СЕРИЯ «ИРЛАНДСКИЙ КОРОЛЬ»

1 ИРЛАНДСКИЙ СПАСИТЕЛЬ (АНАСТАСИЯ&ЛИАМ)

2 ИРЛАНДСКОЕ ОБЕЩАНИЕ (АНАСТАСИЯ&ЛИАМ)

3 ИРЛАНДСКИЙ ОБЕТ (АНАСТАСИЯ&ЛИАМ)

4 ИРЛАНДСКОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО (СИРША&КОННОР)

5 ИРЛАНДСКАЯ ПРИНЦЕССА (СИРША&КОННОР)

6 ИРЛАНДСКИЙ ТРОН (СИРША&КОННОР)

Информация

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация без ссылки на группу переводчика строго запрещена. Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks — t.me/themeofbooks

Переводчик_Sinelnikova

АННА

Боль. Все, что я чувствую, это боль, наполовину осязаемая. Я нахожусь в подвешенном состоянии, удерживаемая очень долго, каждая мышца в моем теле ноет. Я слышу голоса, кто-то произносит мое имя с акцентом, который я не узнаю, он не похож ни на кого из моих знакомых.

Незнакомец.

Я чувствую руки, развязывающие веревки. Ощущаю сводящие меня с ума, благословенное чувство свободы, а затем прилив крови ко всем местам, куда не могла добраться моя циркуляция, посылающая новые волны боли по мне, сквозь меня, пока я не закричу, если бы могла издать хоть звук. Что-то внутри меня кричит, но в этом нет ничего нового. Мне кажется, что я кричу уже несколько месяцев, так долго, что не могу вспомнить, каково это, не слышать этого в своей голове с тех пор, как Франко приставил нож к моим ногам, кромсая подошвы и обжигая раны. То, что сделал Алексей, по сравнению с этим кажется почти детской забавой. Просто еще один человек, наживающийся на страданиях других. Весь мир полон ими. Теперь я это точно знаю.

Еще больше рук, поднимающих меня, несущих меня. Ощущение прохладной кожи под моей щекой, запах дорогой машины. Холодный воздух, и машина движущая, огибая повороты по ухабистым дорогам, пока меня не укачивает и не хочется вырвать, но у меня нет сил.

Не думаю, что у меня когда-нибудь снова хватит сил.

Хотелось бы просто умереть.

Снова руки, вытаскивающие меня из машины. Вверх, вверх по лестнице, больше кожи на моих руках и ногах, эти руки усаживают меня на сиденье. Мои глаза фокусируются ровно настолько, чтобы увидеть странное, красивое лицо, нависшее надо мной, и говорящего со мной с сильным акцентом. Он настолько привлекателен, что это поражает меня, потому что я давно никого подобного не видела. Кто-то, чья приятная внешность не омрачена злом в его душе, которое я видела так ясно раньше, потому что они не утруждали себя тем, чтобы скрывать это.

Франко был таким. Алексей был таким.

Кто этот человек? Почему он так смотрит на меня, как будто беспокоится за меня? Разве он не знает, что Алексей вернется с минуты на минуту, и у него будут неприятности? У меня точно будут проблемы.

— Мы скоро будем дома, — говорит он тем же голосом, с тем же странным акцентом, звучащим по-французски. Но, насколько я знаю, никто из работающих на Алексея не является французом.

Я не знаю, как сказать ему, что у меня больше нет дома. Моей квартиры больше нет. Моей жизни больше нет, но мои губы и язык все еще не работают, мое тело парализовано, и я откидываюсь на спинку сиденья, когда кто-то накрывает меня мягким одеялом. На ощупь это лучше, чем что-либо за долгое время, мягкое и теплое, как кашемир, и я хочу сказать тому, кто это сделал, что ему не следует, что Алексей будет злиться.

Я не хочу его злить.

Рев двигателя, ощущение подъема, парения, а затем усталость от всего этого охватывает меня, моя голова падает набок, и мои веки снова закрываются.

Я засыпаю или умираю? Я не могу заставить себя беспокоиться.

