Переводчик TG канал themeofbooks — t.me/themeofbooks

1

ЕЛЕНА

За все годы, что я его знаю, мой отец редко повышал голос. Ужасно слышать, как он сейчас так говорит, особенно с моей матерью. Я сижу на корточках перед тяжелыми деревянными двойными дверями, ведущими в его кабинет, и слушаю, как они спорят. Это кажется даже хуже, чем обычный спор, потому что они спорят обо мне.

— Это реальная опасность, Лупе, — слышу я, как мой отец говорит низким и настойчивым голосом. — Диего не собирается останавливаться. Он не собирается останавливаться, пока с ним не разберутся или мы не дадим ему то, что он хочет. Мы на грани тотальной войны, и я отказываюсь отдавать ему свою дочь.

— Нашу дочь, — шипит моя мать. — Это вина Изабеллы. Брак был идеально подходящим, это просто было не то, чего она хотела. Она сбежала с этим ирландцем, и все из-за ее эгоистичных решений, и теперь нам остается собирать все по кусочкам.

Меня пронзает приступ страха. Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но я чувствую напряжение в воздухе, которое просачивается из комнаты, пока мой желудок не скручивается в холодные узлы, а сердце сильно не колотится в груди.

— Ты права насчет этого, — слышу я, как устало говорит мой отец. — Диего хочет, чтобы она компенсировала потерю Изабеллы. Но я не уступлю этим гребаным требованиям. Он не может заполучить ее. Это не вариант, чем бы он ни угрожал…

— Ты мог бы подумать, возможно это сработает. — Голос моей матери натянутый и надменный, я всегда слышала, как она использует этот тон, когда настаивает на том, чтобы ее выслушали. Но я также слышу в этом нотку страха, и я знаю, что она напугана.

Мы все напуганы. С тех пор, как ушла Изабелла, не было ничего, кроме страха. Мы все слышали, как Диего отправил ее к укротителю невест за ее дерзость, за то, что она отказалась уступить ему. Прошло всего несколько дней, когда мой отец получил от него первую угрозу, и мы узнали, что она сбежала. Сообщение от Королей пришло немного позже, и тогда мы знали, что ирландец спас ее и увез в Бостон. Сейчас она в безопасности, далеко отсюда.

Мы же совсем не в безопасности.

— Он мог бы дать гарантии, что не причинит ей вреда, — настаивает моя мать, теперь ее голос звучит громче. — Сделай это условием сделки. Ее безопасность, чтобы он относился к ней так, как муж должен относиться к своей жене.

— Ты не в своем уме, Лупе. Голос моего отца теперь грубее, злее. — Что мы будем делать, если заключим эту сделку, а он откажется от нее? Как бы мы обеспечили это? Как бы мы защитили ее? Тогда она будет у него, и мы останемся там, где мы есть сейчас, слабее, чем когда-либо, потому что он будет держать над нами угрозу ее жизни.

Наступает минута молчания, и я мысленно представляю, как мой отец, должно быть, качает головой, упрямо скрестив руки на груди. Я видела это раньше, когда видела, как они спорят.

— Я не собираюсь вот так бросать ее на растерзание волкам, — говорит он так тихо, что я почти не слышу его. — Этого не случится. Мы найдем другой способ.

— Он собирается убить нас, — бормочет моя мать, и на этот раз я отчетливо слышу панику в ее голосе. — Ты должен что-то сделать, Рикардо. Мы не можем полагаться на ирландцев.

Меня охватывает та же паника, и я прижимаю кулаки к животу, присев на корточки и прислушиваясь, моя кровь превращается в лед. Я скучаю по Изабелле. Я так сильно по ней скучаю. Она бы знала, что делать, что говорить…

Возможно, объективно верно, что мы оказались в таком положении из-за нее, но я не виню ее, в отличие от нашей матери. Как я могу? Она всегда была более дикой, смелой, ненамного старше меня, но достаточно для того, чтобы я равнялась на нее, и хотела быть такой же храброй, как она.

Она получила все, что хотела, все, о чем мы обе слишком боялись мечтать в нашем будущем. Она вышла и заявила, что ее девственность — ее собственность, соблазнила ирландца, и он влюбился в нее. Он спас ее и увез далеко отсюда, как в какую-то сказку. Это было именно то приключение, та романтика, о которой мы когда-то шептались, история, которая, казалось, никогда не сможет сбыться.

Я хочу свой собственный счастливый конец прямо сейчас. Но я вижу, что этого не произойдет. Лучшее, на что я могу надеяться, это то, что каким-то образом мой отец убережет меня от лап Диего Гонсалеса. Что он не позволит ему потребовать меня в качестве компенсации за Изабеллу, за свою потерянную невесту.

Слушая, как мои родители борются за мою судьбу, я не могу не задаваться вопросом, знает ли Изабелла, что происходит. Поступила бы она по-другому, если бы знала, что Диего придет за мной следующей. Я надеюсь, что она этого не знает. Я хочу, чтобы она была счастлива, и я также хочу своего счастья.

Дверь в кабинет с правой стороны внезапно распахивается, так быстро, что я подпрыгиваю и падаю навзничь на задницу, издавая то, что моя мама назвала бы очень неподобающим леди писком потрясения. Моя мама выбегает из кабинета и останавливается, ее лицо искажается от гнева, когда она смотрит на меня, распростертую на каменном кафельном полу.

— Я вижу, ты подслушивала, — говорит она ледяным тоном, ее глаза сузились. — Что я сделала, чтобы быть проклятой, имея двух таких непокорных дочерей, которые…

— Лупе, хватит. — Голос моего отца гремит мимо нее, когда он толкает другую дверь, обходит мою мать и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться с пола. — Елена напугана. Мы все напуганы. Не нужно усугублять ситуацию.

Это должно было успокоить, но почему-то, когда я слышу, как мой отец говорит, что ему страшно, что он ставит себя в один ряд со всеми нами, от этого становится в сто тысяч раз хуже. Я вижу это по его лицу, когда медленно поднимаюсь на ноги, отряхиваясь. Выражение его лица такое же спокойное, как всегда, но я вижу затаившийся в его глазах страх.

На протяжении всей моей жизни мой отец всегда был непоколебимой скалой, тем, кто, я знала, мог уберечь нас от чего угодно. Я всегда была уверена, что он любит Изабеллу и меня, что он защитит нас, и я знала, что нам повезло в этом отношении. В нашем мире дочери могли быть не более чем средством для заключения союзов. Они ценны только потому, что их можно использовать в качестве разменной монеты. Я знала, что наш отец никогда не видел нас такими. Даже когда он был вынужден пообещать Изабеллу Диего Гонсалесу, это было не потому, что он этого хотел.

И теперь он пытается защитить меня от того же самого.

— Лупе, иди наверх. — Я никогда не слышала, чтобы он разговаривал с моей матерью таким холодным голосом. — Давай немного остынем. Мы поговорим об этом позже.

Я вижу, как она сердито поджимает губы. Она ненавидит, когда мой отец ей приказывает; я всегда это знала. Но, что удивительно, она не спорит.

— Ты в порядке? — Он убирает мои руки, глядя на меня с явным беспокойством. — Как много ты слышала?

Я поджимаю губы, чувствуя себя немного смущенной теперь, когда он поймал меня на подслушивании, но я также все еще напугана.

— Все, — тихо признаюсь я, глядя на него снизу вверх. — Диего действительно собирается…

— Нет, — резко говорит он, обрывая меня, притягивая к себе для объятий, заключая меня в объятия, которые я всегда находила такими успокаивающими, всю свою жизнь. — Я не позволю этому случиться, Елена. Я обеспечу безопасность тебе и твоей матери. Я обещаю.

— Но…что ты можешь сделать, чтобы заставить его остановиться? Ты сказал, что он не…

— Я знаю, что я сказал. — Отец вздыхает, протягивает руку, чтобы погладить меня по волосам, и печально смотрит на меня. — Я бы хотел, чтобы вам с сестрой никогда не приходилось взрослеть, понимаешь? Это было намного проще, когда вы были детьми. Никто не хотел забирать вас у меня. Изабелла все еще была своенравной, но ты всегда была хорошим ребенком. Тогда вы обе слушались лучше. Вам не надо было ничего бояться. Вам было о чем мечтать…

Он вздыхает, проводит рукой по волосам и смотрит на меня сверху вниз, его лицо теперь напряжено от беспокойства.

— Я не могу винить твою сестру за попытку сбежать от него. Я виню ее за тот бардак, который она устроила с тем ирландцем, но сейчас она в безопасности с ним в Бостоне, так что, возможно, она все это время знала, что делала.

— Но у мамы такое чувство, что она оставила нас собирать осколки. — Я прикусываю нижнюю губу. — Ты тоже так себя чувствуешь?

— Твоей сестре никогда не следовало брать на себя ответственность за безопасность этой семьи. Несправедливо, что ей когда-либо приходилось это делать. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой.

— Я не хочу выходить замуж за Диего. — Я чувствую, как холодная дрожь пробегает по мне при одной мысли об этом. — Он не будет добр ко мне, что бы ты ни заставил его пообещать…

— Я знаю. Он выместит свой гнев на Изабеллу на тебе. Вот почему он хочет тебя. И вот почему я этого не допущу.

Отец осторожно берет меня за плечо, направляя к лестнице, ведущей на этаж, где находится моя спальня.

— Я думаю, будет лучше, если ты пока побудешь наверху, в своей комнате, Елена. У меня есть работа, и я буду чувствовать себя лучше, если буду знать, где ты находишься, пока Хосе патрулирует.

— Диего не собирается сюда приходить…

— Надеюсь, что нет. — Отец замечает выражение моего лица и морщится. — Мне не следовало быть с тобой таким откровенным. Я не хочу тебя пугать.

— Мне двадцать лет. — Я смотрю на него, морща нос. — Я больше не ребенок, от которого ты можешь хранить секреты.

Он печально смеется.

— Двадцать — это все еще ребенок, Елена. Однажды ты это поймешь. И пока я все еще должен защищать тебя. Так что я намерен это сделать.

Хосе выходит из-за угла, когда мы поднимаемся, совершая обход верхнего этажа. Он замечает меня и моего отца и останавливается, почтительно склоняя голову.

— Сеньор Санти-Диего. Вам что-то нужно?

— Только то, чтобы Елена осталась в своей комнате на ночь. У меня есть дела, о которых нужно позаботиться, и я буду чувствовать себя лучше, если буду знать, что она здесь, в целости и сохранности.

— Конечно.

Хосе смотрит на меня с непостижимым выражением на лице, чем-то более мрачным, чем я привыкла видеть от него. Не так давно, когда Изабелла еще была здесь, он всегда был в более легком настроении, поддразнивал нас и слегка флиртовал с моей сестрой. Однако он всегда быстро закрывал программу, когда она заходила слишком далеко. Мы обе всегда были немного влюблены в него, было трудно не влюбляться. Он необычайно красив, сильно загорелый, с коротко подстриженными черными волосами, темными глазами, сильной челюстью и мускулистым телом, которое его потертые брюки-карго и форменная рубашка облегают сильнее, чем они на самом деле имеют право. Но в последнее время он стал тише, более угрюмым. Он сдержанно кивает моему отцу, который улыбается мне, открывая мою дверь.

— Спокойной ночи, Елена, — многозначительно говорит мой отец, давая мне понять, что он ожидает, что я останусь на месте, как он и сказал.

Куда бы я пошла? У меня не хватало духу покинуть территорию в поисках приключений или побега, как это сделала моя сестра. Я вообще не могла никуда пойти. Самое большее, что я могла бы сделать, это подняться в библиотеку наверху или выйти в сад, и не такая уж большая потеря, если я не смогу сделать это сегодня вечером. Я могу свернуться калачиком в постели с одной из своих книг и улететь далеко отсюда, в какое-нибудь приключение, которое я никогда не смогу пережить в реальной жизни.

Я собираюсь закрыть дверь, когда рука Хосе упирается в нее, останавливая меня, когда он смотрит на меня сверху вниз с горьким выражением на лице.

— Не заставляй меня гоняться за тобой, — раздраженно говорит Хосе, как только мой отец оказывается вне пределов слышимости. — Просто оставайся в своей комнате, как хорошая девочка, хорошо? Не делай мою жизнь еще хуевее, чем она уже есть.

— Я этого не планировала. — Я слышу в своих словах обрывок, которого обычно там нет, это была долгая и страшная ночь, и я не совсем понимаю, почему он был таким в последнее время. — Ты ничего не хочешь мне сказать, Хосе? Не то чтобы мы не знали друг друга долгое время…

— Зачем мне тебе что-то рассказывать? — Раздраженно спрашивает он. — Моя работа, обеспечивать твою безопасность, а не разговаривать с тобой.

Что-то в том, как он это говорит, расстраивает меня сильнее, чем раньше.

— Никто тебя не заставляет, — огрызаюсь я в ответ, отступая дальше в свою комнату. — Прости, что спросила.

Он отворачивается, но прежде, чем он это делает, я слышу, как он что-то бормочет себе под нос.

— Избалованный ребенок.

В мгновение ока я оказываюсь у двери, распахиваю ее шире и впиваюсь взглядом в его спину.

— Я слышала тебя, — обвиняюще огрызаюсь я и вижу, как на мгновение его плечи трясутся, как будто он смеется, или как будто он очень зол.

Он медленно поворачивается, выражение его лица мрачное и жесткое.

— Мне все равно, слышала ты меня или нет, — ровно говорит Хосе. — На самом деле, я скажу это снова. Ты избалованная гребаная соплячка, и твоему отцу следовало передать тебя Диего Гонсалесу задолго до этого.

Я чувствую, что начинаю дрожать, мелкая дрожь распространяется по мне, но я вздергиваю подбородок, глядя на него сверху вниз.

— Я уверена, он был бы рад услышать, как ты говоришь это ему в лицо.

— Не сомневаюсь. — Хосе подходит ближе к моей двери, его мускулистое тело почти заполняет дверной проем. Было время, когда я бы почувствовала, как у меня подскочил пульс от того, что он был так близко, но сейчас я просто боюсь. Очевидно, что он зол, и я не совсем понимаю почему. — Мой брат погиб в борьбе с картелем Гонсалесов, когда захватили Изабеллу, — ровным голосом произносит Хосе, каждое его слово звучит жестко. — Все для защиты принцесс Сантьяго. И от меня ожидают того же, если до этого дойдет. В то время как тебе не грозит никаких последствий за невыполнение своих обязанностей. — Он смотрит на меня сверху вниз. — Твоя сестра должна была выйти замуж за Диего, как и предполагалось, и ничего бы этого не случилось. Если бы она выполнила свой долг, мой брат был бы жив. Не было бы никакой войны. А ты…

Его взгляд скользит по мне вверх-вниз, и это кажется слишком личным для того, кто он есть и кто я есть.

— Тебе бы не грозила опасность пойти по ее стопам.

Слова тихие и угрожающие, и он натянуто улыбается мне, его взгляд по-прежнему жесткий и холодный.

— Спокойной ночи, принцесса, — бормочет он. — Сладких снов.

Мне удается удержаться на ногах, пока он не захлопывает дверь сильнее, чем нужно. Я отшатываюсь назад, чувствуя, как пульс колотится у меня в горле, когда опускаюсь на край кровати, чувствуя тот же ужас, который я испытывала ранее, угрожающий захлестнуть меня снова.

Диего Гонсалес придет за моей семьей. Например, так же, как он пришел за моей сестрой.

У Изабеллы был Найл, который спас ее.

Кто спасет меня?

2

ЛЕВИН

— Мы должны им тех людей, которых обещали.

Лиам стоит во главе стола, рядом с Коннором, и напряжение в комнате ощутимо. Обычно в такие моменты, как сейчас, все главы различных семей собираются вместе для решения кризисной ситуации. Присутствует весь "стол королей", включая Джейкоба, правую руку Коннора, который теперь является членом, так же как Найл для Лиама. Они сидят по обе стороны от двух мужчин, остальные короли по бокам, также есть места, оставленные для Виктора, меня и Луки, которому не хватает его правой руки на эту встречу.

Все они уже давно ходят по кругу, как часто делают люди, когда у них нет ответа на проблему, которую они пытаются решить. На этот раз проблема заключается в союзе с картелем Сантьяго и сделке, которую Найл заключил в обмен на торговлю с ними.

— Мы договорились, что я спасу Изабеллу и что мы пошлем людей с подкреплением, — резко говорит Найл, повышая голос. — Я выполнил первую часть. Картель Сантьяго открыл торговлю с нами. Мы делаем хороший бизнес. Так что теперь нам нужно выполнить оставшуюся часть нашей работы.

— Никакой гребаной торговли не будет, если картель Гонсалеса уничтожит их, — говорит один из королей постарше, хлопая ладонью по столу. — Я предлагаю подождать и посмотреть, что произойдет.

— Весь смысл отправки мужчин в том, чтобы этого не произошло, — парирует Лиам. — Мы должны быть людьми слова. Мы и так слишком долго ждали.

— Мы послали людей. Половина из них блядь, погибла…

— Мы отправили несколько писем. Несколько от мафии Романо, несколько от королей, несколько от братвы Андреевых. Ничего похожего на то, о чем мы договаривались. Прошло слишком много времени…

— Похоже на дерьмовую сделку, — высказывается другой из королей. — Найл заключил эту сделку, потому что хотел эту женщину. Он получил то, что хотел, а остальные наши мужчины получили что? Верную смерть?

— Я заключил сделку, чтобы спасти ее, — натянуто говорит Найл. — Я сделал это не для того, чтобы сделать ее своей. Тогда меня это не интересовало. Но ее отец хотел ее спасти, а Лиам и Коннор хотели союза. Так что я добился этого. Теперь ты хочешь отказаться от нашего слова, как говорит Лиам?

Я чувствую, что Виктор смотрит на меня, и я знаю, о чем он думает, вероятно, о том же, о чем и я. Вряд ли это будет простым решением. Единственный способ, которым это вообще возможно, это если Коннор твердо встанет на ноги, как он это часто делает, и напомнит столу, что, хотя его брат Лиам, возможно, все еще предпочитает управлять этим местом как демократия, он этого не делает. Возможно, он не из тех, кто отдает предпочтение мужчинам с деньгами или фамилиями, чтобы сидеть за столом переговоров над мужчинами, которые, по его мнению, заслужили это, но он также не из тех, кто может отказаться от своего голоса, если решит, что принял решение.

— Послушайте, — говорит Лиам, в его голосе слышится раздражение, которое редко встречается в моем опыте, и говорит о том, что он тоже устал от всего этого испытания. — У нас есть информация, что Диего Гонсалес требует Елену Сантьяго в качестве оплаты. Ее отец отказывается. Я не думаю, что здесь есть человек, который не осознает, какие последствия это может иметь для семьи Сантьяго.

— И в этом наша проблема? — Другой из королей резко высказывается. — У нас тоже есть свои семьи. Если картель Сантьяго падет, и семья Гонсалес получит больше власти, будет лучше, если мы не окажемся на стороне проигравших. Какое отношение к нам имеет брак этой девушки? Это не было частью сделки.

— Эта девушка — моя невестка, — рычит Найл. — Поэтому, я бы сказал, что по крайней мере кто-то за этим столом кровно заинтересован в том, что с ней произойдет.

— Это звучит как личная проблема.

— Я не согласен с тем, что это вообще не наша проблема, — говорит Лука, его ровный, культурный голос возвышается над остальными. — Но я бы согласился, что в этом деле мы должны думать о наших собственных семьях, и о последствиях войны с картелями. У нас у всех дети. Среди нас вряд ли найдется мужчина, не женатый и не имеющий собственных детей, о которых стоило бы думать, за исключением Джейкоба, Левина и еще нескольких человек.

Джейкоб фыркает.

— Я сделаю то, что скажет мне Макгрегор, как я привык делать, — грубо говорит он, его акцент усиливается. — Но я едва ли в своем уме, чтобы думать, что я должен рисковать своей шеей ради девушки только потому, что у меня нет своих детей, к которым я мог бы вернуться.

— Если мы откажемся от картеля Сантьяго, — спокойно говорит Виктор, — мы нарушим свое слово. Это важно, джентльмены. Наше слово будет бесполезно в дальнейшем развитии картелей и, возможно, для других тоже, если они услышат об этом. Более того, если мы отправим те силы, которые были обещаны для поддержки картеля Сантьяго, вполне возможно, что они смогут отбиться от Диего Гонсалеса. В этом случае мы выиграем.

— А что, если картель Гонсалеса — более вероятная ставка? — Выкрикивает один из королей с дальнего конца стола.

— Диего Гонсалес не тот человек, с которым, я думаю, большинство из нас хотели бы заключить союз, — спокойно говорит Лука. — Теперь я понимаю ваши оговорки. Но, как уже говорили некоторые из нас, мы дали свое слово. Я выделю людей из моей мафии, а также тех, кого остальные из вас готовы предложить.

— Елену нужно отстранить от этой ситуации, — резко говорит Найл. — Она не может оставаться в центре того, что фактически является зоной боевых действий, когда она — приз, который нужно выиграть. Нам нужно увезти ее оттуда в безопасное место. Сюда, в Бостон.

— Это говоришь ты или твоя жена?

Найл свирепо смотрит на короля через стол от него.

— Это я, блядь, говорю, — огрызается он. — Я не хочу оставлять девушку там. Поэтому мы вытащим ее, когда отправим мужчин. Это мое мнение.

— Я склонен согласиться. — Лиам бросает взгляд на Коннора. — Я ожидаю, что ты скажешь что-то другое, брат.

Коннор хмурится.

— Удивительно, но нет. Я согласен с Найлом, как бы мне ни было больно это признавать. Если Елена останется там, она… карта, которую Диего может разыграть. Все, что ему нужно сделать, это связаться с ней, и он может использовать это в своих интересах. Мы все знаем, что Рикардо Сантьяго сдастся, если его дочери будут угрожать… как обычно. — Он смотрит на Найла, который пожимает плечами.

— Да, и, на мой взгляд, это не отрицательная черта характера, — сухо говорит Найл.

— Ну, тогда кто должен пойти?

Другие Короли начинают говорить одновременно, голоса сливаются в гул разговоров.

— Найл! — Выкрикивают несколько раз, и раздается одобрительный гул. — Да, отправь его туда обратно. Если он так беспокоится о сестре своей жены, пусть спасает девушку.

— Изабелла беременна. Лука только что сказал вам это.

Все головы за столом поворачиваются ко мне, когда я говорю, впервые за все время этого собрания я заговорил исключительно потому, что мне совсем не показалось, что мне есть что добавить.

— Мое мнение, — хладнокровно говорю я, оглядывая сидящих за столом, — что мы не посылаем мужчину с беременной женой в то, что все вы называете зоной боевых действий.

На мгновение воцаряется тишина, а затем один из Королей указывает на меня.

— Да, и ты добровольно пойдешь туда сам?

— Я пойду.

Слова вылетают раньше, чем я полностью уверен, что хочу их произнести, но это вряд ли удивительно, ни для меня, ни для кого-либо еще. Я не склонен брать их обратно.

— Что ж, в этом нет ничего неожиданного, — сухо говорит Коннор. — Если когда-либо и был мужчина, питающий слабость к девушкам, попавшим в беду, так это ты, Волков. Ты уже помог спасти Анастасию и Сашу. Ты собираешься участвовать в тройном проекте прямо сейчас?

Я отказываюсь заглатывать наживку, хотя и знаю, что он делает все, что в его силах. Мы с Коннором не враги, но и не лучшие друзья.

— Я бы согласился с Джейкобом в том, что ни один мужчина не должен добровольно браться за подобную работу просто потому, что у него дома нет жены и детей, к которым он мог бы вернуться. Пустая кровать по-прежнему остается кроватью, в которой большинство мужчин хотели бы жить, чтобы провести еще одну ночь. Но я говорю, что, как мужчина без этих вещей, я пойду, чтобы другому не пришлось.

— Просто для ясности, ты хочешь сказать, что…

— Я поеду в Мексику, заберу Елену и верну ее сюда, в Бостон, где она сможет быть в безопасности со своей сестрой. Это достаточно ясно?

— Виктор, что ты думаешь? Он твоя правая рука, и сам вызвался добровольцем. — Коннор бросает взгляд на Виктора. — Это то, что ты находишь приемлемым?

— Думаю, я могу говорить за себя. — Мой тон ледяной. — Но, во что бы то ни стало, передай это Виктору.

Виктор ухмыляется, сдерживая смех.

— Мне трудно посылать такого человека, как ты, в опасность, это правда, — мрачно говорит он. — Но ты сам себе хозяин, Левин. Я не Владимир, чтобы указывать тебе, куда идти и что делать, и в чем должна заключаться твоя лояльность. Если это то, что ты считаешь нужным сделать… — он жестикулирует, пожимая плечами. — Тогда я не сомневаюсь, что ты лучше всех подходишь для этой работы.

— Найл? — Коннор бросает на него взгляд. — Ты доверишь Волкову это задание?

Найл кивает.

— Да, конечно. Я бы доверил ему свою спину в любой гребаный день, и я бы наверняка доверил ему Елену.

— Ну что ж. — Коннор оглядывает сидящих за столом. — Значит, договорились, ребята? Мы отправляем подкрепление Сантьяго, и Левин использует эту возможность, чтобы вытащить Елену и вернуться сюда, в Бостон. Мы сообщим Рикардо о плане незадолго до его приезда, чтобы он был в курсе.

Раздается одобрительный ропот, и я вижу облегчение на лице Коннора, как и большинства других. Это был долгий день, и хорошо, что вопрос решен.

Только вернувшись в свой гостиничный номер наедине со стаканом водки, я могу по-настоящему подумать о том, на что я подписался, о работе, которую я согласился выполнять. Я знаю, что нет ничего такого, на что я не был бы способен. Это опасно, но я делал и более опасные вещи. Меня больше беспокоит импульс, то, как я высказался еще до того, как всерьез задумался, хочу ли браться за эту работу.

Коннор, конечно, был прав. У меня давно была нервная реакция на женщин, нуждающихся в помощи, особенно на такую молодую и невинную женщину, как Елена Сантьяго. Я бы поставил на то, что не так уж много людей заслуживают такой участи, как Диего Гонсалес, но я уверен, что это не так. Тем не менее, это был импульс, который вернет меня туда, куда, как я думал, я уже не вернусь.

Одно дело ехать в Грецию, в Токио, в Париж в поисках Анастасии, когда Лиаму нужна была помощь в поисках женщины, которую он любил. Одно дело, вернуться в Москву, чтобы попытаться помочь Максу спасти Сашу, последовать за ними в Италию и обратно на Санторини. Но Мексика…

Есть много стран, о которых сохранились воспоминания, как хорошие, так и плохие. Москва была худшей, но Москва была моим домом задолго до нее. Токио тоже был местом, где я не мог избавиться от ее призрака, даже если бы захотел. Я пошел туда, потому что должен был, потому что я уже был на охоте, и было слишком поздно поворачивать назад. Трудно сказать, где именно я влюбился в Лидию. Но я знаю все места, куда мне меньше всего хотелось возвращаться, чтобы вновь увидеть призраков прошлого, Мексика была тем, что пришло на ум в первую очередь.

— Ты бы хотела, чтобы я помог. — Я лежу на спине, смотрю в потолок и подношу стакан водки к губам, старая знакомая боль наполняет меня при воспоминании о ней. — Ты — причина, по которой я продолжаю это делать. Я вижу тебя всегда. Тебя нуждающуюся во мне.

Светлые волосы и голубые глаза. Смех, который может поднять настроение мужчине в худшие времена, остроумие и еще более резкое отношение. Слова, которые могут пробирать до костей или скользить по коже, как шелк. Желание настолько сильное, что причиняет боль…

Счастье и горе в равной мере.

Я знаю, прошло слишком много времени, чтобы я все еще мог говорить с ней вслух вот так, в темной тишине ночи. Слишком часто я убеждаюсь, что в постели со мной есть кто-то еще, поэтому мне не нужно вспоминать, чтобы не было тишины, которую нужно заполнить. Чтобы я мог притвориться, что я снова молодой человек, до того, как встретил ее. Чтобы я мог представить, что все это еще впереди. Вся любовь и вся боль. Боль настолько сильная, что иногда я задаюсь вопросом, не делал бы я этого вообще, если бы знал, как это будет больно. И тогда я вспоминаю ее, каждое мгновение: на белых гостиничных простынях и хрустящем золотом песке, под лунной токийской ночью, с каплями воды из онсэна, прилипшими к ее коже.

Я знаю, что сделал бы все это снова, как бы сильно это меня ни сломало.

Неважно, насколько четко это разделило мою жизнь надвое — на человека, которым я был до Лидии Петровы, и того, кем я стал после.

3

ЕЛЕНА

Я знаю, что дела, должно быть, плохи, раз мой завтрак приносят мне в комнату, вместо того чтобы я спустилась за ним вниз. Одна из горничных приносит его, бледная и нервничающая, и оставляет у моей кровати. Я мельком замечаю Хосе за дверью, когда она уходит, хватая горничную за руку и что-то шепча ей тихим голосом. Атмосфера в доме напряженная, как грозовые тучи, собирающиеся перед бурей. Я чувствую это даже из своей комнаты, как низкий гул, от которого у меня сводит зубы, и я начинаю нервничать и не могу сосредоточиться ни на чем, даже на одной из новых книг, которую я купила несколько дней назад.

Я провожу часть утра, расхаживая взад-вперед, выбирая еду на подносе и открывая окно своей спальни, чтобы впустить хоть какой-нибудь ветерок, поскольку в комнате становится жарко и душно из-за надвигающегося полуденного тепла. Я ловлю себя на том, что начинаю желать, чтобы что-нибудь произошло, просто чтобы нарушить монотонность. Если бы Изабелла была здесь, мы бы уже выбрались в сад. Она никогда бы не смогла вынести такого содержания взаперти и никогда бы не прислушалась к предполагаемой необходимости оставаться там, куда ее поместили. Но без нее у меня не хватит смелости улизнуть самой. Поэтому, я остаюсь в своей комнате, все больше и больше тревожась, пока не слышу резкий стук в дверь. Я знаю, что это моя мать, еще до того, как она открывает дверь и заходит, я знаю, как она стучит после всех этих лет, быстро и нетерпеливо, как будто ей не нравится, что у нее отнимают так много времени.

— Твой отец хочет видеть тебя, Елена, — натянуто говорит она. Я знаю, что она не простила меня за прошлую ночь, или за то, что я не упросила моего отца отправить меня к Диего, чтобы загладить вину за то, что Изабелла не смогла стать его женой. — Он попросил тебя зайти к нему в кабинет.

— Для чего? — Я встаю, чувствуя, как мой желудок сжимается в узел, и она поджимает губы.

— Ну, он мне ничего не сказал, — лукаво говорит она, отступая от двери. — Просто пойдем. И постарайся делать, как тебе говорят.

Она не говорит мне больше ни слова всю дорогу вниз по лестнице и до дверей кабинета моего отца. Это причиняет боль, хотя я изо всех сил стараюсь не подавать виду. Ни Изабелла, ни я никогда не чувствовали особой любви нашей матери. Тем не менее, она всегда относилась ко мне с немного большей привязанностью. Такое чувство, что теперь я потеряла даже эти крохи, и это заставляет мою грудь болеть от одинокой, щемящей боли.

— Постарайся не усугублять ситуацию, — пренебрежительно говорит она, когда я захожу в кабинет. По выражению ее лица, когда я закрывал за собой дверь, я могу сказать, что она возмущена тем, что не участвует в разговоре, который хочет провести со мной мой отец.

— Елена. Подойди, присядь.

Мой отец сидит за своим длинным столом из красного дерева и выглядит так, словно постарел еще больше, чем за время, прошедшее с тех пор, как похитили Изабеллу. У него морщинистый лоб, опущенный рот, тени под глазами, и я могу поклясться, что на висках и в коротко подстриженной бороде стало больше седины, чем было раньше.

Я подхожу к одному из кожаных кресел перед столом и опускаюсь в него, чувствуя волну беспокойства. Раньше кабинет моего отца казался мне безопасным местом с огромными окнами за письменным столом, выходящими в сад, через которые струится солнечный свет, с книжными полками от пола до потолка, заставленными книгами всех видов, и теплыми ароматами кожи, дерева и ванильного табака, наполняющими каждую его часть. Но сейчас все, что я чувствую, это тяжелое предчувствие, как будто надвигающаяся буря сосредоточилась здесь, и меня вот-вот подхватит.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Мой отец потирает подбородок, выглядя более измученным, чем я когда-либо видела его.

— Это из-за Диего? — Я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, но ничего не могу с собой поделать.

— В некотором роде. — Он вздыхает. — Ты подслушивала под дверью прошлой ночью, Елена. Ты слышала, о чем я говорил с твоей матерью. Мы говорили об этом по дороге наверх.

— Диего хочет, чтобы я стала его женой, чтобы наша семья загладила вину за Изабеллу. — Слова выходят заученными и оцепенелыми. — И мама просит тебя отдать меня ему, чтобы он перестал преследовать и нападать на нашу семью, грузы и дом.

— Так и есть. — Он откидывается на спинку стула, устало глядя на меня. — Мне жаль, что тебе вообще приходится слышать об этих вещах, Елена. Мне жаль…

— Что мне приходится так быстро взрослеть. — Я повторяю его вчерашние слова в ответ. — Я знаю. И ты знаешь, что мне двадцать лет. Я справлюсь с этим. Просто скажи мне, что происходит…

Мой отец кивает, его кадык подергивается в горле, когда он с трудом сглатывает.

— Была заключена сделка, когда этот ирландец Найл вытащил твою сестру. Мы заключили торговый союз с некоторыми мафиозными семьями в Штатах, и в обмен они сказали, что пришлют нам подкрепление. Мужчин, чтобы помочь защитить наши позиции здесь.

При этом по моим венам пробегает холодок.

— И они отступили?

— Вообще-то, нет. — Рот моего отца дергается. — Хотя я думал, что они могут. Они посылают людей, как и обещали. И они посылают с ними кое-кого еще, чтобы вытащить тебя отсюда.

Я пораженно смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты вернешься с ним в Бостон. Останешься с Изабеллой и ее мужем, пока все это не уляжется, или так долго, как ты захочешь.

— Я ухожу от тебя? Мамы? — Мое горло мгновенно сжимается от эмоций, а желудок сжимается узлом. Мысль о том, чтобы уехать так далеко, вызывает у меня панику другого рода, особенно при осознании опасности, с которой сейчас сталкиваются мой дом и семья. Что, если я никогда их больше не увижу?

— Ты будешь с Изабеллой. Ты будешь в безопасности, и я знаю, что ты скучаешь по своей сестре…

— Ну, да, но…

Я чувствую, как слезы наворачиваются на мои глаза, моя грудь сжимается от горя. Мысль о том, что я снова увижу Изабеллу, радостная, я скучала по ней больше, чем когда-либо могла выразить словами. Но я не хочу покидать свою семью. Даже когда я думала о том, за кого однажды выйду замуж, я всегда предполагала, что буду достаточно близко, чтобы часто их видеть. Я никогда не представляла, что в конечном итоге уеду так далеко, и что я могу не вернуться или что их, возможно, уже не будет в живых, когда я вернусь, и что опасность может быть настолько велика, что им придется отослать меня прочь.

— Разве я не могу остаться здесь? С другими, которых они отправляют, так будет безопаснее. — Дрожь в моем голосе усилилась, и я отчаянно пытаюсь не разрыдаться.

— Недостаточно безопасно. Он смотрит на меня с печальным выражением лица. — Елена, дорогая, это к лучшему. Мы увидимся снова, я обещаю.

Затем он встает, обходит стол и успокаивающе кладет руки мне на плечи.

— Разобраться с Диего Гонсалесом, положить конец этой угрозе, Елена, будет нелегко. Если я буду знать, что ты в безопасности, далеко от того места, где он может схватить тебя и использовать против меня, я смогу лучше сосредоточиться на предстоящей битве.

Я чувствую, как слезы начинают течь по моему лицу, когда отец берет меня за руку и нежно поднимает со стула, чтобы он мог обнять меня своими руками. Я прижимаюсь к его груди, вдыхая ароматы дыма и одеколона, больше всего на свете желая снова стать маленьким ребенком, когда он мог бы крепко обнимать меня, и я могла бы верить, что ничего плохого никогда не случится, пока он рядом. Но я больше не ребенок. Я знаю, что ждет меня, всех нас, и я знаю, что ничего хорошего из этого нет. Я также знаю, что, как бы я это ни ненавидела, как бы это ни пугало меня, мой отец прав. Если я буду вне опасности, ему будет на одну проблему меньше… на одну проблему меньше, которая не дает ему спать по ночам.

— Не плачь, моя дорогая — бормочет он, смахивая слезы с моих щек. — Я знаю, ты напугана, Елена. Но мне пообещали, что человек, который приедет за тобой, лучший в своем деле. Он доставит тебя в Бостон и убедится, что ты в безопасности. И все это закончится раньше, чем мы успеем оглянуться, а потом, если ты все еще захочешь, можешь вернуться домой, милая.

Я знаю, что решение было принято. Еще яснее становится, что это было сделано в тот вечер за ужином, когда моя мать сидит за столом рядом с моим отцом с кислым, сердитым выражением лица, которое говорит мне, что он посвятил ее в план.

— Это плохая идея, отправлять Елену к Изабелле, — шипит она на него, пока мы сидим там, и я с тревогой ковыряюсь в еде, пока она потягивает вино. — Если бы Изабелла выполнила свой долг, а не сбежала с тем мужчиной, мы бы не оказались в таком положении. Изабелла будет плохо влиять на нее.

— Найл — причина, по которой к нам вообще приходит подкрепление, — решительно говорит мой отец. — Так что, хотя да, их побег вызвал некоторые проблемы, все это было не зря. Помимо того факта, что мне сказали, что Изабелла счастлива. У нас есть внучка, Лупе.

— Зять, который почти ничего не подает на стол, и внучка, которая далеко от нас. Вряд ли это та блестящая партия, которую мы надеялись найти для нашей старшей дочери. — Моя мать морщит нос. — Как бы ты ни старался это приукрасить, Рикардо, Изабелла нанесла ущерб этой семье. Теперь ты хочешь отправить Елену учиться на ее примере?

— Я хочу отправить Елену туда, где она будет в безопасности.

— Этой угрозы не существовало бы, если бы она просто вышла замуж…

— Хватит! — Мой отец хлопает ладонью по обеденному столу, его челюсти сжимаются. — Я принял решение, Лупе. Елена едет в Бостон. Я хочу, чтобы она была вне досягаемости Диего и от греха подальше. Я не собираюсь менять свое решение.

Остаток ужина проходит в напряженной тишине. После десерта я как можно быстрее удаляюсь, мой желудок так скрутило от беспокойства, что я почти ничего не съела. Я спешу наверх, направляясь прямо в свою комнату, к счастью, не увидев Хосе до того, как окажусь внутри. Я не думаю, что смогу справиться с его настроением сегодня вечером, и, несмотря на то, насколько я устала, я не знаю, смогу ли заснуть.

Когда я наконец засыпаю, это далеко не спокойно. Мне снятся выстрелы и языки пламени, лижущие стены дома, крики и ухмыляющееся лицо Диего, нависающее надо мной. Ты будешь моей невестой, малышка, — шепчет он мне на ухо, его руки теребят перед моей одежды, стягивают ее вниз, когда она начинает расползаться, его горячее дыхание на моем лице…

Я резко просыпаюсь с тем же чувством. Чьи-то руки на мне, теплое дыхание на моей щеке, и я замираю на месте на секунду в полнейшем ужасе, прежде чем понимаю, что я не сплю и что это не сон. На одну леденящую душу секунду я думаю, что это не случайно, что он каким-то образом проник в дом, что это его руки и рот на мне, готовые заставить меня принадлежать ему. Каким-то образом эта мысль приводит к действию, наполняя меня адреналином, когда я дико дергаюсь под человеком, держащим меня, брыкаюсь и даю пощечины, открывая рот, чтобы закричать. В тот момент, когда я чувствую жесткую руку у себя на губах, я знаю, что это не Диего. Я слышу голос у своего уха, тихо бормочущий, и меня пронизывает шок.

— Лежи спокойно, малышка, — шепчет Хосе, его губы касаются раковины моего уха. — Я подумал, что мог бы отвезти тебя к Диего и получить награду за все, что я потерял, пытаясь защитить эту гребаную семью. Но если ты мне понравишься, может быть, я придумаю что-нибудь еще…

— Пошел ты! — Я кричу из-за его ладони, крик приглушен, когда я пытаюсь ударить коленом ему в живот. Другой рукой он стягивает одеяло, хватается за мою ночную рубашку, пытаясь силой заставить меня подчиниться, но я полна решимости не облегчать ему задачу. Я поворачиваю голову, кусая его за руку, и он взвизгивает, когда мои зубы впиваются в нее сбоку, слегка отшатываясь назад, когда он пытается пригвоздить меня к месту.

На этот раз я не упускаю возможности поорать.

— Гребаная сука! — Хосе хватает меня за плечи, поднимая с кровати. — Отлично. Я отвезу тебя к гребаному Диего. Ты можешь наслаждаться потерей с ним своей девственности, маленькая…

— Ни хрена подобного не двигайся.

От двери доносится мужской голос, и Хосе замирает, его руки впиваются в мои плечи, когда он тяжело сглатывает.

— Отпусти ее, и я не буду стрелять в тебя прямо сейчас. Ты можешь попробовать изложить свое дело сеньору Санти-Диего, хотя я не думаю, что это тебе поможет.

В моей комнате уже слышны шаги, другие охранники заходят, чтобы схватить Хосе, пока он колеблется, и оттаскивают его от меня. Я хватаю одеяла обратно, прикрываясь ими, пока они вытаскивают его, ругающегося, из комнаты, почти на грани учащенного дыхания, пока я сижу там в ошеломленном шоке. Все произошло так быстро, что я до сих пор едва успеваю все это обработать.

Я прижимаю одну руку к груди, пытаясь отдышаться, когда до меня доносятся звуки того, как охранники тащат Хосе вниз по лестнице, и я пытаюсь не разразиться истерическими слезами. Я вся дрожу и чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда слышу шаги за дверью, прежде чем секундой позже понимаю, что это моя мать входит в комнату.

— Что случилось? — Резко спрашивает она, плотнее запахивая халат и подходя к краю моей кровати. Она тянется к свету, включает его и быстро просматривает меня. — Что сделал этот мальчик?

По выражению ее лица я могу сразу сказать, что то, что происходит у нее в голове, не вызывает сочувствия и не имеет ничего общего с тем, как дать мне утешение, в котором я отчаянно нуждаюсь в данный момент. Я знаю, она все еще надеется, что мой отец передумает и отдаст меня Диего, и в том же духе она беспокоится, что Хосе мог каким-то образом подорвать мою ценность из-за этого.

— Он не зашел далеко, если ты беспокоишься о том, можно ли все еще продать меня подороже, — сердито говорю я ей, обхватывая себя руками и пытаясь унять стук своих зубов. — Он просто добрался до меня, вот и все. Ничего серьезного.

— Тогда считай, что тебе очень повезло. — Ее челюсть сжимается, когда она смотрит на меня сверху вниз. — Если бы ты делала то, что нужно семье, Елена, ты бы не оказалась в таком положении. Ты бы уже была у Диего, готовилась стать его женой, и Хосе никогда бы до тебя не добрался.

— Ты обвиняешь меня в этом? — Я пристально смотрю на нее. — Я спала…

— Не могу поверить, что у меня две такие неблагодарные дочери. — Руки моей матери трепещут перед ней, губы плотно сжаты. — Твоим долгом всегда было выйти замуж, чтобы помочь этой семье, как и долгом Изабеллы. Но ни одна из вас не желает делать то, что должно быть сделано. И теперь ты собираешься бросить нас…

— Что с ним будет? — Я прерываю ее, выдавливая слова сквозь комок в горле. — Хосе. Что произойдет?

— Скорее всего, его убьют, — решительно говорит моя мать. — За то, что он прикоснулся к одной из девушек Сантьяго. Так и должно быть. Но это не меняет того факта, что если бы ты сделала, как тебе сказали…

— Никто не говорил мне выходить замуж за Диего. — Слова звучат сдавленно, когда они произносятся. — Он попросил меня, и папа сказал нет. Так что же мне прикажешь делать? Пойти туда самой и предложить ему себя?

— Тебе следовало сказать своему отцу, что ты хочешь выполнять свой долг. — Она смотрит на меня свысока. — Но сейчас это не имеет значения. Лучшее, что мы можем сделать, это надеяться, что об этом ничего не будет сказано, независимо от того, что произошло, и что твой отец передумает до того, как этот человек приедет и заберет тебя в Бостон. — Она фыркает, скрещивая руки на груди. — Я бы сама договорилась с Диего, если бы не думала, что твой отец убьет меня за это.

— Ты бы не стала, — шепчу я, потрясенно глядя на нее. — Ты бы не стала этого делать…

— О, перестань вести себя так, словно тебя отправляют на расстрел. Работа женщины в этом мире, в таких семьях, как наша, выходить замуж и рожать детей. Вот и все, что от нее требуется.

Кто-то выкрикивает имя моей матери снизу, и я вижу, как ее рот снова сжимается в тонкую линию.

— Иди обратно спать, Елена. Считай, тебе повезло, что кто-то поднялся сюда, пока не стало слишком поздно.

Конечно, нет никаких шансов, что я снова смогу заснуть. Я сижу, съежившись, посреди своей кровати, пытаясь остановить слезы и дрожь, когда слышу, как ее шаги удаляются по коридору. Я знаю, что должна оставаться в своей комнате. Но когда в доме снова воцаряется тишина, я не могу остановиться. Я выскальзываю из постели, набрасываю халат и поплотнее закутываюсь в него, тихо выхожу из своей спальни и крадусь по коридору к лестнице.

Я не уверена, почему мне кажется, что мне нужно это знать. Я не виновата, что Хосе напал на меня, я прекрасно это знаю, независимо от того, хотела бы моя мать представить мой отказ согласиться выйти замуж за Диего причиной моего пребывания здесь из-за этого. Но я чувствую непреодолимое, нездоровое любопытство. Я крадусь вниз по лестнице и выхожу во двор, держась в тени, пока не слышу голоса.

У меня кровь стынет в жилах, когда я слышу голос моего отца, строгий и повелительный. Я присаживаюсь на корточки за одним из больших внедорожников, припаркованных во дворе, выглядываю из-за него и вижу, как несколько охранников моего отца вытаскивают Хосе на середину двора, прежде чем заставить его опуститься на колени в пыль.

Я вообще не должна испытывать к нему никакой симпатии. Он напал на меня, и я знаю, какие ужасные вещи он бы со мной сделал, даже если бы не отвез меня к Диего. И кто знает, что случилось бы, если бы он попытался сохранить меня для себя? Возможно, он продал бы меня другому картелю, когда я ему наскучила, или что похуже. Никто не знает, но ничего хорошего из этого не вышло бы. Он хотел причинить мне боль. Этому нет прощения, на самом деле нет. Но я знаю Хосе много лет, смеялась вместе с ним, он дразнил меня, и я дразнила в ответ, подшучивала над ним с Изабеллой и неуклюже флиртовала с ним. Я думала, что могу доверять ему. Наш отец всегда доверял ему охрану Изабеллы и меня, наших жизней, и мысль о том, что это доверие было неуместным, заставляет меня чувствовать себя больной и преданной.

Я вижу, как мой отец протягивает руку, и я прикрываю рот ладонью, когда вижу, как один из охранников протягивает ему пистолет. Он приставляет дуло к виску Хосе, и я с трудом сглатываю, видя, как Хосе вызывающе смотрит на него. Я ожидаю, что он попросит пощады, будет умолять моего отца не убивать его, но он не произносит ни слова.

— Что, — говорит мой отец убийственно тихим голосом, — заставило тебя подумать, что ты можешь поднять руки на мою дочь и это сойдет тебе с рук?

— Мой брат мертв из-за нее и ее сестры, — шипит Хосе. — Он умер, защищая твою прогнившую семью. Так что отвали, Сантьяго.

— Если ты так считаешь, тогда, я уверен, ты не будешь возражать против того, чтобы присоединиться к нему.

Когда раздается выстрел, я чуть не кричу. Широко раскрытыми от ужаса глазами я смотрю, как тело Хосе заваливается набок, падая в пыль, а мой отец возвращает пистолет, глядя вниз на безжизненное тело. Часть меня жалеет, что я это видела, а другая рада. Теперь я понимаю, насколько опасной стала ситуация. Я точно понимаю, насколько это ужасно, что сейчас я никому по-настоящему не могу доверять, кроме своей собственной семьи, и после того, что сказала моя мать, возможно, даже им.

У меня нет выбора, кроме как делать то, что сказал мне мой отец, а может быть, его никогда и не было.

Мне нужно уехать в Бостон.

4

ЛЕВИН

Путешествие в Мексику становится немного приятнее из-за того, что мы летим на частном самолете Королей который все мужчины, отправляющиеся со мной на подмогу Сантьяго, считают отличным способом подсластить сделку, частью которой они стали. Большую часть полета я уединяюсь с книгой в кресле у окна, пытаясь успокоиться до того, как мы прилетим.

Я не знаю, насколько сложно будет вытащить Елену. Это может быть так же просто, как уехать с ней после того, как я встречусь с ее отцом, или это может быть драка, в зависимости от того, какие шаги предпримет картель Гонсалес.

Сегодня я старался не думать о Лидии. Я не хочу вспоминать ночь на пляже в Мексике, волны, разбивающиеся позади нас, когда она целовала меня, стоя на песке, ощущение ее рук на мне, то, как мы оказались вместе на песке, прежде чем поняли, что делаем, и вернулись в мой отель. Это был наш первый раз, что-то, что росло и продолжало расти, искра, которая превратилась в пожар опасного желания. Я знал, чего это могло стоить нам обоим, и все равно сделал это. И если бы я знал, чем это закончится…

Когда я засыпаю в самолете, она мне снится. Ее невозможно не трогать, когда она сейчас так близко. Ее руки в моих волосах, ладони разглаживают мое лицо, ее губы жадно находят мои. Ее тело выгнулось навстречу моему, звук ее смеха звучал у меня в ушах, когда мы рухнули в постель, чувствуя себя так, словно там мы были защищены, как будто опасность не была всего в нескольких милях от меня, а где-то далеко во вселенной. Как будто только любовь может защитить нас от всего зла мира.

Я должен был знать лучше. Я знаю лучше. Даже в своих снах я знаю лучше. Я целую ее в губы, чтобы удержаться от слов, которые, я знаю, должен сказать, что она должна вернуться к Грише, что я не могу смешивать бизнес и удовольствие, что опасность, которой ее подвергает любовь ко мне, не стоит того счастья, которое это могло бы принести нам обоим. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы за ней послали кого-то другого в тот день на вокзале, и в то же время я бы ни за что на свете этого не изменил, потому что любовь к ней изменила меня во всех отношениях, потому что только я мог бы уберечь ее, даже если с тех пор я каждый день подвергал ее опасности, желая ее.

Я вижу ее, красивую и стройную, и, на мой взгляд, самое волшебное существо, которое я когда-либо видел, когда она подходит ко мне в нашей тихой комнате в Токио, аромат цветов и свежий ветерок доносятся через открытое окно, когда ее теплая, влажная кожа прижимается к моей, когда мы укладываемся вместе на чистые белые простыни, покрытые… кровью. Так много крови. Сон темнеет, закручивается, и я стою в своем собственном доме, в своей собственной спальне, уставившись на простыни, которые должны были быть чистыми и белыми, простыни, которые она выбрала, потому что сказала, что они напоминают ей все гостиничные номера, в которых мы когда-либо занимались любовью, простыни, теперь пропитанные таким количеством крови, что я не знаю, как все это могло принадлежать одному телу.

Ее телу, лежащему передо мной, мечта, которой мы так кратко поделились, убита вместе с ней. Я не могу понять, что я вижу, эту бойню, это ужасающее зрелище всего этого, даже как человек, который видел больше ужасных вещей, больше крови, больше резни, чем кто-либо другой. Солнечный свет на ее кольце с бриллиантом, кровь на ее лице. Она прекрасна даже после смерти. Так чертовски красива, что это причиняет боль, и я подхожу к ней, тянусь к ней, потому что знаю, что очень скоро я больше никогда не смогу обнять ее…

Я резко просыпаюсь на своем месте, челюсти сжаты так сильно, что становится больно, грудь сжимает боль, которой много лет, но она все еще кажется свежей и новенькой. Мне никогда не удавалось убить, или залить спиртным, или выкинуть это нахуй, как бы я ни старался, и, черт возьми, я пытался. Я могу спрятаться от этого на некоторое время. Но это всегда возвращается.

В стакане, стоящем рядом со мной, все еще есть водка, оставленная, когда я засыпал, и я тянусь за ней, осушаю одним большим глотком и закрываю глаза. Я не могу думать о тебе прямо сейчас, Лидия. Я не могу скучать по тебе. Я не могу позволить себе отвлекаться здесь. Не тогда, когда эта работа так важна.

Она хотела бы, чтобы я хорошо выполнял свою работу, я это знаю. Защита невинной девушки, которую мне доверили, мой приоритет. Я обязан обеспечить ее безопасность.

Я рад, что мы наконец приземлились. Я могу сосредоточиться на работе, на том, чтобы ставить одну ногу впереди другой, пока я, наконец, не смогу уехать с Еленой, увезти ее обратно в Бостон и вернуться к знакомой рутине, которая позволяет мне жить своей жизнью.

Нас ждут несколько черных внедорожников с тонированными стеклами, чтобы отвезти на территорию комплекса. Я проскальзываю в один из них, наблюдая за проплывающим мимо пейзажем, пока мы едем, уже считая часы до того момента, когда я смогу вернуться в самолет, летящий в том направлении, откуда я прилетел. В мире есть несколько мест, в которые я не хочу возвращаться, но в это особенно.

У меня плохое предчувствие по поводу всего этого, но я пытаюсь отмахнуться от него. Это воспоминания, вот и все. Нет причин думать, что эта работа пойдет наперекосяк. Учитывая все обстоятельства, это довольно просто.

Как только мы добираемся до комплекса, меня сопровождают прямо в особняк Рикардо Сантьяго. Когда мы подъезжаем, выходим из внедорожников и идем к дому, я вижу следы недавнего нападения, следы выстрелов на стенах комплекса, пятна крови, оставшиеся на песке, и гильзы, которые еще не убрали. Это говорит об опасности, в которой они все находятся. Тревожное чувство в моем нутре только усиливается, инстинкт, отточенный за долгие годы работы наемным убийцей и шпионом, вызывает тревогу всю дорогу, пока я не переступаю порог двойных дверей кабинета Сантьяго.

Когда я вхожу, он стоит ко мне спиной, охранник рядом со мной напрягается и объявляет громким голосом:

— К вам Левин Волков, сеньор.

— Спасибо. Ты можешь идти.

Голос Рикардо ровный и культурный, удивительно спокойный для человека, вся семья и средства к существованию которого подвергаются нападению. Он ждет мгновение, затем поворачивается ко мне лицом, и именно тогда я отчетливо вижу, какие потери все это нанесло ему. Он выглядит так, словно не спал несколько месяцев, возможно даже с тех пор, как забрали Изабеллу.

— Снаружи все выглядит не очень хорошо, — говорю я категорично. — Это не сильно повлияло, так сказать, на моральный дух людей, которых я сюда привел.

— Прошлой ночью произошло еще одно нападение. Отрядом людей Гонсалеса. Этого недостаточно, чтобы добиться реального прогресса, а это значит, что он пожертвовал несколькими своими людьми только для того, чтобы доказать свою правоту, просто дать мне понять, что он не собирается останавливаться. — Мускул дергается на челюсти Рикардо. — Что за человек так поступает?

— Не очень хороший. — Я смотрю на него с другой стороны комнаты с бесстрастным выражением лица. — Я надеюсь, у тебя есть план. Скажу так, встреча королей, мафии и Братвы была долгой, и было очень близко к тому, чтобы вообще никого не отправлять. В конце концов, они сдержали свое слово, но… — Я пожимаю одним плечом. — Я не думаю, что будет вторая волна подкрепления, Сантьяго.

— Тем больше у тебя причин забрать отсюда мою дочь, — натянуто говорит он. — С остальным я разберусь сам. Но я хочу, чтобы она была подальше от опасности. Диего хочет ее, и… если она попадет к нему в руки, он знает, что я сделаю все, чтобы обеспечить ее безопасность. Поэтому он нацелится на нее в первую очередь.

— Конечно. Это достаточно распространенная стратегия. Я удивлен, что он до сих пор не добрался до нее.

Мускул на челюсти Рикардо снова дергается.

— Я держал ее как можно дальше от опасности. Но я не могу делать это вечно. И чем больше я беспокоюсь о ней, тем меньше я могу сосредоточиться на том, чтобы остановить эту войну до того, как она действительно начнется.

— Судя по тому, что я увидел снаружи, она уже началась.

— Диего пытается запугать меня, чтобы я бросил ее в его лапы.

— Это работает?

Мы вдвоем смотрим друг на друга с другого конца комнаты, и Рикардо выдыхает, прикрывая рот рукой, а его плечи слегка опускаются.

— Я не собираюсь отдавать ее ему, — твердо говорит он. — Но я знаю, какой будет цена этого. Она нужна мне в безопасности, и именно поэтому ты здесь.

— Я удивлен, что ты доверяешь мне. Человеку, которого ты не знаешь. Почему бы не отправить кого-нибудь из своих?

— Мне нужны здесь все мои люди. Ты прав, что я тебя не знаю. — Его челюсти сжимаются. — Но какой у меня выбор? Я заключил союз, и они послали тебя. Вот с чем мне приходится работать. Я изучил тебя, Левин Волков. Твое прошлое. Ты не тот, кого некоторые могли бы назвать хорошим человеком, но ты не лишен чувства чести. Так что да. Я доверяю Елену тебе.

Затем открывается дверь, и входит другой охранник.

— Я привел ее вниз, сеньор, — четко говорит он, и Рикардо кивает.

— Я посвятил Елену в план, — говорит он мне. — Это не совсем то, чего она хочет, но она понимает необходимость этого. Я подумал, что вам двоим лучше встретиться до того, как придет время уходить.

Я поворачиваюсь, когда он заканчивает предложение, как раз вовремя, чтобы девушка, о которой идет речь, вошла в комнату.

Первое, что меня поражает, это ее осанка. При одном взгляде на нее становится ясно, что она напугана, я вижу это по ее глазам. Она выглядит юной, невинной, той, кого всю жизнь оберегали, как и следовало ожидать от принцессы картеля. Но в то же время я вижу в ней и силу. Она делает все возможное, чтобы скрыть свой страх, расправить плечи, поднять подбородок, встретить все, что надвигается, лицом к лицу, а не прятаться от этого. Это впечатляет, особенно от тех, кто, я уверен, никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным.

Трудно не думать о Лидии, когда это приходит на ум. Она оказалась перед невозможным выбором, перед ужасающими обстоятельствами, от которых она могла бы съежиться. Но она была храброй, перед лицом меня и всего, что я олицетворял, перед лицом всего, что последовало за этим. Меня не было рядом, когда она умерла. Но я не сомневаюсь, что и тогда она была храброй. Лидия всегда была храброй.

Елена, девушка, которая входит в комнату, потрясающе красива. Густые черные волнистые волосы, убранные назад с ее загорелого лица в форме сердечка, с темно-карими глазами лани и фигурой, достаточно соблазнительной, чтобы у любого мужчины возникло желание прикоснуться к ней. Я вижу сходство с ее сестрой, но в ней есть что-то более мягкое, милое. От Изабеллы, те несколько раз, когда я ее встречал, всегда веяло знойным вызовом. Но у Елены более мягкие манеры. Такого мужчину, как Диего Гонсалес, никогда нельзя подпускать к ней. Способы, которыми он сломал бы кого-то вроде Елены, были бы безумными.

— Здравствуйте. — Она натягивает улыбку, подходит поприветствовать меня и протягивает руку. — Я Елена Сантьяго.

