествовал по восточному Средиземноморью, явно надеясь заслужить одобрение палестинских раввинов, чье мнение уважалось бы во всем еврейском мире; его самым выдающимся рекрутом был шумный еврей из Газы по имени Натан, который стал его самым настойчивым защитником. К сожалению, Шаббетай отказался совершать какие-либо чудеса, даже для своих последователей в Хевроне, где ведущий сефардский раввин Хаим Абулафия заявил: "Я не верю, что Мессия придет таким путем".35 В конце концов, Шаббетаю не хватало полномочий члена царского дома Давида.

Вернувшись в Смирну, он и его последователи-"саббатиане" 12 декабря 1665 года ворвались в португальскую синагогу в Смирне и изгнали старое руководство. Как только он и его последователи получили базу для своей деятельности, были учреждены новые праздники и отменены старые (в частности, летний пост в честь падения Храма, в котором, конечно, не было необходимости, если искупление, о котором евреи молились в этот день, уже близко). Он призвал женщин к чтению Торы, что в то время было неизвестно, и развлек прихожан чтением эротического романа на иудео-испанском языке под названием "Мелисельда", в котором прекрасная дочь императора встречается и занимается любовью с молодым человеком: "Ее лицо - сверкающий меч света, ее губы - как кораллы, красные и яркие, ее плоть - как молоко, такая прекрасная и белая".36 Не то чтобы кто-то заметил это раньше, но эта песня, очевидно, была аллегорией связи между Мессией и Торой, которая представляла Божественное присутствие. Мессия будет настоящим царем, а не просто религиозным лидером, поэтому Шаббетай взял на себя императорские полномочия и начал назначать своих последователей королями и императорами таких стран, как Португалия, Турция и Рим (последние два поста были зарезервированы для его братьев); само собой разумеется, он выглядел великолепно и с удовольствием занимал пост "царя евреев"; новости о его достижениях, если их можно так назвать, достигли Амстердама в корреспонденции как сефардских, так и христианских купцов.37 Эти действия не вызывали гнева, но подтверждали веру его последователей в то, что он был обещанным Мессией.

Для христиан значение этих событий, которые они старательно отмечали, было совсем иным: "Один Бог знает, может быть, он станет средством обращения этого жесткошеего поколения".38 Интерес христианских купцов к растущему брожению среди евреев восточного Средиземноморья (которое вскоре охватило и Италию) становится понятнее, если проследить корни движения Шаббетая. То, как он представлял себя в качестве Мессии, обладающего силой и властью, чтобы отменить некоторые части старого закона, напоминает изображение Иисуса из Назарета в Евангелиях. Молодой Шаббетай через бизнес своего отца общался с английскими и другими христианскими купцами в Смирне. Среди них тоже распространялись апокалиптические идеи, ведь в 1640-х годах Англия была местом религиозного брожения, где за позиции боролись восторженные протестантские секты, некоторые из которых приняли собственные мессианские идеи (к которым Оливер Кромвель был отнюдь не равнодушен); эти секты очень внимательно читали Ветхий Завет и уделяли пристальное внимание отрывкам, в которых, как считалось, пророчествовалось Второе пришествие Христа. Среди этих групп были "Люди Пятой монархии", предшественники квакеров, чье происхождение было полно апокалиптических ожиданий.39 Еще одним движением, оказавшим влияние на христианских купцов и, косвенно, на Шаббетая Зеви, было "просвещение росикрусиан" - система заумных знаний, включая алхимию, которая распространялась печатным словом в начале XVII века.40 Истоки этого движения лежали в Германии, охваченной Тридцатилетней войной, но его постулаты привлекли ученых по всей Северной Европе. Торговые пути, по которым смирнский хлопок попадал в Англию, приносили взамен эзотерические идеи.

Однако деятельность Шаббетая Зеви была сосредоточена в османской части Средиземноморья, и неудивительно, что его имя стало известно султану. Вот еврейский подданный, который сделал своего брата "королем Турции"; в синагогах его последователей традиционная молитва за государя была изменена, и вместо просьбы о благословении султана прихожане молились за "нашего Мессию, помазанника Бога Иосифа, небесного льва и небесного оленя, Мессию праведности, царя царей, султана Шаббетая Зеви".41 Визирь Фазыл Ахмет-паша попал под влияние пуританской ветви ислама, презиравшей другие религии; он был занят войной с венецианцами на Крите, но теперь обратил внимание своего господина на этого беспокойного пророка.42 У Шаббетая были свои планы, которые сблизили его с Фазылом Ахметом. 30 декабря 1665 года Шаббетай и его последователи отправились на корабле из Смирны в Константинополь, где он должен был основать свое царство. Путешествие в межсезонье было рискованным, даже в пределах короткого Эгейского моря, но слов 107-го псалма оказалось достаточно, чтобы успокоить бурю, с которой они столкнулись: "Он превращает бурю в штиль, так что волны успокаиваются". Он находился в море почти сорок дней. Евреи Оттоманской империи собрались в огромном количестве, чтобы приветствовать его; но его ждали и турецкие власти. Его отвезли в тюрьму, но даже путешествие в плен было воспринято его приверженцами как большая общественная процессия; и, оказавшись в тюрьме, он все еще мог держать суд. Султан Мехмет IV находился в Адрианополе (Эдирне) на пути на Балканы, и прошло немало времени, прежде чем пророк был доставлен в императорское присутствие. Там ему предложили выбор: доказать, что он Мессия, с помощью чуда или принять ислам. Чудо заключалось в том, что турецкие лучники должны были направить свои стрелы на его обнаженное тело, и стрелы должны были чудесным образом пройти сквозь него, не причинив ему никакого вреда. Шаббетай отказался. Он предпочел бы "обратиться в турка", что и сделал без лишних слов.43

Отступничество Шаббетая Зеви было тем более драматичным, что евреи Адрианополя собрались, чтобы засвидетельствовать его прибытие ко двору султана с такими большими ожиданиями. Вместо этого он, похоже, отрекся от своих последователей. Он принял почетную должность хранителя дворцовых ворот и имя Мехмет Эффенди. Потрясение еврейских общин Турции, Италии и других стран было огромным. Во всем еврейском мире были те, кто утверждал, что все это лишь доказывает, что он самозванец, те, кто был подавлен и обескуражен ходом событий, и те, кто видел в его действиях очередной этап его откровения миру: возможно, Мессия должен явиться турку, прежде чем окончательно откроет себя. Некоторые из его последователей пошли по его пути и приняли ислам, сохраняя при этом свои еврейские традиции в тайне, образовав секту Дёнме, которая до сих пор сохраняется в некоторых районах Турции. Хотя один иезуитский писатель утверждал, что у Шаббетая хранился клад печенья, которым он подкреплял себя во время долгих постов, нет никаких оснований считать его самозванцем. Он был самообманом, манией величия и неумением, но даже его противники признавали, что он и его защитник, Натан из Газы, были учеными людьми.44 Тем не менее "немного знаний - опасная вещь", и нигде так не было, как в эзотерической вселенной Каббалы. Его путешествия и распространение основанного им движения раскрывают важные аспекты сетей, связывавших порты Средиземноморья: из торговой базы в Смирне его идеи просочились в Салоники, Ливорно, а затем на Балканы и во внутренние районы Италии. Его идеи выросли не только на еврейской почве, но и были орошены апокалиптическим энтузиазмом протестантских купцов, которые несли свои идеи в Смирну из Англии, Голландии и Центральной Европы. Северяне помогли перекроить не только религиозную, но и торговую карту Средиземноморья.

III

Средиземноморье XVII века, с его корсарами-отступниками, перемещенными морисками, новообращенными саббатианцами, "португальскими" купцами, было местом, где религиозная идентичность постоянно искажалась и перестраивалась. Христианские общины также испытывали сильное давление, как показывает пример Крита. Здесь венецианцы вели долгую борьбу за сохранение контроля над своим последним крупным заморским владением. Крит становился существенным финансовым бременем для Венеции, и республика задавалась вопросом, когда, а не в случае чего, ей придется отправить туда огромный флот для защиты острова от турок, поскольку за захватом Кипра в 1571 году неизбежно последовало бы турецкое нападение на Крит. Это была не просто борьба с турками. Сами критяне - потомки греков и венецианцев, которые смешались с греческим населением, - воспользовались возможностями, открывшимися в конце XVI века благодаря торговле вином и маслом, и посадили виноградники и оливковые деревья по всему острову; к середине XVII века оливковое масло стало основным экспортным товаром Крита, а критское вино утоляло жажду потребителей в османском Эгейском море и дельте Нила. Производство зерна упало до такой степени, что Крит с трудом мог прокормить себя сам, что было тем более удивительно, что долгое время он был основным источником пшеницы для самой Венеции. Критяне стали импортировать зерно из османских земель, что было достаточно хорошо, пока венецианцы продолжали оказывать знаки внимания турецкому султану, и пока султан не чувствовал, что поставки в его собственной империи находятся в напряжении. Таким образом, связи между Критом и османским миром становились все теснее еще до того, как турки получили контроль над Критом в середине семнадцатого века.45 Единственной причиной, по которой турки терпели венецианский контроль над Критом, было желание сохранить деловые потоки между Венецией и османскими землями; но, поскольку Венеция постепенно отвернулась от торговли в Леванте, Возвышенная Порта стала менее заинтересована в особых отношениях с Серениссима Репубблика. Кроме того, турки заметили, что европейские державы вцепились друг другу в глотки во время Тридцатилетней войны, и поэтому шансы на объединенный христианский ответ на нападение на Крит были невелики. Кроме того, османов больше не отвлекала война с Персией, которая отнимала все их силы в период с 1624 по 1639 год.46

Поводом для продолжительной Критской войны послужил захват в конце 1644 года турецкого корабля, следовавшего из Константинополя на Родос и далее в Египет, на борту которого находились главный евнух гарема и новый судья Мекки. Пираты были мальтийцами; они убили главного евнуха и взяли в плен судью. Они захватили огромную добычу. Хотя венецианцы не играли никакой роли в нападении, турецкий двор настаивал на том, что мальтийцы использовали венецианские порты на Крите и в Кефалонии. К концу июня 1645 года большой османский флот стоял у берегов Крита.47 Христианские флоты западного Средиземноморья были должным образом мобилизованы, и несколько кораблей были отправлены из Неаполя, Мальты и папских государств. Венеция, естественно, подготовила свой собственный флот, и республика назначила восьмидесятилетнего дожа командующим, но все эти усилия оказались бесполезными: в течение следующих нескольких месяцев турки захватили второй и третий города Крита, Ханью и Ретимно, а также большую часть внутренних территорий.К счастью для Венеции, столица, Кандия, была надежно защищена рвами, стенами, крепостями и равелинами; это была современная военная архитектура, способная противостоять всему, что турки могли бросить на нее. Общая стратегия союзников заключалась в том, чтобы втянуть османский флот в боевые действия далеко от Крита и близко к сердцу империи: Дарданеллы стали очагом напряженности в начале конфликта, а с 1654 года произошло несколько ожесточенных столкновений, в которых венецианцы пытались помешать турецким флотам войти в Эгейское море для поддержки Критской кампании.49 Тем не менее, давление на Кандию росло, и к 1669 году ситуация стала критической. Испанский король пообещал помощь, но она так и не была оказана, поскольку его больше беспокоили возможные нападения со стороны Франции, чем турки. Французский король все же прислал помощь, но его флот не мог сравниться с османским, и быстрая и легкая морская победа турок заставила союзников разбежаться, оставив Кандию незащищенной. 6 сентября 1669 года венецианцы сдали город и признали суверенитет Османской империи над Критом; они также, как правило, воспользовались шансом заключить мирный договор с османами.50 Для венецианцев было очевидно, что великая эпоха в их истории подошла к концу, ведь они правили Критом с начала XIII века. Капитулируя, венецианские посланники заявили: "Мы пришли, чтобы сдать крепость, равной которой нет во всем мире. Это бесценная жемчужина, подобной которой нет ни у одного султана". Через несколько часов султан действительно стал ее обладателем.

Приход османов не привел к революции на Крите.51 Кандия стала центром региональной торговой сети, а Ханья, расположенная к западу, - излюбленным портом международной торговли. Там, где раньше торговали венецианцы, их охотно заменили французы, используя историю своих теплых связей с Возвышенной Портой. Даже с распространением ислама на Крите производство вина не прекратилось. Французские и критские купцы вывозили с острова сладкое мальмсейское вино, масло, сухофрукты, сыр, мед и воск; иногда экспортировалась пшеница, особенно когда голод обрушивался на противоположные берега Северной Африки. Монахи монастыря Аркади производили "богатое, насыщенное, крепкое, глубокого цвета" вино с превосходным ароматом, по словам французского туриста, писавшего в 1699 году. Тем временем критяне приобрели вкус к кофе, который они никогда не теряли, прибывая из Йемена через Османский Египет, ставший главным рынком сбыта критской продукции. Поражает и появление местных купцов, которые были оттеснены на скромные позиции венецианским правлением, но начали заявлять о себе еще до турецкого завоевания. Это означало, что к моменту захвата острова турками существовала прочная база местного делового опыта, состоявшая из торговцев, заинтересованных в том, чтобы османские земли снабжались товарами с острова.52

Греческие моряки и купцы становились все более обычным явлением, но в завоеванной Кандии большинство торговцев были мусульманами. Легко было бы предположить, что город был заново заселен, но большинство кандийских мусульманских торговцев на самом деле были коренными критянами, сменившими религию, а не место жительства. К 1751 году мусульмане владели почти всеми сорока восемью судами, составлявшими торговый флот Кандии.53 Готовность принять ислам во всех критских городах поражает. Коренное население позаботилось о том, чтобы прошлое не было стерто с лица земли: Греческий, а не турецкий язык был общим языком острова, на котором говорили как мусульмане, так и православные. Критяне были отрезаны от регулярных контактов с латинской церковью, которая во времена венецианцев контролировала островную иерархию. Венецианцы запретили православным епископам ступать на остров, хотя православные церкви и монастыри продолжали функционировать под защитой правительства - критскими монахами восхищались за пределами острова, а некоторые из них стали настоятелями монастыря Святой Екатерины на Синае. Османские завоеватели воспользовались возможностью заручиться поддержкой православных, назначив архиепископа Крита еще до того, как взяли под свой контроль Кандию.54 Не менее важным, чем приход ислама на Крит, было подтверждение главенства православия среди тех, кто не принял новую веру. Крит, с его тесными связями с Синаем, стал центром возрождения греческого православия в восточном Средиземноморье.

IV

Ощущение, что существовало единое сообщество жителей гаваней, побережий и островов Средиземноморья, подкрепляется свидетельствами об использовании общего языка, так называемого lingua franca или "франкской речи".55 Языки, позволявшие общаться людям с разных берегов, восходят к глубокой древности, когда пунический, греческий и, в конечном счете, низкая латынь были распространены на широких пространствах Средиземноморья.56 Многие, должно быть, общались на грубых пиджинах, которые были в равной степени связаны как с жестикуляцией, так и со звуками. Среди евреев-сефардов иудео-испанский язык был достаточно распространен от Леванта до Марокко, чтобы обеспечить легкое общение между купцами, паломниками и другими путешественниками, и был принят даже грекоязычными евреями-романиотами. Если носители романских языков обычно не испытывали особых трудностей в общении (это может подтвердить любой, кто присутствовал на собрании в Испании, на котором говорили итальянцы), то между латинскими языками и арабским или турецким языками мусульманских стран барьеры были гораздо выше. В ранний современный период турки использовали большой морской словарь, заимствованный из итальянского и греческого, что говорит о том, из каких источников они копировали свои корабли и оборудование.57 Потребность моряков и купцов в общении сопровождалась желанием рабовладельцев иметь возможность отдавать приказы своим невольникам, и bagni, или рабские кварталы, также были местами, где турки или европейцы, в зависимости от обстоятельств, отдавали команды на этой странной смеси языков, ядром которой, однако, обычно было сочетание итальянского и испанского. Тунисский лингва-франка был ближе к итальянскому, а лингва-франка Алжира - к испанскому; близость и политика определяли их разный характер.58 Об одном алжирском паше XVIII века утверждали, что "он понимал и говорил на лингва франка, но считал ниже своего достоинства использовать его в общении со свободными христианами". Его часто использовали корсары-изменники, которым иногда было трудно свободно владеть турецким и арабским языками. Слова в лингва франка претерпевали этимологические изменения, так что среди турок итальянское forti означало не "сильно", а "мягко", а todo mangiado - не просто "все съедено", а, в более общем смысле, "исчезло".59 Было бы ошибкой считать лингва франка языком с формальными правилами и согласованным словарем; на самом деле, именно его текучесть и изменчивость наиболее ярко выражали меняющуюся идентичность жителей раннего современного Средиземноморья.

Воодушевление других, 1650-1780 гг.

I

В течение семнадцатого века характер отношений между европейскими государствами резко изменился, что имело важные последствия для Средиземноморья. До окончания Тридцатилетней войны в 1648 году католики противостояли протестантам, и конфессиональная принадлежность была вопросом первостепенной важности для соперничающих держав Европы. После 1648 года в политику стал проникать политический реализм, или циничный расчет. Уже через несколько лет английский архипротестант Оливер Кромвель стал сотрудничать с испанским королем, а подозрительность англичан к голландцам привела к конфликту в Северном море. Характер английского участия в Средиземноморье изменился: королевские флоты начали вмешиваться, а англичане (после объединения с Шотландией в 1707 году - британцы) искали постоянные базы в западном Средиземноморье: сначала Танжер, затем Гибралтар, Менорка и, в 1800 году, Мальта. Таким образом, период с 1648 года до Наполеоновских войн был отмечен частыми разворотами, когда англичане переходили от испанских к французским союзам, а вопрос об испанском королевском престолонаследии разделял Европу и открывал перспективу получения трофеев от упадка испанской империи в Средиземноморье. Если трудности Испании были очевидны, то менее очевидно, что османы прошли свой пик: осада Вены в 1683 году не увенчалась успехом, но в Средиземноморье турецкие галеры все еще представляли серьезную угрозу, а их барбарийские союзники могли рассчитывать на поддержку в случае возникновения морского конфликта.

Тем не менее, венецианцам удалось на несколько лет установить контроль над Мореей и Пелопоннесом, и, что интересно, именно они были агрессорами. Оказавшись смелее, чем раньше, венецианцы поставили перед собой амбициозную цель - сломить турецкую власть в регионах, расположенных ближе всего к их навигационным путям. В 1685 и 1686 годах они захватили и разрушили ряд турецких крепостей по обе стороны Мореи, кульминацией чего стало взятие Нафплиона 30 августа 1686 года. Это была лишь прелюдия к попытке очистить далматинское побережье, начав с турецкой базы в Херцег-Нови, которую они захватили в сентябре 1687 года. Османы пришли к соглашению в 1698 году, признав венецианский контроль над Далмацией и Мореей. Это не привело к прочному миру, так как Венеция потеряла большую часть Мореи к июлю 1718 года, когда ее флот столкнулся с большим турецким флотом у западной Греции, у мыса Матапан. Обе стороны понесли серьезный урон, но турки поняли, что им никогда не одержать верх, и отступили. Новый договор обеспечивал мир с османами на полвека, а это было необходимо Венеции в то время, когда ее власть и влияние угасали. Главным вопросом для Венеции больше не была защита левантийской торговли, в которой теперь столь значительную роль играли не средиземноморские соперники; скорее, это была защита владений республики в Далмации. Но Serenissima Repubblica показала, что она еще не израсходовала свои силы, в то время как туркам приходилось сражаться за каждый дюйм земли.1

II

В конце XVII и XVIII веков события, происходившие далеко на западе, отразились и на Средиземноморье, вызвав конфликты между англичанами и испанцами, а позднее - между англичанами и французами. В 1655 году захват англичанами Ямайки, оккупированной Испанией после плаваний Колумба, обернулся дружеским отношением испанцев к лорду-протектору Содружества и их яростью из-за его поддержки действий, угрожавших безопасности флотов с сокровищами. Когда над страной сгустились тучи войны, английские корабли направились в Кадис, чтобы разведать флот короля Филиппа IV. Их беспокоили два обстоятельства: то, что испанский король попытается освободить Ямайку с помощью огромного флота, и то, что доступ к Средиземному морю для английского торгового флота будет перекрыт из-за испанской агрессии. Если бы его удалось создать, английская база в устье Средиземного моря имела бы целый ряд стратегических преимуществ. Шпион Кромвеля, Монтегю, докладывал, что очевидным призом был Гибралтар, но он был очень сильно укреплен. Может быть, тогда имеет смысл присмотреться к Барбарийскому побережью? Он полагал, что с помощью "дюжины или 15 проворных фрегатов" и форта проливы можно будет держать открытыми для английской торговли. Возможными кандидатами на отторжение были Сеута, которую теперь контролировали испанцы, и Танжер, который был португальским командным пунктом. Кромвелю по-прежнему нравилась идея захвата Гибралтара, и Сэмюэл Пипис, впоследствии секретарь военно-морского флота, настоял на том, чтобы он послал в проливы корабль с тачками и лопатами, чтобы перерезать перешеек, соединяющий Гибралтар с материком; но корабль был захвачен.2

Даже после восстановления монархии в Англии при Карле II идея установить английский флаг у входа в Средиземное море не была забыта. Прекрасная возможность появилась почти сразу же, в 1661 году, с возобновлением древнего союза между Англией и Португалией, вновь ставшей независимой от Испании, который не только привел Екатерину Брагансскую в Англию в качестве многострадальной королевы Карла, но и предложил ей в приданое Бомбей и Танжер. Таким образом, база была получена без единого выстрела, хотя португальский губернатор был раздосадован приказом передать Танжер и считал, что тем самым он обесчестит своих далеких предков, которые удерживали город с 1471 года.3 Иностранные наблюдатели также были встревожены. Король Людовик XIV написал французскому послу в Лондоне, жалуясь на то, что англичане пытаются установить контроль над Гибралтарским проливом - по его мнению, они могут попытаться взимать налоги с проходящих через пролив судов, как это делали датчане у входа в Балтику.4

Англичане, в свою очередь, были разочарованы запущенным видом города и беспокоились об обеспечении достаточного количества воды: "Сейчас нет воды, кроме Фонтанного форта, и мавры, если бы они знали и хотели, могли бы нам помешать", - сообщал Сэмюэл Пепис5.5 Они ошибочно полагали, что это будет новая яркая жемчужина в короне Карла II. В городе практически не было людей, и его нужно было заново заселять. Одна из идей, использованная столетиями ранее, когда португальцы захватили близлежащую Сеуту, заключалась в том, чтобы перевезти туда преступников; другая, более странная, заключалась в том, чтобы перебросить туда треть населения Шотландии. Предполагалось, что его приобретение будет способствовать развитию торговли как с атлантическим Марокко, так и с барбарийскими государствами в Средиземноморье.6 Для достижения этой цели необходимо было наладить хорошие отношения с правителем территории за городскими стенами. Это был Абдаллах Гейлан, которого англичане называли Гейландом; его власть распространялась на четыре арабских племени на равнинах и восемнадцать берберских племен на холмах. О нем говорят, что он был пухлым, хитрым, похотливым, "осторожным и несдержанным: противоречие в природе "7.7 Он колебался между дружбой или, по крайней мере, обещаниями дружбы и враждебностью; например, он отклонил просьбу англичан о сборе древесины для топлива в окрестностях Танжера. Его уступчивая позиция принесла ему немало уступок со стороны английского губернатора, который не хотел рисковать безопасностью новой колонии еще до того, как она была должным образом основана. В конце концов, его требования стали слишком возмутительными (он потребовал пятьдесят бочек пороха и использование английских кораблей), и вскоре марокканские войска были вовлечены в угон скота и стычки с английскими солдатами: в этих столкновениях было убито более 600 английских солдат, включая губернатора лорда Тевиота, прежде чем ветер переменился и Гайлан снова подружился с англичанами.8

Английский Танжер превратился в оживленный портовый город. Пустые места, обнаруженные первым губернатором, вскоре заполнились людьми самого разного происхождения: наряду с гарнизоном из 1200-2000 человек, здесь проживало около 600 гражданских жителей, среди которых в разное время были голландские купцы, португальские монахи, мусульманские рабы, а также европейские и североафриканские евреи. Евреи были под подозрением из-за их контактов с мусульманами, с которыми они активно торговали. Сэмюэл Пепис записал историю о "бедном еврее и его жене, которые выехали из Испании, чтобы избежать инквизиции"; главнокомандующий английским гарнизоном не проявил сочувствия, "поклявшись: "Будь он проклят, его надо сжечь!", и их отвезли в инквизицию и сожгли".9 Другим посетителям оказывали более радушный прием. Пепис описывал прибытие турецких или армянских купцов из далекой Смирны, которые выкладывали свои товары на песок, "чтобы потом их везли в Фес для продажи".10 Купцы, искавшие безопасного убежища, могли подбодрить себя впечатляющими новыми укреплениями, окружавшими город; впечатляющим был и мол, хотя Кристофер Рен отказался от приглашения спроектировать его.11

В Англии мнения о пользе Танжера были разными, но когда в 1665 году лорд Беласис прибыл в качестве преемника Тевиота, он настаивал на достоинствах города:

Его Величество будет больше ценить это место, чем любое другое в его владениях, если он увидит перспективы улиц Испании, проходящие корабли, ароматные горы Аффрики, благоухающие цветы, редкие фрукты и салаты, превосходный айр, мясные блюда и вина, которые это место, похоже, может предложить или будет делать.12

Это было оптимистично. Надвигалась война с голландцами; голландцы пытались собрать средиземноморский флот, а англичане в ответ укрепляли свои политические и торговые связи с Тунисом и Триполи. Затем голландцы уничтожили флотилию, доставлявшую крайне необходимые припасы в Танжер, а через несколько месяцев, в начале 1666 года, Людовик XIV решил поддержать кальвинистскую Голландию против англичан. Его главный министр Кольбер, который прилагал все усилия для развития французской торговли и производства, отправил корабли против англичан в Средиземное море. Но английские "мандариновые" пираты оказались на редкость успешными в борьбе с французами и голландцами и привели захваченные ими корабли и грузы в Танжер, где их выставили на продажу.13 Колония показала себя довольно устойчивой. Во многих отношениях ее самая серьезная проблема лежала в Лондоне, а не вокруг Гибралтарского пролива. Расходы на Танжерское предприятие были источником постоянного беспокойства для двора, вовлеченного в конфликты на нескольких фронтах. Пока Танжер способствовал войне с голландцами, английское присутствие там имело смысл. Также было очевидно, что Танжер был эффективной базой для сотрудничества с барбарийскими правителями, в частности в Алжире, или для операций против барбарийских корсаров, которые не соблюдали договоры с Англией. Но не все были убеждены, что Англии необходима база у ворот Средиземноморья, особенно когда Гайлан был таким непредсказуемым соседом, заставляя гарнизон Танжера тратить ресурсы на вооружение и рабочую силу, которые Англия должна была использовать в других местах.

Именно эти соображения заставили Карла II пересмотреть свою политику в 1683 году. К этому времени он находился в финансовой зависимости от своего давнего врага Людовика XIV, который давно враждовал с английской колонией, и он просто не мог позволить себе дальнейшие кампании против марокканцев. Карл II решил оплачивать содержание гарнизона Танжера из собственных средств, что обходилось ему в 70 000 фунтов стерлингов ежегодно, а в целом - в 1 600 000 фунтов стерлингов, но он понимал, что не сможет содержать его бесконечно.14 Выдвигались идеи вернуть город португальцам (которые, как и многие английские купцы, настаивали на его ценности в борьбе с пиратством) или передать его новым французским союзникам Карла (чей флот становился все более опасно большим - 276 кораблей в 1683 году). Но в конце концов последний губернатор, лорд Дартмут, был отправлен в 1683 году с четким указанием сровнять город с землей и уничтожить мол. Так, в 1684 году англичане окончательно эвакуировали Танжер, оставив после себя груду развалин.15 Уцелело лишь стремление удержать Гибралтарский пролив. Карл II покинул Танжер с искренним сожалением, и прошло всего двадцать лет, прежде чем Англия приобрела средиземноморский город, над которым до сих пор развевается британский флаг.

III

Однако приобретение Гибралтара не было тщательно спланированной попыткой воплотить в жизнь идею создания английской базы у входа в Средиземное море. Это было приобретение, сделанное "в приступе отсутствия ума", если снова привести знаменитую фразу сэра Джона Сили. К 1690-м годам стало очевидно, что кризис престолонаследия разорвет Испанию на части. У последнего из испанских Габсбургов, Карла II (умершего в 1700 году), не было наследника, и его считали идиотом; близкородственное скрещивание среди Габсбургов не принесло пользы их здоровью за последние два столетия. В завещании наследником был назначен Филипп де Бурбон, герцог Анжуйский, внук Людовика XIV; неудивительно, что соседи Франции считали, что наследование французским принцем огромной испанской империи в Европе, Средиземноморье и Америке будет иметь катастрофические последствия, превратив Францию в мировую державу, еще более великую, чем Испания на пике своего влияния. Альтернативой представлялось сохранение рода Габсбургов в Испании путем посадки на испанский трон представителя австрийской ветви. Поскольку английским королем теперь был голландец Вильгельм Оранский, голландские и английские интересы сходились, хотя англичане настаивали, как это могли бы сделать и голландцы, что ими "движет не что иное, как интересы их торговли и мореплавания"; если бы французский принц стал испанским королем, "средиземноморская торговля была бы полностью потеряна, когда бы французский король не счел нужным, поскольку он был бы хозяином проливов и всех стран и морских портов при помощи или поддержке Франции".16 Король Вильгельм пошел дальше, заявив:

Что касается средиземноморской торговли, то необходимо иметь порты на побережье Барбары, например Сеуту или Оран, а также некоторые порты на побережье Испании, например Маон на острове Менорка, который, как говорят, является очень хорошим портом; возможно, нам следует иметь весь остров, чтобы быть более уверенными в порте.

Но Людовик XIV был непреклонен: испанские территории, такие как Сеута, Оран и Минорка, не должны быть захвачены Англией, которая не имела никаких претензий на испанское наследство. Минорка, конечно, не была частью Пиренейского полуострова, но "это сделало бы их хозяевами всей торговли Средиземноморья и абсолютно исключило бы все другие нации", кроме Голландии. Английское или голландское владение Маоном подорвало бы авторитет Тулона как командной базы французского флота, что было тем более серьезной проблемой, что Кольбер был уже мертв, а французский флот управлялся менее энергично.17

Война за испанское наследство (1701-14) между Бурбонами Филиппа Анжуйского и австрийскими Габсбургами Карла III стала для англичан возможностью воспользоваться кризисом в Испании: Карибские острова были открыты для завоевания, а корабли с сокровищами - готовы к захвату. Англичане размышляли, на что напасть - на Кадис или Гибралтар, но мотивом было вмешательство в атлантические коммуникации Испании не меньше, чем столь превозносимая защита английской торговли в Средиземноморье. Кадис был большим и богатым городом, Гибралтар - очень маленьким, но его стратегическое положение было более заманчивым.18 В июле 1704 года военный совет, состоявшийся на борту флагманского корабля английского адмирала Рука, постановил, что армия под командованием принца Георга Дармштадт-Гессенского должна штурмовать Гибралтар. Целью было "привести его к повиновению королю Испании", а не завоевать Гибралтар для Англии.19 Разумеется, имелся в виду только один король Испании - австрийский претендент. В грандиозном королевском письме жителям Гибралтара предлагалось принять Карла III в качестве своего короля, но они очень вежливо, но столь же упрямо настаивали на том, что являются "верными и преданными подданными короля Филиппа V", претендента из Франции, после чего пожелали Георгу Гессенскому долгих лет жизни. Гибралтар великолепно защищали линии стен и добротные пушки, но чего не хватало защитникам и чем обладали захватчики, так это живой силы. После того как нападавшие заманили в ловушку женщин и детей города в их убежище, святилище Богоматери Европы на южной оконечности скалы, городской совет и военный губернатор сошлись во мнении, что "Его Величеству более угодно, чтобы они добились таких условий и сдались, чем чтобы они держались безрезультатно и нанесли тяжелые потери городу и его вассалам "20.20 Под "Его Величеством" они снова подразумевали Филиппа, а не Карла. Гибралтар сдался, и ему были предложены гарантии: завоеватели не будут насаждать протестантизм - в конце концов, они захватили его от имени католического короля. Местное население перебралось в Сан-Роке, расположенный в глубине острова, город, который до сих пор считается родиной первых гибралтарцев.21

В дискуссиях о том, кто должен управлять скалой, четко и последовательно выражалось мнение, что завоевание было осуществлено английскими войсками от имени законного короля Испании: "Англия не хотела бы утверждать, что она сама совершила завоевание".22 Гессен надеялся использовать Гибралтар в качестве ворот в Испанию: план нападения на Каталонию, отправившись морем из Гибралтара, был одобрен, и король Карл III прибыл в Гибралтар для его осуществления. Есть некоторая ирония в том, что теперь он завладел своими первыми дюймами Испании, в то время как Гибралтар уже давно был окончательно потерян для британской королевы. Теперь стали выдвигать аргумент, что Гибралтар "не защитит флот от превосходящих сил, но будет полезен и безопасен для одиночных кораблей или четырех-пяти военных судов, и в этом отношении имеет большое преимущество для нашей торговли".23 Англичане начали понимать, что обладание Гибралтаром открывает более широкие возможности для контроля над западным Средиземноморьем. Английский посол в Лиссабоне Метуэн предупреждал, что если Карл III потерпит неудачу в борьбе за испанский трон, "Англия никогда не должна расставаться с Гибралтаром, который всегда будет залогом нашей торговли и привилегий в Испании". Пропагандисты в Англии превозносили достоинства Гибралтара, "расположенного как бы в самом центре наших дел, в самом устье проливов, командующего от берега до берега и окрыляющего нашими крейсерами все сношения между Восточной Францией и Кадисом".24 Гипербола была королем: Гибралтар на самом деле был маленьким заброшенным городом, а его верфи все еще оставались неразвитыми.

В 1711 году баланс сил значительно изменился после смерти императора Священной Римской империи Иосифа I, брата Карла III. Карл мог рассчитывать на избрание на императорский трон и мог направить еще больше ресурсов из восточных земель Габсбургов на войну в Испании. Но никто не хотел возврата к двойной империи императора Карла V. Не составило большого труда склонить британское правительство к сделке, согласно которой Филипп будет признан испанским королем, лишь бы этот незначительный клочок на крайнем юге Испании (как казалось из Парижа) оставался в руках Англии. Споры были бесконечными и очень сложными. В какой-то момент французы от имени Филиппа V возразили, что "самая незначительная часть" Испании может быть когда-либо уступлена кому-либо еще; затем они начали спорить о том, что на самом деле означает уступка Гибралтара - минималистская точка зрения гласила, что речь идет не более чем о замке, городе и порте, и никаких земель вокруг, даже скалы.25 Вопрос заключался в том, что именно представлял собой Гибралтар?

Утрехтский договор от 11 апреля 1713 года якобы урегулировал все эти вопросы. Согласно статье 10, Филипп V, признанный теперь англичанами королем Испании, передавал

полное и неприкосновенное владение городом и замком Гибралтар, вместе с портом, укреплениями и фортами, принадлежащими к нему; и он отказывается от указанного владения, чтобы владеть и пользоваться им абсолютно со всеми правами на вечные времена, без каких-либо исключений или препятствий.

Католики могли свободно исповедовать свою религию в Гибралтаре; но британская королева по ходатайству короля Филиппа согласилась, чтобы евреи и мавры не могли жить в Гибралтаре, хотя торговые суда из Марокко могли причаливать там.26 Запрет был лишь нарушением обещания нового правителя города, и в короткий промежуток времени между захватом Гибралтара в 1704 году и договором 1713 года из Марокко уже прибыли еврейские брокеры. Их все больше ценили за работу по снабжению флота продовольствием и снаряжением. Тем не менее, потребовалось несколько десятилетий, чтобы потенциал Гибралтара был осознан и оценен по достоинству: поступали жалобы на то, что в скале недостаточно запасов и не хватает средств для ремонта кораблей. В XVIII веке к евреям присоединилось все большее число генуэзцев. Возникло своеобразное общество, состоявшее в основном из брокеров, лоточников и корабельных чандлеров; однако в Гибралтаре преобладало сменное население, насчитывавшее до 5 000 моряков, а многие из гражданских лиц жили в условиях, которые можно охарактеризовать лишь как убожество.27

IV

Утрехтский договор передал Великобритании еще один кусок испанской земли: Минорку. Британские корабли, участвовавшие в стычках с барбарийскими корсарами, с разрешения испанцев использовали его в 1670-х годах в качестве продовольственной станции, но условия были плохими - не было складов и слишком много крыс, хотя "хлеб, вино, куры, яйца - все было дешево, один кусок восьмерки мог купить овцу".28 В 1708 году англичане оккупировали остров, но их союзник Карл III не захотел уступать суверенитет; когда англичане решили заключить договор с Филиппом V, Бурбон согласился отдать остров, несмотря на невыгодные условия для Франции, о чем он быстро пожалел.29 Герцог Мальборо признавал важность Менорки, к которой Гибралтар мог служить промежуточным пунктом - начинала формироваться грандиозная стратегия создания постоянных британских баз в Средиземноморье.30 Но недостаток ресурсов острова сразу же стал проблемой. Как только армия расположилась лагерем на его берегах, оказалось, что Минорка не в состоянии прокормить всех: зерна здесь производилось едва ли достаточно, чтобы прокормить коренных жителей, а животные давали жесткое мясо. Часть острова была лишена деревьев, поэтому запасы древесины было трудно найти. Трудно было даже найти места для расквартирования войск.31 Служба на жаркой и засушливой Менорке воспринималась как испытание. И все же остров Маон обладал самой лучшей естественной гаванью в Средиземноморье: ее длина составляет три мили, а ширина в некоторых местах - более полумили; ширина входа - около 200 метров, что затрудняет проникновение вражеских кораблей в порт и сеяние хаоса. Кроме того, вход был защищен мощным фортом Сент-Филипс. Не менее важной, чем гавань, была стратегическая ценность удержания базы вблизи южной Франции: французский флот в Тулоне находился в 220 милях к северо-востоку. Командующий британскими войсками в Испании Стэнхоуп писал, что "Англия никогда не должна расставаться с островом, который дает закон Средиземному морю как в военное, так и в мирное время", и подчеркивал его важность для сдерживания французов - так же, как британцы удерживали Дюнкерк, чтобы усмирить французов в Ла-Манше, им нужно было удерживать Менорку, чтобы усмирить французов в Средиземном море.32

Британцы начали задумываться, не обладает ли Минорка каким-то нереализованным потенциалом. Имея такой хороший порт, остров мог бы стать центром средиземноморской торговли. Минорки могли бы стать "богатым и процветающим народом", если бы поощряли торговлю.33 Ричард Кейн, самый способный из лейтенант-губернаторов острова, приступил к масштабным работам, которые принесли новое процветание. Болота были осушены и превращены в фруктовые сады (слива под названием "квен", то есть "Кейн", до сих пор выращивается на острове), а скот был завезен из Северной Африки в надежде улучшить размер и качество животных острова. Кейн разделял дух английских новаторов XVIII века, которые возглавили сельскохозяйственную революцию на его родине. К 1719 году была построена дорога между Маоном и Сьютадельей - работы заняли два года, и эта дорога до сих пор известна как Camí d'En Kane, "дорога господина Кейна".34 Маон был назначен новой столицей вместо соперничавшего с ним Сьютадельи (древнего Хамона) на западном побережье. Это углубило разногласия между коренными миноносцами, особенно островной знатью, и британскими властями, которые часто считали островитян неблагодарными и нежелающими сотрудничать: В 1777 году вице-губернатор Мюррей обратился к островным магистратам, или юратам, с письмом, в котором спрашивал их, желают ли они возвращения инквизиции или барбарийских пиратов, от которых они теперь были защищены, а британцы также избавили их от древней нищеты35.35 Сам Маон стал центром британских усилий по благоустройству: были построены новые верфи, проложены прямые улицы, которые до сих пор характерны для города. В створках домов сохранился отпечаток английской архитектуры, напоминающий скорее о прибрежных городах южной Англии, чем об Испании.

Все эти мудрые проекты сами по себе не смогли вывести Минорку в первые ряды средиземноморских торговых портов; город оставался прежде всего военно-морской базой. Англо-французское (и англо-голландское) соперничество велось как в торговле, так и в войне, и, хотя средиземноморская торговля Британии держалась неплохо, французы были лидерами рынка на протяжении большей части XVIII века. Французские производители тканей лучше удовлетворяли спрос на левантийских рынках, предлагая более легкие и яркие ткани, более подходящие для турецкого вкуса и климата. После успехов предыдущего века английская торговля в Турции сильно сократилась: с 1700 по 1774 год объем экспорта упал с 233 000 до 79 000 фунтов стерлингов. В XVIII веке львиная доля торговли со Смирной осуществлялась французами через Марсель, что сделало Смирну главным центром османской торговли с Западом, хотя они также были очень заняты в Сирии, на Кипре, в Александрии, Салониках, Барбарии и Константинополе (не считая перерывов, таких как сильная вспышка бубонной чумы в Марселе в 1720 году). Британская торговля со Средиземноморьем в целом в этот период действительно росла, но не так быстро, как с Америкой, Африкой и Азией. Кроме того, торговле мешали конфликты внутри Средиземноморья, будь то с Францией или Испанией. Похвальная политика, направленная на превращение Менорки в зернохранилище западного Средиземноморья, развитие местной хлопковой промышленности или создание солончаков, так и не принесла должного эффекта.36

Желание поощрять торговлю имело и другие важные последствия для островного общества. С самого начала британской оккупации на острове нашлось место для протестантов, евреев и греков. Британцы обещали защищать права католической церкви, несмотря на сохраняющееся подозрение, что католики будут нелояльны к британской короне (этот аргумент подрывался наличием на британской службе большого количества ирландских солдат-католиков). Тем не менее католические власти возмущались тем, что Британия настаивала на том, что таким вековым институтам, как инквизиция, не место на территории, находящейся под британским правлением. В 1715 и в 1721 годах губернатор Кейн издал указы, в которых запретил въезд на остров иностранным католическим священникам и наложил ограничения на деятельность церковных судов. В конце концов Кейн решил, что пришло время построить на Менорке англиканские церкви, которые (как было отмечено) станут первыми в Средиземноморье. Британцы никогда не обещали, как в случае с Гибралтаром, исключить евреев и мавров с Менорки, и к 1781 году здесь появилась община из 500 евреев с собственной синагогой. Этническое и культурное разнообразие Менорки усилилось благодаря прибытию нескольких сотен греков, хотя они приехали из соседних стран: на Корсике существовала община греческих беженцев. Греки получили право построить церковь, но враждебно настроенные католики сначала отказались продать им участок земли под нее, хотя их религиозными лидерами были униатские греки, признававшие папскую власть, но следовавшие греческой литургии. После нескольких столетий инквизиции коренным жителям Малой Америки было не до терпения, и, пытаясь защитить свободу вероисповедания, британцы неизбежно вызвали новую напряженность.37

Минорская элита, объединенная в несколько общин, или университетов, продолжала считать британцев морально разрушительной оккупационной армией. Минорские дворяне следили за тем, чтобы их дочери избегали общения с британскими офицерами, некоторые из которых имели раздражающую привычку посещать монастыри, чтобы пообщаться с хорошенькими монашками. В 1749 году три монахини в поисках романтики сбежали из монастыря в Сьютаделле и спрятались в доме британского офицера. Они приняли англиканство и вышли замуж за британских офицеров, к большому скандалу местных магистратов, хотя губернатор просто издал приказ, чтобы его люди не дружили с монахинями острова.38 В остальном социальные связи между колониальной властью и островитянами были ограничены. Однако британская оккупация длилась достаточно долго, чтобы оставить свой отпечаток (в буквальном смысле: одним из импортов из Лондона был печатный станок). Минорский каталанский приобрел слова с верфи: móguini - "красное дерево", escrú - "винт", rul - "правитель". Даже рацион минорканов приобрел английский колорит, в нем появилась подливка, или греви, и можжевеловый спиртной напиток на основе лондонского джина. Военный клич маленьких миноркских детей, "faitim!", происходит от английского "fight him!".39

Англичане не считали оборону Менорки чем-то само собой разумеющимся. Сент-Филипс был одной из сильнейших крепостей в Британской империи, с сетью глубоких туннелей, в которых могли прятаться люди или храниться сухие запасы, но оставалась одна серьезная проблема, которую могло решить только правительство в Лондоне: нехватка войск.40 Это, а также отсутствие адекватной военно-морской поддержки, окажется фатальным для британского правления (и, в конечном счете, для него самого) в 1756 году, когда адмирал Бынг поймет, что не сможет спасти Менорку от французского вторжения. Последующий суд и казнь адмирала Бинга затмили события, в результате которых Менорка оказалась под властью Франции. Семилетняя война началась не в Средиземном море, а на реке Огайо, где французы пытались построить линию фортов, соединяющих Луизиану на юге с Великими озерами на севере; в результате тринадцать британских колоний должны были ограничиться восточным побережьем Северной Америки. Французы стремились связать Британию и в Средиземноморье, обратив свое внимание на воды у Тулона, где располагался их средиземноморский флот. До Лондона доходили сообщения о том, что французы снаряжают там шестнадцать или семнадцать военных кораблей. Британский консул в Картахене, похоже, знал, что происходит:

Я получил сведения, что 100 батальонов с большим усердием продвигаются в Руссильон, и что эти войска предназначены против Минорки и должны быть перевезены туда на торговых судах, находящихся сейчас в Марселе, и конвоированы всеми военными людьми в Тулоне.41

Изначально Средиземноморье было второстепенным театром Семилетней войны, но быстро стало очевидно, что англичане надеялись использовать Минорку в качестве базы, с которой можно было бы вмешиваться в левантийскую торговлю французов.