* * *

Звуки птиц — это то, что будит меня. Я медленно открываю глаза, моргая, прогоняя остатки сна, пока изо всех сил пытаюсь проснуться. Мое лицо кажется опухшим, глаза сухими и тяжелыми, а язык прилип к небу, как будто его набили ватой.

Я не знаю, где я нахожусь. В горном шале не было птиц. По крайней мере, я почти уверена, что их не было. Алексей не позволял нам выходить. Во мне поднимается страх, горячий и острый, и я чувствую, что меня сейчас вырвет. Я заставляю себя выпрямиться, чувствуя, как меня пронзает боль, когда я обхватываю руками живот, пытаясь не чувствовать тошноты. Я даже не уверена, смогу ли встать, но я не хочу, чтобы меня стошнило прямо на кровать.

Мои глаза фокусируются немного больше, осматривая окружающую обстановку, что угодно, лишь бы отвлечься. Это совсем не похоже на комнату в шале, понимаю я, протягивая руку, чтобы разгладить покрывало на кровати. Это ситец в цветочек, синий и белый, и есть подушки в тон, брошенные на кресло с подголовником у окна. Я медленно поворачиваюсь, прижимая руку к подушке, на которой спала, и моя рука погружается в нее.

Роскошная и мягкая. Рядом с ней еще одна, как будто мне могут понадобиться обе.

Ничего подобного не было в комнате, в которой Алексей держал нас: меня, Катерину, Софию, Сашу и двух дочек Катерины. Мое сердце сжимается в груди, когда я задаюсь вопросом, что с ними случилось, были ли они проданы, появился ли Виктор вовремя, когда Катерина так упрямо верила, что он появится.

Если бы он… если бы он, Лиам и другие пришли бы нам на помощь тоже, но для меня вероятно было уже слишком поздно.

Это не его вина, но все равно больно.

Лиам. Что-то в моей груди снова болезненно сжимается при мысли о красивом ирландце, который был, пусть и очень недолго, моим другом. У нас никогда не было будущего, но я не могу позволить себе долго думать о том, как он смотрел на меня, как целовал мою руку, как он, казалось, на самом деле слушал меня, когда мы разговаривали, то, как он подавался ко мне, его глаза были яркими и заинтересованными, как будто то, что я говорила, имело значение для него. Как будто ему больше нигде не хотелось быть, только, как рядом со мной.

Я позволила себе немного пофантазировать об этом. Каково это было бы, если бы такой мужчина, как Лиам, был влюблен в меня. Это была нелепая фантазия, я знала это уже тогда. Лиам, один из ирландских Королей, человек во главе стола своей организации. Такой же человек, как Лука и Виктор, только почему-то добрее, немного мягче. Моложе любого из них, так что у мира не было шанса сделать его твердым.

Даже до того, что Франко сделал со мной, даже до Алексея, до того, как я стала сломанной и превратилась в оболочку девушки, которой я когда-то была, я не была бы подходящей парой для кого-то вроде Лиама. Раньше я была тусовщицей, безрассудной и бесстрашной, той, кто отрывал Софию от ее скрипки и занятий и заставлял ее тусить со мной. Я была причиной, по которой мы оказались в клубе в ту ночь, когда ее похитила Братва, причиной, по которой Лука примчался, чтобы спасти ее. Я не из тех девушек, на которых женятся мужчины вроде Лиама. Имя моей семьи было опозорено давным-давно, и я не богата. У меня даже нет больше собственного дома. Я не девственница… далека от этого. У меня нет связей, денег и даже девственности, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение. И теперь, после всего, что со мной сделали, я не думаю, что у меня вообще что-то есть.

Я едва помню, каково это, быть той девушкой. И теперь… я даже не уверена, где я нахожусь, не говоря уже о том, кто я.