— Левин Волков. — Я беру ее за руку, и она кажется маленькой и теплой в моей, ее пальцы инстинктивно сжимаются на моей ладони, как будто она уже доверяет мне.

В тот момент, когда я прикасаюсь к ней, меня охватывает неудивительное желание защитить ее. Не то чтобы я этого не предвидел, Коннор был прав, когда сказал, что я питаю слабость к невинным женщинам, нуждающимся в помощи, даже если он имел в виду это пренебрежительно, как если бы взывал к комплексу рыцаря. Я взялся за эту работу именно потому, что знал, что буду стараться делать ее хорошо, так же или даже больше, чем кто-либо другой. Но когда я смотрю на ее лицо, в ее мягкие темные глаза, это больше похоже на потребность, чем на желание. Мысль о том, что ей причинили боль, о том, что босс Гонсалес принуждает ее к браку, о том, что с ней произойдет что-то, что я мог бы предотвратить, кажется ужасающей.

Я терпел неудачу раньше, в прошлом. На этот раз я не потерплю неудачу.

— Это ты везешь меня в Бостон?

Ее чистый, музыкальный голос прорывается сквозь мои мысли, заставляя меня осознать, что я слишком долго держу ее за руку. Я отпускаю ее, прочищаю горло, делаю шаг назад и киваю.

— Да, меня послали ирландские короли и их сподвижники. Я провожу тебя к твоей сестре.

— Завтра вечером, — говорит Рикардо. — Если встреча с Диего пройдет неудачно.

Я хмурюсь, бросая на него взгляд.

— У тебя назначена встреча?

Он кивает.

— Он попросил встретиться со мной, чтобы провести своего рода пари. Попытаться договориться. Я согласился встретиться. Если мы сможем найти удовлетворительный способ покончить с этим, то отправка Елены в Бостон, возможно, не понадобится. Но я боюсь, что это маловероятно.

У меня нет реальной причины с ним не соглашаться. Если он решит оставить Елену здесь, это опасность и миссия, с которой я не обязан иметь дело. Но в тот момент, когда он это говорит, я чувствую, как внутри у меня все сжимается, волна защитных эмоций захлестывает меня, и я поднимаю бровь, глядя на него.

— Это совсем не похоже на шанс. Даже если Диего согласится на условия, которые не имеют ничего общего с женитьбой на Елене, как ты можешь ожидать, что он сдержит свое слово? Тебе лучше отправить ее туда, где она в безопасности.

Рикардо начинает говорить, но Елена перебивает его, глядя на меня с вызывающим выражением лица.

— Я хочу остаться здесь, если смогу. Поэтому, если мой отец считает, что есть такая возможность, я хочу, чтобы он сначала изучил ее. Если нет другого выхода, тогда я пойду с тобой.

Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, но она не может не произвести на меня впечатления. Мне легко читать других, годы обучения в качестве шпиона и убийцы помогают мне в этом, и я слышу слабую дрожь в ее голосе, вижу, как слегка дрожат ее губы. Она напугана, но не сдается. Она сильная, несмотря на то, какой защищенной была всю свою жизнь. Если дать ей шанс, она станет невероятной женщиной, если такой мужчина, как Диего, не сокрушит ее.

— Ты закончил рассказывать мне, как вести мои дела? — Сухо спрашивает Рикардо, и я поворачиваюсь к нему, пока он говорит. — Я позвал тебя сюда, чтобы услышать план, дать возможность встретиться с Еленой и подготовиться к соответствующим действиям. Я встречусь с Диего завтра. Если он продолжит свой нынешний курс действий и откажется прийти к соглашению, тогда у меня не будет другого выбора, кроме как отправить мою дочь с тобой на самолете в Бостон завтра вечером. — Он делает паузу. — А пока тебе здесь рады. Здесь достаточно места для гостей, и я приглашаю тебя поужинать с нами за нашим столом сегодня вечером и остаться здесь до завтра.

Лично мне было бы комфортнее в отеле, где царит абсолютная приватность и покой. Но я прекрасно понимаю, что не могу отказаться от гостеприимства, не проявив грубости, поэтому киваю, натянуто улыбаясь Рикардо Сантьяго.

— Спасибо. Я ценю твою щедрость.

— Что ж. — Он хлопает в ладоши, выражение его лица такое же натянуто-приятное, как и у меня. — Если ты хочешь освежиться, кто-нибудь из персонала может проводить тебя наверх. Ужин в семь, и мы будем рады тебя видеть.

Я знаю, когда меня отпускают. Я снова киваю, поворачиваюсь, чтобы пройти мимо Елены и ловлю ее взгляд, когда она смотрит на меня, я вижу в ее глазах что-то, чего я не совсем понимаю. Возможно, любопытство, которое я могу понять. Но есть и проблеск чего-то еще, интереса, который возбуждает меня… и мгновенно выводит из себя. Мне тоже интересно узнать о ней, но я не должен. Мне не нужно ничего знать о ней, чтобы благополучно доставить ее в Бостон. Все, что мне нужно делать, это мою работу.

Я смотрю на часы, проходя мимо нее и выходя из кабинета, заставляя себя не обращать внимания на тихие звуки ее разговора с отцом, когда ухожу. Если я быстро поднимусь наверх и приму душ, у меня, возможно, останется время немного вздремнуть перед ужином.

На этот раз, если повезет без сновидений.

5

ЕЛЕНА

Я чувствую себя так, словно жду, когда упадет молоток. Ужин прошел в основном в молчании, прерываемом тем, что мой отец пытался завязать светскую беседу с Левином, который отвечал довольно небрежно. Я не смогла его прочитать, такой ли он обычно молчаливый или ему некомфортно находиться здесь? Я знаю, что в любом случае меня это не должно волновать. Его работа — доставить меня в Бостон, если мне придется уехать. Мой отец доверяет ему позаботиться об этой задаче, поэтому я делаю то же самое. Но я не могу не интересоваться им.

Меня потрясло, каким красивым я его нашла. Не знаю, чего именно я ожидала. Может быть, кого-то постарше? Левин Волков, конечно, не молодой человек, хотя я не заметила седины в его темных волосах, но он выглядит так, как будто живет в этом мире уже давно, с несколькими морщинками вокруг проницательных голубых глаз на точеном лице.

Я старалась не смотреть на него слишком часто, пока мы ужинали, но все, что это делало напряжение, которое я чувствовала, еще более ощутимо. Я не хотела случайно пялиться, но я также хотела хорошенько рассмотреть его. Он появился в кабинете моего отца в серых брюках-чинос и черной кожаной куртке, но к ужину сменил их на более официальную одежду, брюки и угольно-черную рубашку на пуговицах, закатанную, чтобы обнажить мускулистые и татуированные предплечья. Кажется, что он весь покрыт татуировками, я видела, как они простираются вниз по тыльной стороне его рук и по бокам горла, и это заставило меня задуматься, сколько татуировок было нанесено и на все остальное его тело. Это был ход мыслей, который мне не нужно было углублять.

Я не ожидала, что мужчина, которому я собиралась довериться, окажется таким привлекательным и простым. Он не был похож на босса, но и на обычного мускулистого мужчину тоже. Что-то в том, как он двигался, было хищной грацией, и с того момента, как нас представили, я почувствовала, что в нем есть что-то опасное. Что-то захватывающее. Весь ужин я ругала себя за это, говоря себе, что веду себя нелепо. Но сейчас, когда я поднимаюсь наверх в свою комнату после того, как меня отпустили, я все еще не могу перестать думать об этом.

Он красив, опасен и возбуждающ, как герой любовного романа. Так почему бы мне не пофантазировать о нем? Просто не принимать это всерьез.

Я плюхаюсь на свою кровать, вздыхая. Я слышу шаги охранника снаружи, того, кто заменил Хосе, которого я не знаю. Я жду, пока его шаги стихнут, и позволяю своей руке блуждать, обводя свою грудь через тонкое платье и лифчик, которые на мне надеты, чувствуя, как мои соски мгновенно твердеют.

Что произойдет, если я поеду в Бостон? Смогу ли я с кем-нибудь познакомиться? От меня все еще ожидают, что я в конце концов соглашусь на брак по договоренности?

Я всю свою жизнь была хорошей девочкой. Я могла флиртовать с Хосе или с кем-нибудь из других симпатичных охранников или думать о том, как было бы, если бы я могла сама выбирать себе мужа, но я бы никогда не зашла так далеко, как это сделала Изабелла. Я никогда не была достаточно смелой, чтобы вот так взять свое будущее в руки, и решить, что сама выберу мужчину, с которым потеряю девственность. Я позавидовала ей, когда поняла, что она преуспела в этом. Когда ей удалось не только сделать свой собственный выбор, но и заставить его влюбиться в нее и жениться на ней. Ее жизнь оказалась настолько захватывающей, насколько она могла когда-либо надеяться.

Единственное приятное возбуждение, на которое я могу надеяться, находится на страницах книги.

Я вздыхаю, моя рука опускается в сторону, шлепая по одеялу. Мои собственные пальцы и размытая фантазия, это не то, чего я хочу сегодня вечером, и я знаю, что не смогу удержаться от того, чтобы Левин не проскользнул в мои мысли, а это именно то, чего мне не нужно.

Я не уверена, как долго я сплю, прежде чем меня будит звук, резкий, повторяющийся треск снаружи, снова и снова, в сочетании с хрипом, который заставляет меня резко проснуться и сесть в постели, мое сердце инстинктивно колотится несмотря на то, что я понятия не имею, что на самом деле происходит.

И тут я вижу исходящее снаружи свечение, оранжевое и красное в темноте.

Я откидываю одеяло, вскакиваю с кровати и подхожу к окну, отодвигая занавеску, чтобы выглянуть наружу. Сразу за домом горят другие здания во дворе. Я слышу крики, и больше всего, как я теперь понимаю, это стрельба, грохочущая по двору. Я мельком вижу людей в черной униформе и отскакиваю назад, позволяя занавеске упасть на место, когда я отступаю к кровати с колотящимся сердцем.

Что происходит?

Я уже знаю, еще до того, как эта мысль действительно успела прийти мне в голову. Это Диего. Встреча с моим отцом была уловкой, средством заставить его немного ослабить бдительность, и теперь Диего воспользовался этим в полной мере.

Мой дом подвергся нападению.

Страх душит. На мгновение все, что я могу сделать, это застыть на месте, желая спрятаться под одеяло и исчезнуть, как будто это может что-то изменить. Как будто это могло спасти меня или любого из нас. Паралич длится всего мгновение. Сердце подскакивает к горлу, я бросаюсь к шкафу, отбрасывая одежду в сторону в попытке найти что-нибудь надеть, что не было бы моей ночной рубашкой или халатом. Я хватаю одну из первых вещей, которые нахожу, зеленое хлопчатобумажное платье с короткими рукавами и завязкой на талии, и вылезаю из шорт и майки, которые были на мне, оставляя их валяться на полу, когда натягиваю платье через голову.

Моя мать убила бы меня за то, что я оставила свою одежду в таком беспорядке. Эта мысль почти заставляет меня смеяться. Сейчас меня преследует гораздо худшее. То, что еще вчера, казалось бы, поводом для беспокойства, сейчас кажется абсолютно нелепым перед лицом того, что происходит снаружи.

Снова раздается грохот стрельбы, на этот раз ближе к дому, а затем я слышу внезапный звук сильного удара снизу, от чего-то, похожего на хлопанье входной двери.

Черт.

Я с трудом сглатываю, не зная, что делать. Я знаю, что сказал бы мне мой отец, оставаться на месте, пока кто-нибудь не придет за мной, но страх, подступающий к моему горлу, почти невыносим. Я чувствую, что вот-вот взорвусь от этого, разобьюсь на миллион кусочков, и мне кажется, что единственный способ бороться с этим — сделать что-то.

Я просто не знаю, что именно.

Снизу доносятся крики, женские и мужской, и у меня сводит грудь от того, как сильно колотится мое сердце. Я подкрадываюсь к двери, мои руки дрожат, когда я тянусь к ручке… и слышу стрельбу внизу.

Что, если мой отец мертв? Что, если он не сможет прийти и сказать мне, что делать, потому что он мертв? Что, если они все мертвы?

Внизу, в винном погребе, есть дверь, я это знаю. Старый выход, сделанный сотни лет назад для точно такого же побега, только я никогда не думала, что потребуется им воспользоваться. Я знаю, где это находится, мы с мамой и Изабеллой все знали, но мы с Изабеллой всегда превращали это в шутку. Казалось нелепым, что нам когда-либо придется убегать от чего-то так драматично, под землю, как испуганным кроликам.

Теперь я не так уверена.

Я распахиваю дверь одним резким жестом, это все, на что я способна, эта искра мужества на мгновение. Просто держись, и будет еще одна. Я пытаюсь дышать носом и ртом, прерываемая каждым звуком стрельбы снизу. Моя мама будет у лестницы, ведущей в винный погреб. Она уже там. Она не пришла за мной, потому что…

Я не могу придумать ни одной причины для этого, которая не вызывала бы у меня желания разрыдаться в истерике. Поэтому вместо этого я заставляю себя перестать думать об этом, перестать думать о чем-либо, кроме следующего шага вперед, следующего вдоха, следующей искры мужества, которая может подвести меня к краю лестницы и начать спускаться, дико озираясь по сторонам, когда я низко пригибаюсь в поисках любого, кто может заметить меня и попытаться напасть.

— Елена!

Я почти кричу, прежде чем понимаю, что это голос моего отца. Волна облегчения захлестывает меня, такая сильная, что у меня почти кружится голова, прежде чем раздаются новые выстрелы. Я чувствую себя так, словно вот-вот снова вылезу из своей кожи.

— Волков, быстро!

Я вижу, как Левин появляется позади моего отца, его лицо напряжено и решительно, челюсть сжата, когда он быстро поднимается по лестнице, хватая меня за руку.

— Мы должны выбираться отсюда, Елена, — спокойно говорит он, и я смотрю на него, чувствуя себя слегка шокированной.

На его челюсти пятно сажи, а на горле красная отметина, как будто кто-то царапал его ногтями. Тем не менее, в нем все еще есть та убийственно тихая опасность, которая раньше разжигала мое любопытство, которая заставила бы мое сердце биться быстрее, если бы оно уже не билось на полную мощность. Его рука обхватывает мое предплечье, широкая и сильная, но нежная, и он осторожно тянет меня к краю лестницы, которая ведет меня мимо отца и вниз.

— Нам нужно идти, — повторяет он, и я вздрагиваю, оборачиваясь, чтобы посмотреть на своего отца.

— Нет, я не могу! Я не могу оставить тебя…

Было достаточно плохо представлять, как мы уезжаем, когда мы говорили об этом вчера или позавчера, когда солнце светило достаточно ярко, чтобы смыть воспоминания о партизанских атаках людей Диего, нападении Хосе на меня или бесчисленных угрозах, которые сыпались на нас с тех пор, как Изабелла сбежала с Найлом. Теперь, когда часть моего дома охвачена огнем, в ушах звучит стрельба, на лице моего отца написан страх, который он не может полностью скрыть, это кажется невозможным.

— Елена. Дорогая. Ты должна. — Мой отец тянется ко мне, ненадолго вытаскивая меня из объятий Левина, когда он нежно кладет свои руки мне на плечи, глядя на меня с выражением любви, к которому я так привыкла за эти годы, которому так глубоко доверяла. — Тебе здесь небезопасно. Ты это знаешь. Волков тебя вытащит. Ты можешь доверять ему, но ты должна делать то, что он говорит. Ты меня понимаешь?

У меня так сдавило горло от слез, что я не могу говорить. Все, что я могу сделать, это покачать головой, безмолвно умоляя не отсылать меня, и я вижу, как вытягивается лицо моего отца, когда он притягивает меня в свои объятия, крепко обнимая.

— Дорогая, пожалуйста. Не заставляй меня смотреть, как еще одна моя дочь попадает в руки такого человека, как Диего, или еще хуже. Пожалуйста, уходи.

Он откидывается назад, гладит мои волосы обеими руками и смотрит мне в глаза.

— Родная моя, я люблю тебя. Я увижу тебя снова, клянусь. Но мне нужно знать, что ты в безопасности.

Он встает, передавая меня Левину, а сам начинает спускаться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и я с внезапным потрясением замечаю, что в его руке пистолет. Почему-то это душит меня еще больше, зная, что он подвергается опасности, защищая себя и других в доме, на территории поместья, и я чувствую, как по моим щекам текут слезы.

Меня тошнит от страха, голова кружится. Я чувствую попеременное оцепенение и как будто все мое тело вибрирует от страха. Мне требуется минута, чтобы осознать, что рука Левина снова нежно лежит на моей руке, направляя меня вниз по лестнице.

— Ты будешь в безопасности, — говорит он, его голос полон спокойной уверенности, которую я нахожу поразительной в нынешней ситуации. — Твой отец сказал мне, куда идти. Все будет хорошо, Елена…

Раздается еще одна очередь, и Левин разворачивается, толкая меня за спину, когда поднимает пистолет, за которым я даже не видела, чтобы он тянулся. Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить крик, замирая на месте, наблюдая, как он осматривает местность вокруг нас, медленно поворачивая голову, прежде чем он опускает пистолет и подталкивает меня в направлении, которое, я знаю, ведет к винному погребу.

— Быстрее, — говорит он, оставаясь чуть позади меня. — Мы должны выбираться отсюда.

Краем глаза я вижу дверной проем, ведущий в официальную гостиную, и отблески пламени сразу за ним. Все мое тело сжимается от страха, и я чувствую, что инстинктивно прижимаюсь ближе к Левину, когда понимаю, что сам дом подожжен.

— Держись поближе ко мне, — коротко говорит он. — Ты будешь в безопасности.

Почему-то несмотря на то, что я познакомилась с ним только вчера, я ему верю. Есть что-то в том, как он держится, в спокойной уверенности, с которой он двигается, заглядывая за каждый угол и оценивая наши следующие шаги, прежде чем вести меня вперед. Его рука касается моей поясницы, подталкивая меня к лестнице, ведущей вниз, в винный погреб, и я чувствую, как дрожь проходит сквозь меня. Никто никогда раньше так ко мне не прикасался. Никто бы никогда не осмелился…кроме Хосе, а это было совсем не так. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание по совершенно другой причине, но прежде, чем я успеваю хорошенько подумать об этом, Левин мягко подталкивает меня вперед.

— Огонь будет распространяться. Нам нужно двигаться.

Слова ужасают, но его голос такой спокойный, такой уверенный, что это не внушает того ужаса, о котором я могла бы подумать.

— Продолжай двигаться, и у нас все будет хорошо, Елена. Я держу тебя.

Я держу тебя. Я чувствую, как в животе разливается ощущение спокойствия. У меня есть краткий миг, чтобы задуматься, нормально ли это или я каким-то образом впадаю в шок, прежде чем я внезапно чувствую, как Левин толкает меня вперед немного сильнее и быстрым движением отворачивается от меня. Звук выстрелов на мгновение оглушает меня. У меня вырывается удивленный вскрик, и я понимаю, что Левин кричит мне только потому, что вижу движение его рта, когда он кричит:

— Беги!

На этот раз я не колеблюсь. Я мельком вижу тела на лестнице, прежде чем бросаюсь к двери винного погреба, бешено возясь с ней, прежде чем ворваться внутрь, оставив дверь приоткрытой для Левина. Смутно я слышу шаги позади себя и надеюсь, что это его шаги. Я надеюсь на это еще больше, когда слышу, как хлопает дверь, и поворачиваюсь, как раз когда добираюсь до люка в задней части подвала, сердце колотится у меня в горле, пока я жду, кто выйдет из-за ряда полок.

Что мне делать, если это не он? У меня нет оружия. Не думаю, что я смогла бы кого-нибудь ударить. Я знаю, что должна спуститься в люк и выбраться наружу, но если я пойду одна, что тогда? Без Левина я понятия не имею, куда мне следует направиться после того, как я выйду. Только он знает остальную часть плана, я просто знала, что должна пойти с ним.

Из-за высокой полки выскакивает фигура, крепкая и мужская, и я мгновенно понимаю, что это не Левин. Я кричу, отшатываясь назад, подальше от люка в надежде, что он не заметит пути к отступлению, что я могу как-нибудь… Что? Где Левин? Он уже мертв? Кого они прислали, если он уже мертв…

Мужчина, пошатываясь, приближается ко мне, жестокая улыбка кривит его рот, когда он протягивает руку, его глаза темнеют от насилия и похоти.

— Иди сюда, красотка, — рычит он, проводя языком по нижней губе. — Босс сказал, что ты вернешься нетронутой, но я думаю, что могу попробовать…

Воспоминания о нападении Хосе захлестывают меня, превращая мою кровь в лед, и я оцепенело шарю за спиной в поисках чего-нибудь, чего можно было бы использовать в качестве оружия. Все, что угодно, лишь бы руки этого человека не касались меня, чтобы дать мне хоть мгновение сбежать…

Моя рука сжимает бутылку вина, и я выношу ее вперед, сильно ударяя сбоку о лицо мужчины. Он воет от шока и боли, и прежде, чем он успевает опомниться, я хватаюсь за еще одну, разбиваю ее так же сильно, как протискиваюсь мимо него, и бегу обратно к люку. Все мысли о том, чтобы дождаться Левина, забыты, и все, о чем я могу думать, это о том, что я должна выбраться. Что я должна уйти.

Мужчина заворачивает за мной за угол, лицо в крови, осколки стекла вонзились ему в лицо, он что-то бессвязно кричит мне, пошатываясь. В ужасе я хватаюсь за другую бутылку, отскакиваю назад и швыряю ее прямо ему в голову. Бутылка разбивается о его руки, когда он подбрасывает их вверх, жидкость расплескивается по полу. Я с ужасом смотрю, как он поскользнулся и с ужасным звуком рухнул на пол, приземлившись на осколки стекла.

Я не жду, чтобы увидеть, что произойдет дальше. Я поворачиваюсь и бросаюсь к люку, адреналин переполняет меня, и тут я слышу еще один выстрел позади себя. Я быстро разворачиваюсь и бросаюсь к одному из рядов полок, беря в каждую руку по бутылке вина. Держа их наготове, я заворачиваю за угол, но тут меня окликает знакомый голос.

— Елена! Остановись, это я!

Все мое тело дрожит. Я замираю на месте в тот момент, когда слышу голос Левина, и не могу пошевелиться, облегчение переполняет меня, когда я вижу, как он перешагивает через теперь уже мертвое тело напавшего на меня человека, быстро направляясь ко мне.

— Полегче, — говорит он тем же спокойным и успокаивающим тоном, протягивая руку к бутылкам в моих руках. Он забирает их, поворачивая одну, чтобы видеть этикетку, и он улыбается мне сверху вниз.

— Ух ты… это редкий винтаж. Не могу разбить его ни о чью голову.

Что-то в сочетании легкой улыбки на его лице посреди такого хаоса и шутки что-то разбивает во мне. Я чувствую, что обмякаю, мои мышцы слабеют, колени подкашиваются, и я начинаю оседать на пол.

— Эй! Полегче.

Он мгновенно тянется ко мне, подхватывает одной рукой, в другой держит пистолет, оглядываясь назад.

— Пошли. Мы почти закончили.

— Мои родители…

— Я не знаю, — честно говорит он. — Но твой отец — жесткий человек, Елена, и храбрый. Я уверен, что он делает все возможное, чтобы оставаться в безопасности, и чтобы твоя мать тоже была в безопасности.

Это не совсем утешение, но, к своему удивлению, я нахожу, что ценю это. Он не лжет мне, не притворяется, что все в порядке, когда этого вполне могло бы и не быть. Он изложил правду самым простым из возможных способов, и я смотрю на него, невольно чувствуя успокоение.

— Ты можешь опустить меня, — говорю я ему так спокойно, как только могу. — Я могу идти. Я в порядке. У меня просто был момент слабости, вот и все.

— Ты уверена? — Он уже пятится к люку, пистолет все еще наполовину поднят, готовый выстрелить в любой момент. — Я могу нести тебя. Это не составит труда.

Конечно, это не так. Я чувствую, какой он сильный, его мускулистая рука обнимает меня, прижимая к своей груди, как будто я перышко. Честно говоря, я ничего так не хочу, как прижаться к нему, спрятать лицо в его рубашке и отгородиться от всего. От него пахнет теплой кожей, чистым бельем и солоноватым цитрусовым одеколоном, который зажигает искру где-то глубоко внутри меня, ту, на изучение которой у меня нет ни времени, ни сил. Но я также не хочу быть девицей в беде, которую вытаскивают из опасности. Я хочу стоять на своих собственных ногах.

Моя сестра была достаточно храброй, чтобы дать отпор Диего Гонсалесу, укротителю невест, вопреки всем ожиданиям, которые возлагались на нее. Я могу быть достаточно храброй, чтобы выйти отсюда самостоятельно.

— Я уверена, — выдавливаю я, и Левин ненадолго колеблется, затем кивает.

— Я далек от того, чтобы указывать тебе, что делать, — говорит он с полуулыбкой, кивая в сторону люка. — Иди. Получи преимущество, и я последую за тобой убедившись, что за нами никто не придет.

Я с трудом сглатываю, быстро направляясь к нему. Я открываю защелку, подтягиваю ее вверх, хватаюсь за лестницу и спускаюсь по ней так быстро, как только могу, не падая. Я всегда ненавидела такие лестницы, и у меня было очень мало случаев подняться на одну из них, за исключением тех случаев, когда мне нужна была книга с очень высокой полки в библиотеке, а те лестницы прикреплены гораздо лучше, чем эта.

Я чувствую, что не смогу снова дышать, пока не доберусь до дна. Когда мои ноги касаются твердой земли, я отступаю, наблюдая, как Левин спускается за мной. Мгновение спустя я вижу его у входа в люк, он еще раз оглядывается, прежде чем последовать за мной вниз.

У нас все в порядке. Так и должно быть.

Едва я успеваю подумать об этом, как слышу, как сверху хлопает дверь и раздаются новые шаги.

— Блядь! — Выругался Левин по-русски, и что-то в его резком укусе снова пронзило меня, за мгновение до того, как он спрыгнул на землю передо мной, устремив на меня свой холодный голубой взгляд, отчего по моей спине пробежала дрожь.

— Беги, Елена.

Его тон ровный и безэмоциональный, и почему-то от этого становится только хуже. Я пытаюсь проглотить комок в горле, поворачиваюсь и стремглав бегу по длинному подземному коридору, борясь со слезами паники. Я никогда в жизни не была так напугана. Я слышу шаги, которые звучат не просто как шаги Левина, но я не осмеливаюсь оглянуться. Я слышу крики, ругательства на испанском и стискиваю зубы, заставляя себя продолжать. Мне хочется разрыдаться, рухнуть на землю и сдаться, но я не могу. Я не могу. Если я сейчас остановлюсь…

Грубая рука хватает меня, разворачивая, когда я задыхаюсь. Я вижу высокого мужчину в камуфляже, который наклоняется надо мной, поднимает меня и перекидывает через плечо, направляясь обратно тем же путем, каким я пришла. Я все еще слышу звуки борьбы, и я брыкаюсь и кричу, нанося удары кулаком в спину, пытаясь попасть ему в живот, по яйцам, по бедрам, по всему, до чего могу дотянуться.

— Дерьмо! — Мужчина ругается, крепче прижимая меня к себе, тычет меня в бок прикладом пистолета и делает шаг вперед. — Я могу объяснить несколько синяков, принцесса. Перестань сопротивляться, или я найду объяснение для босса, почему ты вся в синяках.

Я не совсем уверена, что верю ему, я не думаю, что Диего Гонсалес относится к тому типу людей, которые останавливаются, чтобы послушать, был ли принесший плохие новости причиной этого или нет, но я также не уверена, что хочу проверять эту теорию. И через мгновение это уже не имеет значения, потому что, когда мужчина приближается к лестнице, минуя дерущихся в коридоре, пока я извиваюсь в его объятиях, я вижу Левина, сражающегося в рукопашной с тремя другими мужчинами.

— Елена! — Он выкрикивает мое имя, поворачивается боком и бьет одного из мужчин прямо в нос, заставляя его упасть с потоком крови. — Блядь, Елена!

Меня больше не беспокоят побои, которые я могу получить. Я бью ногами, выворачиваюсь, пытаясь укусить человека, держащего меня, в то время как Левин пытается выйти из схватки, в которой он участвует, но ему не удается полностью вырваться. Я слышу, как он ругается, вижу, как он наезжает на двух оставшихся мужчин, и с внезапной, тошнотворной уверенностью понимаю, что он не доберется до меня вовремя.

Мужчина сбрасывает меня со своего плеча перед собой, как мешок с картошкой, резко направляя дуло пистолета мне в спину.

— Поднимайся по лестнице, принцесса, — резко говорит он, и я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

— Или что? Ты не можешь убить меня.

Мужчина ухмыляется, и на его лице появляется такое зубастое выражение, что мне становится дурно.

— Нет, я не могу. Но я могу причинить тебе боль. Я могу придумать несколько креативных способов, о которых босс может даже не знать. И я сделаю это прямо здесь, пока ты будешь смотреть, как твоего русского друга избивают до смерти. Или ты можешь подняться по лестнице, как хорошая девочка, и ты быстрее окажешься в комфорте своего нового дома с гораздо меньшим количеством синяков.

Я сомневаюсь, что дом Диего предложит мне много удобств, по крайней мере, пока мы не поженимся. Но я также не верю, что угрозы пусты. Я оглядываюсь на Левина, который борется с одним человеком, в то время как другой нападает на него сзади, и шепотом молюсь о том, чтобы я сделала правильный выбор.

На самом деле, я не знаю, какой еще у меня есть выбор. Если он выберется из этого, не отвлекаясь на меня, он придет за мной. Конечно, он это сделает.

Я с трудом сглатываю, киваю и начинаю подниматься по лестнице. Я ничего так не хочу, как крепко зажмурить глаза, закрыть уши руками, чтобы не слышать тошнотворных звуков драки, но мне нужны и глаза, и руки, чтобы выбраться отсюда. Не успеваю я подняться обратно на пол подвала, как мужчина поднимается позади меня, подхватывает меня и снова перекидывает через плечо.

— Я могу ходить! — Я огрызаюсь, врезаясь коленом ему в ребра, и получаю в награду быстрый тычок его руки в мою.

— Конечно, ты можешь, принцесса. Но таким образом, я точно знаю, что мне не нужно за тобой гоняться. — Он бросает взгляд на еще троих мужчин, идущих к люку с пистолетами в руках. — Русский все еще там, внизу. Прикончите его.

— Нет! — Кричу я, но мгновение спустя вижу, что ко мне приближается кто-то еще, еще один мужчина в камуфляже, с ухмылкой на лице и шприцем в руке.

Я знаю, что произойдет, еще до того, как игла приблизится к моей шее. Я кричу, вырываясь из рук моего похитителя, но мужчина, держащий наркотики, хватает меня за волосы, поворачивая мою голову набок, когда вводит иглу мне в шею.

— Спокойной ночи, принцесса, — насмехается он, все еще ухмыляясь, когда я моргаю, мой рот становится ватным.

А потом все темнеет.

6

ЛЕВИН

Все это место превратилось в гребаный ад. В своей жизни я сражался с худшими шансами, чем двое на одного, но, когда трое других мужчин начинают спускаться по лестнице, я начинаю чертовски нервничать. Не только за себя, но и за Елену.

Я в ярости от того, что одному из них удалось пройти мимо меня, в ярости от того, что одному из них удалось схватить ее, и беспокоюсь, что не смогу положить конец драке, пока она не уйдет. Я все еще думаю, что смогу победить и уйти отсюда со своей жизнью, но даже это начинает выглядеть немного рискованно, когда я вижу, что все трое уже нацелены на меня.

Я пригибаюсь, когда летит первая пуля, всаживая кулак в живот человеку передо мной. Тот, что справа от меня, ныряет, чтобы схватить меня, но мне удается вырвать пистолет из рук противника, когда он сгибается пополам, нанося второй удар сразу после первого, чтобы удержать его в таком положении, когда я поворачиваюсь в сторону, целясь ему в голову и надеясь вопреки гребаной надежде, что осталось достаточно пуль, чтобы сделать то, что мне нужно. Он падает, когда я стреляю, и я разворачиваюсь, уклоняясь от выстрелов, исходящих от троих мужчин у основания лестницы. У меня снова заряженный пистолет, и пока это продолжается, у меня есть гребаный шанс выбраться отсюда.

Я снова нажимаю на спусковой крючок, пуля задевает шею человека рядом со мной. Брызжет кровь, забрызгивая стену, и когда он бросается вперед, я ловлю его, используя как щит, когда раздается очередная очередь, хватаясь другой рукой за его пистолет. В ту минуту, когда пули на секунду перестают лететь, я разворачиваюсь к трем другим, оба пистолета нацелены, когда я начинаю стрелять, направляясь к ним, а не в сторону. Они делают именно то, на что я надеялся, на мгновение вздрагивая от осознания того, что я иду навстречу их огню, а не убегаю от него.

Этот момент, все, что мне нужно. Одно нажатие на спусковые крючки, и двое мужчин падают. Остался только один, и он стреляет раньше, чем я успеваю, пуля задевает мою руку, когда она проходит мимо. Раскаленная добела боль пронзает мою руку, и я чувствую, как теплая кровь стекает по коже, но я знаю, не глядя, что бывало и хуже. Я разберусь с этим позже, но в данный момент все, на чем я сосредоточен, это последний выстрел, пистолет, направленный в лицо мужчине, рука ослабевает, и я с ужасом понимаю, что у меня недостаточно времени.

И я блядь нажимаю на курок.

Он падает, и я бросаюсь к лестнице.

Я не знаю, сколько пуль осталось, но я надеюсь, этого достаточно, чтобы вытащить меня отсюда. Я знаю еще до того, как поднимаюсь по лестнице в винный погреб, что Елены здесь больше нет, что ее, возможно, даже больше нет в доме. Я должен действовать быстро, иначе история повторится, и еще одна дочь Сантьяго окажется в лапах Диего Гонсалеса.

Я добираюсь до верха, приоткрываю дверь, и на меня мгновенно обрушиваются запах дыма, звуки отдаляющихся криков и потрескивание огня слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно.

Черт.

Возвращаться по дому слишком опасно. Единственный реальный вариант, который у меня есть, это вернуться тем же путем, которым я пришел, вниз по люку и через подземный выход, и надеяться, что информация Рикардо о том, куда он ведет, верна: мимо внешней стены комплекса, чтобы я мог перегруппироваться, не натыкаясь больше ни на кого из людей Диего.

Я разворачиваюсь на каблуках, устремляясь обратно вниз по лестнице. Больше не слышно ни шагов, ни звуков других мужчин, приближающихся к двери в подвал, и это говорит мне больше, чем что-либо другое, о том, что Елена, скорее всего, уже ушла. Если они получили то, за чем пришли, нет причин оставаться.

Я быстро спускаюсь вниз по лестнице, мимо тел, которые я оставил, дальше по коридору. Чувство вины захлестывает меня, сводит живот, и я стискиваю зубы, отгоняя стучащую в голове мысль о том, что я потерпел неудачу. Я потерпел неудачу в том, что должно было быть простой задачей. Вытащить девушку Сантьяго. Доставить ее в безопасное место. Я выполнял и более сложную работу. Более опасные задания. Задания, где меня должны были убить, но не убили.

Но в этом случае все пошло наперекосяк.

Я продолжаю идти, до тех пор, пока не достигаю тупика и другой лестницы, ведущей к другому люку. Ради всего святого, не позволяй этому выкинуть меня посреди комплекса, в окружении дюжины мужчин. Именно так и обернулась бы моя удача, исходя из того, как прошла ночь до сих пор.

К моему облегчению, когда я снова оказываюсь над землей, я нахожусь примерно в ста ярдах от внешней стены комплекса Сантьяго. Я вижу, как от него отъезжают черные внедорожники, и я приседаю, наблюдая, как из-под шин поднимается пыль, несомненно, увозя с собой Елену.

Пора уходить.

Если я собираюсь следовать за ними и попытаться выяснить, каким, черт возьми, будет следующий шаг Гонсалеса, то сейчас самое время. Они не ожидают, что за ними последуют после нападения, и я относительно уверен, что они ожидают, что я буду мертв. Я также почти уверен, что у Гонсалеса нет причин знать, кто я такой. Что касается нападавших, то я просто еще один солдат Сантьяго. Мясо, которое они пропустили через мясорубку по пути к Елене.

У меня припрятан мотоцикл чуть в стороне, и я направляюсь к нему, двигаясь быстро и низко, высматривая, не патрулирует ли кто-нибудь местность, с пистолетом в руке наготове. Мой разум уже на два шага впереди, думая о том, что я буду делать после того, как доберусь до мотоцикла, и как я получу необходимую мне информацию. Это происходит так же естественно, как дыхание после стольких лет. Это помогает мне сохранять спокойствие, когда я преодолеваю расстояние, быстро преодолевая его, когда я еще раз быстро осматриваю окрестности, а затем поворачиваю ключ.

Двигатель с ревом оживает, и я включаю передачу, выезжая на дорогу в том направлении, куда уехали внедорожники, оставляя достаточно места, чтобы не было ни малейшего шанса попасть в поле их зрения. Я вижу конец последнего из них и не включаю фару, полагаясь на слабый свет луны, который доставит меня туда, куда мне нужно, без сбоев. Конечно, это небезопасно, но вероятность того, что кто-то еще окажется на этих дорогах, невелика, и я больше беспокоюсь о том, что меня заметят люди Гонсалеса.

Дорога до комплекса долгая. Я держусь как можно дальше, не теряя их из виду, и когда вижу, что внедорожники начинают подъезжать к подъездной дорожке, ведущей к воротам, я сворачиваю с дороги, прячу мотоцикл и хватаю свою сумку, чтобы прокрасться к стене и, надеюсь, попасть внутрь. За эти годы я усвоил простое правило, когда дело доходит до подобных миссий, особенно связанных со шпионажем — планируй, что может пойти не так, но не думай об этом, пока ты в самом пекле. Это сослужило мне хорошую службу, и я все еще жив, так что я не вижу причин менять что-то сейчас.

Я добираюсь до края стены незамеченным и огибаю ее сбоку, ища какой-нибудь ход, который еще не перекрыт. Я не знаю патрули Гонсалеса так, как знал бы, если бы мог провести разведку, так что переход, это последнее средство.

Я почти обошел заднюю часть комплекса, когда обнаружил узкую щель, прикрытую зарешеченными воротами, которые едва ли достаточно широки, чтобы я мог пролезть. Я понятия не имею, для чего это блядь используется, но это лучший шанс, который у меня есть, чтобы проникнуть внутрь.

Я присаживаюсь на корточки, заглядывая внутрь, чтобы посмотреть, нет ли поблизости патрулей. Пока в пределах моего видимости никого нет, поэтому я роюсь в своей сумке, вытаскиваю фонарик и болторезы и принимаюсь за работу. Это не самый быстрый метод, но он работает. Как и все остальное, это моя вторая натура. Когда металл достаточно нагревается, я прорезаю его болторезами, аккуратно снимаю его, осторожно снимаю затвор и откладываю решетку в сторону. Они поймут, что кто-то взломал ворота, но вряд ли ситуация станет еще горячее.

Я медленно проскальзываю в проем, быстро и бесшумно продвигаясь вперед по мере приближения к главному зданию. Я понятия не имею, где может быть Елена или, опять же, каков план… и я мысленно проклинаю себя за то, что согласился с планами Королей и Сантьяго, не внеся никакого вклада от себя. Я слишком долго работал с Виктором, которому безоговорочно доверяю. Если бы я пришел раньше, то, возможно, смог бы провести некоторую разведку на случай, если бы все пошло не так.

И вот, наконец, мне повезло.

Я замечаю группу людей, собравшихся перед домом. Я вижу вспышку длинных темных волос и понимаю, что это Елена, которая борется с мужчинами, удерживающими ее, когда приближается тучный мужчина с седеющими волосами.

— Ублюдок! — Выплевывает она, когда он подходит ближе, буквально. Я вижу, как она плюет ему в лицо, и в следующее мгновение его рука взмахивает и ударяет ее по щеке с такой силой, что ее голова откидывается в сторону.

Я ожидаю, что она тут же отступит назад, но она вздергивает подбородок, свирепо глядя на него в ответ, когда он пересекает последние ступеньки по направлению к ней, уделяя достаточно внимания только ей, чтобы я смог подойти ближе, оставаясь скрытым за живой изгородью возле дома, и внимательно прислушиваясь к тому, что он может ей сказать, к чему-нибудь, что могло бы подсказать мне, каким будет его следующий шаг.

— Твоя сестра пробовала те же трюки, — шипит он, протягивая руку, чтобы крепко взять ее за подбородок и глядя на нее сверху вниз. — Она была такой же дерзкой. На самом деле, настолько дерзкой, что я отправил ее к укротителю невест, чтобы она научилась быть покорной женой.

— И как у тебя это получилось? — Ответ Елены частично заглушен его хваткой за подбородок, но она все равно произносит слова, все так же бросая на него яростный взгляд. — Сейчас ее здесь нет.

— Нет. — Он жестоко улыбается. — Именно поэтому ты здесь. Но ты не собираешься занимать ее место рядом со мной и в моей постели в качестве моей жены.

Елена чуть запинается. Я замечаю замешательство на ее лице, и Диего занимает место в первом ряду. Его улыбка становится шире, и в этот момент я чувствую, что отдал бы все, чтобы иметь возможность стереть ее с его лица без последствий.

— Я не понимаю. — Ее голос слегка дрожит. — Ты сказал моему отцу, что хочешь жениться на мне.

— Я так и сказал. — Его улыбка не угасает. — Но потом твой отец решил усложнить мне жизнь. Он решил попытаться заставить меня действовать, отказавшись отдать тебя. Он был достаточно глуп, чтобы подумать, что я на самом деле попытаюсь встретиться с ним, чтобы договориться, как будто я уступлю этому наглому перрону дюйм. Поэтому, я думаю, необходимо более суровое наказание.

Лицо Елены становится пепельно-серым, и я стискиваю зубы, заставляя себя оставаться на месте. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не выскочить из своего укрытия и не броситься к ней, перестрелять всех до единого ублюдков, которые сейчас дотронулись до нее, и Диего Гонсалеса тоже, за все те дерьмовые вещи, которые он собирается ей сказать. Но я знаю, чем это закончится… Это закончится моей смертью, и, вероятно, ее тоже. Здесь больше мужчин, чем я мог бы надеяться справиться в одиночку. Если я собираюсь вызволить Елену, это должно быть сделано другими способами. Но сначала мне нужно знать, что планирует Диего.

— Я вообще не собираюсь жениться на тебе, — продолжает он с ноткой гордости в голосе, как будто он взволнован тем, что наконец раскрывает ей свой план. — Я собираюсь подержать тебя здесь день или два, пока сюда не прибудут все мои друзья и партнеры. Самые богатые люди, которых я знаю.

Он наклоняется к ней чуть ближе, и мне приходится напрягаться, пытаясь расслышать, что он говорит, но мне удается разобрать это, едва-едва.

— Я собираюсь устроить для них грандиозную вечеринку. Я собираюсь выставить тебя на аукцион вместе с другими женщинами, которых я выставляю на продажу, но они и в подметки не годятся тебе, красавица. Ты будешь центральным элементом всего этого дела, и это будет моей местью семье Сантьяго за то, что они отказали мне ни в двух невестах.

Он улыбается так широко, что я думаю, что это может расколоть его лицо, когда он отступает назад, наблюдая за выражением ужаса на ее лице.

— Я верю, что ты все еще девственница, хотя я попрошу кого-нибудь проверить. Ты сделаешь меня богатым, богаче, чем я уже есть, — добавляет он с коротким смешком, — и вдобавок разрушу семью Сантьяго. Твой отец никогда не оправится от этого.

Затем Диего кивает мужчинам, и они подталкивают ее вперед, но не к главному дому, а налево от него, в том направлении, откуда пришел я. Я отступаю в свое укрытие, желая как-нибудь подать ей сигнал, что я здесь, что я знаю, что с ней происходит, и что я сделаю все возможное, чтобы помочь.

Но это никому не поможет, если меня поймают.

Я жду, пока они пройдут, отмечая здание, куда они ее ведут, и пока Гонсалес и его личная охрана не удалятся в дом. Когда кажется, что путь свободен, я отступаю тем же путем, каким пришел, и выхожу через ворота. Я возвращаю их на место, кто-нибудь в конце концов посмотрит на них и увидит отметки там, где они были вырезаны, но это займет некоторое время.

Я выдыхаю и выхожу из комплекса, наблюдая за любыми признаками того, что меня заметили. Это самая простая часть…все, что мне нужно сделать, это вернуться к мотоциклу, и я свободен возвращаться в особняк Сантьяго или в то, что от него осталось.

То, что от него осталось, подходящее описание, когда я добираюсь до ворот. Из ряда зданий, включая главный особняк, все еще валит дым, и повсюду валяются тела. Люди Сантьяго работают над уборкой, и я прохожу мимо них, пробираясь через внутренний двор, пока не нахожу Рикардо возле особняка, пытающегося успокоить свою рыдающую жену, которая сидит на низкой стене возле какого-то кустарника, плотно завернувшись в халат.

— Если бы ты просто отдал ему Елену сразу… — слышу я, как она говорит низким, дрожащим голосом, и стискиваю зубы, чтобы не ответить тем, что мне так сильно хочется сказать.

Рикардо оборачивается, услышав мои шаги, и быстро оглядывается на свою жену.

— Я вернусь, Лупе, — тихо говорит он, затем шагает ко мне, его лицо напряжено и встревожено.

— Елена не с тобой?

Я качаю головой.

— Они забрали ее у меня, когда мы уже были под землей.

— Я видел, как они уходили с ней, но я не смог добраться туда вовремя. — Чувство вины, искажающее лицо и голос Рикардо, бледнеет по сравнению с моими. — Я надеялся, что ты, возможно…

— Они были уже в резиденции Гонсалеса, прежде чем я смог добраться до нее. — Я выдохнул. — Тем не менее, мне удалось раздобыть информацию. Я знаю, что он запланировал для нее.

Не дожидаясь ответа, я пускаюсь в объяснения, рассказывая Рикардо в точности то, что я слышал, как Диего говорил Елене. По мере того, как я говорю, его лицо становится все более и более пепельным, пока он не смотрит на меня в ошеломленном молчании.

— Возможно, Лупе была права, — тихо говорит он, когда снова может говорить. — Возможно, мне следовало отдать ее ему, когда он попросил ее.

— Нет, — коротко отвечаю я ему, моя челюсть сжимается. — Ты должен был позволить мне уйти с ней сегодня раньше, когда я приехал вместо того, чтобы откладывать встречу, которой он никогда не удостоит. Но, — добавляю я, прежде чем Рикардо успевает заговорить, — сейчас нет смысла спорить об этом. Елена будет выставлена на аукцион через два дня. Все, что нам осталось сделать, это решить, что мы собираемся с этим делать.

Рикардо поджимает губы, явно задумавшись. Наконец, он вздыхает и смотрит на меня.

— Видел ли тебя кто-нибудь важный? Кто-нибудь, кто мог бы тебя узнать?

Я качаю головой.

— Просто пехотинцы. Сомневаюсь, что кто-то из них достаточно хорошо разглядел меня, чтобы я запал им в голову.

— А Диего Гонсалес? Он знает, кто ты?

— У него нет причин для этого. Не по внешнему виду и, вероятно, не по имени. А что? — Я прищуриваюсь, глядя на него. — О чем ты думаешь?

Рикардо хмурится.

— Я думаю, мы найдем способ получить тебе приглашение на эту вечеринку под вымышленным именем, с моими средствами в твоем распоряжении. Ты идешь на аукцион и делаешь ставку на Елену, убедившись, что выиграешь ее любой ценой. А затем, как только она окажется в твоем распоряжении, ты забираешь ее и отправляешься в Бостон. Больше никаких проволочек, никаких других планов. Просто забери ее оттуда.

Моя внутренняя реакция, в тот момент, когда я понимаю, к чему он клонит, заключается в болезненном шоке, и мгновенном желании сказать ему нет, абсолютно, блядь, нет.

Я совершил много плохих поступков в своей жизни. Мои руки никогда не очистятся от того количества крови, которое я пролил. Но я никогда не обижал женщину и не насиловал ее, и уж точно, черт возьми, никогда не покупал невольную. Самое близкое, к чему я пришел, это платил сопровождающим за секс, а это совсем не то же самое, что покупать похищенную женщину на аукционе.

Рикардо, должно быть, способен прочитать выражение моего лица, потому что он вздыхает и качает головой.

— Это ненастоящее, Волков. Ты сделаешь на нее ставку, выиграешь ее, отвезешь в Бостон и передашь ее сестре. Разве ты не должен быть хорош в подделке документов?

— Сложнее притвориться, что у тебя нет моральных проблем из-за чего-то настолько мерзкого, — жестко говорю я ему. — Но я знаю, что это фарс. Я также знаю, что это самый простой выход из создавшегося положения. Штурмовать лагерь — нежизнеспособный вариант, и врываться, чтобы спасти ее, тоже нехорошо. Поэтому, поскольку это, кажется, лучший путь, который у нас есть, я сделаю это.

— Хороший человек. — На лице Рикардо появляется облегчение. — В ангаре, куда ты должен был отвезти ее раньше, будет готов самолет. Просто увези ее из страны. Я разберусь с любыми последствиями позже.

Я киваю.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты делаешь все возможное, Волков, — резко говорит он, и я чувствую, что его слова проникают прямо в душу.

Больше всего на свете я не хочу подвести Елену. Я хочу доставить ее в безопасное место, потому что если ее пребывание в руках Диего было ужасной судьбой, то это еще хуже. Я могу только представить, что сделает с ней один из надутых придурков, которые покупают женщин у таких мужчин, как Диего Гонсалес, а я не хочу этого представлять.

— Просто достань мне приглашение, — говорю я Рикардо. — И я вывезу твою дочь в безопасное место.

Я надеюсь, что на этот раз это обещание я смогу сдержать.

7

ЕЛЕНА

Я так напугана, что едва могу ясно мыслить. Я ожидала, что меня отвезут в особняк Диего, и я встречусь с ним, где мне прочитают лекцию о том, что я должна выйти за него замуж, чтобы занять место своей сестры, в сопровождении непристойных комментариев о том, что он не может дождаться, когда я окажусь в его постели. Я приготовилась ко всему этому, а затем к тому, что меня отправят в какую-нибудь комнату, где мне скажут лечь спать и как можно скорее приступить к приготовлениям к свадьбе.

Я никогда не могла ожидать ничего подобного.

Я слишком шокирована, чтобы продолжать сражаться, когда мужчины ведут меня к большому зданию на левой стороне комплекса, спотыкаясь о мои ноги, когда я пытаюсь поспевать за их быстрым шагом. Все, что я могу слышать, это голос Диего, снова и снова звучащий в моей голове, говорящий мне, что меня продадут с аукциона.

Я была так близка к побегу. Еще немного, может быть, сотню ярдов, и я смогла бы выбраться. Я могла бы выбраться за стены и продолжать бежать. Даже если бы я понятия не имела, куда идти, даже если бы я оказалась в каком-нибудь городе без Левина, без плана или способа вернуться домой, это было бы лучше, чем это.

Это намного хуже того, что я ожидала. Выйти замуж за Диего было бы достаточно плохо, но аукцион, это судьба настолько ужасная, что я не могу полностью ее осознать. Как у жены Диего, у меня была бы какая-то мера защиты, это не помешало бы ему оскорблять меня эмоционально или физически. Тем не менее, ему пришлось бы относиться ко мне с некоторой заботой, как к жене выдающегося босса картеля и будущей матери его детей. Это было бы жалко во многих отношениях, но по сравнению с этим… Не будет никакой защиты от того, что сделает со мной человек, который меня купит, и нет недостатка в богатых мужчинах, жаждущих изнасиловать и унизить дочь Рикардо Сантьяго и щедро заплатить за эту привилегию. То, что я была продана одному из них, не помешает моему покупателю брать деньги с других, чтобы поделиться мной, конечно после того, как он получит приз в виде моей девственности. Меня будут передавать по кругу, пока со мной не закончат, а затем снова продадут в бордель или, что еще хуже, убьют. Я не уверена, какая судьба хуже. И я знаю, что что бы ни случилось между окончанием аукциона и тем, как все это закончится, это будет ужаснее, чем я могу себе представить, а у меня богатое воображение.

Слишком яркое для подобных обстоятельств.

Дверь в здание, куда меня ведут, распахивается, и меня ведут внутрь, к ряду камер. Большинство из них заполнены женщинами, одетыми в короткие шелковые слипы, все они в разной степени опрятны. В нескольких камерах по нескольку женщин, но меня отводят в мою собственную камеру, в самом конце.

— Наслаждайся условиями, принцесса, — саркастически говорит охранник, держащий меня за руку, запихивая в камеру, захлопывая дверь и запирая ее прежде, чем я успеваю даже подумать о попытке сбежать, как будто это могло принести мне какую-то пользу. Если я не смогла сбежать из собственного дома, то не смогу сбежать и отсюда.

Другие женщины собираются перед своими камерами, когда охранники уходят, с любопытством глядя на меня. Все они молоды, некоторые выглядят старше меня, но некоторые выглядят значительно моложе. Это все, что у них общего, в остальном же здесь так много разнообразия, что я знаю, Диего говорил правду. Это все женщины, которых он планирует продавать, которых он собрал, чтобы продать на запланированном аукционе, где я собираюсь занять центральное место.

Это тот момент, когда я больше не могу сдерживать тошноту.

Все, что есть в камере, это металлическое ведро на полу, хотя камера не выглядит так, как будто его недавно убирали. Это не совсем грязно, но каменная поверхность выглядит влажной, с солоноватой на вид водой, скапливающейся по краям стен там, где здание протекает. Слабый запах плесени только сильнее раздражает мой желудок, когда я оказываюсь на коленях перед ведром, извергая все, что осталось у меня в желудке, и хватаюсь за его край, чтобы оно не опрокинулось.

— Ты прекрасно выглядишь, — кричит одна из женщин с противоположной стороны прохода, в ее голосе слышится легкая насмешка. — Ты, должно быть, важная персона. Слишком хороша, чтобы быть здесь с нами.

Я могу сказать, что это должно вывести меня из себя, но у меня нет сил ответить, даже если бы я могла что-нибудь придумать. Я наполовину приседаю, наполовину становлюсь на колени перед ведром, мучительно осознавая, как я, должно быть, выгляжу, пытаясь понять, перестало меня рвать или нет.

На шатком приставном столике у стены стоит бутылка воды, и я немедленно хватаю ее, прополаскиваю рот и выплевываю в ведро, стараясь не обращать внимания на взгляды, устремленные на меня, словно я какое-то животное из зоопарка. Вода теплая и несвежая на вкус, как будто бутылка простояла здесь долгое время, но это лучше, чем ничего.

Кроме приставного столика и ведра, единственной мебелью в комнате является кровать, похожая на раскладушку, с тонким матрасом, подушкой и одеялом. В остальном она совершенно пуста.

— Как тебя зовут? — Окликает меня одна из женщин, и я медленно поворачиваюсь, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и решить, что делать дальше, что сказать.

Насколько я могу судить, нет ничего плохого в том, чтобы сказать им правду. Они в том же затруднительном положении, что и я. Я не могу понять, почему они кажутся такими враждебными, у нас общий враг и общий страх.

Я подхожу к краю решетки своей камеры, осторожно касаюсь ее пальцами, глядя на женщин через проход. Трех блондинок, рыжую и двух брюнеток запихивают в камеру прямо напротив меня, ненамного больше моей, но в ней расставлено шесть коек и по-прежнему только одно ведро. Я не вижу в их камере никаких бутылок с водой, что мгновенно заставляет меня почувствовать себя виноватой.

— Я Елена Сантьяго. — Я указываю на наполовину полную бутылку воды. — Я могла бы попытаться протянуть руку и передать ее вам? Я не знаю, дотянусь ли, или я могла бы попытаться закинуть ее подальше.

Высокая блондинка, ближайшая к барам, смеется, звук почти кудахчущий.

— О, разве это не мило. Дочь босса картеля предлагает нам воды. Как великодушно с твоей стороны.

Я удивленно моргаю, глядя на нее.

— Нет, я правда… у меня нет никаких…

— Конечно, мы не так ценны, как ты.

— Я…я не…

— Ты собираешься попытаться сказать, что не понимаешь? — Невысокая брюнетка с пышными формами подходит и встает рядом с блондинкой, ее глаза, сузившись, смотрят на меня. — Не прикидывайся дурочкой, маленькая принцесса. Мы все знаем, кто твой отец точно так же, как мы все знали, кем был Диего, до того, как ему удалось связаться с нами. Мы знаем, каких картелей следует опасаться.

— Мой отец никогда бы…

— Не продал женщин? Конечно. Но он делает много других вещей. Мой брат погиб в результате сделки с наркотиками, в которую были вовлечены несколько его людей. Но ты бы об этом не знала, не так ли? Прелестная маленькая принцесса. Вероятно, даже девственница. Что ж, здесь ты такой же скот, как и все мы.

— Оставь ее в покое, Мария. — Рыжеволосая заговаривает с того места, где она забралась на свою койку, ее голос звучит устало. — Она просила об этом не больше, чем мы, и она не несет ответственности за то, что делает ее отец.

— О, не позволяй ей так легко сорваться с крючка. Может быть, и нет, но она все еще в отдельной камере, даже с водой.

— Это не спасет ее, когда она будет выставлена на аукцион, и лучше от этого не станет.

— Нет? — Мария поворачивается к другой женщине спиной к решетке. — Ты имеешь в виду что, когда все сделают ставки на нее, принцессу картеля и ее девственность, кто остается делать ставки на нас, просто мужчины, которые хотят потратить относительные гроши на женщину, с которой они могут жестоко обращаться? Она высосет весь воздух в комнате, и у нас не будет шанса, чтобы кто-нибудь приличный купил нас.

— Это не ее вина.

Я отступаю обратно к койке, пока они продолжают препираться, чувствуя, как яма в моем животе становится глубже. Блондинка все еще наблюдает за мной из-за решетки, в ее глазах мерцает гнев.

— Охранники тоже оставят ее в покое, — тихо говорит она. — Им не разрешат прикоснуться к девственной девушке Сантьяго, а это значит, что они обратят на нас свое внимание еще больше. Я не думаю, что кто-то из нас в этой камере девственница, не так ли? Ты определенно ею не являешься, Мария после того, как тот охранник закончил с тобой несколько дней назад. И у нас нет имени, чтобы обезопасить себя. Она насмехается надо мной, ее лицо искажается в уродливом выражении.

— Не спеши выбираться из этой камеры, маленькая принцесса. Ты защищена до тех пор, пока не попадешь на этот аукцион, но после этого в эту игру может играть кто угодно.

Я смотрю на нее, не в силах придумать, что сказать, поскольку весь ужас происходящего проникает в меня, не только из-за того, что ждет меня, но и из-за них тоже. Я только сейчас осознаю всю глубину разврата, в который меня втянули, что мои страхи по поводу брака по расчету были ничем по сравнению со всеми другими возможными вариантами, всеми способами, которые могут изобрести влиятельные мужчины, чтобы быть жестокими по отношению к женщинам, и всеми способами, которые могут выбрать менее влиятельные, чтобы выместить свое разочарование.

Я чувствую, как близка к тому, чтобы полностью сломаться. Я сжимаю руки в кулаки на коленях, стараясь не выдать, как сильно я дрожу. Я не хочу, чтобы другие видели, как я боюсь. Я не хочу плакать. Я хочу быть смелой.

Кто-нибудь придет, говорю я себе в относительной тишине после того, как остальные теряют интерес и возвращаются к тихим разговорам между собой. Мой отец найдет способ спасти меня. Он не оставит меня здесь в таком состоянии. Я не могу думать об очень реальной возможности того, что он мертв. Что он, моя мать, Левин… все, о ком я заботилась или кто мог бы мне помочь, вполне могли погибнуть во время нападения, и что я сейчас одна. Что никто не придет… Если я буду думать об этом, я сойду с ума. Поэтому я сажусь на раскладушку, подтягиваю колени к груди и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. О моей сестре, о более счастливых днях, о том, какой была жизнь до того, как Диего Гонсалес решил использовать нас для получения власти.