Британское правительство, отчасти из-за нехватки средств, слабо отреагировало на французскую угрозу. Адмирал Бинг был вполне компетентным командиром, но он понимал, что его задача практически невыполнима, когда ему выделили эскадру всего из десяти кораблей и не хватало 722 человек. К тому же возникали задержки, пока другие линкоры выходили в море с миссиями в Атлантике. Миссия Байнга заключалась в том, чтобы выяснить, была ли Минорка занята французами, и освободить остров, или, если он не был атакован, блокировать гавань в Тулоне.42 Он едва успел выйти из Портсмута, направляясь в Средиземное море, в апреле 1756 года, когда французский флот под командованием маркиза де Галиссоньера и военным командованием герцога де Ришелье подошел к Минорке. Ришелье был внучатым племянником блестящего и беспринципного кардинала, служившего Людовику XIII; Галиссоньер был способным флотоводцем, чья карьера продвигалась медленно (возможно, из-за его маленького роста и горбатости). Галиссоньер позаботился о том, чтобы французский флот был такого размера, который был необходим для этого предприятия: у него было 163 транспортных корабля для 15 000 солдат. Среди линейных кораблей был "Фудройан" с восемьюдесятью четырьмя орудиями, с которым ничто из британской эскадры (насчитывавшей теперь четырнадцать кораблей) не могло сравниться, даже флагманский корабль "Рамильес".43 Французам не составило труда высадиться в Сьютаделле и завоевать расположение миноносцев, которые очень хотели избавиться от протестантских англичан. Хорошая дорога, построенная вице-губернатором Кейном, обещала доставить этих людей на восток, в Маон, хотя англичане послали рабочую силу из евреев и греков, которые разбили ее драгоценное покрытие, что сильно затруднило продвижение французов, пришедших с тяжелыми пушками. Тем не менее, в течение нескольких дней британские войска удерживали только форт Святого Филиппа.44

Итак, к тому времени, когда в середине мая 1756 года Бинг стоял у Балеарских островов, перед ним стояла задача освобождения острова Святого Филиппа. На военном совете со старшими офицерами он обозначил ключевые вопросы, которые должны были определить стратегию его эскадры: есть ли шанс освободить Менорку путем атаки на французский флот? Очевидно, что нет. Даже если бы в этих водах не было французского флота, можно ли вырвать Менорку из-под французского контроля? Опять же, они считали, что нет. Но если бы они потерпели поражение, оказался бы под угрозой Гибралтар? Оказался бы. В итоге они пришли к выводу: "Мы единодушно считаем, что флот должен немедленно направиться в Гибралтар".45 Лейтенант-губернатор был оставлен защищать форт Святого Филиппа, что он и делал, пока это было возможно. Что касается Бинга, то его сделали козлом отпущения за медлительную и скупую политику британского правительства, которому пришлось объяснять разгневанной общественности, почему британские владения в Средиземноморье перешли к старому врагу. После военного трибунала, на котором он умело защищался от обвинений в том, что дезертировал с поля боя, его все же признали виновным и казнили 14 марта 1757 года. Конечно, он не виноват в том, что Минорка была потеряна.46 Среди тех, кто пытался заступиться за него, были герцог де Ришелье, как за доблестного врага, и корреспондент герцога Вольтер, который в своем самом известном произведении описал прибытие Кандида в Портсмут, где он стал свидетелем казни британского адмирала: "В этой стране считается хорошим тоном время от времени убивать адмирала, чтобы поощрить других".

Французы удерживали Менорку всего несколько лет; мир с Англией вернул остров под власть Великобритании в 1763-1782 годах, а затем, после короткой испанской интермедии, в 1798-1802 годах, когда борьба с Наполеоном вновь придала острову стратегическое значение. Однако британцы никогда не чувствовали себя на Менорке совершенно спокойно, несмотря на осознание стратегического преимущества западной средиземноморской базы. Отчасти это было связано с тем, что остров казался им сухим и пустынным, странно удаленным, несмотря на близость к Франции, Испании и Африке (на что за много веков до этого жаловался епископ Северус). Отчасти они также думали, не использовать ли его в качестве приманки, уступив потенциальному союзнику в надежде установить крепкую дружбу с другой средиземноморской державой.47 Такие дискуссии велись в 1780 году, и велись они с Россией. Чтобы понять, как Россия вдруг превратилась в средиземноморскую державу, необходимо отступить на несколько лет назад.

Взгляд сквозь призму России, 1760-1805 гг.

I

Все большее ослабление Османской империи привлекло внимание русских царей к Средиземноморью. С конца XVII века русская власть распространилась на юг, к Азовскому морю и Кавказу. Петр Великий нарезал круги по Персидской империи, и османы, владевшие Крымом, почувствовали угрозу.1 В данный момент русские были отвлечены конфликтом со шведами за господство на Балтике, но Петр стремился получить свободный доступ и к Черному морю. В этих схемах был привкус старой России, которую Петр стремился реформировать, так же как и привкус новой технократической России, которую он стремился создать. Идея о том, что царь является религиозным и даже политическим наследником византийского императора - что Московия - это "Третий Рим", - не была отброшена, когда Петр основал свою новую столицу на Балтике, в Санкт-Петербурге. Кроме того, русские теперь могли похвастаться сотнями кораблей, способных бросить вызов турецким притязаниям на Черном море, хотя они были далеко не в состоянии вести полноценную морскую войну, а сами корабли были плохо построены, несмотря на знаменитое путешествие Петра Великого под псевдонимом Петр Михайлович для осмотра верфей Западной Европы. В общем, это был флот, который был "плох в дисциплине, обучении и моральном состоянии, неумел в маневрировании, плохо управлялся и оснащался"; современник заметил, что "ничто не управлялось хуже, чем русский флот", поскольку в императорских военно-морских магазинах закончились пенька, смола и гвозди. Русские начали нанимать шотландских адмиралов, пытаясь создать современную командную структуру, и обратились к Британии за военно-морскими товарами; эти отношения еще больше укрепились благодаря интенсивным торговым связям между Британией и Россией, которые продолжали процветать на протяжении всего XVIII века, в то время как левантийская торговля Англии угасала: в последней трети XVIII века в Левант за один год отправлялось максимум двадцать семь британских кораблей, а в Россию - до 700.2 Экономика Северного моря, Балтики и Атлантики продолжала расти, в то время как Средиземноморье становилось, относительно говоря, захолустьем.

Поэтому неудивительно, что не события в Средиземном и даже не события в Черном море привели русский флот в средиземноморские воды. Далеко на северо-востоке Европы русская императрица Екатерина Великая протащила своего кандидата на оспариваемый польский престол; набеги на противников нового короля перекинулись на османскую территорию, и в 1768 году началась турецко-русская война.3 Британцы заключили торговый договор с Екатериной в 1766 году и были убеждены, что при осторожном обращении императрица Екатерина может принести им немало выгод. Британское правительство полагало, что морская экспансия России на самом деле увеличит зависимость от Британии, потому что экспансия может быть достигнута только с британской помощью. Правительство также полагало, что французские купцы в конце концов ворвутся в Черное море, если их не остановит успешная русская кампания против турок. В британском политическом воображении начала развиваться идея войны по доверенности, в которой русский флот очистил бы Средиземноморье от угроз британским интересам. Министр Людовика XV де Брольи рассматривал проблему примерно так же: он утверждал, что победа русского флота над турками поставит под угрозу французскую торговлю в Леванте.4

Тем не менее, шансы русских добиться чего-либо в Средиземноморье были невелики. Черноморский флот не смог бы отважиться на проход через Босфор мимо османской столицы, поэтому русские решили направить пять эскадр из Балтики в Средиземноморье, через Гибралтарский пролив. Таким образом, и в Северном, и в Средиземном морях русским было крайне необходимо воспользоваться военно-морскими возможностями дружественной державы - некоторые из их кораблей были откровенно не в состоянии провести много месяцев в море (сразу после прибытия в английский порт Халл два больших судна должны были пройти капитальный ремонт, а одно из них затем село на мель у южного английского побережья). Англичане стремились защитить свой предполагаемый нейтралитет, но Адмиралтейство издало приказ, согласно которому русские корабли могли покупать все необходимое в Гибралтаре и на Минорке. В январе 1770 года четыре русских линкора готовились в Маоне, и русские назначили греческого предпринимателя своим консулом.5

Пока турки ворчали по поводу британской помощи русскому флоту, русские продвигались на восток и 6 июля 1770 года вступили в бой с турецким флотом у Чесме, расположенного за Хиосом. В самом начале сражения русские оказались в затруднительном положении: один из их кораблей взорвался, когда на его палубу упала пылающая мачта турецкого судна. В итоге русским просто повезло: сильный западный ветер благоприятствовал использованию ими огневых средств в проливе между Хиосом и турецким материком, и многие турецкие корабли сгорели в воде. Австрийский император был впечатлен и обеспокоен: "Вся Европа понадобится, чтобы сдержать этих людей, турки - ничто по сравнению с ними".6 Хотя русские одержали победу и, в некотором смысле, завоевали господство на море, они не знали, что делать дальше; однако они создали несколько станций снабжения, и в течение нескольких лет происходили стычки и набеги в Эгейском море и вплоть до Дамиетты, где они захватили губернатора Дамаска. Но, как выяснили британцы на Минорке, по-настоящему ценным было обладание значительной, стратегически расположенной гаванью, а этого русским не хватало.

Тем не менее было ощущение, что баланс сил в Средиземноморье изменился непредсказуемым образом. Падение могущества Османской империи и растущая слабость Венеции привели к образованию вакуума, и, как мы увидим, не только русские, но и датчане, шведы и, в конце концов, американцы вторглись в Средиземноморье, даже если их основные интересы лежали в другом месте. В этом, собственно, и заключалась часть проблемы: все, кроме венецианцев и рагузанцев, которые были старожилами, рассматривали Средиземноморье как одну из многих политических и торговых сфер, в которых им приходилось действовать - даже барбарийские пираты безнаказанно совершали набеги на атлантические воды. Бездействие Франции перед лицом британских контругроз дало русским свободу действий в восточном Средиземноморье.7 Действительно, к 1774 году боевые действия практически не велись, поскольку русские, вопреки всему, установили эффективный контроль над левантийскими водами. Однако им не удалось захватить крупные острова Эгейского моря, такие как Лемнос и Имброс, которые контролировали выход к Дарданеллам, и было трудно представить, как они смогут сохранить постоянное присутствие в Средиземноморье, если смогут войти туда только через Гибралтар.8 Русским еще предстояло выяснить, какие преимущества они могли бы извлечь из своего присутствия в Средиземноморье: контроль над восточным Средиземноморьем не был самоцелью, как показал мир с турками, заключенный русскими в 1774 году. По условиям Кючюк-Кайнарджийского договора турки впервые признали российский контроль над частью черноморского побережья; Россия также получила право отправлять торговые суда через Босфор в Средиземное море, и это открывало перспективы возрождения древних торговых путей, связывавших северные берега Черного моря со Средиземным. Теперь Екатерина II начала задумываться о долге православной России перед христианскими народами Восточной Европы, особенно греками. Русские разжигали серьезное, но бесполезное восстание греков в Морее в 1770 году. Идеал помощи угнетенным православным Греции, находившейся под властью Османской империи, стал частью более великого идеала: возвращения Константинополя православным, "Великой идеи", над которой русские цари еще долго будут размышлять.9

II

Несколько лет успеха в Эгейском море разожгли аппетит русского двора к дальнейшим средиземноморским приключениям. Характерной особенностью этих проектов было то, что они зарождались за пределами Средиземноморья. В 1780 году британское правительство было втянуто в войну с мятежными американскими колониями, которая становилась все более опасной из-за поддержки, которую оказывали Соединенным Штатам французы и испанцы. С 1779 по 1783 год Гибралтар вновь столкнулся с испанской блокадой и, наконец, с непрекращающимися бомбардировками, во время которых его стойко защищал губернатор Элиотт10 .10 В условиях такого давления на Британию важно было найти союзников, желательно с кораблями, и Россия стала очевидным другом. Однако дружбу нужно было купить. Британский министр Стормонт пытался склонить Екатерину к совместной атаке на Майорку, утверждая, что "выгода для России от такого расположения порта слишком очевидна, чтобы на ней останавливаться". Он настаивал, что "Петр Великий сразу же ухватился бы за эту идею" и что британское правительство не испытает ничего, кроме радости, от приобретения Майорки русскими. Стормонта беспокоили слухи о том, что враги Британии пытались склонить Россию в свой лагерь предложениями Пуэрто-Рико или Тринидада. Британцы понимали, что Средиземное море таинственным образом притягивает Россию. Русские язвительно отзывались о предложениях островов в Карибском бассейне, независимо от того, испанские они или британские. Министр Екатерины II Потемкин, глядя с высоты своего роста, сказал британскому посланнику в Санкт-Петербурге сэру Джеймсу Харрису: "Вы нас погубите, если дадите нам дальние колонии. Вы видите, что наши корабли с трудом выходят из Балтики, как же вы тогда заставите их перейти через Атлантику?" Сэр Джеймс остался при своем мнении, что "единственная уступка, которая могла бы побудить императрицу стать нашим союзником, это Минорка"; она стала бы "колонной славы императрицы". Замысел Потемкина не был рассчитан на поддержку минорки: все они должны были быть изгнаны, а остров заселен греками. Минорка должна была стать бастионом православия в западном Средиземноморье, передовым постом в борьбе России с османами.

Проблема Харриса заключалась в том, что это было просто предложение, к которому проявили интерес Потемкин и его собственное правительство; британское правительство на самом деле не санкционировало явного предложения, а русским очень нравилась возможность выступить в роли посредников в разделенной Европе. С одной стороны, Екатерина искренне желала получить Минорку, но с другой - она понимала, что Британия ожидает взамен нечто очень существенное - российскую военно-морскую поддержку. Она также знала, что Минорку будет трудно защитить от вторжений испанцев и французов. В который раз она отметила: "Я не буду поддаваться искушению". Она решила, что ее миссия заключается в установлении мира между враждующими сторонами, а не в усугублении конфликта в Атлантике и Средиземноморье. Ее практический здравый смысл восторжествовал, и ее решение оправдалось уже через год, поскольку испанцы теперь обратили свое внимание на Менорку и в феврале 1782 года вырвали остров из-под британского контроля.11 Резкий комментарий к этим обращениям к царице дал анонимный автор, возможно, Эдмунд Берк:

У Англии было достаточно времени, чтобы обдумать и осудить эту нелепую и слепую политику, под влиянием которой она привлекла со дна Ботнического залива неопределенного союзника и всегда подозреваемого друга, чтобы создать новую военно-морскую империю в Средиземноморье и на Архипелаге.12

Это было написано несколько лет спустя, когда британское правительство начало жалеть о своей прошлой поддержке России. Сейчас, в 1788 году, британское правительство размышляло, будет ли Людовик XVI заинтересован в совместной блокаде Ла-Манша, чтобы предотвратить выход русских в Средиземное море.13

Несмотря на то, что Екатерина отклонила предложение Минорки, эти переговоры и окончательное охлаждение симпатий Великобритании к русским свидетельствуют о том, что Россия завоевала для себя значительную роль в средиземноморской войне и дипломатии, которую она попытается сохранить и в дальнейшем. Аннексия Крыма в 1783 году и дальнейшее распространение российской власти на Черноморское побережье (что привело к основанию Одессы) способствовали укреплению российских амбиций в Средиземноморье, поскольку теперь царица располагала базой для торговых и военно-морских операций в направлении Дарданелл. Многое зависело от отношений с турками; в 1789 году, когда Екатерина вела войну с Возвышенной Портой, греческие корсары по лицензии русских преследовали турецкое судоходство в Адриатике и Эгейском море. Их охотно поддерживала Венеция, совершавшая последние акты неповиновения в качестве независимой республики: греческому капитану Кацонесу было разрешено использовать венецианский Корфу в качестве своей базы, что заставило русских задуматься об острове как о возможном плацдарме в Средиземном море. Кацонес усложнил жизнь туркам: он захватил крепость Герцег-Нови в Которском заливе и совершал набеги вплоть до Кипра. К 1789 году три "недисциплинированные, во многом неорганизованные и полупиратские эскадры" под российским флагом стали настоящим раздражителем для османов.14 Их набеги наглядно продемонстрировали нестабильность Средиземноморья.

Способ обеспечить стабильность был очевиден: по крайней мере в краткосрочной перспективе мирные договоры разрешали разногласия по поводу территорий и обеспечивали торговым судам безопасный проход. Так, после подписания мира с турками в 1792 году российская торговля в Средиземноморье начала расширяться, отчасти благодаря удачному расположению Одессы - она была практически свободна ото льда и имела хороший доступ к открытым пространствам Украины и южной Польши. В год своего официального основания, 1796, Одесса уже принимала сорок девять турецких, тридцать четыре русских и три австрийских корабля, а также привлекала переселенцев из Греции, Албании и южных славянских земель. Купцы прибывали из Корфу, Неаполя, Генуи и Триполи. Заглядывая в будущее, можно сказать, что к 1802-3 годам Одесса импортировала огромное количество оливкового масла, вина, сухофруктов и шерсти из Греции, Италии и Испании, в основном на греческих и итальянских судах под турецкими, российскими и австрийскими флагами; в то же время российские черноморские порты экспортировали зерна почти в два раза больше, чем импортировали (в 1805 году экспорт зерна составил 5 700 000 рублей).15 Все эти коммерческие успехи были невозможны без свободного прохода через Босфор и Дарданеллы, который мог быть гарантирован только договором Турции с Россией или, что более зловеще, победой России над османами, которая отвоевала бы Константинополь у турок и вернула его православным хозяевам.

В год основания Одессы Екатерину сменил ее сын Павел, чьи амбиции легко превзошли амбиции его матери, ведь она была достаточно умна, чтобы понимать пределы российского могущества. В 1782 году он уже побывал в Средиземноморье, условно инкогнито, как "граф Северный", в грандиозном турне, охватившем Неаполь, Венецию и Геную, и его впечатления пробудили в нем интерес к созданию русского плацдарма в этом регионе16.16 За свое короткое пятилетнее правление он еще раз продвинул Россию в сердце Средиземноморья. Русские по-прежнему искали островную базу в Средиземноморье, но внимание царя Павла переместилось с Минорки на восток и сосредоточилось на Мальте. Однако, как и прежде, причиной русского вмешательства были обстоятельства, далекие от Средиземноморья, и первоначальный интерес Павла был связан не с островом, а с его рыцарями. Связи между мальтийскими рыцарями и Россией насчитывали много лет. В 1697 году Петр I отправил на остров своего генерала Бориса Череметова, чтобы предложить совместную кампанию против османов. Русские корабли должны были сразиться с турецким флотом в Черном море, а небольшой, но мощный мальтийский флот - атаковать турок в Эгейском море. Великий магистр не желал бросать вызов еще малоизвестной Российской империи, которая, в конце концов, оставалась бастионом православного христианства. Тем не менее, Череметов произвел на рыцарей большое впечатление своей слезной преданностью реликвии руки Иоанна Крестителя, принесенной в великолепную Конвентуальную церковь в Валлетте во время службы на Пятидесятницу, на которой, к большому восхищению рыцарей, присутствовал этот гость из другого христианского мира.17

При Екатерине также возникли вопросы между рыцарями и русским двором. Они возникли из-за сложного наследства польского дворянина, в результате которого в контролируемых Россией районах Польши был основан приорство госпитальеров.18 Екатерина вообразила, что может использовать рыцарей против своих противников в Польше, и в 1769 году приняла при своем дворе старого знакомого, итальянского рыцаря Мальты Микеле Сагромозо, зная, что он привез послания от Великого магистра и от папы, который, естественно, был заинтересован в создании католических институтов в Российской империи. Однако религиозные вопросы вмешались, когда Екатерина отправила на Мальту в качестве своего агента сомнительного итальянского ставленника, бурлескного маркиза Кавалькабо. Все начиналось не очень хорошо: рыцари возражали против присутствия поверенного в делах, назначенного некатолической державой, а Кавалькабо был ненадежной фигурой, которую подозревали в сговоре с сильной профранцузской партией среди рыцарей. Ведь многие рыцари были французами, а Мальтийский орден владел огромными поместьями во Франции.19 Целью Кавалькабо было получить доступ к Мальте для русского флота, который на данном этапе все еще бродил по восточному Средиземноморью. К 1775 году разочарованный имперский агент затеял интригу с древней мальтийской знатью, которую рыцари уже давно оттеснили на задворки, в тщетной надежде, что она поднимет восстание против своих тиранических хозяев и передаст свой остров императрице Екатерине. Рыцарей все больше раздражало странное поведение агента Екатерины. Они совершили налет на его дом во Флориане, пригороде Валлетты, и обнаружили, что он полон оружия. Кавалькабо выгнали, и он провел свои последние дни в позоре, живя во Франции в страхе перед арестом за мошенничество.20

Сближение царя Павла с мальтийскими рыцарями не было, таким образом, полной неожиданностью.21 Павел изучал историю рыцарей еще в юности и романтически воспринимал орден как потенциальный оплот против революции: здесь были дворяне чистой крови, объединенные общим христианским рвением, преодолевающие мелкие разногласия между европейскими государствами его времени. Его не беспокоила католическая принадлежность ордена, и он никогда не сомневался, что, будучи величайшим православным князем, сможет тесно сотрудничать с орденом.22 Он представлял себе, что мальтийские рыцари смогут поддержать его на двух фронтах: польско-русский приорство будет вкладывать деньги и рабочую силу в борьбу с турками на материковой части Восточной Европы, а рыцари, базирующиеся на Мальте, вместе с русскими эскадрами будут теснить турок в Средиземноморье. Вскоре на старых византийских землях будет восстановлено православное правление. На пути к этой грандиозной мечте было одно непреодолимое препятствие. Имя этому препятствию - Наполеон Бонапарт.

III

Революционная война и последовавшие за ней наполеоновские войны затронули все Средиземноморье. В 1793 году, вскоре после того, как революционное правительство объявило войну Великобритании, на мгновение показалось, что британский флот сможет помешать французскому флоту использовать воды Средиземного моря. По мере усиления войны между Францией и ее соседями, сопровождавшейся безжалостным подавлением тех, кто выступал против якобинских радикалов, во французских провинциях вспыхивали восстания. Жители Тулона изгнали якобинцев из власти и обратились к англичанам с просьбой спасти их город от революционных армий, наступавших на юг. Беженцы хлынули в город, а припасов не хватало. К счастью, британские корабли под командованием лорда Худа уже взяли Тулон в блокаду, что только усугубило нехватку товаров в Тулоне. 23 августа Худ согласился взять на себя управление Тулоном, если жители признают наследника престола королем Людовиком XVII. Горожане с трудом проглотили это предложение и согласились, поскольку страх перед якобинцами компенсировал отсутствие энтузиазма по отношению к монархии. В результате оккупации около половины французского флота перешло под контроль британцев. Но Худ был плохо обеспечен сухопутными войсками, и когда революционная армия под командованием Наполеона Бонапарта захватила форт в устье входа в гавань, известный как "Пти-Гибралтар" (17 декабря 1793 года), Худ понял, что положение британцев несостоятельно. Отступая, британцы уничтожили девять французских линейных кораблей, а также три фрегата и взорвали запасы древесины, от которых зависело будущее французского флота. Кроме того, они отбуксировали еще двенадцать кораблей, которые перешли в состав британского и испанского флотов.23

Это был один из самых сильных ударов по французскому флоту за все время войны с Францией, по крайней мере, не менее серьезный, чем разрушения, нанесенные при Трафальгаре. И все же потеря Тулона создала гору проблем для британцев. Каждый британский командующий в Средиземноморье навязчиво следил за Тулоном, пока Наполеон был активен.24 Британским командирам пришлось придумывать новые способы противостояния французскому флоту. Одним из решений было возвращение Минорки, которая в 1798 году была вновь занята в качестве передовой позиции вблизи южной Франции. Однако до этого появилась еще одна заманчивая возможность. В 1768 году французская корона отвоевала Корсику у генуэзцев, которые в любом случае потеряли контроль над островом в пользу националистических сил, возглавляемых красноречивым и вдохновляющим Паскуале Паоли. А затем, перед тем как Франция объявила войну Великобритании, в Ливорно распространились сообщения о том, что революционное правительство не заинтересовано в Корсике и что остров выставлен на продажу. Русские, по слухам, были не прочь профинансировать предложение генуэзского правительства о выкупе Корсики, рассматривая ее как потенциальную военно-морскую базу в западном Средиземноморье.25 Эти слухи стимулировали британский интерес к Корсике, который возрос после того, как Великобритания оказалась в состоянии войны с Францией.

Пока Тулон находился в руках англичан, Паскуале Паоли все больше и больше увлекался идеей корсиканского союза с Британией. Он понимал значение потери Тулона англичанами, отмечая: "Взятие Тулона - это удача; оно обязывает англичан освободить нас". Что Паоли переоценил, так это полезность Корсики. Этот остров не фигурировал в этой книге так часто, как Сардиния, Майорка, Крит или Кипр, просто потому, что он предлагал меньше возможностей для транссредиземноморского судоходства и меньше собственных товаров, чем другие острова. В Балагне, северной области, которая эксплуатировалась с тех пор, как попала под власть пизанцев в XII веке, имелось немного зерна, но это было общество, обращенное внутрь, изолированное, консервативное, чьи внутренние районы были труднодоступны. Поэтому неудивительно, что генуэзцы в конце концов отказались от попыток удержать остров.26 Однако англичане стали считать, что Корсика обладает неиспользованным потенциалом в качестве военно-морской базы. Аяччо мог бы со временем стать портом, способным соперничать с Ливорно, а Корсика - "империумом, который мог бы контролировать все рынки Средиземноморья и Леванта". В 1794 году Сен-Флоран в Баланье был взят штурмом англичанами, и через несколько недель корсиканский парламент проголосовал за союз с Великобританией; остров должен был стать самоуправляемым сообществом под суверенной властью короля Георга III. Корсиканцы получили собственный флаг с головой мавра рядом с королевским гербом, а также девиз: Amici e non di ventura, "Друзья и не случайности".27

Однако отношения между британцами и корсиканцами испортились: Паоли разочаровался, а революционные комитеты становились все более активными, поскольку Наполеон проникал на родной остров. В 1796 году правительство Уильяма Питта решило, что положение Великобритании на Корсике несостоятельно, корсиканский союз с Великобританией был расторгнут, а британские войска выведены. Надежды, которые возлагались на ценность острова, были быстро разочарованы. Питт задался вопросом, не согласится ли Екатерина Великая взять Корсику в обмен на обещание особого доступа для британских судов; он хотел, чтобы она поверила, что сможет удержать остров, имея не более 6 000 солдат и добрую волю корсиканского парламента. Екатерина умерла, так и не дождавшись этого предложения. Британская точка зрения на русское присутствие в Средиземноморье заключалась в том, что русские могли бы служить полезными идиотами, способными выполнять второстепенные задачи для Британии, в то время как основные усилия и расходы Британии были направлены на войну против революционной Франции и, впоследствии, Наполеона.

Задачей Нельсона и его очень способных коллег - Худа, Коллингвуда, Троубриджа и других - стало отвоевать у французов контроль над Средиземноморьем. Одной из важных целей было блокирование попыток Наполеона создать французскую базу в Египте, откуда он мог бы вмешиваться в британские имперские проекты еще дальше на востоке, в Индии, поскольку британцы наращивали там свою мощь с середины восемнадцатого века. В перехваченном британцами французском письме излагались аргументы в пользу египетской кампании:

Правительство обратило свой взор на Египет и Сирию: страны, которые благодаря своему климату, доброте и плодородию почвы могут стать житницами французской торговли, ее магазином изобилия, а со временем и хранилищем богатств Индии: Почти неоспоримо, что, овладев этими странами и организовав в них регулярную торговлю, мы сможем продвинуться еще дальше и в конце концов уничтожить английскую торговлю в Индиях, обратить ее в свою пользу и сделать себя суверенами этой страны, Африки и Азии. Все эти соображения, вместе взятые, побудили наше правительство предпринять экспедицию в Египет.28

Нельсон был выдающимся полководцем, но именно его противник, Наполеон, втянул конфликт между Британией и Францией в Средиземноморье, и снова хороший, хотя и неортодоксальный, способ взглянуть на ход событий - это взгляд со стороны русских и мальтийцев.

Бонапарт с самого начала понимал, что Мальта - это приз, который стоит завоевать. Еще будучи сотрудником революционной Директории, в 1797 году он написал своим хозяевам, что "остров Мальта представляет для нас большой интерес", утверждая, что Франции нужен сочувствующий Великий магистр. По его мнению, это можно было сделать не менее чем за полмиллиона франков: нынешний Великий магистр так и не оправился от инсульта, а его преемником должен был стать немец фон Гомпеш:

В Валлетте 37 000 жителей, которые очень хорошо относятся к французам; в Средиземном море больше нет англичан; почему бы нашему флоту или испанскому, прежде чем отправиться в Атлантику, не зайти в Валлетту и не занять ее? Там всего 500 рыцарей, а полк ордена насчитывает всего 600 человек. Если мы этого не сделаем, Мальта попадет во власть короля Неаполя. Этот маленький остров стоит для нас любой цены.29

Это были очень острые замечания, даже если он переоценил значение Мальты как базы снабжения, учитывая нехватку древесины и воды. Великолепные укрепления Валлетты были маской, за которой скрывалась неадекватная армия защитников, людей, которые в любом случае часто соблазнялись прекрасной жизнью - страстные, даже фанатичные идеалы ранних госпитальеров сильно размылись, даже если война с неверными турками оставалась главной целью мальтийских корсаров.30 Кроме того, опасность захвата Мальты неаполитанцами имела не только местное значение. Король Двух Сицилий" поддерживал тесные связи с Нельсоном и Британией, а его историческое право быть верховным сюзереном Мальтийского архипелага было признано в дани в виде сокола, которую ежегодно выплачивал Великий магистр.

Фон Гомпеш был должным образом избран Великим магистром в июле 1797 года. Он видел в русском царе союзника, способного восстановить состояние ордена через польско-русский приорство, а также надеялся на поддержку австрийского императора, в землях которого он родился, и французских рыцарей, потрясенных тем, что происходило во Франции, где ордену принадлежало много земель.31 Фон Гомпеш справедливо полагал, что настоящие заботы Наполеона лежали в другом месте; но Наполеон был убежден, что для достижения своих целей в восточном Средиземноморье ему необходимо контролировать Мальту. Когда в мае 1798 года огромный французский флот покинул Тулон и направился в Египет через Мальту, фон Гомпеш продолжал уповать на русских и австрийцев, как будто они действительно были в состоянии предложить ему какую-либо помощь. Дублет, служивший секретарем предыдущего Великого магистра, заметил, что "никогда еще Мальта не видела в своих водах такого многочисленного флота", а лидеры мальтийской общины размышляли об иронии судьбы, что именно западноевропейский, а не турецкий флот готов был отнять остров у Ордена.32 Как только французский флот достиг Мальты, фон Гомпеш осторожно настоял на том, чтобы корабли могли входить в гавань только по четыре за раз, и эмиссар Наполеона пожаловался: "Сколько времени, в самом деле, не потребуется 500-600 кораблям, чтобы достать таким образом воду и другие вещи, в которых они так нуждаются? Далее эмиссар жаловался, что в недавнем прошлом англичанам оказывались гораздо более выгодные услуги.33 Тем не менее, это был ответ, которого Бонапарт ждал. Теперь у него было достаточно поводов, чтобы выгрузить 15 000 человек и взять остров под свой контроль. Фон Хомпеш понял, что у него нет шансов выстоять против превосходящих сил. Он сдал остров, а 13 июня Наполеон изгнал рыцарей; он переплавил огромное количество серебряных пластин и присвоил их архивы, но не для того, чтобы читать документы, а потому что снаряды для боеприпасов обычно были упакованы в бумагу. Таким образом, рыцари были лишены своей идентичности и брошены на произвол судьбы христианскими державами, как это было после падения Акры и Родоса. И снова выживание ордена оказалось под большим вопросом.

Захват Мальты только укрепил решимость царя Павла вернуть русский флот в Средиземноморье. То, что он переоценил ее полезность как источника древесины и воды, не вызывает сомнений. Но он вполне рассчитывал перейти от Мальты к более значительным завоеваниям.34 Первым его шагом было убедить российский приорский совет ордена объявить фон Гомпеша низложенным и избрать царя новым Великим магистром в ноябре 1797 года.35 Он назначил несколько русских православных дворян рыцарями Мальты и каждый день носил свою магистерскую мантию, создавая впечатление, что он гордился своим (спорным) положением Великого магистра так же, как и положением российского императора. Он считал себя образцом рыцарства. "Сейчас, - заметил один австрийский министр, - царь озабочен только Мальтой".36

Одним из многочисленных сюрпризов, которые Павел преподнес своим современникам, стал его союз с османами. Это произошло после великой победы адмирала Нельсона над флотом Наполеона в заливе Абукир, недалеко от Александрии, летом 1798 года (битва на Ниле); после этого англичане смогли изгнать французские армии из Египта, хотя и не раньше, чем Наполеон лишил страну огромного количества древностей.37 Возвышенная Порта оставалась в целом довольна своим французским союзом с XVI века. Однако высадка французского десанта в Османском Египте не могла быть терпимой. Кроме того, на Балканах были смутьяны, которые, казалось, опасно симпатизировали Франции, в частности великий албанский военачальник Али-паша, повелитель Иоаннины. Теперь, очевидно, султану пришло время выступить против Франции, которая проявила себя в Леванте более амбициозной, чем могли допустить османы, и в то же время показала себя более уязвимой, чем можно было ожидать, наблюдая за флотами и армиями Наполеона. Важнейшей особенностью русско-турецкого альянса стало предварительное соглашение, подписанное всего через несколько недель после Абукира, которое позволило русскому флоту пройти через Босфор в Средиземное море.38 К счастью, турки и русские смогли договориться об общей цели: Ионических островах, которые Наполеон захватил незадолго до этого, когда зачищал остатки Венецианской империи после взятия Венеции в мае 1797 года. Турки подозревали, что Анкона будет использована в качестве базы для французского вторжения на Балканы, и рассматривали контроль над Корфу и соседними островами как необходимый шаг к блокаде Адриатики. Каждая из сторон сумела отбросить глубокое недоверие к своему новому союзнику. Так, русский флотоводец, хамоватый, говорящий на одном языке Ушаков, приберег свою ревность для Нельсона, поскольку не хотел, чтобы англичане завоевали всю славу, а Нельсон, со своей стороны, был полон решимости удержать этих маловероятных союзников в пределах восточного Средиземноморья, завоевав для Британии Мальту и Корфу. Я ненавижу русских", - писал он, описывая Ушакова как "чернокнижника".39 Турки обладали прекрасно построенным флотом из современных французских кораблей, но их моряки, многие из которых на самом деле были греками, не отличались хорошей дисциплиной, а русские верфи на Черном море были неспособны производить корабли, которым хватило бы выносливости для длительной войны вдали от дома.40 Тем не менее к началу марта 1799 года объединенные силы Турции и России установили контроль над Ионическими островами. Характерно, что царь вспомнил об ордене Святого Иоанна, когда награждал Ушакова, ставшего теперь мальтийским рыцарем. Отличительной особенностью было положение об управлении Ионическими островами. Семь островов должны были образовать аристократическую "Септинсульскую республику" под суверенитетом Турции, однако Россия должна была пользоваться особым влиянием в качестве державы-покровительницы.41

Отбросив сомнения в мореходных качествах русского флота и его командующего, Нельсон написал Ушакову письмо с предложением о совместной атаке на Мальту - перспектива, которая казалась более реальной теперь, когда русская армия продвигалась на юг от Турина. Нельсон опасался, что это превратится в русское вторжение, осуществленное при поддержке Великобритании. Он настаивал: "Хотя одна из держав может иметь на острове несколько больше людей, чем другая, они не должны иметь перевеса. В тот момент, когда срывается французский флаг, должны быть подняты цвета Ордена, и никакие другие".42 По словам одного историка, "перспективы России в Средиземноморье никогда не выглядели более многообещающими, чем в октябре 1799 года". Ушаков тоже знал об этом, и в декабре он был потрясен, получив императорский указ, в котором говорилось, что царь передумал: он должен немедленно покинуть Средиземное море и отступить со всем русским флотом в Черное море; русские позиции на Корфу должны быть переданы непосредственно туркам, в расчете на то, что это заставит султана одобрить переход русского флота из Эгейского в Черное море. Вывод войск произошел слишком быстро. Вмешательство России в дела Ионических островов грозило помешать Габсбургам контролировать Адриатику, а австрийцы только-только обживались в Венеции, которую Наполеон передал им как конфетку. Расчеты Павла не соответствовали реальности, и он с размаху предложил императору Священной Римской империи выбор между Венецией и Низкими странами, воображая, как он разделит послереволюционную Европу между неохотно идущими на контакт с Наполеоном союзниками.43

Насколько амбиции Павла были далеки от реальности, стало ясно после того, как Ушаков обнаружил, что не может отправить свой разлагающийся флот в восточное Средиземноморье, и был вынужден зимовать на Корфу. Русские бессильно просидели в осаде Мальты англичанами, лишь в июле 1800 года выйдя из Корфу в Черное море. Наполеон не надеялся удержать Мальту и, чтобы "бросить яблоко раздора среди моих врагов", предложил ее в подарок Павлу; царь попал в ловушку, приняв предложение, но в ноябре 1800 года узнал, что она была захвачена англичанами за пару месяцев до этого.44 Англичане решили забыть о том, что их заветным намерением было восстановление рыцарей, и не потрудились поднять флаги союзников при захвате Валлетты: ни флаг царя-великого магистра, ни флаг ордена Святого Иоанна, ни флаг короля Неаполя, древнего владыки Мальты. Министерство иностранных дел в Лондоне, в лучшем стиле МИДа, роптало по поводу нарушения правил и выражало робкие опасения по поводу оскорбления, нанесенного царю как "признанному Великому магистру" (преувеличение). Но британские армия и флот, находившиеся на Мальте, не желали ничего подобного.45 Именно британский флаг будет развеваться над Мальтой на протяжении более чем полутора веков. Наполеон мог только мечтать о том, что произошло дальше: царь создал "Вооруженный нейтралитет Севера" с помощью Дании, Швеции и Пруссии и ввел эмбарго на британские корабли. Затем сон Наполеона превратился в кошмар. Начались конфликты на Балтике и в Северном море; Нельсон, хотя формально он был лишь вторым командиром, снова вышел блестящим победителем в битве при Копенгагене в апреле 1801 года, когда датский флот был разбит наголову.46 Примерно за неделю до этого недовольные русские офицеры ворвались в опочивальню царя и задушили его. Англичане с облегчением узнали о судьбе этого непредсказуемого союзника; Наполеон, распознав в нем очередного маньяка, был глубоко тронут и решил, что за убийством стоит британский заговор. Но Павел был сам себе злейшим врагом.

IV

Преемник Павла, Александр I, начал свое правление более осторожно. Когда после общеевропейских мирных переговоров с Францией в 1801 году Россия была предложена в качестве гаранта автономии Мальты при восстановленном рыцарском правительстве, царь вежливо отказался: кто еще, кроме короля Обеих Сицилий, должен гарантировать Мальту в качестве сюзерена острова?47 С другой стороны, Александр стремился возродить интерес России к Ионическим островам, тем более что Османская империя, похоже, начала пошатываться (и это было бы долго). Имперский советник Чарторыйский называл Турцию "гнилой и гангренозной в ее главных и жизненно важных частях".48 В случае распада Османской империи Чарторыйский предусматривал раздел Турции в Европе между Романовыми и Габсбургами, с долями Великобритании и Франции в Эгейском море, Малой Азии и Северной Африке, а также независимость для греков. Габсбурги получали Далматинское побережье, включая Дубровник, а Россия - Котор и Корфу, а также, разумеется, Константинополь. Были предприняты практические действия: усилена оборона Ионических островов перед лицом французской угрозы с юга Италии, а в такие города, как Котор, были направлены консулы в надежде привлечь их на сторону русских симпатий.49 Но Амьенский мир, заключенный с Францией, распался в 1803 году (отчасти из-за отказа Британии сдать Мальту), и Наполеон, вскоре ставший самопровозглашенным императором Франции, снова начал натягивать свои мускулы на материке.50 Эти события убедили Александра вернуть свои корабли в Средиземноморье. Задача была облегчена "славной победой", одержанной лордом Нельсоном при Трафальгаре, недалеко от Средиземного моря, 21 октября 1805 года.51 Средиземное море стало более безопасным для антифранцузского флота, но погибший герой Нельсон больше не мог предостеречь от ненадежных русских, которые, на самом деле, упорно работали над улучшением мореходных качеств своего флота.

При Александре, как и при его предшественниках, интерес России к Средиземноморью был тесно связан с ее симпатией к православным славянам, над которыми царь стремился распространить свою защиту. Именно по этой причине русские отправили корабли в Которский залив, который открывал доступ к горному православному княжеству Черногория - региону, который турки так и не удосужились полностью подчинить своей власти. Важность Черногории для русских была идеологической, а не практической, хотя в Которе, по слухам, находилось 400 торговых судов, хотя в их число наверняка входили и те, что были не больше ялика.52 Религиозный вопрос также вышел на первый план в отношениях России с Дубровником. Опасаясь сербов, рагузаны традиционно не поощряли православную церковь в своих узких владениях, а в 1803 году сенат даже закрыл часовню российского консульства. К марту 1806 года французская армия продвигалась вдоль далматинского побережья, и рагузанское правительство неохотно согласилось позволить русским солдатам занять оборону Дубровника, если и когда французы прибудут. Но в конце мая, когда французы вступили на территорию Рагузы, сенат решил, что французские католики предпочтительнее русских православных, что вызвало борьбу между французскими и русскими войсками, которым помогали черногорские славяне. Хотя русским удалось на некоторое время распространить свое влияние на побережье Далмации, Дубровник оставался французской базой, и в 1808 году его республиканское правительство пошло по пути Венецианской республики, почти не издавая хрипов. Представитель французского командующего Мармона заявил: "Милорды, республика Рагуза и ее правительство распущены, и установлена новая администрация". Дубровник перешел под власть сначала наполеоновской Италии, а затем новой провинции Иллирия. Мармон был награжден романским титулом герцога де Рагуза.53 Крах был не только политическим, поскольку, хотя в 1806 году в Дубровнике было 277 парусных кораблей, в 1810 году в эксплуатации оставалось только сорок девять.54 Республика оказалась втянута в войны, которые не могли служить ее интересам. Угасание могущества Османской империи оставило рагузанцев без традиционной турецкой гарантии нейтралитета и безопасности; попытки заручиться турецкой поддержкой оказались бесплодными, поскольку на данном этапе Османы в значительной степени подчинялись французам.55 Это был бесславный конец республики, которая оптимистично провозгласила своим девизом LIBERTAS.

Это также стало началом конца русской интервенции в Средиземноморье. Русским по-прежнему было трудно контролировать операции вдали от Санкт-Петербурга. Операции были осложнены крахом русско-турецкой антанты в конце 1806 года после глубоких разногласий с турками по поводу дел в Валахии (современная Румыния). Русские и турки были удивлены, обнаружив, что находятся в состоянии войны. С опаской Великобритания оказала некоторую поддержку русским, но именно русский флот в конце июня - начале июля 1807 года провел одно из величайших морских сражений Наполеоновских войн у горы Афон, надеясь прорвать устье Дарданелл.56 На бумаге это была победа России, но в действительности турецкий флот все еще мог блокировать Дарданеллы, и царь в любом случае имел более чем достаточно. Прибыльная торговля из Черного моря в Средиземное иссякла во время конфликта; после неудач в Европе царь заключил мир с Наполеоном в Тильзите в 1807 году и отказался от своих средиземноморских амбиций. Он также отказался от своего флота в Средиземном море. Русские корабли просто застряли там. Те, что пытались бежать в Атлантику, были легко захвачены англичанами. Несколько кораблей направились в Триест, Венецию и Корфу, но там их ничего не ждало, и они были сданы, брошены или даже списаны; другие добрались до Тулона и присоединились к французскому флоту: Наполеон надеялся, что одним из преимуществ мира с Россией станет приобретение ее флота. Французские офицеры помчались на Корфу, чтобы поднять там французский флаг вместо русского.57 Средиземноморская интервенция стоила России огромных денег и в итоге не принесла ей никаких постоянных преимуществ.

Дейсы, беи и башавы, 1800-1830 гг.