Я медленно осматриваю остальную часть комнаты. Широкое эркерное окно открыто, впуская теплый весенний ветерок и пение птиц. На окнах развеваются прозрачные кружевные занавески, на спинке кресла-качалки наброшено мягкое одеяло, похожее на кашемировое. На другой стене я вижу деревянный шкаф, который выглядит антикварным, поверхность потерта до темного блеска благодаря латунной фурнитуре. Все в небольшой комнате выглядит таким образом старым, но кажется, что скорее всего преднамеренно состаренным, чем есть на самом деле, вплоть до обрамления вокруг двери и антикварной ручки. Прямо напротив кровати есть еще одна дверь, и, когда я наклоняюсь вперед, я могу заглянуть за нее ровно настолько, чтобы увидеть, что это маленькая ванная комната с железной ванной на ножках-когтях. За креслом-качалкой растет множество комнатных растений, некоторые из них изо всех сил стараются выставить свои листья в открытое окно. Ничто в этом не кажется особенно мужественным. Если уж на то пошло, это комната, предназначенная для того, чтобы чувствовать себя мягко и уютно, как убежище. Уютное гнездышко.

Где я, черт возьми, нахожусь? Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, тревога поднимается горячей и плотной, и я обхватываю бедра одеялами, пытаясь не паниковать. Я чувствую, как закручивается спираль, страх сжимает мое горло, и я заставляю себя откинуть одеяла, перекидывая ноги через край кровати. Каким-то образом пребывание в этом месте, которое, по ощущениям, предназначено для комфорта, для укрытия, кажется даже более пугающим, чем явная опасность горного шале Алексея. Я этого не понимаю. Ничто из этого не имеет смысла, и это похоже на ловушку.

Жаль, что я не могу вспомнить больше о том, что произошло. Я знаю, что у Алексея была вечеринка, элитные гости пришли посмотреть, не захотят ли они приобрести женщин, которых он выставил на продажу. Катерину, Софию, Сашу, и двух маленьких девочек, Анику и Елену. Он сказал мне… я крепко зажмуриваю глаза, пытаясь вспомнить, хотя и не хочу.

— Ты слишком искалечена, чтобы тебя продавать. Никто не купит вышедшую из строя калеку балерину. И даже если бы я смог найти мужчину, который бы это сделал, которому нравятся девушки, которые не умеют бегать, ты здесь все равно катастрофа. — Он сильно ударил меня по виску сбоку, вызвав жгучую боль там. — Ты начинаешь истерически плакать, когда кто-то прикасается к тебе, впадаешь в панику при малейшей провокации.

Потом он рассмеялся, но выражение его лица не выглядело веселым. — Если бы у меня было время, я бы нашел подходящего мужчину, который купил бы тебя. Того, кому нравятся сломленные, плачущие маленькие девочки, которые не могут двигаться. Но у меня нет на это времени. Поэтому вместо этого ты послужишь другой цели, моя прелестная маленькая балерина. Ты станешь прекрасным украшением моей вечеринки.

Я пыталась сопротивляться, в ужасе от того, что он имел в виду, уже плача, но шансов на спасение не было. В мою руку уже вонзалась игла, наркотики сделали свою работу, и я ничего не помню. Я смутно припоминаю, как он подвешивал меня, скручивая мое тело в какую-то гротескную позу танцора. Тем не менее, все, что происходило после этого, представляет собой размытое пятно из форм, звуков и запахов, без какой-либо формы или смысла для них.

Встать трудно. После того, как меня воткнули в пуанты, которые заставил на меня надеть Алексей, мои ноги болят еще сильнее, чем обычно. Они сжимаются в тот момент, когда я пытаюсь встать на них, но я все равно заставляю себя сделать это, держась за прикроватный столик, а затем за стену, когда подхожу к окну, внезапно отчаявшись выглянуть за него. Тогда, может быть, я буду знать, где я нахожусь. Появится какая-то зацепка, и, если ничего другого не случится, по крайней мере, я почувствую солнечный свет на своем лице. Мы были у Алексея всего неделю или около того, может быть, чуть больше, но кажется, что прошло так много времени.

Дует теплый ветерок, совсем не похожий на пронизывающе холодный ветер в горах России. Я далеко оттуда, где бы я ни была, и я на мгновение вдыхаю запахи города, достигающие моего носа. Однако это не аромат американского города, насыщенный выхлопными газами и смогом. Вместо этого я просто чувствую солнечный свет, свежий хлеб, и запах кофе, доносящиеся откуда-то снизу. У меня урчит в животе, и я прижимаю к нему руку, глядя на ряды многоквартирных домов, которым, похоже, сотни лет, как из учебника истории, не похожих ни на что, что я когда-либо видела раньше. Внизу по тротуару идут люди, радостно болтая на быстром иностранном языке, который я не сразу понимаю, но, когда до меня доходит, я понимаю, что это французский.