У меня нет с собой ни одной из моих книг, но у меня есть собственное воображение. Я могу использовать его, чтобы уйти далеко от маленькой камеры. Так я и делаю, пока не слышу шаги, приближающиеся по проходу, и мой желудок снова сжимается, возвращая меня к реальности. Они останавливаются перед моей камерой. Я поднимаю глаза и вижу Диего, который стоит там и смотрит на меня с довольным выражением лица.

— Ты самая красивая птичка в клетке, которую я когда-либо видел, — говорит он с победоносной улыбкой. — Елена Сантьяго, в моей власти. Это то, что я должен был сделать с твоей сестрой. Если бы она осталась, возможно, в этом не было бы необходимости. Но как бы я ни предпочел увидеть, как она плюется ядом в меня из-за этих прутьев с подрезанными крыльями, мне доставляет определенное удовольствие знать, что это ты.

— Почему? — Это единственное слово, которое я могу произнести, мой рот тихо выдыхает звук. Я хотела бы, чтобы мой голос звучал сильнее, решительнее, злее. Но у меня такое чувство, будто я израсходовала все это во время побега. Я была храбрее, чем когда-либо за всю свою жизнь, и каким-то образом все равно оказалась здесь.

Мне кажется, что это несправедливо.

— Почему я рад, что это ты? — Он похотливо ухмыляется. — Я рад, что ты спросила, принцесса. Видишь ли, твоя сестра вела себя вызывающе. Было бы приятно сломить ее, услышать, как она умоляет, когда весь этот пожар наконец был потушен. Но ты…

Он подходит ближе к решетке, облизывая губы, когда наклоняется, глаза мерцают лукавым блеском, от которого мне снова становится дурно.

— Ты такая невинная, Елена Сантьяго. Такая чистая и нежная. Я буду иметь удовольствие наблюдать, как эта невинность будет разрушена, наблюдать, как тебя унижают ради удовольствия человека, который тебя купит, видеть, как ты полностью уничтожена. А это, в свою очередь, разрушит твою семью.

Все, что он говорит, вызывает у меня тошноту. Но я цепляюсь за последние слова, за крошечную надежду, которую они мне дают. Я не думаю, что он имеет в виду только Изабеллу. И если это так, это означает, что мой отец, по крайней мере, все еще жив.

— Все лучше, чем выйти за тебя замуж, — шиплю я, надеясь, что слова звучат убедительнее, чем я себя чувствую. — Я скорее умру, чем выйду за тебя, рожу тебе детей, буду вести себя так, как будто хочу тебя. Отвратительный мужчина-свинья.

Диего смеется.

— Сильные слова от маленькой девочки за решеткой. Но я могу заверить тебя, как только ты испытаешь, что тебя ждет, ты поймешь, насколько сильно ты ошибалась. Я буду рад видеть, как со временем ты придешь к этому осознанию.

Он поворачивается, чтобы уйти, бросив взгляд на приближающегося охранника.

— Ты, — резко говорит он, жестикулируя. — Возьми одну из женщин, которая не является девушкой Сантьяго. Позволь ей почувствовать вкус того, что ее ждет.

— Нет! — Я вскакиваю и бросаюсь к решетке, а охранник ухмыляется и тянется за ключами. — Ты не можешь этого сделать! Ты тоже их продаешь, ты не можешь…

— О, он не оставит никаких следов, — говорит Диего с той же удовлетворенной улыбкой. — Но я не могу позволить ему преподать тебе этот урок. Твоя девственность очень важна, и стоит очень дорого, поэтому вместо этого я покажу тебе последствия твоего острого языка, отыгрываясь на ком-то менее ценном. Ты будешь чуть менее невинна, когда он закончит.

Я с ужасом понимаю, что Диего собирается смотреть. Он отступает еще дальше, на его лице все еще довольная ухмылка, когда он наблюдает, как охранник приближается к камере, отпирая дверь.

— Ты. — Он указывает на рыжую, которая смотрит на него широко раскрытыми от ужаса глазами, ее рот приоткрывается в мольбе. Когда он делает шаг вперед, чтобы схватить ее, расталкивая других девушек с дороги, блондинка смотрит на меня с выражением, которое ясно говорит: "Я же тебе говорила".

Это не моя вина. Я знаю это. Я знаю, что Диего делает это, чтобы заставить других женщин возненавидеть меня, заставить меня почувствовать, будто это моя вина, причинить мне боль так, как физическое насилие никогда бы не смогло. Чтобы напугать меня так, как это никогда не было возможно. Но когда охранник толкает ее к стене, прижимая к ней лицо, когда он поднимает подол хрупкой комбинации, в которую она одета, и раздвигает ее ноги, пока возится с застежкой-молнией, я не могу полностью убедить себя, что это не моя вина. Мне следовало знать, как такой человек, как Диего, накажет меня за мою дерзость.

— Не отводи взгляд, — говорит Диего, его голос теперь ближе, когда он перемещается туда, откуда ему лучше всего видно. — Если ты отвернешься, принцесса, я приведу еще одного охранника и еще, пока каждой женщине в этом здании не придется стать для тебя средством усвоения урока.

Я знаю, когда он это говорит, что я не могу отвести взгляд, как бы сильно мне этого ни хотелось. И я знаю, что никогда уже не смогу перестать видеть это или слышать звук ее рыданий.

До этого момента я никогда не подозревала, насколько ужасным может быть мир.

8

ЛЕВИН

Я никогда в жизни не чувствовал себя более не в своей тарелке, чем на этой гребаной вечеринке. Я могу достаточно хорошо вписаться в костюм, быстро купленный и сшитый на заказ, достаточно дорогой, чтобы сойти за одного из этих самодовольных миллиардеров, любезно предоставленный Рикардо. Я знаю осанку и поведение, я провел большую часть своей жизни среди таких людей. Я был натренирован до уровня мышечной памяти, чтобы сливаться с толпой, быть незаметным, вписываться в любое место и с кем угодно.

Черт возьми, неужели сейчас я чувствую себя некомфортно?

Особняк Диего гораздо более вычурный, чем поместье Сантьяго. Основное место сбора перед аукционом — центральный двор в центре особняка со стеклянной крышей, увенчанной куполом, и массивным фонтаном в центре, журчащим и брызгающим, а сотрудники в белой униформе снуют вокруг с едой и напитками, раздавая их мужчинам в костюмах.

Я пробираюсь сквозь толпу, беру бокал с проходящего мимо подноса и лениво потягиваю из него, прислушиваясь к обрывкам разговоров, которые мне удается уловить. Я понимаю, что здесь может быть информация, которую я мог бы почерпнуть, которая могла бы быть полезна королям, поскольку здесь так много высокопоставленных членов картеля и других партнеров. Поэтому, пока я жду начала аукциона, я пытаюсь провести разведку, насколько это в моих силах. Это помогает снять напряжение и заставляет меня чувствовать, что мне есть чем заняться, кроме как выжидать. Но все, о чем я действительно могу думать… это Елена.

Чувство неудачи из-за того, что дело зашло так далеко, обжигает до глубины души. Прошло чертовски много времени с тех пор, как мне снились кошмары, но последние две ночи я почти не спал, мне снились сны о Лидии, истекающей кровью в нашей постели. Елена, кричащая, когда ее утаскивают прочь, и тошнотворное чувство неспособности что-либо остановить, пока я наблюдаю, как это происходит, застыв на месте во сне, как парализованный.

Это мой шанс исправить эту неудачу, и спасти Елену. Так что, даже если мне неудобно из-за этого, а это так и есть, это не имеет значения.

Я должен все исправить.

Слушать особо нечего, пока я прохожу по комнате. Большая часть разговоров сосредоточена на аукционе, на типах девушек, которых мужчины надеются предложить Диего, на том, что они с ними сделают, от всех разговоров у меня сводит живот. Будь моя воля, я бы сжег это место дотла вместе со всеми этими ублюдками, запертыми внутри.

К сожалению, сегодня этого нет в продаже.

Есть еще одна вещь, которую мне нужно сделать до начала аукциона, и это поиск пути отступления. Мой план — сделать все по правилам, купить Елену и сделать вид, что все в порядке, как будто я просто еще один миллиардер со своим новым приобретением, пока мы вдвоем не сможем нормально уйти, но, если все пойдет кувырком, как это было привычно в последнее время, я хочу знать, что у нас есть выход.

То, что произошло в особняке Сантьяго, больше не повторится.

Дом Диего хорошо охраняется. Мне удается составить приличное представление о планировке первого этажа, притворившись, что я заблудился в поисках туалета. Эта небольшая разведка только укрепляет мою решимость любыми необходимыми средствами уберечь это дело от провала. Если нам с Еленой придется бежать, это будет нелегко, и я не совсем уверен, что это будет успешно.

Сейчас я в логове льва. У нас есть только один шанс. Если нас поймают, Елене будет не только хуже, но и я буду мертв. Я не сомневаюсь, что Диего позаботится об этом.

Лучший план — это тот, который мы с Рикардо придумали с самого начала: я буду присутствовать на аукционе, гарантирую, что Елена "моя" любыми необходимыми средствами, а затем буду играть в игру, пока не смогу уйти со своей новой "покупкой" вместе с остальными.

Если честно, я бы предпочел пробиваться с боем, но это вариант, который, скорее всего, убьет меня, или нас обоих. За эти годы я много раз убеждался, что иногда лучший план — самый тихий.

Звук, доносящийся от входа во внутренний двор, привлекает мое внимание, когда толпа расступается. Мне требуется короткое мгновение, чтобы понять, что происходит, а затем я вижу, как входят четверо хорошо вооруженных охранников в камуфляже, а за ними очередь женщин.

— Для вашего удовольствия, до начала торгов через час! — Невысокий, полный мужчина в черном костюме выступает из-за арочного входа. — Осмотрите товар, джентльмены, но не прикасайтесь! Если вы хотите изучить любую из них более внимательно, пожалуйста, поговорите с одним из охранников, и они помогут вам.

Я немедленно ищу Елену. Всего около двадцати женщин, несколько из них брюнетки, и я ищу ее густые темные волосы и, в частности, красивое лицо в форме сердечка, пытаясь выделить ее. Когда я ее вижу, она находится прямо в центре строки. Я вижу, как плотно сжата ее челюсть, как тонко сжаты губы, когда ее вместе с остальными отводят в дальний конец двора и выстраивают в ряд с остальными, пока толпа ждет сигнала, что им разрешено подойти.

Это очень похоже на то, что ты находишься в центре пускающей слюни стаи охотничьих собак.

Все женщины одеты в одно и то же, что-то похожее на шелковое платье-комбинацию цвета слоновой кости на тонких бретельках с кружевной окантовкой, подол которого едва достигает верхней части бедер. Похоже, что кто-то потратил время на то, чтобы попытаться уложить свои волосы, некоторые иначе, чем другие, но в остальном они выглядят опрятными и с открытыми лицами, стоя там и нервно оглядываясь по сторонам, когда мужчины начинают приближаться.

Я знаю, что не могу пойти прямо к Елене, не вызвав, возможно, каких-то подозрений, независимо от того, как сильно я этого хочу. Кроме того, уже выстроилась очередь посмотреть на нее, что сразу же вызывает у меня беспокойство. Рикардо дал мне доступ к абсолютно аховой сумме денег, чтобы купить ее, но все мужчины здесь богаты. Я сомневаюсь, что меня перекупят, но это вполне может израсходовать все ликвидные ресурсы ее отца, а то и некоторые другие. Я готов, если понадобится, добавить что-нибудь свое, чтобы вытащить ее отсюда. Я был бы готов, несмотря ни на что, но вид приближающихся к ней мужчин только подчеркивает необходимость убедиться, что она уйдет со мной, чего бы это ни стоило. Интерес к ней огромен, именно так, как Диего и ожидал.

— Она выглядит знакомой, — слышу я, как один из мужчин рядом с Еленой говорит, когда я делаю вид, что присматриваюсь повнимательнее к женщине, стоящей передо мной, симпатичной рыжеволосой, которая смотрит мимо меня, как будто меня там вообще нет, с отсутствующим выражением лица. — Этого не может быть…конечно, нет…

Итак, Диего оставляет большое открытие для самого аукциона, чтобы повысить ставки. Он проницательный бизнесмен, что усложнит задачу. Он осведомлен о мотивах и тиках своих потенциальных клиентов и настроил этот аукцион так, чтобы максимально использовать их. Но у меня также есть некоторое представление о том, как ведется эта игра.

Виктор никогда не выставлял женщин на аукцион подобным образом, в те дни, когда он еще занимался торговлей людьми. Но я видел и слышал множество его клиентов, и я также знаю, что они думают. То, чего они хотят, заставляет их опустошать свои карманы. Я также могу предвидеть кое-что из того, что делает Диего.

Я задерживаюсь, проходя мимо каждой женщины в очереди, притворяясь, что рассматриваю каждую из них с интересом, когда подхожу к Елене. Высокая блондинка с резкими чертами лица и карими глазами смотрит прямо на меня, когда я останавливаюсь перед ней, ее губы красиво изгибаются в попытке изобразить соблазнительную улыбку.

— Ты выглядишь привлекательно, — бормочет она. — Я бы предпочла пойти с тобой, чем с одним из этих старых придурков. Купи меня, и я позабочусь о том, чтобы ты не пожалел.

— Никаких разговоров! — Охранник, находящийся в нескольких футах от нее, делает шаг вперед и шлепает ее кожаным ремнем по задней поверхности бедер, недостаточно сильно, чтобы оставить на ней отметины, но достаточно сильно, чтобы заставить ее слегка подпрыгнуть с резким испуганным визгом.

Мне приходится сдерживать свою мгновенную реакцию. Я хочу отчитать его, сказать, что в этом нет необходимости, но это выделило бы меня. Никому другому здесь не было бы дела до этого, и это должно выделить меня, по крайней мере, если я это покажу.

Я должен заставить себя продолжать идти. Я не могу рисковать свободой Елены.

Она видит меня, когда я подхожу. На долю секунды ее глаза расширяются от шока и узнавания, но ее лицо так быстро становится непроницаемым, что я сомневаюсь, что кто-то еще это заметил. На самом деле меня это удивляет, потому что редко кто может так хорошо владеть своими эмоциями без подготовки. Я беспокоился, что она может выдать, что узнала меня, но было невозможно не подойти к очереди женщин, это тоже показалось бы подозрительным. Я должен был верить, что она поймет, что ей удастся сыграть в игру, о которой она даже не подозревала, и она прекрасно справилась с этим.

И снова, когда я смотрю на нее, я чувствую искру интереса, любопытства. В этой девушке есть нечто большее, чем я осознаю, я уверен в этом. За то короткое время, что я ее знаю, ей удалось поразить и произвести на меня большее впечатление, чем я когда-либо ожидал.

Ее губы плотно сжимаются, когда я останавливаюсь перед ней, ее взгляд отводится в сторону. Я знаю, что она пытается сдержать все, что хочет сказать, мольбы о моей помощи, вопросы о том, почему я здесь, о том, каков план. Я знаю, что она старается не смотреть на меня, чтобы случайно не показать снова эту вспышку смирения. И я также знаю, что мне нужно сделать это как можно быстрее, ничего не выдавая. Я хочу дать ей немного надежды. Я хочу дать ей что-то, за что она могла бы ухватиться несмотря на то, что, я знаю, должно быть самым пугающим опытом в ее жизни.

— Вы можете подвести ее вперед? — Я указываю на охранника, стоящего прямо за ней. — Я бы хотел взглянуть поближе.

Его лицо выглядит абсолютно скучающим, когда он подходит ближе, берет ее за руку и отводит на несколько шагов от линии. Я не первый, кто спрашивает, и все в поведении охранника говорит о том, что он готов к завершению аукциона, чтобы уйти с работы и заняться буквально чем угодно другим. Это также говорит о том, что он уделяет им не так много внимания, как, возможно, следовало бы.

Я наклоняюсь вперед, делая вид, что изучаю ее повнимательнее: ее кожу, ее волосы, пытаясь заглянуть в вырез ее трусиков. Разговоры вокруг меня становятся громче по мере того, как возбуждение в комнате возрастает. Я пользуюсь этим, чтобы говорить с ней тихим голосом, настолько тихим, что мне остается надеяться, что она меня слышит.

— Просто держись, Елена. Я скоро заберу тебя отсюда.

Она не подает вида, слышала она или нет, но я киваю охраннику, который тянет ее обратно в очередь. Я тоже делаю шаг назад, и когда я это делаю, я обнаруживаю, что мне нужно немного взять себя в руки. Я не ожидал, что это повлияет на меня, находясь так близко к ней, особенно при таких обстоятельствах. Но в тот момент, когда я наклонился, я почувствовал, как она напряглась, почувствовал мягкий, теплый, пудровый аромат ее кожи, и за долю секунды я почувствовал благоговение, какого не испытывал уже много лет.

Острый, интуитивный приступ желания, который впоследствии заставляет меня чувствовать легкий стыд. У меня нет намерения покупать ее по какой-либо другой причине, кроме ее спасения, но это заставляет меня чувствовать, что я ничем не лучше других мужчин здесь. Как будто этот краткий момент возбуждения опустил меня до их уровня, независимо от моих намерений.

Она прекрасна. Я не могу этого отрицать.

Я смотрю на нее, когда она возвращается в строй, ее иссиня-черные волосы рассыпаются по плечам, резко контрастируя с гладким шелком цвета слоновой кости, облегающим ее загорелую кожу, ее лицо более спокойное и собранное, чем я когда-либо думал, что она способна. Другие женщины выглядят так, как будто они находятся на разных стадиях паники, принятия или отрицания. Тем не менее, выражение лица Елены старательно пустое, как будто она перенеслась куда-то далеко отсюда.

Сногсшибательна не только ее внешность. В ней есть все.

Я собираюсь чертовски хорошо провести время, перекупая ее у других мужчин. Я отворачиваюсь, высматривая официанта с еще одним бокалом чего-нибудь алкогольного, игнорируя пульсацию в моем члене, пробудившуюся от этого краткого момента так близко к ней. Я чувствую, как он неприятно прижимается к моему бедру, наполовину твердый и опухший, и я стискиваю челюсти от очередной волны стыда за то, что меня могут возбудить в таких обстоятельствах.

Прошло много времени с тех пор, как я терял хотя бы малейший контроль над своим желанием. Но она что-то делает со мной, и это не то, чему я могу радоваться.

Она моя работа. Миссия. И прямо сейчас, если я позволю себе отвлечься, я провалю эту гребаную миссию.

— Джентльмены! — Голос Диего доносится от двери, ведущей во внутренний двор, и в толпе воцаряется тишина, когда все оборачиваются туда, где он стоит. Предвкушение в воздухе густое и тошнотворное, и я стискиваю зубы, поворачиваясь вместе с остальными, стараясь, чтобы мое лицо наилучшим образом отражало то же нетерпение, что и у остальных мужчин. — Пришло время для главного события того, чего, я знаю, вы все ждали. — Диего громко повышает голос, и ясно, что он наслаждается зрелищностью всего этого, шансом быть в центре внимания. — Если вы все последуете за мной…

Диего ведет нас через внутренний двор и обширное открытое пространство первого этажа в огромную открытую комнату в задней части особняка, которая была обставлена точно так, как будто предназначалась для аукциона. Ряды стульев обращены к сцене, с подиумом с одной стороны, а прожекторы светят в центр, туда, где, скорее всего, будет находиться главная героиня.

Вот и все. Я не позволяю себе слишком много думать об этом, пока нахожу свое место, или обдумываю все возможные варианты, по которым это может пойти не так. Если я это сделаю, это только повышает вероятность того, что так и будет.

— На что ты надеешься? — Заговорщицким тоном спрашивает мужчина рядом со мной: высокий, стройный мужчина с густыми усами и в коричневом костюме. — Девственница? Или ты предпочитаешь ту, у которой немного больше опыта? Я обнаружил, что мне нравится быть первым, разрывать их самому.

Я чувствую, как дергается маленький мускул на моей челюсти, когда я изо всех сил стараюсь сохранить выражение лица расслабленным и приятным.

— Я не знаю, есть ли у меня какие-то предпочтения, — говорю я ему, слыша слова так, как будто они исходят из чьих-то других уст. — Это скорее то, что я просто ощущаю в тот момент, когда вижу ее, что она та, кто мне нужен.

— Ах. Духовный человек. — Мужчина рядом со мной ухмыляется. — Ну, я полагаю, у всех нас есть свои особенности.

Меня избавляет от необходимости отвечать другой свет, зажигающийся на сцене, поскольку тот же самый невысокий, полный мужчина, что и раньше, выходит на подиум и громко откашливается.

— Джентльмены, аукцион скоро начнется. Если вы все обратите свое внимание на сцену…

Свет меняется на нежно-розовый, и появляется первая девушка. Это высокая блондинка, которая предположила, что будет послушна, если я куплю ее, не то, чтобы я мог винить ее, видя некоторых других кандидатов. На ее лице отчетливо читается раздражение, как будто она знает, что, выйдя первой, она, скорее всего, будет куплена кем-то, кто здесь не для того, чтобы тратить много денег или покупать девушку, которую он намерен ценить как дорогой товар. Это не сулит ей ничего хорошего, и она, похоже, это знает.

Начинаются торги, и я начинаю просчитывать эту часть плана в своей голове.

Чтобы не показаться подозрительным, мне придется делать ставки на других девушек, кроме Елены. Чтобы иметь достаточно ресурсов для покупки Елены, независимо от того, насколько высоки ставки, я не могу позволить себе выиграть ни одну из остальных, несмотря на то, как бы мне этого ни хотелось, чтобы потом отпустить их домой. Поэтому мне придется тщательно взвешивать свои ставки, чтобы меня всегда превосходили, пока не придет время Елены, которая почти наверняка будет последней выходить на сцену.

Это рискованный план. Так было всегда. Но он, скорее всего, сработает. Если этого не произойдет, она уйдет с каким-нибудь другим мужчиной, подвергнется травме и насилию, и причиной этого будет моя неудача. Если план не сработает, у меня не будет второго шанса спасти ее.

Это должно сработать.

9

ЕЛЕНА

Я никогда в жизни так не боялась. Я чувствую себя не более чем куском мяса на витрине, стоящей в очереди в ожидании, пока мужчины подойдут и осмотрят меня и других девушек. Это кажется самым унизительным опытом в моей жизни.

Я знаю, что это тоже далеко не конец.

Я знала, что эта часть будет впереди. Сегодня рано утром нас всех разбудили охранники и отвели в комнату в главном здании, заставив сидеть и ждать, пока одну за другой девушек выводили и приводили в порядок для аукциона. Диего приказал нам сделать простые прически и без макияжа, так что сам процесс не занял много времени. Тем не менее, ожидание казалось бесконечным, как ожидание казни.

Я пыталась цепляться за надежду, что остался кто-то, кто мог бы прийти мне на помощь, но с каждым часом это становилось все труднее и труднее. Худшими представлениями были те, в которых людям Диего удавалось убить всех той ночью: Левина, людей моего отца, мою семью, и что вообще не осталось никого, кто попытался бы спасти меня, и уже никто не попытается остановить абсолютный ужас, разворачивающийся передо мной.

Кто бы меня ни купил, он потратит кучу денег, сказала я себе, сидя в маленькой теплой комнате со всеми остальными девушками, которых выводили и возвращали одну за другой. Каждая из них вернулась чисто вымытой, с блестящими волосами и одетой в чистый шелковый халат цвета слоновой кости, выглядя замкнутой и нервной, или вызывающей, как в случае с блондинкой, которую я встретила, когда меня привели в камеру.

Они будут относиться к тебе как к инвестиции. Как к дорогому предмету коллекционирования. Они не будут злоупотреблять тобой. Хотя это и было очень слабым утешением для меня, этого было недостаточно, чтобы мой желудок не скрутился в узлы, которые я не была уверена, что когда-нибудь смогу распутать, мое горло сжалось от страха. Не так давно брак по расчету был худшим в моем будущем. Это намного, намного хуже. Хуже даже, чем Диего. И я не видела никакого выхода, кроме спасения на девятом часу. Я не могла сражаться. Я не могла убежать. Я попыталась представить, что сделала бы Изабелла, что сделала бы моя храбрая, упрямая, непокорная сестра перед лицом всего этого, и я знала ответ: она бы ругалась, дралась, плевалась и брыкалась. Она сделала бы себя непригодной для продажи и в конечном итоге была бы продана кому-то, чья единственная радость заключалась бы в том, чтобы сломить ее дух. Точно так же, как пытался сделать Диего, когда отправлял ее к укротителю невест. Разница в том, что за Изабеллой отправился Найл, а я не уверена, что у меня вообще кто-то остался.

Это означает, что неповиновение в конце концов причинит мне только больше боли.

Просто будь храброй, сказала я себе, когда подошла моя очередь. Не показывай им, как ты напугана. Как сильно это ранит и пугает тебя. И, по большей части, мне это удавалось. Я держала подбородок высоко поднятым, пока две женщины, которым было поручено убирать за нами, растирали меня до крови в чуть теплой ванне — унизительный процесс, при котором они прикасались ко мне в тех местах, которые, как я надеялась, я буду мыть только сама. Они дважды вымыли мои волосы, насухо отжав их, а затем растерли меня полотенцами, как лошадь после купания, одна из них нанесла увлажняющий крем на мое лицо, пока другая сушила и расчесывала мои волосы, смазав их легким маслом, которое пахло цветами и делало их густыми и блестящими.

Шелковую комбинацию натянули на меня через голову, еще раз взбили волосы, а затем меня отвели обратно в комнату, чтобы я посидела в тишине и постаралась не слишком задумываться о своей судьбе, пока все девушки не закончат готовиться.

Затем нас вывели во внутренний двор.

Я стискиваю зубы, готовясь к худшему. Ощущение такое, будто тебя маршируют перед стаей голодных собак, за исключением того, что эти собаки одеты в прекрасные костюмы, сшитые на заказ, и держат в руках бокалы с шампанским, текилой и скотчем, которые стоят тысячи долларов. Я шла босиком по мраморному полу с золотыми прожилками, когда нас выводили во внутренний двор, и от напыщенности всего этого меня тошнило. У этих людей есть все на свете, с отвращением подумала я, когда мы выстроились в очередь. И вот как они распоряжаются этим.

Подходит моя очередь. Мужчины разного возраста, все они годятся мне в отцы, а некоторые намного старше, некоторые достаточно прилично выглядят, чтобы считаться, по крайней мере, сносными, но я все равно не хочу, чтобы кто-то из них прикасался ко мне.

— Руки прочь от товара, — напоминает им охранник позади меня, когда они смотрят на меня похотливыми, нетерпеливыми глазами, которые говорят мне, что они уже представляют меня раздетой догола, обнаженной для их удовольствия, и для всех других удовольствий, которые они только могут себе представить.

Как бы мне ни было неприятно, что меня называют товаром, я почти благодарна охране за спиной, которая пока держит руки этих людей подальше от меня. Я совершенно уверена, что единственное, что удерживает их от того, чтобы схватить меня и разорвать на части для осмотра, это неуклюжая фигура позади меня… Очень похожая на Хосе.

У меня сжимается грудь от боли при напоминании о Хосе, которого я так долго считала своим защитником, безобидной пассией, человеком, который оберегал меня и мягко отчитывал нас с сестрой, когда мы выходили из-под контроля. Что это за мир, в котором я живу, который может быть настолько жесток к человеку, что это так сильно меняет его? Хосе, который пытался причинить мне боль и сдать меня Диего в отместку за своего брата, это не тот человек, который охранял меня большую часть моей жизни.

На короткую секунду, когда я отворачиваю голову от пожилого мужчины, который просит охранника вывести меня вперед и позволить ему рассмотреть поближе, мне кажется, я слышу звук полузнакомого голоса. Мне кажется, я вижу полузнакомое лицо: точеное, красивое лицо с проницательными голубыми глазами, короткими темными волосами, мускулистым телом, о котором, я помню, думала так, как, я знала, не должна была думать…

Этого не может быть. А потом он проходит мимо одной из девушек в нескольких футах от меня, и я знаю, что мне это не почудилось.

Левин.

Я чувствую, как на моем лице появляется выражение шока за мгновение до того, как мне удается выключить его. Его глаза встречаются с моими, на лице ничего не выражается, за исключением легкого любопытства, и я знаю, что мне нужно делать… Мне приходится притворяться, что я его не знаю, что я не знаю, почему он здесь, даже когда все мое тело начинает гудеть от прилива адреналина от осознания того, что у меня, по крайней мере, есть шанс на спасение. Он жив. Он здесь, чтобы помочь мне. Это должно означать, что мой отец тоже жив. Он послал его закончить работу, которую тот начал.

Несколько минут назад я бы не осмелилась надеяться на это, но сейчас мое сердце бешено колотится в груди. Я едва слышу, как охранник говорит мне отойти в очередь, когда мужчина передо мной заканчивает осматривать меня, мои мысли лихорадочно работают.

Держи это при себе. Если кто-то что-то заподозрит, все будет кончено. Диего убьет его, и твоя последняя надежда исчезнет.

Левин направляется ко мне, и это самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать в своей жизни, смотреть на него с тем же скучающим выражением, которое я изо всех сил старалась сохранить на лице для всех остальных. Я не хотела, чтобы кто-нибудь из этих мужчин видел, как мне страшно, с каким я разбитым сердцем, и какой потерянной я себя чувствую. Я хочу, чтобы все они думали, что мне абсолютно наплевать на то, что они собираются со мной сделать. И я думаю, что пока я неплохо справляюсь. Но когда он останавливается передо мной, все, что я хочу сделать, это спросить, послал ли его мой отец, жив ли он, и умолять Левина вытащить меня отсюда. Я хочу знать, каков его план и как он намерен спасти меня. Я хочу знать, каковы шансы на то, что я выйду отсюда с ним, а не с одним из этих других развратных придурков.

Я плотно сжимаю губы, прикусывая их, и отворачиваюсь от него. Я не могу смотреть ему в глаза, не выдав себя, поэтому вместо этого притворяюсь, что мне вообще невыносимо смотреть на него.

Левин делает знак охраннику позади меня.

— Вы можете подвести ее вперед? Я бы хотел взглянуть поближе.

Охранник берет меня за руку с той же напускной скукой, что и раньше, подталкивая меня вперед, чтобы я оказалась ближе к Левину, представлена ему для осмотра. Я всего в нескольких дюймах от того, чтобы прикоснуться к нему, и я чувствую цитрусовый аромат его одеколона, чувствую исходящий от него жар, напряжение в его теле. Это вызывает у меня неожиданный толчок, и я сжимаю руки в кулаки. Я хочу схватить его, вцепиться в него, умолять его забрать меня отсюда. Но я не могу. Если я это сделаю, это погубит нас обоих.

Левин наклоняется вперед, как будто изучает меня более внимательно, его взгляд блуждает по моему лицу, ложбинке между грудями. В комнате вокруг нас шумно, и когда он наклоняется очень близко, как будто вдыхает аромат моих волос, я знаю, что он пытается прошептать мне на ухо. Я напрягаюсь, пытаясь расслышать его сквозь шум нетерпеливых покупателей вокруг нас.

— Просто держись, Елена. Я скоро заберу тебя отсюда.

Я не могу показать никаких признаков того, что я его слышала. Я это знаю. Я крепко стискиваю зубы, все мое тело напрягается, борясь со всеми своими инстинктами, когда Левин кивает охраннику, и меня оттаскивают обратно в строй.

А потом он ушел.

Я дрожу всем телом, от макушки головы до кончиков пальцев ног, и я благодарна, что, по крайней мере, это не покажется странным. Я не хотела, чтобы меня считали напуганной, но сейчас это почти лучше, потому что я могу скрывать свои эмоции за этим фасадом страха.

Последний из мужчин уходит, и охранники начинают выводить нас со двора, как раз в тот момент, когда я слышу голос Диего, доносящийся из-под арки, объявляющий гостям, что аукцион скоро начнется. Я чувствую, как у меня снова сводит живот от страха, незнание почти болезненно. Как Левин собирается вытащить меня отсюда? Собирается ли он купить меня? Что, если кто-то превзойдет его по цене?

Мне требуется вся моя сила, чтобы оставаться в очереди, продолжать идти, а не убегать. Нас отводят обратно за сцену, которая была установлена, очередь переставляется в том порядке, в каком будут выводиться девушки. Я самая последняя в очереди, что меня не удивляет. Я подозревала, что Диего собирался использовать меня в качестве венца аукциона, приза, который будет разыгран после того, как все остальные девушки будут распроданы. Моя поимка и продажа станут для него решающим ударом против семьи Сантьяго. Это также означает, что ожидание того, какой будет моя судьба, будет бесконечным.

Блондинка выходит первой. Я слышу, как аукционист описывает ее, как животное, продаваемое на рынке, указывая на ее достоинства и атрибуты, которые делают ее достойной продажи. Девственности нет среди перечисленных атрибутов, и волна озноба захлестывает меня при воспоминании о шоу, которое Диего устроил охранникам в камерах. Я не сомневаюсь, что она и раньше была во власти тех же охранников.

Я слышу торги. Их мало, цена растет, прежде чем упасть, а затем аукционист объявляет окончательную продажу. Я слышу, как ее уводят со сцены к ее новому владельцу, когда следующую девушку в очереди вытягивают вперед, из-за занавеса, навстречу своей судьбе.

Я чувствую слабость к тому времени, как убирают девушку передо мной. Такое чувство, что это тянется вечно. Я ничего не ела и не пила с сегодняшнего утра, и тогда мне мало что удалось, как бы я ни была встревожена. Я устала стоять, и мне начинает хотеться, чтобы все это просто закончилось, независимо от результата. Я почти чувствую облегчение, когда охранник берет меня за руку и тянет вперед, ведя вверх по ступенькам в задней части сцены и через занавес к прожектору в центре.

Здесь ярко. Мне приходится моргать, чтобы посмотреть на толпу, и я чувствую легкую дрожь ужаса от того, что я вижу. Девушки, которые были проданы, теперь там, со своими новыми владельцами, некоторые из них стоят на коленях на полу, другие сидят на коленях. Очевидно, что всем мужчинам не терпится поиграть со своими новыми игрушками, руки блуждают по их волосам, груди и бедрам, и я проглатываю приступ тошноты при мысли, что очень скоро такой стану я.

Если только Левин не выиграет тендер.

— Наша последняя девушка этой ночью, кто-то совершенно особенный, — начинает аукционист, но я его почти не слышу. Я ищу Левина в толпе, отчаянно ищу его лицо, чтобы у меня было за что зацепиться, эта последняя надежда, что, может быть, сегодня вечером не будет того ужаса, который я так старалась не представлять. — Для вашего удовольствия Диего Гонсалес привел вам младшую дочь Сантьяго! Посмотрите, какая она красивая. Двадцать лет, а она все еще девственница. Последняя драгоценность в хранилище Сантьяго, и один из вас, благородные джентльмены, может забрать ее себе за небольшую плату. Представьте, лишить ее девственности? Какой приз… и я уверен, он стоит каждой крупицы денег, которые остались у вас в карманах…

Голос аукциониста затихает у меня в ушах, когда я нахожу Левина в толпе, справа, сидящего примерно на полпути назад. Я вижу, как мрачно сжаты его челюсти, как он наблюдает за аукционистом, готовясь к драке. И, полагаю, в каком-то смысле так оно и есть. Если меня купит кто-то другой, вернуть меня будет намного сложнее, если вообще возможно. И к тому времени, когда он это сделает, будет слишком поздно удерживать меня от того, чтобы вынести хотя бы некоторые из тех ужасных вещей, которые мне уготованы.

Я не прислушиваюсь к предложениям. Я слышу начальную цифру, огромную цену и делаю все возможное, чтобы не обращать на это внимания. Я потеряю самообладание, если не сделаю этого, потому что я вижу, какие бешеные торги уже идут, поднимаются руки, выкрикиваются цифры, когда все соперничают за право уничтожить последнюю оставшуюся дочь Рикардо Сантьяго.

Все, что я могу сделать, это сосредоточиться на нем. На Левине. На ярко-голубых глазах и этом лице, которое ободряюще смотрело на меня сверху вниз больше раз, чем следовало бы, учитывая, насколько коротким было наше знакомство до сих пор. На этой руке, поднятой в воздух, чтобы объявить еще одну ставку, которую я представила себе так, как мне не следовало думать. Я знаю, что он здесь не для того, чтобы купить меня для себя, и он не был бы человеком, которого я могла бы уважать, если бы это было так, но чувство безопасности, которое он мне дает, полностью связано с фантазиями, которые были у меня с момента встречи с ним в тот первый день.

Ставка падает до пяти мужчин, затем до четырех, затем до трех. Сумма сейчас очень высока, больше, чем я могу себе представить, чтобы кто-то платил за привилегию лишить девушку девственности. Что не так с мужчинами? У меня кружится голова, когда я вижу, как Левин стискивает зубы, и я знаю, что он подсчитывает, какие ресурсы у него еще остались в голове. Я не сомневаюсь, что мой отец готов опустошить все имеющиеся у него счета и ликвидировать все активы, чтобы вытащить меня отсюда, но я понятия не имею, каково состояние моего отца. Вполне возможно, что здесь есть кто-то, у кого есть больше возможностей, кто-то, способный бросить больше к моим ногам ради удовольствия погубить меня.

Двое мужчин. Левин и очень пожилой мужчина, который так пристально рассматривал меня в очереди, мужчина, годящийся мне в дедушки, по крайней мере, с похотливым выражением на скуластом лице, когда он смотрел на меня спереди. Нет, пожалуйста. Я не могу. Я не могу. Я чувствую, что сейчас упаду в обморок.

Они все еще делают ставки. Туда-сюда. Я вижу, как по шее Левина ползет румянец, возможно, от гнева или стресса. Его глаза находят мои, и я не вижу в них той уверенности, которую видела раньше. Со вспышкой ужаса, от которого у меня леденеет кровь, я понимаю, что Левин может и не победить.

Еще одно предложение от Левина. Рука старика поднимается наполовину, его глаза окидывают меня с какой-то ностальгической похотью, от которой у меня сводит живот… и затем его рука снова опускается на колени.

Аукционист объявляет выигрыш, имя, которого я не знаю. На одну головокружительную секунду я думаю, что каким-то образом старик все-таки выиграл, пока не понимаю, что Левин, должно быть, использовал вымышленное имя. Я вижу, как он встает, проходит мимо других в своем ряду, а затем направляется ко мне, и все эмоции и усталость сразу обрушиваются на меня, когда я понимаю, что он победил.

Он собирается забрать меня отсюда. Я в безопасности.

У меня подгибаются колени, и последнее, что я вижу, это испуганное выражение его лица, прежде чем вся комната погружается во тьму.

10

ЕЛЕНА

Я лежу на диване в какой-то неформальной гостиной где-то в доме. Моя голова кажется тяжелой, в глазах немного липнет, и я открываю их, медленно приходя в сознание, события дня вихрем проносятся передо мной. Я не совсем уверена, что мне все это не почудилось, пока не слышу низкий голос Левина, поворачиваю голову и вижу, что он разговаривает с пожилым мужчиной, который, по-видимому, врач.

— С ней все будет в порядке, — тихо говорит доктор. — Я думаю, просто переутомление и нервы. Нередко подобные события немного напрягают девочек. Но если вы разочарованы своей покупкой и хотите поговорить с Диего…

— Нет, — говорит Левин, и я слышу резкость в его тоне. — Я не разочарован.

— Очень хорошо. Когда она проснется, ее можно подготовить, чтобы она присоединилась к вам вечером. Если вы хотите присоединиться к гостям…

— Я подожду здесь. — Та же острая грань, и мужчина отступает, явно напуганный Левиным.

— Как пожелаете.

Что-то трепещет у меня в груди, когда Левин говорит, что он не разочарован во мне. Честно говоря, это смешно, почему меня должно волновать, разочарован он тем, что я отключилась, или нет? Я не могу с этим ничего поделать. Но меня почему-то успокаивает, что он не расстроен. Что теперь?

Левин поворачивается ко мне, когда за другим мужчиной закрывается дверь, его глаза слегка расширяются, когда он видит меня.

— Ты проснулась, — говорит он с ноткой удивления в голосе, подходя к дивану, на котором я все еще лежу, неуверенная, готова ли я сесть или нет. — Я подумал, что ты, возможно, еще какое-то время будешь отсутствовать.

— Мне жаль, что я…

— Не нужно извиняться. Должно быть, сегодняшний день был для тебя напряженным. — Он садится на край дивана рядом с моими ногами, мягко раздвигая их, чтобы освободить место для себя. Его прикосновение нежное, почти слишком легкое для меня, но я все равно ощущаю прилив тепла, когда его пальцы касаются моей икры.

Это так же нелепо, как радоваться, что он не разочаровался во мне.

— Мы уходим? — Мой голос все еще звучит неуверенно, как будто я пытаюсь говорить под водой. — Я могу встать, если мы…

— Пока нет. — Челюсть Левина слегка сжимается, и я вижу намек на предупреждение в его глазах. — У Диего сегодня вечеринка. Все уважаемые гости. — С чувством говорит он, — остаются сегодня вечером, чтобы насладиться празднованием со своими новыми приобретениями и гостеприимством дома Гонсалесов. Что и нам тоже нужно будет сделать.

Он формулирует это так осторожно, что я сразу понимаю, что происходит или, по крайней мере, мне кажется, что понимаю. Гости Диего остаются, чтобы насладиться тем весельем, которое он запланировал, и, если Левин сейчас уйдет со мной, это будет выглядеть подозрительно. Мы не сможем уехать по крайней мере до завтра, а это значит, что мы продолжим играть в игру богатого человека и его новой покупки. Я почти уверена, что он также старается не говорить здесь ничего такого, что могло бы нас выдать на случай, если кто-то подслушивает. Мы должны продолжать хитрить, пока не окажемся достаточно далеко от базы Диего и любого шанса быть пойманными.

От этой мысли у меня снова завязывается живот узлом. Я невероятно вымотана, весь день я старалась сохранять самообладание, не говоря уже о том, чтобы не выдать, что я знала, что Левин был здесь и пытался спасти меня. Но я знаю, что должна пройти через это. Если я этого не сделаю, все это будет напрасно.

Я киваю, тяжело сглатываю и начинаю медленно подниматься с дивана. Левин мгновенно наклоняется вперед, его рука обнимает меня за спину, чтобы помочь мне. Ощущение этой твердой, мускулистой поддержки вызывает во мне еще один прилив неожиданного тепла.

— Осторожно, — бормочет он. — Медленно. Скоро кто-нибудь придет помочь тебе собраться, но спешить некуда. Мы не хотим, чтобы ты снова потеряла сознание.

Для одного из этих людей он ведет себя слишком примирительно, но, если кто-то слушает, это все еще можно объяснить. Он заплатил за меня огромную сумму, так что нет ничего удивительного в том, что он обходился бы со мной, как в лайковых перчатках.

— Мне просто нужна секунда. И тогда со мной все будет в порядке. — Слова все еще звучат немного неуверенно, но я чувствую, что начинаю приходить в себя, по крайней мере, немного. — Что значит помочь мне подготовиться?

Левин пожимает плечами, его рука все еще прижата к моей спине, помогая мне держаться прямо. Я обнаруживаю, что на самом деле не хочу, чтобы он двигал ею.

— Я полагаю, у них есть одежда для девочек, которую они наденут на вечеринку сегодня вечером. Я не знаю, что это влечет за собой. Я уверен, что она будет… скудной.

В его голосе слышится нотка легкомыслия, которая, я почти уверена, вынужденная, но я знаю, что так и должно быть. Он был бы взволнован идеей увидеть меня в неброской одежде после того, сколько он заплатил за меня. Я напоминаю себе, что он тоже должен играть свою роль. Все, что он делает, направлено на то, чтобы обезопасить нас обоих, пока мы не сможем выбраться отсюда.

— Я в порядке, — говорю я ему спустя еще несколько секунд. — Ты можешь сказать тому, кто собирается мне помочь, что я готова.

Левин бросает на меня мгновенный оценивающий взгляд, но затем кивает и встает, подходит к одной стороне комнаты и нажимает на что-то похожее на дверной звонок на стене. Через несколько секунд дверь открывается, и входит невысокая, худощавого вида женщина, одетая в форму обслуживающего персонала, уважительно кивает Левину, а затем направляется прямо ко мне.

— Пойдем, — говорит она мне, поднимая с дивана. — Пора готовить тебя к сегодняшнему празднеству.

Я оглядываюсь на Левина, когда она провожает меня к выходу, внезапно испытывая сильное желание остаться с ним. Он — единственное безопасное существо здесь, и я мельком замечаю то, что выглядит как обнадеживающее выражение на его лице, когда меня уводят. И все же этого недостаточно, чтобы замедлить внезапное, паническое биение моего сердца.

— Худшая часть позади, — тихо говорит мне женщина, провожая меня по коридору. — Теперь тебя купили, так что больше нечего удивляться.

Так ли это? Худшая часть, скорее всего, позади, если только нас не поймают. Левин не причинит мне вреда, и скоро я буду на пути в Бостон, подальше от лап Диего и любого другого мужчины, который хочет причинить мне боль от его имени. Но для всех остальных девушек…

Я почти уверена, что для них худшее только начинается.

— Мы красиво оденем тебя, чтобы у него не было шансов остаться недовольным, — продолжает женщина, ведя меня по коридору. — У меня есть как раз то, что нужно.

Кажется еще более ужасающим, что есть комната с одеждой, которая только и ждет купленных девушек, чтобы нарядить их после аукциона. Весь этот особняк кажется полным ужасов, и я знаю, что меня избавят от большинства из них, пока мы с Левином хорошо играем свои роли. Это вызывает во мне еще одну волну вины, как будто я чувствовала себя в камере. Почему я заслужила такой удачи?

Мои чувства были задеты тем, что другие девушки были так злы на меня, но теперь я могу лучше это понять. У меня был богатый отец, который спас меня, который мог купить услуги мужчины, а заодно и меня, чтобы вытащить меня отсюда. Я почти не сомневаюсь, что Левин сможет выполнить свою часть этой сделки, а это значит, что только я должна справиться, пока мы не сможем уехать. Это все, что мне нужно сделать, чтобы стать счастливицей, которую унесло от всего этого. Чувство вины ощущается почти так же сильно, как и страх, который был раньше.

— Вот и мы! — В голосе женщины слышна наигранная развязность, когда она ведет меня в комнату, явно предназначенную для переодевания, с большими шкафами, длинным туалетным столиком с зеркалом, на котором разбросаны косметика и средства для волос, и еще одним длинным столом, на котором разложены обувь и украшения. То, что у Диего здесь есть эти вещи, которые можно потратить на украшение женщин, купленных кем-то другим, еще одно показное проявление богатства.

Женщина поворачивается ко мне, когда я стою, застыв в центре комнаты.

— Ты хочешь, чтобы я выбрала, что тебе надеть, или ты сама хотела бы этого?

Идея выбора даже не приходила мне в голову. Я тяжело сглатываю, качая головой.

— Выбирай сама, — выдавливаю я, и она щелкает языком, как будто у нее есть мнение о том, что я только что сказала, но я не уверена, хорошее оно или плохое.

То, что она достает из шкафа, просто прелесть, то, что я никогда бы не могла представить, что буду носить вне спальни со своим мужем. Это длинное платье в греческом стиле из прозрачного шифона туманно-зеленого цвета, собранное в талии и ниспадающее складками спереди и сзади, которое только отвлекает глаза от созерцания мельчайших деталей моей обнаженной плоти. Оно разделено до талии с обеих сторон, оставляя меня обнаженной от бедер до пальцев ног, а вырез у него опускается до самой талии, оставляя глубокое и широкое v-образное декольте. Бока также открыты, фактически, единственные застежки на платье находятся на талии и плечах, где шифон собран на месте.

Женщина вешает его на стул, бесцеремонно стаскивая с меня шелковую комбинацию цвета слоновой кости, которая была на мне. Под ним на мне были только тонкие шелковые стринги, и она снимает их тоже, выбрасывая и то, и другое в мусорное ведро, когда тянется за шифоновым платьем. Я подозревала, что под ним на мне ничего не будет, но я не до конца понимала, что это значит, пока женщина не надела его мне на голову, и я не увидела себя в зеркале.

Я никогда ни о чем так не переживала. С одной стороны, это потрясающе. Я прекрасно смотрюсь в нем, этот цвет подходит к моей загорелой коже и черным волосам, и он выгодно подчеркивает мои стройные изгибы. Но это показывает гораздо больше, чем мне было бы удобно, для взора постороннего человека и мне придется надеть его на вечеринку, полную незнакомцев. Шифон, накинутый на мою обнаженную грудь и ниспадающий складками между ног, создает иллюзию того, что он скрывает мои соски и обнаженную кожу между бедер, пока я не пошевелюсь, и тогда любой наблюдающий сможет увидеть проблеск темных сосков и интимной плоти.

Все увидят меня такой. Левин увидит меня такой.

Последняя мысль не расстраивает меня так сильно, как должна была бы. Но первая ужасает.

У меня нет выбора.

— Мы оставим твои волосы распущенными, — решает женщина, прищуриваясь, обходя меня, осматривая. — И совсем немного макияжа. Просто что-нибудь, что можно подчеркнуть. Твои волосы и лицо уже красивы, нет причин делать слишком много.

Она толкает меня на табурет, и я сижу там, замерев, пока она суетится вокруг меня. Она втирает в мои волосы какое-то другое средство, от которого они пахнут цветами и сияют еще больше, чем раньше, взбивает их пальцами, затем наносит розово-золотистые тени для век и капельку туши для ресниц на глаза, а на губы наносит розовое пятно.

— Ты так прекрасна, — говорит она с довольной ноткой в голосе, прежде чем отступить к столу, уставленному туфлями и украшениями.

Когда она возвращается, с ней пара туфель телесного цвета на достаточно высоких каблуках с ремешками, чтобы платье не слишком волочилось по полу, оно длинновато для моего роста чуть ниже среднего, и серьги из розового золота с крошечными бриллиантами.

— Чуть-чуть блеска, — говорит она, заправляя их мне в уши. — Вот. Ты выглядишь как принцесса.

Я хочу укусить в ответ за принцессу. Я все еще мать вашу дочь Рикардо Сантьяго, и человек, который купил меня, собирается забрать меня домой. А вы все дураки, которые думают, что перехитрили моего отца, но это не так. Тем не менее, я крепко сжимаю слова за губами. Во-первых, это выдало бы всю уловку. Во-вторых, эта женщина ни в чем не виновата. Ничто из этого не так. Она делает свою работу, и, если у нее ничего не получится, она окажется в своем собственном ужасном положении. Я не могу сердиться на нее за то, что она пытается поддерживать оптимизм в этом доме ужасов.

— Спасибо, — говорю я ей немного неровно, вставая. — Мне вернуться к… нему прямо сейчас? — Я не осмеливаюсь произносить вымышленное имя Левина, опасаясь, что все испорчу.

— Он будет ждать тебя внизу. Пойдем, я провожу тебя до лестницы, а потом мне нужно пойти и помочь следующей девушке. Большинство из них уже готовы, мы позаботились об остальных, пока ты восстанавливалась.

Немного неловко осознавать, что я была единственной, кто потерял сознание, но я ничего не могла с этим поделать. И я уходила последней. Она провожает меня до края лестницы, как и обещала, а затем быстро уходит в другую комнату. Я остаюсь стоять там с сердцем, бьющимся в горле, зная, что мне нужно спуститься к Левину.

Чем скорее я это сделаю, тем скорее все это закончится.

Он ждет внизу лестницы, все в том же костюме, что и раньше, его челюсть сжата, когда он смотрит на арочный дверной проем, который, несомненно, приведет нас на вечеринку в другой комнате. При звуке моих шагов он поднимает голову, и я вижу эмоцию, которую никогда не видела направленной на меня, по крайней мере, до тех пор, пока меня не похитили. Это только на мгновение отражается на его лице, но это есть, безошибочно и невозможно пропустить, когда он видит меня в прозрачном шифоновом платье, пока он не стирает ее в одно мгновение.

Похоть.

За мгновение до того, как эмоция исчезнет, я понимаю, что ненавижу его за это не так сильно, как следовало бы.

11

ЕЛЕНА

— Мы должны присоединиться к остальным.

Голос Левина холодный, бесстрастный. В его лице нет ни малейшего намека на то, что я видела мгновением раньше, ни капельки. Его рука сжимает мое предплечье, не слишком сильно, но достаточно твердо, чтобы, если кто-нибудь наблюдает, это выглядело как мужчина, держащий в руках свою новую собственность.

Что-то в этом прикосновении вызывает еще одну дрожь у меня по спине.

— Вечеринка… не то, что ты могла ожидать, — медленно говорит он, когда мы идем к открытой двери, его голос очень низкий. — Я не думаю, что тебе нужно скрывать, что ты можешь чувствовать по этому поводу. Я думаю, это будет ожидаемо.

Сначала я не понимаю, что он имеет в виду, или намек на то, что мне, возможно, не нужно скрывать свои эмоции, но он будет, но затем мы переступаем порог огромного зала, где проходит вечеринка, и я сразу все понимаю.

Комната залита ярким светом от люстр, подвешенных к потолку. В центре находится массивный фонтан, очень похожий на тот, что во внутреннем дворе, с четырьмя статуями выгнутых дугой обнаженных женщин, служащими его центральным элементом, из ртов которых льется вода, а соски вырезаны из камня. Я никогда раньше не была в этой комнате, поэтому не знаю, всегда ли он занимает центральное место. Тем не менее, я бы совсем не удивилась, если бы это было специально сделано, особенно для такой вечеринки, учитывая, что еще происходит в комнате.

В одном конце зала расставлены столы с едой, справа от них позолоченная барная стойка с двумя барменами, обслуживающими гостей, и еще несколько сотрудников ходят по залу с золотыми подносами, наполненными бокалами для шампанского и закусками. Это могло бы показаться обычной, хотя и показной вечеринкой, если бы не все остальное, что я вижу.

На бархатных диванах, разбросанных по комнате, я вижу нескольких мужчин, сидящих со своими недавно приобретенными приобретениями. Все девушки одеты по-разному, так же скудно, как и я, некоторые в похожих длинных прозрачных платьях, другие в ночных рубашках-сорочках, а некоторые в кружевном белье на бретельках. Глядя на них, я могу предположить, что они, вероятно, были одеты в соответствии с предпочтениями их новых владельцев, и Левин, должно быть, не отдавал им предпочтения.

Или, может быть, он дал, а она просто притворялась, что дает мне выбор.

Мысль о том, что Левин выбрал для меня что-нибудь надеть на эту вечеринку, должна была бы привести меня в ужас, но вместо этого у меня снова по спине пробегает слабое покалывание, странное чувство, которое я быстро прогоняю. Это легко сделать с тем, что находится передо мной. В считанные мгновения становится совершенно ясно, что гости собрались здесь не только для того, чтобы насладиться дорогим алкоголем и гостеприимством Диего… и наркотиками тоже, судя по линиям на позолоченных зеркалах, которые я вижу, как некоторые мужчины нюхают, в то время как двое других глотают таблетки, которые им протягивают девушки рядом с ними, запивая таблетки любимым напитком.

Вечеринка также, по сути, является оргией.

У некоторых мужчин на диванах их новые девушки стоят на коленях между их ног, и уже приникли ртами к их членам или играют с ними. Другие стоят, в то время как девочки опускаются на колени, а несколько других держат своих девочек у себя на коленях, раздвинув ноги, когда они играют с ними. Другой мужчина, очевидно, уже решил поделиться своей покупкой, поскольку он сажает ее к себе на колени, пока она наклоняется вперед, делая минет другому мужчине, стоящему перед ней. Трое других мужчин окружают двух девушек, пока они вынуждены доставлять удовольствие друг другу на одном из диванов, их руки заняты собственными членами, пока они наблюдают, а еще один из мужчин держит свою девушку у себя на коленях, ее ночная рубашка задрана выше голой задницы, когда он лениво шлепает ее, ее покрасневшие глаза плотно закрыты.

Все это ошеломляет и ужасает, и любое кратковременное возбуждение, которое я могла бы почувствовать при мысли о том, что Левин выбрал, что я надену сегодня вечером, исчезает в одно мгновение, поскольку меня внезапно окружает больше похоти и секса, чем я когда-либо испытывала в своей жизни, буквально от ничего ко всему сразу. Я нахожусь в комнате, полной вещей, о которых я только читала, а некоторые даже не представляла. Например, девушка, которую я вижу, внезапно встает с одного из диванов и наклоняется, когда мужчина постарше, который минуту назад играл с ней, внезапно высвобождает свой член и без предисловий засовывает его туда, в чем я почти наверняка уверена, называется задница.

Я вздрагиваю и чувствую, как Левин притягивает меня ближе, его рука все еще на моей руке. Мы только немного продвинулись в комнату, и внезапно меня осенило ошеломляющее осознание того, что нам придется делать, если мы собираемся продолжать играть в эту игру. В этой комнате нет ни одного мужчины, который не наслаждался бы своей новой игрушкой. Левин, возможно, и сможет найти предлог, чтобы оставаться трезвым, не употреблять наркотики, которые распространяют повсюду, но он не сможет уйти, не прикоснувшись ко мне вообще. Если он это сделает, будет совершенно очевидно, что во всем этом что-то не так.

Когда я поднимаю на него глаза, я вижу еще одну короткую вспышку эмоций на его лице, которую он быстро пытается скрыть. Но на этот раз это не похоть.

Это вызывает беспокойство.

Я совершенно уверена, что это вызывает беспокойство у меня.

Он берет бокал шампанского с проходящего мимо подноса и протягивает его мне, когда мы подходим к бару.

— Текилу Аньехо, неразбавленную, — говорит он бармену. — Лучшую, что у вас есть.

Я мгновенно делаю глоток шампанского, чувствуя, как нервы скручиваются в комок у меня в животе. Если кому-то нужно прикоснуться ко мне, как сегодня ночью, то лучше, если это будет он, говорю я себе. Но никто никогда не прикасался ко мне интимно, ни в коем случае. Никто никогда не целовал меня. Единственные руки, которые когда-либо так прикасались к моему телу, это мои собственные, погруженные в фантазии, которые никогда не были ничем подобным этому.

Я не считаю себя эксгибиционисткой, и мысль об этом приводит меня в ужас.

— Хочешь чего-нибудь, чтобы снять напряжение? — Тихо спрашивает Левин, когда мы отходим от бара к одному из незанятых диванов. — Чего-нибудь покрепче?

Сначала я думаю, что он говорит о спиртном, но потом я вижу, как его взгляд останавливается на одном из сотрудников, кружащем по комнате с подносом, на котором стоят маленькие пакетики с чем-то, что не является едой или алкоголем, и я понимаю, что он имеет в виду. Что, возможно, мне будет легче перенести это, если я буду под кайфом. Я не уверена, что так оно и было бы. В моей жизни не было ничего крепче вина, и я не знаю, на что это похоже. У меня нет точки отсчета.

— Я не думаю, что сейчас время начинать экспериментировать, — шепчу я, и Левин кивает, подтягивая меня к дивану. Наш разговор остался незамеченным, все слишком поглощены собственным удовольствием, но я знаю, что ему скоро придется присоединиться, иначе те, кто закончат и протрезвеют, начнут задаваться вопросом, почему ему не нравится девушка, за обладание которой он так дорого заплатил.

Левин опускается на диван, держа бокал в одной руке, его рука обнимает меня за талию, и он тянет меня к себе на колени. Я приземляюсь немного неуклюже на одно бедро, закидывая одну ногу на его, а другую между ними, моя туфля зажата между его ступнями, в то время как шифон моей юбки драпируется на его ногах, оставляя обнаженной длинную загорелую линию одной из моих ног.