I

Трафальгарская битва открыла Средиземное море для британского судоходства, но Великобритания еще не получила неоспоримого господства над морскими путями. Ожесточенная борьба за контроль над Сицилией и южной Италией между Британией, выступавшей в поддержку короля Неаполя Фердинанда, и наполеоновскими войсками, действовавшими в поддержку маршала Мюрата, который пытался узурпировать неаполитанский трон, достигла кульминации в июле 1806 года в битве при Майде (британская победа, глубоко в Калабрии).1 Майда показала, что Наполеон поступил глупо, позволив зажать столько войск в жалких условиях вдали от тех районов северной и центральной Италии, которые он больше всего хотел контролировать. Прежние мечты об использовании Таранто в качестве базы для контроля над южной Италией и выходом к Адриатическому и Ионическому морям испарились.2 Однако британский флот был гораздо более растянут, чем можно предположить из истории его побед. Британцам нужно было держать открытым канал связи, соединяющий Мальту с Триестом, ведь Триест стал важным источником поставок из Австрийской империи теперь, когда пути через Германию были перекрыты наполеоновскими войсками.3 К тому же к 1808 году французы, похоже, начали возвращать себе контроль над Средиземноморьем; они восстановили свой флот в Тулоне и опасались морского нападения на Неаполь и Сицилию.

Британское правительство сомневалось, есть ли смысл продолжать войну в Средиземноморье. В дело вмешались и другие проблемы: французы пытались установить контроль над Испанией, а с началом Пенинсульской войны внимание переключилось на сложнейшие сухопутные кампании в Иберии. Насколько сложными были условия, можно судить по численности британского флота, у которого было много других обязанностей вблизи Англии, в Карибском бассейне и других местах. 8 марта 1808 года под командованием адмирала Коллингвуда, способного преемника Нельсона, находилось пятнадцать линейных кораблей: один в Сиракузах, один в Мессине и один у Корфу; двенадцать стояли на страже в Кадисе. Эти крупные военные корабли поддерживались тридцатью восемью фрегатами, шлюпами, бригами и бомбардирскими судами в Средиземном море, большинство из которых осуществляли патрулирование и разведку вплоть до Турции и Адриатики. На более ранних этапах Наполеоновских войн военно-морская мощь Великобритании была еще меньше: одиннадцать линейных кораблей в июле 1803 года, десять - в июле 1805 года.4 По сравнению с огромными военными флотами античности или Лепанто, флоты соперничающих государств в начале XIX века кажутся незначительными. С другой стороны, британские корабли явно превосходили французские и испанские, особенно в огневой мощи.5 Британскому правительству постоянно приходилось выбирать, где сосредоточить военно-морские ресурсы, и все же эти решения принимались на большом удалении во времени и пространстве от флотов в Средиземноморье: предложения о блокаде Тосканы, Неаполя и Дубровника уводили его рассуждения в область фантастики.6

Британцам нужны были союзники. Амбиции России были полезны в плане оказания военно-морской помощи. В 1809 году британцы попытались привлечь на свою сторону албанского военачальника Али-пашу, надеясь, что он захватит для них Ионические острова. Они также пытались заручиться поддержкой греческих повстанцев против османов, которые, однако, были инстинктивно враждебны Али-паше. Кроме того, британское правительство опасалось, что чрезмерные волнения в западных землях Османской империи ослабят турок настолько, что их империя распадется. Они не хотели, чтобы это произошло именно сейчас, во время войны с Наполеоном, от которой зависело само выживание Соединенного Королевства. В Средиземноморье единственным выходом из этой ситуации была оккупация Ионических островов и передача Септинской республики под защиту Великобритании. Адмирал Коллингвуд высадился на берег с 2000 человек, одного прибытия которых на Ионические острова было достаточно, чтобы напугать французов и заставить их капитулировать. Граф Стадион, австрийский министр, считал, что теперь Британия стала "хозяином Адриатики".7

К концу Наполеоновских войн Великобритания получила призы - Мальту, Корфу, Сицилию. Сицилия стала британским протекторатом на последних этапах Наполеоновских войн, в период с 1806 по 1815 год. Король Фердинанд возмущался своей зависимостью от британской помощи, но англичане продолжали удерживать Сицилию: им требовались там военно-морские базы, и они должны были получать необходимые припасы для своего флота.8 Благодаря британскому присутствию на острове Мюрат не решился на вторжение в 1810 году, хотя Наполеон приказал ему сделать это, и даже несмотря на то, что он совершил марш до Мессинского пролива.9 Британцы понимали необходимость постоянного присутствия в Средиземноморье, чтобы сдерживать французов и особенно не допустить их в Египет и к путям, ведущим в Индию. Несмотря на общий спад средиземноморской торговли, коммерческий менталитет также действовал, и рынки Средиземноморья стали бы еще более привлекательными, если бы Британия имела к ним беспрепятственный доступ. Наполеоновские войны принесли и другие драматические изменения. Уничтожение Наполеоном Венецианской республики в 1797 году не вызвало большого траура в остальной Европе; рагузанцы также не смогли убедить кого-либо восстановить свои привилегии после поражения Бонапарта. Старые торговые державы Средиземноморья исчезли с карты.

II

Угасание венецианской и рагузанской торговли открыло возможности для кораблей других, не средиземноморских, государств. Торговля могла сократиться, но коммерческие возможности оставались. Сицилия, правда, утратила свое вековое положение великой житницы, обслуживающей потребности всего Средиземноморья. В XVIII веке население острова выросло примерно наполовину, но большая часть этого роста была сосредоточена в городах, в первую очередь в Палермо. Тем временем производство зерна падало, отчасти из-за неспособности максимизировать производство, а отчасти из-за того, что земля выходила из оборота. В XVII веке сицилийцы экспортировали до 40 000 тонн зерна в год, но климатические условия ухудшились; более влажный климат того времени, которое называют "малым ледниковым периодом", был лишь одним из факторов, поскольку средиземноморские производители столкнулись с конкуренцией со стороны Балтики и других регионов.10 В XIX веке британские предприниматели, такие как Вудхаус и Уитакер, поощряли выращивание винограда на западе Сицилии для производства тяжелых вин Марсала. Оставались товары, которые легче всего было приобрести в Средиземноморье: кораллы из Сардинии и Северной Африки, сухофрукты из Греции и Турции, кофе, экспортируемый через Османскую империю. Датчане, норвежцы и шведы, разжиревшие от доходов северной торговли, появились у берегов Северной Африки, в барбарийских "регентствах" (так их называли потому, что их правители, известные как дейи, беи и башавы, или паши, номинально являлись наместниками османского султана). С 1769 года датчане поставляли "подарки" алжирскому дею в обмен на защиту их судоходства, но периодически деи решали, что им нужны более крупные пожертвования, которые он получал, преследуя скандинавские суда, и примерно в 1800 году эти требования поставили алжирцев и датчан на грань войны. Тем временем тунисский бей почувствовал себя настолько оскорбленным низким качеством их подарков, что в мае 1800 года захватил несколько датских кораблей, а в следующем месяце послал нескольких человек срубить флагшток датского консульства, положив начало короткой войне, в которой датчане, а вскоре и шведы, оказались в значительной степени на его милости.11

Эти проблемы решались с помощью дипломатии. Беям и деям нужны были подарки, которые поддерживали их финансы на плаву. Их политика, как сообщили Конгрессу Соединенных Штатов, заключалась в том, чтобы соблазнить каждое государство в водах Средиземного моря новыми торговыми договорами, а затем "как можно чаще разрывать дружбу с каждым государством".12 Слишком большое количество соглашений с европейскими державами лишало барбарийские государства возможности захватывать товары и пленников с иностранных кораблей. Пленников можно было выкупить, но их также можно было использовать в качестве дипломатических пешек, чтобы получить подарки; а пока они находились в грязных условиях в барбарийских тюрьмах, их можно было использовать в качестве бесплатной рабочей силы (хотя с офицерами обычно обращались гораздо лучше). По ночам рати приковывали цепями к полу, а в Триполи они получали суточное довольствие, состоявшее из бисквита из ячменя и бобов, полного нечистот, немного козьего мяса, масла и воды. На строительстве стен Триполи невольников заставляли работать с голой головой под жарким солнцем, ругали "христианскими псами" и били плетьми13.13 Североафриканские правители, конечно, знали, что христианские государства пойдут на многое, чтобы добиться свободы этих мужчин и женщин, которых продолжали отбирать на берегах Сардинии, Сицилии и Балеарских островов.

Появилось новое государство, чьи корабли предоставляли новые возможности для барбарийского вымогательства: Соединенные Штаты Америки. Американский конфликт с Триполи стал первой войной зарождающегося союза против иностранной державы и привел к созданию американского флота.14 Американские писатели представляли жителей Северной Африки как нецивилизованных "варваров", что было легко сделать, когда Магриб обычно называли "Барбарией".15 Отчеты, отправленные американскими консулами в Тунис и другие страны, подтверждали мнение о том, что беи, дейи и башау были бесконтрольными тиранами, об отношении которых к искусству управления можно было судить по обезглавливанию и отсечению конечностей, свидетелями которых были американские посланники. Джордж Вашингтон высказал свое мнение о барбарийских корсарах в письме, отправленном Лафайету в 1786 году:

В столь просвещенный, столь либеральный век как возможно, чтобы великие морские державы Европы подчинялись выплате ежегодной дани маленьким пиратским государствам Барбарии? Если бы у нас был флот, способный перевоспитать этих врагов человечества или сокрушить их до полного исчезновения".16

Он не смог предугадать, что вскоре Соединенные Штаты присоединятся к европейским державам и начнут осуществлять подобные выплаты барбарийским государствам.

Выдвинутая несколькими историками идея о том, что американская война против Барбарийских государств велась как христианская борьба с исламским "варварством", не соответствует фактам. Как пишет Фрэнк Ламберт, "Барбарийские войны были в первую очередь связаны с торговлей, а не с теологией"; в договоре 1797 года между Соединенными Штатами и Триполи прямо говорилось, что Соединенные Штаты по Конституции не являются христианской страной, и президент Мэдисон был убежден, что это заявление облегчило отношения с мусульманской Северной Африкой, устранив религиозные различия из спорных вопросов.17 Ибо "вместо того, чтобы быть священными войнами, они были продолжением американской Войны за независимость".18 На бумаге Война за независимость закончилась в 1783 году признанием Великобританией того факта, что тринадцать колоний отделились от короны. На деле же оставалось множество нерешенных вопросов, особенно право американского судоходства на свободную торговлю через Атлантику и в Средиземноморье. Принцип, согласно которому граждан новой нации должны встречать в иностранных портах на тех же условиях, что и старые европейские государства, был тем, за что американцы готовы были бороться. Великобритания рассматривала американские колонии как неотъемлемую часть закрытой колониальной системы, в которой ее трансатлантические владения должны были обеспечивать Британию сырьем и в то же время поглощать растущую продукцию британской промышленности. Вся эта система была защищена сетью коммерческих налогов, типичных для меркантилистского мировоззрения XVIII века. Противодействие американцев выразилось в знаменитом Бостонском чаепитии 1773 года; ни одной из сторон оказалось очень сложно отказаться от этих отношений. В 1766 году, за десять лет до Американской революции, газета Pennsylvania Gazette сообщила, что "облигация на пропуск в Средиземное море", одобренная британскими властями, была презрительно подожжена в одной из кофеен Филадельфии.19

Для американцев торговля в Средиземноморье создавала две группы проблем, хотя они и были взаимосвязаны. Даже после 1783 года британские порты, такие как Гибралтар, могли неохотно принимать американские корабли, а британские капитаны могли воспользоваться любой возможностью арестовать американское судно - британские капитаны были особенно заинтересованы в том, чтобы заставить американские экипажи перейти на британскую службу, особенно в то время, когда Великобритания находилась в состоянии войны с Францией. Британские политики, такие как лорд Шеффилд, рассматривали американцев как потенциальных торговых соперников, способных подорвать торговое превосходство Великобритании, хотя и отмечали, что их шансы добиться успеха в средиземноморской торговле были ограничены благодаря барбарийским корсарам. Вторая проблема заключалась в отношениях с правителями Северной Африки: американцы требовали свободного доступа в их порты, а также гарантий того, что их корабли не будут атакованы в открытом море корсарами из Алжира, Туниса и Триполи. Джефферсон во всем соглашался с лордом Шеффилдом, отмечая, что европейцы уже имеют большое присутствие в Средиземноморье, но американцам придется пробираться туда через узкие проливы, где пираты "могут очень эффективно проверять все, что туда входит".20

Поэтому было ясно, что американская торговля со Средиземноморьем никогда не сможет конкурировать по объему с торговлей признанных европейских держав, особенно Франции, которая играла ведущую роль в средиземноморской торговле в конце XVIII века. Тем не менее американская интервенция имела весьма значительные последствия для барбарийских государств, изменив их отношения с немусульманскими морскими державами. Барбарийские войны стали первым этапом в череде событий, которые завершились завоеванием Алжира Францией в 1830 году. Среди главных действующих лиц была семья Бакри, еврейские финансисты, действовавшие из Алжира; помимо финансирования дея, Бакри торговали в направлении Ливорно и поддерживали тесные коммерческие связи с единоверцами на британских базах в Гибралтаре и на Минорке. Их влияние при дворе дея тем более удивительно, что американские наблюдатели признавали, что с евреями в Алжире обращались плохо. Но деи понимал, что может использовать еврейских банкиров в качестве посредников в своих сделках с европейцами, и они были полностью в его власти. Алжирский деи казнил Давида Коэна Бакри в 1811 году, после того как конкурирующий еврейский лидер Давид Дюран, чьи предки прибыли с Майорки после погромов 1391 года, безжалостно обвинил его в измене. Дюран надеялся занять почетное место Бакри, но вскоре его постигла та же участь.

Таким образом, небольшая элита еврейских семей оставалась близка к дею, время от времени вызывая враждебные комментарии со стороны таких деятелей, как американский консул в Тунисе Уильям Итон.21 В 1805 году Итон обратился с воззванием к жителям Триполи, сообщив им, что американцы оказали поддержку сопернику, претендующему на пост башау. Он умолял их понять, что американцы - это "люди всех наций, всех языков и всех вероисповеданий", живущие "на самых крайних пределах Запада". Нынешний башау Юсуф Караманли, по его словам, был "подлым и лживым предателем, командующий флотом которого - пьяный ренегат, а главный советник - хваткий еврей". Командующий флотом, Мурад Рейс, был ярым антиамериканцем; он прибыл в Алжир под именем Питера Лайсла, шотландца, увлекавшегося спиртным, обратился в христианство и женился на дочери башау, не отказавшись, однако, от крепких напитков.22 "Будьте уверены, - писал Итон, - что Бог американцев и магометан один и тот же; единый истинный и всемогущий Бог".23 Тунис и его соседи показались ему непроницаемым миром. Однако в одном смысле он был просветительским. Он усомнился в справедливости рабства, увидев белых и черных рабов, которыми изобиловала мусульманская Северная Африка:

Угрызения совести охватывают всю мою душу, когда я думаю о том, что это всего лишь копия того самого варварства, которое я видел в своей родной стране. И все же мы хвастаемся свободой и естественной справедливостью.24

Итон отметил, что в Тунисе, как и в Алжире, были еврейские купцы, которые, похоже, доминировали в торговле. Он описал еврейскую торговую компанию "Джорната", которая платила бею Туниса 60 000 пиастров в год и имела "фабрику", или склад, в Ливорно. Он утверждал, что из Туниса ежегодно вывозилось 250 000 шкур, а также огромное количество воска. Кроме того, в Европу отправлялись масло, пшеница, ячмень, бобы, финики, соль и скот (включая лошадей); в то время как война между Францией и Англией была в самом разгаре, рагузанцы выступали в роли перевозчиков, пользуясь особым статусом Дубровника в последние годы его существования в качестве данника Возвышенной Порты. Тем временем на тунисских базарах царила жажда именно тех товаров, которые американцы могли привезти в Северную Африку: "муслины, ткани, тонкие ткани, железо, кофе, сахар, перец и специи всех видов, свечи из отбеленного воска, кохинея, сушеная рыба и пиломатериалы". Он предсказывал, что в Тунисе они будут стоить в три раза дороже, чем в Соединенных Штатах.25 Его комментарии показывают, что он имел в виду не только прямую торговлю между Соединенными Штатами и Северной Африкой, но и роль в транспортной торговле Средиземноморья и Атлантики. Его рассказ подтверждает отсутствие обрабатывающей промышленности в Тунисе, Алжире и Триполи; даже свечи приходилось импортировать, несмотря на экспорт огромного количества воска. Однако нехватка качественной древесины в Северной Африке оставалась серьезной проблемой, особенно для государств, которые запускали собственные пиратские флотилии. В какой-то степени эта проблема решалась покупкой или захватом иностранных кораблей, но с конца XVII века под давлением Великобритании и Голландии барбарийские флоты стали сокращаться; к 1800 году каждому государству повезло, если оно смогло мобилизовать десяток корсарских кораблей. К торговле в Северной Африке можно было добавить торговлю в других уголках Средиземноморья, которая была возможна только в то время, когда Соединенные Штаты жили в мире с барбарийскими владениями. Томас Джефферсон зафиксировал значительный экспорт американской пшеницы и муки в Средиземноморье, а также риса и маринованной или сушеной рыбы, достаточный для обеспечения грузом до 100 судов в год; но "для наших купцов было очевидно, что их приключения в этом море будут подвержены грабежам со стороны пиратских государств на побережье Барбары".26

III

С момента обретения независимости Соединенные Штаты пытались решить проблему барбарийских корсаров. В мае 1784 года Конгресс санкционировал переговоры с барбарийскими государствами. Марокканский султан стал первым правителем, признавшим независимость Соединенных Штатов. В период с 1786 по 1797 год американцы подписали соглашения с Марокко, Алжиром, Триполи и Тунисом. В соглашении с Алжиром от декабря 1794 года Соединенные Штаты обещали дею 642 500 долларов сразу и военно-морские товары каждый год на сумму 21 600 долларов, включая порох и дробь, сосновые мачты и дубовые доски; они также подарили ему золотой чайный сервиз. Это было заметным изменением по сравнению с условиями, которые первоначально требовал дей: 2 247 000 долларов наличными и два фрегата с корпусами, обшитыми медью. Тем не менее, трудности продолжились, когда дей пожаловался, что причитающиеся ему деньги не пришли, и пришлось предложить ему новый подарок - "новый американский корабль на 20 пушек, который должен ходить очень быстро, чтобы быть подаренным его дочери" - но дей успешно потребовал взамен 36-пушечный корабль.27 Североафриканские правители постоянно попрекали американцев и европейцев за низкое качество и недостаточное количество товаров, которые они должны были получить. Христианские державы действительно шли на уступки, поскольку рассматривали эти требования не иначе как неприкрытый грабеж.

В 1800 году "Джордж Вашингтон", громоздкий американский корабль, переделанный из ост-индского торгового судна, прибыл в гавань Алжира с подарками, ожидаемыми местным правителем, а также сахаром, кофе и сельдью. После обычных жалоб на задержку американских подарков, дей в резкой форме потребовал, чтобы капитан отплыл в Константинополь с алжирским посланником; капитан почувствовал себя слишком запуганным, чтобы отказаться. Его странный груз описывают как "Ноев ковчег": в него входили не только лошади, крупный рогатый скот и 150 овец, но и четыре льва, четыре тигра, четыре антилопы и двенадцать попугаев, а также 100 чернокожих рабов, которых отправляли османскому султану в качестве дани, и посольская свита из такого же количества людей. Капитану было приказано поднимать алжирский флаг, но вскоре он вернулся к флагу Соединенных Штатов; сообщалось, что моряки, насмехаясь над исламом, раскачивали судно во время мусульманских молитв так, что молящиеся уже не могли определить, в каком направлении находится Мекка.28 Американцам было неприятно узнать о своем унижении из собственных газет, но отношения с деем были сохранены. Если отношения с Алжиром оставались на плаву, хотя и на дне, то отношения с Триполи ухудшились, поскольку башау потребовал новой дани. Не получив ее, он послал своих людей к американскому консульству, чтобы срубить флагшток со звездами и полосами, а затем отправил корабли на поиски призов; помимо захваченного шведского судна, в его флотилию входило бостонское судно "Бетси", захваченное у американцев несколькими годами ранее и переименованное в "Мешуда".29

Это был период с октября 1801 по май 1803 года, когда Франция и Великобритания находились в состоянии мира, а американцы и скандинавы стремились использовать относительное спокойствие Средиземноморья в чисто коммерческих целях. Но Барбарийские государства снова и снова вставали на их пути, и Соединенные Штаты впервые почувствовали, что их подталкивают к войне с иностранной державой. В 1802 году шведы, у которых были свои претензии, с радостью присоединились к американцам в блокаде Триполи. Этот конфликт уже выливался в нечто большее, и его границы еще более расширились, когда марокканский император, разгневанный отказом американцев гарантировать свободный проход его кораблям с зерном в Триполи, объявил войну Соединенным Штатам30.30 Затем, в октябре 1803 года, фрегат USS Philadelphia, участвовавший в блокаде Триполи, сел на мель, преследуя триполитанское судно. Оно было захвачено людьми башау вместе с командой из 307 человек. Башау решил, что сможет воспользоваться этой возможностью и получить выкуп в размере 450 000 долларов. Командующий американским флотом Пребл все еще придерживался военного решения и был убежден, что обладание "Филадельфией" даст его противникам преимущество на море: даже в мирное время "Филадельфия" будет использоваться в корсарских набегах или как предмет торга, чтобы выжать больше денег из американцев и европейцев. Корабль нужно было уничтожить или, что еще лучше, захватить. Был разработан дерзкий план ночной атаки на корабль, и 16 февраля после наступления темноты в Триполи был отправлен кетч "Интрепид" под наглым британским флагом под командованием лейтенанта Стивена Декатура. Intrepid с боем вошел в гавань Триполи: лоцмана в порту окликнули на лингва-франка и сообщили, что судно везет провизию. Тем временем триполитанский флот пребывал в сонном неведении относительно происходящего. Декатур вошел в американскую легенду, возглавив атаку, облегченную быстрым бегством большей части противника. Осознав, что у них нет шансов вернуться к своим берегам, американцы подожгли "Филадельфию" через четверть часа после ее захвата. Считается, что весь Триполи был освещен пламенем.31 Последующее нападение на гавань Триполи в августе 1804 года принесло Декатуру еще большую славу: он, как говорят, разыскал огромного турецкого мамлюка, который ранее в тот день убил его брата; он схватился с гигантом, не сдаваясь, даже когда его тесак сломался, и наконец (после того как его жизнь спас самоотверженный матрос, парировавший смертельный удар, предназначавшийся Декатуру) ему удалось застрелить турка с близкого расстояния. Это событие было отмечено в красках и печатных изданиях по всем Соединенным Штатам. Оно показало, как американское мужество одержало победу над грубой силой, маленький, свободный и решительный Декатур - над мрачным и уродливым мамлюкским рабом. Эта маленькая победа в Триполи неизмеримо прибавила американцам уверенности в себе.32

Однако им не удалось сломить волю башау, и американцы перешли к совершенно иному плану, который давно отстаивал Уильям Итон. Итон отплыл в Александрию в поисках Хамета, претендента на трон Триполи, которого оттеснил его младший брат Юсуф. Итон оказался во главе армии людей (в основном арабов), которая шла по суше из Египта в Триполи в тяжелых условиях. Потребовалось шесть недель, чтобы пройти 400 миль до Дерна, прибрежного города, который, как считалось, мог принять Хамета в качестве правителя. В итоге Соединенным Штатам не удалось установить его в Триполи, но одна лишь угроза возвращения Хамета заставила башау пойти на переговоры. Он был готов согласиться на скромные условия, не идущие ни в какое сравнение с тем состоянием, которое вымогали другие североафриканские правители, - выплатой выкупа в размере 60 000 долларов.33

IV

Алжир оказался еще более непримиримым. В 1812 году, узнав о начале войны между Соединенными Штатами и Великобританией, деи Алжира решил оказать дополнительное давление на американцев, которые теперь не смогут мобилизовать флот в Средиземноморье. Он настаивал на том, что подарки, доставленные на борт "Аллегени", были низкого качества: например, он просил двадцать семь канатов большого диаметра, а получил только четыре. Он потребовал 27 000 долларов, а когда американцы отказались, выслал их из страны при условии выплаты этой суммы, которую консулу Лиру пришлось занять у Бакриса под 25 процентов.34 Тем временем алжирцы привели домой захваченный американский бриг "Эдвин", занимавшийся контрабандной торговлей через Гибралтар в поддержку британской армии в Испании (и не зная о резком ухудшении англо-американских отношений). Экипаж "Эдвина" был задержан в Алжире вместе с судном, и правительство Соединенных Штатов, озабоченное войной на Атлантическом побережье и в Канаде, решило отправить посланника в Магриб в надежде, что переговоры еще могут увенчаться успехом. Мордекай Ной был назначен консулом в Тунисе. Это была выдающаяся личность, стремившаяся показать своим соплеменникам-евреям, что им есть место в американском обществе, и говорившая о том, что нужно поощрять "еврейскую нацию" переправлять свои средства через Атлантику из Старого Света на общую пользу всех американцев. Американская администрация знала все о семье Бакри, и Ной мог стать ценным средством доступа к дею через своих единоверцев. Зимой 1814 года он проехал через Гибралтарский пролив, наладил связи с еврейской общиной Гибралтара и получил от одного из ее лидеров рекомендательное письмо к Бакри. Но ему удалось добиться освобождения лишь нескольких американских пленников.35

Президент Мэдисон не был сторонником войны, но Соединенные Штаты почувствовали вкус крови в войне против Триполи и рассматривали войну против Алжира как второй этап конфликта, который положит конец навязчивым просьбам барбарийских правителей. 17 февраля 1815 года Соединенные Штаты и Великобритания заключили мир; через неделю Мэдисон обратился к Конгрессу с просьбой объявить войну Алжиру, и американцы собрали самый большой флот, который когда-либо собирали (насчитывавший всего десять боевых кораблей). Во главе экспедиции был поставлен национальный герой Стивен Декатур.36 Он оправдал ожидания, захватив несколько алжирских кораблей задолго до того, как достиг Алжира. Таким образом, он оказался в прекрасном положении, чтобы диктовать условия дею, который был совсем недавно на этом посту (два предыдущих дея были убиты). Когда посланник дея попросил у Декатура время на обдумывание условий договора, который хотели навязать американцы, Декатур ответил: "Ни минуты!".37 За договором с Алжиром быстро последовали договоры с Тунисом и Триполи. Алжирский договор предусматривал возвращение американских пленников и регулировал функции американского консула, но его реальное значение в истории Средиземноморья заключается во второй статье: больше никогда не должно было быть никаких подарков или выплат дани. В этом заключалось великое достижение экспедиции Декатура. Прецедент был создан, и его важность хорошо понимали европейские державы; они относились к Соединенным Штатам с гораздо большим уважением, чем когда-либо прежде. Американцы поздравляли себя - Джон Куинси Адамс писал: "Наша военно-морская кампания в Средиземном море была, пожалуй, столь же великолепной, как и все, что происходило в нашей летописи за все время существования нации". Она была не очень долгой, но это делало победу с совершенно новым флотом еще более впечатляющей.38 Победы над барбарийцами стали определяющим моментом в становлении американской идентичности.

V

Новый порядок зарождался и на Востоке. К 1800 году османский султан обнаружил, что его египетские и греческие подданные становятся неуправляемыми. Военачальник Мухаммед Али воспользовался хаосом, возникшим в Египте после прихода и ухода Наполеона, чтобы свергнуть мамлюкских функционеров Османской империи и в 1805 году установить свою власть. Хотя он признавал сюзеренитет Османской империи и официально выполнял функции вице-короля, он был в значительной степени сам себе хозяином. Он был албанцем и говорил на албанском и турецком языках, а не на арабском, и он смотрел за пределы османского мира, стремясь использовать знания и технологии Западной Европы, особенно Франции - он был для Египта тем же, чем Петр Великий был для России. Ключом к успеху своих планов он считал улучшение экономики, передачу земель в государственную собственность и строительство военного флота. Эта политика почти до мельчайших деталей напоминает политику Птолемеев, проводившуюся 2000 лет назад. Он поощрял новые сельскохозяйственные проекты, в том числе ирригационные, поскольку понимал, что в Западной Европе существует большой спрос на хлопок хорошего качества, но он также стремился создать промышленную базу, чтобы Египет не превратился просто в экспортера сырья для более богатых стран.39 Он стремился привнести в Египет преимущества экономической экспансии, преобразовавшей Европу в начале девятнадцатого века. Например, он видел, до какой нищеты дошла Александрия: город уменьшился в размерах и сократил численность населения так, что теперь был не более чем деревней; его междугородняя торговля была не слишком значительной. Ее возрождение началось при Мухаммеде Али с прибытием иммигрантов со всего восточного Средиземноморья: турок, греков, евреев, сирийцев.40

Растущая напористость Мухаммеда Али проявилась в 1820-х годах в его попытках добиться признания своей власти над Критом и Сирией. Если он хотел превратить Египет в современную военно-морскую державу, вице-королю требовался доступ к хорошим запасам древесины, и, как и в прошлые тысячелетия, это означало, что он должен был получить контроль над хорошо засаженными лесом землями. Трудность, с которой он столкнулся в 1820-х годах, заключалась в том, что османы оказались еще менее успешными в управлении своими европейскими землями, чем африканскими. В 1821 году вспыхнули восстания в Морее, где география благоприятствовала повстанцам, которые вскоре установили контроль над сельской местностью, оставив туркам военно-морские базы в Нафплионе, Модоне и Короне. Тем не менее, турки не сохранили контроль над морями. Такие острова, как Гидра и Самос, стали новыми очагами сопротивления. Греческие купеческие общины, активизировавшиеся с XVII века, сколотили военный флот, состоящий в основном из торговых судов, вооруженных пушками. Один греческий флот насчитывал тридцать семь судов, другой - дюжину, и оба были под командованием командиров с Гидры. К концу апреля эти греческие морские псы захватили четыре турецких военных корабля, включая два броненосца, что дало грекам уверенность в том, что они смогут патрулировать Эгейское море и противостоять турецкому флоту на подступах к Дарданеллам; хотя греческий флот оказался не по зубам туркам, греки отступили без серьезных потерь. К 1822 году турецкое правительство стало раздражать греческие морские набеги, и оно мобилизовало гораздо более крупный турецкий флот, в основном привезенный из Барбарии. В апреле турки вмешались в дела Хиоса, где греческие экспедиционные силы пытались захватить цитадель. Греческие войска были прогнаны, а турки продолжили резню большей части населения, устроив кровавую бойню, которая по понятным причинам вошла в героическую историю греческого противостояния туркам и послужила мощной темой для картины Эжена Делакруа.41 Греки ответили добром на добро: через пять с половиной месяцев они уничтожили мусульман и евреев Триполи в Морее. На протяжении веков многие греки стали мусульманами, а многие турки - эллинизированными. Таким образом, резня и этнические чистки в ходе греко-турецких войн, продолжавшихся полтора века, были основаны на трагическом отрицании общего наследия греков и турок в восточном Средиземноморье.

Однако это не мешало наблюдателям в Великобритании, Франции и Германии праздновать успех греков, видя в них наследников классического мира, историю, философию и литературу которого они изучали в школе. Правительства могли бы быть более осторожными, оказывая поддержку повстанцам: британское правительство, руководствуясь прагматическими соображениями, сомневалось, желателен ли еще распад Османской империи, и это мнение разделял Мухаммед Али, хотя мало кто предполагал, что он продлится очень долго. Проблема заключалась в том, что распад Балкан изменил бы весь баланс сил в Европе - хрупкий механизм, известный как "Европейский концерт", созданный после окончательного поражения Наполеона при Ватерлоо. Одним из источников беспокойства была Австрия, которая защищала свои коммерческие интересы, держа в восточном Средиземноморье более многочисленный военный флот (двадцать два корабля), чем Великобритания. Австрийцы были скомпрометированы в глазах греков своей готовностью торговать с турками, хотя все, что они делали, это продолжали вековую торговлю между Далмацией и восточным Средиземноморьем через Дубровник и его соседей.42 Только в 1827 году европейские державы направили грекам существенную помощь. Тем временем Мухаммед Али увидел в греческом восстании шанс сорвать для себя несколько спелых слив и решил направить флот в Грецию в начале 1825 года. Он намеревался завоевать Крит, Кипр, Сирию и Морею для своей личной империи и полагал, что сможет удержать Грецию, если изгонит греков и заселит южную Грецию египетскими феллахами. Его целью было господство почти над всем восточным Средиземноморьем. Он не пожалел средств, отправив шестьдесят два корабля в воды к востоку от Крита в надежде выбить греческие военно-морские силы в южной части Эгейского моря.43

В октябре 1827 года, когда переговоры между враждующими сторонами уже шли полным ходом, флот из двенадцати британских, восьми русских и семи французских кораблей, стоявший у Наварино, почти случайно спутался с османским флотом, насчитывавшим около шестидесяти судов из Турции, Египта и Туниса, включая три больших линкора (у их противников было десять). Несмотря на перемирие, турки отказали союзному флоту во входе в бухту Наварино. Союзники решили, что необходимо продемонстрировать силу, и это вылилось в полномасштабное сражение в бухте, в котором турецкий флот был разбит наголову. Некоторые турецкие суда ушли в сторону Александрии, другие были уничтожены. Флот союзников, особенно британские, русские и французские флагманы, тоже пострадал, и 182 человека погибли. Союзники не знали, что делать со своей победой - османский султан в ответ объявил священную войну неверующим, а англичане и французы, зная о беспорядочных междоусобицах среди греков, направили свои корабли против независимо настроенных греческих капитанов, которые продолжали досаждать им.44 Но битва при Наварино стала важным шагом на пути к заключению договора, по которому в 1828 году была признана независимость южной Греции, находящейся под слабым османским сюзеренитетом. Теперь Мухаммед Али понимал, что лучшая надежда на будущее заключается в оживлении торговли с Англией и Францией через Александрию, поэтому в течение следующих нескольких лет он улучшил верфи и использовал возможности канала Махмудия, соединившего Александрию с дельтой Нила. Он был построен десятью годами ранее.45 Теперь настало время воспользоваться его преимуществами.

VI

Французское вторжение в Алжир также стало результатом непредсказуемых событий, в основе которых лежала не деятельность барбарийских корсаров, как можно было бы предположить, а финансовый дом Бакри. Французы никогда не проявляли особого интереса к накопившимся задолженностям по оплате алжирского зерна, которое кормило французскую армию с начала Революционной войны. К 1827 году Бакри испытывали нехватку денег и настаивали на том, чтобы алжирское правительство покрывало их долги до тех пор, пока французы не выплатят причитающееся. Дей был убежден, что Бакри и французы вступили в сговор, пытаясь выжать из него деньги.46 Недавняя история, конечно, показала, что деи с гораздо большим энтузиазмом выжимали деньги из других людей. Кроме того, деи с подозрением относились к французам, поскольку те начали укреплять две их торговые станции в Алжире. Поэтому 29 апреля 1827 года между деем и консулом разгорелся спор, в ходе которого дей был настолько раздражен, что ударил французского консула по лицу мухобойкой. Французы потребовали салюта в честь французского флага, но деи не захотели даже думать об этом символическом акте и пустили свои каперы против французского флота. К лету 1829 года французы блокировали порт Алжира. Тем не менее, они не считали завоевание Алжира очевидным решением своих проблем и сначала думали, что, возможно, лучше позволить Мухаммеду Али возглавить страну, учитывая его профранцузские взгляды.

Марсельские купцы приводили несколько коммерческих аргументов в пользу завоевания Алжира: во время блокады торговля с Алжиром страдала, а греческое восстание против турок мешало французскому бизнесу в Леванте. Марсельские бизнесмены хотели иметь надежного и безопасного торгового партнера, находящегося под французским контролем. Было очевидно, что целью должен стать Алжир, расположенный к югу от Марселя. И это оказалось очень легким завоеванием. В июле 1830 года деи отправился в изгнание в Неаполь, хотя ему пришлось оставить большую часть своих денег. Младшие города алжирского регентства, Оран и Константина, были переданы дружественным тунисским принцам - после почти 300 лет оккупации испанцы решили, что удерживать Оран слишком дорого, и продали его мусульманам в 1792 году.47 Тем не менее, у французов далеко не все было ясно с тем, что они хотят делать с Алжиром. Они атаковали западный и восточный Алжир: у правителя, установленного в Константине, были свои представления о том, как его город может развиваться в качестве центра торговли с европейцами, а в Аннабе, к востоку от Алжира, были проблемы. В 1830-х годах они оказались втянуты в Алжир глубже, чем предполагали. Оттоманы не желали утешать правителей Северной Африки, которые обращались к ним за поддержкой, отчасти из-за нехватки ресурсов и силы воли. И все же, несмотря на эндемический конфликт в нескольких провинциях, Алжир привлекал колонизаторов из Франции и Испании: в 1847 году здесь насчитывалось около 110 000 поселенцев, и они не просто прятались в городах, поскольку многие надеялись приобрести поместья, вырезанные из государственных земель старого режима48.48 В последующие десятилетия в городах велось масштабное строительство, и Алжир превратился в новый Марсель с широкими улицами и солидными, величественными зданиями. Завоевание Алжира стало первым этапом в серии колониальных захватов, которые разделили многие ключевые стратегические позиции в Средиземноморье между Францией, Великобританией, Испанией и (хотя в 1830 году она еще не родилась) Италией.

История Четвертого Средиземноморья началась в эпоху, когда венецианские, генуэзские и каталонские галеры прокладывали себе путь через море, чтобы достичь города Александра. Она закончилась, когда Египет стал воротами на Восток, о которых прошлые правители могли только мечтать. К тому времени, когда последние землечерпательные машины завершили свою работу и Суэцкий канал был открыт не только для парусных, но и для паровых судов, в истории Средиземноморья наступила новая эра: появилось Пятое Средиземноморье.

ЧАСТЬ 5.

Пятое Средиземноморье, 1830-2010 гг.

Когда бы ни встретились близнецы, 1830-1900 гг.

I

Английский поэт империи Редьярд Киплинг написал многократно цитируемые строки: "Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и никогда не встретятся близнецы". Даже если к началу XX века европейские наблюдатели были подавлены тем, что они считали фундаментальными различиями между отношениями и стилями жизни на Востоке и Западе, это не относилось к XIX веку. Тогда идеалом стало соединение Востока и Запада: не только физическое, через Суэцкий канал, но и культурное, поскольку западноевропейцы наслаждались культурой Ближнего Востока, а правители ближневосточных земель - османские султаны и их высокоавтономные наместники в Египте - смотрели на Францию и Великобританию в поисках моделей, которым они могли бы следовать в возрождении чахнущей экономики своих владений. Таким образом, это были взаимные отношения: несмотря на утверждения тех, кто рассматривает "ориентализм" как культурное выражение западного империализма, хозяева восточного Средиземноморья активно искали культурных контактов с Западом и видели себя членами сообщества монархов, охватывающего Европу и Средиземноморье.1 Исмаил-паша, вице-король Египта с 1863 по 1879 год, всегда одевался по-европейски, хотя иногда поверх рясы и эполет надевал феску; он говорил по-турецки, а не по-арабски. Османские султаны, а особенно их придворные (например, Исмаил, часто албанец), также часто одевались в западную одежду. Разумеется, они избирательно относились к западным идеям. Египетские наместники с удовольствием отправляли умных подданных учиться в Политехническую школу в Париже, наполеоновский фонд; в то же время они препятствовали чрезмерному смешению во французских салонах: они хотели импортировать радикальные идеи, но о технологиях, а не о правительстве. К началу XIX века почти полностью исчезло представление об Оттоманской империи как о резиденции воинов-завоевателей. Потеряв военное и военно-морское превосходство на Востоке, османы стали вызывать не страх, а восхищение. Традиционный уклад жизни привлек внимание западных художников, таких как Делакруа, но другие западные художники, в частности Фердинанд де Лессепс, строитель Суэцкого канала, стремились к модернизации. Сами египетские правители стремились приобщить Египет к Европе. Они не видели противоречия между его расположением в африканском уголке Леванта и европейским призванием: Европа была (и остается) идеей и идеалом, а не местом.2

Кампании Наполеона на Востоке уже вызвали у французов огромный интерес к Египту: как древний Египет был резиденцией великолепной и богатой империи, так и современная Франция теперь была готова играть ту же роль в Европе, Средиземноморье и во всем мире. В основе всего этого лежала концепция "цивилизации", которая до сих пор влияет на представление французов о своем месте в мире. Увлечение Древним Египтом началось с тщательного запечатления древних памятников рисовальщиками наполеоновской армии; это было далеко не роскошное удовольствие, а задача, которая выражала главные цели французского предприятия в восточном Средиземноморье, в котором Франция представлялась наследницей империй фараонов и Птолемеев. Египетские мотивы не утратили своего очарования и после первого Наполеона: во времена правления его племянника, Наполеона III, с 1848 по 1870 год, "стиль Второй империи" канонизировал египетские декоративные формы в элегантных предметах обстановки и архитектурных деталях. Трудность установления контакта с ментальным миром древних египтян заключалась в том, что их письменность была нечитаемой. Но и эта проблема в конце концов была решена, когда французские войска обнаружили в Розетте надпись на иероглифах, иератическом письме и греческом языке, которую Наполеон присвоил себе (хотя сейчас она хранится в Британском музее). Расшифровка египетской письменности молодым французским гением Шампольоном в 1822 году открыла новые окна в Древний Египет и была столь же важна, как и приобретение Алжира несколькими годами позже, чтобы убедить Францию в том, что у нее есть миссия на землях османского подданства в Средиземноморье.

Были энтузиасты, одержимые привлекательностью Востока. Около 1830 года Бартелеми-Проспер Энфантен стал самозваным пророком новой секты, посвятившей себя созданию связи между Средиземным и Красным морями. Это был не просто вопрос торговли и техники. Энфантен видел в физической встрече Востока и Запада создание нового мирового порядка, в котором мужской принцип, воплощенный в рационально мыслящем Западе, вступит в союз с женским принципом, воплощенным в таинственных жизненных силах Востока: "сделать Средиземное море брачным ложем для брака между Востоком и Западом и завершить этот брак прорытием канала через Суэцкий перешеек". В результате такого общения возникнет мир, в котором полубожественный Энфантен будет провозглашен наследником святого Павла, не говоря уже о Моисее, Иисусе и Мухаммеде. Это была лишь одна особенность его мышления, которая привлекала внимание. Его настойчивое требование оказывать должное почтение женщинам озадачило многих в Константинополе и Каире; его причудливый небесно-голубой костюм с расклешенными брюками мог бы легко сделать его фигурой, вызывающей веселье в Париже. Тем не менее ему удалось попасть во французские салоны, и он обследовал местность между Средиземным морем и Суэцем, прежде чем его принял Мухаммед Али, который вежливо выслушал его планы строительства канала, соединяющего Восток и Запад.3 Вице-король Египта, как никто другой, был полон энтузиазма по поводу необходимости улучшения экономики своей страны, но он рассматривал канал через пустыню как расход своих ресурсов, а не как преимущество: он подозревал, что канал уведет торговлю в сторону от центральных районов Египта, не принеся никакой выгоды Александрии и Каиру (теперь соединенных Нилом и каналом Махмудия), но принеся большую прибыль западноевропейским бизнесменам, пытавшимся торговать между Францией или Англией и Индией.

Эксцентричность Энфантена казалась более терпимой на родине во Франции, потому что он красочно выражал предположение, которое стало определять французские представления об обществе и экономике. Под влиянием трудов Сен-Симона Энфантен и его современники настаивали на необходимости постепенного улучшения как материальных, так и моральных условий жизни. Новые технологии, включая железные дороги и пароходы, начали преобразовывать европейскую экономику, хотя темная сторона индустриализации вскоре стала заметна в Англии. В парижских салонах, однако, царила теория, которую продолжала подпитывать этика революционной Франции. Прогресс стал идеалом. Важно, что в Египте Мухаммеда Али он стал идеалом не меньше, чем во Франции Луи-Филиппа. Превращение идеала в реальность, в случае с Суэцким каналом, было делом рук Фердинанда де Лессепса. Он сочетал богатый дипломатический опыт с мастерством, необходимым для того, чтобы создать компанию по строительству канала, продать многие (но не достаточно) ее акции и, самое главное, упорно продолжать реализацию своего проекта, пока не сломит сопротивление тех, кто возражал против его планов. Его неустанные путешествия на пароходе туда и обратно между Францией и Левантом, а также в Испанию, Англию и другие страны, даже в Одессу, обеспечивали ему постоянную связь с развитием событий в сложной сети политиков, инвесторов и инженеров-специалистов, от которых зависел проект канала. У него было огромное преимущество - родственные связи с Луи-Наполеоном, президентом Республики в 1848 году и императором с 1852 по 1870 год: его двоюродная сестра была матерью императрицы.

Многие утверждали, что канал был их идеей, хотя в каменистой пустыне западного Синая до сих пор сохранились следы древних каналов, построенных для соединения Средиземного и Красного морей. В III веке до н. э. Птолемей II Филадельф расширил то, что осталось от канала, построенного персами примерно в 500 году до н. э. Связи между Нилом и Красным морем оставались открытыми, с перерывами, вплоть до начала арабского периода. Однако их цели были весьма ограниченными: 'Амр ибн ал-'Ас, арабский завоеватель Египта, использовал систему каналов для доставки египетской пшеницы в Мекку4.4 Идея о том, что канал может связать торговые пути Средиземноморья с путями Индийского океана, не рассматривалась всерьез до XIX века, и на то были веские причины: Египет во всех смыслах был водным путем Нила, и параллельный водный путь через пустыню лишил бы его правителей налоговых поступлений, от которых так сильно зависели Птолемеи, Фатимиды и Мамлюки.