Человек в самолете. У него был французский акцент. И вдалеке, я вижу едва различимые очертания Эйфелевой башни. Я моргаю, один раз, а затем еще раз. У меня галлюцинации. Я вижу сон. Я щиплю себя за щеки, бью себя по лицу, что угодно, лишь бы проснуться, но, когда я смотрю снова, она все еще там.

Что, черт возьми, происходит?

Звук поворачивающейся дверной ручки вырывает меня из моих только что закрученных мыслей. Я поворачиваюсь так быстро, как только могу, хватаясь за край подоконника, чтобы не упасть, когда открывается дверь, я в ужасе от того, что по другую сторону от нее окажется Алексей, хотя я знаю, что это вообще не имеет смысла.

Но это не он.

Это мужчина, которого я никогда раньше не видела, поразительно красивый, с растрепанными темными волосами и пронзительными голубыми глазами, одетый в шелковые пижамные штаны и поверх них шелковый халат. Он смотрит на меня так, как будто совсем не удивительно, что я здесь или что он здесь. Я вздрагиваю, когда понимаю, что в руках у него поднос с завтраком, накрытая тарелка, стакан с апельсиновым соком, который выглядит свежевыжатым, и маленькие стеклянные баночки с джемом и сиропом. Это выглядит так хорошо, так идеально, как из какой-то фантазии, что я не могу до конца поверить, что это реально. Может быть, то, что Алексей сделал со мной, действительно полностью сломало мой разум, или, возможно, я все еще под действием наркотиков, и это какой-то осознанный сон.

До меня доносится запах яиц и чего-то сладкого в кляре, и мой желудок снова урчит, болезненно переворачиваясь. Однако я не отпускаю подоконник, отпрянув назад, когда он ставит поднос на кровать и поворачивается ко мне лицом.

— Доброе утро, — небрежно говорит мужчина по-английски, но в его голосе такой сильный акцент, что нет никаких сомнений в том, что он такой же француз, как город за моим окном.

Это нереально. Это не может быть реальностью.

— Ты хорошо спала, Анастасия?

Я смотрю на него, мой желудок опускается до кончиков пальцев ног, пока мой мозг лихорадочно соображает, пытаясь разобраться во всем этом. Откуда, черт возьми, он знает мое имя? Это должен быть сон, но ощущается ли боль во сне? Мое тело ноет во всех частях, боль варьируется от тупой боли до острого жжения, и это должно разбудить меня, это должно… Может быть, я просто слишком накачана наркотиками.

— Кто ты? — Выпаливаю я, чувствуя, как подоконник впивается в мои руки, боль в ногах отдает в икры. Но я не двигаюсь. Я не могу. Я застываю на месте в панике, мой взгляд устремляется к двери как возможному средству побега, хотя я знаю, что у меня никогда это не получится. И если это сон, это не будет иметь значения. Я просто вернусь к этому.

Мужчина улыбается мне.

— Конечно, — говорит он, его голос мягкий и насыщенный, как растопленный шоколад. — Как грубо с моей стороны. — Он изящно отвешивает небольшой поклон в пояс, и я смотрю на него, теперь уверенная, что окончательно сошла с ума.

— Меня зовут Александр Сартр, — говорит он, поднимая на меня глаза и выпрямляясь.

— А…Александр? — Я не могу произнести его фамилию, не прямо сейчас.

— Да, все верно. — Он приятно улыбается. — Александр Сартр. — Он повторяет это снова, как будто я не слышала его в первый раз.

— Что я здесь делаю? — Мой голос дрожит, и я с трудом сглатываю. — Я хочу домой. — Как будто у меня все еще был дом. Как будто это может когда-нибудь случиться снова.

Его улыбка немного дрогнула.

— Боюсь, это совершенно невозможно, Анастасия.

Я моргаю, глядя на него, чувствуя, что мои руки тоже начинают дрожать.

— Почему…почему это?