— Что ты собираешься делать? — Шепчу я, делая еще глоток шампанского, пока он потягивает текилу со скучающей ленью, которая подходит тому типу мужчин, за которых он себя выдает. — Я знаю, что ты должен…Я просто хочу подготовиться, прежде чем ты…

Рука Левина обнимает меня за талию, его пальцы касаются моего обнаженного бока там, где ткань открыта. Это ощущение посылает еще одно покалывание по моей коже и вниз по позвоночнику, незнакомое тепло разливается в том месте, где он прикасается ко мне.

— Я не собираюсь делать больше, чем абсолютно необходимо, — бормочет он, наклоняя голову так, что его губы оказываются очень близко к моему уху. Для любого, кто смотрит, это будет выглядеть так, как будто он начинает изучать своего нового питомца.

— Что это значит? — У меня перехватывает дыхание. Я не должна получать от этого удовольствие. Я знаю, что это так, но его губы почти касаются раковины моего уха, его дыхание очень теплое на нем, и все происходящее настолько незнакомо, что вызывает во мне буйство эмоций и ощущений, которые я не могу понять, что еще больше сбивает с толку из-за того, что я знаю, что с Левином я в безопасности. Если и был кто-то, кому я могла доверять в том, что он не зайдет дальше, чем нужно, так это он, и это позволяет слишком легко позволить себе начать наслаждаться странными новыми ощущениями.

— Это значит, что я буду действовать очень медленно, — бормочет Левин. — Я не хочу причинять тебе боль, Елена, или насиловать тебя. Мне вообще не следовало бы тебя трогать, но я думаю, ты понимаешь, что, если я этого не сделаю, это привлечет неправильное внимание. Поэтому вместо этого я собираюсь действовать так, как будто я это вытягиваю. Наслаждаюсь своим призом. Если повезет, вечеринка закончится, и все будут слишком пьяны, и под кайфом, или уже поднимутся наверх со своими девушками, чтобы заметить, что я не сделал ничего особенного, кроме прикосновений.

Когда он говорит, его голос звучит низким рокотом с акцентом у меня в ушах, я чувствую в нем напряжение. Ранее сегодня он проделал хорошую работу по маскировке своего акцента, чтобы он не звучал по-русски, без сомнения, это было частью его работы на протяжении многих лет, но теперь я слышу, как он проскальзывает, когда он шепчет мне на ухо. Я знаю, что это тоже действует ему на нервы. Я чувствую это по твердости мускулистого бедра, на которое я опираюсь, по тому, как напряженно он сидит, вижу это по изгибу его руки, сжимающей бокал с текилой.

Он заставляет себя расслабиться, откидывается на спинку бархатного дивана и притягивает меня ближе, устраивая у себя на коленях. Я слышу его низкое ворчание, когда он это делает, и чувствую, как что-то сдвигается подо мной, пульсацию, которую я осознаю в приливе смущающего жара… это его член становится твердым. Левин, возможно, и не хочет прикасаться ко мне вот так, на глазах у всех этих людей, но у его тела другие планы. И мысль о том, что я заставила его потерять даже эту малую толику контроля, что он не может удержаться от возбуждения, держа меня у себя на коленях, прикасаясь ко мне даже в том небольшом количестве, которое у него пока есть, вызывает во мне укол возбуждения, которого и я не ожидала.

Его рука скользит по шифону, по моей обнаженной груди, обхватывая ее. Он делает еще один глоток текилы, оглядывая комнату, изображая скуку всем этим. Притворяется, что он выше этого, из тех мужчин, которые могут так небрежно выбросить огромную сумму денег на девушку, что даже не спешат претендовать на приобретенный приз, а просто смакуют его понемногу. Тем временем я чувствую, что начинаю истираться по краям.

Почему это так приятно? Его широкая ладонь, обхватывающая мою грудь, кажется горячей, ее тепло проникает сквозь шифон. Он просто держит меня так мгновение, его рука на моей спине такая же тяжелая и надежная, как и раньше, моя грудь прижата к его ладони, а затем его большой палец касается моего соска. Я задыхаюсь, прежде чем успеваю перестать задаваться вопросом, должна ли я это делать или нет. Искра удовольствия пронзает меня, мой сосок напрягается от его прикосновений, и я снова чувствую пульсацию под собой, на этот раз сильнее, и давление его члена, упирающегося в мою задницу. У него и раньше была эрекция, но теперь он напряжен, его член с каждым мгновением становится все толще, когда его рука на мгновение сжимает мою грудь.

Это потрясающе.

Мои глаза закрываются. Я не знаю, что делать. Я в ужасе смотрю на его лицо. Это все игра, говорю я себе, проглатывая комок в горле, пока Левин играет с моим соском, перекатывая его между большим и указательным пальцами. Все это ничего не значит. Но это кажется реальным. Его член, набухший и твердый под моей задницей, настоящий. Удовольствие, разливающееся по моей коже, удовольствие, которого я никогда раньше не испытывала, настоящее.

Влажность, которую я чувствую, собираясь между моими разгоряченными бедрами, реальна.

— Похоже, вашему новому питомцу нравится.

Хриплый голос, раздающийся прямо передо мной, заставляет меня открыть глаза. Там стоит мужчина средних лет с остекленевшими от принятого наркотика глазами, со стаканом темного алкоголя в руке, а его девушка, еще одна брюнетка, стоит прямо за ним. Ее одежды давно нет… такой, какой она была, и она полностью обнажена. Я вижу, как блестит его сперма, все еще стекающая по ее плоскому животу и верхней части бедер.

Левин смотрит на мужчину с тем же скучающим выражением лица.

— Я нахожу, что так веселее, — лениво говорит он, его акцент снова пропал. Его голос звучит почти по-американски. — Заставлю ее умолять об этом к тому времени, когда я буду готов ее получить. Она будет настолько заведена, что будет умолять меня трахнуть ее, вместо того чтобы кричать и рыдать. Я думаю, что в конце концов это будет еще унизительнее.

Мужчина кивает, на его лице расплывается кривая улыбка.

— Мне нравится, когда плачут, — хрипло говорит он, его рука сжимает руку девушки. — Может быть, мы сможем позволить им поиграть вместе. Я бы хотел этого, но, думаю, Розе это бы не понравилось. Хороший урок для нее, делать то, что я говорю.

— Пока мне нравится то, что есть у нас, — натянуто говорит Левин, и я вижу, как сжимаются его челюсти. — Может быть, позже.

Я вижу, как лицо собеседника немного вытягивается, но голос Левина не терпит возражений. Я чувствую, как мой собственный желудок сжимается, задаваясь вопросом, не вызовет ли его отказ проблемы, но мужчина просто пожимает плечами, крепче прижимая к себе девушку, которую он назвал Розой.

— Я просто найду ей кого-нибудь другого, с кем она могла бы поиграть, — говорит он, немного заплетаясь, а затем проходит мимо нас, когда рука Левина крепче обнимает меня.

— Это будет подозрительно? — Шепчу я, мой голос немного срывается, и Левин качает головой.

— Столько, сколько я заплатил за тебя, они будут ожидать, что я не буду делиться сразу. Этот мужчина просто уже под кайфом, что не подумал об этом. — Левин сдвигается, и я чувствую, что его эрекция смягчилась. Я чувствую себя лучше, понимая, что эта встреча отвратила его вместо того, чтобы возбудить, как это было бы с любым другим здесь присутствующим.

Я хочу спросить, можем ли мы уже подняться наверх, но я уже знаю ответ. Вечеринка в самом разгаре. Я знаю, что даже оправдания в том, что он не хочет ждать, чтобы насладиться своим призом, будет недостаточно, чтобы развеять подозрения в том, что ему это не нравится так сильно, как всем остальным. Очевидно, что вся эта ночь — событие для всех остальных мужчин, и Левин должен сыграть свою роль настолько, насколько он способен.

Я тоже, и это проще, чем я думала. Это вызывает беспокойство.

Пальцы Левина снова касаются моего соска, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Его рука перемещается, и я снова чувствую ее прикосновение к своей обнаженной коже, медленно, достаточно, чтобы предупредить меня о том, что он собирается сделать, прежде чем его рука скользит под шифон и пальцы обхватывают мою обнаженную грудь.

Я стону, тихий, едва слышный звук, но я знаю, что он слышит это по тому, как я чувствую, как его член дергается подо мной. Мое лицо мгновенно краснеет, яркое и разгоряченное от смущения. Что со мной не так? У меня есть всего мгновение, чтобы задуматься, прежде чем пальцы Левина скользят по моему обнаженному твердому соску, и я чувствую электрический разряд удовольствия, пробегающий прямо между моих бедер. Я чувствую, что вот-вот растворюсь. Почему это так сладко? Он всего лишь коснулся моей груди, и я чувствую, что теряю контроль. На что было бы похоже большее? Его язык, его пальцы где-то в другом месте, его…

Я выбрасываю мысли из головы, когда Левин слегка щиплет меня за сосок, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы снова не застонать. Я хочу большего, и это смущает меня. Зачем мне это нужно? Зачем мне он? Он, конечно, старше меня. Почти на двадцать лет старше, если мне нужно было бы угадывать. Но он также потрясающе красив. У меня возникает непреодолимое желание протянуть руку и коснуться его острого подбородка, провести пальцами по этой гладкой коже и провести большим пальцем по его полной нижней губе. Когда он поворачивает меня к себе на коленях, у меня возникает внезапное, ужасающее желание наклониться и поцеловать его, и мне с трудом удается остановить себя.

— Мы должны пойти немного дальше, чтобы не отставать, — тихо говорит Левин. — Но я не хочу, чтобы ты была более уязвима, чем это необходимо, поэтому мы сделаем это так.

Он поворачивает меня так, что я оказываюсь у него на коленях, шифон задрапирован спереди и сзади, так что мои ноги обнажены, а открытая часть платья, открывающая мою спину, обнажена, но ничего больше. Моя грудь и самые интимные места скрыты, но, когда я смотрю на него, я понимаю, что это также сделало меня гораздо более уязвимой в других отношениях.

Я сижу на коленях прямо над ним и чувствую дуновение воздуха по обнаженной плоти между моих бедер. Я с ужасом осознаю, насколько я мокрая, и еще больше понимаю, что если я буду слишком много двигаться, если я буду касаться его, он в конце концов тоже это узнает.

Он не прикоснется ко мне там. Если только не будет вынужден. Это слишком далеко. Так что просто не садись прямо на него, не устраивай беспорядка, и он никогда не узнает.

Руки Левина медленно поглаживают мои бока. Он отставляет свой бокал с текилой, и я чувствую дрожь, когда его руки снова скользят по моей груди, на этот раз поверх шифона. Я никогда не представляла, что просто играть с моей грудью может быть так приятно. Он больше нигде ко мне не прикасался, и все мое тело раскраснелось и напряглось. У меня пульсирует между ног, там влажно и горячо, и я хочу большего. Я не могу притворяться, что я этого не делаю, хотя и не понимаю, как я могу, здесь, вот так, с человеком, который притворяется, что делает это, чтобы вытащить нас обоих отсюда живыми.

Я понимаю, когда он убирает шифон большими пальцами между моими грудями, раздвигая его в обе стороны, так что я медленно обнажаюсь перед ним, и никто больше не видит, что он делает. Когда я вот так сижу у него на коленях, никто из других гостей не может точно знать, как далеко мы зашли. Вряд ли можно было ожидать, что он так бесцеремонно лишит меня очень дорогой девственности, но, похоже, по крайней мере, он забавляется этой идеей. Наслаждается мной, как он и ожидал.

Все эти мысли вылетают у меня из головы, когда Левин опускает рот к моему соску.

Я хватаюсь за его плечи, задыхаясь. Его язык скользит по затвердевшей плоти, посылая по мне реку жидкого тепла. Прежде чем я успеваю остановить себя, я чувствую, как выгибается моя спина, и опускаюсь плотно к нему на колени, прежде чем я успеваю вспомнить о своей решимости и о том, что именно он узнает, когда я встану.

Жесткая, гладкая ткань его костюмных брюк касается чувствительной, набухшей плоти между моими бедрами. Хуже того, я чувствую, как твердый выступ его члена прижимается к моей обнаженной киске, и это кажется еще более похотливым из-за того, что он полностью, совсем одет, а я едва ли. Между моей обнаженной плотью и его обнаженным членом только его брюки, и у меня возникает внезапная, головокружительная мысль, что лучше бы их не было.

Все мое тело словно пульсирует от желания. Я чувствую, как он вздрагивает, когда я опускаюсь к нему на колени, его руки сжимаются у меня по бокам. На одну короткую секунду его рот сжимается вокруг моего соска, посасывая, когда его зубы задевают его, и мой рот приоткрывается от стона, более громкого, чем раньше.

— Черт, — выдыхает Левин у моей кожи, и в этот момент я понимаю, что все добралось и до него. Он отстраняется, возвращая шифон на место, его рука опускается на мое бедро и скользит вверх, когда я чувствую, как вздымается его грудь. Я знаю, что он изо всех сил пытается вернуть себе контроль, и у меня возникает дикое, совершенно неуместное желание надавить, заставить его забыть об этом так, как я себя сейчас чувствую.

Я хочу больше того странного удовольствия, которое захлестывает меня изнутри. Я хочу узнать, что будет дальше, потому что мои руки на моей груди, моей коже и между ног никогда не ощущались так. Я хочу растереться у него на коленях, тереться клитором о его прикрытый член, пока не кончу у него на коленях, или умолять, чтобы его пальцы взяли меня туда вместо этого.

Испытывая головокружение, я поворачиваю голову, оглядывая комнату. Большинство мужчин получают удовольствие вместо того, чтобы дарить его, но один мужчина уложил свою девушку на спину на одном из диванов, его голова спрятана между ее бедер, когда он держит ее раскрытой, а другая его рука лихорадочно двигается у него между ног, когда он дрочит себе, опускаясь на нее. Рядом с ними другой мужчина перегнул блондинку через подлокотник дивана, яростно трахая ее сзади. Я вижу ревность на ее лице, когда она смотрит на девушку перед собой, доведенную до кричащей кульминации языком мужчины на ее клиторе.

Левин мог бы это сделать. Он мог бы заставить меня вот так кончить. На что это было бы похоже? Я даже представить себе не могу, какое это должно быть удовольствие. Я чувствую, как у меня все трепещет при этой мысли, новая волна возбуждения прокатывается по мне, и я с ужасом понимаю, что я еще более влажная, чем раньше, что я, должно быть, пропитываю его. Я понятия не имею, чувствует он это или нет. Его рука лежит на верхней части моего бедра, проскальзывая под шифон, совсем рядом с тем местом, где я этого хочу. Но он не продвигается дальше, и я знаю, что это уловка, чтобы сделать вид, будто он прикасается ко мне более интимно, хотя на самом деле это не так.

Что, если он попросит меня что-нибудь с ним сделать? Дотронуться до его члена или… или прикоснуться к нему губами…

Эта мысль не так ужасна, как должна быть. Я чувствую новый прилив желания при мысли о том, как Левин берет мою руку и прижимает ее к себе, обхватывая мои пальцы вокруг него. Как бы выглядело его лицо? Какие звуки он бы издавал? Кончил бы мне он на руку? Или в рот?

Есть так много вещей, о которых я знаю из своих книг, в том смутном виде, в каком мне удалось их представить, и все это я никогда не испытывала в реальности. Все в этой ночи более дико, чем я могла ожидать, и это похоже на сумасшедший дом, как будто я медленно схожу с ума. Я прошла путь от того, что меня никогда даже не целовали, до того, что я вижу самые непристойные, порнографические проявления сексуальности прямо перед собой, и я не знаю, как ко всему этому относиться.

Я не знаю, как относиться к тому, что я чувствую сейчас.

Позади меня раздается другой голос, более грубый, и я вздрагиваю на коленях Левина, мой желудок скручивается от вопроса, который он задает.

— Что ж, ты неплохо проводишь с ней время, не так ли? Собираешься лишить нас всех возможности наблюдать, как ты лишаешь ее девственности, за которую так дорого заплатил?

Это голос Диего позади меня, и я закрываю глаза, чувствуя, как все возбуждение покидает меня в одно мгновение.

Возможно, я не в такой безопасности, как думала.

12

ЛЕВИН

Я, блядь, схожу с ума. Нигде, ни при каком планировании, которое мы проводили, я не ожидал, что это будет так чертовски сложно. Я ожидал, что они оденут ее во что-нибудь возбуждающее. Я сказал себе, что все будет в порядке. Я уже не тот молодой человек, каким был когда-то, и я, блядь, не девственник. Я должен уметь контролировать себя, когда сталкиваюсь с женщиной в неброской одежде, какой бы красивой она ни была.

Платье, в которое они ее нарядили, делало ее похожей на принцессу в первую брачную ночь. Роскошное, элегантное и непристойно сексуальное одновременно, скрывающее и обнажающее ровно настолько, чтобы свести мужчину с ума от желания снять его и увидеть, на что именно намекают под ним. Я почувствовал такой прилив вожделения, какого не испытывал уже долгое время, когда увидел ее, и мне стало стыдно, совсем как тогда, во дворе.

Я здесь не для того, чтобы хотеть ее. Я здесь, чтобы защитить ее.

Вспомни, что случилось, когда ты в последний раз позволил себе возжелать женщину, которую должен был защищать, сказал я себе, и этот вездесущий голос в моей голове безжалостно вторгся, напоминая мне о прошлых неудачах. Это охладило мою страсть настолько, что я предупредил ее, что вечеринка будет не такой, как она ожидала.

Я не ожидал, что все будет уже в таком разгаре, но гости Диего не теряли времени даром. Мы попали в настоящую гребаную оргию с мужчинами, которые сегодня покупали девушек с аукциона, не теряя времени на то, чтобы насладиться ими.

Мне нужно было выпить так же сильно, как, я был уверен, и ей.

Я также чувствовал себя виноватым за то, что предложил ей принять что-нибудь покрепче, какие-нибудь таблетки или другие наркотики для вечеринок, которые, как я видел, циркулируют, как фирменные блюда Диего. Я знал, что они будут достаточно качественными, чтобы не навредить ей, и я был в отчаянии, пытаясь придумать какой-нибудь способ облегчить ей задачу.

Возможно, было к лучшему, что она отказалась. С другой стороны, когда я усадил ее к себе на колени и услышал, как она спрашивает, что я собираюсь с ней сделать, мне захотелось чего-нибудь покрепче, чтобы снять напряжение. Я не знал, что, черт возьми, со мной не так. Я всегда любил женщин, всегда наслаждался сексом и новизной и наслаждался гедонистическими удовольствиями в полной мере, даже до того, как я когда-либо влюбился, и еще долго после того, как был уверен, что никогда больше не влюблюсь. Но я достаточно взрослый, чтобы не возбуждаться мгновенно, когда девушка садится мне на ногу.

Елена заставила меня напрячься наполовину в тот момент, когда ее задница коснулась моего бедра. И после этого… Я балансировал на тонкой грани. Она была готова, до определенного момента. Но все, что мы собирались делать, было также потому, что мы должны были это сделать, чтобы не попасться. Это была размытая грань между желанием и принуждением, настоящая серая зона, от которой мне было чертовски некомфортно.

Чего я не ожидал, так это того, что она действительно захочет.

Я не собираюсь делать больше, чем абсолютно необходимо, сказал я ей, обнимая ее за талию и нежно касаясь того места, где расстегнулось платье, открывая обнаженную плоть сбоку, легкий изгиб груди. Когда она спросила, что это значит, мне потребовались все силы, чтобы не сказать то, о чем я абсолютно точно знал, что не должен, черт возьми, и вообще не имел права думать:

Это означает, что я не собираюсь кусать тебя за ухо, хотя мои губы так близко к нему. Это означает, что я не собираюсь скользить рукой вверх между твоих бедер и показывать тебе, каково это, когда чужие пальцы касаются твоего клитора. Это означает, что я не собираюсь заставлять тебя кончать на глазах у всех этих людей, хотя прямо сейчас мне чертовски трудно вспомнить, что кто-то из них вообще здесь есть.

Вместо этого я отогнал все эти неуместные, похотливые мысли прочь и сказал ей, что буду действовать медленно. Что я не причиню ей вреда. И я имел в виду именно это. Я бы, блядь, никогда не причинил ей вреда. Я бы никогда не сделал ничего такого, чего она не хотела.

Я пытался это контролировать. Я действительно чертовски старался. Я не хотел пугать ее или заставлять чувствовать себя изнасилованной, и я чертовски хорошо знал, что она никогда раньше не сидела на коленях у мужчины и не чувствовала, как твердый член упирается в ее задницу. Я знал это, но было чертовски невозможно заставить мое тело подчиниться. И это было просто потому, что она сидела у меня на коленях.

Я действовал медленно, как ради нее, так и ради себя, так медленно, как только мог, чтобы не выглядеть подозрительно. Вместо этого я выбрал роль скучающего богатого придурка, который мог не торопиться лишать девственности свое новое приобретение, потому что столько денег ни хрена для него не значили.

Черт возьми, я потратил на нее кучу денег.

Рикардо Сантьяго потребуется много времени, чтобы оправиться от удара, нанесенного его счетам.

Я знал, что я заставляю ее чувствовать все это в первый раз. Вещи, которые она бы не почувствовала, пока бы не вышла замуж, и возможно, даже не тогда. Какой бы высохший старый мудак ни был мужчиной, который торговался за ее руку и сердце, он вероятно, не заставил бы ее ахнуть, проведя большим пальцем по ее соску, обхватив ладонью ее грудь. Я заставлял ее чувствовать себя именно так. Учил ее тому, чего она никогда раньше не испытывала.

Я был так чертовски тверд, что это причиняло боль. Я знал, что она могла это почувствовать. Я понял это по тому, как закрылись ее глаза, как она тяжело сглотнула, когда я поиграл с ее соском, оттягивая момент, когда мне придется зайти немного дальше, и с болезненным возбуждением понимая, что это ее заводит. В этой комнате, полной вещей, которые она никогда раньше не видела и не испытывала, все возбуждение она испытывала впервые от меня.

Это возбудило меня больше, чем следовало. Очевидно, у невинности был свой вкус, который мне нравился, и я не был уверен, ненавижу я себя за это или нет. В моих объятиях никогда раньше не было такой невинной девушки. Я никогда не трахал девственницу. Никогда рядом со мной не было человека, который так мало знал об удовольствии.

Мужчина, который зашел, предлагая своего нового питомца поиграть с Еленой, пока мы смотрели бы, был единственным, что удержало меня от того, что позже заставило бы меня ненавидеть себя. Вид его новой любимицы, покрытой его спермой и выглядящей такой же остекленевшей и несчастной, как большинство других женщин в комнате, был острым и желанным напоминанием о том, где, черт возьми, я был и что делал. Елена могла быть более охотной, чем она думала, более восприимчивой к этим новым удовольствиям, чем кто-либо из нас ожидал, но это не меняло того факта, что мы были на оргии, состоящей из купленных женщин и гребаных кусков дерьма, которые их купили, и что я вообще не должен был получать от этого удовольствие.

— Я нахожу, что так веселее. Заставлять их умолять. В конце концов, это еще унизительнее.

Необходимость сказать это вслух, когда я обнимал Елену и мои руки касались ее, убила то, что осталось от моего возбуждения. Заверение ее в том, что мой отказ не позволить ему насладиться шоу с ней не подвергнет нас опасности, еще глубже вбило этот гвоздь в крышку гроба моего желания.

Если бы только это продолжалось долго.

Как только он ушел, мне пришлось обострить ситуацию, по крайней мере, немного. Но я не ожидал услышать ее стон только от прикосновения моей руки к ее обнаженной груди. Я видел, как она покраснела, видел, как она смутилась. Я видел, как она прикусила нижнюю губу, когда я прикоснулся к ее соску, играя с ним, чувствуя, как он затвердел, стал твердым и горячим под моими кончиками пальцев.

Мы должны были продолжать. Настаивать на своем. Пытаться выглядеть так, как будто я участвую в ночном празднестве, не слишком злоупотребляя ее невинностью. Но я знал, что отчасти это было лицемерием. Я перевернул ее у себя на коленях не только из-за ее собственной скромности, но и потому, что мысль о том, что кто-то еще в этой комнате увидит ее обнаженную грудь, вызвала во мне волну поразительного собственнического гнева, который, как я знал, ни хрена не относится к деловому чувству.

Мне пришлось изо всех сил подавить мысли в своей голове, когда она оседлала мои колени. Я знал, что под платьем на ней ничего нет. Я знал, что она будет побрита наголо. Гладкая и теплая, и, судя по звукам, которые она издавала, когда я прикасался к ней, вероятно, уже влажная. Все, что было между ней и моим членом, это пара слоев ткани.

Я ненавидел себя за то, что даже подумал об этом. Но по сути своей я мужчина. Мужчина, который всегда любил доставлять женщинам удовольствие, и когда я снова скользнул руками по платью, прикрывающему ее грудь, мне пришлось побороть желание узнать, каково это, войти в нее так глубоко, как только смогу. Единственное, что меня остановило, помимо того факта, что я бы не стал брать ее на публике в таком виде, было знание того, что она девственница.

Я почувствовал, как она вздохнула, когда я отодвинул платье от ее груди, мои руки скользнули по ее шелковистой коже. Но я не ожидал ее реакции на мой рот на ее соске. Я не ожидал, что она вцепится в меня, выгнется дугой и застонет, или того, как она опустится ко мне на колени, прижавшись бедрами к моим, когда ее жар проникал сквозь брюки моего костюма в ноющую плоть моего члена.

Это было так чертовски приятно. Чертовски хорошо.

Она снова застонала, когда я пососал ее сосок, задев его зубами, и я почувствовал, что держусь за свой личный моральный кодекс на гребаном волоске. Что в ней такого, что заставляет меня хотеть ее так чертовски сильно?

Не помогло и то, что вся гребаная комната была полна секса, который нарастал с каждой минутой. Воздух был насыщен этим, горячим от запаха тел, пота и спермы, смешанных духов и одеколона, алкоголя и дыма, а также полон звуков: стонов мужчин и случайных стонов женщины, нашедшей способ получить удовольствие, несмотря на ситуацию. Я ненавидел это, все это, принуждение и причину, по которой все это вообще происходило, но мое тело все равно отреагировало. Я чувствовал, как все это пульсирует прямо под моей кожей, потребность, готовая вырваться наружу. Я достаточно опытен в общении с женщинами, чтобы знать, когда я привлекаю одну из них. Когда кто-то хочет меня.

И я знал, что чувствует Елена.

Я не мог позволить этому зайти слишком далеко.

Я раздумывал, как далеко позволить моей руке скользнуть вверх по ее бедру, когда голос Диего заставил все это резко остановиться.

— Что ж, ты неплохо проводишь с ней время, не так ли? Собираешься лишить нас всех возможности наблюдать, как ты лишаешь ее девственности, за которую так дорого заплатил?

Я знаю, по какой гребаной черте мне приходится ходить. Другие мужчины здесь могут быть настолько обкурены, или пьяны, или поглощены сексом, что не будут обращать особого внимания на то, что я делаю, или нет, пока я здесь и делаю вид, что участвую, но Диего будет не так легко обмануть. По его лицу я могу сказать, что он не пьян и не под кайфом, но чего я не могу сказать, даже со всей моей подготовкой, так это подозревает ли он меня в чем-либо.

Я также знаю, что на земле нет ни одной гребаной вещи, которая убедила бы меня вот так лишить Елену девственности. Я вообще не могу заняться с ней сексом и жить после этого с самим собой, но я никогда не прощу себе, если позволю этому случиться вот так, на публике, ради удовольствия и забавы этих придурков. Какими бы ни были последствия, Диего не собирается принуждать меня к этому.

— Я собираюсь насладиться этим наедине, позже, — натянуто говорю я ему. — Я заплатил за нее столько не для того, чтобы торопить события.

Я чувствую, как напряжена Елена в моих объятиях, ее лицо отвернуто, чтобы ей вообще не приходилось смотреть на мужчину, который несет ответственность за то, что она здесь.

— Я бы скорее подумал, что тебе понравится унижать ее на глазах у всех. Заставлять девушку Сантьяго трахаться на глазах у всех врагов ее отца. Может быть, даже трахнуть ее в задницу, чтобы действительно убедиться, что от этой так тщательно охраняемой невинности не осталось и следа.

Он широко улыбается, пока говорит, облизывая губы, пока его пристальный взгляд скользит по ней. Меня охватывает внезапное, кровожадное желание оттолкнуть Елену, встать с дивана и душить этого человека, пока у него глаза не вылезут из орбит.

— Такого рода унижение на самом деле не то, к чему я стремлюсь, — говорю я ему, заставляя себя говорить скучающим тоном, как будто весь этот разговор мне наскучил, а не как будто я хочу убить его всеми возможными способами, которые я знаю. — Мне нравится получать удовольствие более приватно. Я не такой эксгибиционист, как другие твои гости.

Выражение лица Диего не меняется.

— Так почему ты вообще здесь, на моей вечеринке?

В его голосе слышится резкость, которая, я знаю, означает, что я хожу по тонкому льду. Он не обязательно подозревает меня, пока нет, но он недоволен тем, что я лишаю его того, на что он надеялся от всего этого представления — возможности наблюдать, как дочь Сантьяго плачет перед ним, когда ее насильно лишают девственности. Я сделал его очень богатым человеком, но подозреваю, что он хотел этого больше, чем денег.

Что делает меня еще более довольным тем, что он, блядь, этого не получит.

— Я не мог проигнорировать твое гостеприимство. — Я натягиваю на лицо самую приятную улыбку, на которую только способен. — К шансу посидеть в роскоши с хорошей выпивкой и красивой девушкой на коленях нельзя относиться легкомысленно. Я просто предпочитаю закончить наедине. Я хочу провести с ней время. Заставить ее умолять о собственном…

— …удовольствии — заканчивает Диего, и по тому, как он это произносит, я могу сказать, что мне ясно, что он думает, что мы нашли какую-то общую почву, что-то, что он может понять. — Что ж, мне жаль, что я не получу удовольствия от просмотра. Но ты заплатил достаточно. Бери ее, как тебе заблагорассудится.

Он хлопает меня по плечу и уходит.

Я вижу, как Елена вздрагивает в моих объятиях, когда он уходит, почти падая мне на грудь.

— Сколько еще? — Шепчет она, и в этот момент я задаюсь вопросом, не были ли все ее реакции, все это время, просто игрой ради тех, кто нас окружает.

От мысли, что это может быть правдой, мне становится еще хуже. У меня мурашки бегут по коже при мысли, что она, возможно, ненавидела каждый момент этого, и мне хочется поднять ее и поставить со своих колен. Но мы пока ничего не прояснили.

— Еще немного. Может быть, час, а потом все начнут расходиться.

Моя рука поглаживает ее бедро, пока я говорю, и я смотрю на свой пустой стакан из-под текилы.

— Сделаем перерыв, — говорю я ей. — Достанем еще напитков, а потом будем тянуть время, сколько сможем.

Я вижу намек на облегчение на ее лице. Я осторожно помогаю ей подняться, но в тот момент, когда она снова встает на ноги, я вижу, как ее взгляд опускается вниз, а щеки горят так ярко, что, кажется, вот-вот загорятся. Достаточно одного взгляда на перед моих брюк, пропитанных ее возбуждением, чтобы понять, почему она так смущена.

— О боже. — Она прикрывает рот рукой и отводит взгляд. Я вижу намек на слезы унижения в ее глазах и притягиваю ее ближе, не желая, чтобы кто-то еще видел.

— Здесь нечего стыдиться, — тихо говорю я ей, ведя к бару, не желая оставлять ее одну в комнате, полной охваченных похотью мужчин. — Это естественная реакция, Елена.

— Здесь? Серьезно? — Ее голос похож на панический писк. — Я думала, ты не заметишь…

— О, Елена. — Я указываю на бармена, который вспоминает, что я заказывал раньше, и начинает наливать, подталкивая к ней еще один бокал шампанского. — Я заметил. Я мог слышать тебя. Чувствовать тебя. Я знаю, каково это, когда женщина возбуждена.

Ее лицо становится еще краснее, если это вообще возможно, и я вижу то, что выглядит почти как вспышка боли в ее глазах. Я не уверен почему, мысль о том, что я был с другими женщинами, не должна ее беспокоить. Не похоже, чтобы между нами что-то было по-настоящему, и, кроме того, она же наверняка знает, что я почти на двадцать лет старше ее? Ей не нужно знать, что я трахался во всех странах, в которых когда-либо ступала моя нога, но она не может думать, что я такой же девственник, как и она.

— Тут нечего стесняться, — мягко повторяю я, беру свой напиток и веду ее обратно к другому свободному дивану. — Но, если тебе от этого станет лучше, мы сделаем это немного по-другому.

Я сажаю ее рядом с собой, ее ноги лежат у меня на коленях, драпировка ее платья скрывает беспорядок, который она устроила с передней частью моих брюк. Я просовываю свободную руку ей под юбку, лаская внутреннюю поверхность бедра, но для любого, кто смотрит, я с таким же успехом мог бы ласкать ее пальцами.

Судя по выражению лица Елены, они были бы в полном праве предположить это. Ее свободная рука сжимает край бархатного дивана, а губы слегка приоткрываются от ощущения, как мои пальцы касаются мягкой кожи верхней части ее бедра, прямо внутри него, спускаются к колену и снова возвращаются вверх. Для меня это довольно невинная ласка, но выражение ее лица выглядит так, словно с таким же успехом я мог бы дотянуться до нее между бедер.

Мне нужно поскорее отвести ее наверх, пока кто-нибудь из нас не сгорел.

К счастью, в течение следующего часа, как я и предсказывал, вечеринка начинает сворачиваться. Более пожилые гости сворачиваются первыми, унося свои новые "покупки" наверх, поскольку они слишком пьяны или измотаны, чтобы продолжать вечеринку с молодыми партнерами Диего. Но один за другим все они начинают отслаиваться, отправляясь либо отсыпаться от своих веществ, либо продолжать трахаться наедине.

Когда осталось совсем немного, я воспринимаю это как сигнал и помогаю Елене подняться с дивана.

— Мы поднимаемся? — Спрашивает она, ее голос немного дрожит, и я киваю.

— Мы должны остаться здесь на ночь, — тихо говорю я ей, обнимая ее за талию, собственнически прижимая пальцы к тазовой кости и ведя к двери. — Это ожидаемо, иначе я бы забрал тебя отсюда прямо сейчас. Но мы будем за запертой дверью, и я не оставлю тебя одну. Завтра мы уйдем отсюда навсегда.

Она кивает, когда мы поднимаемся по лестнице, направляясь в комнату, которую мне показали ранее, которая будет нашей на вечер. Это двухкомнатный люкс с огромной спальней и прилегающей отдельной зоной отдыха с диванами и камином, а также примыкающей ванной комнатой, такой же большой, как зона отдыха. Я привык к роскоши, проведя много времени в пятизвездочных отелях на протяжении всей своей жизни и в доме Виктора, но особняк Диего граничит с непристойностью.

В тот момент, когда мы остаемся одни, дверь за нами надежно заперта, я прижимаю палец к ее губам и смотрю на нее. Для любого, кто смотрит, это выглядит как ласка, но она принимает это за истинное значение и почти незаметно кивает мне.

Еще раз, я полностью впечатлен тем, как быстро она схватывает все на лету.

Я обхожу комнату в поисках любого намека на микрофоны, маленькие камеры или любой другой способ прослушивания. Это занимает больше времени, чем мне бы хотелось, но как только первый обход каждой комнаты завершен, и я ничего не нахожу, я совершаю второй обход с помощью небольшого устройства размером с ладонь, которое удостоверяется в этом.

Комната пуста. Нас никто не увидит и не услышит, и я чувствую, как напряжение, наконец, покидает меня, когда я поворачиваюсь к ней, наконец-то способный говорить внятно, впервые с тех пор, как я приехал сюда.

— Диего будет ожидать, что я собираюсь лишить тебя девственности сегодня вечером, — мягко говорю я ей. — Мужчина, за которого я себя выдаю, больше не стал бы ждать.

Внезапно на ее лице появляется выражение ужаса. Я слишком поздно понимаю, что она неправильно истолковала мои слова, что она думает, я подразумеваю, что мне придется лишить ее девственности сегодня вечером, а не то, что нам придется притворяться. Но прежде, чем я успеваю объяснить ей, что я имел в виду, она внезапно наклоняется вперед, ее руки хватаются за ворот моей рубашки, когда она приподнимается на цыпочки и сильно прижимается своими губами к моим.

Это неуклюжий, сильный поцелуй, губы и зубы прижаты к моим, но я не могу винить ее за это. Я чувствую, как страх дрожит в каждом дюйме ее тела. И все же, несмотря на это, когда она выгибается мне навстречу, запустив руки под мою рубашку, ее язык дразнит край моей губы, когда она целует меня с такой яростной неопытностью, которая никогда в жизни меня не возбуждала. И все же я чувствую волну почти головокружительного возбуждения, когда ее рот прижимается к моему, мой член упирается в ширинку, напрягаясь от потребности, когда мои руки сжимаются на ее талии в один краткий миг слабости, в который я представляю все, что мог бы с ней сделать. Всему, чему я мог научить ее на этой огромной кровати, всего в нескольких шагах от нас.

Никто не видит. Никто не слышит. Только мы вдвоем, и остаток ночи, чтобы насладиться этим. Я тоже чувствую в ней нервное желание, но я помню выражение страха на ее лице, и мои руки сжимаются на ее талии, когда я мягко отстраняю ее от себя, прерываю поцелуй и тоже отступаю назад. Это не то, для чего я здесь. И независимо от того, что пытается придумать мой разум, я не могу это рационализировать.

— Это не то, что я имел в виду, — мягко говорю я ей. — Я имел в виду, что нам придется подделать кровь на простынях, чтобы не возникло подозрений, прежде чем мы сможем отойти на приличное расстояние от этого места. Вот и все. Я не собираюсь заниматься с тобой сексом сегодня вечером, Елена. Я даже не собираюсь спать с тобой в одной постели, так что нет никаких шансов на искушение.

К моему крайнему удивлению, я не вижу облегчения на ее лице. Вместо этого на ее лице появляется выражение обиды, и я вижу, как она почти замыкается в себе, ее губы поджимаются, когда она смотрит на меня, руки обхватывают талию.

— Это из-за меня? — Спрашивает она, и в ее голосе снова появляется легкая дрожь. — Потому что поцелуй был слишком неуклюжим? Я могу попробовать еще раз. Я просто… я никогда никого раньше не целовала. И меня не целовали.

Волна вины, которая угрожает утопить меня, захлестывает меня, пропитывая собой. Ее первый гребаный поцелуй, ты, чертов мудак. Тебе следовало поймать ее до того, как она это сделала. Он навсегда останется ее первым поцелуем. И ты был настолько глуп, что не предвидел этого.

Я знаю, что следующая мысль, которая приходит мне в голову, не та, которая должна была прийти мне в голову. Я знаю, что это не поможет делу. Я знаю, что рационализирую то, чего не может быть.

Но, помоги мне бог, я не могу остановить слова, которые слетают с моих губ.

— Тогда попробуем еще раз.

Я не могу допустить, чтобы это был ее первый поцелуй. Вот и все. Кто знает, кто будет следующим? Она заслуживает, чтобы все было хорошо после всего, что с ней случилось. Один хороший первый поцелуй.

Я подхожу к ней ближе. В прохладной тишине комнаты я чувствую исходящий от нее сладкий цветочный аромат, смешанный с теплым, мягким ароматом ее кожи. У меня пересыхает во рту, болит в груди, когда я снова обнимаю ее за талию одной рукой, на этот раз нежнее, притягивая к себе. Ее тело становится мягким рядом с моим, она прижимается ко мне, ее груди соприкасаются с моей грудью, бедра к бедрам. Мой член пульсирует, напрягаясь, и я снова удивляюсь, как меня может так чертовски возбуждать женщина, к которой я едва прикоснулся. Едва поцеловал. Я не чувствовал себя так с тех пор, как…

Даже думать об этом не смей. Не сейчас. Не сейчас, блядь.

Я провожу рукой по ее подбородку, мой большой палец касается ее нижней губы, скулы, моя рука обхватывает ее затылок. Ее волосы струятся, как шелк, сквозь мои пальцы, и в тишине комнаты, нарушаемой только ее учащенным дыханием и моим, клянусь, я слышу стук собственного сердца.

Или ее.

Я вижу, как расширяются ее глаза, когда я наклоняю голову, и слышу ее прерывистое дыхание. Я чувствую, как ее руки касаются моих боков, обводят вокруг, прижимаясь к моей спине, прижимая меня ближе, когда мои губы касаются ее. Лучший первый поцелуй, чтобы стереть последний.

Сначала мягко. Ее нижняя губа, полная и мягкая, прижата к моей. Мой нос касается ее носа. Нежно, немного настойчиво, но не слишком. Я позволяю ей чувствовать тепло моего дыхания на ее чувствительном рту, мою руку, обнимающую ее сзади за шею, за талию, прижимая ее к себе. Оберегая ее.

Я чувствую, как она вздрагивает, чувствую, как она задыхается. Ее губы приоткрываются под моими — сигнал углубить поцелуй. Чтобы снова коснуться своими губами ее губ, прежде чем надавить сильнее, тверже, мой язык скользит по ее шикарной нижней губе, толкаясь внутрь. Пробуя ее на вкус, шампанское все еще играет у нее на языке, и, черт возьми, на вкус она как гребаный рай.

Я хочу попробовать все остальное от нее. Я хочу, блядь, утонуть в ней, пока моя кровь не забурлит вместе с ней, пока я не узнаю каждый гребаный стон и вскрик, которые она может издавать, именно так, как она стонет в этот момент, мягкий звук на грани того, чтобы свести меня с ума, когда она выгибается навстречу поцелую, ее язык скользит по моему, мягкий, быстрый и жадный. В этот момент я знал, что она позволит мне зайти в этом настолько далеко, насколько я позволю этому зайти.

Я должен остановиться. Делать то, что правильно. Удерживать себя от погружения в нее, в сладостной жажде ее поцелуя, потому что если и есть что-то, чему научила меня моя забытая богом жизнь, так это то, что все, что такой мужчина, как я, может сделать с такой женщиной, как Елена Сантьяго, это разрушить ее.

Ты разрушил жизнь одной женщины, желая ее. Любя ее. Больше, блядь, так не делай.

Это напоминание делает свое дело. Я отстраняюсь, прерывая поцелуй, отрываясь от нее одним усилием воли, когда отступаю назад, стиснув зубы от желания, горящего в моих венах, угрожающего превратить меня в ничто.

— Я надеюсь, что так было лучше, — говорю я ей, и я имею в виду каждое гребаное слово из этого. Но я не могу смотреть на нее ни секунды дольше, не могу оставаться в комнате ни секунды дольше, иначе я сделаю с ней все, что захочу, и тогда мы оба пропадем.

Поэтому вместо этого я разворачиваюсь на каблуках, игнорируя выражение ее лица, врываюсь в ванную и захлопываю за собой дверь.

13

ЕЛЕНА

Я никогда в жизни не была так смущена и дико возбуждена одновременно.

Что, черт возьми, это был за поцелуй?

Я подношу пальцы к губам, рука дрожит, когда он стремительно уходит. Я надеюсь, что так было лучше, сказал он. Так и было. Намного лучше, чем моя собственная неуклюжая, неловкая попытка поцеловать его. Я была так унижена, особенно если учесть тот факт, что я неправильно его поняла. Я думала, он имел в виду, что сегодня нам придется спать вместе, чтобы нас не застукали. Это был мой способ заставить его чувствовать себя лучше, а не так, как если бы он меня принуждал. На данный момент я абсолютно уверена, что Левин никогда бы ни к чему меня не принудил. Это странным, окольным путем заставило меня хотеть его еще больше.

А потом он поцеловал меня… вот так. Вторая попытка. Первый лучший поцелуй для меня, я полагаю, думал он. Но зачем?

Я стою, застыв, мои губы все еще покалывает от его поцелуя, меня переполняет замешательство, я смотрю в том направлении, куда он ушел.

Чего я на самом деле хочу от него?

С точки зрения здравого смысла, я знаю, что для меня вообще не имеет смысла хотеть, чтобы он был моим первым, особенно в данных обстоятельствах. Он не только довольно прилично старше меня, но и отвечает за то, чтобы доставить меня в безопасное место. Предполагается, что он мой телохранитель, а не любовник. Если бы я хотела иметь кого-то по своему выбору, я должна была бы хотеть кого-то ближе к моему возрасту, больше похожего на меня, больше похожего на человека, которым меня воспитывали. Не опасный возрастной мужчина с неопределенным прошлым и склонностью к насилию, которому поручено сделать все необходимое, чтобы обеспечить мою безопасность и доставить меня к моей сестре в Бостон.

Я особенно не должна хотеть его сейчас, вот так, в особняке Диего Гонсалеса, в окружении спален, в которых несколько десятков других мужчин наслаждаются женщинами, которых принуждают быть с ними. Я даже не смогла бы возбудиться при таких обстоятельствах. И все же… Особенно здесь, кажется, что остального мира больше нет. Как будто есть только эта комната, я и Левин.

И мой рот все еще горит от его поцелуя.

Все, что я знаю о любви и сексе, я знаю из своих книг. Из любовных романов, в которых описываются сценарии, столь же опасные и чреватые, как этот. Я знаю, что это часть всего, что я романтизирую все это, романтизирую его, и все же, когда я ложусь в постель, все еще кутаясь в шифоновое платье, мое тело все еще пульсирует от возбуждения, с которым я не могу бороться.

У меня такое чувство, что я просто жужжу от этого, вылезаю из кожи вон. Я чувствую, как бьется мое сердце, как пульс отдается в горле, и несколько секунд лежу неподвижно, гадая, выйдет ли он из ванной.

Свет под дверью продолжает гореть, но она не открывается.

Моя рука скользит вниз под одеяла, которые я натянула на себя.

Мне нужно что-нибудь. Мне нужно освобождение. Я отодвигаю шифон в сторону, обнаруживая обнаженную кожу под ним, мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я задыхаюсь, когда мои пальцы скользят между набухшими, чувствительными складками. Кончик моего пальца касается моего клитора, скользя по горячему возбуждению, и мне приходится бороться с тем, чтобы не застонать, когда моя голова откидывается назад.

Я всю ночь задавалась вопросом, собирался ли он сделать это. Если бы он только поднял руку чуть выше и коснулся меня здесь, где у меня болело весь вечер, я нажимаю пальцем вниз, немного сильнее, двигая им взад-вперед маленькими кругами, добиваясь облегчения, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Что, если он делает то же самое?

Образ в моей голове возникает мгновенно, мысль о Левине, стоящем в ванной, обхватив рукой свой член, когда он лихорадочно поглаживает его, представляя меня. Я думаю о возбуждении, которое оставила на его брюках ранее, и чувствую прилив желания вместо стыда, задаваясь вопросом, возбудило ли его это. Понравилось ли ему, что я стала такой влажной.

То, как он поцеловал меня некоторое время назад, наводит на мысль, что так оно и было.

Я сдерживаю очередной стон, потирая пальцем свой клитор, представляя, что это его пальцы. А еще лучше, его язык. Я представляю, как он, такой же влажный и горячий, как я прямо сейчас, скользит по моей ноющей плоти, и мне так сильно хочется узнать, каково это было бы. Я хочу знать, каково это, когда он заставляет меня кончать своим языком, своими пальцами, своим…

Моя другая рука скользит вниз, кончиками пальцев раздвигая мои складки, и я представляю, как он видит меня такой: раздвинутые ноги, мое платье запуталось вокруг меня, голова запрокинута от удовольствия. Я представляю, как он тихо стонет, наклоняясь вперед, его член становится твердым, как камень, когда он смотрит на меня и шепчет, какой красивой я ему кажусь. Я провожу пальцами по своему входу и представляю, что это его толстый член, прижимающийся ко мне, на грани проникновения внутрь. На грани того, чтобы показать мне, каково это, в самый первый раз.

Я не захожу так далеко, чтобы засовывать пальцы внутрь себя. Я никогда раньше этого не делала. Но я дразню себя, стоя на самом краю, представляя его член, когда я быстрее обвожу свой клитор, мое дыхание становится коротким, учащенным, пока я думаю о нем в другой комнате, о том, как рука сжимает край раковины, когда он поглаживает свой член, приближая себя к тому же освобождению, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Возможно, это действительно то, что он делает, и это только подогревает мое возбуждение. Моя спина выгибается дугой, бедра прижимаются к моей руке, стремясь к большему удовольствию, когда я опускаю колени в обе стороны, потирая их все быстрее и быстрее. Я хочу большего, мне нужно больше, и я просовываю в себя самые кончики двух своих пальцев, совсем чуть-чуть, представляя, что это его член толкается во мне. Совсем чуть-чуть, я слышу в своей голове, как будто это его голос. Просто позволь мне почувствовать тебя немного, принцесса. Ты такая горячая, влажная и тугая, и мой член жаждет тебя. Совсем немного. Я не кончу. Обещаю, что не кончу.

Я представляю, что позволяю ему это. Я помню, каким толстым он казался, когда я сидела у него на коленях, каким огромным, и я завожу два пальца ножницами внутрь себя, представляя, как он растягивает меня одним только набухшим кончиком, толкается внутрь, обещая мне, что сохранит контроль. Наблюдаю, как я глажу для него свой клитор, его рука движется вверх и вниз по его стволу, а я тоже наблюдаю, как головка его члена скользит во всем том горячем возбуждении, которое он создал, доставляя ему лишь малую толику удовольствия.

Я не кончу, он бы пообещал мне, но я бы видела, как это трудно, по тому, как сжаты его челюсти, по тому, как он напряжен. Совсем чуть-чуть, сказал бы он, но я бы увидела, как сильно он хочет продолжать, протолкнуть остаток этого огромного члена внутрь меня, раскрывая меня, принимая меня как свою.

Я приближаюсь, я чувствую это. Мой клитор пульсирует под моими кончиками пальцев, и я представляю, как его член пульсирует внутри меня, всего на малейший дюйм, когда он тоже прикасается к себе. Я представляю, как эти голубые глаза устремлены на мои, голодные и нуждающиеся в большем, и я представляю, как он теряет контроль, его рука дрожит на члене, когда я сжимаюсь вокруг него, выходя из меня как раз вовремя, чтобы не кончить в меня, но не раньше, чем кончу я…

Вот что выводит меня из себя. Мысль о том, что Левин теряет контроль, его член пульсирует в руке, когда его сперма покрывает меня, покрывая мои бедра и клитор и стекая по моей киске, когда я тоже кончаю на него, это все, что нужно, чтобы все мое тело охватило наслаждение, сжимаясь вокруг кончиков пальцев, когда я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы заглушить звуки, пальцы порхают по моему клитору, а я разрываюсь по швам.

Это лучше любого оргазма, который я когда-либо испытывала сама. Меня дразнили всю ночь, демонстрировали ощущения, которых я никогда раньше не испытывала. Теперь я, наконец, получаю облегчение, в котором так нуждалась, возбуждение стекает по моим пальцам, когда я кончаю и кончаю, мышцы напряжены, а тело сотрясают спазмы, когда я кусаю подушку, содрогаясь от каждого сокрушительного всплеска моей кульминации.

Я забываю, что Левин может выйти из ванной и поймать меня в любой момент. Я забываю обо всем, кроме удовольствия, которое я хочу продолжать вечно, о том, как это ощущается, как все мое тело захватывает от этого, пока, наконец, я не обмякаю и задыхаюсь на кровати, раскрасневшаяся, разгоряченная и все еще дрожащая от толчков моего бурного оргазма.

Несколько мгновений спустя я слышу, как со щелчком открывается дверь в ванную, и мое лицо снова заливается краской.

Слышал ли он меня? Ждал ли он, пока я закончу? Поэтому он так долго не выходит?

Мысль о том, что он не ублажал себя, но полностью осознавал, что это делаю я, и ждал, чтобы не смущать меня, более унизительна, чем я могла предположить. Я поправляю платье, насколько могу, натягиваю одеяло и пытаюсь выглядеть так, будто вот-вот засну, когда он выходит, но по выражению его лица я не могу понять, знает он об этом или нет.

Если уж на то пошло, он выглядит таким же измученным, как я себя чувствую. Он обходит кровать с моей стороны, стиснув зубы так, что это кажется мне знакомо, и смотрит на меня сверху вниз с некоторым трепетом.

— Лежи спокойно, — спокойно говорит он. — А я подделаю кровь на простынях.

14

ЛЕВИН

Когда я захожу в ванную, я так возбужден, что не могу ясно мыслить. Мне пришлось уйти от нее, оставить между нами некоторое пространство, иначе я бы сделал что-то, о чем она бы потом пожалела. Как она могла не сделать этого?

Я познакомил ее с вещами, которые она никогда не испытывала до сегодняшнего вечера, и она смущена и любопытна. Я могу это понять. Но я несу ответственность за то, чтобы убедиться, что это не заходит дальше, чем необходимо, и я это тоже знаю. Меня привели сюда, чтобы я обезопасил ее, а не развращал. И я слишком хорошо знаю, как даже начало чего-то подобного может непоправимо усложнить ситуацию.

Однако я не могу подавить свое возбуждение. Мой член такой твердый, что ноет, натягиваясь на ширинку брюк. Я хватаюсь за край стойки, глядя на себя в зеркало, пытаясь побороть в себе желание, стиснув зубы от волн пульсирующей похоти.

В конце концов, на самом деле есть только один способ справиться с этим.

Я расстегиваю ремень, расстегиваю пуговицу большим пальцем с почти безумным отчаянием, дергаю молнию вниз и тянусь к своему члену. Он мгновенно выскальзывает, горячий и натягивающееся на мою ладонь, и я шиплю сквозь зубы, обхватывая себя рукой, отчаянно желая освобождения, в котором нуждался всю ночь.

Не думай о ней. Думай о чем-нибудь другом.

Я, блядь, стараюсь. Я пытаюсь думать о других женщинах, с которыми я спал, особенно о горячем порно, которое я смотрел, о женщинах, которых я вожделел, но с которыми не смог заключить сделку, о чем угодно, кроме великолепной женщины в комнате по другую сторону этой двери, потому что, насколько я понимаю, фантазировать о ней, пока я глажу свой член, так же плохо, как выйти туда и поддаться желанию трахнуть ее, пока она не выкрикнет мое имя.

Не думай о том, как она извивается у тебя на коленях. Не думай о том легком вздохе, который она издала, когда ты коснулся ее груди, или о том, как она застонала, когда ты провел пальцами по ее соску. Определенно, не думай о том, что она была такой мокрой, что покрыла тебя этим, промочила насквозь твои гребаные штаны, что запах ее киски, вероятно, прямо сейчас исходит от твоего члена. Не думай о том, какой она была на вкус, когда ты целовал ее, о том, как она этого хотела, какой мягкой она была, как это было чертовски приятно…

— Блядь! — Моя рука сжимается вокруг моего члена, слово шипит сквозь стиснутые зубы, пока я пытаюсь быть тихим. Я не хочу, чтобы она поняла, что я делаю по ту сторону двери. Я не хочу вызывать у нее отвращение или пугать, но затем на мгновение замираю, когда слышу что-то похожее на тихий, судорожный вздох из соседней комнаты.

О, черт возьми.

Приливная волна похоти, которая накатывает на меня, когда я понимаю, что она делает, почти невыносима. Я могу представить это так чертовски ясно, как она лежит на кровати, засунув руку между ног, ее пальцы скользят по всему этому скользкому теплу, когда она находит свой маленький пульсирующий клитор и начинает поглаживать его…

Что, если она тоже думает обо мне? Что, если она знает, что я делаю? Что, если она фантазирует о том же?

Это не имеет ни малейшего значения, и я это знаю. Я не могу прикоснуться к ней. Я не могу зайти дальше, чем мы сделали сегодня вечером, и то, что мы сделали сегодня вечером, больше никогда не повторится. Но мой член становится тверже, чем я когда-либо думал, при осознании того, что она по другую сторону этой двери, трогает себя так же, как и я, хочет того же, что и я.

Я хватаюсь за край столешницы так сильно, что костяшки пальцев белеют, моя рука лихорадочно двигается по ее члену, когда я перестаю пытаться не представлять ее. Я могу представить, как она, должно быть, выглядит, как ее ноги раздвигаются при прикосновении, могу услышать тихие вздохи и стоны, которые она, несомненно, издает прямо сейчас, эти полные губы приоткрыты, когда она трется…блядь…

Я хочу знать, как она прикасается к себе, одним или двумя пальцами, какие движения ей нравятся, что заставляет ее задыхаться, что заставляет ее бедра дергаться, а спину выгибаться. Моя рука судорожно сжимает член, когда я представляю, какой она должна быть на вкус, как бы она вскрикивала, почувствовав, как мой язык скользит по всей этой горячей влажности, обвивается вокруг ее клитора, посасывает. Мне даже не нужно было бы трахать ее, чтобы получить удовлетворение, просто попробовать ее на вкус, просто узнать, каково это, когда она кончает мне на язык, катается по моему лицу, когда она кричит от удовольствия, впиваясь ногтями в мою кожу головы.

Черт, черт, черт.

Я действительно не знаю, что на меня нашло. Мне всегда нравились опытные женщины, женщины, которые не привязывались, женщины, которые знали, что они делают в постели. Даже единственная женщина, в которую я когда-либо влюблялся, была опытной в постели. Меня никогда не возбуждала невинность или наивность, особенно когда дело касалось секса. Но что-то в мягком, возбужденном удивлении на лице Елены, когда я прикасался к ней так, как она никогда раньше не прикасалась, сводило меня с ума сегодня вечером.

Это до сих пор сводит меня с ума.

Я чертовски близко. Мои яйца напряжены и ноют, член пульсирует в моей руке, и я слышу шорохи из другой комнаты, звуки ее учащенного дыхания. Интересно, слышит ли она себя, я не думаю, что слышит. Я думаю, она старается вести себя тихо, чтобы ее не услышали, и это почему-то заводит меня еще больше. Это кажется непристойным, незаконным, табуированным, делать это, когда каждый из нас мастурбирует по другую сторону двери, желая другого, прикасаясь к себе, чтобы удержаться от того, чего, как мы знаем, делать не следует. Это самый жаркий сеанс мастурбации в моей жизни, и самый виноватый, потому что я знаю, что не должен так думать о ней.

Она моя работа. Миссия. Ответственность.

Это должно помочь, но не помогает. Все сузилось до пульсирующей, напряженной плоти в моей руке, до моих сжатых яиц, отчаянно требующих освобождения, освобождения, за которое я бы отдал почти все на свете в этот момент, чтобы оказаться внутри нее.

Все, что угодно, кроме моего самоуважения, по-видимому.

Ее губы. Вероятно, она была бы так же неуклюжа в минете, как и в поцелуях, но я не могу представить прямо сейчас, что это имело бы какое-то значение. Я бы научил ее, как это делать, как мне нравится, когда мой член облизывают и сосут. Я был бы медлителен и терпелив и рассказывал бы ей, что было приятно, а что нет, рассказывал бы ей, какой, блядь, хорошей девочкой она была, когда пробовала, когда обхватила своими идеальными губами мой член и заставила меня кончить, а затем проглотила все это…

Блядь!

Мой член пульсирует в моем кулаке, когда я наклоняю его к раковине, ощущая знакомое покалывание, напряженность перед разрядкой, на самом ее краю. Я провожу языком по нижней губе, ощущая на губах остатки того поцелуя с шампанским. Как только я оказываюсь на грани, я слышу слабый дрожащий стон из соседней комнаты, и я знаю, что она тоже кончает.

Я сжимаю зубы так сильно, что становится больно, когда мой член взрывается, окрашивая керамику передо мной своей спермой, густыми струями, когда моя рука дергается по моей набухшей длине. Все, о чем я могу думать, это она, все, что я могу видеть, это ее, обхватившую руками бедра и уткнувшуюся лицом в подушку, когда она содрогается в оргазме, и этот образ вызывает во мне еще один неистовый прилив удовольствия, когда я сдерживаю глубокий стон, который, я знаю, если я издам его, прозвучит как ее имя.