Были и другие идеи о том, как создать торговый маршрут, соединяющий два моря. В 1820-х годах молодой английский предприниматель Томас Вагхорн обратил внимание на длительные задержки при отправке почты из Индии в Англию и увидел потенциал маршрута из Бомбея в Суэц, который также мог бы перевозить пассажиров, готовых перенести жару и дискомфорт путешествия на карете через пустыню от Красного моря до Нила. Облегчение от достижения Нила сменилось ужасом от нашествия крыс, тараканов, мух и блох, которыми кишели пароходы и парусные суда, перевозившие пассажиров вверх по реке. После этого было довольно легко добраться до Англии, поскольку ежемесячное пароходное сообщение связывало Александрию с Мальтой и Фалмутом в Корнуолле - об этих пароходных сообщениях мы поговорим позже.5 Когда де Лессепс встретился с Вагхорном, он был впечатлен и написал, что "он послужил примером" - не только предприимчивости и смелости, но и необходимости создания эффективной связи между Красным и Средиземным морями.6 Британская позиция по-прежнему заключалась в том, что маршрут через Нил был предпочтительнее. Лорд Пальмерстон, будучи премьер-министром, решительно выступал против планов де Лессепса. Существовали технические проблемы, которые не смогли адекватно разрешить многочисленные землеустроительные работы. Был ли уровень Красного моря таким же, как уровень Средиземного? Цель заключалась в строительстве канала, а не каскада. Разнообразие почв - песчаная пустыня, каменистая пустыня, болото - еще больше осложняло работу. Но причины противодействия Пальмерстона были не только техническими. В случае успеха проекта французы получили бы проход в Индию, их престиж в Египте неизмеримо вырос бы, а британские интересы в Средиземноморье и Индийском океане пострадали бы.

Османский султан также был далеко не убежден в том, что ему нужен канал к Красному морю. Отчасти это был политический вопрос. Де Лессепс призвал вице-королей принять собственное решение по поводу канала и игнорировать тех, кто утверждал, что для его строительства необходимо разрешение самого османского султана. Первым вице-королем, которого соблазнил проект де Лессепса, стал Саид, тучный сын Мухаммеда Али, который был в отчаянии от неумеренной любви своего ребенка к макаронам. На самом деле Саид был хитрым политиком, готовым заказать геодезические изыскания, вложить значительные средства в акции де Лессепса и даже оплатить газету компании Суэцкого канала. Саид, правда, колебался, но чем больше он вовлекался в схему, тем очевиднее становилось, что потери, которые он понесет в случае краха, будут непереносимы. Конечно, проблема заключалась в деньгах, особенно после того, как де Лессепс не смог договориться с Якобом де Ротшильдом в 1856 году.7 Де Лессепс обратился к другому источнику финансирования, объявив о всемирном предложении акций, в котором с энтузиазмом приняли участие только египетский вице-король и французы. Де Лессепс был человеком убедительным, как обнаружил Саид, когда непроданные акции пришлось выгрузить вице-королю. Саид был вознагражден: новый порт на северном конце канала был назван Порт-Саидом; даже если вначале это был лишь грубый лагерь, он быстро рос по мере продвижения канала, и к открытию он приобрел впечатляющий мол из больших бетонных блоков, сброшенных в море. К моменту смерти Саида, в январе 1863 года, в реализации проекта был достигнут значительный прогресс, хотя все еще не было уверенности в том, что намеченная дата 1869 года будет достигнута: необходимо было переместить огромное количество грунта, а также пробить проходы на возвышенностях вдоль намеченного маршрута канала. Пока что решение заключалось в использовании принудительного труда, нанятого Саидом, - труда корвеев, который практиковался в Египте со времен сынов Израиля. Корвеи вызывали беспокойство в Европе, потому что казались чем-то вроде рабства, и потому что были неэффективны: люди постоянно перемещались от Нила к каналу и обратно.

Все изменилось с приходом к власти нового вице-короля, способного и работоспособного племянника Саида Исмаила. Он и раньше не был благосклонен к каналу, поскольку был крупным землевладельцем и не любил систему корве, которая отрывала феллахов от полей, причем часто в те месяцы, когда они были нужнее всего. Он окончил военную академию Сен-Сир и был знаком с западными идеями. Он не собирался демократизировать свою монархию, но (подобно царю Александру II) считал трудовую систему анахронизмом в модернизирующемся обществе. Именно он сказал: "Египет должен стать частью Европы".8 Отмена корвеев поставила де Лессепса перед проблемой, где найти рабочую силу, а обращение к востоку, вплоть до Китая, не дало желаемых результатов. Ответом, вполне подходящим для модернизаторов, стала механизация, и в конце 1863 года Борель, Лаваллей и компания приступили к разработке большого количества машин, подходящих для различных почв вдоль трассы канала. Около трех четвертей грунта, снятого для создания канала, было выкопано этими машинами, в основном в последние два года строительства канала, с 1867 по 1869 год, но ничто не было предсказуемо: в самый последний день была обнаружена огромная скала, выступающая в канал и угрожающая любому судну с разумной осадкой, и ее пришлось взорвать.9 Использование машин удвоило стоимость предприятия, но без механизации проект никогда не был бы завершен в срок, а быстрая сдача была жизненно важна для того, чтобы канал получил одобрение вице-короля, султана и французского императора.

Исмаил был убежден, что сможет использовать свои огромные доходы от хлопка, чтобы оплатить свой вклад в строительство канала. В 1860-х годах Египет имел все шансы извлечь выгоду из мирового спроса на хлопок, который переживал бум, поскольку традиционный поставщик через Атлантику, Соединенные Штаты, был погружен в гражданскую войну. В долгосрочной перспективе перспективы были не столь хороши, как предполагал Исмаил, но, как и многие политики, он полагал, что после бума не будет спада; в 1866 году ему уже не хватало средств, и де Лессепс, даже не посоветовавшись с ним, организовал заем в Париже под высокий процент. К моменту завершения строительства канала Исмаил-паша заплатил за него 240 000 000 франков - почти 10 000 000 фунтов стерлингов по тогдашнему курсу.10 В политическом плане Исмаилу пришлось придерживаться осторожного курса. Он убедил Возвышенную Порту предоставить ему новый титул и автоматическое право наследования через старших сыновей, расценив это, с некоторой долей справедливости, как признание того, что теперь он во всех смыслах является независимым государем. Турки с неохотой вспомнили старый персидский титул "хедив", точное значение которого никто не знал, но который, похоже, означал утверждение царской власти. С другой стороны, у Исмаила были веские причины для беспокойства в связи с развитием власти компании Суэцкого канала, которая, по крайней мере, по отношению к европейским поселенцам в зоне канала, действовала как автономное правительство. Размывание египетского контроля над каналом уже шло полным ходом.

Торжественные церемонии по случаю открытия канала в ноябре 1869 года ярко выразили желание хедива быть принятым среди правителей Европы. Среди гостей были императрица Франции Евгения на пароходе L'Aigle, император Австрии Франц-Иосиф, принцы из Пруссии и Нидерландов. В честь этого события были проведены религиозные церемонии по мусульманским и христианским обрядам. Отец-исповедник императрицы провозгласил, что "сегодня два мира стали одним"; "сегодня великий праздник для всего человечества". Это послание о братстве человечества, которое, несомненно, одобрил бы Энфантен, было именно тем, что хотел продвигать Исмаил. Исповедник также произнес хвалебную речь о де Лессепсе, сравнив его с Христофором Колумбом, при этом де Лессепс был уверен, что подобной совместной церемонии мусульман и христиан еще никогда не проводилось.11 17 ноября большая процессия из более чем тридцати кораблей отправилась из Порт-Саида по каналу, и путешествие вельмож прерывалось пышными остановками для угощений и развлечений по пути следования. 20 ноября гребная лодка императрицы достигла Красного моря и была встречена салютом из 21 пушки. Де Лессепс "превратил Африку в остров", как писала газета The Times.12

Теперь все зависело от объема перевозок по каналу, от которых хедив оптимистично надеялся получить большую выгоду; ему полагалась 15-процентная доля в прибылях от канала. Неудивительно, что грузоотправителям и торговцам потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть к существованию нового экспресс-маршрута на Восток. В 1870 году по каналу было отправлено более 400 000 тонн товаров на 500 судах. В 1871 году этот показатель вырос до 750 000 тонн. Но хедиву внушали, что он будет получать доход от 5 000 000 тонн в год, и потребовалось время, чтобы достичь этой цифры. Пока строился канал, Порт-Саид привлекал множество французских пароходов (шестьдесят четыре) и множество египетских, а также большое количество турецких парусников. Австрийские парусники привозили уголь из Уэльса и южной Франции, древесину с Корсики и Истрии и вино из Прованса, чтобы утешить европейских поселенцев на бесплодных краях Синая.13 Контраст между этими необработанными цифрами и данными за годы после открытия канала дает реальное представление об изменениях, произошедших после открытия прохода. В долгосрочной перспективе наблюдался огромный рост: 486 судов прошли через канал в 1870 году, 765 - в 1871-м, а в течение остальной части десятилетия эта цифра колебалась в районе 1400, превысив 2000 в 1880 году и достигнув максимума в 3600 в 1885 году, после чего число судов немного снизилось. Несмотря на прохладное отношение британского правительства к проекту, британские бизнесмены быстро воспользовались им, и к 1870 году две трети перевозок принадлежали британским инвесторам. В течение двадцати лет после 1870 года британское господство становилось все сильнее и сильнее, так что к 1889 году на долю Соединенного Королевства приходилось более 5 000 000 тонн товаров из почти 6 800 000 тонн; Франции оставалась ничтожная доля (362 000 тонн) и меньшая доля для перевозок из Германии, Италии и Австрии (в основном Триест). Торговый совет в Лондоне утверждал: "торговля между Европой и Востоком все больше и больше проходит через канал, и британский флаг покрывает все большую долю этой торговли".14

Это было светлое будущее, но в 1870 году акционеры могли только надеяться, и их неуверенность росла по мере того, как компания канала оказывалась неспособной приносить дивиденды, или, как провозглашалось во французском памфлете: "Агония Суэцкого канала - нулевые результаты - далее следует разорение!15 Де Лессепс решил сосредоточить свое внимание на другом проекте канала, через Панаму (что было выше его технических и финансовых возможностей), а французский император, потерпевший поражение в войне с Пруссией, был вынужден отправиться в изгнание, а Париж был взят под контроль коммунарами. Как только порядок в Париже был восстановлен, Третья республика заявила о своей твердой поддержке канала, но не смогла помочь незадачливым инвесторам. Исмаил был в значительной степени покинут, и в 1872 году, не имея средств, он был вынужден взять кредит в размере 800 000 000 франков (32 000 000 фунтов стерлингов); к 1875 году его долги приблизились к 100 000 000 фунтов стерлингов, и простое их обслуживание (около 5 000 000 фунтов стерлингов в год) истощало его ресурсы быстрее, чем он мог их накопить - в 1863 году правительство Египта получило меньше этой суммы в виде налоговых поступлений. Его привлекательность для кредиторов заключалась в обеспечении: он владел большим количеством акций Суэцкого канала, включая те, которые де Лессепс бросил на Египет, когда иностранные инвесторы не захотели их покупать. Он вел Египет к большей политической независимости, но финансовые издержки были столь велики, что он рисковал поставить под угрозу эту независимость. В 1875 году единственным выходом казалась продажа египетских акций. Французские покупатели были готовы наброситься на них. Тогда Бенджамин Дизраэли получил информацию о происходящем и увидел, что за 4 000 000 фунтов стерлингов у него есть возможность получить частичный контроль над средиземноморским путем в Индию. Он сообщил королеве Виктории, что покупка акций, "дело миллионов", "даст владельцу огромное, если не сказать преобладающее, влияние на управление каналом. Для авторитета и власти Вашего Величества в этот критический момент крайне важно, чтобы канал принадлежал Англии". К концу 1875 года британское правительство оказалось владельцем 44 процентов всех акций канала, что сделало его крупнейшим акционером. Дизраэли сообщил королеве: "Все решено: вы получили его, мадам".16

Эта покупка имела огромные последствия для Египта и всего Средиземноморья. Была создана англо-французская комиссия двойного контроля для управления египетской государственной казной и обеспечения надлежащей дисциплины в бюджете хедива, что значительно усилило влияние Великобритании в египетских делах. Однако комиссия разрешила продать право хедива на 15 % доходов от канала французскому банку за кругленькую сумму, что вряд ли укрепило его позиции. Османский султан с полным основанием считал это первым шагом к англо-французскому захвату Египта, а зависимость Исмаила от иностранных займов поставила бы под угрозу ежегодную дань, которую хедив платил Константинополю. Исмаил мечтал найти новые активы в Судане, но отправка армий на юг стоила больше денег, чем он мог себе позволить. Он становился все более изолированным: в 1879 году султан сместил его с поста, хотя в эти более добрые времена он понес не худшее наказание, чем изгнание в Неаполитанский залив. Однако, сместив Исмаила, султан на самом деле подчинился давлению Комиссии двойного контроля, а преемник Исмаила, сын Тауфика, дружелюбно настроенный к европейским державам, только еще глубже затянул Египет в британскую паутину. К 1882 году Тауфик оказался под огромным давлением внутри страны: в результате армейского переворота было создано правительство во главе с арабами, враждебное старой турецко-албанской элите. В конце лета 1882 года британские войска с помощью армии, присланной из Англии, подвергли бомбардировке Александрию, где, к отвращению европейцев, произошла резня иностранцев; британцы обезопасили Суэцкий канал и продвигались к Каиру с публичной целью восстановить Тауфика на троне.17 Теперь Египет во всех смыслах стал британским протекторатом, даже если хедиву (и его преемникам, королям Египта) была предоставлена значительная автономия. Свергнув Исмаила, султан положил начало череде событий, которые привели к окончательной потере Египта Османской империей, но в действительности череда событий началась, когда рабочие де Лессепса уложили первый дерн для Суэцкого канала.

II

Другой трансформацией, произошедшей в Средиземноморье в середине XIX века, стало появление пароходов, а затем и кораблей-железных лодок. Первые попытки построить пароходы были предприняты еще в 1780-х годах в США и Франции. Основными новыми характеристиками парового судоходства были скорость, надежность и регулярность. Скорость не стоит преувеличивать: восемь узлов считались быстрыми. Тем не менее, пароходный маршрут из Триеста в Константинополь, введенный в 1837 году, занимал две недели против месяца или даже сорока дней на парусном судне, а к концу века более крупные железные пароходы с винтовым приводом достигали турецкой столицы менее чем за неделю. Пароходам не нужно было идти галсами при встречных ветрах, и они могли выходить в Средиземное море в любое время года. Судоходство было менее ограничено традиционными маршрутами, которые следовали за преобладающими ветрами и течениями; другими словами, маршруты из пункта в пункт стали более прямыми, и стало возможным с достаточной степенью точности предсказать, когда корабль прибудет на место. С другой стороны, пароходы были очень дорогими, и - в то время как парусные суда не имели внизу механизмов - трюм парохода был полон топлива (в виде угля), не говоря уже о двигателях и котлах, которые занимали главное место на миделе корабля, а также о помещениях для команды и пассажиров; они также несли парус, чтобы дополнить или заменить паровую энергию, когда это было необходимо. В одном из отчетов объясняется, что "пароходы не могут быть и никогда не будут грузовыми судами"; поскольку они предоставляли экспресс-услуги, они не задерживались в портах, загружая и разгружая грузы, как это могло бы делать парусное судно.18

Стало очевидно, что пароходы будут наиболее полезны для перевозки почты, в том числе банковских переводов; иными словами, пароходы могли играть важную вспомогательную роль в торговле, ускоряя скорость платежей и распространение коммерческой информации, а также предоставляя места для пассажиров, которым паровые пакетботы казались более удобными. Французское правительство планировало пароходные маршруты еще в 1831 году, когда пароходы открыли маршрут из Марселя в южную Италию.19 Расписание можно было составить: в 1837 году австрийское правительство заключило контракт с компанией Austrian Lloyd Company, базирующейся в Триесте, на два рейса в месяц из Триеста в Константинополь и Александрию, с посещением Корфу, Патры, Афин, Крита и Смирны и перевозкой монет, почты и пассажиров.20 Четырьмя годами ранее группа страховых страховщиков в Триесте создала организацию, известную как Lloyd Austriaco, взяв название от лондонской кофейни, где в XVIII веке возникла подобная кооперативная организация страховщиков. В 1835 году Austrian Lloyd создал пароходную компанию, понимая, что их работа как страховщиков значительно выиграет от доступа к новейшей информации; 60 процентов акций Austrian Lloyd были приобретены Ротшильдами в Вене, а лондонский филиал банка Ротшильдов помог поставить корабли и двигатели из Англии.21 В 1838 году флот Austrian Lloyd состоял из десяти пароходов, самый большой из которых, Mahmudié, был назван в честь канала, соединяющего Александрию с Нилом, и весил 410 тонн; его двигатели выдавали 120 лошадиных сил. Британский консул в Триесте охарактеризовал флот как "хорошо построенный, хорошо оснащенный и хорошо укомплектованный".22

За пределами Средиземноморья компания Peninsular Steam Navigation Company наладила сообщение из Англии через Гибралтарский пролив; она уже начала специализироваться на пакетном сообщении между Англией и Иберией (это была "полуостровная" часть названия фирмы, которая стала Peninsular and Oriental, или P & O), и взяла в качестве своих цветов красный и золотой флаг Испании и синий и белый флаг Португалии, существовавший в то время. Соперничество P & O с австрийской Lloyd вызывало определенное раздражение: в 1845 году британская компания проложила маршрут через Средиземное и Черное моря до Трапезунда - оказавшись в Черном море, британцы угрожали вступить в дальнейшее столкновение с коммерческими интересами австрийских пароходов, которые курсировали вверх и вниз по Дунаю и вдоль побережья Черного моря.23 Паровое судоходство превратилось в историю успеха: Европейские державы соперничали между собой за господство на торговых путях, и все же соперничество оставалось на редкость мирным: в середине XIX века в Средиземноморье происходили отдельные морские конфликты, но угроза пиратства значительно снизилась после побед американцев и французов на Барбаре, а после войны за независимость Греции столкновения между вооруженными флотами были редки.

Исключением является конфликт, завершившийся победой австрийского флота над недавно созданным итальянским флотом при Лиссе, ныне известной как Вис, в июле 1866 года. После приобретения Венеции Австрией после Наполеоновских войн венецианский флот перешел под австрийское командование, и в течение некоторого времени австрийцы также контролировали флоты в тосканских землях, недолго находившихся под властью Габсбургов. До 1848 года итальянский язык был языком командования на флоте Габсбургов, и большинство моряков были итальянцами, хотя к 1866 году немцы составляли 60 процентов личного состава.24 Флот Габсбургов хорошо управлялся; брат императора Фердинанд Максимилиан, которого впоследствии постигла трагическая судьба в Мексике в качестве императора Максимилиана, занимал пост главнокомандующего с 1854 по 1864 год и оценил преимущества не только паровой энергии, но и железной обшивки корпусов своих кораблей. Флот состоял из парусных кораблей и нескольких весельных пароходов; он заказал шхуны с винтовым приводом, а затем и броненосные фрегаты, которые были особенно дороги - в 1861 году австрийские литейные заводы не справлялись с задачей производства железных листов с достаточной скоростью и в достаточном количестве, и листы приходилось заказывать в долине Луары и вывозить из Марселя в строгой секретности. Двигатели, однако, строились на новом заводе в Триесте, в котором император имел финансовую долю. Он разрешил брату тратить все, что тот считал нужным.25

Власть над землями в Северной Италии привела императора Габсбургов к конфликту с силами, стремившимися объединить полуостров под властью Савойского дома. Союз между Пруссией и Итальянским королевством угрожал австрийскому контролю над Венецией и северо-восточной Италией. Когда австрийский и итальянский флоты встретились у хорватского побережья в Лиссе, австрийский флот оказался в меньшинстве - итальянцы располагали двенадцатью железными пароходами, в то время как австрийцы мобилизовали только семь. Количество небронированных пароходов у итальянской стороны также было несколько больше. С другой стороны, итальянцы явно мало задумывались о том, в какой форме им придется действовать. Схватка между броненосцами была в новинку, и австрийцы решили, что правильной тактикой (возвращаясь к классической античности) будет таран противника. Хотя это не принесло пользы их кораблям, австрийцам все же удалось потопить два итальянских броненосца. Австрийский командующий признал: "Все это было хаосом... Просто чудо, что мы не потеряли ни одного корабля". Вопреки всему австрийцы победили.26 Победа не обеспечила им Венецию, которую они уступили итальянскому королевству, но она помешала Италии получить контроль над далматинским побережьем (откуда происходило множество "австрийских" моряков).27 В любом случае, потеря Венеции после Лиссы только усилила значение Триеста как ворот империи Габсбургов в Средиземноморье.

Триест процветал под властью Габсбургов. За тридцать лет до открытия Суэцкого канала американский дипломат в Вене в восторженных выражениях докладывал государственному секретарю в Вашингтоне:

Сам Триест - красивый и по большей части новый город, и, как обычно бывает в новых городах, здесь царит оживление и бизнес. Его гавань превосходна и имеет достаточную глубину для почти любого судна. В ней проживает 50 000 человек, которые в основном заняты в торговле, которая, как говорят, является прибыльной и быстро развивается. Его импорт составляет 50 миллионов флоринов [более 100 000 000 долларов], а экспорт - 40 миллионов.28

Триест столкнулся со многими проблемами: качество товаров, поступавших из внутренних областей Габсбургов вокруг Вены и Праги, было не слишком высоким, что затрудняло Триесту продажу австрийских товаров в Средиземноморье, а доступ к центральным районам Австрии преграждали Альпы. С другой стороны, Триест был свободным портом и мог пользоваться щедрыми освобождениями от стандартных торговых налогов. Уже в 1717 году город получил привилегии от императора Австрии Карла VI, а за этим стояла еще более давняя традиция торговли в пределах Адриатики - в 1518 году Карл V предоставил триестским купцам особые права в Южной Италии. В эти века Триест был еще очень мал и сильно уступал Венеции, из-под политической опеки которой он вырвался в XIV веке. Потребовалось гораздо больше времени, чтобы избавиться от экономического господства Венеции: в конце XVIII века венецианские купцы переправляли товары через Триест, пользуясь его статусом свободного порта. Дополнительные привилегии, а также кодексы морского права были получены в конце XVIII века при императрице Марии Терезии, и Триест смог еще больше использовать свое положение, когда Венеция потеряла свою независимость в 1797 году: в 1805 году в Триесте было зарегистрировано 537 судов, подавляющее большинство которых принадлежало венецианцам.29

Была у Триеста и другая отличительная сторона. Зная об успехе Ливорно, Карл VI создал анклав, в котором могли селиться и процветать предприниматели всех вероисповеданий. После того как в 1780-х годах Иосиф II провозгласил свои эдикты о веротерпимости, евреям и другим этническим группам была гарантирована безопасность.30 Триестское гетто, прижавшееся к склону холма под замком, было упразднено в 1785 году. Один еврейский писатель, Элиа Морпурго, который также был производителем шелка, восхвалял Марию Терезу как "женщину доблести", описанную в Книге притч, поскольку она обеспечила процветание торговли в интересах своих подданных: "открытые порты, дороги стали короткими, удобными и легкими, флаг на море уважаем и надежен". Среди других религиозных групп в Триесте были армяне, греческие православные, лютеране, кальвинисты, сербские православные. Каждая группа была организована как nazione, которая должна была думать о благополучии города, прежде чем принимать новых поселенцев, которые должны были быть экономически полезными, а не бродягами. За религиозными ярлыками скрывалось множество этнических групп, в первую очередь словенцы и хорваты, проживавшие поблизости, а также немецкие, голландские, английские, албанские и турецкие мигранты и приезжие - гуаццабулья, или беспорядочная смесь народов и языков, хотя в общественной жизни преобладали итальянский и немецкий языки.31

Город Итало-Свево особенно известен своей еврейской общиной, которая к 1830-м годам была хорошо интегрирована в местное общество, сохранив при этом собственные школы и институты. Раввины стали проявлять повышенную заботу о соблюдении религиозных норм, будь то нарушение субботы или небрежное отношение к еврейским диетическим законам.32 Еврейское население значительно выросло: с чуть более 100 человек в 1735 году, когда в городе проживало менее 4 000 человек, до 2 400 в 1818 году, когда в Триесте насчитывалось более 33 000 жителей. Более свободные от ограничений, чем в других местах габсбургских владений, евреи Триеста играли значительную роль в экономическом развитии города. К ним обращались как теоретики, так и практики - Г. В. Болаффио написал книгу об обмене валюты, Самуэль Виталь - о страховании, а в более поздние десятилетия евреи Триестино сыграли заметную роль в развитии изучения бухгалтерского учета, экономики и торгового права. Евреи также принимали активное участие в работе Борсы, или Фондовой биржи, и участвовали в создании австрийского Ллойда: среди основателей были евреи Родригес да Коста и Коэн, грек Апостопуло, славянин Вучетич, рейнландец Брюк и лигуриец Сарторио, причем двое последних настолько понравились монархии, что их облагодетельствовали.33 Такое смешение народов давало и культурный стимул. К концу века Триест славился своими литературными кафе, начиная с Caffé degli Specchi, "зеркала", основанного в 1837 году, а в интеллектуальной и политической жизни конца XIX века доминировал вопрос о принадлежности Триеста к Италии или Австрии, не считая присутствия в городе все более самосознательного словенского населения.34

Если смотреть на Триест из Вены, города, где в разной степени напряженности уживались многие народы, он казался идеальными воротами на Восток. В течение тридцати лет после 1830 года наблюдалось постепенное расширение бизнеса через его порт: тоннаж импорта увеличился более чем в два раза, а количество пароходов стало расти за счет парусных судов, показывая, что пароходы постепенно находили место для товаров. Если в 1852 году почти 80 процентов товаров прибывало на парусных судах, то к 1857 году - только две трети. Основным торговым партнером Триеста была Османская империя, на которую в 1860-х годах приходилось около трети экспорта, но Соединенные Штаты, Бразилия, Египет, Англия и Греция поддерживали регулярные контакты с Триестом; его судоходство занимало третье место после Великобритании и Франции в Александрийской торговле, опережая Турцию и Италию, и этот бизнес не ослабевал в конце девятнадцатого века. Ассортимент товаров также впечатляет, хотя большинство из них просто переправлялись в Вену и габсбургские земли: кофе, чай и какао, большое количество перца, риса и хлопка.35 С момента открытия канала до 1899 года количество перевозимых товаров увеличилось почти в четыре раза.36

История Триеста и австрийского Ллойда показывает возможности и разочарования тех, кто стремился использовать новые условия в Средиземноморье в XIX веке. Средиземноморская навигация изменилась до неузнаваемости: Великое море теперь было проходом в Индийский океан, и этот переход был совершенно иным, чем в прошлые времена; информация передавалась туда и обратно по мере развития почтовых сетей; существовала большая степень мира и безопасности, чем когда-либо со времен расцвета Римской империи. И все же в Средиземноморье господствовали не австрийцы, не турки и даже не французы, а имперская Британия.

Греческий и негреческий, 1830-1920 гг.

I

Важной особенностью Пятого Средиземноморья стало открытие Первого Средиземноморья и повторное открытие Второго. Греческий мир стал включать в себя героев бронзового века, ездивших на колесницах, описанных Гомером, а римский мир, как выяснилось, имел глубокие корни среди малоизвестных этрусков. Таким образом, в XIX и начале XX века были открыты совершенно новые перспективы для истории Средиземноморья. Первым толчком к этому послужил рост интереса к Древнему Египту, о котором говорилось в предыдущей главе, хотя он был тесно связан и с традиционными библейскими исследованиями. В XVIII веке Гранд-тур познакомил состоятельных путешественников из Северной Европы с классическими останками в Риме и на Сицилии, и англичане увидели в этом привлекательную альтернативу времени, проведенному в Оксфорде или Кембридже, где те, кто уделял хоть какое-то внимание своей учебе, скорее всего, были погружены в древние тексты, чем в древние предметы.1 С другой стороны, эстетическое восприятие античных произведений искусства возобновилось в конце XVIII века, когда немецкий историк искусства Винкельман начал прививать любовь к формам греческого искусства, утверждая, что греки посвятили себя изображению красоты (чего не смогли сделать римляне). Его "История искусства в античности" была опубликована на немецком языке в 1764 году, а вскоре после этого - на французском, и имела огромное влияние.

В последующие несколько десятилетий открытия в Помпеях и Геркулануме, в которых принимал активное участие рогоносец Нельсона сэр Уильям Гамильтон, а затем в Этрурии, еще больше расширили интерес Северной Европы к античному искусству, обеспечив дизайнеров интерьеров богатыми образцами, а коллекционеров огромным количеством награбленного - "этрусские вазы", почти все на самом деле греческие, были вывезены из Италии, когда начали вскрывать этрусские гробницы. В Греции необходимо было получить согласие османских чиновников на раскопки и вывоз найденного; самый известный случай, когда в начале XIX века были вывезены мраморные скульптуры Парфенона, сменился другими приобретениями для северных музеев: Пергамский алтарь был отправлен в Берлин, облицовка сокровищницы Атрея из Микен - в Британский музей и так далее. Выживание такого количества скульптур обнаженных мужчин и женщин вызвало эстетические и, что неудивительно, эротические страсти. Стало возможным посещать древние места Средиземноморья по доверенности, бродя по великим музеям Англии, Франции и Германии, где античные коллекции были пропитаны принципами Винкельмана: чтобы понять классическое искусство, необходимо оценить его красоту.2 Средиземноморский мир также был импортирован в Северную Европу через воображаемые реконструкции классического прошлого, нарисованные такими художниками, как Лоренс Альма-Тадема и Дж. У. Уотерхаус в Англии. Почти фотографическое внимание Альма-Тадемы к тщательно проработанным деталям сделало его чрезвычайно популярным, как и, несомненно, включение обнаженных молодых женщин в некоторые из его полотен.3

Не считалось важным ступать по земле древней Эллады. Легенды о Трое были мифами о несуществующих богах и героях, но романтические представления о Греции и греках набирали силу по мере того, как греки освобождались от османского владычества. Самым известным выразителем этого романтического взгляда был лорд Байрон, который умер от лихорадки в 1824 году в Греции во время кампании против турок. В полной мере он познакомился с классическим прошлым десятилетием ранее, когда совершал гранд-тур, охвативший большую часть северного Средиземноморья - Италию, Албанию, Грецию. Однако трудно утверждать, что его интерес к Греции был продиктован глубокой привязанностью к ее классическому прошлому, а не романтической верой в свободу. Действительно, британцы могли быть совсем неромантичными в отношении Греции. В 1848-1850 годах лорд Пальмерстон, выступавший за независимость Греции, обрушил свой гнев на греческое правительство после того, как оно не выплатило компенсацию гибралтарскому еврею дону Пасифико за ущерб, нанесенный его имуществу бунтующей толпой. Королевский флот блокировал Афины, пока греки не сдались, к ярости французов и русских, которые вместе с Великобританией были согарантами греческой независимости. Но Пальмерстон знал, как лучше поступить, и обратился к классикам с убедительной просьбой выступить против, а не за поведение греков:

Как римлянин в былые времена считал себя свободным от оскорблений, когда мог сказать: civis Romanus sum, так и британский подданный, в какой бы стране он ни находился, должен быть уверен, что бдительное око и сильная рука Англии защитят его от несправедливости и зла.

Можно предположить, что в греческой любви к свободе сохранилось что-то от духа древней Эллады, но в греках начала XIX века нелегко было разглядеть потомков Перикла и Платона. А если нужны были настоящие римляне, то достаточно было обратиться к британцам.

II

Были и те, кто верил в сказания о Трое буквально. Открытие цивилизаций бронзового века Эгейского моря началось, как мы уже видели, с буквалистской одержимости Генриха Шлимана, который впервые посетил Трою в 1868 году и пять лет спустя раскопал то, что он объявил "сокровищами Приама". В то время, когда принципы стратиграфии и датировки еще не были развиты, Шлиман с удовольствием применял инстинкт при идентификации всего, что находил. Проезжая через Итаку, он извлек из земли несколько древних урн; проблема заключалась не в том, были ли это урны семьи Одиссея, а в том, прах какого члена семьи лежал в той или иной урне.4 В 1876 году он уже копал в Микенах, которые было легче идентифицировать, чем Трою, поскольку Львиные ворота оставались частично видимыми на протяжении тысячелетий. Там, как и следовало ожидать, он обнаружил гробницы Агамемнона и его семьи. Он был больше заинтересован в подтверждении достоверности Гомера, чем в политических последствиях своих открытий, но расовые теоретики вскоре начали извлекать выгоду из его откровений, утверждая, что основателями первой греческой цивилизации, а значит, и высокой европейской культуры, были светловолосые, голубоглазые арийцы5.5 В научных кругах, однако, потребовалось немало времени - восемьдесят лет, - чтобы убедить кого-либо в том, что микенцы были тесно связаны с поздними греками и даже говорили на ранней форме греческого языка. И тут аргументы уперлись в своеобразные письмена, которые стали находить раскопщики в Греции и на Крите: именно крошечные иероглифы, к которым хорошо приспособлен близорукий глаз, привлекли сэра Артура Эванса на Крит и привели его к открытию и, что не менее важно, реконструкции того, что он назвал "дворцом Миноса в Кноссе".

Карьера Эванса на Крите лучше всего воспринимается на фоне политических и социальных изменений, происходивших на острове в конце XIX - начале XX века. К 1900 году около 30 процентов критян были мусульманами, в основном грекоязычными и имеющими греческое происхождение. Среди мусульман были крупные землевладельцы и значительная часть купцов, мусульманское население было сосредоточено в городах, в то время как христиане традиционно были рассеяны в сельской местности.6 Завоевание греками независимости на материке породило у критян-христиан надежду на то, что они смогут войти в состав нового королевства. Их целью был энозис, "объединение"; после греческого восстания против османов в 1821 году, которое длилось долгих девять лет, на Крите в течение всего века кипела борьба. Греческие историки отмечают беспощадные репрессии турок, хотя ни одна из сторон не была чиста на руку - в конце века мусульмане восточного Крита ужасно пострадали. Европейские державы признали, что Крит не может быть просто присоединен к греческому королевству; с согласия турок он был передан Мухаммеду Али, и в течение десяти лет с 1830 года остров управлялся из Египта. Комитет греков предложил остров Великобритании, которая не была заинтересована ни в управлении Критом, ни в расстройстве яблочной карты Восточного Средиземноморья.7 Османы прекрасно понимали необходимость компромисса и с 1868 года предоставили критянам все большую автономию, однако это не удовлетворило сторонников энозиса, и к 1897 году они набирали добровольцев из таких далеких стран, как Скандинавия, Великобритания и Россия.

В 1898 году истерзанный войной остров наконец получил полную автономию под управлением Верховного комиссара, принца Георга Греческого, под защитой Франции, Италии и Великобритании, но султан в Константинополе оставался номинальным сюзереном, поскольку он просто не хотел отпускать свои земли, тем более когда бенефициарами были в основном греческие христиане. Правительство острова, в котором были представлены обе общины, всеми силами пыталось стимулировать экономику, но многие мусульмане покинули Крит с наступлением мира, а многие уже бежали, пока шла гражданская война. Восстановление экономики подразумевало и восстановление критской идентичности. В 1898 году Артуру Эвансу потребовалось много рабочих рук для раскопок Кносса, и в числе первых своих действий критское правительство с готовностью приняло ряд законов, поощряющих иностранные археологические проекты и даже разрешающих экспорт артефактов.8 Критяне рассматривали это как упражнение по связям с общественностью, шанс заявить о своем присутствии на Крите через демонстрацию его прошлого в музеях держав-покровителей.

Это был остров в поисках мира, и, пока его копатели открывали Кносс, Эванс создавал образ мирного Крита, пытаясь истолковать найденные им загадочные руины. Крит Эванса был царством, которым правил человек, которого, как он предполагал, звали Минос. Его интерпретация отражала его искренние пожелания относительно будущего Крита, а также его предположения относительно его прошлого; он рассматривал минойский Крит как нежное, любящее природу матриархальное общество, в котором даже мужчины-придворные царя стали феминизированными: преданными последователями моды, чье удовольствие, как и у придворных женщин, заключалось в пируэтах на большом "Танцполе", который он определил. Он заставил своих рабочих танцевать для него, пытаясь вернуть магию минойского Крита.9 Из небольших фрагментов минойских фресок были воссозданы большие, смелые картины с изображением миролюбивых принцев и болтливых придворных дам. Реконструированный дворец в Кноссе, который во многом обязан его плодотворному воображению, стал модернистским храмом мира.

III

Кипр, история которого во многом повторяла историю Крита, был еще одним островом, где турки оказались под растущим давлением, хотя доля мусульман в населении оставалась несколько ниже. Большое влияние на ситуацию оказали события в материковой Греции: с 1821 года греки-киприоты стали проявлять беспокойство, а турецкий губернатор запретил немусульманам носить оружие. В 1830-х годах до 25 000 киприотов уехали в Грецию, чтобы получить греческое гражданство и вернуться на остров в качестве подданных греческого короля, что принесло им защиту британских, российских и французских консулов как гарантов греческой независимости, к раздражению османских властей.10 Тем не менее, не стоит преувеличивать чувство "гречности" православного большинства на Кипре: идеи единения с греческой родиной возникли скорее в Греции, чем на Кипре, где в течение долгого времени межобщинные отношения были вполне мирными. Британское консульство на Кипре сотрудничало с турецкими властями, чтобы держать под контролем греческих сторонников энозиса: в 1854 году британский вице-консул предоставил губернатору информацию об изменническом памфлете, приписываемом директору греческой гимназии в Никосии. Теплые отношения между вице-консулом и губернатором нашли свое выражение и в приглашении губернатора на вечеринку в честь обрезания его сына в 1864 году: "Я прошу пригласить Вас на все время праздника, который начнется в понедельник и продлится до четверга, а также на ужин в эти четыре дня".11 Учитывая его положение между Анатолией, Сирией и Египтом, значение Кипра было в первую очередь стратегическим. Он производил в избытке некоторые основные сельскохозяйственные товары, такие как ячмень, экспортируемый в Сирию, и кэроб, экспортируемый в Александрию, но уровень жизни был невысок, и - цитируя одного из посетителей конца XVIII века - "импорт имел очень мало значения, потому что Кипр ввозил только то, чего хватало на нужды его собственных скудных жителей": немного тонких тканей, олово, железо, перец и красители.12 К концу XIX века красители стали хорошо использоваться в местной промышленности: белые английские бязевые ткани привозились из Бейрута и окрашивались в местных мастерских, а также развивалась довольно активная шелковая промышленность. Однако Кипр был частью местной, восточно-средиземноморской, сети, и его международные связи были довольно ограниченными.13 Однако с ростом интереса к древностям на Кипре начала развиваться новая, в значительной степени нелегальная торговля. В период с 1865 по 1875 год американский консул, генерал Луис Пальма ди Чеснола, был одним из самых усердных коллекционеров того, что он называл "моими сокровищами"; большая часть награбленного им из великолепного места в Курионе попала в музей Метрополитен в Нью-Йорке.14

Слабость османской власти в восточном Средиземноморье стала еще более очевидной, когда в 1878 году британцы убедили султана уступить управление островом Великобритании. Султан Абдулхамид II понимал, что ему нужна британская поддержка, если он хочет удержать русских на расстоянии, поскольку русские все еще надеялись установить постоянное присутствие в Средиземноморье, а этого можно было добиться, только если они смогут сохранить свободный доступ через Босфор и Дарданеллы. Британская поддержка османов ослабевала по мере того, как до Великобритании доходили новости о массовых убийствах армян и других людей, выступавших против турецкой власти; британская симпатия к грекам, живущим за пределами независимого королевства, также оставалась очень сильной.15 Таким образом, Кипр рассматривался как аванс за продолжение дружбы. В типично османском стиле Возвышенная Порта сохраняла над островом условный суверенитет, а британцы должны были перечислять в Константинополь любую прибыль от своего управления (только когда Великобритания и Турция столкнулись друг с другом на противоположных сторонах во время Первой мировой войны, остров был аннексирован Великобританией, и только в 1925 году Кипр стал колонией Короны). Британский интерес к Кипру был чисто стратегическим, после приобретения огромной доли Великобритании в Суэцком канале, и его ценность возросла, когда Великобритания установила свое господство над Египтом в 1882 году. Владение Кипром давало Британии контроль над базами на всем пути от Гибралтара до Леванта через Мальту, но Британия приобрела котел, в котором анатагонизм между киприотами двух конфессий не ослабевал, а усугублялся из-за жизни под властью третьей стороны: греческие островитяне все больше настаивали на том, что судьба острова лежит в пределах Греции, а турецкие островитяне боялись, что то, что происходит с турками на Крите, начнет происходить и на Кипре. К началу двадцатого века турки-киприоты с интересом следили за реформаторским движением младотурок в Османской империи, и у них начало формироваться чувство национальной идентичности, которое еще больше усилилось в результате конкуренции с греческим национализмом.16 Разрушение Османской империи сопровождалось все более решительными проявлениями национальной идентичности, которые грозили разорвать общество, где когда-то различные этнические и религиозные группы жили в определенной степени гармонии.

IV

В османских землях, где этнические и религиозные группы были разбросаны и перемешаны, формировались национальные идентичности. Неудивительно, что наибольшее смешение народов и вероисповеданий можно было найти в таких средиземноморских портовых городах, как Салоники, Александрия и Смирна. Салоники, в частности, стали ареной борьбы между турками, славянами и греками, хотя в 1912 году евреи были самой многочисленной группой населения города, а еврейских стивидоров было так много, что доки закрывались по субботам.17 Как заметил Марк Мазоуэр, в городе использовались четыре основных шрифта и четыре календаря, поэтому вопрос "В котором часу сегодня полдень?" имел определенный смысл.18 В значительной части города основным языком был иудео-испанский, принесенный сефардскими изгнанниками после 1492 года. Названия синагог все еще напоминали о местах происхождения салоникских евреев: была синагога каталонцев, "Сарагосса" (в действительности Сиракузы на Сицилии), а также синагога, прозванная "Макаррон", поскольку ее посещали евреи апулийского происхождения, которые, как считалось, разделяли любовь итальянцев к макаронам.19

Было бы ошибкой романтизировать Салоники. В 1911 году в одной из ладинских газет, La Solidad Ovradera, было высказано мнение, что

Салоники - это не один город. Это сопоставление крошечных деревень. Евреи, турки, дёнмехи [последователи Шаббетая Зеви], греки, болгары, западники, цыгане - каждая из этих групп, которые сегодня называют "нациями", держится в стороне от других, словно опасаясь заразиться.20

Конечно, газета под названием "Рабочая солидарность", возможно, предлагала не самый объективный взгляд на отношения между этническими группами, желая, скорее, преодолеть национальные чувства и создать единое пролетарское сообщество. Некоторое представление о легком повседневном взаимодействии между евреями, турками и другими можно получить из рассказа Леона Сциаки о его детстве в Салониках конца XIX века; здесь показано, как зажиточная еврейская семья поддерживает теплые отношения с болгарскими крестьянами, которые снабжали отца Сциаки зерном, которым он торговал, а на улицах города молодой Сциаки получал много любезностей от соседей-мусульман и христиан, которые часто были готовы помочь представителям других общин, когда вспыхивали беспорядки.21

Сефардский иудаизм всегда был более открыт для окружающих культур, чем зачастую более строгие формы иудаизма, исповедуемые ашкеназами в Восточной Европе, и, по мере того как западноевропейское влияние становилось все более сильным в османском мире, еврейская элита становилась вестернизированной в манерах и речи. Сефардская идентичность была неоднозначной. В идеале она должна была сочетать в себе западную утонченность и восточную экзотику - эту точку зрения разделял Дизраэли в Великобритании. Уже в детстве Леон Сциаки носил западную одежду, что было явным признаком социального и экономического статуса его семьи и ее культурных устремлений, а самая богатая еврейская семья Салоник, Аллатини, окружала свой дом лучшими предметами обстановки как с Востока, так и с Запада.22 Начиная с 1873 года, через новые школы Альянса Исраэлит Юниверсал, французский язык начал массово распространяться среди евреев Салоник, вытесняя ладино, который некоторые считали языком низших классов (в Александрии французский тоже становился de mode, даже de rigueur, среди еврейской элиты). К 1912 году в АИУ обучалось более 4 000 учеников - более половины детей в еврейских школах города.23 Салоникийцы и александрийцы не беспокоились о французском культурном империализме, которому они поддавались; не только евреи, но и все преуспевающие горожане по всей Османской империи рассматривали французский язык как знак отличия.