— Ну, Анастасия, это довольно просто. — Улыбка возвращается на лицо Александра, его губы раздвигаются, обнажая сверкающие белые зубы. — Ты здесь, потому что я купил тебя, Анастасия Иванова. — Он отходит от кровати и подходит ко мне, его пальцы скользят под моим подбородком и приподнимают его так, что я вынуждена смотреть в его блестящие голубые глаза. — Ты очень красивая, — бормочет он. — И теперь ты моя.

ЛИАМ

— Итак, мы снова возвращаемся к заключению союза с русскими? Ты, черт возьми, издеваешься над нами? После того, как из-за твоего отца нас всех чуть не перебили итальянцы и русские за двурушничество?

Колин О'Флаэрти перегибается через стол, его зеленые глаза сверкают на меня, когда он опускает кулак на тяжелый дубовый стол, который служит местом встречи ирландских королей, в центре которого вырезан наш символ. За его возмущенными словами следует гул согласия. Однако, заметно отсутствует один голос, человека, который должен быть на противоположном от меня конце стола, обозначающий его положение как второго по рангу семьи в иерархии Королей.

Грэм О'Салливан.

Его отсутствие само по себе является заявлением, с которым, я знаю, мне придется быстро разобраться. Проблема не в самом Грэме, мне достаточно нравится Грэм О'Салливан, даже если временами он может быть упрямым и твердолобым старикашкой. Но все они старше пятидесяти, и это большинство мужчин за этим столом. Большинство из них старше меня как минимум на тридцать лет, что затрудняет руководство ими. Трудно отдавать мужчинам приказы, когда они видят, что у меня все еще мокро за ушами. Трудно заставить их уважать меня, когда они даже не ожидали, что я займу место во главе стола после смерти моего отца.

Черт возьми, я нихуя этого не хотел.

Это должно было достаться моему брату, Коннору Макгрегору. Но он бог знает где, мертв или разгуливает по родине, и, черт возьми, меня больше не волнует, кто это. Или, по крайней мере, это то, что я говорю себе, потому что единственными другими вариантами являются гнев или скорбь, злость на то, что он оставил меня в таком беспорядке после дерьма, которое устроил наш отец, или скорбь от того, что мой брат, безусловно, почти потерян для нашей семьи навсегда. Гнев — это отвлечение, которое я не могу себе позволить, а горе ослабляет человека. Слабость — это еще одна вещь, которую я не могу себе позволить, не тогда, когда другие Короли ждут возможности доказать, что я не гожусь руководить нами, чтобы они могли поставить кого-то из своих сыновей на мое место. Что возвращает меня к Грэму О'Салливану и причине, по которой его отсутствие является одновременно проблемой и последней гребаной вещью на этой земле, с которой я хочу иметь дело.

Я должен жениться на его дочери, Сирше О'Салливан. Я достаточно хорошо знаю, что ни один мужчина за этим столом не понимает, почему я не подписал контракт о помолвке своей собственной проклятой кровью, если это то, что нужно, чтобы жениться на ней. Сирша — редкая красавица, воспитанная для того, чтобы стать женой высокопоставленного члена нашей семьи, идеальной парой для меня во всех отношениях. Для меня слишком хороша, если вы спросите ее отца, но он все равно предложил мне ее руку, потому что это выгодно нам обоим.

Женитьба на Сирше укрепила бы мое место во главе королей, обеспечила бы союз с единственной другой семьей, которой никто здесь не посмеет бросить вызов, и дала бы семье О'Салливан, так сказать, постоянную связь с троном. Мой наследник будет носить мое имя, но в его жилах будет течь кровь О'Салливанов, и это важно.

То есть, если я женюсь на Сирше.

Отсутствие Грэма означает, что договоренность в опасности. И я знаю, что мне следует беспокоиться об этом больше, чем я беспокоюсь. Я, конечно, не должен думать о девушке, находящейся на другом конце света, девушке, к которой у меня с самого начала не должно было возникнуть ничего, кроме мимолетного интереса, девушке, местонахождение которой я сейчас даже не знаю. Анастасии Ивановой.