Я долго стою там, одна рука все еще обхватывает мой пульсирующий член, а другой вцепился в край раковины, склонив голову, когда пытаюсь отдышаться. Я не уверен, что когда-либо так сильно кончал от дрочки, и я все еще наполовину возбужден, мой член обдумывает второй раунд, когда я неохотно отпускаю его и отодвигаюсь, включая воду, чтобы помыться.

Есть и другие вещи, с которыми нужно разобраться сегодня вечером. Нужно решить другие проблемы, и мое вожделение больше не является самой насущной из них.

Я выхожу из ванной как раз вовремя, чтобы увидеть, как она виновато поправляет платье и еще больше ерзает под одеялом, и я чувствую еще одну пульсацию от осознания того, что она только что делала, и что она пытается скрыть.

Ее пальцы, вероятно, все еще влажные. Они, вероятно, все еще такие же на вкус, как она сама.

Я стискиваю зубы, отгоняя эту мысль, обхожу кровать и встаю рядом с ней.

— Лежи спокойно, — мягко говорю я ей. — А я подделаю кровь на простынях.

Глаза Елены широко распахиваются, и я мгновенно понимаю, как это, должно быть, прозвучало.

— Я не собираюсь причинять тебе боль. — Я качаю головой. — Я бы никогда не причинил тебе боль, Елена. Просто откинь одеяло, и мы разберемся с этим через несколько минут.

У меня в сумке есть нож. Я слышу шелест покрывал, когда достаю его, и, поворачиваясь, вижу, что она откинула их, ее платье сдвинулось набок, но все еще прикрывает ее, едва, когда она раздвигает ноги. Я чертовски благодарен, что она догадалась об этом, потому что я не уверен, как бы мне удалось попросить ее об этом.

Раздвинь для меня ноги, с моей стороны было бы опасно говорить ей это прямо сейчас.

Она смотрит с выражением, похожим на восхищение ужасом, как я провожу лезвием по предплечью, где завтра порез можно будет скрыть одеждой, пока не выступит кровь. Я перекладываю нож в другую руку, протягиваю руку и провожу пальцами по ране, а затем протягиваю руку, вытирая его о простыни между ее бедер. Я повторяю это еще раз, пока не останется достаточно пятна, чтобы выглядеть убедительно, но не настолько, чтобы оно выглядело фальшивым.

— Вот. — Я смотрю на нее, наблюдая, как ее лицо слегка расслабляется. — Дело сделано. Ты можешь оставаться в постели, я буду спать на диване в другой комнате.

— Им это не покажется странным? — Спрашивает Елена, прикусывая нижнюю губу. — Я не знаю, как кто-нибудь узнает, но если они узнают… ты спишь в другой комнате…

Это звучит очень похоже на то, что она хочет, чтобы я остался с ней в постели, и на мгновение у меня возникает искушение дать ей то, о чем, как мне кажется, она просит. Я думаю, она хочет комфорта от того, что не одна, а не секса. Но я не совсем уверен, что смогу спать с ней в одной постели и не поддаться искушению, выходящему за рамки моего самоконтроля.

— Я не уверен, что они сочтут меня не спящим рядом с девушкой, которую я купил такой уж странностью. Может быть, то, что я отдал тебе кровать и занял диван. Но никто все равно не узнает, так что это не имеет значения. — Я отступаю, собирая свой контроль. — Я буду в другой комнате, Елена. Если я тебе понадоблюсь, позови или приди разбудить меня. Но разбуди меня на расстоянии, — добавляю я, думая о том, как я, вероятно, отреагирую, если она выдернет меня из глубокого сна. — Мои тренировки заставляют меня нервничать, если кто-то будит меня, пока я сплю.

Ее глаза снова расширяются, и я знаю, что после этого комментария у нее должны быть вопросы. Но она их не задает. Она просто кивает, зарываясь глубже в кровать.

— Спокойной ночи, — наконец говорит она после долгой паузы.

Черт возьми, я хочу остаться с ней. Прошло много времени с тех пор, как я проводил ночь с кем-то другим в своей постели всю ночь напролет с тех пор, как я просыпался с другим телом, прижатым ко мне. При мысли об этом меня пронзает острая боль, которую я обычно могу сдерживать, которую я не испытывал так давно, что почти забыл о ней.

Именно поэтому я не могу спать рядом с ней.

— Спокойной ночи, — говорю я ей, протягивая руку, чтобы выключить свет рядом с кроватью.

Я успеваю заметить разочарование на ее лице, прежде чем отворачиваюсь.

15

ЕЛЕНА

Несмотря ни на что, я действительно чувствую себя так, словно выспалась, впервые с тех пор, как меня похитили. Это еще и сон без сновидений, что приносит облегчение после стольких ночей, полных кошмаров в камерах. Я боялась, что их будет больше, но я спала глубоко и без сновидений, и когда я просыпаюсь от солнечного света, льющегося в окно, я вижу поднос с едой, накрытый крышкой, стоящий в изножье кровати. Через арочный дверной проем, ведущий в другую комнату, я вижу Левина, сидящего на диване спиной ко мне, склонившегося над тем, что, вероятно, является его собственным завтраком.

— Сколько у нас времени до отъезда? — Спрашиваю я, садясь, и он резко поворачивается, глядя на меня из-за спинки дивана. На его лице есть щетина, и она только делает его более привлекательным, подчеркивая резкую линию подбородка. Я чувствую, как дрожь пробегает по мне, когда я вспоминаю прошлую ночь, и мне приходится подавить внезапный прилив возбуждения, который угрожает вызвать прилив крови к моей шее.

— Нам скоро нужно уходить, — говорит Левин, вставая и направляясь к двери. Он переоделся в темно-синие брюки-чинос с манжетами на щиколотках поверх ботинок и угольно-черную рубашку на пуговицах, закатанную до локтей. Он выглядит чертовски великолепно, и я чувствую, как мой желудок сжимается при мысли обо всем, что он мог бы сделать со мной в этой постели, прямо сейчас, если бы мы не спешили.

Если бы он не дал ясно понять, что вообще не планирует делать ничего подобного, кроме того, что необходимо для продолжения нашего спектакля.

— У меня есть время принять душ? Здесь вообще есть другая одежда? — Я оглядываю комнату, и Левин ухмыляется.

— Мне сказали, что обычно покупатели приносят смену одежды для девушек, которых они покупают, чтобы уехать с ними на следующий день. Поэтому я принес кое-что для тебя из дома. — Он подходит к кожаной спортивной сумке, стоящей у комода, наклоняется, чтобы расстегнуть ее. Я вижу мускулистый изгиб его бедер и задницы, когда он это делает, и у меня слегка пересыхает во рту.

Возьми себя в руки, Елена. Он не собирается тебя трахать.

Он встает, протягивая мне то, что принес, — пару темно-синих джинсов и шелковистую черную рубашку без рукавов. — Это твое, верно?

Я киваю.

— Так и есть. Спасибо. У меня есть время принять душ? — Я отчаянно хочу смыть с себя все вчерашнее. Я до сих пор чувствую запах цветочного масла, которым они смазали мои волосы, и это напоминает мне обо всем том ужасном испытании.

— Если поторопишься. Съешь тоже что-нибудь. — Говорит Левин, кивая на поднос. — Не думаю, что ты вчера много ела.

Я этого не делала, в этом он прав. Я все еще не могу вызвать особого аппетита, мой желудок скручивается в узел при мысли о том, как близко мы к тому, чтобы выбраться отсюда, но я знаю, что мне нужно поесть. Никому не будет пользы, если я снова потеряю сознание, когда мы будем пытаться уйти.

— Я буду в другой комнате, — наконец говорит Левин, немного неловко отходя от кровати. — Если я тебе понадоблюсь.

Его взгляд скользит по мне один раз, мельком, а затем он резко разворачивается и уходит.

Он услышал меня прошлой ночью. Должно быть, услышал. Дрожь, наполовину от смущения, наполовину от возбуждения, пробегает по моей спине, когда я снимаю крышку с подноса и беру кусочек тоста с джемом. Я не смогу много есть, но, вероятно, смогу с этим справиться.

После одного тоста и нескольких кусочков яичницы я встаю с постели. Я не могу снять платье достаточно быстро и, стягивая его через голову, бросаю взгляд в сторону другой комнаты, наполовину надеясь, что Левин оглянется и увидит меня обнаженной… чисто случайно, конечно. Но он твердо стоит ко мне спиной, почти наверняка потому, что знает, что я раздеваюсь.

Я ему интересна или нет? И если да, то почему с ним так сложно?

Прошлой ночью, внизу, я поняла. Он не хотел, чтобы я чувствовала себя принужденной. И я немного испугалась, когда подумала, что, оказавшись наверху, он имел в виду, что должен лишить меня девственности, чтобы мы преуспели в нашем плане. Но когда-то я поняла, что он имел в виду не это… Я была немного разочарована. Я не хотела, чтобы меня принуждали к этому в силу обстоятельств, но, когда это больше не было чьим-либо выбором, кроме моего и его, я поймала себя на том, что хочу, чтобы это произошло. А потом, когда он поцеловал меня…

Как кто-то может так целоваться и не хотеть продолжения?

За исключением того, что он ублажал себя в ванной, как я подозреваю. Он хотел меня и ушел.

А почему бы и нет? Я — его работа, а не девушка. Даже не секс на одну ночь. Возможно, я ему нравлюсь, но он, вероятно, отделяет бизнес от удовольствия. Мне нужно смириться с этим.

Я вздыхаю, включая душ. В любом случае, я не собираюсь оставаться рядом с ним надолго. Как только мы окажемся вдали от базы Диего, мы направимся прямо в ангар, чтобы сесть на самолет до Бостона. Один перелет, и я буду в Штатах, направляясь в дом моей сестры, где она живет с Найлом. Левин больше не будет частью моей жизни.

Что и к лучшему.

У меня есть два варианта, как только я окажусь в Бостоне. Я ожидаю, что я подожду, пока проблема с картелем Гонсалеса не будет решена и я смогу безопасно вернуться домой. К этому моменту мой отец устроит мне свадьбу, как он всегда и хотел, если бы Диего не стал проблемой. Или, я останусь в Бостоне со своей сестрой и начну новую жизнь. Поступлю в колледж. Встречу кого-нибудь, как любая другая девушка. Но я всегда буду только с частью своей семьи, в месте, которое на самом деле не является моим домом.

Если я вернусь сюда, я действительно думаю, что мой отец сможет найти мне пару? После того, как меня выставили на аукцион? Никто не поверит, что я все еще девственница. Мне будет за двадцать, и моя девственность будет под вопросом. Это не приз для любой другой семьи.

Я ненавижу голос, шепчущий в моей голове, но я знаю, что это так. Я сердито тру свою кожу, на глаза наворачиваются слезы от осознания того, что даже если я вернусь домой, все уже никогда не будет так, как было когда-то. И если я останусь в Бостоне, все тоже будет по-другому.

Дело не в том, что я хотела выйти замуж за кого-то, кого не знала, почти наверняка не хотела бы и, вероятно, не любила бы. Но я не злилась и не обижалась на это так, как Изабелла. Так все и было. И это порадовало бы моих родителей. Удержало бы меня рядом с семьей. Гарантировало бы хорошее и знакомое будущее.

Я часами читала о любви и приключениях в книгах. Но представить, что это происходит в реальности, ужасающая перспектива, с которой я не уверена, что готова столкнуться.

Раздается стук в дверь, заставляющий меня вздрогнуть.

— Елена? Нам скоро нужно идти. — Доносится голос Левина с намеком на срочность. — Я не хочу больше ждать.

Страх пробегает у меня по спине, когда я задаюсь вопросом, есть ли у него причина для спешки, помимо простого желания уйти, и я выключаю воду.

— Пять минут! — Кричу я, быстро вытираясь полотенцем и тянусь за одеждой. Под рубашку заправлены трусики и лифчик, и я чувствую, как мои щеки снова заливаются румянцем при мысли о моих трусиках в вещах Левина. Приятно снова быть в своей одежде. Я провожу расческой по волосам, выхожу в спальню и вижу Левина, который ждет меня с озабоченным выражением лица.

— Все в порядке? — Я чувствую, как у меня в животе сжимаются узлы беспокойства. — Что случилось?

— Пока ничего, — кратко отвечает Левин. — Но остальная часть особняка начинает просыпаться, и я хотел бы уйти, пока вокруг не собралось слишком много людей. Я бы особенно предпочел больше не разговаривать с Диего, если это вообще возможно. — Он бросает на меня взгляд. — Постарайся выглядеть так, как будто у тебя была…долгая ночь.

Та, что тебе не особенно понравилась. Я улавливаю подтекст того, что он говорит, без необходимости уточнять, и киваю.

— Тогда пошли.

Его сумка уже застегнута и стоит у двери. Он тянется за ней, затем, поколебавшись, протягивает мне.

— Я бы, наверное, попросил тебя нести ее, — говорит он несколько неохотно, как будто ему не нравится это говорить. — В любом случае, это освободит мои руки.

Я начинаю спрашивать, для чего, а потом вижу, что его рубашка сдвинута на спине и там что-то спрятано. Я знаю, не спрашивая, что это. На самом деле, я чувствую себя лучше, зная, что он вооружен.

Я слышу шум просыпающегося дома, когда мы направляемся к лестнице. Внизу уже толпятся гости, рядом с ними девушки, выглядящие измученными. У одной из них, брюнетки, имени которой я не помню, синяки на подбородке и горле. Я вынуждена отвести взгляд, чувствуя, как ноющее чувство вины сжимает мою грудь. Я отправляюсь в безопасное место. Она, вероятно, никогда больше не почувствует себя в безопасности.

Это кажется несправедливым.

Я хотела бы попросить Левина освободить их всех, но я знаю, что он не может. Более того, из того, что я знаю о нем до сих пор, я думаю, что он хотел бы это сделать. Я думаю, что его, вероятно, тоже гложет изнутри то, что он не может. И я знаю, было бы несправедливо причинять ему боль, прося о чем-то, чего он, как он знает, не сможет сделать.

Мы уже почти у двери, когда голос позади нас произносит с совершенной ясностью и удивлением:

— Левин Волков?

Я чувствую, как Левин напрягается рядом со мной, на секунду замирая. Его рука сжимает мою руку, и на мгновение мне кажется, что мы просто продолжим идти. Что он проигнорирует это, и мы уберемся отсюда.

— Левин! — Голос раздается снова, и я вижу, как у Левина сжимаются челюсти.

— Вы обратились не к тому человеку, — тихо говорит он, и именно тогда я слышу последний голос в мире, который я когда-либо хотела бы услышать снова.

— Это, конечно, не то имя, которое ты мне дал, — говорит Диего, его голос звучит резко и хрипло на фоне легкого шума разговоров в комнате. — Но мне было бы очень интересно узнать, что здесь делает Левин Волков, особенно с дочерью Рикардо Сантьяго.

Левин медленно поворачивается, его челюсть сжата.

— Я не знаю, о чем думает этот человек, но…

Мужчина, который заговорил первым, это не тот, кого я видела вчера. Я вижу девушку, стоящую рядом с ним, и смутно вспоминаю, что кто-то купил ее на аукционе для человека, который делал свои ставки удаленно. Я понимаю, что он, должно быть, приехал за ней сегодня, и чувствую, что могу снова упасть в обморок от осознания того, что мы были так близки к тому, чтобы уйти.

Если бы я не принимала душ, если бы мы ушли раньше…

— Я уверен, что это ты. Мы работали вместе в Мюнхене. Помнишь…

— Что ж, я думаю, этот разговор стоит продолжить в другом месте, — говорит Диего, выходя вперед. — Джентльмены…

— Мне нужно быть в другом месте, — резко говорит Левин. — И нет времени заниматься подобной ерундой. Я ухожу сейчас.

— Нет, ты этого не сделаешь, — огрызается Диего. — Это можно уладить, но я не позволю тебе уехать с Еленой Сантьяго, чтобы отвезти ее обратно к отцу, если ты Волков. Мои охранники будут присматривать за ней, пока мы не закончим наш разговор.

Я вижу момент, когда лицо Левина каменеет, когда он понимает, что выхода из этого нет. В этот момент двое людей Диего делают шаг к нему, а еще трое ко мне, и его рука движется так быстро, что на мгновение все становится размытым пятном.

— Не двигайся, блядь, — рычит он, направляя пистолет прямо на Диего. — Елена, выйди на улицу.

— Не выпускайте ее! — Диего огрызается, и палец Левина дергается на спусковом крючке.

— Схватишь ее, и я стреляю. Ты можешь приказать своим людям убить меня, но ты будешь мертв прежде, чем я упаду на пол. Если ты знаешь мое имя, значит, ты знаешь, кто я, и ты знаешь, что это правда. Так что отвали на хуй и убери от нее своих людей. — Он не моргает, его взгляд прикован к лицу Диего. — Елена, уходи!

Я не колеблюсь. Я верю ему. Я точно не знаю, что он имеет в виду, говоря о том, кто он такой, но он пережил нападение на мой дом, и он добрался сюда, чтобы купить меня с аукциона, и прямо сейчас в мире нет никого, кому я с большей вероятностью доверила бы свою жизнь. Поэтому я поворачиваюсь и бегу к двери, уверенная, что в любой момент почувствую, как чьи-то руки схватят меня и потащат назад. Но они этого не делают.

Я выбегаю во двор, только чтобы увидеть еще больше людей Диего вокруг ожидающих машин, которые смотрят на меня с мгновенным подозрением. А почему бы и нет? По сути, это выглядит так, как будто одна из выставленных на аукцион девушек пытается сбежать, и я полагаю, что в некотором смысле так оно и есть.

— Справа от тебя! Мотоцикл. Вперед, Елена!

Я слышу голос Левина позади себя, а затем выстрел, и еще один, когда я убегаю, бросаясь к мотоциклу, который, как я вижу, припаркован в конце того места, где ждут машины. Я слышу шаги позади себя и, моля бога, чтобы это был Левин, спешу к ожидающему меня байку.

— Садись за мной! — Левин мгновенно оказывается на мотоцикле, заводит его и резко поворачивает, стреляя справа от меня. Мимо меня просвистела пуля, и я закричала, когда он схватил меня за руку, помогая забраться на заднюю часть мотоцикла. — Держись за мою талию и не отпускай! — Кричит он, а затем взревел двигатель, и он включил передачу.

Я никогда раньше не ездила на мотоцикле. Я изо всех сил цепляюсь за талию Левина, именно так, как он сказал, моя щека прижимается к его спине, когда он мчится через территорию комплекса, пыль густым, удушающим облаком летит вокруг нас. Я слышу крики Диего откуда-то и еще выстрелы, но пыль делает нас более трудной мишенью, когда Левин мчится к воротам комплекса.

Они начинают закрываться. Он жмет на газ, держась одной рукой, а другой целится в охранников, закрывающих ворота. Два выстрела, и они оба мертвы, падают в грязь, когда мы пролетаем через закрывающуюся брешь, и я слышу звук закрывающейся двери позади нас.

— Мы еще не вернулись домой! — Кричит Левин, перекрикивая шум двигателя. — Пригни голову! Они пойдут за нами.

В считанные минуты становится очевидно, насколько он прав. Мы еще даже не выехали на главную дорогу, как я слышу рев двигателей позади нас. Я поворачиваю голову и вижу две машины и три мотоцикла, которые едут по дороге позади нас, вокруг них клубится пыль.

— Их слишком много! — Кричу я Левину, в моем голосе слышна паника, и я чувствую раскаты его смеха, когда он каким-то образом разгоняет мотоцикл еще быстрее.

— У меня были шансы и похуже! — Кричит он, а затем тоже наклоняется вперед, и я теряюсь в смешанном чувстве ужаса и трепета, когда он выезжает боком на главную дорогу, ведя мотоцикл вперед на максимальной скорости, пытаясь держаться вне досягаемости людей Диего, следующих за нами.

Почему это происходит? Такой никогда не должна была быть моя жизнь. У меня такое чувство, что я, должно быть, погибла во время нападения. Все, что произошло за последние несколько дней, все, что происходит сейчас, это какая-то странная, лихорадочная активность моего мозга в последнюю минуту, выдумывающая приключение, которое никогда не могло произойти в реальной жизни… Пока мимо нас не проносятся новые кадры, и я вдруг снова очень сильно убеждаюсь, что это на самом деле реально.

— Ты можешь ехать быстрее? — Кричу я Левину, но не думаю, что он меня слышит. Я также не уверена, что он может. Мотоцикл летит со скоростью, которую я нахожу абсолютно ужасающей, и я уверена, что в любой момент мы можем упасть. Если мы это сделаем, я знаю, что мы этого не переживем. Я могу представить, что произойдет, если моя кожа ударится об асфальт на такой скорости, и это слишком ужасно, чтобы долго размышлять.

Они догоняют нас. Я слышу, как звуки приближаются, пули летят быстрее, и я прижимаюсь лицом к спине Левина, ожидая момента, когда почувствую, как одна из них попадает в меня. Он виляет на мотоцикле двигаясь взад-вперед, и когда дорога поворачивает, он наклоняет его так далеко в сторону, что я думаю, меня сейчас стошнит от того, как близко к нам дорога. Но это того стоит, потому что краем глаза я вижу, как два других мотоцикла разворачиваются, пытаясь пройти крутой поворот, и врезаются в асфальт, когда машины и оставшийся мотоцикл пытаются объехать его.

Еще один грохот выстрелов, и я крепко закрываю глаза, прижимаясь к Левину. Я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, кроме происходящего, страха, пробирающего меня до костей, очень реальной возможности того, что я могу умереть в любую секунду. Я сосредотачиваюсь на ощущении прикосновения его рубашки к моей щеке, аромате его кожи и одеколона, обжигающем ветре, хлещущем по моему лицу. Все, что угодно, лишь бы не думать о том, как мы близки к полному уничтожению.

— Я попытаюсь оторваться от них! — Кричит Левин, его голос едва доносится до моих ушей, поскольку ветер проносит его мимо. Когда я вижу, что рядом с нами появляется каньон, он внезапно сворачивает с дороги и летит вниз по каменистой почве.

Я уверена, что мы потерпим крах. Я сдерживаю крик, когда мотоцикл раскачивается, и я слышу рев единственного оставшегося мотоцикла от преследующего нас Диего, и звуки новых выстрелов, и я чувствую слабость от ужаса.

Я совсем не так представляла себе сегодняшнее утро.

Мы почти в конце каньона, когда я слышу, как Левин кричит:

— Наклоняйся, Елена!

Я подчиняюсь ему почти автоматически, мое тело движется прежде, чем я даже осознаю, что я ему сказала, и я наклоняюсь в сторону, когда он поворачивается, стреляя поверх моей головы. Раз, два, три, и я слышу визг мотоцикла позади нас и грохот от его столкновения, и я уверена, что тот, кто был на нем, больше не будет преследовать нас.

— У тебя отлично получается! — Кричит он. — Потерпи еще немного, и мы сможем остановиться!

Кажется, что прошло чуть больше часа. Я все время напряжена, ожидая, что снова услышу шум машин позади нас, цепляясь за Левина мертвой хваткой. Когда мы сворачиваем на главную дорогу первого города, который мы видим, выезжая из каньона, Левин притормаживает мотоцикл, и я чуть отпускаю его талию, пытаясь отдышаться.

— Мы можем остановиться? — Спрашиваю я, когда он заезжает на место за баром, заглушая двигатель.

— Ненадолго. — Он вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Мы нигде не можем остановиться на ночь. Нам нужно добраться до самолетного ангара. Однако я хочу немного подождать, посмотреть, нет ли хваста.

— А если есть?

— Тогда это будет адская поездка.

Мой желудок сжимается от беспокойства. Я сижу, застыв на заднем сиденье мотоцикла, чувствуя себя совершенно потерянной. Я не знаю, что с этим делать, и я просто полагаюсь на Левина, который доставит меня туда, куда мне нужно, чтобы быть в безопасности, и буду делать то, что он мне скажет. Это заставляет меня чувствовать себя беспомощной, и мне это не нравится.

— Блядь, — внезапно говорит он, снова заводя мотоцикл, и я открываю рот, чтобы спросить его, что происходит за секунду до того, как вижу, как две машины, следовавшие за нами, сворачивают в оба конца переулка, на котором мы припаркованы, почти полностью загораживая нам дорогу.

— Сдавайся, Волков! — Кричит один из мужчин, выходя из машины и направляя пистолет на Левина. — Возьмите ее, — добавляет он, указывая на меня, и двое мужчин выходят вперед.

— Даже не думайте об этом, блядь! — Левин огрызается, его оружие нацелено, когда он всаживает в него еще один патрон. На короткую секунду мне кажется, что он справился, и затем я чувствую руки на себе сзади, стаскивающие меня с мотоцикла.

Люди из другой машины подкрались ко мне, пока Левин отвлекся.

Я кричу, когда они начинают тащить меня назад, и Левин резко разворачивается, в одно мгновение спрыгивая с мотоцикла, открывая огонь по мужчинам, удерживающим меня. Я слышу выстрелы со стороны другой машины, слышу, как они доносятся с мотоцикла Левина, и я слышу, как он ругается, стреляя в мужчин, пытающихся вернуть меня к машине. Тот, что слева от меня, падает, и я чувствую брызги крови на своей руке и груди. Еще один удар справа, и затем тот, кто держит меня, внезапно отшатывается назад, обмякая, когда роняет меня. Рука Левина обнимает меня прежде, чем я успеваю упасть на тротуар.

— Поехали, — шипит он, его пистолет все еще направлен перед нами, когда он прячет нас за ряд шин, таща меня обратно к теперь уже пустой машине. Другие мужчины все еще приближаются к нам, ища, где Левин спрятал нас, и я знаю, что у нас есть всего несколько секунд, чтобы сесть в другую машину. — Вперед, вперед! — Левин кричит это, открывая дверь, толкая меня через водительское сиденье на другую сторону, когда я приседаю, прикрывая голову, когда слышу, как другие мужчины снова открывают огонь. Левин ругается рядом со мной, поворачивая ключ в замке зажигания, когда он дает машине задний ход, и я слышу визг шин, когда он выезжает. — Они собираются преследовать нас, — рычит он. — Гребаные мудаки, сломавшие мой гребаный байк… пригнись, Елена. Так больше шансов, что в тебя ничего не попадет.

Он выезжает на дорогу с очередным визгом шин, и я слышу другую машину позади нас, выстрелы все еще гремят. Я понятия не имею, как далеко мы находимся от ангара, и боюсь спрашивать. Я чувствую, что начинаю дрожать, когда смотрю на кровь, покрывающую мои руки, и сжимаю ладони в кулаки, желая, чтобы у меня не было приступа паники. Возможно, этого не произойдет до тех пор, пока мы не доберемся до Бостона, учитывая, как идут дела.

— Мы почти на месте, — говорит мне Левин, вдавливая ногу в педаль газа. — Когда я скажу тебе бежать к самолету, Елена, беги. Не оглядывайся назад, не жди меня. Я буду позади тебя, обещаю, но, черт возьми, беги. Хорошо?

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Хорошо, — шепчу я, и он кивает.

— Почти на месте.

Я чувствую, как машину заносит вбок, когда мы въезжаем в ворота. Левин резко поворачивает руль, ударяя по тормозам, когда я вижу самолет, ожидающий в нескольких ярдах от меня, и он кивает мне, разворачивая машину так, чтобы моя сторона была обращена к самолету.

— Сейчас, Елена!

Машина еще не полностью остановилась, но я обещала сделать так, как он сказал. Я распахиваю дверцу, машина замедляет ход, и я выкатываюсь на асфальт, а Левин продолжает движение, поднимаясь на ноги. Я снова слышу визг шин, выстрелы и, подняв голову, вижу, как Левин тоже выходит из машины, стреляя в других мужчин, и бежит ко мне.

— Вперед! — Кричит он, и я бросаюсь к самолету.

С каждым шагом я уверена, что это мой последний шаг. Я слышу, как кровь стучит у меня в ушах, и ощущаю биение своего сердца отчетливее, чем когда-либо. Я должна сесть в самолет, думаю я снова и снова, с каждым шлепком моих ботинок по асфальту, пока не оказываюсь у ступенек и бегу по ним, вопреки всякой надежде, что Левин стоит позади меня. Я спотыкаюсь и падаю, когда добираюсь до прохода, ушибая колено, но мне все равно. Я на борту и хватаю ртом воздух, все еще чувствуя слабость при виде такого количества крови на своих руках.

Я почти кричу, когда чьи-то руки тянутся ко мне сзади, помогая подняться на ноги.

— Это я, — спокойно говорит Левин, и прежде, чем я успеваю остановиться, я поворачиваюсь в его объятиях, обвивая его шею своими руками.

Он обнимает меня на долю секунды, и я чувствую, как его грудь прижимается к моей, его мускулистые руки обвиваются вокруг меня, и я никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности. А затем он отступает назад, держа меня на расстоянии вытянутой руки, и оглядывает с ног до головы, пока самолет начинает выруливать на взлетно-посадочную полосу.

— Ты в порядке? — Спрашивает он хриплым от беспокойства голосом. — Вся кровь принадлежит кому-то другому?

Я киваю, чувствуя, что не совсем уверена, могу ли говорить.

— Думаю, да, — выдавливаю я. — На самом деле ничего не болит, кроме моего колена, потому что я споткнулась…

Руки Левина скользят вниз по моим бокам, по рукам, его взгляд скользит по мне с внезапной интенсивностью, которая застает меня врасплох, его голубые глаза прикованы к моим.

— Ты уверена? Тебя ничего не задело? Ты в порядке?

Внезапно я ощущаю его руки на себе как нечто большее, чем просто руки, проверяющие, нет ли ран. Я отчетливо осознаю, насколько мы с ним близки, то, как он смотрит на меня, проблеск чего-то похожего на страх в его глазах.

— Я в порядке, — выдавливаю я. — Мне просто нужно привести себя в порядок, вот и все. Я не большая поклонница того, чтобы быть покрытой чьей-то кровью.

— В хвостовой части самолета должен быть туалет. — Левин тяжело сглатывает и кивает мне. — Продолжай. Я буду здесь, когда ты вернешься.

По какой-то причине мне не хочется отходить от него даже на минуту. На его лице появляется выражение, которое я не могу до конца расшифровать, как будто он вспоминает какую-то старую боль, и у меня возникает внезапное глубокое желание узнать, что это. Чтобы понять, почему он смотрит на меня так, как будто видит что-то, что у него отняли. Но я также хочу привести себя в порядок. И что-то подсказывает мне, что даже если я спрошу, он не ответит.

Поэтому вместо этого я поворачиваюсь и ухожу, оставляя его опускаться на одно из сидений, прижав руку ко рту, когда я ухожу.

16

ЛЕВИН

С ней все в порядке. Это не одно и то же. Совсем нет. Я до сих пор не могу остановить бешеное биение своего сердца или забыть то чувство, как будто оно на мгновение остановилось, когда я увидел, насколько она была покрыта кровью.

Кровь повсюду. Из нее вытекали галлоны крови, пропитывающие белые простыни. Крови больше, чем может вместить такое миниатюрное тело. Солнечный свет, отражающийся от разбитого стекла, кольцо с бриллиантом покрытое алым. Рана настолько зияющая, что ее никогда не удастся закрыть. Она никогда не была закрыта. Я и сейчас чувствую это в своей груди, воспоминание такое же острое и режущее, как те осколки стекла, даже спустя все эти годы.

Единственная женщина, которую я когда-либо любил. Женщина, которую я не смог защитить.

Женщина, которая умерла, потому что я попросил ее остаться со мной. Потому что я был слишком слаб, чтобы продолжать идти по жизни в одиночку, как только узнал, что она в ней существует.

С Еленой все в порядке, снова говорю я себе, глядя, как она уходит. В ее походке нет заминки, ничего такого, что заставляло бы думать, что с ней вообще что-то не так. Это вся кровь людей, которых я убил, а не ее. Но я все еще чувствую, что сделал что-то не так. Как будто это моя вина, что этот человек узнал меня, когда я понятия не имел, что он будет там. Его не было в списке гостей Диего, потому что он делал ставки удаленно. Я не мог знать. В любом случае, это похоже на мою вину. Моя вина в том, что она была в опасности. Моя вина в том, что ей пришлось увидеть то, что она увидела сегодня.

Возможно, пришло время повесить трубку, Волков. Возможно, такая жизнь больше не для тебя.

Я говорю себе, что это не имеет значения. Что мы скоро будем в Бостоне, и я передам Елену ее сестре, и на этом все закончится. Я, вероятно, больше никогда ее не увижу. Я вернусь в Нью-Йорк, вернусь к обучению следующего поколения ассасинов Виктора для Синдиката, и все это останется в прошлом. Это будет не лучшая работа, которую я когда-либо делал, но, по крайней мере, она будет выполнена. Елена будет в безопасности, и сделка с картелем Сантьяго останется в силе.

Я чувствую себя в этом довольно уверенно до того момента, пока не чувствую тяжелое давление пистолета на свой затылок…

Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это такое. Это происходит не в первый раз. Если я переживу этот полет, то, скорее всего, это не будет последним, учитывая, как складывается моя жизнь.

Но вопрос в том, какого черта кто-то в этом самолете приставил пистолет к моей голове?

— Вставай, Волков, — произносит густой голос с акцентом. — Вставай, и мы поговорим, прежде чем убить тебя.

Двое мужчин протискиваются мимо того, кто стоит позади меня, направляясь в заднюю часть самолета. Несомненно, направляются в ванную, где Елена моется. Эта мысль приводит меня в бешенство, прожигая насквозь с такой яростью, какой я не испытывал уже долгое гребаное время, и я чувствую себя напряженным, готовым сделать шаг, когда у меня появится шанс.

Самолет должен был стать безопасной точкой. Как только мы оказались здесь, ничто другое не должно было пойти не так.

Но что-то пошло чертовски блядь не так.

Крик Елены из ванной дает мне нужный момент. Мужчина, приставивший пистолет к моей голове, слегка вздрагивает, и я пригибаюсь, перекатываясь на бок с сиденья. Он не стреляет, как я и ожидал. Выстрел в самолете, дело немалое, и он не будет стрелять без крайней необходимости. То, что он делает, также именно то, чего я ожидал. Он идет на меня с ножом, и я готов к нему.

Елена снова кричит, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как двое мужчин борются с ней, также вооруженные ножами. Она вырывается из их хватки, борется, и я вижу, как они пытаются надеть на нее наручники, пока я пытаюсь заставить мужчину, пытающегося ударить меня ножом, зафиксировать ногу, уворачиваясь от вонзающегося лезвия.

Я потратил годы, обучаясь стольким боевым искусствам, каким только мог. Я хорош в этом виде боя, но этот человек более жилист, чем я, и это делает его трудным противником. Лезвие задевает мою руку, вновь открывая рану, нанесенную прошлой ночью, и я шиплю сквозь зубы, когда мне удается схватить его и опрокинуть на спину.

— Левин! — Елена выкрикивает мое имя, когда я вижу, как на нее надевают наручники и толкают на одно из сидений, в то время как двое других мужчин приближаются ко мне. — Левин, берегись!

Один из них швыряет в меня нож, и я едва успеваю увернуться, острие вонзается в проход в дюйме от моего лица. Я издаю сердитый рык, хватаю его и рывком приближаюсь к лежащему мужчине, вонзаю ему его в горло и снова выдергиваю, когда кровь забрызгивает меня и окружающие меня сиденья.

Один убит, осталось двое.

Схватка два к одному не всегда хороша, но в тесноте самолета она намного хуже. Одному из мужчин удается отбросить меня к стене, он надвигается на меня, как несущийся великан, и направляет нож мне в лицо. Я хватаю его за запястье как раз вовремя, благодарный только за то, что из-за его массы его другу трудно добраться до меня, пока мы боремся за контроль над ножом, как раз вовремя, чтобы другой подлетел к моему лицу и зарылся в сиденье в нескольких дюймах от меня.

— Разбей им гребаное окно, и мы все умрем, — рычу я, отталкивая мужчину назад, который почти навис надо мной, его защита сломана ножом, который чуть не попал и в него тоже. Я вонзаю руку ему в горло, ударяя ребром ладони по трахее, дважды замыкаю удар, прежде чем мне удается вырвать нож из его руки и полоснуть зазубренным лезвием поперек горла, посылая еще одну артериальную струю по плоскости, когда я поворачиваюсь лицом к последнему из троих мужчин.

— Может быть, попробуешь драться врукопашную, вместо того чтобы кидаться издалека, — шиплю я на него. — Как настоящий мужик.

И тут я взялся за него. Его нож попадает мне в бедро снаружи, вонзаясь и почти погружаясь достаточно глубоко, чтобы нанести реальный ущерб, но я бью его по тыльной стороне ладони своим, заставляя его с визгом отскочить назад. Я выдергиваю его нож из своей ноги, теперь по одному в каждой руке, и надвигаюсь на него, чувствуя себя особенно безжалостно, когда слышу приглушенный всхлип Елены из задней части самолета.

— Я ни в том гребаном настроении, — рычу я, выбрасывая ногу и подставляя мужчине подножку, отбрасывая его на ряд сидений. — Итак, скажи мне, что, черт возьми, происходит, и мы решим, умрешь ты медленно или быстро.

— Это не имеет значения, — насмехается он надо мной. — Ты можешь убить меня, но это ничего не изменит. Вы в заднице. Вы оба.

— Я, блядь, не люблю загадки. — Я врезаю коленом ему по яйцам, пригвождая его к сиденью, и приставляю лезвие ножа к его горлу сбоку. — Сегодня у меня хорошо получается вскрывать глотки, сынок. Это нелегко сделать. Требуется острое лезвие, которого у вас, ребята, похоже, предостаточно. Как будто ты знал, как хочешь умереть.

— Ты гребаный идиот, — шипит мужчина. — Никогда даже не задумывался о том, что, возможно, Диего добрался до вашего пилота первым. Что, возможно, он заплатил ему больше. Что, может быть, ты никогда и не собирался в гребаный Бостон.

Одно лезвие все еще прижато к его горлу, я протягиваю другую руку, прижимая второй нож к его паху.

— Начинай, блядь, говорить. Куда направляется самолет?

Мужчина колеблется еще секунду, прежде чем я нажимаю сильнее, и его лицо становится белым как мел.

— Южная Америка, — произносит он внезапно сдавленным от страха голосом. — У Диего там есть для нее покупатель. Тот, кто позаботится о том, чтобы она пожалела о том дне, когда ее папочка перешел дорогу картелю Гонсалеса. Самолет летит именно туда. И вы не можете остановить его сейчас. Когда он приземлится, там будет достаточно людей с оружием, чтобы убедиться, что вы мертвы настолько, насколько это возможно. И она больше никогда никуда не сбежит.

Последние слова заканчиваются бульканьем, когда я вонзаю лезвие ему в шею, горячие брызги крови покрывают мои руки, когда я вонзаю его в него, желая, чтобы он это почувствовал. Я хочу причинить ему боль, потому что это единственный выход, который у меня сейчас есть для ярости, которая, кажется, доводит мою кровь до кипения.

Манжеты Елены пластиковые, типа застежек-молний. Я освобождаю ее руки, осторожно, медленно разрезая их, и она морщится, когда они отпадают, глядя на меня с маленькой испуганной улыбкой на лице.

— Теперь тебе нужно привести себя в порядок, — шепчет она.

— Елена — я не уверен, что ей сказать. Мне нужно попасть в эту кабину, и я почти уверен, что она будет заперта. Мы по-прежнему в опасности, в большей опасности, чем когда-либо, и я не знаю, как сообщить ей об этом.

— Я слышала их, — шепчет она. Ее глаза круглые и испуганные, но голос лишь слегка дрожит, подбородок вздергивается, когда она смотрит на меня. — Я доверяю тебе. Мы будем в безопасности, не так ли?

Я не знаю, что ей сказать. Я не уверен, что у нас все получится, что я смогу это исправить.

Но я должен попробовать.

— Подожди здесь, — твердо говорю я ей. — Я попытаюсь забраться в кабину пилотов. Просто не двигайся, хорошо? Пристегнись и оставайся здесь. Обещай мне.

Елена тяжело сглатывает, но кивает, садится на сиденье, на которое я указываю, и пристегивается ремнем безопасности.

— Прямо здесь, — говорит она, заставляя себя слегка улыбнуться, и в этот момент мне чертовски хочется ее поцеловать.

Я могу сказать, что она напугана. Но она также храбрее, чем я мог когда-либо ожидать. И это хорошо, потому что она должна быть такой, если мы собираемся пережить это.

— Я вернусь.

Я молю бога, когда отворачиваюсь, что это действительно обещание, которое я смогу сдержать.

Я шагаю к кабине пилотов, все еще сжимая в одной руке нож. Если самолет доберется туда, куда ему положено, шансы на то, что я смогу вытащить нас обоих из этой передряги, намного меньше. Возможно, их нет.

Мне нужен этот пилот, чтобы развернуть этот самолет.

Неудивительно, что, когда я беру ручку двери и пытаюсь повернуть ее, она не поддается. Я бы поставил деньги, если бы считал, что это необходимо, на то, что она будет заперта.

Мне все еще нужно открыть ее.

Я быстро засовываю нож за пояс, выуживаю маленький кожаный мешочек, который держу в заднем кармане, и быстро расстегиваю его. Мне и раньше приходилось взламывать блокировки в сжатые сроки, но это особенно срочно. Я борюсь с желанием оглянуться через плечо и проверить, как там Елена, когда присаживаюсь на корточки, вставляю отмычку и осторожно наклоняю ее в сторону.

На мгновение я не уверен, что это сработает. Я стискиваю зубы, заставляя себя двигаться медленно, чтобы не создавать слишком много шума и не сломать медиатор. Я не думаю, что пилот может много слышать, но я не хочу, чтобы он знал, что я собираюсь войти, если смогу.

Еще несколько секунд, и я чувствую, как дверь поддается. В тот момент, когда она щелкает, я тянусь к рукоятке, медленно открываю ее, откладываю чехол в сторону и вытаскиваю нож из-за пояса.

Я осторожно проскальзываю через дверь в кабину пилотов. Дожидаюсь момента, когда пилот не услышит меня и не увидит краем глаза, и тогда, отступая в сторону, я оказываюсь позади него с острием ножа, прижатым к его шее.

— Не двигайся, — предупреждаю я его, дотягиваясь до наушников, которые на нем надеты, стаскивая их.

— Эй! Убери от меня свои руки! Кем, черт возьми, ты себя возомнил…

— Левин Волков, — жестко говорю я ему, все еще прижимая острие ножа чуть ниже его челюсти. — Бывший русский наемный убийца, а ныне телохранитель Елены Сантьяго, поэтому, если ты знаешь, что для тебя лучше, ты сделаешь все, что тебе нужно, чтобы направить этот самолет в направлении Бостона, штат Массачусетс, а не туда, куда он летит сейчас.

— Я не могу этого сделать. — В голосе пилота слышны нотки страха, но он тверже, чем я думал, что впечатляет для человека, управляющего самолетом с ножом у горла. — Мне заплатили за то, чтобы я отвез девушку туда, куда летит этот самолет.

— Последнее, что я слышал, тебе заплатили, чтобы ты отвез ее в Бостон.

Его челюсти сжимаются, и я вижу, как он тяжело сглатывает, его кадык дергается под острием ножа.

— Кто-то другой заплатил больше.

— Это кто-то другой по имени Диего Гонсалес?

— Мне больше нечего тебе сказать. — Еще один тяжелый глоток, и я понимаю, насколько на самом деле напуган этот человек. — Этот самолет летит туда, куда он летит.

— Боюсь, я не могу этого допустить. — Я вонзаю нож немного сильнее, острие пронзает кожу достаточно сильно, чтобы струйка крови потекла по его горлу. — Измени курс полета, или я убью тебя. Это единственный вариант.

— Какого черта ты собираешься делать без пилота? — Это демонстрация бравады в последнюю минуту, и он знает это так же хорошо, как и я. — Ты собираешься управлять этой штукой?

— Я могу попробовать. Я прошел кое-какую летную подготовку. Не так сильно, как ты, но я рискну с этим из-за половины армии вооруженных людей, которые, как мне сказали, будут ждать меня на летном поле в Южной Америке. Итак, разверни плоскость, или…

Я вонзаю нож немного глубже, поворачивая его.

— Я не такой большой любитель убивать, как многие мужчины, с которыми я работал. Но у меня нет проблем с этим, если понадобится. Так что принимай решение, прежде чем я сделаю это за тебя.

— Лучше, если ты убьешь меня, чем это сделает со мной картель Гонсалеса, если я разверну этот самолет. Так что…

Мужчина движется быстрее, чем я думал. Он разворачивается на сиденье, хватая мою руку с ножом, и я инстинктивно прижимаю его к его горлу. Я чувствую, как лопается плоть, когда она впивается в кожу, и я слышу вопль боли пилота, но он не останавливается сразу. Он бросается ко мне, все еще хватаясь за нож, и когда я хватаю его за другую руку, пытаясь вернуть контроль, его рука широко размахивается и ударяет по рулю.

Самолет смещается, нос опускается, и я слабо слышу издалека крик Елены, когда хватаю пилота за голову, разворачиваю его и толкаю обратно к креслу.

— Выше нос! Сейчас же! Верни этот самолет в небо и направляйся в Бостон.

— Нет. — Его голос сдавлен болью, кровь стекает по его шее и моим рукам, но он сопротивляется, все еще пытаясь вырваться из моей хватки. — Я лучше умру здесь, чем позволю картелю растерзать меня по кусочкам.

— Ты получишь свое гребаное желание.

Пилот снова пытается вырваться из моих рук, хватаясь за рычаги управления, когда он подтягивает нас обоих на несколько шагов ближе, без сомнения, в попытке продолжить движение и отправить нас всех вниз, навстречу смерти. Я отворачиваю его в сторону, выдергиваю нож одной рукой и прижимаю предплечье к его горлу, когда кровь хлещет по моей руке, душу его, пока он истекает кровью. У меня есть несколько секунд, чтобы вернуть нас в нужное русло. Я отбрасываю тело пилота в сторону, краем глаза замечая, что он все еще дергается, когда сажусь и тянусь к рычагам управления.

Я не лгал, когда сказал, что прошел некоторую летную подготовку, но по неприятному ощущению внутри я знаю, что этого недостаточно. Возможно, я смог бы вытащить нас отсюда, если бы пилот не отправил нас в резкое пике, возможно, вернул бы нас на верный путь в Бостон, возможно, даже доставил бы нас туда целыми и невредимыми, если бы я был очень осторожен и помнил все это. Но когда я пытаюсь перетащить плоскость обратно, борясь с ней, я знаю, что не могу остановить это.

Мы разобьемся о воду. Когда я вижу это, я понимаю, что это наш единственный шанс выжить. Ничто не спасет самолет от крушения, но, если я смогу немного смягчить его, мы, возможно, не погибнем.

Это лучшее, что я могу сделать.

Я хотел бы рассказать Елене, что происходит, сказать ей, чтобы она держалась, сказать ей, что я сделаю все возможное, чтобы сохранить нас в целости. Я мог бы сделать это через внутреннею систему, если бы у меня было время, но я не могу уделить ни руки, ни минуты, хотя я чувствую себя дерьмово, зная, как она, должно быть, напугана прямо сейчас, не понимая, что происходит.

Все, на чем я могу сосредоточиться, это возможность, какой бы незначительной она ни была, сохранить нам обоим жизнь. Как только самолет окажется в воде, я смогу вытащить нас обоих из него и доставить в какое-то безопасное место, пока не разберусь, что делать дальше. Шансы будут невелики, даже когда мы выйдем из самолета, но я всю свою жизнь жил идеей, что пока я на самом деле жив, все остальное можно решить.

Ну, почти все. Некоторые вещи никогда нельзя исправить. Но я все равно все еще жив.

Мы собираемся проверить, насколько это верно.

Самолет снижается, теперь быстрее, поскольку я пытаюсь задрать нос достаточно высоко, чтобы не дать нам мгновенно развалиться на части. Я готовлюсь к катастрофе, костяшки пальцев побелели, и я надеюсь вопреки всякой надежде, что, когда все это закончится, мы с Еленой оба все еще будем дышать.

Я был бы рад увидеть тебя снова, Лидия. Но я должен надеяться, что это произойдет не сегодня.

Она и Елена… это последние мысли в моей голове, когда самолет падает в воду.

17

ЕЛЕНА

Самолет тонет. Я чувствую головокружение, когда моргаю, ошеломленно оглядываясь по сторонам. Удар о воду отбросил меня в сторону, прижав к ремню безопасности, и я чувствую, что что-то пострадало. Ушибы, определенно, вероятно, гораздо хуже. Боль пронзает меня дугой, горячая и пульсирующая, и я вижу, что самолет начинает наполняться водой сквозь мое остекленевшее зрение.

— Помоги! — Мой голос хриплый, сдавленный страхом. — Помоги мне! Левин!

Я не уверена, что это достаточно громко, чтобы кто-нибудь услышал. Я даже не уверена, жив ли он еще. Я как будто начинаю выходить за пределы себя, воля моего тела к выживанию берет верх. Мои руки нащупывают ремень безопасности, дергают его, я вижу быстро поднимающуюся воду по мере того, как самолет опускается все ниже, зная, что у меня есть секунды. Минута или две, если повезет.

Я даже не уверена, как мне удалось зайти так далеко.

Я нажимаю на застежку ремня безопасности, дергаю его и дергаю так сильно, как только могут мои онемевшие руки, но он не отстегивается. Он застрял, думаю я где-то смутно в своей голове, и страх, который захлестывает меня после этого, такой холодный и подавляющий, что я застываю на месте. Я чувствую, как у меня стучат зубы, тело трясется, и все болит.

Я и раньше боялась смерти, но никогда это не ощущалось так быстро. За последние несколько дней я подошла к этому ближе, чем когда-либо прежде, но всегда происходило так много событий, все происходило слишком быстро, чтобы по-настоящему осознать реальность происходящего. Теперь это здесь, смотрит мне в лицо, когда я в ловушке, и я не могу притворяться, что это не для меня.

Я больше никогда не увижу свою семью. Свою сестру. Их лица всплывают в моей голове, поток воспоминаний, которые должны успокаивать, но только заставляют мою грудь сжиматься от ужасающей боли, силу рук моего отца, обнимающих меня, ванильный табачный аромат его рубашки, смех моей сестры и развевающиеся ее темные волосы. Аромат наших садов дома, теплую пыль и цветы, и все то, чего я больше никогда не увижу.

И потом, это иррационально, но все равно все еще существует…

Жаль, что я не уговорила Левина переспать со мной.

Я собираюсь умереть гребаной девственницей.

Учитывая все обстоятельства, это кажется ужасно несправедливым.

Вода поднимается. Мои ноги, руки, подбородок. Замерзает. Я делаю самый глубокий вдох, на какой только способна, как раз перед тем, как она касается моих губ, но я знаю, что не смогу долго удерживать его. У меня это никогда не получалось.

Я задерживаю дыхание так долго, как только могу, вода смыкается у меня над головой, я крепко зажмуриваю глаза. Мои легкие горят, руки все еще безуспешно дергают застрявший ремень безопасности, и тут я чувствую, как другие руки обхватывают мои.

Когда мои глаза распахиваются, я вижу перед собой Левина.

Он отталкивает мои руки в сторону, и я смутно вижу нож в одной из его. Он пилит ремень безопасности, неровно разрезая его, а затем его рука скользит вокруг меня, когда он освобождает меня, таща по воде к сломанной задней части самолета.

Мне не хватает воздуха. Мои легкие просто кричат об этом. Держись. Еще немного. Просто держись…

Я не уверена, что когда-нибудь узнаю, как мне это удается. Усилием воли я крепко сжимаю губы, пока Левин подталкивает нас к поверхности. Я слышу его голос, когда мы поднимаемся над водой, и я хватаю ртом воздух, как новорожденный младенец, как будто я никогда в жизни не дышала.

— Держись! — Кричит Левин, обнимая меня за талию. — Я попытаюсь вытащить нас на берег. Просто держись за меня, Елена!

Я кашляю, все еще хватая ртом воздух.

— Я попытаюсь, — выдавливаю я, мой голос срывается, и я не уверена, что он меня слышит. Но это не имеет значения.

Это похоже на сон, или ночной кошмар. Вода вокруг нас горит от разлитой нефти, горит, как какой-то ужасающий ад, через который Левин тащит нас, держась за меня одной рукой. Здесь плавают обломки самолета, и Левин тащит меня к куску крыла, который покачивается над водой, направляя меня к нему.

— Держись за него, — хрипит он. — Я собираюсь грести, пока мы плывем. Если ты можешь помочь плыть, это лучше, но, если ты не можешь, просто держись. Мы не доберемся до берега, если мне придется делать это одной рукой и с этой сумкой.

— Какой сумкой? — Я хриплю, но снова слишком тихо, чтобы он меня услышал. Я хватаюсь за крыло, когда он снова начинает плыть, подталкивая нас к береговой линии, которую я не могу разглядеть.

Я хочу потерять сознание. Боль усиливается, намного сильнее, чем раньше, и я думаю, что меня что-то порезало, потому что соль обжигает кожу. Но если я это сделаю, я знаю, что у меня ничего не получится.

— Еще немного! — Левин кричит мне на ухо, и я почти уверена, что он лжет, но я знаю, что он пытается подбодрить. Я не вижу ни пляжа, ни береговой линии, ничего, кроме темной воды вокруг нас. Такое ощущение, что я плыву в пустоте, и мне отчаянно хочется закрыть глаза, но я заставляю себя открыть их, чувствуя жжение от соленой воды.

И тут я это чувствую. Песок под моими ногами, коленями, всем остальным телом, когда я падаю вперед, и Левин тащит меня остаток пути, отсоединяя от крыла самолета, пока несет дальше по пляжу, спотыкаясь. Именно тогда я понимаю, что он, должно быть, тоже ранен и измучен, хотя понятия не имею, насколько сильно.

Он укладывает меня на бок на песок, пока я откашливаю еще воды, его рука убирает мои мокрые волосы с лица.

— Теперь ты в безопасности, — бормочет он. — Мы вышли из воды. Ты в безопасности. Я держу тебя.

Я держу тебя. Это то, что мне нужно услышать. Мои глаза закрываются, все мое тело обмякает, когда я принимаю тот факт, что мы, по крайней мере прямо сейчас, не умрем.

А потом все становится черным.

***

Кажется, что уже долгое время я не уверена, где сон, а где реальность. Я чувствую, как меня поднимают, переносят и укладывают на одеяло. Я смутно вижу лицо Левина, нависшее надо мной, чувствую его руки на себе, и в моей голове проносится мысль, что я хотела бы быть достаточно в сознании, чтобы наслаждаться этим.

— Отдыхай, — слышу я, как он бормочет с грубым акцентом, убирая рукой мои теперь сухие волосы. А потом: — Черт возьми, у тебя температура. Здесь для этого ничего нет. Дерьмо.

Существует множество чередующихся команд и просьб, которые прорываются сквозь боль и жар, которые пульсируют во мне, всякий раз, когда я бодрствую. Пей. Ешь. Отдыхай. Не умирай. Не умирай, блядь.

Мне кажется, я слышу, как он говорит мне больше слов, пока я болею на пляже, чем за все время нашего знакомства. Как будто, разговаривая со мной, он может удержать меня здесь. Одно предложение, которое я слышу снова и снова, заставляет меня задуматься, что он имеет в виду.

— Я не могу снова потерпеть неудачу. Это не должно повториться.

После этого я долгое время ничего не помню. Когда я наконец просыпаюсь, по-настоящему просыпаюсь, я вижу его, скорчившегося на песке перед кучей хвороста, сложенной в выкопанной им песчаной яме. Я завернута в одеяло такое же, как и то, на котором я лежу, и я медленно приподнимаюсь, чувствуя, как все во мне протестует, когда я пытаюсь сесть.

Он мгновенно оборачивается, как только слышит, что я двигаюсь, и роняет то, чем разжигал огонь.

— Елена. — В его голосе слышится явное облегчение. — Ты проснулась.

— Я думаю, ты мог бы назвать это и так. — Мой голос звучит хрипло, и я кашляю, чувствуя резкую боль в горле. — Я не уверена, что мне сейчас нравятся чувство сонливости.

— Я тебя не виню. — Левин упирается руками в колени, пристально глядя на меня, как будто пытается определить, в какой плохой форме я все еще нахожусь. — Какое-то время я не был уверен, что ты проснешься.

Это не совсем удивительно, но услышать, что это сказано так откровенно, похоже на шок. Я с трудом сглатываю, плотнее натягивая на себя одеяло.

— Что случилось?

Левин поджимает губы, делая глубокий вдох через нос.

— Давай я разведу огонь и приготовлю нам обоим что-нибудь поесть, и я тебе расскажу.

Я сижу, наблюдая, как он заканчивает разжигать огонь, медленно разжигая его, пока это не превращается в маленькое, яркое, потрескивающее пламя, прыгающее в ночной темноте. Он помогает мне придвинуться поближе, чтобы я могла согреться, а затем протягивает мне что-то похожее на пакет с военным пайком.

— Это ужин, — извиняющимся тоном говорит он. — Он не очень вкусный, но позволит тебе насытиться и оживить себя. Тебе нужно как можно больше калорий, я не мог заставить тебя много есть, пока ты была в отключке.

Он на мгновение замолкает, вскрывая свой пакет с едой, и смотрит на меня.

— Самолет упал. Ты это знаешь. — Он потирает рот рукой, поднос с едой балансирует у него на коленях. — Я пытался поднять нас после того, как убил пилота. Но было слишком поздно. Все, что я мог сделать, это попытаться смягчить удар.

— Думаю, это сработало. — Я беру несколько кусочков трейл-микса, зная, что мне нужно поесть, но такое чувство, что у меня перехватывает горло. — Мы живы.

— Да, это так. — Левин втыкает вилку в нечто, похожее на какую-то клейкую смесь, которая, как мне кажется, напоминает лазанью или зити, но на самом деле не получается. Его голос полон наигранного оптимизма, от которого у меня сжимается живот.

— Как долго меня не было? — Вопрос застревает у меня в горле вместе с едой.

— Около двух дней.

— И ты…

— Пытался сохранить тебе жизнь. — Он откусывает еще кусочек, морщится и откладывает его. — У тебя была адская температура. У нас есть кое-какие медицинские принадлежности, — он кивает в сторону сумки, стоящей на песке в нескольких шагах от него, — но ничего для этого. Это было просто на ощупь. Не хочу тебя пугать, — добавляет он извиняющимся тоном.

— Нет, я бы предпочла, чтобы ты был честен. — Я проглатываю еще кусочек еды, но не уверена, сколько еще смогу проглотить, прежде чем она начнет возвращаться. — Что еще у нас в сумке?

— Кое-какие вещи для выживания. Это все, что я смог захватить с самолета, прежде чем мне пришлось доставать тебя и вытаскивать нас из-под обломков. Мне было достаточно сложно добраться до тебя. — Левин на мгновение замолкает, как будто обдумывает, как много мне рассказать.

— Я хочу знать, — говорю я ему, но даже когда слова выходят наружу, я не совсем уверена, что они правдивы. Выражение его лица выглядит так, как будто он пытается удержаться от того, чтобы рассказать мне, насколько все плохо, и терпит неудачу.

— Там не так уж много всего, — говорит он мне наконец. — Там была пара одеял, которые у тебя есть прямо сейчас, несколько пайков типа MRE, вода в бутылках, аптечка первой помощи. Я использовал многое из этого, чтобы залатать твои и свои травмы. — Он поворачивается, показывая мне грубо зашитую рану на своей руке. — К счастью, у тебя, похоже, было больше шишек и ушибов, чем ран. У тебя был только один глубокий порез на боку и несколько поверхностных царапин.

Я морщусь.

— Тебе обязательно было сшивать…

Левин кивает, его рот скривился в выражении сожаления.

— Я бы пока не стал смотреть на это, — мягко говорит он. — Это не самая хорошая работа. Вероятно, это оставит шрам.

Я чувствую, как в груди пульсирует боль, к горлу подступает комок, но я подавляю его так сильно, как только могу. Не будь глупой, твердо говорю я себе, заставляя себя слабо улыбнуться.

— Это всего лишь шрам, — говорю я ему так храбро, как только могу. — Лучше это, чем смерть.