Хотя турки все еще правили Салониками, они знали, что, несмотря на меньшинство, у них есть преимущество. Сциаки рассказывал, как в 1876 году вспыхнули беспорядки, когда отец-болгарин обратился к иностранным консулам с просьбой предотвратить свадьбу его дочери с турком; французский и немецкий консулы совершили кардинальную ошибку, войдя в мечеть во время вспышки гнева, и были линчеваны.24 К 1900 году волнения между различными общинами стали еще более интенсивными. Греки были воодушевлены распространением образования: теперь детей учили их родному языку в нормальных школах, и они могли смотреть на юг и видеть, что их братья живут в независимом греческом королевстве. Славяне стали очень беспокойными. В 1890-х годах радикальные македонские славяне, говорившие на болгарском языке, объединились во Внутреннюю македонскую революционную организацию (ВМРО), добиваясь автономии для обширных османских провинций между Салониками и Скопье, но они рассматривали Салоники как очевидную столицу и намеревались придать этим землям болгарскую культурную идентичность. Это было нетерпимо для греков Салоник, которые обязывали турок информацией о деятельности ИМРО.25 Вскоре в ИМРО решили, что настало время для решительных действий. В январе 1903 года его агенты приобрели небольшую бакалейную лавку напротив Оттоманского банка, в которой работал угрюмый болгарин, не желавший продавать выставленный им огромный товар. Однако ночью магазин ожил, когда команда ИМРО прорыла под дорогой шахты под красивым зданием Оттоманского банка. Тоннельщиков чуть не поймали, потому что они перекрыли одну из городских канализаций, лежавшую поперек их пути, и отель "Коломбо", расположенный неподалеку, пожаловался, что его водопровод перестал работать. 28 апреля они взорвали свои бомбы, разрушив банк и несколько соседних зданий.26

Салоники ощущали сильную пульсацию перемен в турецком правительстве, поскольку младотурки заявили о себе, и политические реформы витали в воздухе. Политические неурядицы в Средиземноморье лишали Салоники средств к существованию: итальянские товары бойкотировались после вторжения итальянцев в Триполитанию в 1911 году, а торговля с Триестом бойкотировалась из-за того, что австрийцы, по спорным причинам, взяли под контроль Боснию. Богатые Аллатини наелись досыта и уехали в Италию. Османская власть рушилась быстрее, чем когда-либо, и не было большой неожиданностью, когда в 1912 году греки вошли в Салоники и захватили их как свою родину. К сожалению, туда же прибыли болгарские войска, которые не желали уходить; даже когда их удалось уговорить уйти, за стенами города начались стычки между греческими и болгарскими частями. Таким образом, греки удержали Салоники, но болгарская угроза была реальной, и город лишился плодородных внутренних земель, из которых отец Леона Сциаки получал зерно. В 1913 году в городе по-прежнему проживало около 46 000 мусульман и более 61 000 евреев против 40 000 православных христиан, но греческие активисты намеревались сделать так, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями.27 Кладбища были осквернены, а магазины разграблены. Премьер-министр Венизелос, герой критской революции, твердо верил в идею Греции, населенной православными греками. Как это отразилось на евреях, к которым Венизелос относился с подозрением, было неясно. В августе 1917 года сильный пожар уничтожил огромные территории города, разрушив еврейские и мусульманские районы. Пожар, а также растущая эмиграция евреев и мусульман дали греческим властям возможность начать восстановление Салоник как греческого города, населенного греками. Цель была ясна: Салоники снова станут христианским городом Святого Димитрия. Салоники возродились как Салоники.

Османский выход, 1900-1918

I

История Средиземноморья представлена в этой книге как ряд этапов, на которых море в большей или меньшей степени интегрировалось в единый экономический и даже политический регион. С приходом Пятого Средиземноморья весь характер этого процесса изменился. Средиземноморье стало великой артерией, по которой товары, военные корабли, мигранты и другие путешественники попадали в Индийский океан из Атлантики. Падение производительности земель, окружающих Средиземноморье, и открытие крупномасштабной торговли зерном из Канады или табаком из США (вот два примера) сделали Средиземноморье менее интересным для бизнесменов. Даже возрожденная торговля хлопком в Египте столкнулась с конкуренцией со стороны Индии и юга Соединенных Штатов. Пароходы, выходившие из Генуи, пересекали западное Средиземноморье и выходили в Атлантику, доставляя в Новый Свет сотни тысяч мигрантов, которые оседали в Нью-Йорке, Чикаго, Буэнос-Айресе, Сан-Паулу и других бурно развивающихся городах Северной и Южной Америки в 1900 году. В итальянской эмиграции преобладали выходцы с юга, поскольку жители южных деревень не заметили того повышения уровня жизни, которое начало происходить в Милане и других северных центрах.

С другой стороны, для французов возможности для создания новой жизни в других странах можно было найти в Средиземноморье: Алжир стал центром французской эмиграции, поскольку идеалом было создание новой Франции на берегах Северной Африки при сохранении колониального господства в более диких внутренних районах. Двумя проявлениями этой политики стали перестройка больших районов Алжира под европейский город и коллективное предоставление французского гражданства 35 000 алжирских евреев в 1870 году. Алжирские евреи считались "цивилизованными" (évolué), поскольку они воспользовались возможностями, предоставленными французским правлением, открыли современные школы под эгидой Универсального исраэлитского альянса, основанного для развития еврейского образования по европейскому образцу, и превратились в новый профессиональный класс.1 Начиная с 1880-х годов, после того как Тунис перешел под контроль Франции, он также привлекал французских колонистов, хотя и медленнее; около 1900 года он стал более популярным объектом для итальянских поселенцев, чем для французских. Итальянское королевство также смотрело в сторону Северной Африки, поскольку его политические лидеры видели возможность утвердить свою страну в качестве колониальной державы в Средиземноморье, сопоставимой с Францией. Итальянцы еще не формулировали идею Средиземноморья как Mare Nostrum, как это сделал бы Муссолини в 1930-х годах, поскольку было очевидно, что Великобритания доминирует на море, но итальянское общественное мнение и итальянские демократы были убеждены, что Италия обладает имперской судьбой. Отчасти аргументы были моральными: как и во французском Алжире, существовала возможность принести европейскую цивилизацию народам, которые снисходительно считались отсталыми. Отчасти они были политическими: Италия потеряет влияние в Европе, если не сможет показать себя способной на грандиозные свершения. В значительной степени аргументы были экономическими: сила итальянского государства зависела бы от его экономического развития, а это было возможно только при условии использования сырья, поставляемого колониальной территорией. Испания, которая к 1904 году расширила свой контроль над марокканским побережьем, включив в него Тетуан и внутренние районы Сеуты и Мелильи, была лишь незначительным конкурентом.2

Крах государственных финансов в Тунисе в 1860-х годах открывал возможности как для Франции, так и для Италии. Большое количество французских кредиторов пострадало бы, если бы бей и его правительство не смогли выполнить свои обязательства. Ситуация не сильно отличалась от той, что была в Египте Саида и Исмаила. Была создана международная финансовая комиссия, в которой французы стремились занять доминирующее положение. Итальянское правительство это не устраивало: активное участие итальянцев в экономике Туниса и большое количество итальянских поселенцев побуждали Италию требовать контроля над целыми областями тунисской экономики, такими как производство и экспорт табака, а также управление железными дорогами. Однако к 1883 году французам удалось занять доминирующее положение, и бей согласился на создание французского протектората над Тунисом.3 Итальянское правительство было вынуждено обратить внимание на другие направления и быстро убедилось, что аналогичные возможности существуют рядом, в Ливии, управляемой Османской империей; к 1902 году французы и британцы, намеревавшиеся разделить Средиземноморье, договорились, что Италия может делать там все, что ей заблагорассудится, - полезный способ склонить Италию к более широкому политическому союзу против будущих врагов. Кто эти враги, быстро стало ясно: Немецкие банки начали вкладывать деньги в Ливию, конкурируя с Banco di Roma. В 1911 году немцам, но не итальянцам, было разрешено приобретать земли в Ливии. По мере роста напряженности между Римом и Константинополем турки пытались умиротворить Италию коммерческими уступками. Но было уже слишком поздно. Итальянцы решили, что имперская миссия является неотъемлемой частью вступления Италии в ряды европейских государств. Слабость османской власти, особенно в отдаленных провинциях, с каждым днем становилась все более очевидной. В конце сентября 1911 года итальянское правительство объявило войну Турции, а к концу октября итальянские флоты плавно перебросили 60-тысячный оккупационный контингент в Триполи, Бенгази и другие крупные города. Это была легкая часть; местное сопротивление разгоралось, и, по мере того как итальянцы несли потери, итальянское правительство согласилось обсудить условия мира с Константинополем. Как всегда, османский султан не захотел отказываться от номинального турецкого суверенитета над своими бывшими подданными. Через год после вторжения он признал итальянское правление над условно османской Ливией.4 Итальянцы не смогли контролировать внутренние районы страны, но, как и в Алжире, они были полны решимости европеизировать те части, которые им удалось контролировать, и начали перестраивать Триполи как современный итальянский город.

К моменту начала Первой мировой войны вся линия городов от Сеуты на западе до Порт-Саида на востоке находилась под властью или протекторатом Испании, Франции, Италии и Великобритании. Германский кайзер посетил Танжер в 1905 году и заявил о росте французского влияния в Марокко, но Германия не закрепилась в Марокко так же, как и в Ливии. Более того, Танжер стал особым анклавом, в котором султан Марокко делил власть с иностранными консулами. Особенно важной фигурой был главный инспектор полиции, который выступал в качестве связного между султаном и консулами; он представляет собой редкий пример швейцарского присутствия в Средиземноморье, поскольку жизненно важно было нанять человека, чей нейтралитет был гарантирован. Итак, турки потеряли остатки власти в Северной Африке; немцы нигде не закрепились; австрийцы ограничились Триестом и побережьем Далмации и не принимали участия в борьбе за Северную Африку; Великобритания господствовала на морских путях между Гибралтаром и Суэцким каналом.

II

Дополнительным ценным призом для Италии был Родос вместе с Додеканесскими островами. Жители островов, в основном греки, пытались освободиться от османского контроля, и перспективы создания "Федерации Додеканесских островов" казались неплохими: острова были удачно расположены вдоль торговых путей, принося процветание местным грекам и евреям. Однако итальянцы оценили стратегическую ценность островов, расположенных так близко к центру османской власти, и воспользовались войной с Турцией за Ливию, чтобы захватить острова в 1912 году. Италия пыталась развивать экономику своей новой колонии. Додеканес сильно отличался от Ливии или империи, которую итальянцы также мечтали создать в Абиссинии, и итальянцы были готовы относиться к додеканесцам как к людям на том же уровне, на котором они считали себя.5 Это завоевание стало первым этапом в попытке европейских держав окончательно расчленить Османскую империю. Этот процесс вряд ли был скоординированным; более того, большая часть инициативы исходила изнутри османских территорий, ведь даже Албания, традиционно лояльная Константинополю, к 1912 году стала очагом недовольства. Первая мировая война лишь усилила быстро нараставшую тенденцию к обособлению османских провинций. Присоединение Турции к Германии отнюдь не было неизбежным. По мере того как над Европой сгущались военные тучи, турки проявляли интерес к обсуждению нового договора с Великобританией, которую они продолжали рассматривать как своего очевидного союзника в борьбе с попытками русских прорваться из Черного в Белое море; они также осознавали, что греческий авантюризм, который довел короля Греции Георга до Салоник, оставался угрозой для их столицы - Мегале Идея или "Великая идея" Венизелоса предполагала не что иное, как замену Константинополя Афинами в качестве греческой столицы. Но самой яркой чертой Средиземноморья в августе 1914 года была крайняя неустойчивость всех политических отношений: заключит ли Британия сделку с Турцией? Или, скорее, с Россией? Что делать с Грецией? Казалось, что султан втягивается в сети кайзера, но ничего не было определенно. 10 августа 1914 года двум немецким военным кораблям было разрешено войти в Золотой Рог, и турецкое правительство согласилось, что если их будут преследовать британские корабли, то турецкие батареи откроют по ним огонь. Тем временем два корабля, строившиеся в Великобритании для османского флота и стоившие 7 500 000 фунтов стерлингов, были захвачены Королевским флотом, что вызвало яростные обвинения в адрес Великобритании в турецкой прессе.6

Одним из тех, кто решительно выступил против турок, был Уинстон Черчилль, теперь уже первый лорд Адмиралтейства. Премьер-министр Асквит 21 августа отметил, что Черчилль был "яростно настроен против турок". Однако под его риторикой скрывалась особая и смелая политика. Победа над Османской империей обеспечила бы безопасность британских интересов не только в Средиземноморье, но и в Индийском океане, где Персия становилась важным источником нефти, поставляемой через Суэцкий канал. Как только Россия вступила в войну против Германии, Дарданеллы стали жизненно важным проходом, через который Россия могла снабжаться оружием и экспортировать украинское зерно, что было важно для ее платежного баланса.7 В марте 1915 года, опасаясь русско-германского перемирия, британское правительство согласилось на то, чтобы России было позволено контролировать Константинополь, Дарданеллы, южную Фракию и ближайшие к Дарданеллам острова Эгейского моря.8

Убедительная поддержка Черчиллем кампании по форсированию Дарданелл привела к самому важному военно-морскому наступлению в Средиземноморье во время Великой войны. В отличие от Второй мировой войны, в этой войне действия в Средиземноморье были относительно ограниченными, и австрийский флот, как мы увидим, совершил лишь несколько вылазок за пределы Адриатики, которую он был намерен защищать. Однако по краям Средиземноморья проходили важные сухопутные кампании, в частности в Палестине и северо-восточной Италии. Турецкой военной угрозы Суэцкому каналу оказалось достаточно, чтобы британцы навязали свою кандидатуру хедиву Египта и объявили страну британским протекторатом - отныне как здесь, так и на Кипре, вымысел о том, что эти земли все еще находятся под султанским зонтиком, был забыт.9 Поверхность Средиземного моря оставалась довольно спокойной, хотя под ней теперь скрывалось все большее количество подводных лодок, чья способность причинять вред имперским флотам наиболее ярко проявилась в Атлантике. Отчасти это относительное затишье объяснялось тем, что британские и немецкие корабли требовались для выполнения более важных задач в северных морях.

Весьма спорным исключением стала Галлиполийская кампания 1915 года. В январе 1915 года Фишер, первый морской лорд, пожаловался своему коллеге лорду Джеллико:

Кабинет министров решил взять Дарданеллы исключительно силами флота, используя 15 линкоров и 32 других корабля, оставив там три боевых крейсера и флотилию эсминцев - все, что срочно требуется на решающем театре у себя дома! Выход один - уйти в отставку! Но вы говорите "нет!", а это означает, что я просто соглашаюсь с тем, что мне совершенно не нравится. Я не согласен ни с одним из предпринятых шагов.10

И даже когда Фишер уступил, он отправил Черчиллю послание со словами: "Чем больше я думаю о Дарданеллах, тем меньше они мне нравятся!".11 Он твердо верил, что военно-морской конфликт должен быть решен в Северном море. Галлиполийская кампания больше всего запомнилась ожесточенными боями, в которых турки противостояли британским, австралийским и новозеландским войскам на участке суши, занимающем европейский фланг Дарданелл. Первоначально планировалось, что британские корабли при поддержке французов форсируют проход. Когда стало очевидно, что сделать это невозможно, было принято решение переправить 50 000 солдат в бухту Мудрос, огромную естественную гавань на южной стороне Лемноса, расположенную в непосредственной близости от Галлиполийского полуострова. В Мудросе не было портовых сооружений, необходимых Королевскому флоту, и не было ни достаточного количества воды для войск, ни места для их размещения. Поскольку они прибыли в феврале, им пришлось пережить неприятные зимние условия.12 Британская морская атака на вход в Дарданеллы 18 марта 1915 года привела к потере трех британских линкоров, хотя турки, обстреливавшие флот, израсходовали все их боеприпасы, а мины в проливе оказались более опасными.13 Британцы надеялись, что русский Черноморский флот направится к Константинополю с 47 000 войск, но русские лишь обстреливали турецкие позиции в устье Босфора с безопасного расстояния. Они видели, что время для восстановления Константинополя православными еще не пришло.14 Дальнейшие неудачи привели к увольнению Черчилля из Адмиралтейства, но к тому времени войска увязли в невозможных позициях:

На краю изрезанного берега

Сейчас это место бесплодно и безлюдно,

Место могил, покрытых человеческой кровью.

Время освятит, память освятит.

Здесь покоится прах могучих мертвецов,

Юноша, зажегший пламя Неизвестность,

Сражался за свободу, победил под свинцовым дождем.

Бесконечная слава, их бессмертие.15

Общие потери составили 265 000 солдат из Великобритании, Британской империи и Франции и, возможно, 300 000 с турецкой стороны; но, несмотря на ужасающие потери, именно турки удержали позиции, и менее чем через девять месяцев атакующие войска отступили. Галлиполи имела некоторые положительные последствия с точки зрения Великобритании: турки были вынуждены вывести многие из своих лучших войск из Палестины, что ослабило давление на Египет и Суэцкий канал.16

III

Во время Великой войны большая часть Средиземноморья оставалась спокойной. Накануне конфликта англичане и французы надеялись привлечь короля Испании Альфонсо к союзу. Британское Адмиралтейство рассматривало Сеуту как базу для подводных лодок и торпедных катеров, а французы надеялись, что Балеарские острова можно будет использовать в качестве перевалочного пункта для войск, перебрасываемых из французской Северной Африки. Возможно, переговоры зашли бы дальше, если бы испанский король не поднял вопрос о возможности получения разгромленной Португальской республики в качестве компенсации за любую поддержку, которую он мог бы оказать Франции и Великобритании.17 Но, по крайней мере, он сохранял нейтралитет, и испанские воды оставались безопасными для судоходства. В центре страны главным центром военно-морской активности была Адриатика, где находился австрийский флот. Итальянские ирредентисты бросали жадные взгляды на побережье Истрии и Далмации, и австрийцы рассматривали Котор как важнейшую военно-морскую станцию, от которой зависела их способность удерживать восточные берега Адриатики. Мятеж в Которе в феврале 1918 года показал, что следовало бы больше думать об условиях, в которых морякам приходилось работать, пока они были там размещены. Матросы жаловались, что офицеры жили в некотором стиле, часто в сопровождении жены или любовницы, а один матрос утверждал, что от него требовали, чтобы он израсходовал свой запас мыла на мытье капитанской собаки. Хуже того, рядовым приходилось довольствоваться поношенной одеждой и питаться гниющим мясом и неполноценными булками, в то время как офицеров исправно кормили качественным мясом, овощами и фруктами. Учитывая новизну полетов, неудивительно, что офицеры, желавшие произвести впечатление на молодых медсестер, брали их с собой в полеты, или что гидросамолеты иногда доставляли австрийских офицеров в элитный бордель в Дубровнике. После подавления мятежа власти расстреляли только явных зачинщиков, понимая, что пришло время для серьезной реорганизации флота (под руководством получившего новое повышение адмирала Хорти, который спустя годы продолжал с гордостью носить свой титул даже в качестве "регента" не имеющего выхода к морю венгерского государства).18

В начале войны условия в Которе были не такими уж плохими. Гавань находится в глубине фьорда, за узким проливом Бокке-ди-Каттаро; позади - обрывистые горы Черногории. Чтобы обеспечить максимальную безопасность, австрийцам нужно было усмирить Черногорию, правитель которой из сочувствия к своим соотечественникам-сербам объявил войну Австро-Венгрии вскоре после убийства Франца Фердинанда. В конце лета 1914 года австрийский флот начал обстреливать черногорский порт Бар, и французы ответили на это мощным флотом, высланным с Мальты: четырнадцатью линкорами и несколькими судами меньшего размера. Французский флот очистил Бар от австрийцев и обстрелял внешние укрепления Бокке-ди-Каттаро, не затронув Котор. Но ситуация была плачевной: пока Италия не объявила войну Австро-Венгрии в мае 1915 года, у французов не было более близкой базы, чем британская Мальта, а французские войска были полностью заняты сражениями на Марне, далеко на севере.19 Затем австрийцы стали смелее, нагло нападая на итальянские прибрежные города, такие как Сенигаллия, Римини и Анкона, где они устроили хаос, разрушив железнодорожную станцию и склады угля и нефти, а также повредив несколько общественных зданий, включая больницу; погибло 68 человек. Тем не менее австрийцы держались в стороне от Таранто, где находилась главная военно-морская база Италии. Они не стремились к морскому сражению. В ответ итальянцы направили свой флот из Апулии в южную Далмацию; они разрушили железнодорожную линию от Дубровника до Котора. Эта игра в "крестики-нолики" продолжалась торпедными атаками немецких подлодок на итальянские суда; поскольку Италия еще не находилась в состоянии войны с Германией, а только с Австрией, подлодки беззастенчиво ходили под австрийским флагом. В ноябре 1915 года тайное немецкое присутствие привело к ужасным последствиям: немецкая подлодка потопила итальянский лайнер "Анкона", который направлялся из Сицилии в Нью-Йорк, у побережья Северной Африки, и американский президент выразил Австрии громкий протест по поводу этого акта, который австрийцы, разумеется, были не прочь свалить на немцев.20 Наконец, после возобновления бомбардировок с моря, австрийские войска поднялись на высоты Черногории и захватили столицу Цетинье в начале 1916 года.21

Это была борьба за овладение лишь одним уголком Средиземноморья. Весной 1917 года действия были сосредоточены на узком проходе между Отранто и Албанией, где австрийцы теперь удерживали Дураццо. Все новые технологии, которые были под рукой, были использованы в полной мере. Каждая сторона мобилизовала гидросамолеты, которые сбрасывали бомбы на вражеские корабли, не нанося им заметного ущерба, а британцы создали новую базу для гидросамолетов в Бриндизи. Против австрийских и немецких подводных лодок были развернуты сети, но, даже если они могли остановить подводную лодку, они не могли остановить торпеду. В поддержку британцев, итальянцев и французов прибывали подкрепления: четырнадцать японских эсминцев и один крейсер сыграли особенно важную роль в борьбе с немецкими подводными лодками; также прибыли шесть австралийских крейсеров, а после запоздалого вступления в войну Греции в июле 1917 года появился приличный греческий флот.22 Важность относительно ограниченного конфликта с австрийцами заключается в появлении новых методов борьбы за контроль над морем: аэропланов, которым еще предстояло доказать свою состоятельность, и подводных лодок, которые быстро это сделали. Стали очевидны и новые опасности: торговое судоходство подвергалось риску со стороны вражеских подводных лодок, и к 1917 году британцы и французы ввели эффективную систему конвоев для сопровождения судов на восток от Гибралтара.23 Во время войны после столетия относительного мира появился более коварный враг, чем барбарийские корсары: невидимый, смертоносный и разрушительный, каким корсары, искавшие добычи и пленных, никогда не были.

Повесть о четырех с половиной городах, 1900-1950 гг.

I

С точки зрения Средиземноморья, Первая мировая война была лишь частью череды кризисов, ознаменовавших гибель Османской империи: потеря Кипра, Египта, Ливии, Додеканеса, а затем и сама война с потерей Палестины под британским контролем, за которой вскоре последовал французский мандат в Сирии. Все эти перемены имели последствия, иногда радикальные, в портовых городах, где на протяжении веков сосуществовали различные этнические и религиозные группы, в частности в Салониках, Смирне, Александрии и Яффо. В конце войны османские земли были поделены между державами-победительницами, и даже Константинополь заполонили британские солдаты.1 Султан был политически обездвижен, что давало широкие возможности турецким радикалам, в частности Мустафе Кемалю, который с блеском проявил себя в боях при Галлиполи. Недоверие союзников к туркам усугублялось общественными настроениями: массовая депортация армян весной и летом 1915 года вызвала ужас у американских дипломатов, находившихся в Константинополе и Смирне. Продвигаясь по анатолийским нагорьям под палящим зноем, подгоняемые суровыми надсмотрщиками, мужчины, женщины и дети падали и умирали, или их убивали ради забавы, в то время как османское правительство шумело о предательских заговорах, которые, как утверждалось, разгорались среди армян. Намерение состояло в том, чтобы "истребить всех мужчин моложе пятидесяти лет".2 Греки, евреи и иностранные купцы были обеспокоены тем, что "очищение" Анатолии не ограничится преследованием армян. В свои последние дни османское правительство отвернулось от старого идеала сосуществования. И в Турции, как часто показывали радикальные младотурки, мощные националистические настроения брали верх над терпимостью прошлых времен.

Смирна пережила войну физически целой, а большая часть ее населения была защищена от преследований, отчасти потому, что ее вали, или губернатор, Рахми-бей, скептически относился к турецкому союзу с Германией и Австрией и понимал, что процветание его города зависит от смешанного населения, состоящего из греков, армян, евреев, европейских купцов и турок.3 Когда ему приказали выдать армян османским властям, он сдержался, хотя ему пришлось отправить около сотни "неблагонадежных" на неопределенную судьбу.4 Греки составляли большинство в Смирне; действительно, их было больше, чем в Афинах, и они оставались очень привязаны к православию, которое играло важную роль в системе греческих школ и в общественных праздниках, в то время как националистические идеи из Греции также начали проникать в общину. Греки очень активно торговали сухофруктами, и прибытие урожая инжира из внутренних районов было большим событием на набережной Смирны. Ладиноязычная еврейская община была менее заметна, чем в Салониках, но в Смирне, как и в Салониках, все больше распространялась западная мода. Однажды губернатор посетил школу Всеобщего исраэлитского альянса и заметил, что хотел бы, чтобы евреи носили фески, а не шляпы западного образца, которые они теперь носят: "Вы не во Франции или Германии, вы в Турции, вы подданные Его Величества султана".5

Смирна обладала прекрасной гаванью и продолжала процветать с конца XVIII века, когда в других османских портах начался спад деловой активности. В 1800 году Франция доминировала в торговле Османской империи с Европой и поставляла в город не только европейские ткани, но и колониальные продукты, такие как сахар, кофе, кохинея и индиго. Турки Смирны покупали фески, изготовленные во Франции.6 Среди европейцев было оживленное сообщество деловых семей британского, французского и итальянского происхождения, которые помогали поддерживать бизнес Смирны на протяжении всего XIX века, когда такие семьи, как Уитталлы, крупные экспортеры фруктов, и Жиро, на ковровых фабриках которых работало 150 000 человек, доминировали в экономической жизни. Среди новоприбывших были и американцы, которые использовали Смирну в качестве перевалочного пункта для перевозок нефтяной компании Standard Oil Company of New Jersey.7 Просторные пригороды с величественными домами левантийских семей, такие, как, например, райский уголок, были расположены в нескольких милях от города, соединенные железнодорожной линией или лодочным сообщением с центром Смирны.8 Даже во время войны эти "левантийцы", как их называли, продолжали жить безбедно, поскольку Рахми-бей не видел причин относиться к иностранным купцам как к вражеским пришельцам - большинство из них родились в Смирне и никогда не посещали страну, чей паспорт они носили.

В Лондоне победоносное британское правительство не замечало интересов левантийских купцов из Смирны. Турки были настроены враждебно: Лорд Керзон, министр иностранных дел, назвал османов одним из "самых ядовитых корней зла" на Земле, а Ллойд Джордж, премьер-министр, в течение нескольких лет с энтузиазмом рассказывал о благородных достижениях древнегреческой цивилизации в противовес жалким неудачам турок - в самом диком заблуждении он назвал Кемаля "продавцом ковров на базаре". Это заставило его принять мечту Венизелоса о восстановлении греческого господства, которое простиралось бы через Эгейское море и включало побережье Малой Азии. Для Венизелоса это был самый центр греческой цивилизации: древняя Иония, греческие жители которой, как он утверждал, "составляют самую чистую часть эллинской расы", оптимистично насчитывавшую 800 000 душ.9 Великобритания высоко ценила военную поддержку Греции в 1919 году в борьбе с большевистскими революционерами в России. Эти греческие борцы за свободу, несомненно, нуждались в вознаграждении. Британцы с радостью предложили грекам Смирну и ее внутренние районы, хотя американцы и континентальные державы, собравшиеся на мирную конференцию в Париже в 1919 году, были менее уверены, а Уиттоллы из Смирны представили доказательства того, что жители города не хотят, чтобы ими управляло греческое правительство, поскольку все они, греки, турки, евреи, армяне, ценили гармонию, существовавшую внутри города, и хотели не более чем местного самоуправления. Ллойд Джордж убедил большинство своих союзников в том, что Смирна и ее внутренние районы должны быть немедленно переданы Венизелосу, которого следует призвать направить туда греческие корабли и без промедления занять Ионическое побережье. Среди тех, кто горячо возражал против этих действий, был американский верховный комиссар в Константинополе адмирал Бристоль, человек, чьи предрассудки вряд ли подходили ему для решения предстоящих задач: он утверждал, что "армяне - такая же раса, как евреи; у них почти нет национального духа и они обладают плохим моральным обликом", но свой самый большой гнев он приберег для британцев, поскольку не верил, что Ллойд Джордж руководствовался высокими моральными принципами - все дело было в конкуренции за нефть.10

В мае 1919 года прибыло 13 000 греческих солдат. После спокойного начала инциденты стали множиться: Турецкие деревни были разграблены, только в Смирне было убито около 400 турок и 100 греков. Новый греческий губернатор, Аристид Стергиадес, был удаленной фигурой, которая предпочитала стоять над общественной жизнью элиты Смирны. Он старался быть справедливым и в спорах часто отдавал предпочтение туркам, а не грекам; ценой ему было презрение греков, чей триумфализм угрожал всему, что было особенного в городе. С другой стороны, его политика вернула торговлю в Смирну. Именно во внутренних районах проблемы становились все более серьезными; Красный Крест собирал свидетельства этнических чисток греками районов, населенных турками. Красного Креста спросили одного греческого офицера, почему он позволяет своим людям убивать турок, на что он ответил: "Потому что это доставляет мне удовольствие". На самом деле, насилие было визитной карточкой обеих сторон. Но Мустафа Кемаль собирал свои силы, и когда в 1921 году греки попытались проникнуть в горные районы на востоке в надежде провести границу между Грецией и Турцией по западному плато, первые успехи были встречены драматической турецкой контратакой - греки позволили затянуть себя слишком глубоко в Анатолию. В результате разгрома греков турецкие войска каскадом двинулись на запад к Смирне, в которую они вошли 9 сентября 1922 года, но не раньше, чем около 50 000 разбитых греческих солдат и 150 000 греков из внутренних районов начали сходиться к городу.

Это стало началом катастрофы, которая врезалась в память греков. Хотя первые турецкие войска, вошедшие в Смирну, были хорошо дисциплинированной кавалерией, их сопровождали четты, турецкие иррегуляры, уже попробовавшие немало греческой крови во время бесчинств в Западной Анатолии. По мере того как беженцы стекались в город, резня, изнасилования и грабежи, в основном, но не только, со стороны нерегулярных войск, стали негласным порядком дня, начиная с любимого врага - не греков, а армян. Ни новый турецкий губернатор, ни, когда он прибыл, Мустафа Кемаль не проявляли беспокойства по поводу того, что они, похоже, считали фактом войны: в новой Турции, которая создавалась, больше не было места для греков и армян. За тщательным разграблением армянского квартала последовало насилие по всему городу, хотя турецкий квартал оставался в покое. Пригородные виллы левантийских купцов были разграблены; большинство левантийцев (если они выжили) потеряли все, что им принадлежало, а их торговые компании прекратили свою деятельность. Наконец, улицы и дома Смирны пропитали бензином (начиная с армянского квартала), и 13 сентября город был подожжен. Число беженцев возросло до 700 000 человек, так как теперь греки и армяне самой Смирны были вынуждены бежать на набережную. Там их ждало манящее зрелище: Британские, французские, итальянские и американские военные корабли находились в гавани, нервно защищая интересы своей страны. Огонь перекинулся ближе к набережной, уничтожив склады и офисы крупных торговых фирм, и центр города превратился в пепелище, а отчаявшаяся масса людей, многие из которых умирали от ран, жажды и истощения, молила об избавлении.

Отношение великих держав было леденяще несимпатичным. Адмирал Бристоль уже проинструктировал двух американских журналистов, что они не должны писать о турецких зверствах, а французы и итальянцы настаивали на том, что их "нейтралитет" не позволяет им принимать на борт беженцев - настолько, что людей, которые доплывали до военных кораблей, оставляли тонуть в море. Когда мальчика и девочку нашли в воде у американского корабля, моряки сказали Асе Дженнингсу, сотруднику Христианской ассоциации молодых людей, пытавшемуся организовать масштабную эвакуацию, что, как бы они ни хотели помочь, это противоречит приказу, поскольку поставит под угрозу американский нейтралитет. Он не согласился с этим - дети были найдены и оказались братом и сестрой.11 На борту британских военных кораблей оркестрам было приказано играть зажигательные морские песни, пока офицеры обедали в столовой, чтобы заглушить испуганные крики, доносившиеся с причала в нескольких сотнях ярдов. В конце концов британский адмирал уступил горячим мольбам, а восхитительно настойчивый Дженнингс смог заручиться помощью греческого флота, базировавшегося неподалеку на Лесбосе. Двадцать тысяч человек спаслись на кораблях союзников, и еще больше - на греческой флотилии Дженнингса. Тем не менее, около 100 000 человек были убиты в Смирне и ее внутренних районах, и по крайней мере столько же были депортированы в анатолийские внутренние районы, где большинство из них исчезло.

Бездушие командиров в Смирнской бухте и откровенная враждебность адмирала Бристоля в Константинополе отражали иное отношение к гуманитарным катастрофам, чем в начале XXI века. Под "нейтралитетом" понималось, что нужно оставаться в стороне, а не то, что нейтральные державы лучше всего подходят для оказания помощи лишенным собственности и умирающим жертвам этнического насилия. Нежелание вмешиваться усугублялось осознанием того, что поддержка Ллойд Джорджем Венизелоса привела к началу череды событий, над которыми ни Греция, ни Великобритания не имели никакого контроля. Большая часть жителей Смирны уехала, Смирна тоже прекратила свое существование, уничтоженная пожаром, а новый турецкий город Измир так и не смог вернуть свое давнее торговое первенство. Пробел, оставленный греками и армянами, заполнили турки, изгнанные с Крита и из северной Греции, которые хлынули в Турцию. В конце концов, согласно Лозаннскому договору 1923 года, произошел массовый обмен населением между Грецией и Турцией - один только Крит покинули 30 000 мусульман. Бегство из Стамбула последнего султана в ноябре 1922 года устранило последний, очень слабый барьер на пути создания новой, ориентированной на запад Турции, с новой столицей, новым алфавитом и светской конституцией. В Греции идея Мегале умерла, но и многонациональный характер турецкой империи был отброшен. Несмотря на напряженность и даже ненависть, вспыхнувшую между народами и религиями, несмотря на частые попытки унизить христиан и евреев, наложив на них различные финансовые и социальные ограничения, османская система смогла удерживать вместе разрозненные народы в течение нескольких столетий. На смену ей пришла группа государств, чьи лидеры провозглашали ярый национализм и с трудом принимали тех, кого теперь считали чужаками - греков и армян в Турции, евреев и мусульман в Греции.

II

Александрия была еще одним портовым городом, в котором встречались и смешивались культуры. Современный облик город начал приобретать в конце XIX - начале XX века, когда была создана элегантная дорога Корниш вдоль новой набережной и появились широкие улицы с жилыми домами и офисами. Среди этих зданий - псевдокоптский англиканский собор, построенный еще в 1850-х годах, а также необыкновенная группа зданий, спроектированных архитектором Алессандро Лориа, который родился в Египте, обучался в Италии, а затем прославился в Александрии в 1920-х годах. Его Национальный банк Египта выглядит как венецианское палаццо; он также построил еврейскую и итальянскую больницы, что вполне уместно, поскольку он был и евреем, и итальянцем; его самое посещаемое здание - знаменитый отель "Сесил", любимый Уинстоном Черчиллем и Лоуренсом Дарреллом, а также Жюстиной, созданной самим Дарреллом.12 Греческие, еврейские, итальянские, коптские и турецкие жители города безмерно гордились Александрией, интерпретируя классическую фразу Alexandria ad Aegyptum как европейский город рядом с Египтом, а не в нем.13 Джаспер Бринтон, американец, служивший апелляционным судьей Смешанных судов Египта в начале XX века, восторженно отзывался об Александрии, которая, по его словам, была "блестящей и изысканной, намного превосходящей любой город Средиземноморья"; любителей музыки развлекали в больших театрах города Тосканини, Павлова и лучшие голоса из Ла Скала.14 Говорили, что улицы были настолько чистыми, что с них можно было есть еду, чего в наше время точно не попробуешь.

Конечно, космополитичная Александрия не была всей Александрией, и жизнь элиты, о которой пойдет речь ниже, не была жизнью большинства греков, итальянцев, евреев и коптов, живших на северном берегу города. На картах конца XIX века южный фланг длинного и узкого города обозначался как Ville arabe, но он не сильно вторгался в жизнь александрийского среднего класса, разве что предоставлял поваров, горничных и водителей трамваев. Европейцы составляли всего 15 процентов населения, хотя именно они обладали большей частью экономической власти. В 1927 году в городе проживало около 49 000 греков, 37 000 из которых имели греческое гражданство, 24 000 итальянцев и 4 700 мальтийцев. С различными национальностями соседствовали 25 000 евреев (почти 5000 с итальянскими паспортами, хотя многие оставались лицами без гражданства); многие греки также имели негреческие паспорта, будь то киприоты (что делало их британцами) или родосцы (что делало их итальянцами), или, даже после 1923 года, турецкие подданные.15 Большинство влиятельных мусульманских семей, включая королевскую семью, происходили из Турции, Албании, Сирии или Ливана. Как и в Салониках и Смирне, французы добились больших успехов, хотя Египет находился под протекторатом Великобритании. Один александрийский изгнанник признался, что его познания в арабском языке ограничивались меню и газетными заголовками: "Я всегда считал английский и французский своими родными языками". Его жена рассказала другую историю: "Моя мать была полностью франкофонией, а отец говорил только по-итальянски. Я не знаю, как они понимали друг друга, но они понимали".16 Знание арабского языка было полезно в основном для общения со слугами. В эпоху растущего национализма это неприятие любой "восточной" идентичности в конечном итоге окажется фатальным для выживания этих сообществ.

Беллетризованные мемуары Андре Акимана о жизни в Александрии показывают направление мышления многих александрийцев. Семья Акимана приехала из Константинополя в 1905 году, но его дядя Вили привязался и к Александрии, и к Европе:

Как и большинство мужчин, родившихся в Турции в конце века, Вили пренебрегал всем, что имело отношение к османской культуре, и жаждал Запада. В конце концов он стал "итальянцем" так, как это сделало большинство евреев в Турции: заявив о своих родовых связях с Ливорно, портовым городом близ Пизы, где в XVI веке поселились беглые евреи из Испании.17

Архитектор Лориа любил одевать себя и свою семью в черные рубашки фашистов; он также был благотворителем Александрийской синагоги. Самой влиятельной еврейской семьей была семья барона Феликса де Менаше, носившего австрийский императорский титул, хотя его дед, родившийся в Каире, приобрел свое богатство, став банкиром хедива Исмаила; ко времени Феликса не только банковское дело, но и торговля с Триестом поддерживали состояние этой блистательной семьи. Он основал школы и больницы и даже создал собственную синагогу и кладбище, поскольку рассорился с руководителями новой синагоги на улице Неби Даниэль. Хотя он вел светскую жизнь, в которой соблюдение еврейских обрядов не имело большого значения, он был глубоко расстроен, когда узнал, что его сын Жан, учившийся в Париже, был крещен католиком. Хуже того, в его глазах сын вступил в доминиканский орден и приехал в Александрию, чтобы проповедовать. Феликс де Менаше был близким другом сионистского лидера Хаима Вейцмана, который посетил город в марте 1918 года и остановился во внушительной резиденции Менаше. Интересно, что барон Феликс использовал свои контакты с арабами в Палестине, чтобы попытаться заключить двустороннее соглашение между евреями и арабами о будущем Палестины, но британцы, которые теперь отвечали за Палестину, не были заинтересованы в этом.18

Эти связи послужили источником вдохновения для описания Лоренсом Дареллом огромного богатства александрийского банкира Нессима, которого он изобразил скорее коптом, чем евреем. Дарелл написал первый том своего "Александрийского квартета" в Беллапаисе, на Кипре, в начале 1950-х годов, но он поддерживал тесные связи с александрийскими евреями через свою вторую жену, Еву Коэн, и еще больше через свою третью жену, Клод Винсендон, которая была внучкой Феликса де Менаше19 .19 Менасцы общались с другой знатной семьей, Зогебами, христианами-мелькитами из Сирии, членами общины, в которую входили многие преуспевающие торговцы шелком, древесиной, фруктами и табаком.20 Невозможно было сравнить мещанскую жизнь левантинцев из Смирны с поистине величественным стилем Менасесов и их сверстников, тем более что александрийская элита пользовалась вниманием короля и, в частности, Омара Туссуна, члена королевской семьи, которым очень восхищались и который понимал, как важно общаться с различными общинами Александрии. Его можно было встретить раздающим призы в еврейской школе или детям александрийской элиты в колледже Виктории, который был создан по образцу английской государственной (то есть частной) школы. Он был почетным президентом Коптского археологического общества и пожертвовал значительную сумму на строительство коптской больницы. В то же время он проявлял большой интерес к местной экономике, прилагая все усилия для стабилизации цен на хлопок.21

Повседневная жизнь иностранных общин вращалась вокруг торговли и кофейных домов, среди которых самыми известными были греческие, в частности кафе Паструдис. В этих кафе можно было встретить представителей греческой интеллигенции, самым известным из которых был поэт Кавафи.22 Английский романист Э. М. Форстер, который провел в городе большую часть Первой мировой войны (влюбившись в арабского кондуктора трамвая), распространил информацию о поэзии Кавафи за пределами Александрии, а сам поэт снова и снова возвращался к теме своего родного города. Проблема заключалась в том, что его мысли постоянно возвращались именно к древней Александрии, а не к современному городу, который не имел для него особой привлекательности.23 Александрия, из всех портовых городов восточного Средиземноморья, меньше всего пострадала от политических перемен, последовавших за падением Османов, поскольку своим возрождением она была обязана иностранным поселенцам, привлеченным инициативами хедивов, а не султанов.

III

Александрия была заново отстроенным городом, а неподалеку возник новый, в Палестине. Там британцы оказались в совершенно иной политической обстановке, чем в Египте. Арабское восстание во время Первой мировой войны, отчасти поддержанное Т. Э. Лоуренсом, принесло Великобритании ценных союзников в борьбе с турками; одновременно сионистские требования о создании еврейской родины привели к росту напряженности между евреями и арабами в Палестине, особенно после того, как британское правительство выразило свою симпатию к идее еврейского национального дома в Декларации Бальфура 1917 года. Еврейские чаяния выражались в идее возвращения на землю, когда идеалистически настроенные поселенцы из Центральной и Восточной Европы создавали сельскохозяйственные поселения - движение кибуцев стремилось вывезти евреев из городов на свежий воздух сельской местности, - но в сионизме существовало и другое направление, согласно которому создание в Палестине вестернизированного города, населенного евреями, было фундаментальной задачей. В 1909 году группа евреев, в основном европейских ашкенази, приобрела право собственности на несколько песчаных дюн в миле к северу от древнего порта Яффо и разделила землю на шестьдесят шесть участков, которые были распределены по жребию - признак их идеализма, поскольку лотерея гарантировала, что никто не сможет претендовать на лучшее место, и богатые и бедные должны будут жить бок о бок.24 В их намерения входило создать хорошо разветвленный город-сад, или, скорее, сад-пригород, поскольку изначально они отказались включать в свои планы магазины. Они предполагали, что жители будут ездить в Яффо за необходимыми товарами. В поисках названия поселенцы обсуждали всевозможные варианты, включая яростно сионистскую Герцлию и восхитительно благозвучное Ефефию ("самая красивая"). В итоге победил Теодор Герцль, потому что название Тель-Авив было ивритским названием его романа о восстановлении Сиона, Альтнеуланда, "старой-новой земли": тель означал древние останки, напоминавшие посетителям о еврейском присутствии в прошлые тысячелетия, а авив - первые зеленые ростки урожая пшеницы и, соответственно, весну.25

Так родился первый крупный город, возникший на берегах Средиземного моря со времен раннего Средневековья, когда вместо Карфагена был основан Тунис, а Венеция вышла из лагун. Возникновение Тель-Авива открывает иную, средиземноморскую перспективу извилистой истории основания Израиля, а новый город вызвал бурные страсти среди арабских соседей - его до сих пор нет на многих картах Ближнего Востока, составленных в арабских странах.26 Основатели Тель-Авива четко осознавали, что хотят создать еврейское поселение и что оно будет иметь европейский характер, отличный от Яффо, который они считали ужасно "восточным". Это стремление к европейской современности было не ново для Яффо. Протестантская секта, известная как тамплиеры, с сильным чувством немецкой благопристойности создала два упорядоченных поселения за пределами Яффо в 1880-х годах: "Благодаря широким улицам и элегантным зданиям человек мог забыть, что идет по пустынной земле, и представить себя в одном из цивилизованных городов Европы".27 Более состоятельные арабы Яффо также строили комфортабельные виллы в его пригородах. Тель-Авив также не был первым еврейским пригородом Яффы. В 1880-х годах преуспевающий алжирский еврей Аарон Челуш, живший в Палестине с 1838 года, купил землю, на которой возник яффский пригород Неве-Цедек. На тех, кто видел Неве-Цедек, он произвел впечатление своей чистотой и относительно просторной планировкой, а его дома считались одними из самых красивых в Яффо.28 Неве-Цедек привлекал поселенцев самого разного происхождения - помимо североафриканских челушей, сюда прибывали ашкеназы из Центральной Европы, а Соломон Абулафия, ставший мэром города, приехал не далее чем из Тверии - он и его жена-ашкеназка Ребекка Фрейманн в 1909 году перебрались к основателям Тель-Авива. Неудивительно, что на фотографиях он изображен в утреннем халате, кокарде и полосатых брюках - эмблемах модернизации, которые также носили его турецкие и арабские сверстники в Яффо.29 Писатель Агнон некоторое время жил в доме Абулафии в Неве-Цедеке, и, прежде чем Тель-Авив стал центром ивритской культуры, здесь собралась колония писателей и художников.