— Я поехал в Россию, чтобы посмотреть, что можно сделать, чтобы наладить отношения с Виктором Андреевым, — твердо говорю я, кладя руки на стол и оглядывая собравшихся мужчин, мой взгляд наконец останавливается на Колине О'Флаэрти. — Он заключил союз с итальянцами. Он и Лука Романо преломили хлеб и договорились о перемирии, краеугольным камнем которого стала женитьба Виктора Андреева на вдове Бьянки, Катерине Росси-Бьянки. Теперь Катерина Андреева. — Я прищуриваюсь. — Вы бы запретили королям сидеть за столом, за которым пируют итальянцы и русские?

О'Флаэрти выглядит взволнованным.

— Конечно, нет. Но ради Братвы Виктора соглашаются на такое, после того как твой отец…

— Я хорошо осведомлен о том, что сделал мой отец, и о его глупости, — говорю я ледяным тоном. — Нет необходимости напоминать мне об этом каждый раз, когда мы садимся за этот стол. Он думал, что сможет взять все это в свои руки и править всеми северо-восточными территориями вместе со мной и моим сводным братом.

Что ж, полагаю, я могу догадаться, откуда у Алексея появилась эта идея. Предательство моего отца и Франко имело более долгосрочные последствия, чем даже он мог себе представить. Он, конечно, никогда бы не подумал, что один из бригадиров Виктора подхватит эту идею и попытается присвоить ее себе.

Меня захлестывает новая волна горечи. Обвинять предательство моего отца в том, что Ана является собственностью какого-то французского миллиардера, это большая натяжка. Возможно, она уже потеряна и за пределами моей досягаемости, но мне нетрудно совершить этот скачок, учитывая мой гнев. В эти дни во мне накопилось очень много этого, больше, чем когда-либо прежде. Сюжет моего отца, открытие того, что человек, которого я встречал несколько раз, на самом деле был моим сводным братом, человеком, который оказался монстром. Законная казнь моего отца от рук Виктора Андреева, мое вознесение туда, где я никогда не планировал оказаться. Несправедливая потеря девушки, с которой я только начал знакомиться, девушки, о которой я не должен был так сильно беспокоиться. Одной мысли о том, что кого-то продают, передают другому человеку, с которым обращаются как с собственностью, достаточно, чтобы привести меня в бешенство. Но тот факт, что это Ана, которая уже прошла через так много, больше, чем даже я знаю, заставляет мою кровь закипать. И я не знаю, с чего начать, чтобы исправить это, и даже должен ли я это делать, отчего я чувствую себя намного хуже.

— Виктор Андреев — всепрощающий человек, когда это оправдано, — твердо говорю я. — Он знает, что грехи отца, это не грехи сына, и грехи одного брата не являются отражением грехов другого. Он рассматривает эту взаимную дружбу как путь вперед для наших семей, способ для всех нас процветать.

— Ты имеешь в виду процветать за счет женщин, которых продают, чтобы на них лежали. — Вступает Финн О'Лири, его седые брови сходятся на переносице. — Мы все знаем, чем занимается Виктор Андреев, или, вернее, кем. И я здесь не для того, чтобы быть частью этого.

— Это вторая часть того, что я предлагаю вам. — Я оглядываю сидящих за столом, переводя дыхание. — Виктор Андреев отошел от бизнеса торговли людьми. У меня есть достоверные сведения, что больше ни одна женщина не пройдет через его руки для продажи.

О'Лири фыркает.

— И мы должны в это верить? Это прибыльный бизнес, да, и такой, от которого у меня по коже бегут мурашки. Что теперь будет делать великий и могущественный Пахан ради богатства?

— Это еще предстоит окончательно определить, — спокойно говорю я ему. — Есть другие способы заработать деньги, связанные с сексом, которые осуществляются по обоюдному согласию. И ходят слухи о его партнерстве с синдикатом в России, который готовит шпионов и убийц для различных работ. Но я верю…

— Ты веришь. — Финн О'Лири с отвращением качает головой, и я вижу, как О'Флаэрти согласно кивает. — Почему мы должны соглашаться с тем, во что ты веришь, мальчик…

Я вскакиваю на ноги, прежде чем полностью осознаю, что делаю, мои руки ударяют по твердому дереву стола.