— Это правда. — Левин благодарно смотрит на меня. — Ты прошла через все это, Елена Сантьяго. Я впечатлен.

От его слов меня неожиданно бросает в жар, и я чувствую, как розовеют мои щеки, что заставляет меня надеяться, что свет костра недостаточно яркий, чтобы он мог это увидеть.

— Где ты научился всему этому? — Спрашиваю я, протягивая руку к пайку, чтобы попытаться съесть еще немного.

Левин снова колеблется, и я вижу, как выражение его лица становится настороженным.

— Ну, — говорит он осторожно, как будто обдумывает каждое слово, прежде чем выбрать его, — я работаю на человека по имени Виктор Андреев, проживающего в Нью-Йорке. Он там пахан из Братвы. Но до этого…

Ясно, что он не уверен, как много ему следует сказать.

— Просто скажи мне, — тихо говорю я, глядя на него через огонь. — Я справлюсь. Я дочь босса картеля. И я думаю, что на данный момент мы перестали хранить секреты.

Он мрачно улыбается.

— Хорошо. Полагаю, это справедливо. Но я не уверен, что тебе понравится быть со мной на этом острове, когда ты узнаешь.

18

ЛЕВИН

— Есть только один способ узнать.

То, как она это говорит, с таким дерзким оптимизмом, что заставляет меня задуматься, как девушке, которая кажется намного увереннее, чем выглядит, вообще удалось примириться с тем типом жизни, который запланировали для нее родители. В ней нет того вызывающего огня, который есть в ее сестре, но она настолько храбра, что постоянно удивляет меня. Я знал только одну женщину с такой милой стойкостью.

Я просто не могу до конца поверить, что она будет смотреть на меня с таким же доверием, как только узнает правду.

— Раньше я работал в Москве, — говорю я ей, держа руки на коленях, когда поворачиваюсь к ней. Ее лицо наполовину освещено светом камина, ее черные волосы перекинуты через плечо, и прошло много времени с тех пор, как я видел кого-то настолько красивого. Несмотря на то, что она явно измотана после аварии, ее лицо немного осунулось и посерело от лихорадки и двух дней без еды и питья, она все равно потрясающе красива.

— И это было для кого-то еще, кроме Виктора? — Спрашивает Елена, ковыряя вилкой в еде. Я хочу снова предложить ей поесть, но трудно настаивать, когда я знаю, насколько это отвратительно на вкус. Даже мне трудно это переварить, и это далеко не первый раз, когда мне приходится какое-то время питаться подобным рационом.

Я киваю.

— Я работал на подпольную организацию под названием Синдикат.

— Это звучит опасно. — Она наклоняет голову набок, глядя на меня.

— Так и было. — Я откидываюсь на песок, наблюдая за выражением ее лица. — В основном, как наемный убийца. Иногда шпион. Иногда и то и другое.

Я жду, когда изменится ее лицо, когда на нем появится страх, или ужас, или гнев, когда она увеличит дистанцию между нами, в прямом или переносном смысле. Но она не двигается, если уж на то пошло, в ее взгляде только любопытство.

— Как долго? — Спрашивает она, и я моргаю, глядя на нее.

— По сути, с шестнадцати лет. Я был рядовым, пока не умер мой отец, а потом меня начали готовить, чтобы я занял его место. Обучение было — наказанием. Но это было все, что я знал.

— И ты ушел? Не похоже, что это то, что ты можешь легко оставить.

Я не могу сдержать тихое фырканье, которое вырывается у меня. Она права больше, чем сама думает, но я не собираюсь рассказывать ей о самом плохом.

— Это было нелегко, — честно признаюсь я ей. — Но это было то, что мне нужно было сделать в то время. Я не мог остаться после того, как…

Елена с любопытством смотрит на меня, когда я замолкаю, но я не уверен, сколько еще нужно сказать. Я хочу сказать ей достаточно, чтобы она почувствовала, что я ничего не скрываю от нее без необходимости, но есть вещи, о которых я не могу говорить. Вещи, о которых я не хочу говорить.

— Когда-то я был женат, — коротко отвечаю я ей. — Теперь я вдовец. И после этого для меня все изменилось.

Тишина, повисшая между нами на мгновение, становится густой и тяжкой. На мгновение я вижу выражение шока на ее лице, а затем оно сменяется чем-то более мягким и печальным.

— Мне очень жаль, — говорит она очень тихим голосом. — Это было… недавно?

Я качаю головой.

— Нет. Примерно двенадцать лет назад.

Она колеблется, ее зубы впиваются в нижнюю губу, и я могу сказать, что она пытается решить, говорить что-то или нет.

— Продолжай, — говорю я ей. — Ты можешь спрашивать все, что захочешь. Я не расстроюсь.

— Это было… — ее зубы еще глубже впиваются в нижнюю губу. — Так вот почему ты не переспал со мной? Той ночью у Диего?

Это действительно то, что она думает? Я быстро и решительно качаю головой.

— Нет. Я был с другими женщинами с тех пор, как она умерла. Двенадцать лет, это долгий срок.

— Тогда почему…

— Моя работа — защищать тебя, — твердо говорю я ей. — Чтобы обеспечить твою безопасность, а не использовать тебя для собственного удовольствия. Единственная причина, по которой я вообще прикасался к тебе во время той вечеринки, была в том, что это было необходимо для твоей безопасности, Елена. На этом все закончилось.

Я вижу, как слегка выпячивается ее подбородок, как упрямо сжаты челюсти, и я почти слышу, о чем она думает.

— Тебе не обязательно было целовать меня в спальне, чтобы я была в безопасности, — говорит она, подтверждая именно это.

— Это было…

— Не говори этого. — Ее зубы снова впиваются в губу. Я не могу не желать, чтобы она остановилась, последнее, что мне нужно, это смотреть на ее рот, на эту полную, мягкую нижнюю губу, пока она рассказывает о том, как я целовал ее, и напоминает мне, как это было приятно. — Я не хочу слышать, как ты говоришь, что это была ошибка.

— Тогда я не буду этого говорить.

Наступает еще один долгий, тяжелый момент молчания, и Елена отказывается от остатков еды, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.

— Значит, так ты поступаешь с другими женщинами? Используешь их для своего удовольствия?

Я не могу не вздрогнуть от того, как она это говорит. Я не совсем понимаю, как разговор зашел об этом треке. Говорить с Еленой о сексе и удовольствии и о том, что я делаю с другими женщинами на этом пустынном пляже, опасный путь, и я это знаю. Она должна понять, что я не тот мужчина, с которым ей нужно связываться. Это желание меня ведет ее по тому же опасному пути, и закончится оно только одним способом.

— В некотором смысле, — признаю я. — Но я всегда был уверен, что женщины, с которыми я рядом, хотят меня. Я понимаю, что это на одну ночь, и я стараюсь, насколько это в моих силах, чтобы они не возражали. Я знаю, что это в некотором смысле поверхностно, но… — Я пожимаю плечами, криво улыбаясь ей. — Я не из тех мужчин, которые могут жить в безбрачии, как некоторые мужчины, которых я знаю. И даже самый воздержанный мужчина, которого я знал, бывший священник, в конце концов нашел женщину, которая его покорила. Но меньшее, что я могу сделать, это не влюбляться снова.

В тот момент, когда я говорю это и вижу выражение ее лица, я знаю, что сказал слишком много, слишком многое раскрыл. Я знаю, что она не до конца понимает, и я не могу заставить ее, не рассказав ей гораздо больше, чем я хочу рассказать.

Мне следовало сказать меньше.

— Мне жаль, — резко говорю я ей, поворачиваясь, чтобы подбросить дров в огонь и развести его еще немного. — Я сказал тебе больше, чем нужно.

— Нет, я… — Она колеблется. — Я рада, что знаю. Мне жаль, что тебе… что тебе пришлось пройти через это.

— Нет ничего такого, через что другие тоже не прошли бы. Ты была разлучена со своей сестрой.

— По крайней мере, она все еще жива. — Елена поджимает губы, наклоняясь вперед так, что ее подбородок оказывается на коленях. — Должно быть, все это время тебе было одиноко.

— Я к этому привык. — Слова выходят короче, чем я хотел, отрывистыми. — Почему бы тебе не рассказать мне немного о себе, Елена? У меня такое чувство, что я только и делал, что говорил.

Она делает глубокий вдох, склонив голову набок.

— Я не думаю, что здесь так уж много интересного. Я провела всю свою жизнь взаперти в доме родителей. Выходить разрешалось только в сопровождении группы охранников и по крайней мере одного из моих родителей, обычно за покупками, в церковь или что-то в этом роде. Остальное время… я торчала дома. Тепличный цветок, птица в клетке, применима любая аллегория, которую ты хочешь придумать.

— Ну а, чем тебе нравилось заниматься, пока ты торчала дома? — Я бросаю на нее взгляд. — Должно быть, у тебя было какое-то хобби.

— Чтение. — Она смотрит на меня почти вызывающе, как будто ожидает, что у меня сложится негативное мнение по этому поводу. — Это то, на что я тратила большую часть своего времени. Или гуляла по саду с Изабеллой. Мы с ней проводили много времени вместе. Она всегда была более предприимчивой, чем я… я просто отправлялась в приключения в своей голове. Больше читатель, чем исполнитель. Хотя сейчас… — она криво улыбается, слегка изгибая губы. — Думаю, я получила больше настоящего приключения, чем рассчитывала.

— Действительно похоже на то. — Я не могу найти в себе сил сказать ей, насколько ужасной все еще остается ситуация, по крайней мере, не сегодня вечером. — Какие книги тебе нравилось читать?

Она поджимает губы, и я могу сказать, что она раздумывает, говорить мне правду или нет.

— Любовные романы, — наконец произносит она с той же вызывающей ноткой в голосе. Я с трудом сдерживаю смех не потому, что я о ней плохого мнения из-за этого, а потому, что она явно ожидает этого от меня.

— Ну, в этом нет ничего плохого, — говорю я ей, легкая улыбка играет в уголках моих губ. — Похоже, это такой же хороший способ скоротать время, как и любой другой.

Елена слегка прищуривает глаза, глядя на меня, как будто не уверена, верит она мне или нет. Я просто пожимаю плечами, потянувшись за нашими подносами с едой, чтобы убрать, но в глубине души не могу не думать, что с моей стороны было мудро остановиться, когда я это сделал, у Диего. Я, конечно, знал, что она защищена, любая девушка ее происхождения была бы защищена, но из того, что она сказала, даже больше, чем я думал. И хотя я ничуть не хуже о ней думаю из-за ее выбора хобби, я знаю, что такая наивная девушка, как она, со всеми ее представлениями о любви, романтике и сексе, почерпнутыми со страниц книг, могла пойти по пути, который закончился бы разбитым сердцем, если бы другой человек не относился к этому добросовестно. Это означает, что я должен быть добросовестным. Она не из тех, к кому я могу потакать своему желанию, и это не должно измениться.

Независимо от того, насколько это может быть сложно.

19

ЕЛЕНА

Я знаю, Левин ожидал, что я буду шокирована или напугана откровением о том, чем он занимался раньше. Я думаю, это было сделано для того, чтобы оттолкнуть меня, заставить меня захотеть установить четкую дистанцию между нами. Но, если уж на то пошло, это только усилило мое любопытство к нему. Ничто из того, что он сделал до сих пор, не дало мне никаких оснований думать, что я должна его бояться. Он защищал меня даже сверх того, за что мой отец заплатил ему, вытащил меня из самолета, когда это могло убить его. Я не знаю, что мы собираемся делать сейчас, но инстинктивно я чувствую, что могу доверять ему. Он вытащит нас отсюда. Мне просто нужно набраться терпения, и он сам во всем разберется.

— Нам нужно немного отдохнуть, — говорит Левин, бросив пустые подносы в огонь. — Я знаю, что в последнее время ты много спала или, по крайней мере, что-то в этом роде, но больше отдыха пойдет тебе только на пользу. И я не могу сказать, что за последние два дня я многого добился.

Глядя на него, становится очевидно, что это так. У него мешки под глазами, которые выглядят немного более впалыми, чем раньше, усталость в уголках лица, которую я узнаю. Несмотря на это, он по-прежнему выглядит невероятно красивым. На мой взгляд, это только усиливает суровый вид, который он, кажется, культивировал, щетина на его подбородке немного гуще, резкие линии лица немного более выражены.

— Елена. — Его голос нежен, но мои щеки краснеют от мысли, что он поймал мой пристальный взгляд. — Тебе нужна помощь с… чем-нибудь?

Я знаю, о чем он спрашивает, и краснею еще сильнее при мысли о том, что мне нужно, чтобы он помог мне добраться до чего-то, что можно назвать здесь уборной.

— Думаю, у меня получится, — твердо говорю я ему, слова застревают у меня в горле, когда я сбрасываю одеяло и встаю.

К счастью, он не спорит.

— Не заходи слишком далеко за деревья. Там, помимо всего прочего, водятся змеи.

Дрожь пробегает у меня по спине при мысли о змеях, не говоря уже о том, какие другие вещи он имел ввиду. Я не собираюсь заходить дальше, чем нужно, ради немного уединения.

Когда я возвращаюсь на пляж, чувствуя, как каждый мускул и сустав в моем теле протестует как от глубоких ушибов, вызванных аварией, так и от двух дней неподвижного лежания, Левин устраивает из двух одеял импровизированную постель на песке. Он указывает на это, когда я нахожусь на расстоянии слышимости.

— Приготовил тебе постель. — В его голосе слышится нотка иронии. — Боюсь, не самую удобную.

— Где ты собираешься спать? — С любопытством смотрю на него.

— Вон там. — Он кивает на песок по другую сторону костра. — Не самое худшее место, где я спал, если честно.

Я моргаю, глядя на него.

— Ты не можешь спать на песке. Просто спи со мной на одеялах. Возможно, это ненамного лучше, но…

— Нет. — Его голос тверд, когда он отступает от импровизированной кровати. — Со мной все будет в порядке, Елена.

— Левин. — Я передразниваю его интонацию и вижу, как он слегка морщится. — Просто иди сюда. У тебя нет причин испытывать дискомфорт…

— Есть, — говорит он так же твердо, как и раньше. — Давай не будем тратить время на споры, а просто спать.

Он отворачивается, переходит на другую сторону костра и ложится на песок, отвернувшись от меня, ясно показывая, что разговор окончен. Что-то в этом выводит меня из себя, но у меня нет сил спорить с ним, по крайней мере, не сейчас. Я все еще чувствую усталость и боль от аварии, а лихорадка давит на меня. Я откидываю верхнее одеяло, ерзаю под ним, пытаясь устроиться поудобнее на том, что под ним.

Ночь холоднее, чем я ожидала, и с воды дует резкий бриз. Я кутаюсь под одеяло, не желая, чтобы Левин знал, как мне холодно, но через некоторое время я слышу его голос, приближающийся ко мне.

— Ты в порядке? Я отсюда слышу, как стучат твои зубы.

— Я в порядке, — бормочу я, но через мгновение вздыхаю, плотнее натягивая одеяло до подбородка. — Холодно.

— Завтра будет жарко, как в аду, но ночью становится прохладно. Извини. Кроме этих двух одеял, здесь нет ничего. — В его голосе слышны извиняющиеся нотки, и я могу сказать, что он чувствует себя неловко из-за этого. Я знаю, что не должна говорить то, что думаю, но, похоже, я ничего не могу с собой поделать.

— Ты мог бы прийти сюда и лечь со мной. Тогда нам обоим было бы теплее.

Наступает долгая минута молчания, и я думаю, что он собирается сказать мне нет. Я знаю, что ему, должно быть, тоже холодно, но, похоже, он полон решимости сохранять хотя бы физическую дистанцию. И затем, как раз когда я начинаю смиряться с тем, что мне будет холодно остаток ночи, я слышу звук, с которым он встает.

— Просто чтобы согреться. — Левин присаживается на корточки рядом со мной, проскальзывая под одеяло, когда я подвигаюсь, освобождая для него место, и переворачиваюсь лицом в другую сторону от него. Я знаю, что, если я столкнусь с ним лицом к лицу, у меня будет слишком большое искушение попытаться добиться еще одного поцелуя.

Одеяло слишком маленькое, чтобы между нами было какое-то реальное расстояние. Я чувствую мускулистую массу его тела позади моего, напряжение в нем, когда он пытается не прижиматься ко мне, но на самом деле нам обоим некуда идти. Его рука лежит на боку, он пытается не прикасаться ко мне, но через мгновение я чувствую, как он сдвигается, и его рука перемещается на мою талию. Он не держит меня, не совсем, но его рука обнимает меня, и под ее тяжестью я чувствую себя в большей безопасности, чем когда-либо за долгое время. Я не должна так себя чувствовать. Мы на пустынном пляже, бог знает где, и я понятия не имею, каков план спасения или как мы собираемся отсюда выбираться. Левин не сказал мне, в какой именно ужасной ситуации мы находимся, но у меня появились свои мысли.

Однако в данный момент все, о чем я могу думать, это о том, как хорошо чувствовать кого-то вот так близко, свернувшегося вокруг меня, его габариты обволакивают меня, сильная рука держит меня. Я никогда ни с кем не спала в постели, никогда мужчина не был так близко ко мне. Это приятно, даже лучше, чем я себе представляла.

Засыпать стало труднее, чем раньше не потому, что мне больше холодно, а потому, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я чувствую, как он дышит, медленно и ровно, а затем я чувствую и что-то еще. Что-то прижимается к изгибу моей задницы, твердое и толстое, и толчок проходит сквозь меня, когда я понимаю, что он становится твердым от такой близости ко мне. Я чувствовала это раньше, когда сидела у него на коленях на вечеринке, но теперь мы совсем одни, очень далеко от всех, кто мог видеть или слышать. Одни на пляже, под звездным небом, и это кажется более романтичным, чем следовало бы.

Я хочу извиваться рядом с ним. Я хочу почувствовать, как он становится тверже, узнать, каково это, возбудить его еще больше, чем он уже есть. Ощущение силы, которое это дает мне, опьяняет, зная, что я возбуждаю его, просто лежа рядом со мной.

Мне требуется вся моя сила, чтобы не двигаться, лежать очень тихо. Но я чувствую, как меняется его дыхание, и он немного отодвигается от меня, прочищая горло.

— Мне жаль, — говорит он слегка хриплым голосом. — Это не нарочно.

Медленно я немного поднимаю голову, глядя на него через плечо. При этом моя спина немного выгибается, моя задница прижимается к нему, и я чувствую, как он напрягается всем телом.

— Я думаю, это комплимент, — поддразниваю я его и почти слышу, как скрипят его зубы. — Ранее ты намекал, что то, что произошло в Мексике, было ошибкой, но ты, должно быть, хочешь этого. Я чувствую это, Левин.

Мой голос звучит более хрипло, чем я хочу, но я ничего не могу с этим поделать. В животе у меня сжимается комок, по коже разливается жар от ощущения его такой близости и такого возбуждения, и я хочу продолжать. Я хочу, чтобы он обхватил мое лицо рукой и поцеловал меня, сильнее прижал меня к себе, прижимаясь ко мне до тех пор, пока ни один из нас не сможет больше этого выносить. В моей голове есть дюжина наполовину сформировавшихся фантазий, и я хочу, чтобы все они сбылись.

— Это не имеет к этому никакого отношения, Елена, — хрипло говорит он, и я еще немного поворачиваюсь к нему, тихо смеясь.

— Это довольно очевидно. — Я не знаю, почему я все еще говорю шепотом, нас никто не слышит, но момент кажется слишком интимным, чтобы говорить громче. — Я чувствую это…

— Ты очень невинна, — тихо говорит он, и я могу сказать, что он пытается быть добрым, но то, как он это говорит, вызывает во мне легкую боль. Я не хочу, чтобы он считал меня инфантильной, невинной или наивной. Я хочу, чтобы он видел меня такой, какой я вижу себя сама: способной, умной, которая знает, чего она хочет, если бы ей дали для этого шанс. И такое чувство, что прямо сейчас мне представилась возможность воспользоваться этим.

Наслаждаться тем, до чего я никогда бы не добралась иначе. Из всего этого наверняка должно получиться что-то хорошее?

— Иногда это просто случается, — говорит он, его рука лежит на моем бедре, как будто для того, чтобы немного отодвинуть меня от себя и удержать на месте, чтобы я не могла прижиматься к нему. — Это не обязательно должно что-то значить, Елена.

Я знаю, что должна забыть об этом. Я должна притвориться, что этого не происходит, закрыть глаза и попытаться уснуть. Но все мое тело словно вибрирует от того, как близко он ко мне, мое сердце колотится в груди, моя кожа горячая и раскрасневшаяся, как будто я в огне. Мне больше не холодно, когда он так близко ко мне. Я даже не могу вспомнить, что такое холод.

Я выворачиваюсь из-под его руки, перекатываясь к нему, прежде чем он успевает меня остановить, так что мы внезапно оказываемся лицом к лицу, так близко, что мой нос почти касается его, мои ноги соприкасаются с его. Если бы я придвинулась чуть ближе, я бы почувствовала, как его эрекция упирается мне в живот, и все, что я могу сделать, это не сдвинуться ни на дюйм. Мои руки находятся между нами, и я начинаю тянуться, чтобы коснуться его, но он останавливает меня прежде, чем я успеваю это сделать. Его рука хватает обе мои, удерживая их неподвижно, пока он смотрит на меня сверху вниз. Я едва могу разглядеть выражение его лица, и силуэт в лунном свете.

— Что бы ты сделал, если бы я сказала тебе, что я тоже этого хочу? — Шепчу я и чувствую, как он глубоко вдыхает, как будто пытается взять себя в руки.

Он хочет меня. Я знаю, что хочет. Я чувствую это в каждой напряженной линии его тела, в том, как его рука обхватывает мою, удерживая меня от сближения. Я чувствую это по его прерывистому дыханию, вижу это по тому, как сжата его челюсть.

— Я бы сказал тебе, — говорит он очень медленно и тщательно, — что это не имеет значения. Потому что этого не произойдет, Елена.

Я поднимаю подбородок, почти вызывая его на поцелуй. Я вижу блеск его бледно-голубых глаз, и на короткую секунду мне кажется, что он может это сделать… А потом он медленно качает головой и тянется ко мне. Мое сердце замирает в груди, когда я напрягаюсь, предвкушая, как он притянет меня ближе, скольжение его пальцев по моим волосам, тепло его тела, прижатого к моему. Его руки обхватывают мои плечи и талию, и он поворачивает меня, мягко, но твердо, так, что я снова отворачиваюсь от него. Я чувствую, что он лежит на самом краю одеяла, оставляя между нами кусочек пространства.

— Спи, Елена.

Все мое тело словно слегка пульсирует, трепеща от желания. Я никогда не знала, что можно так страдать, чувствовать, как бьется мое сердце в венах, чувствовать пустоту, когда я даже не знаю, каково это, быть наполненной. Я чувствую, как будто моя кожа слишком натянута, мои легкие слишком маленькие, как будто я не могу дышать достаточно глубоко. Я хочу его, и я знаю, что до этого я никогда не знала, каково это, хотеть кого-либо. Я знаю, что он не собирается сдаваться. Не сегодня вечером, возможно, никогда. Я закрываю глаза, желая себе уснуть. Я устала и чувствую, как это начинает подкрадываться, мое тело постепенно расслабляется, несмотря на постоянную пульсацию прямо под кожей.

Когда я засыпаю, все, о чем я мечтаю, это он.

Рука на моей талии, скользит ниже, опускается под край моей рубашки, касаясь там упругой плоти. Колеблется, неуверенно… двигаться вверх или вниз, а затем его пальцы движутся вверх, скользя по моей груди, обхватывая, дразня, находя мои соски и пощипывая их кончиками пальцев. Я выгибаюсь навстречу ему, вкладывая их в его руки, желая большего.

Я чувствую его дыхание у себя на затылке, его сильное давление на изгиб моей задницы, его другая рука пробегает по моим волосам, нежно сжимая мягкие пряди в кулак, когда он откидывает мою голову назад. Его губы пробегают вдоль моего горла, слегка касаясь, его язык скользит по его линии до самой впадинки у основания, слегка целуя меня там, в то время как его рука движется ниже. Взгляд скользит вниз по моему животу, к самому краю джинсов, обводя линию чуть ниже талии, когда его рука приближается к тому месту, где я так сильно в нем нуждаюсь…

У меня все болит, пульсирует, я такая влажная, что могу чувствовать. Я ахаю, когда он расстегивает пуговицу на моих джинсах, оттягивает молнию, спускает их ниже по бедрам, пока его губы ласкают край моей ключицы, снова и снова посылая дрожь по моей коже. Я выгибаю бедра, желая большего. Я хочу, чтобы он прикасался ко мне во всех местах, к которым никто никогда раньше не прикасался, чтобы дал мне все, что мне нужно. Я хочу узнать, каково это, и я тоже хочу узнать его, если он только позволит мне…

Он так близко. Его пальцы касаются моей гладкой плоти, так близко к тому месту, где я больше всего нуждаюсь в его прикосновении, и я издаю низкий, мягкий стон, без слов умоляя о большем. Я чувствую, как ему тяжело. Как сильно он этого хочет. Его бедра прижимаются к моей заднице, стон вибрирует под моей кожей, и я не знаю, почему он не сдается, почему он просто не…

А потом ничего не происходит, все ощущения исчезают, и я слышу беспомощный стон, срывающийся с моих собственных губ, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть…

Я резко просыпаюсь в темноте, снова дрожа, мое тело сотрясается от той же острой потребности, которую я чувствовала во сне. Я чувствую, какая я мокрая, мои бедра липкие от этого, и я сжимаю одеяло в кулаке, когда оборачиваюсь и вижу, что Левин ушел, а место рядом со мной пусто.

Мое сердце колотится в груди по другой причине, когда я сажусь, прижимая к себе одеяло и оглядываясь в поисках его. От костра остались только тлеющие угольки в импровизированной яме, и по-прежнему совершенно темно, луна уже наполовину скрыта за облаками. Я чувствую приступ страха, когда смотрю, у меня пересыхает во рту от внезапной реальности того, что я совсем одна, и затем я вижу его тень дальше по пляжу, стоящую ко мне спиной.

Я знаю, что должна оставить его в покое. Он встал по какой-то причине, и в глубине души я знаю, что он сделал это, предполагая, что я буду спать и ничего не узнаю. Но любопытство снова одолевает меня. Я хочу знать, что происходит у него в голове. Он сбивающий с толку, загадочный мужчина, и вместо того, чтобы отталкивать меня, это просто заставляет меня хотеть его еще больше. Это похоже на невыносимое любопытство, потребность заставить его открыться, показать мне, что находится за всеми стенами, которые он так постоянно возводит.

Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я откидываю одеяло, встаю и иду босиком по песку туда, где он стоит. Я стараюсь вести себя как можно тише, не желая, чтобы он услышал меня до того, как я увижу, что он делает. Что бы это ни было, он настолько поглощен, что не двигается, пока я не оказываюсь почти прямо за ним и не шепчу его имя.

— Левин?

20

ЛЕВИН

Я просыпаюсь от сна, к которому, как я знаю, не должно было быть. Но она была так близко, что не сделать этого было невозможно. Во сне она была такой же желанной, как и наяву, но во сне у меня не было причин останавливаться. Когда она повернулась ко мне, вздернув подбородок, словно провоцируя меня поцеловать ее, ничто не помешало мне обхватить пальцами этот нежный подбородок, удерживая ее лицо неподвижным, когда мои губы коснулись ее губ, снова пробуя их сладость. Я зажал эту полную, мягкую нижнюю губу между своими, провел языком по ее краю, и во сне я снова почувствовал вкус шампанского на ее губах.

Не было причин не продолжать. Это было нереально. Я мог скользнуть рукой вверх и снова обхватить ладонью ее мягкую грудь без чувства вины, чувствуя, как напрягается ее сосок под моими кончиками пальцев, поддаться восхитительной пульсации в моем члене, которая подтолкнула меня вперед, когда я прервал поцелуй, чтобы провести губами по ее горлу. Она была такой мягкой и теплой, и я притянул ее ближе, прижимаясь к нижней части ее живота, когда задирал ее рубашку, обнажая эту идеальную загорелую плоть в лунном свете.

Ее стон был самым сладким, что я когда-либо слышал. Во сне ее одежда исчезла в одно мгновение, и моя тоже, оставив ее обнаженной и выгнувшейся подо мной, ее бедра раздвинулись так, что было легко проскользнуть между ними, мой член касался ее влажного, горячего входа.

Я чертовски сильно хотел ее. Я хотел попробовать ее на вкус, почувствовать ее, свести ее с ума от вожделения, пока не услышу каждый сладостный звук, который она может издавать. Я опустил пальцы между ее бедер, проводя языком по ложбинке ее горла, чувствуя, как она сжимается вокруг них, влажнее, чем что-либо, что я когда-либо чувствовал. Такая мокрая, такая нуждающаяся, и все это для меня.

Пожалуйста, она ахнула во сне. Пожалуйста, ты мне нужен. Я хочу тебя. Пожалуйста.

Мне не привыкать к женщинам, которые умоляют о большем. Я всегда считал себя хорошим любовником, всегда изо всех сил старался угодить женщинам, с которыми я был. Но сейчас все было по-другому. Мне показалось, что это имело значение. Где-то в глубине души я знал, что не должен этого делать. Я почувствовал, как ее бедра выгнулись вверх, скользя о мои пальцы, увидел, как ее идеальные губы приоткрылись в очередной просьбе о моем пульсирующем члене, и я понял, как легко было бы дать ей именно то, чего она хотела. Один резкий поворот моих бедер, и я был бы похоронен внутри нее, в гребаном раю.

В конце концов, это был всего лишь сон. В этом не было никакого вреда. Просто сон…

Но моя гребаная совесть разбудила меня.

Я просыпаюсь с эрекцией сильнее, чем когда-либо за последние годы, мой член упирается мне в бедро, как железный прут, запутанный в мешанине боксеров и джинсов, что чертовски неудобно. Все мое тело словно стянуто, как будто я могу вылезти из кожи от одного прикосновения. Я почти уверен, что был в нескольких минутах от того, чтобы кончить во сне… чего я определенно никогда не делал.

Что, черт возьми, со мной не так?

Мне нужно освободить немного места.

Елена, к счастью, спит. Я чувствую мягкое учащенное дыхание рядом со мной, ее волосы немного упали на лицо, руки завернуты в одеяло перед ней. Спящая, она выглядит милой и умиротворенной, и я не хочу ее будить. Я особенно не хочу будить ее в том состоянии, в котором нахожусь сам, потому что мой самоконтроль и так висит на волоске. Поэтому я встаю, так медленно и осторожно, как только могу, аккуратно подоткнув ей край одеяла, чтобы, надеюсь, она не замерзла до моего возвращения. Если я разбужу ее, когда вернусь, говорю я себе, я просто скажу, что ходил облегчиться.

Это не совсем ложь. Просто… облегчение иного рода, чем она, вероятно, истолковала бы.

Я удаляюсь на приличное расстояние по пляжу, не настолько далеко, чтобы не видеть ее силуэт у костра или не слышать, зовет ли она меня, но достаточно далеко, чтобы немного уединиться. Мой член ноет от потребности в облегчении, напрягаясь в ширинке, пока я не чувствую уверенности, что, возможно, он может прорваться.

Я поспешно расстегиваю большим пальцем пуговицу на джинсах, расстегивая молнию. Я не собираюсь тратить на это время, это необходимость прямо сейчас, а не приятный способ скоротать полчаса. Мой член едва выходит наружу, как я обхватываю его кулаком, сдерживая стон, когда начинаю поглаживать, моя рука настойчиво скользит вверх и вниз по упругой длине. Это не займет много времени, я это знаю. Кончик уже скользкий от предварительной спермы, капающей на песок, когда я провожу ладонью по чувствительной, набухшей плоти и шиплю от удовольствия сквозь зубы, смазывая ею остальную часть своего члена. Моя рука сжимается вокруг моего пульсирующего члена, и мои бедра дергаются вперед, трахая мой кулак так настойчиво, как если бы я был там, где я действительно хочу быть прямо сейчас.

Это недостаточно хорошо. Это никогда не было чертовски хорошо, но сейчас этого особенно не хватает. Это все, что ты получишь, твердо говорю я себе, снова скользя ладонью по чувствительному кончику, сжимая, когда я провожу рукой вниз к основанию, изо всех сил стараясь не представлять, что это влажный жар Елены, в котором я погружен. Кажется, что это колоссальный труд.

Еще одна волна удовольствия пронзает меня дугой, мои яйца туго сжимаются у основания члена, и я знаю, что я чертовски близко. Я просовываю другую руку в свои боксеры, чтобы обхватить их, слегка перекатывая в ладони, пытаясь думать о чем угодно, кроме как не рассказывать Елене о том, как мне нравится, когда с моими яйцами играют, пока она обхватывает своими идеальными губами мой член, или о том, как они будут шлепать по ее клитору, когда я буду трахать ее сзади…

Ты отправишься в гребаный ад, Волков. Ты уже знал это, но стоит повторить прямо сейчас.

— Левин?

Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи. Я отпускаю свой член, как будто он горит, двигаясь, чтобы засунуть свою упрямую эрекцию обратно в джинсы… бесполезное усилие, каким бы напряженным я ни был прямо сейчас, но в любом случае уже слишком поздно. Елена кружит вокруг меня, любопытная, как кошка, и такая же чертовски легкая, как кошка. Я не слышал, как она подошла, даже малейших шагов. Или я просто был так чертовски отвлечен дрочкой своего члена, что мог упасть метеорит, и я бы этого не услышал.

— Да? — Мое голос звучит так, словно у меня что-то сжалось в горле, слово выходит полузадушенным, когда я пытаюсь отвернуться от нее, чтобы она не видела мой член и то, что я делал.

Опять блядь бесполезные усилия. Ее взгляд тут же приковывается ко мне, и я вижу в нем блеск, который говорит мне, что она заинтересована гораздо больше, чем следовало бы.

— Тебе нужна помощь с этим?

У ее голоса тот мягкий, с придыханием тембр, который, как я заметил, он приобретает, когда она возбуждена. Это деталь о ней, которую я не должен знать, и я чувствую себя виноватым за то, что знаю, но мой член просто не хочет получать гребаную памятку о том, что я не должен заводиться от всего этого. Звук этих нескольких слов, произнесенных таким тихим шепотом, посылает во мне толчок вожделения, который угрожает опрокинуть меня через край.

— Ты должна спать. — Это даже близко не ответ на ее вопрос, но я не могу заставить себя солгать ей. Я также не могу заставить себя сказать: да, я хочу, чтобы ты обхватила этими длинными, красивыми пальцами мой член и сделала то, что я только что делал, но своими руками. Я хочу, чтобы ты стояла на коленях, пока я учу тебя сосать член впервые в твоей жизни, и я ненавижу себя за то, что это меня заводит, но, черт возьми, если мысль об этом не заставляет меня чуть ли не кончать каждый раз, когда она приходит мне в голову.

— Это не ответ.

Я отворачиваюсь от нее, наконец-то мне удается засунуть свою эрекцию обратно в штаны, как бы больно это ни было.

— Елена.

— Я задавалась вопросом, не этим ли ты занимался, той ночью у Диего, когда ты пошел в ванную и остался там после того, как поцеловал меня. Я подумала, что ты мог бы… — она делает паузу, словно пытаясь решить, как это сформулировать. — Доставлять себе удовольствие.

— Это всего лишь один термин для обозначения этого. — И снова слова выходят сдавленными. Я чувствую, как будто мой мозг наполовину умер от вожделения, как будто я пытаюсь мыслить сквозь туман. — Тебе следует вернуться в постель, Елена.

— Я бы предпочла побыть здесь, с тобой.

— Елена! — Я резко поворачиваюсь к ней, когда мне удается застегнуть джинсы, и она отшатывается.

Я заставляю себя смягчить выражение лица и голос, не желая пугать ее. Я никогда, никогда не хочу пугать ее. Но, черт возьми, если мне не нужно, чтобы она поняла, что играет с вещами, серьезность которых она никак не может осознать.

— Даже если бы мы собирались что-то делать, а мы этого не делаем, — твердо добавляю я, — сейчас не время, Елена. Тебе нужен отдых. Этим утром у тебя был жар. Я не был бы мужчиной, которого я мог бы уважать, если бы даже поцеловал тебя прямо сейчас. Возвращайся в постель.

Я знаю, что балансирую на тонкой грани. Она могла бы, и у меня такое чувство, что она могла бы воспринять то, что я только что сказал, как молчаливый намек на то, что я могу изменить свое мнение в будущем. Но она чертовски упряма, и мне нужно, чтобы она ушла, пока я не потерял тот небольшой контроль, который у меня остался.

— Ты тоже собираешься идти спать?

Почему от одного этого звука у меня в груди такое чувство, будто она вот-вот разорвется на части?

— Я буду здесь, где смогу видеть и слышать тебя, если что-то случится. Мне нужно немного времени, Елена. Я вернусь до того, как ты проснешься.

Она колеблется, и на мгновение мне кажется, что она собирается продолжать спорить. Но затем она медленно кивает и поворачивается, чтобы идти обратно по пляжу. Я медленно вздыхаю с облегчением, наблюдая, как она удаляется. Я могу сказать, что она все еще недовольна мной, по тому, как она расправляет плечи и как сжимаются и разжимаются ее кулаки, когда она уходит, но ей просто придется разочароваться.

Я хочу вернуться к ней. Я хочу держать ее в своих объятиях и засыпать, ощущая ее мягкую тяжесть, прижавшуюся ко мне. Я хочу дюжину других вещей, о которых не смею думать, пойти за ней обратно в постель и дать ей все, о чем она продолжает умолять, и даже больше. Позже я буду делать вещи, с которыми мне будет трудно смириться.

Какого черта она так меня волнует? После стольких женщин, всех этих лет… Это тоже не то, о чем я могу тратить слишком много времени на размышления.

Я опускаюсь на песок и смотрю, как она уходит, а потом глядя на воду. Стеснение в моей груди не ослабевает, даже когда я оглядываюсь немного позже и вижу, что она снова свернулась калачиком на одеяле и, насколько я могу судить, спит. Она снова выглядит умиротворенной, и я провожу рукой по лицу, чувствуя усталость, которая пробирает меня до костей.

Я скучаю по тебе. Мои губы беззвучно складываются в слова, обращенные к тому, кого здесь больше нет, чтобы услышать их. Я вижу ее мысленно, ближе, чем когда-либо за долгое время, длинные светлые волосы и ярко-голубые глаза, то соотношение, которое одновременно приводило меня в бешенство и заставляло влюбляться в нее, исходящее от ее нежного лица.

До Лидии я никогда не знал, каково это быть влюбленным. Я никогда не думал, что узнаю. Я отказался от этого как от чего-то, что никогда не станет частью моей жизни. Испытать это, а затем так жестоко лишиться, это то, чего я никогда не хочу чувствовать снова.

В Елене есть что-то такое, что притягивает меня, что отвлекает так, как не было уже много лет. Не просто чувство защиты по отношению к ней или даже желание, которое я продолжаю притворяться, что не испытываю, а любопытство к ней, которому, я знаю, не следует потакать. Я думал, что прошел тот этап, когда я мог испытывать что-то подобное, особенно когда это касается кого-то настолько наивного, но я чувствую первые приступы этого. Я знаю, какой опасности это подвергло бы нас обоих. Более того, я знаю, как это может навредить ей.

Способы, которыми я мог бы причинить ей боль.

Елена очень отличается от Лидии во многих отношениях. Но есть в них что-то общее, что я вижу: упорство, храбрость, огонь, присущий Елене… Более тихий огонь, который вспыхивает, когда ей бросают вызов или угрожают, и все эти вещи так похожи на то, что заставляло меня влюбляться раньше, много лет назад.

Если я не буду осторожен, если подпущу ее слишком близко, я могу в конечном итоге снова совершить те же ошибки, на этот раз с кем-то слишком молодым, слишком невинным для того вреда, который может нанести ей мое прошлое и мое будущее. И я несу за нее ответственность. Я не могу этого забыть.

Я не могу подвести ее. Я не могу не защитить ее так, как не защитил Лидию.

От одной мысли о том, чтобы снова лечь спать рядом с ней, во мне снова бушует желание, мой наполовину твердый член болезненно прижимается к джинсам, и я стискиваю зубы. Это будет долгая ночь, если мне не удастся сбросить напряжение.

Оглядываясь еще раз на Елену, чтобы убедиться, что она все еще спит, я поворачиваюсь к ней спиной, моя рука проскальзывает в джинсы. Мне приходится сдержать стон в тот момент, когда моя рука обхватывает меня, мой сверхчувствительный член пульсирует под моей рукой мгновенно после того, как мне пришлось остановиться раньше. Я не должен думать о ней. Я закрываю глаза, пытаясь думать о чем-нибудь другом, как тогда, у Диего. Но, как и тогда, это кажется невозможным. Тогда это была мысль о ней в постели по другую сторону двери, с рукой между бедер. Теперь это слишком близкое воспоминание о том, как ее тело было так близко от моего, ее нос почти касался моего, ее теплое дыхание касалось моей щеки. Было бы так легко обладать ею. Она, блядь, этого хотела.

От меня зависит, чтобы это не зашло слишком далеко, и прямо сейчас нить моего самоконтроля, кажется, вот-вот оборвется. Моя рука сжимается вокруг члена, когда я начинаю поглаживать быстрее, отдаваясь фантазии хотя бы для того, чтобы я мог закончить это. Я так чертовски близко, и я представляю, как она выгибает мне спину, ее нога перекидывается через мою, ее жар, когда я проскальзываю в нее сзади, положив руку на ее бедро, притягивая ее к себе.

Боже, это было бы так чертовски здорово.

Я почти слышу звук ее стонов, когда я вхожу в нее, заполняя ее, моя рука скользит по ее бедру, проскальзывая между ее гладких складочек, потирая ее клитор, пока она не содрогается и не вскрикивает, жестко кончая на мой член. Это то, что подводит меня к краю, стон вырывается из моих стиснутых зубов, когда я наклоняюсь вперед на коленях, мои бедра двигаются, когда я трахаю кулаком так, как я хотел бы трахать Елену прямо сейчас, закрыв глаза, когда я представляю темную россыпь ее волос у себя на груди, когда я позволяю себе всего на секунду пофантазировать, что я кончаю в нее, а не на песчаный пляж.

Блядь. Я прогибаюсь вперед, когда по мне пробегает последняя дрожь удовольствия, мой член пульсирует в последний раз, когда последняя капля моей спермы выплескивается на песок. Затем я чувствую, как мое тело расслабляется, чувство вины следует сразу же по пятам за удовольствием.

Я должен перестать позволять себе так думать о ней. Это чертовски скользкий путь, и я это знаю. Позволять себе воображать это, путь к неспособности остановить себя от выяснения реальности, и я прожил здесь достаточно долго, чтобы знать это. По крайней мере, теперь я смогу спать рядом с ней без такой сильной эрекции, что это причиняет боль. Можно только догадываться, что я буду чувствовать, когда проснусь утром.

Когда я возвращаюсь к одеялам и ложусь рядом с ней, обвиваясь вокруг ее спины и натягивая на нас обоих верхнее одеяло, я говорю себе, что сплю рядом с ней, чтобы ей было тепло и безопасно. Что это не имеет ничего общего с желанием держать ее в своих объятиях. Но… когда я закрываю глаза, чувствуя, как ее тепло проникает в меня, чувствуя, как она немного отодвигается во сне, чтобы быть ближе, я знаю, что буду спать лучше, чем когда-либо за последние годы.

21

ЕЛЕНА

К моему большому разочарованию, я просыпаюсь в одиночестве на смятом одеяле. Левин стоит по другую сторону импровизированного костра и роется в сумке с припасами. Я сажусь, сбрасывая одеяло. Солнце взошло, и, как и предупреждал меня Левин, уже становится жарко.

При звуке того, что я сажусь, он поворачивается и смотрит в мою сторону.

— Как спалось? — Спрашивает он, вытаскивая еще два пакетика с пайком. — Как ты себя чувствуешь?

— Все болит. Как будто я спала на земле. — Я криво улыбаюсь ему. — Наверное, все бывает в первый раз.

Я вижу, как он вздрагивает при этих словах, и осознаю, что сказала, слишком поздно.

— Я думаю, что авиакатастрофа, вероятно, тоже не помогла.

При этом у меня покалывает бок, как будто от напоминания заболела зашитая рана на боку, и я тянусь к подолу рубашки, слегка оттягивая его сбоку.

— Елена — предупреждает Левин, но уже слишком поздно.

Рана проходит от нижней части ребер до бедра. Швы наложены лучше, чем я могла ожидать, но по припухшим краям я вижу, что Левин был прав, останутся шрамы. И это будет некрасиво.

— Мне жаль. — На его лице появляется выражение сожаления. — На самом деле это не тот навык, которому нас учат. Скорее, как остановить у мужчины, или у себя потерю крови, чем сделать так, чтобы это выглядело красиво.

— Выглядит не так уж плохо. — Я снова смотрю на закрытый порез. Это некрасиво, в этом нет сомнений, но швы ровнее, чем я могла бы ожидать.

Левин усмехается.

— Тебе не нужно мне лгать.

— Я имею в виду, я думаю, что кто-то другой мог бы проделать работу и похуже. Не врач, — добавляю я, легкая улыбка подергивается в уголках моих губ. — Врач, возможно, и уберег бы это от образования рубцов. Но кто-то другой, вроде тебя.

Его глаза слегка расширяются, а затем он смеется. Настоящий смех, а не сухое хихиканье, которое я слышала от него раньше. Он потирает рот рукой, плечи трясутся, пока он, наконец, не может остановиться, а затем качает головой.

— Ты постоянно удивляешь меня, Елена Сантьяго.

От комплимента меня обдает теплом, но я стараюсь не показывать этого, надеясь, что мои щеки не становятся такими розовыми, как мне кажется.

— Почему? Потому что я не плачу из-за того, что у меня останется шрам?

Левин пожимает плечами.

— Многие люди были бы расстроены.

— Ты имеешь в виду, девушки?

Он качает головой.

— Я знал нескольких приличных мужчин, которые были бы расстроены подобным шрамом. Особенно если он портил их красивые лица. Сбоку, может быть, не так сильно.

— Шрам на боку, это не так уж плохо.

Левин снова хихикает.

— Женщинам нравятся истории о войне.

— О? — Я поворачиваю к нему голову. — Сколько у тебя военных историй?

Его рот дергается.

— Много. Слишком много, чтобы сосчитать на данный момент.

— По крайней мере, ни одна из них не написана у тебя на лице.

Левин слегка поворачивается ко мне, постукивая себя по подбородку.

— Вот здесь есть один. Я просто обычно оставляю немного щетины, немного прикрываю его. К счастью, ничего такого, что нельзя было бы замаскировать.

— А где еще?

Тишина наступает мгновенно. Левин поджимает губы, и я понимаю, что зашла слишком далеко.

— Ну, я не собираюсь производить впечатление на женщин, — беспечно говорю я ему, пытаясь вернуть тон разговора к легкомысленному. — Так что, думаю, мне не повезло.

— Никогда не знаешь наверняка, — ухмыляется Левин. — Некоторым мужчинам нравятся жесткие женщины.

— Много ли таких мужчин в Бостоне?

Он вздыхает, встает и подходит ко мне, чтобы передать мне один из пакетов пайка.

— Значит, ты думаешь, что останешься в Бостоне?

Я колеблюсь, не совсем уверенная, каков будет ответ на этот вопрос.

— Я не знаю, — говорю я ему, наконец, честно. — Я не думала так далеко вперед. Но я не уверена, как я могла бы вернуться домой. Теперь мой отец не сможет организовать для меня какое-либо брачное соглашение, которого я бы хотела, не то, чтобы я обязательно полюбила бы того, с кем оказалась бы раньше, но в этом было бы больше пользы, если это имеет смысл.

Левин глубоко вздыхает, приподнимая бровь, откидывается на песок и открывает свой завтрак.

— С точки зрения того мира, в котором, я знаю, существует твоя семья, да, это имеет смысл, — говорит он наконец. — Но с точки зрения представления о тебе как о ком-то, чья единственная ценность заключается в том, какой брак ты можешь заключить, или насколько "чистой" тебя считает мужчина, который соглашается жениться на тебе, — он качает головой, последняя фраза звучит с оттенком отвращения. — Я не могу представить себе, что это имеет смысл, хотя и знаю, что так обстоят дела. Или… — он пожимает одним плечом. — Даже если я смогу понять это, я не могу с этим согласиться.

Я смотрю на него с удивлением. На самом деле мне не было интересно, что он думает по этому поводу, но, услышав, я почувствовала себя иначе, чем я ожидала.

— Как ты думаешь, мне стоит остаться в Бостоне? — Внезапно спрашиваю я, тыча пальцем в еду, которую он мне протянул, и Левин хмурится.

Он на мгновение замолкает, и я не могу не думать о том, какой он красивый. Его челюсть напряжена, отчего резкие черты его лица выделяются еще больше, а голубые глаза выделяются на фоне темных волос и щетины так, что мое сердце слегка замирает в груди.

Он ничего не сказал о прошлой ночи, и я, конечно, не собираюсь говорить, если он не скажет. Но я могу вспомнить так много вещей, которые я хотела бы, чтобы мы сделали вместе, и так много, чего я все еще хочу это сделать.

— Это не то, о чем я имею право высказывать свое мнение, — наконец говорит он, отправляя в рот кусочек. — Ты сама принимаешь решения, Елена.

Я смеюсь над этим. Я ничего не могу с собой поделать.

— Мои решения никогда не были моими, — говорю я ему категорично. — Никогда. Они всегда были чьими-то еще. Я не обязательно думаю, что это изменится только потому, что я нахожусь в другой стране или городе.

— Как ты думаешь, кто будет делать этот выбор за тебя в Бостоне? Твоя сестра? Ее муж? — Левин смотрит на меня с любопытством. — Я знаю Найла, он определенно не собирается указывать тебе, как жить.

— Я уверена, что мой отец окажет какое-то влияние. — Я одариваю его легкой, печальной улыбкой. — Но сначала мы должны туда добраться. Какие у нас есть шансы на это?

Левин смотрит на меня с испуганным выражением на лице, когда на мгновение откладывает свою еду.

— Ты говоришь довольно бодро для такого вопроса. — Он поджимает губы и слегка наклоняет голову, наблюдая за мной. — Я думал, ты будешь в худшем настроении, учитывая наши обстоятельства.

И учитывая, в каком отчаянии ты оставил меня прошлой ночью, я хочу сказать, но не делаю этого, поначалу я даже не знаю, что сказать, и проглатываю еще несколько кусочков, чувствуя, как в животе образуется комок беспокойства.

— Это не исправишь, если будешь плакать из-за этого, — говорю я ему наконец. — Прямо как шрам.

Левин медленно вдыхает, и я вижу, как он колеблется, вижу, как в его голове крутятся колесики, решая, как много мне рассказать.

— Елена…

— Просто скажи мне правду. — Я ставлю поднос с едой на стол. — Просто будь честен со мной? За последнюю неделю я видела, как подожгли мой дом, в меня стреляли, и я видела, как убивали людей. Меня держали в камере и продали с аукциона тому, кто больше заплатил, и это было неприятно, даже если самую высокую цену предложил ты. Я… — Я тяжело сглатываю, качая головой. — Я выжила в автомобильной погоне и авиакатастрофе и оказалась на этом пляже, и я почти уверена, что еще многое предстоит сделать, прежде чем я буду цела и невредима в Бостоне. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с хрупкой личностью. Думаю, я уже доказала, что это не так.

При этих словах обе брови Левина приподнимаются, и он медленно кивает, легкая улыбка подергивается в уголках его рта.

— Я думаю, ты права насчет этого, Елена. Мне просто не нравится сообщать о новостях, которые у меня есть для тебя.

Я чувствую, как у меня сводит живот.

— Значит, все плохо.

Он медленно кивает.

— Я надеялся, что в этой сумке будет рация, которой мы могли бы воспользоваться, чтобы вызвать помощь. Это одна из причин, по которой я схватил ее, помимо надежды на еду и воду. Обычно для чего-то подобного есть какой-нибудь водонепроницаемый чехол именно по этой причине. Но не в этот раз.

Я хотела знать правду и до сих пор хочу. Но от услышанного по моим венам начинает пробегать холодок.

— Рация не работает?

Левин качает головой.

— Не после того, как все стало таким мокрым. И я не уверен, что смогу это исправить. Это не то, что я знаю, как сделать.

— Как еще нам отсюда выбраться? — Спрашиваю я, слыша, как слова вырываются немного более прерывисто, чем я предполагала. Я складываю руки вместе, прижимая их к коленям, чтобы попытаться унять дрожь.

Левин глубоко вздыхает.

— Я не уверен, что у нас получится, Елена, — наконец говорит он. — Если есть способ, я его найду. Но ты просила меня быть честным, что я и делаю. Я не знаю, есть ли из этого выход.

Проходит несколько секунд молчания, пока я пытаюсь осмыслить это, пока я пытаюсь дышать сквозь комок в горле, пока я пытаюсь придумать, что сказать. Наконец, мне удается выдавить из себя слова.

— Ты когда-нибудь раньше оказывался в подобной ситуации?

Левин смотрит на меня с любопытством.

— Выброшенный на берег? Нет, я не думаю…

— Там, где, как ты думал, ты умрешь. — Я выпаливаю это, последнее слово выходит почти как вздох, и я жалею, что не могу сдержаться. Я не хочу, чтобы он понял, как я боюсь.

Лицо Левина смягчается, и через мгновение он кивает.

— Да, — говорит он наконец. — Было дело.

— Расскажи мне об этом?

Его глаза слегка расширяются. — Я не знаю, поможет ли это, Елена…

— Ты выбрался из тех ситуаций, иначе тебя бы здесь сейчас не было. — Я тяжело сглатываю, преодолевая растущий комок в горле, который отчаянно не хочу превращать в слезы. — Так расскажи мне. Пожалуйста.

Левин вздыхает, хмурясь.

— Ну, честно говоря, ситуаций было много. Мы бы задержались здесь ненадолго.

Я смеюсь, резкий взрыв звука заполняет пространство между нами.

— Думаю, теперь у нас есть кое-что из времени.

Он кивает, уголок его рта печально подергивается.

— Что ж, возможно, ты права насчет этого. — Он наклоняется вперед, уперев руки в колени, и смотрит на меня. — Я говорил тебе, что работал наемным убийцей, Елена. Находиться в смертельной опасности было для меня всего лишь вторником.

— Какая ситуация была самой страшной? Самой близкой.

Левин слегка наклоняет голову, как будто пытается вспомнить.

— Снайпер, — говорит он наконец. — Посланный кем-то, за кем я охотился, чтобы убить меня. Она была лучшей из лучших. На самом деле, сейчас мы в хороших отношениях. Она единственная, кого я знаю, кто покинул Синдикат и все еще жив. К тому времени она уже ушла, ее история натолкнула меня на мысль, что я действительно смогу уйти. Она работала внештатно, и оказалось, что это было на противоположной стороне от меня. Я провел три дня, отсиживаясь в гостиничном номере с выключенным светом, ожидая момента, когда я оступлюсь и дам ей ту щепку, которая ей нужна, чтобы всадить пулю прямо сюда. — Он постукивает себя по лбу. — Один выстрел — это все, что ей было нужно, и мы оба это знали.

— Как ты из этого выбрался? — Я понимаю, что наклоняюсь вперед, удивляясь, что ему удалось перехитрить того, кто звучит так опасно. — Ты на нее напал или что-то в этом роде?

Левин смеется.

— Даже близко нет. Через три дня мой босс предположил, что мне нужна подмога. Он послал кого-то другого позаботиться о цели. Когда он был мертв, а она не получала обещанную зарплату, у нее не было причин убивать меня. Она ушла, чтобы вытрясти из его коллег все, что смогла вытянуть из них, а я вернулся к своему боссу. — Он морщится. — За это меня хорошенько поколотили.

Я пристально смотрю на него.

— Ты серьезно?

— Могло быть и хуже, — говорит он мне, пожимая плечами. — И нет, Елена, я не собираюсь описывать тебе, что я имею в виду под этим. Есть вещи, которые мужчина действительно не хочет переживать заново. Но я облажался с той работой, и за это пришлось заплатить определенную цену. Это лучше, чем пуля в голову, которую Валерия хотела мне всадить.

— Так ее звали? Валерия?

Левин кивает.

— По прозвищу Создательница вдов. Лучший снайпер в… ну, я не уверен, что встречал кого-то лучше, на самом деле. И точно не та женщина, с которой ты хотел бы быть на чьей-либо стороне. Если ты на ее хорошей стороне, она будет использовать тебя для чего-то. Если ты на ее плохой стороне, ты умрешь, возможно, даже не успев этого осознать.

— Похоже, она интересный человек.

— Это один из способов выразить это. — Левин усмехается. — Хотя подобных историй много. Не так близко к разгадке, но все же ближе, чем мне бы хотелось. Всегда найдется кто-то, кто захочет, чтобы человек, работавший в той сфере, в которой работал я, умер. Вероятно, несколько человек все еще остались, особенно после того, как я вот так запутался с Диего.

— Мне жаль. — Я смотрю на него, внезапно чувствуя себя виноватой. — Я не имела в виду…

— Я не говорю, что это твоя вина, — твердо говорит Левин. — Это не так, Елена. Я взялся за эту работу. Я просто говорю, что с картелями не стоит связываться, и я неплохо поработал над этим с тех пор, как попал сюда. Я уверен, что список моих врагов теперь, скорее всего, немного увеличился, вот и все. — Он с сожалением смотрит на меня. — Не то, чтобы это имело значение, если мы не уберемся с этого пляжа.

На долгое мгновение между нами повисает тяжелая тишина, реальность происходящего медленно погружается в нас. Мы действительно можем умереть. Это прокручивается у меня в голове снова и снова, пока я не чувствую, как легкая дрожь паники начинает разливаться по моей крови. Я не хочу чувствовать себя так. Я не хочу провести свои последние дни с приступом паники на пляже у черта на куличках. Я не хочу провести это время в ужасе, дрожа и плача, пока неизбежное наконец не настигнет нас. И я могу придумать только одно, что можно сделать с этим в данный момент.

Я внезапно встаю, опрокидываю поднос с едой на песок и тянусь к подолу своей рубашки, снимая ее через голову. Она не в лучшем состоянии, порвана в паре мест после аварии, сбоку она жесткая от засохшей крови, и я бросаю его на песок, тянусь к пуговице своих джинсов.

— Что ты делаешь, Елена? — Голос Левина становится грубым, и он медленно встает, отряхивая песок с бедер.

— Ну, поскольку мы, вероятно, все равно умрем, нам, вероятно, следует насладиться нашим вынужденным отдыхом на пляже, тебе не кажется? — Я стягиваю джинсы с бедер, сбрасывая их на песок рядом с рубашкой. — Я никогда не была на пляжном отдыхе. Сейчас самое подходящее время, верно?

— Елена! — Левин резко произносит мое имя, когда я расстегиваю лифчик, вызывающе бросая его на растущую кучу своей одежды. Я вижу, как напрягается его челюсть, когда он изо всех сил старается не смотреть вниз, не отрывая глаз от моего лица, и я зацепляю большими пальцами свои трусики сбоку, стягивая их тоже с бедер, пока не оказываюсь полностью обнаженной под солнцем.

— Ты можешь посмотреть, если хочешь, — хрипло говорю я ему, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди. В моих венах бурлит дикое, дерзкое чувство, ощущение, что теперь ничто не имеет значения, когда мы потенциально так близки к концу. Я никогда не была из тех девушек, которые раздеваются догола перед мужчиной, которые купаются нагишом средь бела дня, которые делают что-то не то, что им говорят, но почему бы не начать сейчас? Возможно, у меня никогда не будет шанса начать все сначала.

Мускул на челюсти Левина снова дергается, и я вижу борьбу на его лице. Я вижу, что он хочет смотреть, как бы сильно он ни старался этого не делать.