Яффа тоже была на подъеме. Это был главный порт Палестины и главный выход Иерусалима к морю, хотя корабли приличных размеров не могли подойти близко к берегу, а путешественникам приходилось пересаживаться на лихтеры или сходить на берег в сопровождении яффских носильщиков. Османский султан подарил Яффо красноречивый символ модернизации, построив башню с часами, которая стоит до сих пор. Накануне Первой мировой войны в Яффо проживало более 40 000 жителей, мусульман, христиан и евреев (последняя группа составляла примерно четверть всего населения). Затем, во время войны, город был эвакуирован от арабов и евреев по приказу турок, которые подозревали сговор между яффцами и наступающей британской армией; но Яффо и его еврейские пригороды не были разграблены турками (больший ущерб был нанесен австралийскими войсками, которые на некоторое время поселились в пустом городе), и впоследствии Яффо отскочил назад.30 С его железнодорожной станции можно было уехать на север в Бейрут, на юг и запад в Каир - даже в Хартум. Яффо получал доход не только от торговли, идущей из Средиземноморья во внутренние районы страны, но и от своих превосходных апельсинов, которые поставлялись по всей Османской империи и в Западную Европу. Яффа, а не Иерусалим, была также главным культурным центром Палестины, и растущее чувство идентичности среди арабского населения отразилось в названии и содержании принадлежавшей христианам газеты "Фаластин" - "Палестина".31 Это не означает, что культурная жизнь Палестины соперничала с александрийской. Если не принимать во внимание угрюмых немецких протестантов, это был арабоязычный город, и челуши легко общались со своими арабскими друзьями и соседями32.32 Но появление Тель-Авива вызвало новую напряженность. В 1920-х годах яффанские христиане и мусульмане с удовольствием посещали новое поселение - там были такие достопримечательности, как кинотеатр "Эден", не говоря уже об игорных притонах и борделях, которые стали появляться все чаще. Однако вспышки насилия между евреями и арабами ухудшили отношения с 1921 года; первые беспорядки начались, когда арабы Яффы, и без того напряженные, ошибочно решили, что демонстрация коммунистов в Тель-Авиве - это сброд, который собирается обрушиться на Яффу; было убито сорок девять евреев, включая жителей писательской колонии на окраине.33

Основной причиной напряженности стало прибытие из-за Средиземного моря судов с еврейскими иммигрантами. В конце 1919 года в Яффо из Одессы прибыл русский корабль "Руслан" с 670 пассажирами. Даже если эти ашкеназские мигранты не меняли внутренний характер старого Яффо, потому что они уезжали жить в Тель-Авив или палестинскую глубинку, баланс между Яффо и Тель-Авивом менялся ощутимо и быстро. В 1923 году в Тель-Авиве уже проживало 20 000 человек, почти все евреи. После этого он начал обгонять собственно Яффо: через год в Тель-Авиве проживало 46 000 человек, в 1930 году - 150 000, а в 1948 году, в год создания Израиля, - 244 000. Постепенно он отделился от муниципалитета Яффо, получив внутреннюю автономию с 1921 года, поглотив другие еврейские кварталы на окраине Яффо, такие как Неве-Цедек, и став отдельным муниципалитетом в 1934 году.34 Одним из первых событий в Тель-Авиве стало основание школы, Герцлийской гимназии, чье внушительное современное здание (ныне, как это ни невероятно, снесенное и замененное отвратительным башенным зданием) стало важным культурным центром.35 С другой стороны, это отвлекло еврейских детей от смешанных школ в Яффо, где евреи, христиане и мусульмане получали образование бок о бок, часто под руководством монахинь.

Одним из самых важных событий стало создание гавани. Яффский порт обслуживал Тель-Авив до начала нового, еще более серьезного витка насилия в 1936 году. Тогда, на фоне бойкота арабами еврейских магазинов и бойкота евреями арабских, городской совет обратился к британским властям с просьбой разрешить создать порт на севере растущего города. Еврейский лидер Давид Бен Гурион заявил: "Я хочу еврейское море. Море - это продолжение Палестины". Влияние конкурирующего порта быстро ощутилось в Яффо: в 1935 году Яффо импортировал товаров на 7,7 миллиона фунтов стерлингов, в следующем году эта цифра снизилась до 3,2 миллиона фунтов стерлингов, а Тель-Авив - до 602 тысяч фунтов стерлингов; но к 1939 году Яффо импортировал товаров всего на 1,3 миллиона фунтов стерлингов, а Тель-Авив - на 4,1 миллиона фунтов стерлингов. Поскольку во время кризиса 1936 года арабская рабочая сила была недоступна, порт был укомплектован персоналом из Салоник, города, который славился своими еврейскими стивидорами.36 Ряд Левантийских ярмарок также принес Тель-Авиву богатство, начавшись в 1924 году со скромных размеров, но разросшись до такой степени, что в 1932 году 831 иностранная компания выставляла свою продукцию. Пропагандируемая идея заключалась в том, что Тель-Авив станет новым перекрестком между Средиземноморьем и Ближним Востоком, и (доказывая, что это еще возможно) ярмарки привлекали экспонаты из Сирии, Египта и недавно созданного королевства Трансиордания.37

Этот рост сопровождался появлением Тель-Авива как настоящего города, хотя его границы с Яффо оставались нечеткими и были предметом препирательств. Строительство города представляло собой смесь нескоординированного частного предпринимательства и некоторого количества централизованного планирования, достаточного для создания широкого проспекта с деревьями, названного в честь Ротшильдов (в надежде на большую финансовую поддержку, чем была получена). В 1930-х годах шотландский архитектор Геддес разработал генеральный план, который должен был более прочно связать город с его длинной морской набережной. В центре города поразительные здания в стиле Баухаус выражали желание богатых жителей города считаться носителями современной западной культуры; построенный ими "Белый город" был признан достаточно выдающимся, чтобы получить статус Всемирного наследия ЮНЕСКО в 2003 году. Другие проявления поиска западной, европейской идентичности можно найти в театре Хабима, а также в литературной, художественной и музыкальной культуре города. Аналогичные тенденции наблюдались в Александрии, Салониках и Бейруте, а также в Яффо. Но, как часто отмечали наблюдатели, Тель-Авив отличался тем, что временами казалось, что у него больше общего с восточноевропейскими городами, такими как Одесса и Вена, чем со средиземноморскими, такими как Неаполь и Марсель.

О недоумении яффцев по поводу поведения их еврейских соседей даже в менее напряженные времена можно судить по карикатуре из арабской газеты "Фаластин" за 1936 год (напротив). Англиканский архиепископ стоит на кафедре и наставляет располневшего Джона Булла, у которого две жены: первая - скромная палестинская арабка, лицо и волосы которой открыты, но она одета в традиционную палестинскую одежду и носит клетку с голубем; вторая - длинноногая еврейская пионерка в очень коротких шортах и обтягивающей блузке, курящая сигарету. Джон Булл объясняет, что давление Великой войны заставило его жениться дважды, и архиепископ настаивает на том, чтобы он развелся со своей женой-еврейкой. Политический посыл очевиден, но также и смесь восхищения и беспокойства по поводу манер новых еврейских поселенцев.38 Непринужденное знакомство между евреями и арабами в те дни, когда Челуши основали Неве-Цедек, исчезло. Те, кто строил Тель-Авив, стали слишком настойчиво подчеркивать разницу между тем, что они хотели создать, и тем, что они оставили в Яффо. Простые модернизаторы, основавшие Неве-Цедек, были поглощены иммигрантами, для которых пути Востока были совершенно чужды. Подобные изменения естественным образом вытекали из давления, которое оказывали на Тель-Авив тысячи новоприбывших, спасавшихся от преследований в центральной и восточной Европе. В то же время некоторые сионистские лидеры превозносили преимущества создания еврейского города - первого полностью еврейского города, как они утверждали, за 1900 лет. По иронии судьбы, как раз в это время волны преследований в Европе достигли новой и беспрецедентной интенсивности, опустошая восточноевропейские города, где евреи составляли почти или реально большинство. Одним из таких городов была Салоника.

IV

Мы уже видели, как Салоники оказались втянуты в процесс распада Османской империи; они даже оказались на линии фронта с 1915 года, когда туда прибыли британские и французские войска в надежде (от которой вскоре отказались) поддержать сербские армии, сражавшиеся против Австрии; союзники расположились в Салониках и их окрестностях, которые британцы называли "Птичьей клеткой". Присутствие союзников имело неутешительные политические результаты: Великобритания и Франция углубили существующий раскол в греческой политике, когда поддержали Венизелоса против короля Греции - Венизелос приехал в Салоники в 1916 году, и начались бои между роялистами и венизелосцами, а союзники захватили несколько кораблей Королевского греческого флота.39 Затем, после пожара 1917 года и окончания войны, Салоники привлекли внимание греческого и турецкого правительств, так как в них сохранилось большое количество мусульманского населения: в июле 1923 года в Салониках все еще проживало около 18 000 мусульман. Миллион христиан прибыл в Грецию из Турции, беженцы от войны, разрушившей Смирну, а затем те, кто был изгнан по условиям обмена населением, согласованного в Лозанне; 92 000 из них поселились в Салониках. Город и окрестности были очищены от мусульман, а христиане из Малой Азии поселились в пустующих домах и на землях турок или в отстроенных после пожара районах. По иронии судьбы, салоникцы обнаружили, что многие анатолийские беженцы говорили по-турецки; их знаком отличия была греческая церковь, а не греческий язык, а их обычаи были почти неотличимы от обычаев турецких мусульман, среди которых они жили целых 900 лет.40

В Салониках по-прежнему проживало 70 000 евреев. Греческое правительство поощряло их эллинизацию, в частности, путем преподавания греческого языка в школах. Иногда это приводило к напряженности, как, например, когда правительство, оспаривая "узкие религиозные представления", отменило положение, согласно которому еврейские магазины могли закрываться по субботам, но открываться по воскресеньям.41 И все же День искупления стал в Салониках всеобщим государственным праздником, и все понимали, что экономическая стабильность города зависит от совместной работы греков и евреев. Евреи эмигрировали во Францию, Италию и Соединенные Штаты; в Хайфе и Тель-Авиве ценились еврейские докеры. Но общее ощущение было таково, что, несмотря на масштабные политические перемены, угрозы не существовало. Более того, угрозы отступили после того, как были определены границы между Грецией, Турцией, Болгарией и Югославией.

Насколько ошибочным было это мнение, стало ясно во время Второй мировой войны, после того как немцы оккупировали город в апреле 1941 года. Периодически происходили возмущения, такие как изъятие ценных еврейских рукописей и артефактов, но в течение почти двух лет ограничения в отношении евреев были менее строгими, чем в других местах гитлеровской империи. Отчасти это объяснялось тем, что экономика города была близка к краху, ощущалась острая нехватка продовольствия, и немцы не хотели нарушать ту коммерческую деятельность, которая существовала.42 Нацисты относились к испаноязычным сефардам не иначе, чем к ашкеназам центральной и восточной Европы. Как только нацисты решили действовать, они сделали это быстро и эффективно - за этими действиями стояла злая рука Адольфа Эйхмана. В феврале 1943 года евреи были заключены в гетто. Распространялись слухи о том, что их депортируют в Краков для работы на резиновых фабриках, и 15 марта первый поезд с жертвами отправился в Польшу. К августу город был почти полностью Judenrein, говоря современным немецким языком. В течение нескольких недель 43 850 салоникских евреев были преданы смерти, большинство из них было отравлено газом сразу по прибытии в Освенцим и другие места.43 Итальянский консул спас некоторых, а отдельные греки, в том числе священнослужители, часто делали все, что могли; испанские власти иногда были готовы помочь тем, кого они считали своими давними соотечественниками-испанцами. Тем не менее, в Греции нацистам удалось уничтожить 85 процентов еврейской общины.

Так, спустя три с половиной века, прекратила свое существование старая Салоника. Первым из великих портовых городов пала Смирна. Падение Смирны привело к гибели, возможно, 100 000 человек. Салоники испытали дополнительный ужас индустриальной машины для убийства. Разрушение портовых городов восточного Средиземноморья продолжится и после Второй мировой войны, но уже без таких ошеломляющих жертв. Каждый из них обрел исключительную идентичность как греческий, турецкий, еврейский или египетский город. На западе портовые города, объединявшие людей разных культур и религий, тоже приходили в упадок. Ливорно вошел в состав объединенной Италии задолго до этих событий, и уже в середине XIX века его элита, отождествляя себя (независимо от происхождения) с Италией, все больше обращалась к профессиям и некоммерческой карьере, поскольку город терял свои особые привилегии и уступал первенство Генуе и другим соперникам.44 После Первой мировой войны Триест был отделен от Австро-Венгрии, и географическое положение, которое раньше было его преимуществом, теперь превратилось в неудобство, так как город оказался зажат новым королевством сербов, хорватов и словенцев, а Австрия стала маленьким и незначительным государством за Альпами, не определившимся со своей культурной и политической идентичностью. Затем, после Второй мировой войны, он стал костью раздора между Италией и Югославией, получив двусмысленный статус "свободного города" до 1954 года. Его самобытная культурная идентичность, или, скорее, множественность идентичностей, оказалась не в состоянии пережить эти политические и экономические изменения.

Яффо изменился более внезапно, хотя он уже утратил свою множественную идентичность, поскольку Тель-Авив превратился в отдельный неарабский город. В течение нескольких недель весной 1948 года, накануне рождения Израиля, десятки тысяч яффских арабов бежали на кораблях или по суше, ища убежища в Газе, Бейруте и других местах. Организация Объединенных Наций определила Яффо в качестве эксклава предполагаемого арабского государства, которое должно было сосуществовать с еврейским государством в Палестине. После бомбардировки еврейскими войсками в конце апреля население Яффо сократилось. Лидеры арабской общины, численность которой к этому времени составляла всего около 5 000 человек, сдали город 13 мая, за день до провозглашения государства Израиль на проспекте Ротшильда в Тель-Авиве.45 После этого Яффо превратился в пригород Тель-Авива с арабским меньшинством, что стало почти обратной ситуацией по сравнению с тем, что было сорок лет назад, а те, кто уехал, оказались не в состоянии вернуться. В Александрии окончательный акт был отложен до 1956 года, когда за национализацией Суэцкого канала последовали экспроприация и изгнание итальянцев, евреев и других жителей по приказу Гамаля Абдель Насера. Город восстановился как крупный мусульманский арабский город, но его экономика упала. Кое-что осталось от старой Александрии, но в основном в виде кладбищ - греков, католиков, евреев и коптов. Что касается кладбищ Салоник, то огромное еврейское кладбище уже было разорено нацистами - все до единой могилы. Сейчас на его месте находится огромный кампус Университета Аристотеля в Салониках: "И есть такие, которым нет памятника".46

Mare Nostrum - Снова, 1918-1945

I

В то время как большинство морских операций в Средиземноморье во время Первой мировой войны происходило на востоке и в Адриатике, в водах, омывающих берега распадающихся империй Османов и Габсбургов, все Средиземноморье стало местом соперничества между 1918 и 1939 годами.1 В центре борьбы за овладение Средиземноморьем находились амбиции Бенито Муссолини после того, как он получил контроль над Италией в 1922 году. Его отношение к Средиземноморью колебалось. В некоторые моменты он мечтал об итальянской империи, которая простиралась бы до "океанов" и предлагала Италии "место под солнцем"; он попытался воплотить эту мечту в жизнь вторжением в Абиссинию в 1935 году, которое, помимо того, что было очень сложным как военная кампания, стало политической катастрофой, поскольку лишило его того внимания, которое до тех пор проявляли к нему Великобритания и Франция. В другое время его внимание было сосредоточено на самом Средиземноморье: Италия, говорил он, - это "остров, который вдается в Средиземное море", и все же, зловеще соглашался фашистский Большой совет, это остров-тюрьма: "решетки этой тюрьмы - Корсика, Тунис, Мальта и Кипр. Охранники этой тюрьмы - Гибралтар и Суэц".2

Итальянские амбиции были подкреплены мирными договорами, заключенными в конце Первой мировой войны. Италия не только сохранила за собой Додеканес, но и оттеснила австрийцев на северо-востоке Италии, и получила большую часть Italia irredenta, "неискупленной Италии", в виде Триеста, Истрии и, вдоль далматинского побережья, Зары (Задара), которая стала известна благодаря превосходному вишневому бренди, производимому семьей Луксардо. Фиуме (Риека) в Истрии был захвачен в 1919 году разношерстной частной армией поэта-националиста д'Аннунцио, который объявил его резиденцией "итальянского регентства Карнаро"; несмотря на международное сопротивление, к 1924 году фашистская Италия включила его в состав отечества. Одним из странных проявлений, показывающих, насколько важным было прошлое для фашистской мечты, стало создание институтов, призванных способствовать серьезному изучению (и italianità, "итальянскости") корсиканской, мальтийской и далматинской истории. Любой, кто бродил по большому церемониальному проспекту, проложенному вдоль Римского форума через сердце древнего Рима, мог полюбоваться большими картами Римской империи, на которых было показано, как она выросла из крошечного поселения на Палатинском холме в империю Траяна, охватывающую все Средиземноморье и земли далеко за его пределами. Албания, шатко державшаяся в независимости с 1913 года, также попала в поле зрения Италии: центральный банк Албании находился в Риме; ее новый правитель, король Зог, отчаянно нуждался в финансовой и политической поддержке со стороны Италии, и этот вопрос был нетерпеливо решен итальянским вторжением в Албанию в апреле 1939 года. Еще до этого Италия располагала важной базой подводных лодок в Сасено, на небольшом острове у албанского побережья. Подводные лодки рассматривались как ключ к будущему успеху Италии в Средиземноморье, когда придет время бросить вызов господству Великобритании. В 1935 году маршал Бадольо, командующий итальянскими вооруженными силами, утверждал, что Италии не нужны тяжелые линкоры, а завоевать господство на море можно с помощью более современных средств. На самом деле итальянский флот не впечатлял: "Он отставал практически во всех категориях военно-морской войны, был технологически отсталым, оперативно неуравновешенным и лишенным воображения".3

Вторжение в Албанию и продолжающиеся репрессии против повстанцев в Ливии доказали, что разговоры о создании средиземноморской империи не были пустой болтовней, как бы ни воспринимали Муссолини как полукомическую фигуру с выпирающей челюстью, из которой лились грандиозные заявления о восстановлении римского Mare Nostrum. Приобретение Ливии создало ось север-юг через Средиземное море, и Северная Африка должна была стать "четвертым берегом" Италии. Британская Мальта, господствующая в море между Сицилией и "четвертым берегом", была не просто неудобством, а препятствием. В 1937 году Муссолини совершил триумфальный визит в Триполи, отпраздновав создание первой нормальной дороги, протянувшейся на 1000 миль вдоль ливийского побережья, и перестройку части столицы в современный европейский город.4 Еще одним доказательством стремления фашистов вытеснить Великобританию любыми средствами стало оказание итальянцами финансовой поддержки верховному муфтию Иерусалима, весьма деструктивной фигуре, которая воспользовалась арабскими беспорядками в Палестине в 1936 году для усиления своего политического влияния в качестве религиозного лидера мусульман-суннитов в Палестине. Фашистские ополчения - "Зеленые рубашки" и "Голубые рубашки" (которые, естественно, ненавидели друг друга) - были созданы в Египте, где, в любом случае, было много "Черных рубашек" в итальянской общине Александрии.5

Затем, в 1936 году, итальянцы предложили активную помощь фалангистским войскам, сражавшимся в Испании под безжалостным, нехаризматичным, но эффективным командованием генерала Франко. Помимо 50 000 солдат, фашистская Италия обеспечила поддержку с воздуха и моря и сыграла важную роль в битве за Балеарские острова. Муссолини не претендовал на материковую Испанию, но острова были совсем другим делом. Итальянцы высадились на Майорке, откуда к сентябрю 1936 года вытеснили республиканцев; они казнили около 3 000 майоркинцев, обвиненных в симпатиях к коммунистам. В течение следующих двух лет остров стал базой для жестоких итальянских воздушных налетов на такие крупные республиканские центры, как Валенсия и Барселона. Муссолини, вероятно, хотел бы удержать Майорку, но он получил то, что хотел: центр операций в западном Средиземноморье, достаточно близко к Тулону и Орану, чтобы служить предупреждением для французских флотов, базирующихся там, хотя его главной навязчивой идеей оставался британский флот. Однако на деле итальянцы дали о себе знать: главная улица Пальмы-де-Майорки была переименована в улицу Ромы, а вход на нее украсили статуи юношей, на плечах которых сидели римские орлы.6 Спустя пятнадцать веков Mare Nostrum вновь простирался из Италии в испанские воды.

Великобритания не была уверена в том, что ей нужно в Средиземноморье. К 1939 году только 9 процентов британского импорта проходило через Суэцкий канал, а Мальта, несмотря на свою великолепную гавань, не была особенно полезной базой снабжения, поскольку из-за нехватки местных ресурсов (начиная с воды) ее постоянно приходилось пополнять. Однако она служила полезным перевалочным пунктом для самолетов, совершавших перелеты по всему Средиземноморью, позволяя им дозаправляться между Гибралтаром и Александрией. Помимо великолепных укреплений XVI века, Мальта не была хорошо защищена. В начале войны остров защищали три одномоторных биплана, известные как "Вера", "Надежда" и "Милосердие", оснащенные легкими пулеметами калибра .303.7 В стратегическом плане Мальта имела преимущество и одновременно недостаток, поскольку находилась всего в нескольких минутах полета от Сицилии: она была опасно уязвима, но Британия не стала бы легкомысленно отказываться от позиции, обеспечивающей морские проходы в центральное Средиземноморье. Однако именно в Александрии Британия решила сосредоточить свой средиземноморский флот, несмотря на то, что ей пришлось использовать гавань, значительно уступающую Валлетте.8 Что касается других средиземноморских владений Британии, то Кипр мало использовался в качестве военно-морской базы с тех пор, как был приобретен у османов, а Хайфская бухта имела особую стратегическую ценность как конечный пункт большого нефтепровода из Ирака. Гибралтар оказался чуть менее серьезной проблемой в отношениях с Испанией, чем ожидало британское правительство, даже после начала войны с Германией: Франко, к отвращению Гитлера, отказался втягиваться в войну, отчасти опасаясь, что Британия оккупирует Канары. Гитлер осудил Франко за неблагодарность после многих лет поддержки во время гражданской войны, предположив, что в нем, должно быть, течет еврейская кровь.9 Тем не менее, Британии требовался легкий доступ с запада на восток, особенно к Суэцкому каналу.

Даже когда Великобритания и Франция объявили войну нацистской Германии в сентябре 1939 года, не было причин предполагать, что война за защиту Польши всколыхнет Средиземноморье. Большинство участников ожидали повторения тяжелых сухопутных сражений во Фландрии во время Первой мировой войны. Муссолини не хотел вступать на сторону Гитлера, хотя его министерство пропаганды регулярно выдавало пустые хвастовства: 21 апреля 1940 года его представитель заявил, что "все Средиземноморье находится под контролем военно-морских и военно-воздушных сил Италии, и если Британия осмелится воевать, она будет немедленно вытеснена "10.10 июня, когда Франция уже была готова пасть, он из лучших побуждений решил присоединиться к разгрому. Это принесло ему небольшой кусок оккупированной Франции, хотя и без желанного порта - Ниццы.

II

Франция, а не Италия, стала первой проблемой Британии в Средиземноморье. Большинство французских командиров, ошеломленных поражением, увидели спасение своей страны в унизительной сделке Петена с Гитлером; они маскировали стыд, который испытывали, сильным патриотизмом, обращенным не столько против Германии, сколько против Британии, ведь разве Британия не послала на войну слишком мало людей, подвергнув la Patrie поражению, которого она не заслуживала? Прежде чем вступить в борьбу с итальянцами, которые начали угрожать британским конвоям, британский флот должен был знать, где он находится по отношению к французскому флоту, часть которого, под названием "Сила X", была припаркована в Александрии. Там, на территории, которая фактически являлась британской, французы отказались предложить свои корабли Британии, но согласились законсервировать их, и проблем не возникло, несмотря на исповедуемую французскими моряками лояльность режиму Петена в Виши.11 Но гордость французского флота находилась в Оране, главным образом в гавани Мерс-эль-Кебир, и включала два самых оснащенных в мире боевых крейсера, "Дюнкерк" и "Страсбург". Адмирал Дарлан оказался убежденным защитником французских интересов, и прошло несколько лет, прежде чем его лояльность к Виши ослабла. Британцы предложили Дарлану различные варианты: от включения его флота в состав британского флота до отправки кораблей в Карибский бассейн, где они будут обездвижены до конца войны. Дарлан считал, что французы как были французами, так ими и останутся. Единственным выходом, как ясно дали понять британцы, было нападение Королевского флота, что он и сделал 3 июля 1940 года, не давая покоя. Хотя "Страсбургу" удалось спастись, британцы достигли своих главных военных целей: французские корабли были разбиты, хотя и ценой примерно 1300 французских жизней.12 Но Британия поплатилась и политическими издержками: рудиментарные дипломатические связи с вишистской Францией были разорваны. Ненависть Дарлана к Британии подтвердилась. Теперь Гитлер мог убедиться, что французский флот и армия в Северной Африке и Французской Сирии возглавлялись людьми, которые оставались упорно преданными режиму Виши. Они могли бы быть полезны против британцев, но границы были нечеткими: Франция считала себя вне войны. Мерс-эль-Кебир подтвердил мнение Гитлера о том, что он должен сосредоточить свою войну в Северной Европе. Муссолини можно было позволить себе те клочья, которые он искал в Средиземноморье, хотя о Тунисе не могло быть и речи: немцы считали, что Северная Африка находится в большей безопасности в руках сговорчивой вишистской Франции, и они посмеялись над требованием министра иностранных дел Чиано отдать Ниццу, Корсику, Мальту, Тунис и часть Алжира.13

Поэтому следующие столкновения Британии в Средиземном море произошли с итальянцами, которые захватили Сиди-Баррани на крайнем западе Египта, но ненадолго. В ноябре 1940 года британцы одержали победу в Таранто, где воздушная атака, предпринятая с палубы авианосца Illustrious, подбила Littorio, самый мощный корабль, которым располагали итальянцы, и потопила линкор Cavour.14 Эта быстрая и легкая победа отбила у итальянцев охоту искать сражения на море и, что еще важнее, подтвердила, что даже ограниченная воздушная мощь может подавить гордость вражеского флота. Теперь вопрос заключался в том, могут ли воздушные налеты помочь завоевать остров. Мальта подвергалась итальянским воздушным атакам почти с самого начала войны между Великобританией и Италией, хотя с помощью недавно разработанных радаров маленькие самолеты "Вера", "Надежда" и "Милосердие" оказались на удивление эффективными против итальянской Regia Aeronautica, пока эскадрилья современных самолетов "Харрикейн" не прибыла для усиления британской противовоздушной обороны. В начале 1941 года немецкие и итальянские самолеты покалечили "Иллюстриус", когда он шел на восток от Гибралтара, хотя ему удалось войти в Большую гавань Мальты.15 Бомбардировки Мальты усилились: немцы ежедневно совершали воздушные налеты, разрушая Валлетту и Три города на противоположной стороне Большой гавани, а также убивая сотни мальтийских гражданских лиц, которые вместе с британскими войсками, расквартированными на острове, постоянно испытывали нехватку продовольствия и других предметов первой необходимости. Ситуация стала еще хуже после декабря 1941 года. К этому времени немцы стали относиться к Средиземноморью более серьезно. Фанатичный Кессельринг был назначен командующим в Средиземноморье и предпринял целенаправленные усилия по уничтожению британских конвоев, направлявшихся на Мальту. Однако по мере усиления немецкого присутствия росло и давление с других направлений, ведь нацистская Германия и Советский Союз находились в состоянии войны. К осени 1941 года британцы смогли ответить бомбардировочными кампаниями на Сицилии и в Северной Африке, а британские подводные лодки нацелились на итальянские и немецкие суда, снабжавшие силы Оси в Северной Африке. Немцы и итальянцы были настолько раздражены, что проконсультировались с третьей крупной державой Оси, Японией, о наилучшем способе захвата острова, учитывая японский опыт в Тихом океане; одним из методов, который они предложили использовать, было голодание.16

Теперь Мальта обладала Большой гаванью, заполненной обломками, телами утонувших моряков и нефтью с затонувших судов (которая грозила загореться). Частично защитникам удалось сохранить Мальту в качестве базы для самолетов и подводных лодок, способных доставить неприятелю неприятности и помешать его переброске войск и грузов в Северную Африку. Неудивительно, что вторая Великая осада Мальты так же глубоко запечатлелась в мальтийском сознании, как и Великая осада 1565 года.17 Черчилль опасался, что ситуация достигла такой точки, когда державам Оси даже не потребуется вторжение: Мальту просто разбомбят до полного подчинения. Британские конвои подвергались огромному давлению со стороны подводных лодок в водах к югу от Майорки, а затем со стороны итальянских крейсеров и немецких и итальянских самолетов на подходе к Тунису - в августе 1942 года только пять судов из четырнадцати конвоев, направлявшихся из Гибралтара, достигли безопасной стоянки на Мальте.18 К счастью, немцы сами не могли решить, хотят ли они захватывать остров, тем более что это означало бы совместные учения с итальянской армией, которую они в последнее время все меньше и меньше уважали в Северной Африке; а Муссолини полагал, что остров достанется ему, как только Великобритания будет вынуждена капитулировать на всех фронтах.19 К счастью, немцы тоже стали все более одержимы своими амбициями в Северной Африке, по мере того как Роммель продвигался на восток к Тобруку, и поэтому к маю 1942 года Мальта казалась второстепенным вопросом. Страны Оси были убеждены, что война в Средиземноморье будет выиграна на суше, а не путем завоевания маленького пыльного острова. Британские командиры тоже считали, что "лучше потерять Мальту, чем Египет".20 Однако спасло Мальту, несомненно, то, что жители острова не позволили постоянным бомбардировкам и месяцам полнейших страданий сломить их решимость, и это было должным образом признано, когда король Георг VI наградил весь остров Георгиевским крестом. Эта медаль до сих пор изображена на мальтийском флаге как напоминание о героическом сопротивлении острова: 30 000 зданий были повреждены или разрушены, а 1300 мирных жителей погибли от бомб.21

Мальта устояла, но в 1941 году британцы были побеждены в битве за Крит, хотя его стратегическая ценность для немцев была не совсем очевидна.22 Германское верховное командование имело лишь разрозненное представление о важности Средиземноморья. Немцы рассматривали Миттельмир с точки зрения Балкан. Вопрос о том, кто в долгосрочной перспективе будет контролировать морские пути, рассматривался как вопрос между Италией и Великобританией. Поскольку немецкие войска сражались вместе с итальянцами в Северной Африке, державы Оси стремились обеспечить безопасность маршрута снабжения через Средиземное море с севера на юг. Но способ, выбранный фюрером для этого, вызывал споры. Когда Гитлер решил послать подлодки в Средиземное море - опасное мероприятие, поскольку это означало прохождение Гибралтара, - адмирал Радер возразил, что это повредит немецким военным усилиям в Атлантике. Державы Оси знали, что Средиземное море открывает доступ к нефтяным запасам Ближнего Востока через Суэцкий канал, хотя было нереально ожидать, что этот путь будет быстро открыт. Но запасы нефти держав оси были на исходе; к лету 1942 года итальянский флот оказался без нефти, а немцы отказались поставлять ее, учитывая все свои другие обязательства. Поэтому Гитлер выбрал другой путь к нефти - через огромные открытые равнины России в Персию, что стало для него более разумным после начала войны с Россией в 1941 году. Это привело его армию к Сталинграду, где она остановилась, а затем потерпела крупное поражение. Растущее значение Средиземноморья застало немцев врасплох. Его реальное значение стало гораздо более очевидным, когда в ноябре 1942 года союзники, теперь уже американцы, высадились на тех же пляжах, которые французы использовали в 1830 году для вторжения в Алжир.23

Нападение на Алжир (операция "Факел") сопровождалось высадкой в Марокко и продвижением на восток к Тунису. Немцы уже были остановлены в Эль-Аламейне в июле 1942 года, а в ноябре их решительно отбросила назад армия Монтгомери "Крысы пустыни". Однако присутствие в Северной Африке вишистских командиров, в частности Дарлана, чрезвычайно осложняло ситуацию. Дарлан был заинтересован только в поддержке победившей стороны. Он считал себя наследником Петена. Он был готов сотрудничать с союзниками, какое бы презрение они ни испытывали к человеку, которого многие считали подлым предателем. Но его беспокоило, что союзники могут быть отбиты, и тогда его разоблачат как двуличного дельца. В ноябре 1942 года генерал Эйзенхауэр встретился с Дарланом в Алжире, где адмирал жил в роскошном стиле. Эйзенхауэр надеялся убедить его перебросить французский флот из Тулона в Северную Африку и присоединиться к американским усилиям. Дарлан пробормотал что-то вроде согласия, но он знал, что адмирал, командующий в Тулоне, старый соперник, не захочет этого делать, и даже французские корабли в Александрии отказались, несмотря на хорошие отношения их экипажей с британцами. Непростой компромисс позволил Дарлану остаться заместителем Петена в Северной Африке, что вызвало возмущение в Великобритании и Соединенных Штатах: Дарлана осудили как квислинга и антисемита; ведущий телеканала CBS Эд Марроу спросил: "Мы сражаемся с нацистами или спим с ними?". Затруднения Дарлана разрешились, когда в канун Рождества фанатичный монархист пробрался в правительственные учреждения в Алжире, дождался его возвращения с приятного обеда и застрелил самоуверенного адмирала.24

Борьба за господство над Средиземноморьем становилась все более ожесточенной, а успех союзников казался далеко не однозначным. В декабре 1942 года командующий войсками Виши в Тунисе передал державам Оси прекрасно оборудованную французскую военно-морскую базу в Бизерте. Тем временем в ноябре Гитлер решил покончить с разделенным статусом Франции, оккупировав территории, находившиеся под контролем Виши; Муссолини было позволено взять Ниццу в качестве своего приза, а также отправить несколько эскадрилий на Корсику, на которой они подняли итальянский флаг. Командиры Виши играли мутную роль в средиземноморской войне и политике и использовали свой неопределенный статус представителей страны, официально не находящейся в состоянии войны, чтобы колебаться между обеими сторонами. Когда союзники тайно переправили малоизвестного французского генерала Анри Жиро на подводной лодке из вишистской Франции в Алжир, они обнаружили, что он обладает всеми гордостями и предрассудками Дарлана - он не хотел быть пуделем союзников, не был заинтересован в отмене антисемитских законов, арестовывал "обычных подозреваемых" и интернировал их в концентрационные лагеря вне поля зрения союзников. Его главной надеждой было возглавить массовое наступление, чтобы освободить свою родину от унижений немецкой оккупации.25 Границы между противоборствующими сторонами были гораздо четче в Атлантике или Тихом океане, чем в Средиземном море.

III

В 1943 году политическая неразбериха в Средиземноморье еще больше усилилась. В марте союзные войска разгромили немцев под Меденином в Тунисе, и немцы Роммеля покинули Тунис. 8 мая Тунис и Бизерта пали перед союзниками вместе с 250 000 итальянских и немецких войск. Падение Туниса сделало Средиземное море более безопасным для судоходства союзников, и суперконвои из 100 кораблей теперь проходили мимо Мальты, чтобы достичь Гибралтара или Александрии - единство Средиземноморья как моря, в основном контролируемого Великобританией, было если не восстановлено, то, по крайней мере, в перспективе. В июне 1943 года король Георг VI проплыл по открытому морю из Триполи на Мальту, где его встретили массы ликующих мальтийцев. Цель заключалась не только в том, чтобы поднять моральный дух мальтийцев, но и в том, чтобы показать всей империи, что Великобритания неумолимо продвигается к окончательной победе.26

Для стран Оси были и другие мрачные новости. Греция погрузилась в гражданскую войну, а в Югославии нарастало сопротивление.27 В странах Оси росло подозрение, что Сардинию хотят использовать в качестве пункта сбора для массированного вторжения союзников в Европу через южную Францию; Кальяри дорого заплатил за эту дезинформацию, и следы бомбардировок союзников видны там до сих пор. Реальный вопрос заключался в том, была ли средиземноморская Франция или Италия (по выражению Черчилля) "мягким подбрюшьем" Европы Оси. В июне 1943 года союзники захватили свой первый кусок Италии: небольшой, но стратегически важный остров Пантеллерия к западу от Мальты, где 12 000 деморализованных итальянских войск погибли под интенсивными бомбардировками.28 Когда в июле союзники, опровергнув прежние ожидания, высадились на Сицилии, специальное заседание Большого фашистского совета ополчилось против Муссолини. На следующей аудиенции у короля Виктора Эммануила его не попросили уйти в отставку - ему сообщили, что его уже заменил фельдмаршал Бадольо, а при выходе из дворца Квиринале его затолкали в полицейский фургон и поместили под арест. Несмотря на то что направление деятельности правительства Бадольо было неясно, немцы начали наращивать свои силы в Италии, ожидая того дня, когда союзные войска перейдут на материк. 22 июля Палермо был занят американцами под командованием генерала Паттона; к тому времени, когда 17 августа союзники прибыли в Мессину, город был превращен в руины, а 60 000 немецких и 75 000 итальянских войск бежали. Итальянцы не хотели продолжать войну, и их настроение совпадало с настроением нации; в начале сентября Бадольо удалось уговорить подписать соглашение о перемирии с союзниками. Когда немецкие самолеты разбомбили итальянский линкор "Рома", что привело к многочисленным жертвам, итальянский флот отплыл на Мальту, передав гордость своего флота Великобритании. Большая гавань в Таранто была с готовностью уступлена союзникам. С другой стороны, ситуация на островах была более запутанной. Британским войскам удалось занять небольшие острова Додеканеса; в Кефалонии немцы безрассудно убили 6 000 итальянских солдат; на Корсике царил полный хаос, поскольку немцы, итальянцы, свободные французы и корсиканские бойцы сопротивления претендовали на части острова.29 Капитуляция Италии, таким образом, внесла новую неопределенность во все Средиземноморье.

Первые попытки союзников закрепиться в Италии в конце 1943 года увенчались неожиданной высадкой огромного количества союзных войск в Анцио, к югу от Рима. После этого союзникам пришлось бы с боями пробиваться по остальной части полуострова; политическая ситуация в Италии осложнилась бегством Муссолини и его согласием на создание "Итальянской социальной республики" на севере, находившемся под контролем нацистов. Несмотря на медленный прогресс, свободные французы (что неудивительно) и американцы стремились продолжить высадку на юге Франции, чтобы уравновесить высадку союзников в Нормандии в июне 1944 года: Тулон перешел к союзникам 26 августа, раньше, чем они считали возможным, и это высвободило силы для атаки на Марсель, который был разгромлен 28 августа.30

Вскоре мысли переключились на будущее Средиземноморья после поражения Германии. В число актуальных вопросов входили Палестина, Югославия и Греция, где коммунистическое восстание начинало раздирать страну на части. В октябре 1944 года Черчилль был в Москве и изложил Сталину позицию Великобритании: Британия "должна быть ведущей средиземноморской державой". Сталин понял, в чем дело, и с пониманием отнесся к трудностям, с которыми столкнулась Британия, когда немцы помешали ее транзитным маршрутам через Средиземное море; он даже заверил Черчилля, что не будет раскачивать лодку в Италии. Это объяснялось тем, что Сталин был в первую очередь заинтересован в том, чтобы добиться согласия Великобритании на советское господство в славянской Европе, включая Сербию.31 Еще не наступил момент, когда русские могли бы подтвердить свои притязания на роль средиземноморской державы.

Раздробленное Средиземноморье, 1945-1990 гг.

I

Победа союзников над Германией во Второй мировой войне, как и в Первой, оставила в Средиземноморье неспокойную обстановку. После того как Греция вышла из гражданской войны с прозападным правительством, на Кипре, где вновь набирало силу движение, призывавшее к энозису, объединению с Грецией, раздавались все более громкие раскаты. Именно потому, что греки встали на сторону Запада, а Турция осталась в стороне от войны, в конце 1940-х годов Соединенные Штаты стали рассматривать Средиземноморье как передовую позицию в новой борьбе с растущей мощью Советского Союза. Явной темой стала защита демократии от коммунистической тирании.1 Реализм Сталина не позволил ему поддержать коммунистический мятеж в Греции, но он стремился найти способы получить свободный доступ к Средиземноморью через Дарданеллы. В Лондоне и Вашингтоне по-прежнему опасались, что советские союзники утвердятся на берегах Средиземного моря, поскольку лидер партизан в Югославии Тито на последних этапах войны разыгрывал нужные карты и даже заручился поддержкой британцев. Кроме того, итальянцы потеряли Задар вместе с военно-морской базой в Которе и кусками Далмации, которые они с жадностью приобрели во время войны, а Албания после мучительного периода сначала итальянской, а затем немецкой оккупации восстановила свою независимость под руководством коммунистического лидера Энвера Ходжи, получившего образование в Париже, чья бескомпромиссная позиция привела его страну в еще большую изоляцию.

Придя к власти, Ходжа воображал, что его страна станет частью братского союза социалистических наций, наряду с возрожденной Югославией Тито и Советским Союзом. Тесные связи с югославами были скреплены экономическими пактами, которые свидетельствовали о надежде Тито втянуть Албанию в югославскую федерацию. У Ходжи были другие устремления, и, по его мнению, право Албании защищать каждый квадратный дюйм национальной территории распространялось и на воды у албанского побережья: канал Корфу, долгое время служивший водным путем, соединявшим Грецию с Адриатикой, был заминирован, чтобы предотвратить иностранные вторжения. Британия решила направить через канал военные корабли, заявив о своем праве охранять Средиземное море от имени всех стран мира. 22 октября 1946 года два британских военных корабля, проходившие вблизи Саранде, албанского порта к северо-востоку от Корфу, нарвались на мины, и сорок четыре моряка погибли.2 Кто поставил мины - вопрос спорный; последующее прочесывание канала показало, что те, что остались в воде, были без ржавчины и смазаны, хотя и не были совсем новыми, и есть сильное подозрение, что они были поставлены флотом Тито по поручению Ходжи. У албанцев не было ни одной лодки, пригодной для установки мин.3 Ходжа не принес никаких извинений и указал пальцем на греков - весьма маловероятных виновников. На этом попытки установить дипломатические отношения между Великобританией и Албанией Ходжи закончились. С другой стороны, Тито обиделся на советские попытки рассматривать Югославию как сателлита, отказав Советскому Союзу в военно-морских базах в Далмации, которых он так жаждал.