— Мы сидим за этим столом, потому что Король, который возглавляет наши семьи, всегда ценил вклад других. Но читайте королей. Ни ты, Колин О'Флаэрти, ни ты, Финн О'Лири, ни любой другой из вас, кто мог бы согласиться со мной, слишком труслив, чтобы высказаться. Я на этом стуле, во главе этого стола. Я говорю, что мы заключим союз с Братвой, объединив их перемирие с Лукой Романо и итальянской мафией, чтобы все мы могли есть за столом, за которым пируют знатные семьи этого города. Когда я говорю вам, что верю Виктору Андрееву, что я верю в дружбу, которую он мне предложил, и в ее условия, вы будете слушать и прислушиваться ко мне. — Я стискиваю челюсти, мой взгляд встречается с каждым мужчиной по очереди. — Я не мой отец, но я буду править здесь вместо него. Ní éilíonn mé go nglúine tú, ach iarrfaidh mé ort bogha (Я не требую, чтобы вы преклоняли колени, но я попрошу вас поклониться).

Над столом повисает тяжелое молчание.

— Да, парень, — наконец говорит Коннор О'Флаэрти. — В тебе все-таки есть немного от твоего отца, я это вижу. Но очень многие из нас хотели бы услышать слова О'Салливана по этому поводу. И его сегодня здесь нет. Интересно, почему?

— Я слышал, Сирша О'Салливан ждет твоего ответа на предложение ее отца, — говорит О'Лири, его глаза сужаются. — Человек, который хочет руководить нами, не дрогнул бы, женившись на ирландской принцессе и сделав ее нашей королевой, не так ли?

— Сирша О'Салливан прекрасный выбор. — Затем заговаривает Денис Махони, его льдисто-голубые глаза устремлены на меня. Я чувствую дрожь в животе от выражения его лица, потому что я достаточно хорошо знаю, насколько близки были Махони и мой отец. Я также знаю, что он видит во мне бледную тень того, кем когда-то был мой отец. — Среди нас царственная особа и красавица в придачу. Подпиши контракт о помолвке, парень, и ты увидишь, что мы все гораздо более податливы к твоим заговорам и планам относительно будущего Королей.

Снова воцаряется тишина, и Денис Махони встает, оглядывая стол.

— Я думаю, мы обсудили сегодня все, что могли, ребята. Я знаю, что выпил уже все, что мог переварить.

Его взгляд снова встречается с моим, яркий и дерзкий, а затем он поворачивается и широкими шагами выходит из комнаты. За столом слышится шум, но все остальные мужчины тоже медленно встают, поглядывая на меня, когда они выходят. Холодное чувство поселяется у меня в животе, когда они это делают. Я чувствую, насколько хрупки бразды правления, как быстро они могут сломаться в моих пальцах, и я вспоминаю то, что однажды услышал, как мой отец сказал моему брату, моему настоящему брату Коннору Макгрегору. Его полному тезке, тому, кто должен был править после него. Того, кого он забыл и предал, когда объявил о своем незаконнорожденном сыне.

Мой отец всегда забывал и обо мне, даже когда я стоял рядом с ним. И теперь я вижу, что это имеет более далеко идущие последствия, чем даже я мог себе представить.

— Они не должны так поступать.

Позади меня раздается голос Найла Фланагана, и я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он молча стоял на протяжении всей встречи, стойкий и готовый защитить меня физически, если потребуется, чего здесь никогда бы не случилось. Ни один мужчина, сидящий за этим столом, не стал бы прибегать к ударам. Но Найл — моя правая рука, мой исполнитель во многих отношениях, хотя он работает на меня сейчас так же, как когда-то работал на моего отца, он мне как старший брат, на семь лет старше меня.

— Ни один мужчина за этим столом не должен уходить от тебя. Ты король, глава этих семей…

— Я знаю, Найл. Я знаю. — Я провожу рукой по лицу, глубоко вздыхая, мои плечи опускаются от усталости, теперь, когда есть только он и я. — Но что я должен был сделать? Перевернуть стол и закатить истерику, как ребенок, которого отнимают от груди? Угрожать насилием?