— Ты можешь делать все, что захочешь, — медленно говорю я, отступая от кучи своей одежды к кромке воды. — Но я собираюсь поплавать. Ты должен пойти со мной. Что еще нам здесь делать?

Левин открывает рот, но прежде, чем он успевает что-либо сказать, я отворачиваюсь от него. Я чувствую на себе его взгляд, когда иду, а затем начинаю бежать по пляжу.

И погружаюсь в холодную, переливающуюся голубую воду.

22

ЛЕВИН

Я знаю лучше, чем делать то, чего она от меня хочет. Ничего хорошего не выйдет из того, если я буду находиться так близко к ней, даже одетым, и определенно не тогда, когда она голая. Мне потребовались все силы, чтобы не отрывать взгляда от ее лица, когда она начала снимать с себя одежду вплоть до обнаженной кожи. Когда она повернулась и побежала по пляжу, я не смог удержаться от того, чтобы не полюбоваться идеальным, потрясающе-великолепным видом задницы Елены Сантьяго, когда она направилась прямо к воде.

У меня уже встал, просто от того, что она раздевается передо мной. То вызывающее отношение, которое у нее было, эта настойчивость в поиске какой-то доли удовольствия во всем этом, не говоря уже о том факте, что я знаю, что именно такой реакции она от меня хочет, все это приводит к болезненной эрекции, еще раз проверяющей пределы застежки-молнии, удерживающей мои джинсы вместе. А если я разденусь до нижнего белья и зайду с ней в воду… Я знаю, что лучше не испытывать свои возможности подобным образом.

И все же я ловлю себя на том, что иду за ней по пляжу.

— Елена! — Я зову ее вслед, но она игнорирует меня, бежит прямо к кромке воды, а затем в нее. — Елена, будь осторожна…

— От чего? — Кричит она в ответ, поворачиваясь ко мне лицом и пятясь в воду. Она дает мне полный, до боли великолепный вид на ее обнаженную грудь и все, что находится под ней, загорелую и идеальную под ярким солнцем. — Развлечений?

Я открываю рот, чтобы сказать ей, чтобы она вернулась, что она наивна и глупа, что это серьезная ситуация, но, кажется, не могу выдавить из себя ни одного слова. Я не уверен, что когда-либо знал кого-то, кто был бы настолько оптимистичен перед лицом такой большой опасности, и ее позитивность заразительна. Я чувствую, как это проникает мне под кожу, заставляя захотеть уступить тому, чего она хочет.

По крайней мере, немного.

Чему это навредит? Спрашиваю я себя, следуя за ней по пляжу. Что я собираюсь изменить, заставив ее выйти из воды и просто сидеть на этом пляже? Что мешает поплавать? Я же не собираюсь чинить это гребаное радио.

Ради нее я попытался сделать так, чтобы это звучало так, как будто такая возможность существовала. Я не собираюсь чинить это гребаное радио, и я это знаю. Наши шансы настолько малы, что о них не стоит говорить, и я не хочу говорить об этом Елене, по крайней мере так откровенно. Я был с ней настолько честен, насколько мог в данной ситуации.

— Давай! Здесь только немного холодно! — Зовет она, уже по грудь в воде, над водой видны только ее стройные загорелые плечи и руки. Я вижу, как капли воды стекают по ее коже, поблескивая на солнце, и меня охватывает боль, которой я не могу полностью подобрать название.

Я хочу ее. Я хочу большего, чем просто трахнуть ее, как всех других женщин, которые прошли через мою постель за последнее десятилетие. Я хочу уложить ее и показать ей все различные способы, которыми я могу доставить ей удовольствие, прикасаться к ней всеми способами, которых никто другой раньше не делал. Я хочу научить ее всему этому и узнать о ней все… все тайные места на ее теле, все звуки, которые она издает, когда кончает, и все остальное между ними. Я хочу, чтобы ей было так чертовски хорошо, что никто другой никогда не сможет сравниться с этим.

Больше всего на свете я знаю, что это несправедливо, потому что, что бы мы ни делали вместе, это не может продолжаться долго. И я бы погубил ее ради любого другого, любого из тех парней, которых она могла бы найти в Бостоне, которые действительно могли бы сделать ее счастливой. Хуже того, я хочу погубить ее ради любого другого мужчины. И это заставляет меня чувствовать себя таким мужчиной, каким я себя никогда не считал.

Я подхожу к самому краю воды, позволяя ей омывать мои босые пальцы ног, в то время как Елена резвится примерно в ярде от меня, опуская руки в кристально чистую воду, прежде чем протянуть руку вверх, проводя пальцами по густым черным волосам, при этом верхушки ее грудей поднимаются над водой. Я чувствую, как у меня пересыхает во рту от этого зрелища, мое тело напрягается от желания подойти к ней, и я знаю, что лучше не заходить в эту воду.

— Левин! — Она снова зовет меня по имени, голос ярче и счастливее, чем должен звучать в подобных обстоятельствах, и я ловлю себя на том, что наклоняюсь, чтобы снять рубашку через голову, прежде чем могу остановить себя.

Она неподвижно стоит в воде, глядя на меня, когда я бросаю ее на песок.

Какого хрена я делаю? Я слышу, как эта мысль кричит мне изнутри моей головы. Мои руки все еще на поясе джинсов, расстегивают их, стягивают вниз, так что только тонкая ткань боксеров не дает моему напряженному члену выскочить наружу.

— Я знала, что ты придешь в себя! — Ее руки сложены чашечкой у рта, ее груди снова исчезают из виду под водой, и я знаю, что у меня все еще есть шанс снова одеться и вернуться на пляж. — Давай! Это весело!

Я прижимаю тыльную сторону ладони к своему члену, полагаясь на шок от холодной воды, чтобы моя эрекция спала, прежде чем Елена сможет понять, насколько я возбужден. Я вхожу в воду, иду к ней, она плещется у моих икр, и, вопреки себе, я должен признать, что это действительно приятно. Освежает, особенно учитывая, что я не принимал душ дольше, чем обычно. Вода достаточно холодная, чтобы что-то сделать со своим возбуждением, прежде чем я доберусь до нее.

— Я никогда так не плавала. — Елена кружится в воде, поднимаясь на цыпочки и опуская в нее руки. — Здесь красиво.

— Елена…

— Не говори этого. — Она поворачивается ко мне лицом, ее рот внезапно становится тоньше, чем раньше, губы плотно сжаты. — Я не хочу слышать, насколько это серьезно, Левин. Не сейчас. Ты уже сказал мне правду. Теперь я просто хочу наслаждаться этим, несмотря на то, насколько это плохо, хорошо?

У нее слегка дрожит подбородок, и это останавливает меня от того, чтобы сказать что-нибудь еще. Она приподнимает подбородок, тяжело сглатывает, а затем ее губы растягиваются в улыбке, когда она протягивает руку, выплескивая на меня волну воды. Она летит прямо мне в лицо, обдавая меня холодными каплями, и я чувствую мгновенный прилив раздражения, желание протянуть руку, схватить ее за плечи и заставить прийти в себя… А потом я слышу ее смех, и раздражение начинает таять.

— Плесни мне в ответ! — Кричит она, плавая вокруг меня и посылая в мою сторону еще одну волну. — Если ты сможешь достать меня!

Не теряй бдительности. Если ты позволишь себе расслабиться, если ты позволишь себе перестать следить за тем, что говоришь и делаешь, ты оступишься. Ты это знаешь.

Еще один всплеск, и она плывет обратно, хихикая и проводя руками по своим темным волосам, блестящим на солнце, как вороново крыло. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я по-настоящему расслаблялся. Напиться в нескольких барах и взять вереницу женщин, имен которых я не помню, не считается, я это знаю. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя счастливым, это точно…не по-настоящему счастливым. Не такое счастье я вижу на лице Елены, улыбка освещает его, как солнечный свет. Моя рука скользит по воде, окатывая ее спину, вода окатывает ее сверкающей волной. Вода окатывает ее волосы, зачесывая их назад, и она громко смеется, качая головой.

Ее смех звучит как музыка.

Когда она плывет ко мне, ее загорелая кожа блестит под водой, и я тянусь к ней. Предполагается, что это должно было остановить ее, оттолкнуть. Она подплывает прямо ко мне, и я хватаю ее за тонкую талию, и дрожь проходит по телу от ощущения ее мягкой кожи под моими руками. Вместо этого я хочу прижать ее к себе, почувствовать ее обнаженную и гладкую кожу рядом с собой, и я колеблюсь ту короткую секунду, которая требуется ей, чтобы воспользоваться моей нерешительностью.

Ее руки опускаются мне на плечи, сжимая их, пока она подтягивается по воде, прижимаясь ко мне, а ее ноги обхватывают мои бедра. Я слышу ее тихий вздох, когда она сцепляет лодыжки позади меня, ее груди прижимаются к моей груди, ее губы на расстоянии вдоха от моих.

— Если мы все равно умрем, — шепчет она, слегка наклоняя голову, и ее мокрые темные волосы падают вперед, — почему бы и нет?

И тут ее рот оказывается на моем.

Это не так неуклюже, как первый поцелуй. Как будто она изо всех сил старалась вспомнить все о поцелуе, который я подарил ей в той спальне, и думала о том, как бы она сыграла свою роль по-другому, если бы у нее был другой шанс. Ее губы касаются моих, сначала слегка. Затем ее язык скользит по моей нижней губе, как будто она хочет попробовать меня на вкус, слегка скользя по ее изгибу, когда она выгибается мне навстречу.

Я должен остановить ее. Мне нужно остановить ее. Мои руки сжимаются на ее талии, и это должно было оттолкнуть ее, но каким-то образом я в конечном итоге притягиваю ее ближе. Ощущение ее груди, прижатой ко мне, мягкой и нежной, опьяняет. Даже в холодной воде она кажется невероятно теплой, и я могу представить, насколько теплее должно быть у нее между бедер. И затем она прижимается ко мне, ее ноги сжимаются вокруг моих бедер, и я чувствую это тепло, прижатое к моему члену через ткань моих боксеров, промокших и прилипших ко мне в воде.

Это заставляет меня чувствовать, что я вот-вот сойду с ума.

Она углубляет поцелуй, ее руки упираются мне в грудь, ногти царапают мою кожу, ее зубы слегка царапают мою нижнюю губу, ее язык смягчает жжение. Он проскальзывает в мой рот, переплетаясь с моим, и она снова слегка вздыхает, выгибая спину.

Я не должен проводить руками от ее талии вверх по спине, к острым лопаткам ее плеч, ощущая плавные линии ее тела под своими руками, но я хочу изучить каждый дюйм этого, снова опустить руки вниз и сжать ее потрясающую задницу в своих ладонях, сильнее прижать ее к моему теперь уже пульсирующему члену.

Я чертовски тверд, и я знаю, что она это чувствует. Ее бедра прижимаются ко мне, и она снова задыхается, тихо постанывая, когда ее руки скользят вверх, чтобы обхватить мое лицо, ногти царапают мой затылок, когда она целует меня еще крепче. Я знаю, чего она хочет. Я пытаюсь произнести ее имя так, чтобы это означало, что мы должны остановиться, но у нее на губах вырывается приглушенный стон, звук, который, я могу сказать, только еще больше распаляет ее.

Ее рука скользит вниз по моей груди, пробегая по моему прессу, по влажной ткани моих боксеров. Я не могу двигаться достаточно быстро, чтобы остановить ее, когда она просовывает руку внутрь, ее пальцы смыкаются вокруг моего члена, и на короткую секунду мне кажется, что я попал в рай… И тут я понимаю, что она делает, когда ее рука проводит по всей длине до моего набухшего кончика, и это выбивает меня из колеи.

— Черт возьми, Елена! — Я прерываю поцелуй, отворачивая голову, когда хватаю ее за талию, отстраняя ее от себя и отодвигая на несколько дюймов, когда отступаю, возясь со своим членом, чтобы вернуть его обратно в боксеры. — Мы не можем этого сделать. Я не должен был позволять этому зайти так далеко.

Ее зубы впиваются в нижнюю губу, и на секунду мне кажется, что я вижу, как ее глаза затуманиваются, прежде чем она с трудом сглатывает и вздергивает подбородок, отворачиваясь, скрестив руки на груди.

— Ты можешь принести мне одеяло? — Наконец спрашивает она, ее плечи слегка согнуты внутрь, когда она отворачивается. — Будет холодно, когда я вылезу из воды.

Я хочу подойти к ней. Я хочу обнять ее, развернуть к себе и зацеловать до бесчувствия хотя бы для того, чтобы снова увидеть улыбку на ее лице. Я могу представить, каково это, когда эта улыбка растекается по ее губам, когда она целует меня, как она будет задыхаться и стонать, как она будет выгибаться мне навстречу. То, как сладко ее тело открылось бы для меня, добровольно и страстно, давая мне все, о чем я мечтаю. Вместо этого я заставляю себя отвернуться и выйти из воды, направляясь обратно к пляжу и одеялу, о котором она просила.

Вдали от того, чего я хочу в этот момент больше всего на свете.

23

ЕЛЕНА

Я не хочу, чтобы Левин видел, как я разочарована. Я отворачиваюсь от него, когда он шагает по воде обратно к берегу, скрестив руки на груди, как будто он еще всего этого не видел. Я чувствую, что хочу замкнуться в себе, смущенная и уверенная в том, что я снова потерпела неудачу, но я также не хочу возвращаться и исправлять это.

Целовать его приятнее, чем я когда-либо представляла, а я много раз представляла, каково это, целовать кого-то, прикасаться к кому-то, делать все то, чего я никогда не могла сделать. Того, кого я выбрала, кого хотела соблазнить.

Я прочитала стопки любовных романов, представляя героя в своей голове, представляя себя на месте всех героинь. Я представляла себе момент, когда мужчина больше не может сдерживаться, когда его желание берет верх, когда он просто не может смириться с тем, как сильно ему нужна героиня. Я думала, что именно там мы с Левиным и были. Я почувствовала, какой он твердый, то, как он крепче прижал меня к себе, его язык переплелся с моим, и я подумала, что мы перешли эту черту. Я думала, что, когда прикоснусь к нему, он сдастся.

Дрожь пробегает по моей спине при воспоминании о том, как я ощущала его, горячего, твердого и пульсирующего, в своей руке. Он казался таким большим, даже больше, чем когда я сидела у него на коленях на вечеринке, и это немного напугало меня, но это не помешало мне хотеть его.

Это не имеет значения, потому что он все равно оттолкнул меня.

— Елена! — Он зовет меня по имени с берега, и я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, что он держит одно из одеял. Я с трудом сглатываю, обхватив себя руками, и начинаю идти по воде к берегу, не в силах посмотреть ему в глаза. Если мы все равно умрем, какое это имеет значение? Я чувствую себя глупо, говоря это сейчас, чересчур драматично, но именно так я и чувствовала.

Я все еще чувствую то же самое. Зачем утруждать себя притворством, что мы не хотим друг друга? Зачем беспокоиться о том, что произойдет позже, если этого не произойдет позже?

Однако, очевидно, что он так не считает.

Я вижу, как он отводит глаза, протягивая мне одеяло, когда я выхожу из воды.

— Вот, — натянуто говорит он, и я беру у него одеяло, заворачиваюсь в него, проходя мимо него.

— Спасибо, — бормочу я, быстро шагая по песку обратно к тому месту, где оставила свою одежду. Бесшабашное веселье дня ушло, но я все еще могу заняться чем-то полезным, в данном случае это будет стирка моей одежды и оставление ее сушиться, чтобы я не чувствовала себя так отвратительно.

Я также хочу на некоторое время оставить некоторое пространство между мной и Левином. Я думала, что у меня лучше бы получалось соблазнять кого-нибудь, если бы у меня была такая возможность в прошлом. На самом деле, я никогда не думала, что у меня будет такая возможность. Я всегда предполагала, что меня выдадут замуж за кого-то, кого я не выбирала, за кого-то, с кем мой отец договорился о браке. И я никогда не видела себя в состоянии соблазнить кого-то, кого я действительно хотела, не совсем.

Теперь у меня есть самый великолепный мужчина, которого я когда-либо видела в своей жизни, защищающий меня, и я хочу его. То, что мы делали на вечеринке, должно было напугать меня, я думаю, но все, что это сделало, это заставило меня захотеть узнать больше, почувствовать больше. Я хочу узнать все загадочные вещи, о которых я не знаю, все то, о чем я никогда не думала, что у меня будет шанс попробовать с кем-то, кто заставил меня на самом деле захотеть сделать это с ним. Такое чувство, что у меня под рукой есть фантазия, которую я никогда не думала, что смогу испытать, и она просто вне досягаемости.

Я не хочу умирать, так и не узнав, на что это похоже.

Неудивительно, что Левин держится от меня на расстоянии до конца дня. Я укутываюсь в одеяло, как в пляжное полотенце, стираю одежду в соленой воде и раскладываю сушиться, старательно не глядя на него, когда развешиваю ее на камнях.

— От соли она станет жесткая, — замечает Левин, сидя на валуне возле нашего импровизированного лагеря и возясь с поврежденным радиоприемником. — Ее будет не очень удобно надевать.

— Лучше, чем пропитано кровью, грязью и потом, — парирую я, по-прежнему не глядя на него. — Вообще-то, я думала укоротить джинсы. Если бы я могла одолжить твой нож…

Я слышу, как он встает, идет по песку ко мне и протягивает его, вкладывая ручку в мою ладонь.

— Осторожно, — это все, что он говорит, прежде чем отступить обратно на пляж.

Стиснув зубы, я отрезаю ткань чуть выше колена с обеих сторон, проводя лезвием по ней немного сильнее, чем необходимо. Я отбрасываю остатки материала в сторону, оставляя шорты сушиться, возвращаюсь в лагерь и возвращаю Левину его нож.

Мне никогда так сильно не хотелось чем-то заняться. Даже дома, во второй половине дня, когда я должна была оставаться в своей комнате, потому что у моего отца были гости, которых он не хотел видеть ни со мной, ни с Изабеллой, у меня были книги, чтобы занять себя, или сад, в который я могла улизнуть. Теперь нет ничего, кроме тянущегося дня и вновь возникшего напряжения между мной и Левиным, которое нужно пытаться игнорировать.

Как только моя одежда высыхает, я хватаю ее и отхожу немного дальше по пляжу, чтобы одеться, наполовину надеясь, что Левин не сможет удержаться и украдкой посмотрит, как я натягиваю свои недавно обрезанные шорты, и блузку через голову.

Одежда в точности такая, как он и говорил, но это все же лучше, чем рубашка, наполовину пропитанная кровью. Порез на боку щиплет от соленой воды, и я морщусь, натягивая рубашку, чувствуя, как натягиваются швы. Я не замечала этого раньше, когда мы плавали, я слишком наслаждалась собой, но теперь я чувствую, как подкрадывается боль.

Я все равно иду прогуляться по пляжу, в основном для того, чтобы избежать неловкости с Левиным, пока он пытается поработать с радио. Когда я возвращаюсь, уже почти сумерки, и он разводит костер, подбрасывая свежую щепку, два пакета с пайком готовы и ждут нашего ужина.

— Вот ты где, — говорит он, откидываясь на пятки и наблюдая, как загораются ветки. — Я надрывался над горячей плитой на ужин, — добавляет он, подталкивая ко мне один из пакетов с улыбкой, которая говорит мне, что он пытается сгладить ситуацию.

Я тянусь за пакетом с едой, решив пока оставить это в покое. Мы с ним ничего не улучшим, если будем ссориться, я это знаю. Если есть выход из этого положения, нам придется найти способ работать вместе, чтобы разобраться в нем или, по крайней мере, нам нужно будет ладить.

— Я хочу услышать больше о том, чем ты раньше занимался, — говорю я ему, ковыряясь в еде, проглатывая кусочек за кусочком. — Тебе не обязательно рассказывать мне о действительно кровавых вещах, если ты не хочешь. Просто… я не знаю. Что-нибудь авантюрное.

Левин посмеивается, сидя у камина.

— Подобных историй много, — говорит он, откусывая еще кусочек от своего ужина. — Тебе придется быть немного более конкретной.

— В скольких странах ты был? Во всех? — Я скрещиваю ноги, наклоняюсь вперед, проглатывая еще один кусочек, и тянусь за бутылкой воды, стоящей между нами. — Или только в большинстве?

— В большинстве, — говорит Левин, забирая бутылку с водой, когда я заканчиваю с ней. — Хотя я побывал практически на всех континентах. В Антарктиде ничего нет, пингвины нечасто заключают контракты с людьми. — Он улыбается мне, и я чувствую, как мои губы подергиваются в ответ, улыбка невольно расплывается по моему лицу.

— Какая твоя любимая страна?

— Хм. — Левин задумывается, откусывая еще кусочек и отставляя поднос в сторону. — Россия была домом, так что это довольно далеко в списке, даже если там произошло много смешанного хорошего и плохого. Франция прекрасна. Мне также особенно нравилось ездить в Японию, но я не часто там бывал. Их собственные организации, как правило, разбирались со всем до того, как мы добирались до этого.

— Не фанат Мексики? — Я дразню его и вижу, как напрягается его челюсть.

— Там достаточно мило, — говорит он более резким голосом, чем раньше, и я знаю, что снова зашла с ним слишком далеко.

— Ты когда-нибудь ездили куда-нибудь просто в отпуск? — Спрашиваю я с любопытством. — Просто для развлечения, не по делу?

Он тихо смеется, его лицо снова смягчается, совсем чуть-чуть.

— Не часто, — печально говорит он. — Раньше у меня не было времени. Синдикату не понравилось бы. А потом…

Его голос снова затихает, когда он замолкает, и я сижу там, наблюдая за ним по другую сторону огня. Я так много о нем не знаю. Так часто, я кажется, спотыкаюсь о тему, которая заставляет его замолчать, и я подозреваю, что это связано с его покойной женой. Все в нем интригует меня, заставляет желать его еще больше, узнать его не только физически, но и таким, какой он есть. Он старше меня, но это заставляет его казаться мудрым и сексуальным, это привлекает меня, а не отталкивает.

Он единственный мужчина, которого я когда-либо встречала, который заставляет меня чувствовать себя так.

— Это был долгий день, — наконец говорит Левин, когда мы заканчиваем есть. — Нам обоим нужно попытаться немного поспать.

Я киваю, разглаживая одеяло, которое мы использовали в качестве импровизированной кровати прошлой ночью, и укладывая поверх него то, которое я использовала ранее, теперь уже высушенное. Я бросаю на него взгляд и вижу его нерешительность. Я знаю, что он думает о том, чтобы снова лечь спать по другую сторону костра, на песке вместо того, чтобы быть так близко ко мне.

— Согреешь меня? — Тихо спрашиваю я и вижу, как на мгновение напрягаются его челюсти, прежде чем он кивает.

Он ложится рядом со мной на одеяло, натягивая верхнее на нас обоих. Я чувствую дюйм пространства, который он оставил между нами, как пропасть, намеренно не позволяя нам касаться друг друга, насколько это возможно, как будто он не уверен, что произойдет, если он хотя бы коснется меня. По иронии судьбы, от этого еще труднее подавить желание, бурлящее в моих венах. Я остро ощущаю, как он лежит позади меня, ощущаю теплый аромат его кожи, исходящий от одеяла, вспоминаю, как хорошо мне было прошлой ночью, когда он прижимался ко мне. Я хочу его так, как никогда ничего не хотела, и я чувствую, как это почти вибрирует во мне, пока мне не приходится сжать руки в кулаки у груди, чтобы не потянуться к нему.

— Елена? — Голос Левина доносится до меня из темноты, низкое бормотание. — Ты нервничаешь.

Я слышу вопрос в его голосе, и мне хочется рассмеяться. Я прикусываю нижнюю губу, не желая отвечать, но мгновение спустя я слышу его снова.

— Ты в порядке?

Я резко выдыхаю, чувствуя, как в груди поднимается чувство разочарования.

— Ты не можешь вести себя так, будто не знаешь почему. — Я тяжело сглатываю, напрягаясь рядом с ним, желая прикоснуться к нему так сильно, что это почти причиняет боль. — Я знаю, что ты знаешь.

— Мы не должны говорить об этом. — Его голос низкий и тихий, как будто здесь есть кто-то, кто может нас услышать. — Просто спи, Елена.

— Так ты знаешь. — Я внезапно поворачиваюсь к нему лицом, разочарование пульсирует во мне, пока я не чувствую, что могу взорваться от этого. — После того, что мы сделали на вечеринке, я не знаю, почему это так важно. Мы могли бы просто…

Я слышу, как он резко, коротко вздыхает.

— Это было для твоей безопасности, Елена. Это единственная причина, по которой все произошло на вечеринке. У меня не было другого выбора.

— А если бы у тебя он был? — Я не думаю, что он может видеть выражение моего лица даже при лунном свете, но я все равно смотрю на него. — Ты хочешь сказать, что ничего бы не сделал?

Наступает момент тяжелого молчания, и Левин глубоко вздыхает.

— Мне хотелось бы думать, что я бы этого не сделал, — говорит он наконец. — Честно, Елена? Я не могу сказать наверняка. Но сейчас я могу не заходить слишком далеко.

Я придвигаюсь немного ближе на одеяле, мое сердце бешено колотится в груди.

— Ты сказал, что хочешь заботиться обо мне, — шепчу я. — У меня есть кое-что, о чем мне нужно, чтобы ты позаботился.

Медленно я беру его руку, переплетаю свои пальцы с его пальцами и опускаю ее ниже, к краю моей рубашки, а затем еще ниже, между моих бедер.

— Я хочу узнать, на что это похоже, — бормочу я, скользя своей рукой по его руке, пока она не оказывается прямо там, где мне больше всего нужны его прикосновения. — Я всего лишь изредка сама себя доводила до оргазма. Я хочу узнать, каково это, когда это делает кто-то другой. Кто-то, кого я действительно хочу.

Я чувствую дрожь, которая проходит по нему. Его голова откидывается назад, и в слабом лунном свете я вижу, как сжимаются его челюсти. Я чувствую, как его рука сжимается на мне, ненадолго ложась между моих бедер, когда он испускает глубокий, прерывистый вздох, и я чувствую, как он смягчается.

Он смотрит на меня, его взгляд прикован к моему, и в его глазах есть что-то решительное.

— Только это, Елена, — тихо говорит он. — Я покажу тебе. Я заставлю тебя кончить, и ты будешь наслаждаться каждой секундой этого. — В его голосе звучит низкое, хрипловатое обещание, от которого по мне пробегает дрожь предвкушения, пульсирующая между моих бедер, где все еще покоится его рука. — Но только это. Никакого секса. Хорошо?

Я киваю, затаив дыхание при мысли о том, что он прикасается ко мне.

— Да, — шепчу я, глядя на него, когда мои зубы впиваются в нижнюю губу, мое тело напрягается и дрожит. — Пожалуйста…

— Не волнуйся, — бормочет он, его рука скользит вверх, чтобы расстегнуть пуговицу моих шорт, ловко расстегивая молнию вниз, когда его пальцы проскальзывают внутрь. — Я заставлю тебя кончить, птичка. Как ты и просила меня. Но медленно. Я очень хочу, чтобы ты кончила.

Волна вожделения пронзает меня, когда я чувствую, как его пальцы скользят по моей обнаженной плоти, все еще снаружи, не погружаясь между складочек. Мои бедра мгновенно дергаются вперед, выгибаясь навстречу его руке. Левин слегка посмеивается, его рука снова обхватывает меня, а другой рукой он тянется к моим шортам, стягивая их вниз.

— Такая страстная, — бормочет он, его голос становится более глубоким, хриплым от желания. — Помедленнее, птичка. Позволь мне сделать так, чтобы тебе было очень хорошо, как я могу.

Я тяжело сглатываю, одна рука упирается ему в грудь, пока он нежно потирает пальцами взад-вперед, мягко поглаживая внешнюю сторону моей киски, дразня меня, пока я не чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Затем, как раз в тот момент, когда я готова умолять его еще раз что-нибудь сделать, два пальца проникают между моих складочек, касаясь клитора.

Я втягиваю воздух, задыхаясь, когда меня захлестывает электрическая волна удовольствия, резкая и неожиданная.

— Левин…

— Я только начинаю, — бормочет он, кончиком пальца слегка касаясь моего клитора. — Помедленнее, Елена. Я хочу, чтобы ты почувствовала все это. Я хочу, чтобы это было лучше, чем что-либо когда-либо.

Его свободная рука тянется к моему подбородку, приподнимая мое лицо так, что его губы касаются моих так же легко, как его пальцы движутся ниже, дразнящее, мягкое прикосновение, от которого у меня мгновенно перехватывает дыхание, и я дрожу.

— Тебе нравится это, птичка? — Спрашивает он мягко, его губы касаются края моей челюсти, когда его пальцы нажимают немного сильнее, проводя по моему клитору быстрыми, короткими движениями, которые оставляют меня с открытым ртом, беспомощный стон срывается с моих губ, когда моя рука сжимает его рубашку, и я выгибаюсь ему навстречу.

Я не могу говорить. Все, что я могу сделать, это кивнуть, когда его губы скользят вниз по моему горлу, его зубы слегка задевают мою кожу, а его пальцы двигаются чуть быстрее, пробуя ритмы, чтобы увидеть, что заставляет меня задыхаться и вскрикивать. Такое ощущение, что все работает, каждый вариант лучше предыдущего. Все, что я могу делать, это стонать, извиваясь рядом с ним, чувствуя, как удовольствие нарастает в сладком, восхитительном крещендо, которое заставляет меня умолять единственным словом, которое приходит мне на ум… его именем.

— Медленно, Елена, — бормочет он. — Наслаждайся этим. Не спеши.

Я не хочу спешить, потому что понятия не имею, случится ли это когда-нибудь снова. Возможно, это единственный раз, когда он прикасается ко мне вот так, и я хочу насладиться этим, запомнить это. Я наклоняюсь к нему, мой рот прижимается к его ключице, когда я хватаюсь за ворот его рубашки, бедра прижимаются к его руке, когда он входит в твердый ритм, его пальцы скользят по моему клитору одним и тем же движением, снова и снова.

Это так чертовски приятно. Слишком хорошо. Я хочу большего. Я хочу все, его целиком, и это все, что я могу сделать, чтобы не умолять об этом, поскольку я чувствую, что мое удовольствие достигает своего пика, так близко к краю, и я знаю, что вот-вот перейду его.

— Я… — Я задыхаюсь, прижимаясь к его коже, все мое тело начинает дрожать. — Я собираюсь…

— Я знаю, птичка, — бормочет Левин. — Хорошая девочка. Кончай, Елена.

Это разбивает меня вдребезги. Я вскрикиваю, мой стон становится громче, когда все мое тело сжимается, бедра выгибаются навстречу ему, когда я кончаю сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Я никогда не чувствовала так много всего сразу. Я знаю, что я невероятно влажная, обливаю его руку, когда оргазм накатывает на меня кажущимися бесконечными волнами, снова и снова, пока я не перестаю знать, закончится ли это когда-нибудь, а я этого никогда не хочу.

Я ожидаю, что он остановится, но он этого не делает. Его рот прижимается к моему горлу, слегка посасывая, в то время как его пальцы скользят ниже, кружа и дразня мой вход, когда я прижимаюсь к нему, все еще дрожа от удовольствия.

— Покажи мне, сможешь ли ты кончить снова, — шепчет он мне на ухо. Все, что я могу выдавить из себя, это еще один беспомощный стон, когда я киваю, прижимаясь лбом к его плечу, пока его пальцы медленно дразнят меня, возвращая к исходящему наслаждению.

Я хочу, чтобы он скользнул пальцами внутрь меня. Я терзаюсь о его руку, пытаясь найти угол, который даст мне то, что мне нужно, чувствуя пустоту и ноющее желание быть заполненной. Он ловко держит свои пальцы снаружи меня, несмотря на все мои усилия, только дразня, пока снова не скользит ими вверх, через скользкое возбуждение, оставшееся после моего оргазма, к моему все еще пульсирующему клитору.

Когда кончики его пальцев касаются моей сверхчувствительной плоти, я вскрикиваю, содрогаясь рядом с ним, когда он снова ловко находит этот нежный ритм, снова погружая меня в медленную дугу удовольствия.

— Левин, пожалуйста… — Мне удается выдыхать слова между вздохами, чувствуя, что нет ничего, кроме ровного гула ощущений, пронизывающих меня от того, что делают его пальцы. — Пожалуйста, я хочу…

— Шшш, — бормочет он, его пальцы немного ускоряются, кружа там, где они мне нужны больше всего. — Я знаю, что тебе нужно. Еще немного, и ты сможешь снова кончить для меня, маленькая птичка.

Я всхлипываю от удовольствия, когда его пальцы снова поглаживают мой клитор, со стоном произнося его имя, желая большего и зная, что это все, что он готов мне дать. Жадный, тихий голос шепчет в моей голове, когда Левин толкает меня на грань второго оргазма, мои бедра дрожат вокруг его руки, когда я извиваюсь рядом с ним. Разве этого недостаточно?

Кажется, что этого недостаточно. Мне кажется, этого никогда не будет достаточно. Я остро осознаю, где нахожусь, на одеяле на заброшенном пляже под звездами, прижимаясь к самому великолепному мужчине, которого я когда-либо видела, когда он заставляет меня кончить ради него, не прося ничего взамен. Это дико и романтично, и выходит за рамки всего, что, как я когда-либо думала, когда-либо случится со мной, и я хочу продолжать в том же духе. Я хочу довести это до конца, до тех пор, пока не выясню, чего мне не хватало все это время.

— Вот так, — шепчет он мне на ухо, когда я снова начинаю дрожать, удовольствие нарастает, пока все, что он может сделать, это снова обрушиться на меня. — Кончи для меня снова, Елена.

Мое тело повинуется, бедра двигаются, когда я оседлаю его руку, приближаясь к неизбежной кульминации, моя голова откидывается назад, когда я вскрикиваю, издавая высокий звук, который чем-то напоминает его имя. Я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось, это чувство возносит меня выше, чем я когда-либо могла себе представить. Я прижимаюсь губами к его плечу, моя спина выгибается дугой, когда я пытаюсь притянуть его ближе, стать к нему так близко, как только возможно.

— Кончай, — бормочет он, когда я делаю именно это, его пальцы не останавливаются. — Правильно. Такая хорошая девочка, моя маленькая птичка.

Я задыхаюсь, прерывисто дышу, когда расслабляюсь в его объятиях, все еще дрожа от силы второго оргазма. Я чувствую, как его рука ускользает от меня, и мне хочется схватить его за запястье и потянуть назад, чтобы он никогда, никогда не останавливался. Мысль о том, что я, возможно, никогда больше не почувствую, как он это делает, немыслима.

Но я также хочу кое-что сделать для него.

Я чувствую, как он прижимается к моему бедру, мы так близко друг к другу. Он невероятно твердый, негнущийся и натягивает ткань его джинсов, и меня переполняет желание прикоснуться к нему и исследовать его, узнать, как я могу делать его таким твердым, как я могу облегчить его.

Левин перекатывается на спину на одеяле, стискивает челюсти и делает глубокий вдох, и я могу сказать, что он борется за контроль. Я приподнимаюсь на локте, моя рука касается его бедра, когда я наклоняюсь над ним, и его рука вырывается, хватая меня за плечо.

— Елена — в его голосе слышится тихое предупреждение. — Что я сказал?

— Ты сказал, никакого секса. — Я провожу рукой вверх, играя пальцами с кожей его ремня. — Все в порядке. Мы не будем этого делать. Но это…

Я дергаю за пряжку его ремня, и он издает низкий стон, его глаза закрываются, когда его рука сжимается сильнее.

— Елена…

— Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо, — бормочу я, расстегивая пряжку. — Позволь мне заставить тебя кончить, Левин. Пожалуйста…

Я тянусь к пуговице его джинсов, и на этот раз он не останавливает меня.

24

ЛЕВИН

Я дошел до предела своего самоконтроля. Я боялся, что сделаю это. Я знал, что танцую с опасностью, когда позволил себе прикоснуться к ней так интимно, как только что сделал. Тем не менее, я отбросил это, сказав себе, что это для нее, просто чтобы дать ей что-нибудь.

Теперь ее рука на моем члене, и я не думаю, что смогу остановить ее снова.

— Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо, — бормочет она, расстегивая мой ремень, ее пальцы расстегивают верхнюю пуговицу на моих джинсах. — Позволь мне заставить тебя кончить, Левин. Пожалуйста…

Слышать, как красивая женщина умоляет меня позволить ей довести меня до оргазма, когда я в самой глубине души знаю, что должен сказать ей нет, должно быть, одна из худших пыток, которые когда-либо могли изобрести бог или человек.

— Я хочу выяснить…

— На что это похоже, — заканчиваю я сквозь стиснутые зубы. — Я знаю. Ты говорила это раньше. — Черт возьми. Ее пальцы уже расстегивают мою молнию, с любопытством проскальзывая внутрь, чтобы нащупать мой твердый, ноющий член, и я не в силах остановить ее. Я понятия не имею, как любой мужчина может остановить женщину, так отчаянно стремящуюся доставить ему удовольствие.

Я уже много лет ничего не хотел так сильно, как ее. Все в ней возбуждает меня так, как я не испытывал уже очень давно. Я уже забыл, каково это, хотеть кого-то так сильно, до самой глубины своего существа.

Когда ее рука касается меня, я, блядь, теряюсь.

— Ты такой большой, — выдыхает она, освобождая мой член, ее рука скользит по всей длине. С меня уже капает предварительная сперма, перламутровая на кончике и скользящая по моему стволу задолго до того, как она прикоснулась ко мне, и я мгновенно покрываюсь ею, когда она гладит меня, издавая тихий гул удовольствия, который передается прямо моему члену.

— Это то, что хочет услышать каждый мужчина, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы с толикой столь необходимого юмора. Я чувствую, как пульсирую в ее кулаке, уже так близко, и теперь мой самоконтроль расходуется на что-то другое… убедиться, что это не закончится слишком быстро.

Если я собираюсь переступить еще одну границу, которую сам для себя установил, я мог бы также убедиться, что получу от этого чертовски большое удовольствие.

— Я никогда другого не видела. — Ее рука снова гладит меня, в качестве эксперимента, и она сдвигается, раздвигая мои ноги на одеяле, чтобы она могла встать между ними на колени. — Тебе это нравится?

Ее рука скользит вверх, когда она спрашивает об этом, ладонь скользит по моей набухшей головке члена, и я издаю резкое шипение удовольствия, когда киваю, на мгновение лишившись дара речи.

— А если так? — Ее рука немного сжимается, скользя вниз к основанию длинным, медленным движением, от которого мои глаза закатываются на затылок.

— Это идеально, птичка. — Я стону, низкий звук вырывается из моего горла, когда она снова проводит рукой вверх и вниз по упругой плоти. — Медленно, вот так. Это чертовски невероятно.

— Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо. — Ее зубы впиваются в нижнюю губу, как будто она очень сильно концентрируется на поглаживании моего члена. Это так чертовски очаровательно, что я бы поцеловал ее, если бы это не означало, что она остановится, а также то, что это поставило бы ее в положение, в котором мне было бы слишком легко в конечном итоге трахнуть ее.

Если есть одна черта, которую я не могу переступить сегодня вечером, так это эту. Я не могу трахнуть ее. Я должен остановиться, пока это не произошло. Вряд ли это будет иметь значение, учитывая, как она ко мне прикасается, я закончу прежде, чем мы зайдем так далеко.

Она гладит меня еще несколько мгновений, ее пальцы дразнят меня по всей длине, когда она прослеживает пульсирующие вены, ее большой палец находит мягкое местечко под моим кончиком и играет с ним, пока мои бедра не дернутся и не толкнутся в ее руку, все мое тело содрогнется от удовольствия. И затем, как раз в тот момент, когда я думаю, что сойду с ума от ее поддразниваний, она наклоняется, касаясь губами головки моего члена, и я знаю, что сойду с ума.

— А как насчет этого? — Шепчет она, и я на мгновение теряю дар речи.

— Да, — наконец удается мне, моя рука сжимается в кулак под одеялом, в то время как другая поднимается, чтобы коснуться ее волос, поглаживая их шелковистую ниспадающую массу, когда ее губы снова касаются меня, ее язык высовывается, чтобы слизнуть немного еще не просохшей спермы. Ее губы приоткрываются, скользя вниз по кончику моего члена, когда ее язык кружит по моей чувствительной плоти, и я забываю, как говорить, пока ее зубы не впиваются в край, и я издаю стон боли.

— Прости! — Она отстраняется, ее рука все еще сжимает мой член, и последнее, что я, блядь, хочу, чтобы она сделала, это остановилась.

— Все в порядке, птичка, — бормочу я, проводя пальцами по ее волосам. — Такое случается.

— Я хочу, чтобы тебе было приятно…

— О, это так, — уверяю я ее, и тихий смешок застревает у меня в горле. — Это чертовски приятно.

— Ты скажешь мне, что тебе нравится? — Ее голос нерешительный, неуверенный, но она все еще прикасается ко мне, ее рука медленно скользит по моей длине, угрожая заставить меня снова забыть, как говорить.

— Я попробую, — говорю я ей хрипло, тяжело сглатывая, когда ее ладонь снова скользит по моему кончику. — Просто двигайся медленно, птичка. Медленно очень приятно, может быть, даже лучше.

— Так нравится? — Она наклоняется вперед, ее губы снова касаются меня, на этот раз головки моего члена и ниже нее, ее язык высовывается, чтобы подразнить это мягкое местечко, пока я не начинаю задыхаться. — Так хорошо?

Я киваю, мои бедра дергаются, когда она делает это снова.

— Очень хорошо, — выдавливаю я, пытаясь обрести способность говорить, когда она снова берет в рот кончик моего члена, ее язык выписывает круги, что, я думаю, она и понятия не имеет о том, насколько это приятно. — Так хорошо…

Елена издает низкий, удовлетворенный стон, который отдается вибрацией по моей плоти и заставляет мои бедра снова дернуться, и мне приходится бороться с тем, чтобы не вонзиться в ее рот. Я не хочу заставлять ее работать быстрее, чем ей удобно. Я позволяю ей скользить вниз понемногу, медленно, пока она дюйм за дюймом берет меня в рот, пока головка моего члена не упирается в заднюю стенку ее горла, и она отдергивается, слегка кашляя.

— Все в порядке, — быстро говорю я ей, давая время прийти в себя. — Тебе не обязательно брать все.

— Я хочу, — настаивает она, и я хрипло смеюсь, мой член пульсирует в ее кулаке. Я чувствую, что меня, блядь, подгоняют, она доводит меня до конца с такой идеальной, мучительной медлительностью, и я одновременно отчаянно хочу, чтобы это длилось вечно, и кончить сразу.

— То, что ты делаешь, потрясающе, — мягко говорю я ей, моя рука все еще поглаживает ее волосы, когда она снова опускает голову, обводя языком кончик, прежде чем начать медленное скольжение вниз, на этот раз посасывая меня немного сильнее.

Я чувствую, как она становится немного увереннее, ее рука движется к основанию моего члена, пока она сосет и лижет как можно глубже, прежде чем я добираюсь до задней стенки ее горла. Это чертовски приятно, и я знаю, что скоро кончу. Я не знаю, сколько еще я смогу сдерживать себя, чтобы не отпустить.

— Я почти у цели, — бормочу я, когда она снова скользит вверх, ее язык все еще скользит по нижней стороне моего члена, сводя меня с ума от удовольствия. Ее технику минета лучше всего можно описать как исследовательскую, но я наслаждаюсь этим ничуть не меньше, чем от любой другой женщины, которая умела сосать член как профессионал, а может, и больше, потому что Елена явно в восторге от того, что учится этому. — Я так близко…черт возьми, Елена…

Я выдыхаю ее имя, когда мой член пульсирует, опасно близко к краю, и она воспринимает это как знак удвоить свои усилия. Ее рука сжимается вокруг основания, поглаживая меня настолько синхронно с ритмом ее рта, насколько она может со своей неопытностью. Сочетание ее энтузиазма и теплого, влажного удовольствия от ее рта доводит меня до крайности.

— Елена, — предупреждаю я ее, желая дать ей время отступить, прежде чем я больше не смогу это контролировать. — Я собираюсь кончить… я не могу…черт возьми, я кончаю, я…

К моему удивлению, она не останавливается. Она скользит еще немного ниже, посасывая мой член, как будто это единственное, что она хочет делать, ее рука движется вдоль моего ствола, пока я пульсирую между ее губ. Я чувствую, как она вздрагивает от удивления, когда первая горячая струя спермы покрывает ее язык, но она все еще не останавливается, а я совершенно теряюсь.

Я кончаю сильнее, чем когда-либо за последние годы, громко произнося ее имя, когда моя рука зарывается в ее волосы, изо всех сил стараясь не сжимать их слишком сильно, пока мои бедра дергаются и выгибаются. Я делаю все, что в моих силах, чтобы не засунуть свой член ей в глотку, пока я наполняю ее рот своей спермой, и она глотает каждую гребаную каплю.

Все мое тело содрогается от силы оргазма, а она продолжает, слизывая каждую каплю спермы с моего члена, пока я, наконец, не хватаю ее за руку, затаив дыхание и чрезмерно чувствительный.

— Слишком много, — выдыхаю я, отводя бедра в сторону. — Слишком чувствительно…

— О! — Она отступает назад, ее рука вытирает рот автоматическим жестом, который так же очарователен, как и то, что она чуть раньше прикусила губу. — Прости…

— Тебе не за что извиняться, — говорю я ей так твердо, как только могу. — Это было чертовски восхитительно, Елена.

— Правда? Я не знала…

— Иди сюда. — Я тянусь к ней, поправляю свою одежду и помогаю ей натянуть шорты обратно, прежде чем натянуть одеяло на нас обоих, маневрируя так, чтобы она лежала на сгибе моей руки, положив голову мне на грудь. — Ты проделала восхитительную работу, — нежно говорю я ей, целуя ее в макушку, когда она прижимается ко мне, обнимая одной рукой. — Это было потрясающе.

— То, что ты сделал, тоже было потрясающе, — сонно бормочет она, когда я чувствую, как ее тело расслабляется рядом с моим, все напряжение покидает ее.

Мне тоже следовало бы немедленно поспать. Но я лежу без сна дольше, чем следовало бы, чувствуя ее теплую тяжесть на своей груди, прижатую ко мне так, что это слишком приятно. Я скучал по этому больше, чем когда-либо был готов признать, по ощущению кого-то рядом с собой, обнимающего меня, когда я засыпал, по осознанию того, что завтра я проснусь с этим человеком, прижатым ко мне.

Я засыпаю крепко без сновидений, и остаток ночи Елена остается в моих объятиях.

***

Утром, когда яркое, палящее солнце будит меня первым, голова Елены все еще покоится у меня на груди. Я долго не двигаюсь, позволяя ей оставаться в таком положении, пока она, наконец, не стонет во сне и не переворачивается на другой бок, прихватив с собой остальную часть одеяла.

Я использую это как сигнал, чтобы встать, двигаясь осторожно, чтобы она могла поспать еще немного. Быстрый просмотр пакета с припасами подтверждает то, что я заметил прошлой ночью, у нас уже заканчиваются как пайки, так и вода в бутылках. Если наш единственный шанс — ждать, пока кто-нибудь появится в пределах видимости берега и спасет нас, мы, скорее всего, исчерпаем и то, и другое до того, как это произойдет.

Мне ненавистна идея пугать Елену. Но она попросила меня быть честным с ней, и я знаю, что она не позволит мне оставить ее на пляже, пока я буду искать еду. К настоящему времени я знаю ее достаточно хорошо, чтобы знать, какой была бы ее реакция на это. Я также знаю, как она отнесется к другому выводу, к которому я пришел — то, что произошло прошлой ночью, не может повториться. Но я также подозреваю, что она ожидает, что я это скажу.

Когда она наконец просыпается, с затуманенными глазами и спутанными с прошлой ночи волосами, она медленно садится и, прищурившись, смотрит на меня.

— Ты собираешься сказать мне, как очаровательно я выгляжу с утра? — Сварливо спрашивает она, беря пакет с едой, который я ей предлагаю. — Потому что я не чувствую себя очаровательной. У меня такое чувство, будто у меня во рту песок.

Я молча протягиваю ей бутылку с водой, воздерживаясь от комментариев по поводу того, что было у нее во рту прошлой ночью. Как бы заманчиво это ни было, я знаю, что неразумно говорить об этом, если я не хочу объяснять ей прямо сейчас, почему мы не можем повторить. В тот момент, когда я думаю об этом, мой член дергается. По крайней мере, эта часть меня явно не на той странице.

Она все равно сейчас выглядит очаровательно.

Елена молча съедает несколько кусочков еды, наблюдая за мной со своего места, скрестив ноги на одеяле.

— Ты о чем-то хочешь поговорить? — Наконец спрашивает она, неловко ерзая. — Ты выглядишь расстроенным.

— Я не знаю, подходящие ли это слово, — медленно говорю я ей, задумчиво откусывая кусочек от своего завтрака.

— Значит, волнуешься. — Она наклоняется вперед. — Что происходит?

Нет смысла ходить вокруг да около.

— У нас заканчиваются припасы, — откровенно говорю я ей. — Я думаю, было бы неплохо осмотреться вокруг и посмотреть, есть ли здесь какой-нибудь источник пресной воды, что-нибудь безопасное для употребления в пищу, что мы могли бы собрать. Если мы собираемся продержаться до тех пор, пока не придет какая-нибудь помощь, нам нужны еда и вода.

Глаза Елены слегка расширяются, и она тяжело сглатывает, но все же кивает.

— Хорошо, — наконец говорит она, делая вдох, явно предназначенный для того, чтобы успокоиться. — Значит, после завтрака?

Когда я смотрю на нее, мне интересно, перестану ли я когда-нибудь удивляться тому, насколько она упорна.

— Да. — Я делаю быстрый глоток из бутылки с водой, возвращая ее ей. — Таким образом, мы сможем не торопиться. Чем меньше мы себя напрягаем, особенно в жару, тем лучше.

У меня есть кое-какие навыки выживания. Синдикат научил нас выживать в подобных ситуациях, но самостоятельно и не очень глубоко. Работа, которую мы должны были выполнять, требовала, чтобы мы входили и выходили. Выживание в дикой природе стояло не на первом месте в списке.

Но я полон решимости сохранить Елене жизнь, если это возможно. А если нет…

Я не могу позволить себе думать об этом.

После завтрака мы отправляемся в путь, поднимаясь по пляжу к похожей на джунгли линии деревьев впереди.

— Держись поближе ко мне, — предупреждаю я Елену. — Я не знаю, что там. — Я вручаю ей нож рукояткой в ее сторону, когда мы приближаемся к деревьям. — На всякий случай. У меня есть пистолет.

Она с трудом сглатывает, но кивает, берет нож и крепко сжимает его в одной руке, пока мы находим тропинку между деревьями и ступаем на мягкую, слегка илистую землю сразу за ней.

— Это хороший знак. — Я киваю на землю. — Значит, где-то должна быть пресная вода. Последние несколько дней дождя не было. Нам просто нужно поискать это место.

— Есть ли у нас какой-нибудь способ очистить ее? — Хмурится Елена. — Что, если…

— Нам придется рискнуть, — честно говорю я ей. — Возможно, это не самая безопасная вода, но это лучше, чем соленая или вообще никакой. Это будет наш лучший шанс.

Она кивает, и я вижу нервозность в ее глазах.

— Тогда мы просто рискнем, — говорит она так храбро, как, я думаю, она может. — Давай продолжим поиски.

Я вижу несколько вариантов еды: несколько видов ягод и грибы, растущих у основания дерева, мимо которого мы проходим, но я точно не знаю, что это не отравит нас. Если уж на то пошло, я думаю, что предпочел бы риск отравления голодной смерти, но для меня есть более быстрый выход, чем этот, если я знаю, что надежды на спасение нет. Но я не могу думать об этом, пока Елена все еще жива. И я не хочу тестировать на ней неопределенные продукты.

— Кажется, я что-то слышу! — Кричит она, когда мы проходим немного дальше мимо деревьев, уклоняясь от переплетения лиан, пока она пробирается по все более и более раскисающей земле. — Там может быть…

Мы продираемся сквозь путаницу, и вот тогда я тоже слышу это, безошибочно узнаваемый журчащий звук ручья.

— Спасибо, — бормочу я, беря ее за руку, чтобы убедиться, что она остается рядом, пока мы направляемся к нему. Без еды мы можем какое-то время обойтись, если придется, но без воды долго не протянем. Это риск, без какого-либо способа ее очистки, но это лучше, чем ничего. — У нас есть бутылки для воды?

Елена кивает, вытаскивая их из сумки, которую мы взяли с собой.

— Держи, — говорит она, кладя их рядом со мной.

Я присаживаюсь на корточки у ручья, складываю ладони и подношу их ко рту, чтобы сделать маленький глоток. На первый взгляд, это вкусно, чисто и прозрачно, и все, что мы можем сделать, это надеяться на лучшее. Я откручиваю крышку с первой бутылки, макаю ее в ручей, чтобы наполнить, и краем глаза вижу Елену, пробирающуюся по тропинке.

— Не уходи слишком далеко, — кричу я ей вслед. — Мы возвращаемся, как только я закончу с этим.

— Хорошо! — Кричит она в ответ, и я возвращаюсь к наполнению бутылок, плотно завинчивая крышки на каждой из них и складывая их в пакет.

Когда я поднимаю взгляд, Елены нигде не видно.

— Блядь, — выдыхаю я, глядя на тропинку. — Елена!

Я зову ее по имени, но ответа нет. Я чувствую, как моя челюсть напрягается от разочарования, когда я перекидываю сумку через плечо, следуя по ее следам, направляясь в том направлении, куда, как я видел, она уходила. Я сказал ей, чтобы она не заходила слишком далеко, думаю я, с медленно нарастающим раздражением, поскольку вижу, что шаги удаляются все дальше от тропинки.

— Елена! — Я снова зову, вытаскивая пистолет и оглядываясь по сторонам. Я не думаю, что есть большой шанс, что здесь есть какие-то другие люди, но есть абсолютный шанс, что есть другие вещи, которые могут причинить ей боль. Я стискиваю зубы от разочарования, пытаясь не позволить своему разуму перебирать слишком много возможностей до того, как пойму, что есть причина для паники.

И тут я слышу ее крик.

Я знаю, что это она, высокий, тонкий, пронзительный звук ее голоса.

— Елена! — Я выкрикиваю ее имя, поворачиваясь в направлении, откуда, я почти уверен, он доносится, и затем я слышу крик еще раз.

— Левин! Помоги!

Я срываюсь с места и бегу на звук ее голоса, моя грудь сжимается от страха. Я снова слышу ее крик, а затем заворачиваю за угол, огибая очередные заросли лиан, и вижу ее распростертой в грязи, по ее бледному, искаженному страхом лицу текут слезы.

— Левин!

У нее подвернута лодыжка, но она пытается ползти вперед. Увидев меня, она поворачивается, указывая на меня с выражением ужаса на лице, и я мгновенно понимаю, чего она так боится. К ней извилистым ползком движется нечто, похожее на удава, достаточно большого, чтобы убить ее, если доберется до нее, его язык высовывается по мере приближения.

Елена снова кричит, ползет вперед по грязи, но он настигает ее. Ненадолго, думаю я с внезапной, яростной уверенностью, когда прицеливаюсь из пистолета, обхватывая пальцем спусковой крючок.

— Елена! Не двигайся!

Она замирает на месте при звуке моего голоса, хотя я знаю, что все в ней, должно быть, кричит, чтобы она продолжала пытаться убежать, когда огромная змея приближается. Я прицеливаюсь так тщательно, как только могу, желая быть абсолютно уверенным, что случайно не попаду в нее… и нажимаю.

Елена испуганно вскрикивает, когда раздается выстрел. Пуля на дюйм не попадает в голову змеи, и она шипит, отшатываясь, когда я прицеливаюсь еще раз, и на этот раз я попадаю, пуля попадает ей прямо в голову. Змея неподвижно валяется в грязи, и я вижу, как Елена падает вперед, вся кровь отхлынула от ее лица.

И когда я снова пускаюсь в бега, единственное, о чем я думаю, убедиться, что Елена в безопасности.

25

ЕЛЕНА

Я так шокирована, что не могу пошевелиться, в ушах звенит от выстрелов, пока я лежу, дрожа. Я смутно вижу, как Левин бежит ко мне, засовывая пистолет обратно за пояс, и наклоняется, чтобы подхватить меня на руки. Я прижимаюсь к его груди, дрожа всем телом, когда он начинает уносить меня от трупа змеи, одной рукой придерживая мою голову у себя на плече, пока он идет.

— Теперь ты в порядке, — бормочет он, его пальцы касаются моих волос. — Ты в порядке.

Я не уверена, что это полностью правда. Моя лодыжка пульсирует, боль пронзает ногу, и я слабо сомневаюсь, что она не сломана. Левин поднимает сумку с того места, где он ее бросил, закидывает на плечо, осторожно удерживая меня на руках, и так быстро, как только может, возвращается к нашему импровизированному лагерю.

Он не произносит ни слова, пока мы не возвращаемся. Он несет меня к кромке воды, опускает на песок и помогает смыть грязь, а затем снова поднимает и относит обратно к одеялам. Как только я устраиваюсь, он опускается на песок с глубоким вздохом, глядя на меня, слегка приподняв бровь.

— Что случилось, Елена?

Чувство вины захлестывает меня, когда я вижу выражение его лица.

— Прости, — шепчу я. — Я не хотела заходить так далеко. Я отвлеклась, и не успела я опомниться…

— Я знаю, — мягко говорит он. — Сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Что случилось?

Я тяжело сглатываю, мой желудок снова скручивается в узел при воспоминании об этом.

— Я увидела змею на дереве, — шепчу я, чувствуя легкую тошноту. — Она выскользнула и погналась за мной. Я думала, что смогу обогнать ее… она была такой большой… и, возможно, я смогла бы, но я споткнулась, когда попыталась убежать. Я думала, она меня достанет… задушит меня…

При этой мысли к горлу подкатывает тошнота, и я вынуждена остановиться, потянувшись за одной из бутылок с водой. Левин массирует мне спину одной рукой, медленно описывая круги, пока я снова не могу говорить.

— Она сломана? — Слабо спрашиваю я, кивая на свою лодыжку.

— Я не уверен. — Он сдвигается, направляясь к моим ногам, осторожно поднимает мою ногу и кладет себе на колени. — Это может быть немного больно, — предупреждает он, поворачивая мою ногу в сторону, осторожно касаясь опухшей плоти вокруг лодыжки, надавливая пальцами на мою ступню и шевеля пальцами ног, пока не увидит, что болит, а что нет. Он прав, что это причиняет боль, я невольно вскрикиваю, когда он касается области вокруг моей лодыжки, и не могу сдержать еще один тихий стон боли, когда он пытается немного повернуть мою ногу. — Я не думаю, что она сломана, — наконец говорит Левин, осторожно укладывая мою ногу обратно на одеяло. — Я не могу быть уверен, очевидно, для этого нам придется обратиться к врачу. Но я совершенно уверен, что нам все еще нужно зафиксировать ее.

Он наклоняется, роясь в сумке.

— Здесь есть медицинские принадлежности… я думаю, тут были какие-то бинты.

Это занимает некоторое время, но он достает толстую повязку, которая, похоже, может помочь стабилизировать мою травму.

— Это тоже будет неприятно, — предупреждает он, снова кладя мою ногу себе на колени. — Но после этого должно стать немного лучше.

Я закусываю губу, пока он наматывает бинт на мою ступню и лодыжку, не желая заставлять его чувствовать себя хуже, чем он уже чувствует. Я могу сказать, что ему не нравится тот факт, что мне больно, его прикосновения настолько осторожны и успокаивающие, насколько это возможно, когда он перевязывает рану.

— Ну вот, — наконец говорит Левин, помогая мне перестроиться, когда он закончил. — Я возвращаюсь к деревьям, чтобы найти змею, — говорит он после минутного колебания. — Я знаю, это звучит не очень хорошо, но это еда. Это поможет нам отложить разбор того, что осталось от пайков.