На бумаге британское влияние в Средиземноморье было по-прежнему сильным: Ливия была отобрана у Италии и передана под британский мандат, хотя обедневшая в результате войны Британия стремилась избавиться от страны как можно скорее. Американцам был предоставлен в полное пользование огромный комплекс авиабаз в Вилус-Филд, за пределами Триполи, что означало, что они получили от Ливии больше, чем британцы - разведка нефти началась только в конце 1950-х годов.4 Но неспособность британцев определять будущее Средиземноморья наиболее ярко проявилась в кризисе в Палестине, где обязательные британские власти уже не могли сдерживать насилие между евреями и арабами, а британские войска все чаще становились мишенью для экстремистских группировок.5 Американский министр обороны Джеймс Форрестал был одержим идеей использования Средиземноморья в качестве передовой позиции против Советского Союза, но он также был одержим Палестиной и, более того, евреями, и утверждал, что американским интересам в Средиземноморье наносят смертельный ущерб те в Америке, кто давил на президента Трумэна, чтобы тот поддержал создание еврейского государства в Палестине. Он считал, что это оттолкнет других, например, арабские государства, сотрудничество с которыми было жизненно необходимо, если Соединенные Штаты хотели создать военно-морские базы в Средиземноморье. Было также очевидно, что Сталин использовал Палестину в своих целях, сначала поощряя восстание, а затем, в мае 1948 года, подстрекая Соединенные Штаты признать государство Израиль, которое было немедленно снабжено оружием из его сателлита - Чехословакии. Разногласия по таким вопросам раздражали президента, который уволил Форрестала в 1949 году; вскоре после этого Форрестал, страдавший депрессией, покончил с собой.6

В условиях Средиземноморья значение Израиля было не только демографическим, но и политическим. Мы видели, как жители Яффо, крупнейшего арабского города в Палестине, разбежались еще до того, как город пал перед Хаганой, будущей армией Израиля. Другим важным портом была Хайфа, смешанный город арабов и евреев, население которого в начале 1948 года составляло около 70 000 арабов. К концу войны за независимость в городе оставалось не более 4 000 арабов. Обстоятельства неизбежно были очень запутанными: некоторые арабские лидеры рано отказались от борьбы и уехали в апреле 1948 года, деморализовав тех, кто остался; арабское высшее командование, похоже, хотело, чтобы арабы уехали, опасаясь, что их могут использовать в качестве заложников после того, как британцы окончательно покинут Палестину в мае; Хагана обстреливала город, вызывая панику и бегство под огнем в Акко и Бейрут. Целью бомбардировок было подтолкнуть арабских лидеров в Хайфе к быстрой капитуляции. Против такой жесткой политики выступали некоторые еврейские лидеры, утверждавшие, что будущее города должно быть совместным делом евреев и арабов. Еврейская делегация отправилась в арабские кварталы Хайфы, призывая людей не уезжать, а британская военная разведка отметила, что "евреи прилагали большие усилия, чтобы предотвратить массовую эвакуацию, но их пропаганда, похоже, имела очень незначительный эффект".7 По мере распространения новостей об эвакуации другие арабы начали покидать районы, на которые наступала Хагана: прежде всего Яффу, а также города внутренней Галилеи. В одном из отчетов Хаганы говорилось о "психозе бегства", который усугублялся сообщениями о выселении из деревень в глубине страны.8

Если в начале двадцатого века еврейские поселенцы руководствовались сионистскими идеалами, то большинство поздних поселенцев руководствовались поиском убежища до, во время и после нацистских преследований евреев. Британские ограничения на иммиграцию с 1938 года были обусловлены неустанным противодействием арабских лидеров и делали убежище труднодоступным. Яростная враждебность арабов к еврейскому государству не ограничивалась одной Палестиной и имела любопытный эффект, который привел к увеличению численности населения Израиля, поскольку с 1948 года набирал обороты новый исход евреев из арабских земель. В течение дюжины лет еврейские общины Средиземноморья были в значительной степени сосредоточены в Израиле. В Северной Африке создание Израиля привело к антиеврейским беспорядкам, что вызвало постоянный отток сотен тысяч евреев из Марокко, Алжира, Туниса и Ливии, хотя более состоятельные и вестернизированные семьи часто избегали Ближнего Востока ради Франции или Италии. Таким образом, существовал как поток евреев с юга на север, так и с запада на восток. К 1967 году единственным крупным центром еврейского населения в Средиземноморье, помимо Израиля, стала южная Франция, образовавшаяся в результате миграции из Северной Африки. В остальном, 1 900 лет средиземноморской диаспоры внезапно обернулись вспять.

Именно сейчас Великобритания, Франция и Италия начали терять контроль над своими владениями в восточном и южном Средиземноморье. Ливанцы уже начали выступать за независимость от Франции в 1943 году (не самый лучший момент), но в 1946 году была принята любопытная конституция, гарантирующая права как христиан, так и мусульман; вместе с независимостью пришел экономический бум, поскольку Бейрут с его вестернизированным укладом стал главным портом и банковским центром в арабском Леванте. В Египте разрыв с прошлым принял другую форму: в 1952 году группа офицеров арабской армии захватила власть, а король Фарук отправился в изгнание, что стало первым этапом распада смешанного общества Александрии, которым слишком пышно управляла его династия. Волнения во французском и испанском Марокко, Алжире и Тунисе оказывали дополнительное давление на колониальные державы. Прямой британский контроль сужался до линии от Гибралтара через Мальту к Кипру и Суэцкому каналу. Это имело меньшее значение, чем могло бы иметь в годы войны; Индия получила независимость через два года после окончания войны, и, даже с учетом удержания Малайи, Сингапура и Гонконга, военно-политическое значение Суэца снижалось. Все это означало, что надежды Черчилля на восстановление британского господства над Средиземноморьем теряли актуальность при одном условии: если Советский Союз все-таки не найдет себе союзников в Средиземноморье. К 1956 году он именно это и сделал.

II

Революция, свергнувшая короля Фарука, вызвала новые опасения. Новый египетский лидер Гамаль Абдель Насер начал представлять себя в арабском мире как фигуру, которая восстановит самоуважение арабских наций (это сопровождалось стандартным настаиванием на том, что все они в конечном итоге являются единой панарабской нацией). Несмотря на то что в 1954 году Насер поощрял закулисный диалог с Израилем, ни одна из сторон не доверяла другой, и нерешительные попытки сближения переросли во враждебность.9 Британия и Франция согласились вывести войска из зоны канала в 1954 году, и их не должна была сильно удивить речь Насера в Александрии в июле 1956 года, в которой он объявил о национализации канала; возможно, больше всего их обеспокоил тот резкий тон, в котором он осуждал колониальные державы. Британский премьер-министр Энтони Иден решил, что перед ним "Гитлер на Ниле". За этими страхами скрывались другие, глобальные опасения: когда Соединенные Штаты отказались от поддержки строительства Асуанской плотины, которая должна была принести Египту процветание, Насер обратился к Советскому Союзу. Опасность того, что он может предложить своему новому союзнику военно-морскую базу в Средиземноморье, нельзя было игнорировать.

Британцы и французы полагали, что египтяне не справятся с управлением каналом, а израильтяне все больше стремились показать, что египетские обстрелы поселений в Негеве и набеги на Израиль арабских федаинов из оккупированной египтянами Газы должны быть остановлены силой. В октябре 1956 года Насер построил свою армию в Газе и начал язвительные словесные нападки на Израиль, угрожая стереть его с лица земли - тем самым еще больше подняв свой престиж в арабском мире.10 На тайной встрече под Парижем в октябре 1956 года премьер-министр Израиля Давид Бен Гурион призвал Францию и Великобританию объединить усилия против Египта, изложив несколько фантастических идей о рестабилизации Ближнего Востока с дружественным христианским Ливаном, полуавтономным Западным берегом под защитой Израиля и британским господством в Иордании и Ираке. Британский министр иностранных дел Селвин Ллойд считал, что все это слишком амбициозно, и по-прежнему верил, что "челюсть-челюсть" лучше, чем война-война, если только Насер прислушается. С другой стороны, если война все-таки будет, то, настаивал он, ее целями должны быть "завоевание зоны канала и уничтожение Насера". Если Израиль нападет на Египет, французы и британцы вмешаются, чтобы защитить канал и дать им возможность вновь занять утраченное, но открыто встать на сторону Израиля не было никакой возможности.11

Так была подготовлена сцена для великого фиаско, которое возвестило миру о конце британской и французской власти в Средиземноморье. Израиль напал на Египет, быстро захватив Газу и Синай; британские и французские войска высадились в зоне канала, якобы для защиты канала и разделения воюющих сторон; но неодобрение президента Эйзенхауэра привело к досрочному завершению кампании, и Израилю пришлось уйти с Синая, добившись лишь обещания свободного доступа по Красному морю до Эйлата (но не через Суэцкий канал) и молчаливого согласия на прекращение рейдов федаинов, поощряемых Египтом. Насер выглядел сильнее, чем когда-либо, в то время как Иден продержался на посту премьер-министра всего несколько месяцев. Европейские опасения по поводу эксплуатации канала оказались беспочвенными, но кризис потряс старого хозяина Средиземноморья до глубины души.12 В последующие одиннадцать лет советское влияние в Египте значительно возросло, как и в Сирии, которая на короткое время была объединена с Египтом в "Объединенную Арабскую Республику". СССР снабжал Насера "советниками", а египетские ругательства в адрес Израиля становились все более безвкусными, включая множество антисемитских карикатур в контролируемой правительством прессе.

Риторика Насера, направленная против Израиля, хорошо работала как средство утверждения его господства в арабском мире, но он увлекся собственными словами, когда толпы людей по всему Ближнему Востоку собрались, чтобы похвалить его и осудить Израиль. К началу лета 1967 года он обещал морскую блокаду Израиля, но в Красном море, а не в Средиземном.13 Превентивный удар Израиля 5 июня всего через шесть дней привел к оккупации Газы, Синая, Голанских высот и (после того как король Иордании Хусейн совершил ошибку, приняв в ней участие) иорданских частей Палестины. В результате Суэцкий канал был заблокирован на десять лет, став линией фронта противоборствующих израильской и египетской армий, которые затем вели войну на истощение на его берегах, пока египтяне не начали внезапное нападение в октябре 1973 года - войну Йом-Киппур, - целью которой на этот раз было не "сбросить Израиль в море", а, что более реалистично, вернуть Синай. Несмотря на первые успехи, египтяне в конце концов были оттеснены за канал, и потребовалось четыре года, чтобы начались серьезные мирные переговоры после смелого решения президента Садата войти в логово льва и выступить перед израильским парламентом, за что он вскоре поплатился своей жизнью. После этого канал был вновь открыт для судоходства всех стран, включая, наконец, Израиль. Но вторым результатом Шестидневной войны стало ужесточение советского отношения к Израилю; во время войны советский блок, помимо непредсказуемой Румынии, окончательно разорвал дипломатические отношения с Израилем - шаг, призванный получить одобрение в арабском мире и подчеркнуть, что друзьями Израиля являются буржуазные капиталистические державы - Великобритания, Франция и, прежде всего, Соединенные Штаты. Война Йом-Киппур действительно носила характер марионеточной войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами: Советы поставляли большое количество оружия египтянам и сирийцам, а американцы переправляли вооружение через базы США на Азорских островах. Дополнительную беду Советскому Союзу принесла поддержка агрессивных палестинских радикалов, некоторые из которых, например, Народный фронт освобождения Палестины, удобно устроились в Дамаске, где провозглашали свою версию марксистских доктрин.

III

Вступление СССР в средиземноморскую политику не было простым. Сталин согласился с тем, что Италия и Греция останутся в западной сфере, и в 1952 году Греция и Турция были втянуты в новый альянс, созданный Соединенными Штатами, Британией и Францией тремя годами ранее, - Организацию Североатлантического договора (неправильное название для организации, в которую также входила Италия). Но НАТО рассматривало Средиземноморье как линию фронта против советской экспансии: и Франция с ее североафриканской империей, и Великобритания с ее базами в Гибралтаре, на Мальте и Кипре были средиземноморскими державами. А у Соединенных Штатов, все еще присутствовавших на базе Вилус Филд в Ливии, были свои представления о том, как защитить Средиземноморье от советских амбиций. В 1952 году Шестой флот США посетил восемь испанских портов, включая Барселону и Пальму-де-Майорку, тем самым принеся генералиссимусу Франко респектабельность, пока он все еще весело отправлял врагов режима на тот свет. Хотя вступление Испании в НАТО пришлось ждать смерти диктатора в 1975 году, Соединенные Штаты начали создавать военно-воздушные базы на территории Испании задолго до этого.

В 1950-е годы Франция все чаще смотрела в сторону Средиземноморья. Отчасти это было связано с тем, что центр тяжести в Европе теперь, как никогда ранее, находился в Северной Европе: создание Европейского экономического сообщества в 1957 году рассматривалось не только как инструмент для развития экономического сотрудничества, но и как средство предотвращения нового конфликта между Францией и Германией. Присоединение Италии, казалось, придало ЕЭС средиземноморское измерение, но это не стоит преувеличивать: Италия получила право на вступление благодаря Милану и Турину, промышленным городам вдали от Средиземноморья, и в течение первых пятнадцати лет существования ЕЭС она была самым бедным государством сообщества, с нищим югом, страдающим от низкой грамотности, сельскохозяйственной отсталости и отсутствия индустриализации.14 Еще одно свидетельство отхода от Средиземноморья можно найти в непростой истории французской деколонизации. Франция уступила сначала автономию, а затем независимость проблемным марокканцам и тунисцам, а затем вообразила, что сможет удержать Алжир, северное побережье которого было включено в состав метрополии. И без того жестокая война между французскими войсками и националистическим Фронтом национального освобождения осложнилась вмешательством активистов организации "Секундная армия", которые боролись как с алжирскими националистами, так и с французским правительством, защищая, по их мнению, французские интересы в Алжире. Алжирский вопрос всколыхнул общественное мнение и французскую политику. Генеральский переворот, приведший к свержению Четвертой республики и приходу к власти генерала де Голля в 1958 году, начался с того, что французские поселенцы в Алжире заняли правительственные здания в Алжире; он продолжился высадкой войск на Корсике. Де Голль пришел к власти, утверждая, что Алжир должен остаться французским, но вскоре он признал, что это невозможно, и несколько его сослуживцев-генералов решили, что он предал их дело, и организовали против него заговор. Не обращая внимания на эти угрозы, де Голль в 1962 году отпустил Алжир. Последствия были предсказуемы: очередное массовое перемещение населения. Тех европейцев, которые еще не покинули Алжир, подтолкнула к этому "резня в Оране" 5 июля 1962 года: в день обретения страной независимости европейский квартал Орана подвергся набегу националистов, которые убили спорное число людей (по самым скромным оценкам, около 100), но добились своей цели - отпугнули сотни тысяч европейцев. Французские войска, все еще находившиеся в Оране, остались в стороне, получив приказ сохранять нейтралитет. За несколько месяцев до и после провозглашения независимости из Алжира уехало около 900 000 французов, включая потомков поселенцев и алжирских евреев, причем огромное количество осело на юге Франции. За ними последовала волна коренной алжирской иммиграции, а также иммиграции из Марокко и Туниса, преобразовавшая сердце Марселя и других городов. Вместо того чтобы создать новую конвивенцию, присутствие кишащего североафриканского населения вызвало уродливые ксенофобские настроения на юге Франции, усугубленные воспоминаниями о терроризме НФО.

Британия тоже столкнулась с настоятельными требованиями независимости от своих средиземноморских владений. Перед мальтийцами стояли три варианта: присоединиться к Италии - идея, модная до войны, но немыслимая после осады; укрепить связь со своим хозяином путем объединения с Великобританией; получить независимость. Второй вариант получил широкую поддержку, но стало очевидно, что Королевский флот все меньше использует мальтийские верфи, поскольку Британия сократила свое присутствие в Средиземноморье, и к 1964 году движение за независимость победило, хотя Мальта еще на десять лет сохранила королеву Елизавету в качестве главы государства и осталась в составе Содружества. Позднее, при социалистическом правительстве Дома Минтоффа, Мальта будет гордиться своим внеблоковым статусом и искать союзников в регионе, включая крайне непредсказуемого полковника Каддафи, захватившего власть в Ливии в 1969 году. Острову досталось странное наследие: рыба с картошкой, липкие булочки и английский язык, правда, теперь на втором месте после мальтийского. Сменявшие друг друга мальтийские правительства оставались с головной болью, поскольку было непонятно, как можно выгодно использовать активы Большой гавани без присутствия британского флота. Внеблоковый статус острова означал, что советский флот не мог рассчитывать на большую выгоду от Мальты, но китайцы начали видеть возможность, поскольку их отношения с СССР ухудшились до идеологического обзывательства. Между крошечной Мальтой и огромной Народной Республикой были торжественно установлены дипломатические отношения, а китайцы вложили средства в модернизацию мальтийских сухих доков. С другой стороны, до конца 1970-х годов Китай пользовался доступом к военно-морским объектам в Албании, своем единственном близком европейском союзнике, который теперь с удовольствием отказывает "ревизионистским социал-фашистам" из Москвы.15

Для Британии Мальта была раздражающим комаром, а Кипр - гигантским осиным гнездом. Требование греков-киприотов об энозисе с Грецией и растущий раскол между греками и турками-киприотами привели к предсказуемому результату: турецкое правительство настаивало на том, что Кипр, принадлежащий Греции, представляет собой стратегическую угрозу в водах к югу от Турции. Однако в центре оппозиции оказалась не только другая община. Против колониальной державы выступили воинствующие греческие националисты, среди которых все больше радикализировались школьники. Они воображали, что переживают борьбу Греции за независимость от османов, и некоторые из них присоединились к многотысячной Этнической организации киприотов-агонистов (EOKA), "Национальной организации кипрских бойцов". Ее молодежное крыло требовало от членов поклясться именем Троицы, что они "всеми силами будут работать над освобождением Кипра от британского ига, жертвуя ради этого даже своей жизнью "16.16 Но это была не игра. Командир ЭОКА Георгиос Гривас был фанатичным националистом, не знавшим удержу. В разгар чрезвычайной ситуации на улицах Никосии ежедневно убивали британских солдат (всего более 100 человек) и турок, а греческая и турецкая общины сгрудились в отдельных районах, отделенных друг от друга колючей проволокой или охраняемых вооруженными иррегулярами.17

Лоренс Даррелл, который преподавал в греческой средней школе в Никосии, а затем стал британским сотрудником по информации на Кипре, вспоминал о нерешительности британских колониальных властей в начале смуты:

Следует ли, например, вести себя так, как будто греки - это греки? Греческий национальный гимн - должен ли он звучать в День независимости, в то время как Афины передают по радио гнусные и подстрекательские материалы, подстрекающие греков к восстанию? Похоже, что четкой линии в этом вопросе не было, поэтому я был вынужден пока что выбирать курс между смутным дружелюбием и упреками.18

Ссылка на Троицу в клятве EOKA подчеркивала роль греческого православия в борьбе за энофсис, поскольку греческая церковь, а не чувство принадлежности к наследникам Перикла, была центром греческой идентичности - турки были более непринужденны в своей привязанности к исламу. Архиепископ Макариос выполнял функции "этнарха" во главе греческой общины, хотя британские власти выслали его с острова в 1956 году, задержав на Сейшельских островах на три года. Он был убежденным сторонником деколонизации, за которой должен был последовать энозис, а турки в ответ утверждали, что единственный способ ослабить напряженность между турками и греками - это разделить остров. Трудно было понять, как это можно сделать, поскольку турки были разбросаны по всему острову. Кроме того, греки, как правило, занимали ведущие экономические позиции, а турецкие районы в смешанных деревнях часто оставались бедными.

Кипрская республика появилась в 1960 году, президентом которой стал Макариос, но требовала тщательного воспитания. Греция, Турция и Великобритания были державами-гарантами, имевшими право вмешаться в ситуацию, если Кипр окажется под угрозой. Великобритания сохранила две базы неправильной формы в Дхекелии и Акротири площадью почти 100 квадратных миль (250 квадратных километров), представляющие собой суверенную британскую территорию; они стали важными ближневосточными пунктами прослушивания для НАТО. Согласно кипрской конституции, турки предоставляли вице-президента и имели (по мнению греков) более сильное политическое влияние, чем того требовала их численность. Но, конечно, целью конституции было убедиться, что греки не потянут остров в союз с Грецией. Хотя в 1960 году Макариос согласился с тем, что Кипр станет отдельной республикой, энозис оставался на повестке дня греков-киприотов даже после 1967 года, когда власть в Афинах захватил жестокий, крайне националистический военный режим. Летом 1974 года греческие офицеры, расквартированные на Кипре, стали источником проблем, и Макариос был свергнут в результате переворота. Казалось, что греческие полковники намеревались добиться энозиса силой. В конце июля вмешалось турецкое правительство, заявив о своем праве на это как держава-гарант; Турция высадила на остров 30 000 солдат и оккупировала северную треть, а хунта в Афинах, основательно дискредитированная, отпала от власти. Последствия для населения Кипра были предсказуемы. До 190 000 греков-киприотов бежали на юг из Кирении, Фамагусты и небольших городов и деревень в контролируемые греками районы, а десятки тысяч турок-киприотов поспешили на север, чтобы найти защиту у турецкой армии. Таким образом, остров был окончательно разделен по этническому признаку, но на нем остались глубокие шрамы, физические и душевные: недалеко от турецкой линии фронта приморский район Фамагусты, изобилующий отелями, построенными греками, чтобы воспользоваться относительным миром, наступившим после получения независимости, превратился в пустынный город-призрак, дополняющий старую Фамагусту, город-призрак разрушенных готических церквей с тех пор, как 400 лет назад он подвергся бомбардировке турками. По всему острову под наблюдением Организации Объединенных Наций протянулись ничейные земли, разделяющие две стороны. Никосия уже была разделена между турками и греками в 1963 году, а турки забаррикадировали свои районы.19 Граница между турками и греками проходила прямо по центру старого города. Только в апреле 2008 года был открыт пропускной пункт в пределах старой Никосии.

Турки продолжили проводить в жизнь политику, которую они отстаивали в ответ на энозис. В 1983 году была создана "Турецкая Республика Северного Кипра", не признанная на международном уровне, за исключением Турции, которая сохранила там крупные силы и поощряла десятки тысяч анатолийских турок искать новую жизнь на турецком Кипре. О политических изменениях на Кипре можно судить по изменению названий населенных пунктов, отказу от заброшенных культовых сооружений и, конечно, по повсеместному присутствию флагов - на северном Кипре развевается турецкий флаг, а также его разновидность, флаг северных киприотов, белый с красным полумесяцем; на юге - греческий флаг, а также флаг Республики Кипр. Де-факто Кипр находится под властью четырех отдельных органов: Греческой Кипрской республики, Турецкой Кипрской республики, Великобритании и Организации Объединенных Наций. Присоединение греческого Кипра к Европейскому союзу в 2004 году сопровождалось попытками сблизить стороны, и, поскольку ЕС рассматривает греческую республику как правительство всего Кипра, инвестиции ЕС также пошли на пользу проектам в турецкой Никосии, Кирении и других частях Северного Кипра. Принятие Кипра в Союз, что неудивительно, горячо поддерживалось Грецией, которая видела в этом шанс получить второй эллинский голос за столом ЕС, глубже вовлечь ЕС в греко-турецкое соперничество и вынести проблему разделенного Кипра на международную арену.20 В то время как турецкое население в целом готово принять планы создания единого федерального Кипра, греки-киприоты отказываются мириться с потерей своей собственности на севере, а надежды на то, что проблема будет или может быть решена к моменту вступления Кипра в ЕС, оказались слишком оптимистичными. Самым важным фактором, подталкивающим Северный Кипр к урегулированию, стало сложное экономическое положение непризнанного государства, которое так сильно зависит от турецкой экономической, не говоря уже о военной, поддержки.21

Третья и самая маленькая британская территория в Средиземноморье не имела ни шансов на деколонизацию, ни желания быть деколонизированной. Сразу после Второй мировой войны Британия по-прежнему рассматривала Гибралтар как жизненно важную военно-морскую базу, но ее значение уменьшилось по мере сокращения британских обязательств в Средиземноморье, а американцам он стал не нужен после того, как они заключили с Франко договор об использовании баз на юге Испании. Франко вообразил, что сможет заполучить Гибралтар, если поднимет достаточно шума. Но в 1950 году Британия была не очень заинтересована в развитии связей с испанским правительством, запятнавшим себя рекордами угнетения; Испания также не могла заявить о себе в ООН, куда ей было разрешено вступить только в 1955 году.22 За год до этого новая королева, Елизавета, посетила Гибралтар в конце своего шестимесячного мирового турне, что дало Франко повод мобилизовать толпы на улицах Мадрида. Испания утверждала, что имеет право на каждый дюйм своей национальной территории, а многие гибралтарцы были такими же пришельцами, как и британцы, заявляя, что истинный Гибралтар живет среди жителей Сан-Роке, испанского города неподалеку, который был заселен коренными жителями скалы в 1704 году.23 В отличие от других аргументов в пользу деколонизации, здесь речь шла не о праве жителей на самоуправление, а о более традиционном вопросе о естественных границах (как это относится к претензиям Марокко на испанские форпосты в Сеуте и Мелилье, не было четко объяснено). После королевского визита Франко вводил все более жесткие ограничения на передвижение между Испанией и скалой. Бывший пилот ВВС США пишет:

В конце 70-х и начале 80-х годов я несколько раз прилетал в Гибралтар из Неаполя и Сицилии. Это был один из самых сложных заходов, которые мне приходилось совершать, поскольку испанская служба управления воздушным движением установила чрезвычайно узкие коридоры захода для самолетов, заходящих на посадку с востока.24

Британия колебалась по этому вопросу, считая, что Гибралтар не так нужен, как в дни славы Королевского флота, но впечатленная постоянно заявляемой лояльностью гибралтарцев к Британии.25

Британия настаивала на том, что важна не территориальная целостность, а желание гибралтарцев. В мае 1969 года британское правительство ясно дало понять, что "правительство Ее Величества никогда не вступит в соглашения, по которым народ Гибралтара перейдет под суверенитет другого государства вопреки его свободно и демократически выраженному желанию".26 Разочарованный и возмущенный, Франко, никогда не терявший способности к запугиванию, полностью закрыл границу между Испанией и Гибралтаром. Она оставалась такой в течение тринадцати лет, вплоть до эпохи демократической Испании, и была полностью открыта только после вступления Испании в Европейское сообщество в 1986 году. В течение этого времени испанские рабочие, работавшие в Гибралтаре, были отрезаны от места работы, а гибралтарцы могли посещать Испанию только окольными путями через Танжер. Испанская чувствительность достигла необычайных масштабов: в 1965 году Испания пригрозила бойкотировать конкурс "Мисс Мира", если "Мисс Гибралтар" будет допущена к участию в нем; но любое искушение Министерства иностранных дел дать Испании высказаться было неизменно блокировано отказом почти всех жителей расторгнуть связь с Великобританией.27 Благодаря смешанному населению, состоящему из британцев, испанцев, генуэзцев, мальтийцев, евреев, индуистов, а в последнее время и мусульман, Гибралтар можно рассматривать как один из последних выживших представителей некогда широко распространенного явления - средиземноморского города-порта.

Последнее Средиземноморье, 1950-2010 гг.

I

Конец двадцатого века стал одним из величайших периодов средиземноморской миграции. Миграции из Северной Африки, а также в Израиль и из Израиля были рассмотрены в предыдущей главе. История миграции из Сицилии и Южной Италии началась еще в конце XIX века, и в основном она была направлена в Северную и Южную Америку. В 1950-х и 60-х годах она была перенаправлена в города северной Италии. Сельское хозяйство Южной Италии, и без того страдавшее от запустения и недостатка инвестиций, еще больше сократилось, поскольку деревни были заброшены. В других местах важную роль играли колониальные связи: например, британское владычество на Кипре привело к появлению значительных греческих и турецких общин на севере Лондона. Вместе с этими мигрантами прибыли и их кухни: пицца стала привычной в Лондоне в 1970-х годах, а греческие рестораны в Британии имели кипрский колорит. Неудивительно, что среди итальянских эмигрантов лидировала кухня юга Италии: возвышенное творение генуэзских поваров, trenette al pesto, до 1970-х годов было малоизвестно за пределами Италии и даже Лигурии. Но первые зачатки увлечения средиземноморской кухней в Северной Европе можно было почувствовать в 1950 году, когда появилась "Книга средиземноморской кухни" Элизабет Дэвид.1 В ней рассказывалось о ее часто опасных путешествиях по Средиземноморью, когда она опережала врага во время Второй мировой войны. Поначалу книга вызывала скорее надежды, чем достижения: В Великобритании все еще действовали послевоенные продовольственные нормативы, и даже оливковое масло было трудно найти. С ростом благосостояния в Северной Европе рынок незнакомых средиземноморских продуктов расширялся, и наконец в 1965 году миссис Дэвид нашла в себе силы открыть собственный продуктовый магазин. К 1970 году найти баклажаны и авокадо в магазинах Британии, Германии или Голландии не составляло особого труда, а к 2000 году идея о том, что средиземноморская диета, богатая рыбой, оливковым маслом и овощами, гораздо полезнее традиционной североевропейской диеты, часто основанной на свинине и сале, укоренилась. Интерес к региональным средиземноморским кухням распространился по всей Европе и Северной Америке - не только к итальянской, но и к римской, не только к римской, но и к пище римских евреев, и так далее.2 Возрос интерес и к средиземноморским винам из южных районов Апулии и Аликанте, под влиянием изысканного калифорнийского виноградарства, а также постоянных разговоров о новых перспективных районах на хорватском побережье или в Турции, не говоря уже о старых и новых виноградниках в долине Бекаа и на Голанских высотах. Безвкусные блюда северной Европы (кроме Франции и Бельгии) стали далеким воспоминанием. Эти изменения в рационе имеют далеко не только анекдотическое значение: старые этнические идентичности разрушились, поскольку кухня Средиземноморья стала глобализированной.

В каком-то смысле Средиземноморье стало культурным достоянием каждого. Но перемещения населения, происходившие далеко за его берегами, также оказали значительное политическое и социальное влияние. Новое, несредиземноморское население временно или постоянно проживало в городах или использовалось в качестве дешевой рабочей силы в сельской местности. Многие из африканских или азиатских мигрантов, прибывших в Средиземное море в годы после 2000 года, стремились лишь ступить на европейскую землю, а затем направиться на север, во Францию, Германию или Англию, хотя крупные итальянские города также были притягательны; но именно средиземноморским членам Европейского союза пришлось в первую очередь справляться с наплывом, поскольку их число возросло. Помимо Сеуты, излюбленными пунктами въезда стали небольшие острова между Сицилией и Северной Африкой - Лампедуза, Пантеллерия, Мальта. Агентство ООН по делам беженцев, УВКБ ООН, в мае 2009 года осудило Италию за то, что она отправляет грузы беженцев обратно в Ливию. В 2008 году в Италию прибыло 36 900 просителей убежища, что на 75 % больше, чем в 2007 году; в 2008 году на Мальту прибыло 2 775 человек, то есть один мигрант на каждые 148 мальтийцев; но это был пик за девятилетний период с 2002 по 2010 год. Действительно, в 2010 году число мигрантов резко сократилось, поскольку Мальта воспользовалась соглашением о предоставлении убежища между Ливией и Италией, куда направлялись многие мигранты, и, возможно, потому, что Европа сама по себе казалась менее привлекательной, когда она оказалась в тисках экономического кризиса.3 Эта проблема касается не только западных стран Средиземноморья: Додеканесские острова стали излюбленным пунктом въезда для мигрантов, прибывающих из Азии через Турцию.

Одной из поразительных особенностей этой новой миграции стало преобладание мусульман, что привело к спорам о строительстве мечетей - старые чувства или даже предрассудки все еще сильны в Андалусии и на Сицилии, чему не способствуют периодические экстремистские призывы вернуть все бывшие исламские земли, включая Андалус, для возрожденного халифата. В противовес этому существует старая реальность миграции: по мере повышения уровня жизни в Западной Европе рутинная работа перекладывается на плечи мигрантов, которые могут найти работу в отелях в качестве горничных, официантов или уборщиков, а также в качестве строителей, возводящих эти самые отели. Ведь единственная сфера, в которой экономика Средиземноморья пережила беспрецедентный бум в послевоенный период, - это туризм, а также созданные им возможности для трудоустройства.

II

Во второй половине двадцатого века Средиземноморье, перестав быть жизненно важным центром торговли или военно-морского флота, обрело новое призвание: массовый туризм.4 Массовый туризм впервые возник в Средиземноморье, и сегодня он привлекает более 230 миллионов посетителей в год.5 Временная миграция миллионов северных европейцев, американцев и японцев в поисках солнца, культуры или того и другого вместе с более постоянной иммиграцией пенсионеров - немцев, британцев и скандинавов, которые надеются провести свои последние дни в квартирах и виллах на испанском побережье или на Майорке, Мальте и Кипре, образуя самобытные сообщества с собственными клубами, пабами и пивными погребами - даже, на Майорке, политическую партию для немцев.6 Нелицензионное строительство и, в случае с Северным Кипром, спорные документы на право собственности не всегда делали отдых на Средиземном море счастливым, особенно когда дома были немедленно снесены разгневанными испанскими властями. Миграция на юг привела к серьезным экологическим последствиям, предъявляя высокие требования к ограниченным запасам воды и энергии (в частности, на Кипре) и заменяя открывающиеся виды на побережья и склоны холмов плохо продуманными, однообразными блоками белых бетонных домов (в частности, в Испании).

Чтобы понять, как развивалась туристическая индустрия в Средиземноморье, необходимо вспомнить события, происходившие задолго до Второй мировой войны. Эпоха Гранд-тура, в рамках которого английские или немецкие путешественники отправлялись в Неаполитанский залив и другие средиземноморские места (и достопримечательности), удовлетворяла потребности небольшой элиты. Средиземноморье стало более доступным после того, как железные дороги пересекли Францию, и после того, как королева Виктория превратила Ментон и Гиер в модные зимние курорты в конце девятнадцатого века. Вдоль набережных Ниццы и Канн были построены монументальные отели, и небольшая часть средиземноморского побережья, Лазурный берег, стала местом игр богачей как летом, так и зимой, хотя подъем известности Монте-Карло занял больше времени и последовал за созданием князем Монако Общества купален де Мер, которое больше занималось азартными играми, чем купанием, которое британцы пропагандировали за его оздоровительные свойства.7 Итальянские курорты начали развиваться на материке в Монтекатини, Абано и на побережье в Римини, обслуживая в основном итальянскую клиентуру - потоки английских туристов, о которых повествуют романы Э. М. Форстера, прибывали во Флоренцию, поселяясь в пансионах на несколько месяцев подряд, но море еще не стало для них значительной достопримечательностью.8 В конце двадцатого века количество и цели туристов, а также легкость, с которой они могли добраться до большинства уголков Средиземноморья, кардинально изменились. Туристы заменили путешественников.

Расширение туризма происходило под руководством трех агентов: в Средиземноморье существовали правительства - национальные, региональные или муниципальные, - которые видели в туризме способ привлечения иностранной валюты и развития местной промышленности. Например, в Израиле в 1976, 1987 и 1996 годах были разработаны три генеральных плана в надежде стимулировать развитие туризма; эта страна имела преимущество в виде четырех групп туристов: еврейские гости, христианские паломники, отечественные туристы и иностранные отдыхающие, которых привлекают пляжи и памятники страны. К 2000 году побережье Тель-Авива от Яффо на север было усеяно огромными новыми отелями с четырех- и пятизвездочным обслуживанием, но мало что напоминало о красивой архитектуре.9 За пределами Средиземноморья существовали гигантские туристические компании, такие как Thomson и Hapag Lloyd, которые активно рекламировали Средиземноморье, отправляя своих представителей вдоль берегов Испании, Италии, Греции и Туниса в поисках отелей, которые были бы привлекательны для посетителей из Англии, Германии и других стран. Наконец, что не менее важно, были и клиенты, которые видели в двух неделях на берегах Средиземного моря избавление от серости Северной Европы 1950-60-х годов - многие из них хотели лишь лежать в шезлонге на пляже или у бассейна отеля, а некоторые не были уверены, хотят ли они вообще есть ту еду, которую им предлагали местные жители. На греческом Кипре британские отдыхающие могут легко найти шоколад Cadbury's и британский нарезанный хлеб.10 голландских отдыхающих, как известно, берут с собой мешки с местным картофелем. Французы, обладающие собственным средиземноморским побережьем, оказались гораздо более изобретательными, чем их североевропейские соседи. Club Méditerranée стал пионером инклюзивного отдыха с 1950 года, начав с пляжных хижин на Майорке, которые должны были вызывать романтические образы необитаемых островов. Средиземноморские направления компании включали множество мест, мало посещаемых массовым туризмом, например, средиземноморское побережье Марокко. Новаторские методы включали в себя акцент на прямые продажи клиентам, но пик ее деятельности пришелся на годы до 1990 года; экономические условия и проблемы управления впоследствии ослабили организацию.11

Поначалу северное вторжение было мягким. Уже в 1938 году в Римини появился аэропорт. Однако в этот период Римини привлекал состоятельных клиентов, авиаперелеты все еще были очень дорогими, и война вскоре прервала поток иностранных туристов. После войны Римини принял популистский подход.12 Как там, так и в других местах бизнес расцвел, поскольку авиа-, железнодорожные и автомобильные путешествия становились все дешевле и проще. В 1950-х годах в Римини стали прибывать поезда с немцами и англичанами; города-спутники разрослись до таких размеров, что Риччоне и Милано Мариттима стали конкурировать с самим Римини. Их визитной карточкой давно стали ряды шезлонгов и зонтиков, обозначающие территорию каждого бетонного отеля. Аналогичные изменения произошли и в окрестностях Пизы, где Виареджо стал главным центром тосканского туристического потока, удовлетворяя запросы клиентов, которых, очевидно, меньше интересовали художественные чудеса Флоренции и других тосканских городов, чем отдых на морском побережье (при этом допускалась однодневная поездка в Пизу, чтобы поглазеть на Линяющую башню). Массовый туризм с новыми отелями и прочей инфраструктурой стал важным путем к восстановлению экономики Италии, Испании и Греции.

Но настоящая трансформация произошла с появлением аэроплана.13 Дешевые, безопасные и быстрые авиаперевозки появились не сразу. Англия стала первопроходцем в этом деле, поскольку не имела прямого железнодорожного сообщения со Средиземноморьем. Британия была крупным центром авиационной промышленности, использовавшим новые авиационные технологии, разработанные во время войны, для создания эффективных и плавных авиалайнеров конца 1950-х - начала 60-х годов, таких как Vickers Viscount и Britannia. Так британцы, а позже немцы и скандинавы поднялись в воздух. В 1950-х годах компания Thomson Holidays открыла регулярные рейсы на Майорку, которая должна была стать первой целью интенсивного воздушного туризма. В остальное время путешествие на Майорку было утомительно медленным: поезд, корабль, поезд, еще один поезд (по более широкой испанской колее) и, наконец, снова корабль.14 К концу 1960-х годов, с появлением более быстрых и плавных реактивных самолетов, таких как BAC 1-11, поток пассажиров возрос, и аэропорт в Пальме остается, по крайней мере, в летнее время, одним из самых загруженных в Европе. В период с 1960 по 1973 год число ежегодных посетителей Майорки стремительно выросло с 600 000 до 3 600 000 человек.15 К началу XXI века туризм составлял 84 процента экономики Майорки. Для туристической индустрии были созданы целые бетонные города, такие как Пальма-Нова. Но корни этого успеха уходят во времена Франко. В 1967 году на Майорку и Испанию (за исключением Канарских островов) приходилось 25 % британского зарубежного отдыха, а в 1972 году - 36 %, в то время как отдых в Италии сократился с 16 % до 11 %.16 Ни одна страна не могла конкурировать с Испанией, чего и добивался режим Франко: в 1959 году новый "План стабилизации" для испанской экономики предусматривал не столько стабилизацию, сколько расширение туризма в средиземноморской Испании, на Балеарских и Канарских островах.17 Вдоль побережья Испании огромные площади бетона принесли определенное процветание, но при этом мало заботились о природной красоте Коста-Бравы и остальной части Средиземноморской Испании. На данный момент удивительные культурные ценности Испании - Толедо, Сеговия, Кордова, Гранада - отошли на второй план по сравнению с побережьем, которое выиграло от новых подъездных путей, надлежащего освещения и других жизненно важных улучшений, хотя железные дороги долго оставались болезненно медленными.

Путешествия стали не только демократичными, но и глобальными. Идея путешествия из Британии в Испанию стала привлекать широкий круг людей самого разного происхождения, чему способствовало создание пакетного отдыха. Турист перестал быть искателем приключений, прокладывающим путь через города и сельскую местность Средиземноморья, поскольку теперь можно было выбирать рейсы, отели, питание и даже однодневные экскурсии по каталогу, сидя в уютной комнате в Англии или Германии, зная, что представители, говорящие на родном языке, будут рядом, чтобы преодолеть любые трудности с местными жителями. Люди хотели "отдохнуть от конвейера".18 А если мысль о пребывании за границей казалась слишком пугающей, существовал комфорт в количестве, а также готовность самих местных жителей удовлетворить эксцентричные потребности иностранных гостей: рыба и чипсы для англичан, братвурст для немцев.

Те, кто отправлялся в отпуск на Средиземное море, стремились продемонстрировать этот факт, возвращаясь из Испании или Италии с достаточно глубоким загаром. К 1947 году французские брошюры, рекламирующие Лазурный берег, делали акцент на пляжных радостях.19 Загорелая кожа стала символом процветания и здоровья, поскольку о пользе витамина D было известно больше, чем о недостатках UVA- и UVB-лучей. Бледность теперь ассоциировалась с потребителями и офисными клерками. Великая законодательница вкуса Коко Шанель решила сделать модным аксессуаром свой загар после круиза по Средиземному морю в 1920-х годах, установив стандарт для многих поколений женщин. Однако интерес к бронзовой плоти был связан и с изменением моральных норм.20 Еще до Второй мировой войны на пляже можно было демонстрировать те части тела, которые в других общественных местах тщательно скрывались. Постепенно демонстрация женского (и мужского) тела становилась все более широкой. Названное в честь тихоокеанского атолла, на котором проводились ядерные испытания, бикини было продемонстрировано на показе мод в Париже в 1946 году, хотя для его широкого распространения потребовалось несколько десятилетий - даже его дизайнеры ожидали чего-то вроде ядерной реакции среди тех, кто выступал против него. Со временем она становилась все более смелой, так что пупок, изначально прикрытый, неизменно обнажался.21 Предполагаемая аморальность бикини заставила итальянцев и испанцев запретить его в 1948 году (при активной поддержке Ватикана), но это просто невозможно было сделать, поскольку в страну хлынул поток иностранных туристов. Отчасти привлекательность купальника объясняется тем, что в 1960-х годах для его изготовления использовался материал спандекс или лайкра - смесь синтетических и натуральных материалов, которая не задерживает воду. Даже при использовании цельных купальников облегающие, цепляющиеся свойства лайкры открывали больше женского тела, чем хотелось бы консерваторам. Демонстрация - важная часть того, как люди используют купальники, а бассейн часто является местом, где много молчаливого наблюдения и мало плавания.22 Таким образом, аэроплан и бикини - два изобретения, настолько далекие друг от друга по технологии, насколько это можно себе представить, - изменили отношения между Средиземноморьем и севером Европы во второй половине двадцатого века.23

Естественно, приезд туристов в поисках загара озадачил жителей Средиземноморья, для которых солнце в полдень было тем, чего следовало избегать. Недоумение усугублялось поведением туристов: физический контакт между мужчинами и женщинами, особенно если на них было мало одежды, мог шокировать греков, тунисцев и других. В коммунистической Албании поведение туристов считалось признаком западного декаданса: Энвер Ходжа жаловался на выходки туристов в соседних странах "в штанах или вообще без штанов". Что бы он ни имел в виду (возможно, это была атака на югославский либерализм), он добился того, что западных туристов, кроме членов марксистско-ленинско-маоистских партий, пускали очень мало. Гедонизм и вседозволенность североевропейцев, особенно начиная с 1960-х годов, повлияли на отношение к ним тех, с кем они сталкивались, начиная с местных молодых людей, которые были очарованы тем, что они видели.24 Столкновение культур стало еще более очевидным в 1980-х годах, когда женщины стали чаще обнажать грудь на пляже. Культ физической красоты во Франции с ее крупной косметической промышленностью сделал неизбежным то, что Сен-Тропе стал пионером в этом деле; итальянские и испанские курорты последовали его примеру. Либерализация для одних означала дилемму для других, и реакция была разной. Монахиня, которой было поручено не пускать в базилику Святого Марка в Венеции неподобающе одетых посетителей, сочла эту работу настолько стрессовой, что у нее случился нервный срыв. В Испании Ибица стала известна как центр гей-туризма, что свидетельствует о том, насколько далеко продвинулась страна со времен Франко. Одной из стран, воспользовавшихся возможностью извлечь выгоду из туризма с заметным успехом, была Югославия, которая решительно создала себе репутацию дешевого, хорошо организованного отдыха в отелях, особенно любимого немцами. Одной из ее особенностей были натуристские курорты, которые режим Тито весьма ловко поощрял, зная, что это особенно понравится жаждущим загара приверженцам немецкой и скандинавской Frei-Korps-Kultur.

Дешевые авиабилеты и дешевый алкоголь также могут испортить туризм: Маллия на Крите и Айя-Напа на греческом Кипре приобрели ужасную репутацию, и больше всего в этом виноваты молодые британские туристы. Их не интересует местная культура, они хотят воспользоваться "возможностью за короткое время получить больше удовольствия, чем можно было бы получить дома". Под "весельем" подразумеваются в основном секс и алкоголь, и в 2003 году британская пресса утверждала, что и то и другое активно пропагандировалось представителями туристической компании Club 18-30.25 Нет ничего удивительного в том, что на Майорке предпринимаются попытки продвинуться на верхний уровень рынка; ведь даже если это приведет к снижению числа туристов, более состоятельные посетители будут тратить больше в расчете на одного человека. Некоторые районы, такие как Апулия и часть Сардинии, сознательно рекламируются как "качественные" направления, а бутик-отели начинают отбирать бизнес у гигантских комплексов. Туризм принес процветание в районы, которые раньше были бедными и непродуктивными. Однако цена за экологию оказалась очень высокой. Нагрузка на водные ресурсы, выбросы углекислого газа от кондиционеров, не говоря уже о самолетах, и загрязнение моря вблизи гостиничных комплексов - все это привело к ухудшению экологии Средиземноморья. Местные традиции также пострадали, поскольку фестивали стали коммерциализированными: давно угасший венецианский карнавал был заново изобретен и представлен на рынке как кульминация венецианского календаря - не случайно он приходится на низкий сезон, когда город обычно был пуст для туристов. Влияние СМИ на спрос можно обнаружить в Кефалонии, раскрученной после публикации бестселлера Луи де Берньера "Мандолина капитана Корелли", или на греческих островах после оглушительного успеха фильма "Мамма Миа" в 2008 году.26

Долгое время Средиземноморье было почти исключительным бенефициаром этого расширения массового летнего туризма, наряду с Португалией и Канарскими островами; только в 1990-х годах дальнемагистральные каникулы на Кубе, во Флориде или Доминиканской Республике стали значительными конкурентами на массовом рынке. В конце 1990-х годов также произошло значительное расширение короткого отдыха, "сити-брейка", поскольку ценовые войны между авиакомпаниями привели к созданию бюджетных авиакомпаний, возглавляемых британскими и ирландскими предпринимателями. Ирландская компания Ryanair создала хабы в Великобритании, Бельгии, Германии и Италии, став крупнейшей европейской авиакомпанией. Эти авиалинии привлекали не только тех, кто ориентируется на цену, но и тех, у кого есть дома для отдыха на юге Франции, в Тоскане или Испании. Наряду с авиаперевозками, морские путешествия получили поддержку, иногда циничную, благодаря судоходным компаниям, утверждающим, что круиз более экологичен, чем перелет. Дубровник настолько переполнен круизными судами, что в разгар сезона для контроля потока туристических групп через старый город привлекается дорожная полиция.

Туризм в Средиземноморье, конечно, не только для европейцев. Два "вторжения" из дальних стран были особенно значительными: американское и японское. До Второй мировой войны американцы были далеко не безызвестны в водоемах Средиземноморья (Д. Х. Лоуренс посещал этрусские гробницы вместе с американским другом), но включение исторических памятников Италии, Греции, южной Франции и Египта в туристический маршрут еще раз отражает легкость перемещения, поскольку дешевые тарифы и развитые сети связи сделали Средиземноморье легкодоступным по воздуху с другой стороны Атлантики. Японцы искали объяснение экономических успехов Западной Европы в европейской культуре и истории; кроме того, эти контакты ускорили и без того стремительную вестернизацию Японии. Число японских туристов увеличивалось и уменьшалось по мере того, как расширялась и сокращалась экономика Японии. Еще одним сдерживающим фактором для туризма стали политические потрясения: некогда процветающие курорты прекрасного далматинского побережья медленно восстанавливаются после распада Югославии в 1990-х годах. Однако, как и торговые пути средневекового Средиземноморья, так и маршруты отдыха современного туриста: если Хорватия или Израиль небезопасны, то другие места получают сравнительные преимущества - Кипр, Мальта, Турция и так далее.

III

Падение коммунизма и распад Советского Союза несколько ослабили напряженность, поскольку Москва больше не пыталась создать активно антиамериканскую фракцию в Сирии, Ливии и других союзниках, даже если эти страны в целом оставались враждебными Израилю, который, со своей стороны, казался половинчатым в своих предложениях мира и не желал отказываться от своих поселений на Западном берегу, несмотря на эвакуацию Газы в 2005 году (после чего территория оказалась под властью исламистского движения ХАМАС). Прочные военные и экономические связи, связывающие Турцию и Израиль, распались в 2010 году, номинально из-за нападения Израиля на суда, доставлявшие помощь в Газу, находившуюся в условиях строгой израильской блокады; но также было ясно, что Турция стремится к новой миссии, которую некоторые определяют как "новый османизм", на Ближнем Востоке, и что это отчасти стало следствием отказа со стороны Европейского союза, некоторые из наиболее влиятельных членов которого выступали против вступления Турции, и никто из них не мог предложить решение кипрского вопроса, которое бы удовлетворило турков.

В поисках большей стабильности в Средиземноморье все большее внимание уделяется не политическому соперничеству, а экологическим проблемам, которые могут быть решены только в том случае, если все страны Средиземноморья согласятся преодолеть политические разногласия и работать вместе. Будет ли иметь какой-либо эффект ряд инициатив, выдвинутых в начале XXI века, зависит от готовности ограничить экономический рост, чтобы сохранить окружающую среду Средиземноморья для будущих поколений. Начиная с "Барселонского процесса" в 1995 году, Европейский союз попытался направить все страны Средиземноморья к общим политическим, экономическим и культурным целям. На основе соглашений 1995 года в 2008 году был создан Союз Средиземноморья, в котором участвует весь ЕС и каждое государство Средиземноморья. Хотя достижению первой цели - политической стабильности - препятствует сохраняющаяся напряженность, в частности между Израилем и его соседями, включение Израиля, Палестинской автономии, Сирии и Ливана в Средиземноморский союз призвано обеспечить рамки, в которых они смогут начать постепенно признавать общие интересы, а не различия. Среди экономических целей идея создания пансредиземноморской зоны свободной торговли вызывает в памяти образы великих времен римской или раннеисламской торговли через Средиземное море. Ее главный недостаток заключается в том, что средиземноморские государства за пределами ЕС, особенно Турция, рассматривают ее как слабую замену членству в самом ЕС, а некоторые европейские политики, выступавшие против вступления Турции в Европу, такие как президент Франции Саркози, с заметным энтузиазмом относятся к Средиземноморскому союзу. Другие с нетерпением ждут того дня, когда ЕС станет Евро-Средиземноморским союзом, предлагающим членство всем средиземноморским странам, но существует достаточно проблем, которые необходимо решить, касающихся политического соперничества и экономического неравенства в Средиземноморье, не говоря уже о будущем Европы, чтобы эта мечта показалась утопической. Серьезным предостережением против чрезмерной интеграции стал драматический крах государственных финансов Греции, члена еврозоны, безответственно расходовавшего средства, превышающие его возможности, в начале 2010 года. Следствием греческого кризиса стало то, что в том же году китайское правительство смогло приобрести один из доков в Пейреусе, обеспечив Народной Республике более легкий доступ к Средиземноморью для своих промышленных товаров - знак того, насколько изменился Китай с тех пор, как он мечтал о военно-морских базах в Албании времен Ходжи. Среди других весьма достойных целей - план использования солнечной энергии и очистка морей, где загрязнение и чрезмерная эксплуатация наносят ущерб, например, индустрии ловли тунцов - три четверти тунца, выловленного в Средиземном море, отправляется в Японию. Однако в марте 2010 года Конвенция о международной торговле видами, находящимися под угрозой исчезновения, собравшаяся в Дохе, отказалась действовать, когда стало ясно, что чрезмерный вылов рыбы в Средиземном море и за его пределами угрожает синему тунцу исчезновением.

На культурном фронте результаты будут более очевидны: в Словении был основан Европейско-средиземноморский университет, а между странами Средиземноморья предполагаются все более интенсивные культурные обмены. Цель, конечно, состоит в том, чтобы разрушить барьеры - воссоздать в новой форме "интегрированное" Средиземноморье прошлых времен и восстановить некоторые элементы утраченной конвивенции иудеев, христиан и мусульман. И все же самое поразительное в Средиземноморском союзе то, что большинство его членов, среди которых Финляндия, Эстония, Словакия, Голландия и Ирландия, находятся вдали от Средиземноморья. Центр тяжести Европы по-прежнему находится на севере, несмотря на вступление в ЕС еще нескольких средиземноморских стран (все небольшие) в начале XXI века. Это подтверждает впечатление, что Средиземноморье утратило свое место в центре западного мира, и этот процесс начался еще в 1492 году, когда новые возможности открылись в Атлантике; а в начале XXI века стало ясно, что великой экономической державой будущего станет Китай. В мировой экономике XXI века интегрированное Средиземноморье имеет скорее локальное, чем глобальное значение. Легкость контактов по всему миру - физический контакт по воздуху, виртуальный контакт через Интернет - означает, что политические, коммерческие и культурные контакты могут быстро поддерживаться на огромных расстояниях. В этом смысле мир превратился в одно большое Средиземноморье, а Пятое Средиземноморье - это последнее Средиземноморье, в котором мир в каком-либо значимом смысле вращался вокруг Великого моря.

1. Мнайдра на Мальте - это несколько храмов четвертого и третьего тысячелетий до нашей эры, тесно прилегающих друг к другу на крутых скалах с видом на море; большой центральный храм здесь был построен последним. Мальтийские храмы - самые древние масштабные постройки в Средиземноморье.

2. Спящая леди" длиной 16 см, хранящаяся в Археологическом музее Валлетты, может представлять богиню земли, а может быть олицетворением Мальты и Гозо, где горбы символизируют два острова.

3. Большинство кикладских статуэток - женские и могут изображать спутниц умерших, будь то слуги или духи иного мира.

4. Женская голова из Кероса на Кикладских островах, изготовленная из местного мрамора в первой половине третьего тысячелетия до нашей эры. Ее чистота и простота обманчивы, так как она должна была быть сильно раскрашена.

5. Изготовленная на Крите около 1500 года до н. э., эта ваза является одним из нескольких минойских горшков, в которых тело и руки осьминога используются для создания плавного и натуралистичного дизайна, оторвавшись от египетских и сирийских моделей и сформировав характерный островной стиль.

6. Фреска ок. 1420 г. до н. э. из гробницы визиря фараона Рехмира в Верхнем Египте. Одной из функций Рехмира была организация поступления дани из соседних земель, изображенных здесь с хвастливой надписью "Каждая земля подвластна его величеству". Часть дани, например, кувшины с маслом или вином, по-видимому, поступала с Крита, другие предметы и животные - из земель к югу.

7. Акротири на Тере был крупным центром торговли и судоходства до его разрушения в результате мощного извержения вулкана в 1500 г. до н.э. На этой замечательной фреске XVI века до н. э. изображен порт и гребные суда, направляющиеся в Средиземное море или возвращающиеся из него.

8. Золотая посмертная маска из Микен, около 1500 г. до н. э., захороненная в княжеской могиле. Микены, богатые золотом", как называл их Гомер, находились под властью грекоязычных князей-воинов, которые в конце концов попали под влияние минойской культуры. Эти маски, возможно, имитируют бесконечно более грандиозные посмертные маски фараонов.

9. Лишенные золота, которым их эгейские предки покрывали лица умерших, ранние филистимляне лепили глиняные изображения своих вождей. Это лицо является частью саркофага, найденного в Бет-Шеане на севере Израиля.

10. На вазе двенадцатого века из Микен изображен отряд воинов в рогатых шлемах, характерных для захватчиков и наемников, которых египтяне называли шардана. Другие части их снаряжения можно сравнить с описаниями доспехов героев у Гомера.

11. Филистимляне появляются на стенах храма Мадинат-Хабу в Верхнем Египте в начале XII века до н. э., фризы которого прославляют победы, приписываемые Рамсесу III, над так называемыми "народами моря".

12. В конце IX века до н. э. финикийские купцы основали поселение в Норе на юге Сардинии. Они отметили посвящение храма одной из самых ранних надписей на семитском алфавите, сохранившихся в западном Средиземноморье.

13. На этой каменной табличке или стеле, выгравированной в Карфагене около 400 года до н. э., изображен жрец, которого можно узнать по характерному головному убору, несущий ребенка-жертву к месту жертвоприношения.

14. Модель финикийского корабля, превращенная в светильник и посвященная в 232 году н. э. в храме Зевса Бейтмареса на территории современного Ливана. Несмотря на позднюю дату, она дает хорошее представление о внешнем виде финикийских и карфагенских кораблей.

15. Финикийская серебряная монета с изображением финикийского корабля и морского чудовища, известного грекам как гиппокамп.

16. Сражение между греческими пешими воинами или гоплитами, изображенное на вазе Чиги, найденной около Вейи, к северу от Рима, и датируемой примерно 600 г. до н.э. Этрусские князья приобретали в огромных количествах великолепную коринфскую керамику.

17. Панель с бронзовых ворот ассирийского царского дворца в Балавате на севере Ирака, девятый век до нашей эры. Финикийцы приносят дань через Средиземное море и по суше к ассирийскому двору.

18. Кратер конца VI в. до н. э., украшенный черной фигурой, выполненной афинским художником Эксекием и вывезенной в Вульчи в Этрурии, где она была обнаружена в гробнице. Чаша, использовавшаяся как неглубокий кубок для вина, иллюстрирует историю о захвате этрусскими пиратами бога вина Диониса и превращении пиратов в дельфинов.

19. Гробница охотников и рыболовов, Тарквиния, конец VI века до н. э. Восхитительные сцены на этой этрусской фреске свидетельствуют о сильном влиянии ионийского греческого искусства.

20. Скрижаль из Марсилианы д'Альбегна, Этрурия, VII век до н. э. Эта табличка, вероятно, использовавшаяся для обучения алфавиту, представляет собой самое раннее свидетельство импорта архаичного греческого алфавита в Этрурию; буквы были написаны справа налево, как в финикийском, и алфавит содержит несколько букв, таких как дельта, которые были исключены из этрусского письма, поскольку этот звук не существовал в этрусской речи.

21. "Это храм и место статуи, которую царь Фефарий Велианас посвятил Уни-Астарте..." Одна из трех золотых табличек, обнаруженных в 1964 году в Пиргое на этрусском побережье, две на этрусском и одна на финикийском языках, на которых записано посвящение, сделанное царем Каэры в конце шестого века до н.э.

22. После морской победы над этрусками при Киме близ Неаполя в 474 г. до н. э. сиракузский тиран Гиерон посвятил вражеский горшок-шлем в святилище Зевса в Олимпии с надписью: "Гиерон, сын Дейномена, сиракузянина и Зевса: Тирсениан из Кима".

23. Укрепленная башня (нураге) Ороло в центральной части Сардинии - один из наиболее хорошо сохранившихся примеров доисторических замков, которые когда-то тысячами усеивали остров; многие из них, как и этот, были окружены деревнями. Построенный между 1500 и 900 гг. до н. э., он был занят в течение многих веков после этого.

24. Первые сарды добывали полезные ископаемые на своем острове и были талантливыми медеплавильщиками. Эта бронзовая лодка, изготовленная около 600 года до н. э., возможно, использовалась в качестве светильника. Другие образцы были найдены даже в Ветулонии в Этрурии.

25. Периандр правил Коринфом с 627 по 585 год до н. э. и активно развивал его экономику. Его репутация сурового тирана скрашивалась похвалами за мудрость и справедливость.

26. Посмертное изображение Александра Македонского в образе бога солнца. Александр посетил храм египетского бога солнца Амуна Ра в 331 году до н. э. и хотел, чтобы египтяне поклонялись ему как этому богу. После его смерти в Египте во времена правления Птолемеев произошло слияние древнеегипетских и греческих религиозных идей.

27. Самая известная древнеиберийская скульптура - "Дама из Эльче", бюст жрицы или богини в изысканных украшениях, датируемый четвертым веком до нашей эры. В нем прослеживается греческое влияние, но он также хорошо сочетается с другими скульптурами в натуральную величину, оставленными замечательной цивилизацией древних иберов.

28. Культ Сараписа был популяризирован Птолемеем I Египетским. Этот бог представлял собой эклектичный сплав бога-быка Аписа, бога возрождения Осириса и нескольких греческих богов, включая Зевса и Диониса.

29. В III веке до н. э. карфагенский полководец Гамилькар Барка, отец Ганнибала, создал личную империю в Испании и выпустил монеты, на которых был изображен либо он сам, либо бог Мелькарт в греческом стиле; вероятно, целью было отождествить Гамилькара с пунийским богом, который считался тем же самым, что и греческий Геракл.

30. Бронзовая монета Нерона (ум. 68 г. н.э.), посвященная торговле зерном. Богиня Церера держит колосья пшеницы и обращена лицом к Анноне ("Жатва"), которая держит рог изобилия; также видны алтарь, на который помещена мера зерна, и корма зернового корабля.

31. Клеопатра, последняя из Птолемеев, была культурной, но безжалостной правительницей Египта. Ее романы с Юлием Цезарем и Марком Антонием в конце концов привели к краху династии и римской оккупации страны.

32. Монета, посвященная завершению строительства новой гавани в Остии, времен правления Нерона. Поражает миниатюрное изображение различных видов кораблей, рассматриваемых под разными углами.

33. Большой римский военный корабль или квинквирема, готовый к битве при Актиуме в 31 году до н.э. Этот рельеф происходит из Праенесте, ныне Палестрина, к юго-востоку от Рима.

34. Эта поразительная фреска с изображением кораблей, приходящих и уходящих из гавани близ Неаполя, возможно, Путеоли, украшала стены дома в Стабиях и была погребена извержением Везувия в 79 году н.э.

35. Мозаика VI века из базилики Сант-Аполлинаре в Равенне с изображением византийского флота в Классисе, порту Равенны, и его впечатляющих портовых укреплений.

36. Карниз синагоги в Остии с изображением семистворчатого подсвечника (меноры), который был одним из символов иудаизма в поздней Римской империи. Синагога продолжала использоваться с I по IV век.

37. Надпись II века, посвященная строительству ковчега для свитков Закона в синагоге Остии на средства Миндиса Фаустоса; надпись сделана в основном на греческом языке, повседневном языке евреев Рима, а также несколько латинских слов.

38. В начале двенадцатого века на главном алтаре базилики Святого Марка в Венеции был установлен великолепный алтарный образ, известный как Пала д'Оро, или Золотой штандарт. На этой панели изображен корабль с мощами святого Марка, плывущий в сторону Венеции после того, как кости святого были украдены из Александрии в 828 году.

39. На фотографии 1885 года видно, как Амальфи прижимается к крутому полуострову, на котором жила оживленная община раннесредневековых купцов. Даже на пике своего влияния в XI веке он был не более чем деревней, когда его корабли причаливали к берегу, как здесь. Он и сейчас остается крошечным городком, хотя монастырь, расположенный выше по склону, теперь превратился в роскошный отель.

40. Глазурованные тазы (bacini), украшающие снаружи несколько романских церквей в Пизе, должны были блестеть на солнце, свидетельствуя об успехе пизанских купцов в проникновении в мусульманские земли, где существовал опыт их изготовления. На этом бачино, вероятно майоркинском, изображен мусульманский корабль под парусом, сопровождаемый лодкой поменьше.

41. Фондюки обычно представляли собой двухэтажные здания с аркадами, построенные вокруг четырехугольника. Королевский фондук в крестоносном Акко, ныне называемый Обитель колонн (Хан аль-'Умдан), где собирались налоги с товаров, был перестроен турками, но хорошо сохранил свою форму. Итальянские купцы имели свои собственные фондюки в других частях города.

42. Четыре великолепных коня древнегреческой работы украшали ипподром в Константинополе и были частью добычи, унесенной венецианцами после штурма города во время Четвертого крестового похода. Пока они не начали разрушаться, они гордо возвышались над входом в базилику Святого Марка.

43. Мусульманский ученый и принц Идриси из Сеуты служил норманнским королям Сицилии в качестве их географа. Хотя рукописей его работ XII века не сохранилось, эта карта мира позднего Средневековья, вероятно, является копией карты, нарисованной Идриси. Юг находится вверху, поэтому Средиземноморье расположено в правом нижнем сегменте, а Адриатика глубоко врезается в европейский материк.

44. Деталь портолановой карты начала XIV века, составленной на Майорке. Сардиния находится в центре, а Майорка выделяется флагом каталонского короля. Берега пестрят географическими названиями.

45. Настенная роспись XIII века, изображающая взятие города Майорка в 1229 году войсками короля Якова I Арагонского. Эти события также были отмечены в "Книге деяний короля Якова", написанной на каталонском языке и являющейся первой королевской автобиографией Средневековья.

46. Эг-Мортес, что означает "мертвые воды", был основан на краю Кармарга как база для французской торговли в Средиземноморье и как пункт отправления крестоносцев, направлявшихся на Восток. Большинство его хорошо сохранившихся зданий датируются началом XIV века, к тому времени он функционировал как порт своего бывшего конкурента Монпелье, находившегося под властью Майорки.

47. Генуя зажата между Лигурийскими Альпами и морем. Нюрнбергская хроника Хартмана Шеделя, напечатанная в 1493 году, хорошо передает массу зданий, башен и церквей, сгрудившихся у порта, включая (вверху в центре) внушительные ворота, построенные, когда городу угрожал германский император Фридрих Барбаросса в середине двенадцатого века.

48. Дубровник с юго-востока, с его внушительной линией стен пятнадцатого века. Гавань, которая видна только что, находится на другой стороне, а одно из высоких зданий справа - зернохранилище. Город пересекает улица, известная как Плака или Страдун, заканчивающаяся справа рядом с весовой палатой или дворцом Спонза, в котором сейчас хранятся богатые городские архивы; еврейский квартал находился слева от дворца.

49. В XV веке Манисес в валенсийской глубинке был крупным центром производства глазурованной керамики с люстровым декором. На этой чаше изображен герб флорентийской семьи дельи Агли; итальянские патриции охотно покупали эти испано-мавританские изделия. Вдохновленные мавританской технологией, христианские гончары стали доминировать в производстве, но существовали и совместные мастерские, где мусульмане и христиане работали бок о бок.

50. Эта вотивная модель грузового корабля, уникальное наследие Средневековья, первоначально стояла в церкви в Матаро в Каталонии. Длиной около 120 см и шириной более 50 см, она датируется примерно 1420 годом и сделана частично из тутового дерева из Средиземноморья, а ее корпус построен из досок, уложенных заподлицо, в средиземноморском стиле.

51. Великолепная Биржа (llotja) в Валенсии, построенная между 1483 и 1498 годами. Этот зал с величественными колоннами использовался для заключения сделок, а в другом помещении заседал коммерческий суд Валенсии. По карнизу видна надпись, прославляющая честную торговлю.

52. Кодекс морского права, известный как "Морской консул", определял торговое право в Валенсии и среди каталонских купцов за границей. Печатное издание появилось в 1494 году. На этой ранней рукописной копии изображен король Альфонсо Великодушный (ум. в 1458 г.) в окружении своих придворных - напоминание о том, что король и купцы тесно сотрудничали в создании политической и торговой империи в Средиземноморье.

53. Мехмет II, османский султан, известный как "Завоеватель" (Фатих) в честь захвата им Константинополя. Увлеченный итальянской культурой, он вызвал к себе итальянского художника Джованни Беллини, где незадолго до смерти Мехмета в 1481 году был написан этот портрет.

54. В конце жизни Мехмет предпринял амбициозные экспедиции против латинского христианства, отправив свой флот в Отранто на юге Италии, который был оккупирован, но в 1480 году не смог захватить Родос. Здесь французский миниатюрист празднует поражение турок, вынужденных примириться с рыцарями-госпитальерами, чьи флаги можно увидеть вдоль стен и на вершине морской крепости.

55. Хиср, известный также под именами Хайреттин и Барбаросса (ум. 1546), был одним из самых безжалостных барбарийских корсаров; базируясь в Алжире, он совершал нападения на Минорку и Италию и зимовал в Тулоне по приглашению короля Франции Франциска I. Эта картина - работа Наккепа Рейса Хайдара, который сам служил на море.

56. Андреа Дориа происходил из одной из самых знатных генуэзских семей. Он поступил на службу к королю Франции, но в 1528 году отказался от него в пользу Карла V. Он был жестким соперником Хайреттина Барбароссы и одержал значительные победы, такие как возвращение Корона в Южной Греции в 1532 году.

57. Хайреттин командовал османским флотом, отправленным в Тунис после того, как в 1534 году разгорелась борьба за престолонаследие. Карл V вмешался и отвоевал Тунис в 1535 году; испанцы построили форт в Лак-де-Тунис возле Голеты, который стоит до сих пор. На этой карикатуре к серии гобеленов изображен захват испанцами Голеты.

58. Около 150 000 испанцев мусульманского происхождения, морисков, были изгнаны из страны в период с 1609 по 1614 год, хотя некоторые из них утверждали, что являются набожными христианами. На этой картине изображен их отъезд по морю из Винароса, процветающего порта к северу от Валенсии.

59. Венецианская картина, на которой запечатлена победа небольшой венецианской эскадры над семнадцатью турецкими кораблями у острова Крит в мае 1661 года. К этому времени венецианцы потеряли второй и третий города Крита и держались за Кандию (Ираклион) на кончиках ногтей; остров они потеряли в 1669 году.

60. Штурм французами города Маон на контролируемой британцами Менорке, 1756 год. На переднем плане виден форт Святого Филиппа, охраняющий вход в крупнейшую естественную гавань Средиземноморья. Франция рассматривала британское присутствие вблизи Тулона как прямую угрозу своему средиземноморскому флоту.

61. Казнь адмирала Бинга 14 марта 1757 года на квартердеке корабля HMS Monarch. Байнг стал козлом отпущения для британского правительства и Адмиралтейства, которые отправили его на невыполнимую миссию по освобождению Менорки с недостаточным количеством кораблей и людей. Как сказал Вольтер, он был казнен, чтобы подбодрить других.

62. Адмирал Федор Ушаков (1744-1817), командующий русским флотом в Средиземноморье, захвативший у Франции Ионические острова. В 2000 году стал святым покровителем российского флота.

63. Виконт Худ, командующий британским флотом в Средиземном море с 1793 года. Как и Нельсон, он был сыном священнослужителя. Под его командованием англичане заняли Тулон и передали Корсику под власть британской короны.

64. Немецкий дворянин Фердинанд фон Хомпеш был последним Великим магистром Суверенного военного Мальтийского ордена, или рыцарей Святого Иоанна, который правил Мальтой. Избранный в июле 1797 года, он продержался у власти всего год, прежде чем Наполеон захватил остров.

65. Стивен Декатур был первым американским военно-морским героем, и его имя до сих пор носят военные корабли США. В 1803 и 1804 годах он возглавлял знаменитые атаки на гавань Триполи в Ливии; его храбрость символизировала победу американского мужества над грубой силой барбарийских пиратов.

66. Порт-Саид был новым городом, построенным для обслуживания Суэцкого канала. На этой фотографии, сделанной в 1880 году, корабли ожидают входа в канал. Корабль в центре слева - это железное судно, сочетающее в себе парусную и паровую энергию.

67. Триест с его смешанным населением, состоящим из немецкого, итальянского и славянского языков, христиан и евреев, обеспечил Австро-Венгерской империи выход к Средиземному морю. На этой фотографии, сделанной около 1890 года, изображена набережная, принадлежащая Австрийскому Ллойду, самой важной навигационной компании города, ведущие акционеры которой представляли самые разные этнические группы.

68. Большая площадь, также известная как площадь Мехмета Али, в Александрии в 1910-х годах. Эта площадь как нельзя лучше выражала желание превратить Александрию в европейский город, примостившийся рядом с Африкой. Здесь находился многонациональный суд, рассматривавший коммерческие дела, и здесь полковник Насер произнес в 1956 году воодушевляющую речь, объявив о национализации Суэцкого канала.

69. Итальянские попытки представить оккупацию турецкой Ливии как часть европейской цивилизаторской миссии подкреплялись такими иллюстрациями, как эта из французского журнала за октябрь 1911 года. Одного присутствия итальянских офицеров, вдохновленных богиней, несущей пламя свободы, достаточно, чтобы отпугнуть трусливых и примитивных туземцев.

70. Отказ французского флота присоединиться к британскому флоту или уйти в нейтральные воды заставил Черчилля санкционировать атаку на французские военные корабли, пришвартованные в Мерс-эль-Кебире в октябре 1940 года. Недовольство действиями Великобритании не только привело к окончательному разрыву дипломатических отношений, но и ухудшило отношения между побежденными французами и Великобританией на протяжении большей части Второй мировой войны.

71. В июле 1943 года британские войска высадились на Сицилии в рамках первого этапа кампании, в ходе которой союзные армии должны были медленно продвигаться по итальянскому полуострову. Неосторожные атаки на Сардинию заставили немцев предположить, что именно она, а не Сицилия, является целью.

72. Судно с 4500 еврейскими беженцами из Центральной и Восточной Европы, причалившее в Хайфе 7 октября 1947 года после захвата британскими властями. Многие из тех, кто пытался добраться до Палестины, были отправлены в лагеря на Кипре.

73. Шарль де Голль, возглавлявший войска Свободной Франции во время Второй мировой войны, захватил власть в 1958 году, когда Третья республика столкнулась с проблемой французского господства над Алжиром, которое он первоначально обещал сохранить. Здесь видно, как он посещает Алжир в июне 1958 года, к радости французских поселенцев.

74. Начиная с 1960-х годов Испания использовала рост пакетного отдыха, а затем пожалела о некоторых его последствиях: бетонные отели, рестораны и бары на побережье Костас, а также невероятно переполненные пляжи, как, например, в Ллорет-де-Мар в Каталонии. Подобные сцены теперь регулярно появляются в некоторых частях Франции, Италии, Греции, Кипра и Израиля.

75. К концу XX века средиземноморские земли Европейского союза превратились в жестко охраняемую границу, через которую строго контролировалось перемещение мигрантов из Африки и Азии. Здесь группа мигрантов из Африки пытается высадиться на испанскую землю недалеко от Гибралтарского пролива.

Заключение. Пересечение моря

Заманчиво попытаться свести историю Средиземноморья к нескольким общим чертам, попытаться определить "средиземноморскую идентичность" или настаивать на том, что определенные физические особенности региона определили человеческий опыт в нем (как это настойчиво утверждал Браудель).1 Однако эти поиски фундаментального единства начинаются с непонимания того, что значило Средиземноморье для народов, населявших его берега и острова или пересекавших его поверхность. Вместо того чтобы искать единство, мы должны отметить разнообразие. На человеческом уровне это этническое, языковое, религиозное и политическое разнообразие постоянно подвергалось внешнему влиянию из-за моря и, следовательно, находилось в состоянии постоянной текучести. Начиная с самых первых глав этой книги, где рассказывается о первых поселенцах на Сицилии, и заканчивая ленточными застройками вдоль испанских побережий, края Средиземного моря служили местом встречи народов самого разного происхождения, которые эксплуатировали его ресурсы и учились, в некоторых случаях, зарабатывать на жизнь, переправляя его продукты из более обеспеченных регионов в менее обеспеченные. В его водах водились рыба и соль - два ингредиента, входившие в состав продаваемого в Древнем Риме соуса гарум, и основа раннего процветания одного из величайших средиземноморских городов, Венеции. Как и было предсказано в предисловии, рыбаки не заняли видного места в этой книге, отчасти потому, что оставленные ими свидетельства зачастую очень незначительны, а отчасти потому, что рыбаки ищут то, что по определению находится под поверхностью моря, и с меньшей вероятностью вступают в контакт с общинами на противоположных берегах Средиземного моря. Исключение составляют узкие места вблизи Мальты, где генуэзцы основали колонию в Табарке на побережье Туниса в 1540-1742 годах, специализирующуюся на ловле кораллов, и где тунисские рыбаки теперь присоединились к сицилийским флотилиям в матанзе, великом сезонном промысле тунца. Даже больше, чем рыба, которая хорошо хранится только после засолки или сушки, зерно долгое время было основным продуктом, перевозимым через море. Первоначально оно выращивалось у берегов или привозилось из Черного моря, но к XVII веку все чаще имело североевропейское происхождение. Доступ к поставкам жизненно важных продуктов питания и других сырьевых материалов позволял городам расти, будь то Коринф, Афины или Рим в древности или Генуя, Венеция и Барселона в Средние века. Для этих и многих других городов отказ врагов в доступе к основным продуктам питания означал удушение. Менее гламурная, чем знаменитая и лучше задокументированная торговля пряностями, торговля пшеницей, деревом и шерстью обеспечивала надежный фундамент, на котором затем можно было строить торговлю шелком, золотом и перцем - товарами, часто производимыми далеко от берегов самого Средиземноморья. Борьба за доступ ко всем этим товарам приводила к кровавым конфликтам между соперниками, а чем больше Средиземноморье пересекали корабли с богатыми грузами, тем чаще эти суда становились объектом нападения пиратов, будь то древние этруски или современные барбарийские корсары и ускоки.

Таким образом, обеспечение безопасности на море было важной функцией правительств. Этого можно было добиться римским способом, активно подавляя пиратов в ходе ряда энергичных кампаний, а затем охраняя море; или же во времена, когда никто не был хозяином больших морских пространств, торговые флоты могли требовать защиты вооруженных конвоев, таких как венецианская муда. Пиратские государства в Барбарии и других местах могли быть объектом активных переговоров в надежде получить гарантии безопасности тех, с кем у правителя были договоры, или же им можно было противостоять агрессивно, как это успешно сделали американцы в начале девятнадцатого века. Были и более серьезные опасности для судоходства, когда великие сухопутные империи достигали берегов Средиземного моря и начинали мешать движению по его поверхности: персы в древности, турки-османы с конца XIV века и далее, и (хотя попытки обзавестись постоянными базами не увенчались успехом) русские в XVIII веке. Возможно, самым необычным случаем имперской экспансии в Средиземноморье является Великобритания - королевство, не имевшее средиземноморских берегов, которое благодаря своим приобретениям, простиравшимся от Гибралтара до Суэца, сумело установить контроль, вызвавший ярость и зависть держав, чьи земли фактически граничили со Средиземноморьем, в частности Франции. Эта книга - история как конфликтов, так и контактов.

Контроль над Средиземноморьем должен пониматься как контроль над ключевыми морскими путями. Для этого необходимо было создать базы, откуда корабли могли бы снабжаться свежей пищей и водой и откуда можно было бы высылать патрули против пиратов и других захватчиков. Таким образом, с самых ранних времен поселения на морских островах служили для купцов жизненно важными перевалочными пунктами, когда они отваживались углубляться в воды Средиземноморья. В равной степени потеря контроля над береговой линией могла означать потерю доступа к древесине и другим материалам, необходимым для строительства военного или торгового флота, как это часто случалось с правителями Египта. Поддерживать контроль над морскими путями было особенно сложно, когда на берегах и островах Средиземноморья господствовали конкурирующие державы. При Риме единое политическое господство создало единую экономическую зону. Но это было уникальное явление.

История Средиземноморья - это также история портовых городов с очень разнообразной политической лояльностью, в которых собирались и взаимодействовали купцы и поселенцы со всего моря и из дальних стран. Один из портовых городов, который снова и снова фигурирует в этих главах, - Александрия, которая с самого начала обладала смешанной идентичностью и утратила ее только во второй половине XX века, когда растущий национализм разрушил космополитические сообщества Средиземноморья. Эти портовые города выступали в качестве векторов передачи идей, в том числе религиозных верований, принося греческих богов в этрусские Тарквинии, а гораздо позже становясь центрами распространения прозелитического иудаизма, христианства и ислама, каждый из которых оставил необычайно сильный отпечаток на обществах земель вокруг Средиземноморья.

Люди, преобразовавшие мир Средиземноморья, иногда были провидцами, как, например, Александр Македонский или Святой Павел, если привести два совершенно разных случая. Примечательно, что они всегда были мужчинами. В наше время, когда гендерная проблематика стала предметом многочисленных исторических дискуссий, можно спросить: насколько мужским является Средиземноморье? Оседлые купцы могли быть женщинами, как, например, евреи Египта XI века и христиане Генуи XII века. По крайней мере, в ту эпоху жены не сопровождали своих мужей в торговых экспедициях, не говоря уже о самостоятельных торговых поездках, хотя отношение к участию в бизнесе у евреев, христиан и мусульман было разным. Несколько европейских женщин можно было встретить в генуэзской торговой колонии в Тунисе конца XIII века, в основном они предлагали сексуальные услуги христианскому деловому сообществу. Участие женщин в морской войне - явление XXI века - в Средиземноморье не проверялось. Но среди мигрантов, будь то аланы и вандалы, вторгшиеся в Африку во времена святого Августина, или сефарды, изгнанные из Испании в 1492 году, часто, хотя и не всегда, присутствовал большой женский компонент - даже армии ранних крестовых походов сопровождали как дворянки, так и группы проституток. Женщины-паломницы появляются в записях уже в первые десятилетия существования христианской Римской империи: фрагмент конца IV века повествует о путешествии бесстрашной Эгерии (или Этерии) из Галлии или северной Испании в Святую землю. Менее ясно, сопровождали ли женщины налетчиков бронзового века, известных как "народы моря", на земли Сирии, Палестины и других стран, которые они заселяли; действительно, вероятным объяснением быстрого отказа ранних филистимлян от своей эгейской культуры является то, что они вступили в брак с ханаанеями, приняли их богов и выучили их язык. Однако одна группа женщин имеет особое значение для истории Средиземноморья: женщины-рабыни, судьба которых была очень разной - от необычайной власти, которую можно было обрести в османском гареме, до печальной эксплуатации и унижения тех, кого использовали в сексуальных целях или поручали низкую работу на виллах преуспевающих римлян. В Средние века многие из этих рабов, как мужчин, так и женщин, вывозились из Черного моря, но те, кто обитал на берегах Средиземного моря в эпоху барбарийских корсаров (и во многие другие периоды), также знали об ужасе рейдов, которые забирали людей с берега - христиан с берегов Италии, Франции и Испании, мусульман с берегов Марокко, Алжира и Туниса. Когда король Франции Франциск I позволил туркам посетить Марсель и занять Тулон в 1543 году, они похитили, среди прочих жертв, монахинь Антиба. Тем не менее, относительная мужественность Средиземноморья заставляет задуматься - итальянцы, похоже, правильно говорят il mare, в отличие от французского la mer или нейтрального латинского mare; а главные греческие, этрусские и римские морские боги - Посейдон, Фуфлунс и Нептун - были мужского пола.

Среди всех тех, кто путешествовал по Средиземноморью, больше всего известно о купцах, и на то есть несколько причин. Одна из них заключается в том, что с тех пор, как финикийские купцы распространили искусство алфавитного письма по Средиземноморью, торговцы стремились фиксировать свои сделки; поэтому мы многое знаем о них, будь то в римском Путеоли, близ Неаполя, в средневековых Генуе и Венеции или современных Смирне и Ливорно. Но купец-первопроходец почти по определению является чужаком, тем, кто пересекает культурные и физические границы, встречая новых богов, слыша другие языки и подвергаясь (гораздо реже - подвергаясь) резкой критике со стороны жителей тех мест, которые он посещает в поисках товаров, недоступных на родине. Этот неоднозначный образ купца как желанного чужака присутствует в наших самых ранних источниках. Мы уже видели, что Гомер с тревогой относился к купцам, презирая простых торговцев Финикии и считая их лживыми и негероичными, хотя и прославлял, как это ни парадоксально, хитрость Одиссея; несколько лицемерное ощущение, что торговля пачкает руки, оставалось сильным среди патрицианских читателей Гомера в Древнем Риме. Однако именно финикийцы дошли до южной Испании, основав колонии рядом с коренным населением западного Средиземноморья, но зачастую и отдельно от него - как правило, на прибрежных островах, которые было легко охранять, ведь никогда нельзя было знать, как долго сохранятся теплые отношения с соседними народами. Затем, когда финикийская колония в Карфагене стала самостоятельной экономической и политической силой, этот процветающий город превратился в центр новых коммуникационных сетей, космополитическое место встречи левантийской и североафриканской культур, место, где слились разные культуры и возникла новая идентичность, даже если городская элита продолжала называть себя "людьми из Тира". Греческая культура также получила распространение в Карфагене, жители которого отождествляли финикийского бога Мелькарта с Гераклом. Боги и богини, а также купцы пересекали древнее Средиземноморье. Кроме того, присутствие на берегах Италии финикийцев и греков, людей с ярко выраженной культурной идентичностью, послужило дрожжами, превратившими деревни сельской Этрурии в города, богатые жители которых испытывали неутолимый голод по иностранному: по греческим вазам, финикийским серебряным чашам, сардинским бронзовым статуэткам. Наряду с купцами, приезжавшими за металлами в Италию, мы вскоре можем обнаружить ремесленников, которые отправлялись на запад, чтобы поселиться в землях варваров, зная, что их мастерство, вероятно, заслужит большее уважение, чем на родине, где каждый был одним из многих.

В более поздние века можно найти поразительные параллели. Иностранные торговцы - очевидная особенность средневекового Средиземноморья, где мы имеем интригующий феномен геттоизированного купца, посещающего исламскую или византийскую территорию, заключенного в постоялый двор или фондук, который также функционировал как склад, часовня, пекарня и баня, по одному постоялому двору для каждой крупной "нации": генуэзцев, венецианцев, каталонцев и так далее. Ощущение того, что купец может быть источником религиозного заражения и политических диверсий, заставило правителей Египта запирать двери этих трактиров на ночь (ключи находились у мусульман снаружи). Это только усиливало солидарность и чувство общности, которые объединяли этих купцов, и одновременно подчеркивало различия между различными группами итальянцев и каталонцев, которые сосуществовали в соперничестве, которым умело пользовались мусульманские эмиры. Византийцы в двенадцатом веке тоже отделили итальянских купцов друг от друга стеной, разжигая ксенофобию в своей столице, что привело к уродливым последствиям антилатинских погромов. Идея заключения отдельных общин за стенами не была особенно новой, когда король Арагона впервые отделил майоркинских евреев около 1300 года, и уже была достаточно почтенной к тому времени, когда правительство Венеции заключило евреев в гетто нуово в 1516 году; эти купеческие общины послужили полезной моделью для гетто. Закрытые районы, как для евреев, так и для европейских купцов, были местами, где определенное количество привилегий - самоуправление, свобода исповедовать свою религию, налоговые льготы - уравновешивалось ограничениями - ограничениями на свободное передвижение и зависимостью от часто капризных государственных властей в вопросах защиты.

Говорить о евреях - значит говорить о торговцах, обладавших необычной способностью пересекать границы между культурами, будь то на заре ислама, в период возвышения евреев Генизы из Каира с их транс- и ультрасредиземноморскими связями, или в период каталонской торговой экспансии, когда они могли использовать свои семейные и деловые связи с единоверцами и проникать глубоко в Сахару в поисках золота, страусовых перьев и других африканских товаров, недоступных их христианским соотечественникам, по-прежнему остававшимся в своих торговых комплексах. Выдающееся положение и мобильность меньшинства интригуют. Эти еврейские купцы смогли привезти информацию о мире за пределами средиземноморских портов, которая была записана и распространена по всей средиземноморской Европе и за ее пределами в замечательных портолановых картах и картах мира, созданных на позднесредневековой Майорке. По мере того как купцы перемещались, распространялась и информация о физическом мире.

Концепция Средиземного моря как "моря веры", если воспользоваться названием недавнего сборника эссе, должна учитывать его роль как поверхности, по которой перемещались не только бедные и анонимные паломники, но и харизматичные миссионеры, такие как Рамон Ллулл, который умер в 1316 году после написания сотен книг и памфлетов о том, как обратить мусульман, евреев и греков в истинную веру, но, надо сказать, так никого и не обратил.2 Однако карьера Ллулла - это напоминание о том, что религиозные трения и конфронтация - это лишь часть картины. Он подражал суфийским стихам и общался с каббалистами; он был одновременно активным миссионером и приверженцем старомодной иберийской конвивенции, признающей Бога трех авраамических религий одним и тем же единым Богом. Конвивенция другого рода существовала в сознании членов религиозных общин, которые были изгнаны или вынуждены обратиться в другую веру, когда Испания утверждала свою католическую идентичность в 1492 году и позже: марранос и морисков, евреев и мусульман, которые могли придерживаться или не придерживаться религии своих предков в частной жизни, в то время как от них требовали исповедовать католическую веру на публике. Возвышение сефардских купцов в раннем современном Средиземноморье поражает по многим параметрам: их способность приобретать и терять различные идентичности, как "португальцев", способных попасть в Иберию, и как евреев, проживающих в Ливорно или Анконе - способность пересекать культурные, религиозные и политические границы, напоминающая их предшественников в каирской генизе шестью веками ранее. Эти множественные идентичности - крайний случай более широкого средиземноморского явления: там были места, где культуры встречались и смешивались, а здесь были люди, внутри которых идентичности встречались и смешивались, часто неравномерно.

Существует понятная тенденция романтизировать места средиземноморских встреч, однако следует помнить и о более мрачной реальности транссредиземноморских контактов (скажем, в ранний современный период): о возвышении барбарийских корсаров в период с XV по начало XIX века и о тесном пересечении пиратства и торговли. До окончательного подавления барбарийских корсаров Средиземноморье было действительно свободно от серьезной угрозы пиратства только при римском императорском правлении, в результате политического контроля Рима над более или менее всеми его берегами и островами. Но в пиратстве встречаются самые необычные случаи смешанной идентичности: корсары из таких далеких стран, как Шотландия и Англия, которые, по крайней мере внешне, принимали ислам и охотились на корабли той страны, откуда они прибыли. Эта темная сторона средиземноморской истории охватывает и историю тех, кого пираты перевозили туда-сюда: рабов и пленников - мужчин и женщин, хотя и они, подобно историку Полибиусу, могли сыграть заметную роль в культурном контакте между противоположными берегами Средиземноморья.

Таким образом, единство средиземноморской истории заключается, как это ни парадоксально, в ее переменчивости, в диаспорах купцов и изгнанников, в людях, спешащих как можно быстрее пересечь ее поверхность, не стремящихся задерживаться в море, особенно зимой, когда путешествие становится опасным, как многострадальные паломники ибн Джубайр и Феликс Фабри. Противоположные берега достаточно близки, чтобы легко контактировать, но достаточно далеки друг от друга, чтобы общества могли развиваться самобытно под влиянием своих внутренних районов, а также друг друга. Те, кто пересекает его поверхность, зачастую едва ли типичны для обществ, из которых они пришли. Если они не являются чужаками, когда отправляются в путь, то, скорее всего, станут ими, когда попадут в другие общества по ту сторону воды, будь то торговцы, рабы или паломники. Но их присутствие может оказать преобразующее воздействие на эти разные общества, привнеся что-то из культуры одного континента, по крайней мере, во внешние края другого. Таким образом, Средиземноморье стало, пожалуй, самым активным местом взаимодействия между различными обществами на нашей планете и сыграло в истории человеческой цивилизации роль, которая намного превзошла все остальные морские просторы.