Лично я не знаю, смогу ли я это переварить, но я киваю. Я знаю, что это имеет смысл, даже если я не имею ни малейшего представления, как я собираюсь это есть.

— Постарайся немного поспать, — предлагает Левин. — Если сможешь.

Я тоже не уверена, как мне это удастся, но я переворачиваюсь на другую сторону, благодарная хотя бы за то, что вывихнутая лодыжка находится на той же стороне, что и все еще заживающий порез от авиакатастрофы. Песок кажется еще более комковатым и неудобным, чем обычно, и слишком горячим для одеяла, поэтому я скатываю его и подсовываю под голову в качестве импровизированной подушки. Я не думала, что смогу заснуть, но, должно быть, заснула, потому что, когда я снова открываю глаза, Левин сидит у костра, и я вижу густую тень дальше по пляжу, которая, как я знаю, с дрожью по спине, должна быть трупом змеи.

— Я подумал, что ты не захочешь рассматривать ее слишком близко, — объясняет Левин, когда видит, куда направлен мой взгляд. — Я позабочусь о том, чтобы нарезать ее и приготовить, как только смогу.

Я киваю, снова чувствуя комок в горле. Ты съешь это, если достаточно проголодаешься, говорю я себе, садясь и вытягивая ногу перед собой. Но по мере того, как ночь продолжается, и я ложусь спать под запах разделки и приготовления мяса Левином, я не уверена, что это правда.

***

Я проспала большую часть следующего дня, боль в лодыжке не давала мне уснуть большую часть ночи и оставляла меня измотанной. Левин будит меня, чтобы покормить из продуктового пакета и дать немного воды, прежде чем я снова засну, просыпаясь в сумерках и видя, как он возится с радио.

— Есть успехи? — Тихо спрашиваю я, и он поднимает взгляд с напряженным выражением лица. Я могу сказать, что он не хочет отвечать.

— Нет, — наконец говорит он, откладывая его в сторону. — Ничего.

На мгновение воцаряется тяжелое молчание, и я сжимаю губы, сдерживая слезы, наворачивающиеся на глаза. На самом деле я не ожидала другого ответа, но его все равно трудно слышать.

— Я хочу посидеть с тобой у огня, — говорю я наконец. — Я бы действительно хотела, чтобы меня ненадолго обняли.

Странно спрашивать, но Левин просто кивает. Он встает, помогает мне встать с одеяла, а затем садится на песок рядом с костром, лицом к воде, я спиной к его груди сажусь между его ног.

Я сижу в долгой тишине, ощущая его теплую твердость у себя за спиной, одна из его рук обнимает меня за талию и ложится на живот.

— Мне страшно, — наконец шепчу я и чувствую, как Левин испускает долгий, резкий вздох позади меня.

— Я хотел бы сделать больше, — тихо говорит он. — Я не предвидел, что это произойдет.

— Я знаю. — Я тяжело сглатываю, все еще борясь со слезами, которые отчаянно не хочу выпускать. — Это странно, в некотором смысле… я так боялась Диего. Возможно, это пугает больше, чем он. Это так по-другому. Это кажется менее сиюминутным. Более эфемерным. Как будто все еще может быть выход. Когда я была в той камере, я ничего подобного не чувствовала.

— Это еще не конец, — тихо говорит Левин. — Несмотря на то, что это неаппетитно, у нас еще есть еда на какое-то время, и у нас не закончится вода. У нас есть шанс.

— Даже если мы не… — Я прикусываю губу, немного отодвигаясь назад, чтобы быть ближе к нему. — Может быть, это лучше, чем все, что он запланировал для меня, когда самолет должен был приземлиться. Но… — я сделала долгий, медленный вдох, чувствуя, как страх ползет по моим венам, холодный и извилистый, как змея. — Я действительно боюсь смерти.

— Мне жаль. — Рука Левина крепче обнимает меня. — Я пока не сдаюсь, Елена. Если есть выход из этого, я собираюсь его найти. Но я знаю… — Он втягивает воздух, его рука лежит на моем бедре, когда он прижимает меня ближе. — Я знаю это чувство. Оно давно прошло для меня. Но я до сих пор помню, на что это было похоже.

Из всего, что он сказал о своем прошлом, это больше всего цепляет, мысль о том, что он так долго жил опасной жизнью, что перестал бояться смерти. Я чувствую, как меня пробирает дрожь, и Левин ошибочно принимает это за холод, тянется за одеялом, чтобы подоткнуть его мне, обнимая меня, другой рукой нежно проводит по моим волосам, когда я откидываюсь на его плечо.

Солнце садится за воду, заливаясь всеми цветами радуги, и я чувствую, как мои глаза затуманиваются, когда я смотрю на это. Я не могу перестать думать, насколько по-другому все могло бы быть при других обстоятельствах, насколько романтично это могло бы быть, если бы мы не были здесь на грани потери всего. Я могла бы сидеть здесь счастливой и влюбленной, вместо того чтобы испытывать ужас и бороться с паникой.

Что, если бы я могла притвориться, хотя бы ненадолго? Что, если бы мы оба могли притвориться? Просто чтобы все плохое ушло на ночь. Почему это было бы так плохо?

— Я рада, что, по крайней мере, я не одна, — шепчу я, поворачивая голову так, что мои губы почти касаются его горла. — С тобой я чувствую себя в безопасности.

— Было бы лучше, если бы я мог обеспечить твою безопасность, — мрачно говорит Левин, но я чувствую, как напряжение внезапно пронизывает его, когда я ерзаю в его руках, мое дыхание согревает его шею. Его рука крепче обнимает меня за талию, и я чувствую, как его дыхание немного учащается.

Я не должна была пользоваться ситуацией. Я знаю это. Я не хотела этого, когда попросила посидеть его со мной у костра. Но внезапно все, о чем я могу думать, это о том, как хорошо, что он так близко ко мне, его рука обнимает меня, когда я вдыхаю теплый солоноватый аромат его кожи и чувствую, как поднимается и опускается его грудь у моей спины.

Я снова прижимаюсь к нему и чувствую, как у него перехватывает дыхание, когда я чувствую, как толстый, твердый выступ его члена начинает прижиматься к основанию моего позвоночника. Его возбуждает то, как близко я нахожусь, и это, в свою очередь, заставляет мое сердце биться быстрее в груди, мою кожу заливает жаром, который не имеет ничего общего с благоухающим ночным воздухом или огнем перед нами.

Медленно я протягиваю руку, мои пальцы касаются его колена, когда я провожу рукой вверх по внутренней стороне его бедра, почти до того места, где моя верхняя часть прижата к нему, прежде чем он наклоняется, накрывая мою руку своей и останавливая движение дальше.

— Елена.

В его голосе слышится предупреждение, но я также слышу в нем хриплый скрежет, звук, который, как я постепенно узнаю, означает желание. Я облизываю пересохшие губы, мой пульс учащается в горле, когда я обхватываю его руку своей, проводя большим пальцем по тыльной стороне. Я чувствую, как он напрягается позади меня, слышу, как он тяжело сглатывает, его дыхание ерошит волосы у меня на затылке, и еще одна быстрая дрожь пробегает по моей спине.

Мир вокруг нас погружен в тишину, небо становится темно-синим, почти ночным, а перед нами потрескивает огонь. Такое чувство, что мы с ним единственные люди, оставшиеся в мире, и в данный момент я не совсем уверена, что стала бы возражать, если бы это было так.

— Я не хочу умирать, так и не узнав, каково это… быть с кем-то, — тихо шепчу я, проглатывая комок в горле, медленно обводя рисунок на тыльной стороне его ладони.

— Елена, я не думаю…

— Я думала, что буду только с мужчиной, которого выбрали для меня. — Я бросаюсь вперед, выдавливая из себя слова, в то время как мое сердцебиение в груди учащается почти до боли, по коже пробегают мурашки нервного желания. Я никогда не испытывала ничего подобного, такого желания, которое заставляет меня чувствовать, что я вибрирую изнутри, блаженное и ужасное одновременно, страстное желание, которое отчаянно нуждается в исполнении. — Но я хочу выбрать тебя. И теперь меня никто не остановит.

Я слегка извиваюсь в его руках и чувствую, как он снова резко вдыхает, когда я смещаюсь под жестким давлением его члена.

— Я хочу, чтобы это был ты, — шепчу я. — Я знаю, ты позаботишься обо мне. Пожалуйста, Левин…

Я чувствую, что он хочет сдаться. Воздух вокруг нас пульсирует от напряжения, и я чувствую, как его рука сжимает мою, по телу пробегает глубокая дрожь.

— Я никогда не был первым у девушки, Елена. — Слова выдавливаются сквозь его зубы, как будто ему трудно даже говорить об этом, как будто даже обдумывание этого может толкнуть нас через край.

Я не могу не надеяться, что это так.

— Но ты знаешь, как сделать это хорошо. — Я прикусываю губу, чувствуя, как мой пульс снова учащается. — Ты хочешь. Я знаю, что хочешь. Я чувствую это. — Я слегка прижимаюсь к нему, как бы подчеркивая свою точку зрения, и руки Левина опускаются по обе стороны от моих бедер одновременно, удерживая меня неподвижно у себя между ног.

— Если ты продолжишь это делать, — бормочет он, его голос становится хриплым рычанием, — Я потеряю то немногое, что осталось у нас двоих, Елена.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются на мне, в тот момент, когда он борется со своим желанием сильнее прижать меня к себе вместо того, чтобы держать неподвижно. Я медленно откидываю голову назад, прислоняясь к его плечу, и чуть выгибаю спину, двигаясь в его объятиях, когда я прижимаюсь к нему спиной, совсем чуть-чуть, насколько это возможно при том, как крепко он меня держит.

— Я хочу тебя, — шепчу я. — Здесь только мы, Левин. Кому нужно знать? Возможно, мы даже не продержимся достаточно долго, чтобы кто-нибудь узнал.

— Боже, Елена…

Он стонет мое имя, и одна рука поднимается, чтобы нежно коснуться моего лица, поворачивая его к себе. Я вижу блеск его голубых глаз в темноте, то, как они скользят по моему лицу, полные горячего желания, которое говорит мне, что он проиграл войну с самим собой. Его ладонь прижимается к моей щеке, дыхание вырывается сквозь стиснутые зубы, когда его лицо внезапно смягчается, и он наклоняется.

Когда его губы касаются моих, я полностью отдаюсь этому. Я поднимаю руку, обхватываю его сзади за шею и поворачиваюсь к нему, приоткрывая губы для горячего скольжения его языка.

Это то, чего я так долго ждала.

26

ЕЛЕНА

Я ощущаю момент, когда он поддается этому, момент, когда он крепко прижимает меня к своей груди, рука, прижатая к моему лицу, скользит по моим волосам, когда он углубляет поцелуй. В какой-то момент это всего лишь прикосновение губ, тепло его дыхания на моем рту, а затем его язык переплетается с моим, его рот наклоняется к моим губам.

Он стонет, звук вибрирует на моей коже, и его рука гладит мои волосы, пока он целует меня глубоко и медленно. Я ахаю, когда его зубы задевают мою нижнюю губу, а другой рукой я поднимаю руку, чтобы схватить его за рубашку. Я хочу, чтобы он был ближе, настолько близко, насколько это возможно, и нет ничего, что могло бы заставить меня захотеть остановиться сейчас.

Все, что мне нужно, это он.

Теплый ветерок треплет мои волосы, когда он снова прикасается своими губами к моим, перемещая меня так, что мои ноги перекинуты через одну его ногу, а другой рукой он прижимает меня к себе. Моя поврежденная лодыжка вытянута передо мной, в стороне, но не думаю, что я бы заметила. Все, о чем я могу думать, это то, что он заставляет меня чувствовать.

Как же сильно я хочу чувствовать больше.

Его рука скользит вверх по моему бедру, к краю рубашки, его пальцы ласкают прямо под ней, когда он целует меня. Он слегка посасывает мою нижнюю губу, втягивая ее зубами, в то время как его рука продвигается немного выше, скользя по натянутой коже внизу моего живота.

— Мы будем действовать очень медленно, — шепчет он мне в губы. — И если ты хочешь остановиться, Елена, скажи мне. Мне все равно, насколько я, по-твоему, возбужден. Меня не волнует, что я на грани того, чтобы оказаться внутри тебя… черт возьми, меня не волнует, что я внутри тебя. Скажи мне, и я остановлюсь.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, глядя на меня сверху вниз в тусклом свете луны.

— Я не захочу, и это будет одна из самых трудных чертовых вещей, которые я когда-либо делал, но я остановлюсь. Просто одно лишь твое слово.

— Ты хочешь, чтобы я произнесла еще какое-нибудь слово, кроме "стоп"? — Мягко спрашиваю я, и он качает головой, его пальцы скользят по моим волосам.

— Мы не собираемся играть в такие игры, Елена. Просто скажи "Стоп", если это слишком. И я это сделаю.

Я киваю, тяжело сглатывая. Я ни за что не захочу останавливаться, думаю я, когда его губы снова прижимаются к моим, твердые и теплые, его рука скользит выше. Его ладонь прижимается к моим ребрам, еще выше, между грудей, и я ахаю, когда он обхватывает одну из них ладонью, оттягивая чашечку моего лифчика вниз, чтобы его пальцы могли поиграть с моим напрягшимся соском.

— Ты такая отзывчивая, — хрипло шепчет он мне в губы. — Все, что я делаю… то, как ты реагируешь…это так чертовски здорово. Чувствовать, как сильно ты меня хочешь…

— Я действительно хочу тебя. — Я выгибаюсь дугой, обеими руками сжимаю его рубашку и углубляю поцелуй. — Я хотела тебя с того дня, как встретила. В кабинете…

— Ну, теперь у тебя есть я. — Его язык снова скользит в мой рот, горячий и настойчивый, и я слышу тихий стон, вырывающийся из меня, когда его рука сжимается на моей груди.

По крайней мере, на сегодняшний вечер. Невысказанные слова повисают между нами, пока тянутся мгновения, поцелуи Левина и медленное скольжение его руки по моей коже, разжигая мою кровь острым желанием, которое заставляет меня чувствовать, что я вот-вот сойду с ума.

Он внезапно прерывает поцелуй, его рука скользит под моими коленями, когда он поднимает меня, встает и несет обратно к одеялу.

— Мы не будем заниматься этим на песке, — бормочет он, осторожно укладывая меня на него и склоняясь надо мной. — Я не могу найти для нас кровать, но, по крайней мере, здесь есть это.

— Меня не волнует кровать. — Я протягиваю руку, желая притянуть его к себе для еще одного поцелуя. — Все прекрасно.

— Ты заслуживаешь лучшего. — Однако его руки уже задирают мою рубашку, скользя ею вверх по моему телу, когда я немного приподнимаюсь, чтобы он мог стянуть ее через голову. — Ты заслуживаешь мягкой постели и свечей, роз и шампанского, и всего остального, о чем ты только могла мечтать. Всей романтики, о которой мечтает твое сердце.

— У меня никогда не будет этого. — Я дергаю его за рубашку, задирая ее вверх. Я хочу видеть его без нее, все эти твердые мышцы, которые я чувствовала под своими руками. — Ты думаешь, мужчина, за которого я собиралась выйти замуж, собирался усыпать кровать лепестками роз и зажечь свечи?

— Наверное, нет. — Левин тянется вверх, стягивая рубашку через голову, и я резко втягиваю воздух, забывая все, что собиралась сказать дальше, при виде него.

Его грудь и пресс впечатляюще мускулисты, их линии глубоко прорезаются по бокам и переходят в пояс джинсов. Я могла бы очертить каждый бугорок его живота, проследить дорожку вниз, и большая часть этой мускулистой плоти покрыта татуировками, в основном черно-красными, нанесенными чернилами от шеи до бедер и распространяющимися по рукам.

— Не то, что ты ожидала? — Левин смотрит на меня сверху вниз, его лицо внезапно становится пустым, как будто он беспокоится о моей реакции. — Елена…

Я протягиваю руку и прижимаю кончики пальцев к его губам, прежде чем он успевает спросить, хочу ли я остановиться.

— Ты такой… — я даже не могу подобрать подходящее слово. Красивый — недостаточно, чтобы описать его. Он похож на что-то из мира фантастики, на раскрашенную чернилами статую, высеченную из камня, и я, не раздумывая, тянусь вниз, руки теребят его джинсы. Я вижу очертания его члена, прижатого к молнии, и мне вдруг отчаянно хочется увидеть его целиком, прикоснуться к нему. Я помню, как хорошо он ощущался в моей руке, у меня во рту, каким он был вкусным, и я хочу большего.

— Ты тоже. — Его голос звучит почти благоговейно, когда он расстегивает застежку моего бюстгальтера, спускает бретельки с моих плеч и отбрасывает его в сторону.

Его рот опускается между моими грудями, его язык прокладывает там дорожку, когда он скользит обеими руками по их изгибам. Я тихо, прерывисто выдыхаю, вцепляясь руками в одеяло, когда моя спина выгибается от его прикосновения.

Медленно, это тоже мучительно. Каждое движение его пальцев и языка по моей коже заставляет меня чувствовать, что я вот-вот кончу, как будто моя кожа слишком натянута, мое тело жаждет большего его присутствия, и это также восхитительно, удовольствие покалывает каждый дюйм моего тела, когда он дразнит мои соски, превращая их в твердые пики, а затем проводит языком по каждому из них, втягивая мою плоть в рот, пока я извиваюсь и хнычу под ним.

Я знаю, что у него, должно быть, так же сильно болит. Я опускаю одну руку вниз, пока другой тереблю его молнию, моя ладонь скользит по толстому бугорку его члена. Я слышу, как он втягивает воздух, как резко двигаются его бедра, прижимаясь к моей руке, когда я издаю еще один тихий стон от ощущения его языка на моем чувствительном соске.

— Пока нет, — хрипло бормочет он, когда я пытаюсь залезть ему под джинсы. Он отводит бедра в сторону, берет мои руки и нежно прижимает их по бокам. — Ты еще не готова, Елена.

— Что? Я… — На короткую секунду мне кажется, что он передумал, что он собирается сказать мне, что мы должны остановиться. Но затем он начинает прокладывать поцелуями дорожку вниз по моему животу, и я понимаю, что у него на уме что-то другое.

Мой желудок сжимается от предвкушения того, что он собирается сделать, и я слышу его низкий смешок, когда он чувствует это. Его руки на краю моих шорт, расстегивают их, стягивают вниз, и я извиваюсь под его прикосновениями, когда его губы касаются моего пупка, а затем опускаются еще ниже.

— Помни, что я сказал, — тихо бормочет он, проводя губами между моих тазовых костей. — Если это слишком, скажи мне.

Я не могу говорить. Я едва могу думать, когда он отбрасывает мои шорты и трусики в сторону, оставляя меня полностью обнаженной, пока его руки гладят внутреннюю поверхность моих бедер, медленно раздвигая мои ноги. Его губы прижимаются к мягкой плоти там, скользя выше к изгибу моего бедра, и я чувствую, что больше не могу дышать.

Он нежно проводит большими пальцами вверх по мягкой плоти между ними, почти деликатно раздвигая меня, когда наклоняется вперед. Я слышу его низкий стон, когда его язык скользит по моему клитору, и издаю крик удовольствия от внезапного, нового ощущения.

Это так чертовски приятно. Его язык прижимается ко мне, влажный и горячий, скользя по моей намокшей плоти, когда он раскрывает меня шире, раздвигая мои бедра легким нажимом своих рук. Его язык обводит мой клитор медленными кругами, которые заставляют меня задыхаться, моя голова откидывается на одеяло, а пальцы впиваются в него, когда я чувствую, как сжимается узел удовольствия внизу моего живота.

Мое сердце трепещет в груди, дыхание перехватывает в горле, нарастает оргазм, который, я знаю, будет более интенсивным, чем все, что я испытывала раньше. Я почти боюсь этого, но я не хочу, чтобы он останавливался. Это слишком приятно. Он стонет, когда его язык снова скользит по моему клитору, а затем опускается ниже, скользя по мне, в то время как его руки сжимают мои бедра.

— Ты такая сладкая на вкус, — бормочет он, его язык обводит мой вход, прежде чем скользнуть обратно, чтобы потрепать по моему ноющему клитору. — Так чертовски хороша…

Я чувствую, как краснею при мысли о том, что он пробует меня на вкус, и что это заводит его. Я чувствую это по тому, как он держит меня, по низким звукам, которые вибрируют во мне, когда он крепче прижимает свой рот к моей киске, его язык теперь работает быстрее в ритме, который, как он понял, ощущается лучше всего для меня.

Я так близко. Я чувствую, как оно нарастает, затягивается, этот взрыв удовольствия, который может обрушиться на меня в любой момент. Затем губы Левина сжимаются вокруг моего клитора, втягивая пульсирующую плоть в рот, и я теряю всякое подобие контроля. Я забываю, где нахожусь, обо всем, кроме накатывающих на меня волн удовольствия, когда я издаю стон, переходящий в пронзительный крик, выгибаясь и извиваясь под ним, в то время как его рот продолжает посасывать, лизать, доводя меня до спазмов ощущений, о которых я и не подозревала, что они возможны. Я жестко кончаю, оседлав его лицо, пока он прижимает меня к одеялу, и все, о чем я могу думать, это о том, что я никогда, никогда не хочу, чтобы он останавливался.

Когда волна удовольствия начинает спадать, я тянусь к нему, хватая за мускулистое предплечье и пытаясь подтянуть его к себе.

— Левин, пожалуйста… — выдыхаю я, и он поднимает взгляд от промежности между моих бедер. Я смутно вижу, как его губы блестят от того, насколько я влажная, и это посылает через меня еще один импульс желания.

— Пока нет, — мягко говорит он. — Я собираюсь убедиться, что ты готова принять мой член, Елена. Я не хочу причинять тебе боль.

— Что это вообще значит? — Я ахаю, моя голова откидывается назад, когда его руки нежно поглаживают внутреннюю поверхность моих бедер. — Я готова. Я…

— Нет. Ты не готова. — Его рука скользит вверх, пальцы нежно дразнят мой вход. — Ты такая влажная, птичка. Но тебе нужно немного больше.

Я чувствую, как один палец слегка вдавливается в меня.

— Я собираюсь заставить тебя кончить для меня вот так, Елена. Еще один раз, и тогда ты сможешь взять мой член.

Его голос полон желания, когда он говорит это, и я чувствую напряжение в другой руке, лежащей на моем бедре, то, как сильно он пытается сдержаться, и двигаться медленно.

— Черт, ты такая тугая, — шепчет он, когда его палец скользит в меня, медленно и нежно, его большой палец слегка надавливает на мой чувствительный клитор. Он слегка перекатывает его подушечкой большого пальца, пока я немного извиваюсь, ощущение от вторжения его пальца немного странное… и приятное.

— Еще, — шепчу я, и Левин хихикает.

— Жадная девчонка, — бормочет он, но в его голосе слышится намек на веселье. — Сначала возьми мои пальцы и кончи на меня, как хорошая девочка, Елена. Я должен быть уверен, что ты готова принять меня.

Я чувствую, как сжимаюсь вокруг его пальца, когда он скользит им глубже, загибая его внутри меня, и он стонет, его челюсть напрягается.

— Черт, я хочу быть внутри тебя, — бормочет он, его палец слегка двигается внутри меня. Странная волна ощущений проходит через меня, и я выгибаю бедра вверх, желая большего. Больше его.

— Это приятно, — шепчу я и двигаюсь еще немного, желая, чтобы он вошел глубже. Я поднимаюсь, снова хватаю его за руку и тяну вниз, желая, чтобы он поцеловал меня.

Он наклоняется вперед, и я чувствую, как второй палец прижимается ко мне, его губы находят мои, касаются моего рта, когда он издает низкий стон.

— Боже, Елена… — Его второй палец проникает в меня, и я сжимаюсь вокруг него, содрогаясь, когда задыхаюсь и выгибаюсь вверх. Теперь его большой палец трет мой клитор быстрее, и я чувствую, как его пальцы тоже начинают двигаться, медленно проникая внутрь меня, когда он открывает меня для себя, подготавливая к тому, чего мы оба хотим.

— Я… — Мои руки сжимаются на его груди, когда он наклоняется ко мне, его вес прижимает меня к одеялу, а поцелуй становится глубже. Я стону в ответ на поцелуй, мои бедра двигаются в ритме его пальцев, когда он подталкивает меня все ближе и ближе ко второму оргазму. Я чувствую, как дрожу, напрягаюсь, выгибаюсь дугой вверх, чтобы прижаться к нему, и я протягиваю руку, чтобы схватить его за руки, и начинаю дрожать, когда удовольствие начинает разливаться по мне.

— Черт, черт… — Левин выдыхает эти слова мне в рот, когда я сжимаюсь вокруг его пальцев, терзаюсь о его руку и вскрикиваю, все мое тело напрягается под ним. Все кажется раздутым, чувствительным, почти чересчур, и я все еще хочу большего.

Я хочу его.

— Сейчас, — шепчу я, мои руки скользят к его плечам, притягивая его. — Пожалуйста, Левин. Я не хочу больше ждать. Пожалуйста…

— Как я могу сказать нет тебе птичка? — Его рот кривится в полуулыбке, когда он наклоняется, стаскивая джинсы, и я вижу, как его член высвобождается, толстый и такой твердый, что касается его живота, когда он тянется к нему.

Он наклоняется ко мне, его губы нависают над моими, и я чувствую напряжение, пронизывающее каждый дюйм его тела.

— Ты уверена, Елена?

Я не знаю, как он еще может спрашивать меня об этом. Я чувствую, как сильно он хочет меня, вижу это по длинной, твердой линии его члена, по напряжению его челюсти, слышу это в хриплой густоте его голоса. Но он все еще нависает надо мной, глядя сверху вниз с выражением, которое говорит мне, что он собирается подождать, пока не будет абсолютно уверен.

— Да, — шепчу я, протягивая руку, чтобы коснуться его лица. — Я уверена.

Он тяжело сглатывает, по его телу пробегает дрожь, и я чувствую, как он толкается в меня, его набухший кончик прижимается к моему входу. Я чувствую, какой он большой, и даже после двух оргазмов я не совсем уверена, как он может поместиться внутри меня. Я чувствую давление, жжение, когда он начинает проталкиваться внутрь меня, и Левин наклоняется, обхватывая ладонью мое лицо.

— Это самая сложная часть, — мягко говорит он. — После почувствуешь себя лучше.

А затем он наклоняется, захватывая мой рот своим, и толкается.

Может быть, всего на дюйм. Не весь, пока нет. Его язык скользит в мой рот, когда кончик его члена входит в меня, и я чувствую растягивающую, жгучую боль первого раза, смягченную сладким удовольствием от прикосновения губ Левина к моим, его большого пальца, скользящего по моей скуле, когда он приподнимает мой подбородок, чтобы поцеловать меня глубже. Я чувствую, как он замирает, удерживая себя там, когда я сжимаюсь и порхаю вокруг него, и его лоб прижимается к моему, когда он прерывает поцелуй, застонав.

— Черт возьми, это так охуенно…

Дрожь пробегает по его спине, и я чувствую, как другой рукой он сжимает одеяло у моей головы, изо всех сил стараясь не шевелиться. Я знаю, он позволяет мне привыкнуть к нему, дает мне время, но я хочу большего. Я хочу почувствовать, как он теряет контроль.

Я выгибаюсь вверх, обвивая своей невредимой ногой его ногу, извиваясь под ним, пытаясь заставить его скользнуть глубже. Левин прерывисто дышит, затем снова целует меня, и я чувствую, как он снова толкается.

Я тихо вскрикиваю, когда чувствую, как он входит глубже, почти слишком сильно, и Левин снова замирает.

— Ты в порядке? — Он шепчет мне в губы, и я неуверенно киваю.

— Ты большой — шепчу я, и он хихикает.

— То, что хочет услышать каждый мужчина. — Он убирает волосы с моей щеки, когда я дрожу под ним, и легко целует меня. — Я буду двигаться медленно, Елена. Я обещаю.

Он выполняет свое обещание. Он проникает в меня дюйм за дюймом, позволяя мне привыкнуть к ощущению его внутри меня. Постепенно боль уступает место странному новому ощущению, когда он заполняет меня, и когда он полностью входит в меня, снова замирая, я выдыхаю.

— Это приятно, — шепчу я, глядя на него снизу вверх и цепляясь за его плечи, дрожа от смешанного удовольствия и нервов. — Мне хорошо.

— Правда? — Левин нежно целует меня. — Ты готова к большему?

Я киваю, приподнимая подбородок.

— Да, — шепчу я ему в губы, выгибаясь под ним. На пляже нет никого, кроме нас, никого вообще рядом, но мне кажется святотатством говорить громче шепота, что-либо сверх того, что мы с ним могли слышать.

Я ахаю, когда он начинает двигаться, медленно выскальзывая из меня, почти до кончика, а затем снова входя таким же образом. Каждый толчок долгий и медленный, превращает оставшуюся боль в удовольствие, когда я чувствую, как желание захлестывает меня, пропитывая им. Я прижимаюсь к нему, и он целует меня сильнее, мои ногти впиваются в его плечи.

— Елена, блядь… — Он выдыхает мое имя мне в рот, его бедра двигаются напротив моих, когда он снова погружается по самую рукоятку, а затем я чувствую, что он немного ускоряется, его движения теперь ускоряются.

Невозможно заставить его потерять контроль. Я чувствую, как он почти вибрирует от напряжения, сдерживая себя, удерживая себя от того, чтобы трахнуть меня так быстро и жестко, как, я знаю, он, должно быть, хочет. Тем не менее, он придерживается медленного темпа, позволяя мне привыкать к каждому новому ощущению. Вместе с этим приходит и прежнее удовольствие. Он трется о мой клитор каждый раз, когда его бедра встречаются с моими, и я выгибаюсь дугой, мои груди прижимаются к его груди, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, постанывая при каждом движении его члена внутри меня. Все это так приятно: ощущение того, как он заполняет меня, толстый и твердый, обнаженная кожа на обнаженной коже, теплые губы на моих. Я теряюсь в новизне этого, в интенсивности, и когда Левин вздрагивает надо мной, я прижимаю обе руки к его лицу, углубляя поцелуй.

— Я долго не протяну, — стонет он мне в рот, его лоб снова прижимается к моему, когда он втягивает воздух, бедра дергаются, когда он погружается в меня. — В тебе слишком хорошо…черт…

— Я тоже близко, — шепчу я, скользя руками вниз, чтобы прижаться к его груди. Я хочу почувствовать его всего, запомнить все это. — Еще немного…

— Я хочу, чтобы ты снова кончила для меня. — Он целует меня, быстро и сильно. — Кончай на мой член, Елена. А потом позволь мне наполнить тебя…

— Да, — шепчу я ему в губы. — Да, пожалуйста. Пожалуйста, заставь меня кончить. Я хочу всего этого. Я хочу всего.

Я никогда в жизни не мечтала ни о чем большем. И я знаю, когда Левин входит в меня, стонет, когда он трахает меня сильнее, чем раньше, крошечная часть его контроля ускользает, и я бы сделала все, чтобы удержать его со мной.

Я хочу, чтобы это была не единственная ночь, которую я проведу с ним.

27

ЛЕВИН

Я схожу с ума. Она такая восхитительная, лучше, чем я себе представлял. Горячая, влажная и тугая, сжимается вокруг моего члена с каждым толчком, и я так близок к оргазму, что едва могу сдержаться. Я был закрыт с того момента, как почувствовал, как она сжалась вокруг моей головки, но я хотел, чтобы это длилось дольше.

Я хотел действовать медленно, чтобы ей было хорошо, настолько хорошо, насколько это возможно. Я никогда раньше ни у кого не был первым, но у меня было много женщин, достаточно, чтобы знать, как сделать так, чтобы это причинило ей как можно меньше боли. Мне потребовалась каждая капля моего самоконтроля, чтобы продвигаться так медленно, как я делал раньше, но оно того стоило.

Чувствовать, как она дрожит подо мной, слышать ее тихие вздохи и стоны, когда я дюйм за дюймом входил в нее, все это было близко к тому, чтобы уничтожить меня снова и снова. И теперь я нахожусь на самом краю, ничего так не желая, как почувствовать, как она кончает еще раз, прежде чем я потеряю себя.

Ее губы на моих, ее ногти впиваются в мои плечи, ее тело движется под моим быстрыми, неуверенными движениями, которые говорят мне, что она тоже близко. Все в ней такое невинное, такое любопытное, и я никогда бы не подумал, что это так сильно меня заводит. Но она заставляет меня чувствовать, что я схожу с ума от потребности.

Я пытался этого не делать, думаю я, снова целуя ее, пытаясь избавиться от чувства вины. Как я мог продолжать говорить ей нет после того, что она сказала?

— Левин…

Она снова выдыхает мое имя, ее груди соприкасаются с моей грудью, когда она извивается подо мной, и я чувствую, как она напрягается и трепещет вокруг моего члена, посылая толчок чистого удовольствия по моему позвоночнику. Мои бедра прижимаются к ее, мой член пульсирует, когда я изо всех сил пытаюсь сдержаться, и я крепко целую ее, просовывая свой язык ей в рот так, как я хочу засунуть свой член в нее.

В следующий раз, думаю я, а затем с содроганием закрываю глаза, потому что знаю, что следующего раза быть не должно. Это должно быть так. Один раз, чтобы она знала, каково это. Что-нибудь еще…

Все остальное опасно.

— Я… я… — Она стонет мне в рот, все ее тело напрягается, и я чувствую, как волна жара заливает меня, когда я чувствую, как она начинает кончать, дрожа и сжимаясь вокруг меня, когда она достигает кульминации на моем члене, ее бедра прижимаются к моим, и она прижимается ко мне. — Левин, Левин!

Слышать, как она выкрикивает мое имя у моих губ, сводит меня с ума. Мой член становится тверже, чем я думал, он пульсирует, когда я вхожу в нее в последний раз, погружаюсь в нее так глубоко, как только могу, и крепко целую ее, чувствуя, как первая волна моего оргазма захватывает меня, когда я наполняю ее горячим потоком своей спермы.

— О Боже, — стонет она, ее руки прижимаются к моему затылку, в то время как мой член пульсирует внутри нее снова и снова. Я кончаю сильнее, чем когда-либо за последние годы, больше, чем могу припомнить, когда я кончал за очень долгое время. Я чувствую исходящий от этого жар и просовываю руку под нее, прижимая ее к себе, пока мы оба содрогаемся вместе. Я никогда не хочу выскальзывать из нее. Она прижимается лбом к моей шее, руками к моей груди, и я не хочу ее отпускать.

Когда я чувствую, как по ее телу проходят последние толчки кульминации, я поворачиваюсь на бок, все еще прижимая ее к себе. Я все еще внутри нее, и я чувствую, как она поворачивает голову, прижимается щекой к моему плечу.

Я целую ее в макушку, одной рукой поглаживая ее волосы, когда она прижимается ко мне, скользя вниз между лопатками. Я хочу, чтобы она была ближе, настолько близко, насколько это возможно, и это пугает меня.

Последние двенадцать лет я был парнем, который вскакивает с постели почти сразу же, как кончает, и сразу идет в душ, оставляя на тумбочке либо плату за ночь, либо плату за такси, в зависимости от того, как я встретил девушку в своей постели. Прошло так много времени с тех пор, как я держал женщину в своих объятиях после секса с тех пор, как у меня возникло отчаянное желание остаться внутри кого-то, сохранить эту близость.

Елена заставляет меня чувствовать все это и даже больше. Я чувствую яростный прилив желания защитить ее, удержать рядом с собой в безопасности, и вместе с этим накатывает удручающая волна беспомощности, потому что здесь, снаружи, кажется, что я не очень-то это контролирую.

Она прижимается ко мне, прижимаясь губами к моему горлу, и я чувствую, как мой член дергается внутри нее, возвращаясь к жизни так, как со мной не случалось уже очень давно. Она издает тихий, напевающий стон, ее бедра выгибаются напротив моих, как будто побуждая меня к действию, и я хихикаю в ее волосы.

— Не сегодня, — мягко говорю я ей. — Утром у тебя будет слишком болеть, если мы пойдем снова. Кроме того, тебе нужно отдохнуть.

— Я смогу выспаться, когда умру, — бормочет она мне в горло, явно переходя на юмор висельника, но сегодня вечером это производит на меня противоположный эффект. Я чувствую, как возбуждение исчезает, когда вместо этого обнимаю ее, кладу подбородок ей на макушку, перекатываюсь на спину и прижимаю ее к своей груди.

— А теперь спи, — предлагаю я, успокаивающе поглаживая ее руку. — Тебе нужен отдых, чтобы твоя лодыжка зажила.

Она издает тихий, разочарованный звук в глубине горла, но проходит всего несколько минут, прежде чем я чувствую, что ее дыхание выровнялось, и слышу, как тихий храп наполняет воздух, когда она засыпает.

Обычно я бы тоже отключился. Обычно ничто не вырубает меня быстрее. Но когда я лежу и смотрю, как она спит, все, что я чувствую, это сокрушительный груз вины.

Когда она переворачивается на бок, подальше от меня, я встаю. Натягивая джинсы обратно, я прохожу немного по пляжу и сажусь на песок так, чтобы она могла видеть меня на случай, если она проснется. Мне нужна минута, чтобы подумать, а я не могу этого сделать, когда она так близко ко мне.

Я попытался успокоить Елену, сказав ей, что у нас пока есть еда и вода, чтобы попытаться смягчить ее страх. Тем не менее, я знаю, что она достаточно умна, чтобы понять, в какой опасности мы находимся. Честно говоря, я понятия не имею, получится ли у нас это.

У меня нет возможности ни с кем связаться, и радио не работает. У меня тоже нет никаких средств, чтобы это исправить. К настоящему моменту я знаю, что Короли, Виктор и Лука попытаются выяснить, что случилось со мной и Еленой, но это будет все равно что пытаться найти иголку в стоге сена. Наш рейс был бы зарегистрирован как направляющийся в Бостон, без каких-либо записей о том, куда Диего заплатил пилоту на самом деле.

Я снова потерпел неудачу. Я не смог защитить ее.

Я знаю, какова была моя мотивация, когда я пришел спасать Елену. Мне не нужен кто-то для психоанализа, чтобы понять, что я пытался искупить вину за то, что случилось с Лидией, помогая ей, это все, что я когда-либо пытался сделать, снова и снова… с Анной, с Сашей, а теперь и с ней. Я хочу каким-то образом компенсировать потерю женщины, которую я любил, как будто эту неудачу действительно можно искупить. Как будто я когда-нибудь смогу совершить достаточное покаяние, чтобы компенсировать то, что не был рядом с ней.

По крайней мере, я связал Лиама с Анной, а Макса с Сашей. Я думаю о Максе, вернувшемся в Бостон со своей теперь уже женой, и обо всех тех многих часах, которые мы провели, наполовину споря о том, почему у нас нет взаимопонимания. Священник, даже бывший священник, это последний человек, с которым я мог бы подружиться, и все же Макс всегда был хорошим противовесом моему нигилизму.

Ситуация, в которой я оказался сейчас, заставляет меня желать, чтобы я мог относиться к вещам так же, как он. Хотелось бы мне верить, что я снова увижу Лидию, что в конце может получиться что-то хорошее, кроме прекращения жизни, прожитой в крови, опасности и, в конечном счете, неудачи.

Что произойдет, когда еда закончится? Я могу попробовать поохотиться с тем небольшим количеством боеприпасов, которое у меня есть, но это ненадолго. Я не сторонник выживания, и если нас не найдут, это закончится только одним способом… мы умрем от голода. Это не лучший способ уйти из жизни. Теоретически, это то, что заканчивается тем, что мне приходится решать, в какой момент вся надежда потеряна, и нужно ли мне предпринимать шаги, чтобы облегчить нам задачу. Одна только мысль об этом настолько ужасает, что я мгновенно понимаю, что не смогу этого сделать. Для себя, может быть, но не для нее. Я даже не смогу избавить ее от этого.

Я бросаю взгляд туда, где она все еще спит, свернувшись калачиком на боку. Я знаю, что я ей небезразличен, возможно, больше, чем следовало бы. Но я также знаю, что я этого недостоин. Я надеюсь, что сделал ее счастливой, по крайней мере, на эту ночь. Это не может повториться, но я хотел подарить ей что-то хорошее. Чтобы дать ей шанс, по крайней мере, узнать, каково это, быть с кем-то, кто заботится о ней, кого она хочет взамен. Она была права в том, что иначе она бы этого не получила, и я хотел, чтобы у нее была хоть малая толика счастья в этой ужасной ситуации, чтобы она чувствовала, что все еще может быть хорошо. Чтобы во всем этом было что-то, что сделало бы ее счастливой.

Я не могу спасти ее. Но я могу, по крайней мере, дать ей этот миг.

28

ЕЛЕНА

Я просыпаюсь утром с основательной болью, и очень довольная. Просыпаясь от солнечного света, я моргаю и для пробы потягиваюсь, ощущая болезненность в мышцах, и очень приятную, затяжную боль между бедрами.

Левин сидит у костра и разогревает куски змеиного мяса. Я морщу нос от запаха, и он замечает выражение моего лица, когда слышит, как я ерзаю на одеялах, и смотрит на меня.

— Там еще есть паек, — говорит он, кивая на пакет. — Я подумал, что пока поем мяса, а тебе оставлю что-нибудь по вкусу. Все равно оно не будет храниться вечно, у нас нет никакого способа сохранить его холодным. С таким же успехом я мог бы начать с этого.

— Спасибо. — Я плотно сжимаю губы, внезапно смутившись, когда смотрю на него. На меня тут же накатывает волна воспоминаний, ощущение его рук, обнимающих меня, его губ на моих, сильное давление его тела надо мной, когда он прикасался ко мне всеми способами, о которых я мечтала в самый первый раз.

Я больше не девственница. Я не совсем знаю, как к этому относиться. Меня это нисколько не печалит, это просто факт. Я рада, что если я когда-нибудь вернусь домой к своему отцу, все это не будет пустыми домыслами о том, по-прежнему ли я чиста. Я не чиста, и все будет полностью на моих собственных условиях.

Это было все, на что я могла надеяться. Мне не нужна была кровать, или шикарная комната, или все те вещи, которые, по мнению Левина, у меня должны были быть. Все, что мне было нужно, это то, что я получила, нежность и удовольствие, и кто-то, кому было бы небезразлично, каково мне.

Я начинаю собирать свою одежду, придерживая при этом верхнее одеяло, подоткнутое выше груди. На самом деле нет причин стесняться, Левин уже видел каждый дюйм моего тела, его руки и рот были на мне повсюду, он буквально был внутри меня, но я не могу избавиться от чувства некоторой неловкости при таком дневном свете.

— Ты в порядке? — Левин смотрит на меня, пока я пытаюсь снова надеть одежду, не уронив одеяло, стараясь не слишком растягивать ушибленную лодыжку. Он начинает вставать, его брови хмурятся. — Не делай слишком много…

— Думаю, у меня получится. Я просто собираюсь спуститься к воде и, эм… помыться. От… — Я чувствую, как краснеют мои щеки, и когда он быстро отводит взгляд, я чувствую, как у меня опускается живот.

Я не хочу думать, что он сожалеет об этом. Я не хочу, чтобы у этого был даже шанс, потому что я определенно этого не делаю.

— Конечно. — Левин прочищает горло. — Я могу тебе помочь…

Мои щеки пылают еще сильнее при этой мысли.

— Нет, все в порядке. Я справлюсь. Я просто буду осторожна.

Спуститься к кромке воды оказалось намного труднее, чем я думала. Мне приходится почти прыгать по песку, волоча ушибленную лодыжку, и я оглядываюсь и вижу, что Левин смотрит на меня с огорченным выражением лица. Я знаю, что он хочет помочь, но, когда я вижу, что он снова пытается встать, я отмахиваюсь от него.

— Я в порядке! — Кричу я в ответ и вижу, как он вздыхает, опускаясь обратно к огню. Я знаю, что он хочет помочь, но для этого мне нужно уединение.

Еще более неловко пытаться привести себя в порядок. В итоге я снимаю шорты и топ и забираюсь в холодную воду, чтобы создать некое подобие ванны. Соленая вода обжигает мне бедра, и я издаю слабое шипение от боли, стискивая зубы, когда вода попадает и на больное место, и на все еще заживающий порез на боку. Для человека, который провел всю свою жизнь без каких-либо травм, кроме ушиба пальца на ноге или ушибленного локтя, это слишком много, чтобы воспринять все сразу.

Я несколько раз оглядываюсь через плечо, пока моюсь, чтобы посмотреть, смотрит ли Левин, но его нет. На самом деле, он, кажется, старательно избегает просмотра, и почему-то от этого становится еще хуже. Я надеялась, что он проснется и снова захочет меня. Что это будет означать, что мы проведем оставшееся у нас время, наслаждаясь друг другом, а не просто ожидая конца. Но не похоже, что это будет так. Во всяком случае, он кажется более отстраненным, чем раньше. И без того, чтобы это отвлекало меня, я чувствую, как страх снова начинает подкрадываться, пробирая меня до костей, когда я заканчиваю ополаскиваться и вытираюсь одеялом, до глубины души мечтая о горячем душе и настоящем полотенце.

Один из пакетов с пайками и бутылка воды ждут меня на другом одеяле, когда я, наконец, поднимаюсь на ноги. Как только я оказываюсь в пределах видимости очага, Левин вскакивает на ноги и направляется ко мне, несмотря на мои заверения, что я справлюсь сама.

— То, что ты делаешь это сама, не означает, что ты должна это делать, — твердо говорит он. — Я только что предоставил тебе конфиденциальность, так что ты можешь принять помощь с этим.

Когда его рука обнимает меня за талию, я удивляюсь, почему я так много спорила. Я мгновенно чувствую себя спокойнее, безопаснее в тот момент, когда он прикасается ко мне, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему, наслаждаясь его теплом и ароматом, исходящими так близко от меня, его надежностью. Я скучаю по этому в тот момент, когда оно исчезает, когда он помогает мне лечь на одеяло и быстро отходит.

— Прошлой ночью…

В ту минуту, когда слова слетают с моих губ, я вижу, как его лицо вытягивается.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Спрашивает он, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как меня снова захлестывает разочарование от того, как бесстрастно он это говорит.

— Я в порядке, — выдавливаю я. Я тянусь за едой, сдерживая слезы, которые, я знаю, бессмысленны. У меня нет причин расстраиваться. Он ничего мне не обещал, на самом деле даже не сделал ничего, кроме того, что уступил моему желанию на одну ночь. — Нам не обязательно говорить об этом.

Левин молча кивает, вгрызаясь в свою еду. Я отвожу взгляд, не в силах переварить это зрелище, и моя лодыжка пульсирует при воспоминании. Сколько у нас еще дней? Я боюсь спрашивать, сколько пакетов с пайками осталось, сколько времени осталось до того, как мне придется переварить медленно портящееся мясо или умереть с голоду.

— Можем ли мы сделать что-нибудь еще? — Спрашиваю я, слыша, как в моем голосе начинают звучать нотки отчаяния. — Можем ли мы разжечь костер побольше? Пустить дым, который кто-нибудь может увидеть? Есть ли шанс, что это может помочь? Может в сумке есть сигнальные ракеты…

Слова начинают накладываться друг на друга, в меня закрадывается паника, и Левин быстро придвигается ближе ко мне, нежно касаясь моей руки. Одного этого прикосновения достаточно, чтобы немного успокоить меня, теплое покалывание пробегает по моей коже от его прикосновения, но он быстро отстраняется.

— Огонь может сработать, — медленно говорит он. — Но на самом деле должен быть кто-то в пределах досягаемости, чтобы увидеть его. Это большой риск, и у нас может быть не так уж много шансов на это. Там нет никаких бликов, я посмотрел.

— Неужели никто до сих пор не видел обломков? Кто-то пролетает же над ними?

— Кто-то должен был бы на самом деле видеть, но никому нет причин смотреть. Нет никаких записей о том, что мы сюда летели.

— О. — Я прикусываю губу, в очередной раз сдерживая слезы. — Тогда, я думаю, дым. Если мы впадем в отчаяние.

— В значительной степени…

Левин внезапно замолкает, поднимаясь на ноги.

— Блядь! — Ругается он себе под нос, проходя мимо нашего крошечного лагеря и немного дальше по пляжу. — Черт! Елена, иди сюда!

Я мгновенно вскакиваю на ноги, не обращая внимания на свою ушибленную лодыжку, и вскрикиваю от боли, поскольку переношу на нее слишком большой вес. Я смотрю на него, туда, куда он показывает, и внезапно чувствую слабость, когда вижу то, что видит он.

Это какой-то трюк? Мираж? Наше отчаянное воображение?

Но у нас обоих не может быть одной и той же галлюцинации, и мы пока не настолько плохи, чтобы это было тем, что происходит. Это означает, что то, на что я вижу, что Левин указывает, очертания чего-то похожего на огромный грузовой корабль…реально.

Это означает, что мы могли бы быть спасены.

— Подожди здесь, — быстро говорит Левин, его голос напряжен. — Дальше по пляжу есть несколько высоких камней. Я попытаюсь указать им на них.

— Я пойду с тобой…

— Нет. — Он качает головой. — Пожалуйста, Елена. Подожди здесь. У тебя повреждена лодыжка, и мне потребуется больше времени, чтобы помочь тебе, а я не могу позволить тебе самой пробираться по пляжу, — добавляет он, видя, что я открываю рот, чтобы возразить. — Пожалуйста, просто подожди.

Я сдаюсь, отступая обратно к своему одеялу. Мне ненавистна мысль о том, что меня оставляют сидеть и гадать, что происходит, особенно когда это гребаная ситуация жизни и смерти, но я знаю, что он прав. Я бы просто замедлила его и рискнула тем, что нас вообще спасут.

Это не значит, что я не хочу дуться из-за этого, просто немного.

Вместо этого я сажусь на одеяло, сцепляю руки на коленях и пытаюсь сохранять спокойствие. Если корабль увидит Левина, мы, возможно, сможем выбраться отсюда. Но в зависимости от того, кто это, останавливать их тоже может быть опасно. Или… Не думай об этом, говорю я себе, пока идут минуты. Я боюсь думать, что нас могут спасти, надеяться на это, но также нет смысла думать обо всех способах, которыми это может пойти не так.

Я сижу там, чувствуя себя так, словно вот-вот вылезу из собственной кожи, пока не вижу Левина, идущего по пляжу. Я мгновенно вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсирующую боль в лодыжке, и смотрю, как он возвращается. Он выглядит потрясающе красивым, даже немного загорелым и грязным. Я с приливом тепла вспоминаю, как он выглядел прошлой ночью, когда я, наконец, сняла с него рубашку и увидела его мускулистый торс, покрытый татуировками.

— Они приближаются, — задыхаясь, говорит Левин, когда оказывается в пределах слышимости. — Они увидели меня, корабль направляется в эту сторону. Я помогу тебе спуститься по пляжу. Нам нужно поторопиться.

Я слышу надежду в его голосе, и моя грудь сжимается, шквал эмоций наполняет меня, когда я киваю. Я ковыляю к нему, хватаюсь за его руку так быстро, как только могу, и он обнимает меня за талию, медленно помогая мне направиться туда, куда приближается корабль.

Это похоже на бесконечное ожидание, пока корабль не начнет причаливать к берегу. Когда становится достаточно близко, несколько человек садятся на лодку поменьше, чтобы причалить к пляжу, и Левин встает передо мной, жестом показывая, чтобы я держалась позади него.

— Позволь мне поговорить с ними, — тихо говорит он, и я киваю, комок в горле все равно не дает мне говорить. Паника, которую я испытываю при виде приближающихся мужчин, ощущается гораздо сильнее, чем все еще эфемерный страх перед тем, что с нами случится без спасения, потому что это ощущается как гораздо более непосредственная потенциальная опасность.

— Что здесь происходит? — Спрашивает один из мужчин, подходя ближе, выкрикивая слова. Я делаю еще один осторожный шаг за спиной Левина, меня вполне устраивает то, что я не стою у него на пути. Я бы предпочла, чтобы они меня не заметили.

— Несколько дней назад мы оказались в затруднительном положении. Авиакатастрофа. — Тон Левина резок, по существу. — Куда вы направляетесь?

— Рио. — Мужчина прищуривает глаза. — Я полагаю, ты ищешь попутку?

— Я смогу достать для вас деньги, как только мы будем на месте, — спокойно говорит Левин. — Люди, на которых я работаю, щедро заплатят за это. Мы не займем много места. Всего лишь угол, пока вы не пришвартуетесь в Рио.

— Мы? — Мужчина вытягивает шею, в его глазах появляется блеск, который мне не нравится, когда он видит меня за спиной Левина. — О, понятно. Ну что ж. Возможно, есть какой-то другой способ оплатить ваш проезд…

— Я так не думаю, — резко говорит Левин, его рука дергается к бедру. Пистолет у него за спиной, но мужчина, похоже, распознает этот жест, потому что немного отступает.

— О каком виде оплаты идет речь?

— Назови свою цену, — спокойно говорит Левин. — Все, что мне нужно сделать, это связаться с моим боссом, как только я буду в Рио. Тогда вам заплатят.

— Обычно я занимаюсь тем, что готовлю хотя бы часть текста заранее.

Левин пожимает плечами.

— Вы можете рискнуть, а можете оставить нас здесь и быть уверенными, что ничего не получите.

Его тон настолько спокоен, что они, возможно, обсуждали раздел чека после ужина, а не то, оставят ли нас с Левином умирать на пляже. Но Левин даже не вздрагивает, пристально глядя на мужчину, пока тот, наконец, не кивает.

— Угол, — ровным голосом говорит мужчина. — Надеюсь, у вас есть, что поесть и выпить в дороге, и я не стану отвлекать своих людей от девушки. Ты справишься с этим сам, большой человек.

Левин кивает.

— Понял, — хладнокровно говорит он. — Елена, возьми сумку.

Я с трудом сглатываю, удивленная, что он попросил меня вернуться на пляж, но подозреваю, что это делается для того, чтобы я либо не услышала, что он скажет дальше, либо чтобы я исчезла из поля зрения мужчины достаточно надолго, чтобы он успел закончить разговор. В любом случае, я ковыляю по пляжу за сумкой с оставшимися пайками и одеялами, собираю их и затем медленно возвращаюсь обратно. К тому времени, как я это делаю, Левин уже ждет меня вместе с другими мужчинами, нетерпеливо ожидающими у лодки.

— Быстрее, — рявкает тот, кто вел переговоры с Левиным, и я нервно смотрю на Левина.

Он кивает.

— Это наш лучший шанс, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я. — Если мы этого не сделаем, у нас может не быть другого.

— Это опасно? — Шепчу я, зная ответ еще до того, как он слегка кивает мне.

— Да, — честно отвечает Левин. — Но это та опасность, от которой я могу защитить тебя, Елена.

Это все, что мне нужно было услышать. Я слегка киваю ему в ответ. Он нежно помогает мне добраться до лодки, холодная вода плещет мне на ноги и икры, когда он помогает мне забраться внутрь и садится рядом со мной, его челюсти сжаты, когда он предостерегающе смотрит на мужчин вокруг нас. По крайней мере, никто не пытается дотронуться до меня или помешать мне. Лодка приближается к большему грузовому судну, и Левин снова встает между мной и остальными, помогая мне подниматься по лестнице, ступенька за ступенькой. Для моей травмированной лодыжки это мучительно, но я заставляю себя не обращать на это внимания, снова и снова напоминая себе о том, что только что сказал мне Левин.

Это наш лучший шанс.

Человек не лгал, когда говорил, что мы займем угол. Он ведет нас в нижнюю часть корабля, указывая на зону с чуть меньшим количеством коробок, ящичков и другого груза.

— Найди место, — холодно говорит он и поворачивается, чтобы уйти.

Я смотрю на Левина, с трудом веря, что мы действительно далеко от пляжа. Я не уверена насколько мы в безопасности, но мы где-то впереди, и это должно что-то значить.

— Здесь. — Левин обнимает меня за талию, забирает у меня сумку и ведет в угол, к штабелю ящиков. — Мы можем здесь устроиться поудобнее.

Он складывает одеяла, освобождая мне место, чтобы я могла сесть, прежде чем помочь мне спуститься. В тот момент, когда я сажусь, он отпускает меня, отступая назад и увеличивая значительное расстояние между нами, по крайней мере, на фут, что означает, что он врезается в другой штабель груза. Совершенно ясно, что он не хочет прикасаться ко мне без крайней необходимости, он будет стараться изо всех сил, пока мне не понадобится помощь. И теперь, когда непосредственный страх оказаться выброшенным на берег без выхода отступает, это причиняет боль еще большую, чем раньше.

Это единственное оправдание тому, что я говорю, которое у меня есть.

— Ты занимался со мной сексом только потому, что думал, что мы умрем, не так ли?

Слова выходят резче, чем я намеревалась, и я вижу, как лицо Левина застывает в тот момент, когда я произношу это, его челюсть сжимается. Он ничего не говорит, отводя взгляд, и почему-то это расстраивает меня еще больше, чем раньше.

— Молчишь? — Я борюсь с внезапным подступающими к глазам слезами. — С таким же успехом ты мог бы сказать мне правду.

Я вижу, как по нему пробегает рябь напряжения, как сжимаются его руки, когда он с трудом сглатывает, как подрагивает кадык в горле. Я вижу, как он пытается решить, что именно он собирается сказать.

— Или мы просто будем сидеть здесь, и никогда не говорить об этом…

— Да! — Левин поворачивается ко мне, его голубые глаза суровы. — Это то, что ты хочешь услышать, Елена? Правду? Да, иначе я бы этого не сделал. Я должен был заботиться о тебе, а не трахать. — Его челюсть сжимается сильнее, мускул во впадинке подергивается. — И я потерпел неудачу в обоих случаях, — с горечью добавляет он.

Я смотрю на него, чувствуя вспышку сожаления о том, как я с ним разговаривала.

— Ты не подвел, — шепчу я, смягчая свой голос настолько, насколько могу. — Теперь мы в безопасности. Мы на этом корабле. Плывем в Рио. У нас все в порядке…

— Мы еще не выбрались из леса, — натянуто говорит Левин. — Мне все еще нужно отвезти тебя домой.

Затем он встает, поднимаясь на ноги, и смотрит на меня сверху вниз.

— Я позабочусь о твоей безопасности, Елена. Я сделаю все, что смогу. Я буду сражаться и убью кого придется, чтобы вернуть тебя в Бостон к сестре. Но…

Левин тяжело сглатывает, делая глубокий, решительный вдох.

— Я больше не прикоснусь к тебе, Елена. Не так. Я не могу.

— Почему? — Вопрос возникает прежде, чем я успеваю его остановить, более умоляющий, чем мне хотелось бы, и я хотела бы взять его обратно. Я вижу намек на сожаление в его глазах, и это расстраивает меня больше всего на свете, потому что я не жалею ни об одной секунде этого.

То, что он делает, хуже, чем ответ. Он смотрит на меня долгую секунду, как будто обдумывая, что он мог бы сказать, а затем качает головой, отворачиваясь от меня. Он уходит к лестнице, оставляя меня на мгновение одну. Я не сомневаюсь, что он останется достаточно близко, чтобы убедиться, что я в безопасности, что никто не сможет ко мне прикоснуться. Я не боюсь за свою собственную безопасность, по крайней мере, когда он здесь. То, что я чувствую, намного хуже, пустота, тоска и чувство потери, которые я не могу описать, потому что у меня никогда не было возможности почувствовать это раньше.

Я смотрю, как он уходит, и часть меня почти желает, чтобы мы вернулись на пляж. Хотелось бы, чтобы я могла перемотать назад и вернуться к тому моменту, когда он держал меня в своих объятиях, и я чувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо к кому-либо в своей жизни. Когда я узнала, каково это, быть желанной таким образом.

Мне больше никто не нужен. Я хочу большего от него. Но он не хочет того же самого. Мы едем в Рио. Он отвезет меня домой. И тогда я снова буду с семьей. Все будет хорошо. Но пока я смотрю, как он уходит, все, о чем я могу думать, это о том, что я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Это будет долгая поездка домой.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Переводчик TG канал themeofbooks — t.me/themeofbooks