— Твоего отца боялись…

— Да, и посмотри, к чему это нас привело. — Я наклоняюсь вперед, уронив голову на руки. — Коннор должен быть здесь. Это он должен был вести, а не я. Он был воспитан для этого…

— Да. — Найл обходит меня слева, опускаясь на ближайшее сиденье. — Но сейчас здесь сидишь ты, Лиам. Нет смысла оглядываться назад и думать о том, что могло бы быть. Это несправедливо, да, но такова жизнь. И прямо здесь, перед тобой, есть много такого, что требует твоего внимания.

Я стону, не поднимая глаз.

— Ты говоришь о Сирше.

— Да, о ней. — Взгляд Найла тяжело останавливается на мне. — Тебя не было несколько недель, Лиам, но пока ты был в России, здесь ничего не изменилось. О'Салливаны беспокойны. Твое нежелание подписывать контракт о помолвке находится на грани того, чтобы быть расцененным как оскорбление для них. Сирша молода, красива, с хорошими связями и богата. На свете нет мужчины, который не ухватился бы за шанс жениться и переспать с ней, и все же ты здесь, волнуешься из-за этого, как мальчишка.

— Если ты о ней такого высокого мнения, женись на ней сам, — рычу я в свои руки. — Освободи меня от этого бремени.

Найл фыркает.

— Как будто такая женщина, как Сирша, когда-либо посмотрит дважды на такого мужчину, как я. Нет, это король, за которого она должна выйти замуж, и конкретно за тебя, Лиам Макгрегор. Она даже не мегера, насколько я слышал, она приятная девушка несмотря на то, что немного избалована. Ну и что…

Я приподнимаю одну бровь, искоса глядя на него поверх своих пальцев, и Найл морщится.

— Из-за балерины, не так ли? — Найл спрашивает со вздохом.

Я не хочу говорить ему, что да, это Ана. Я знаю, какой будет его реакция. Но это правда. Анастасия Иванова.

Я не мог перестать думать о ней с тех пор, как увидел ее на конспиративной квартире Виктора. Я не знаю точно, что на меня нашло, когда я увидел хорошенькую, миниатюрную блондинку в инвалидном кресле, но с тех пор мне кажется, что я почти другой человек, как будто был Лиам Макгрегор, который не знал Ану Иванову, и тот, кто знает ее сейчас.

Процесс оформления моего брака с Сиршей О'Салливан предшествовал моей встрече с Анной. И до недавнего времени меня устраивала эта идея. Я не был в восторге от перспективы расстаться с холостяцкой жизнью, большинство мужчин моего статуса содержат любовниц или спят со своими женами, но я никогда не чувствовал себя комфортно от этой идеи, но Сирша достаточно красива и приятна, судя по тем немногим случаям, когда я ее встречал. Жена, которую я нашел бы сносной, возможно, даже полюбил бы со временем. Это не то, чего я ожидал от себя, поскольку не был предназначен для того, чтобы стать наследником моего отца, но это была бы не худшая участь. Все, что Найл и другие говорили о Сирше, правда. Она красива, богата, элегантна и хорошо подходит мне и моему положению.

Это была бы не самая худшая участь, если бы это не означало отказаться от Анны.

По правде говоря, я даже не знаю наверняка, что Ана чувствует ко мне. Она была милой и забавной, когда мы разговаривали в доме Виктора в саду, но было ясно, что у нее много стен. Я чувствовал, насколько она была насторожена, насколько неуверенной она себя чувствовала по поводу того, почему я вообще с ней разговариваю. Я понятия не имею, что с ней случилось, но из того немногого, что я узнал от Софии, Катерины, Виктора, и особенно из предупреждений Луки, с Анной произошло нечто травмирующее, из-за чего она оказалась в инвалидном кресле. Она потеряла карьеру балерины, это было совершенно очевидно. Что касается остального… все, что я знаю, это то, что это, должно быть, было что-то ужасное. И теперь с ней случилось нечто еще худшее.

Ее продали человеку, имени которого никто из нас не знает. Единственные зацепки, которые у нас есть, это его французский акцент, и он явно неприлично богат. На следующей неделе я собираюсь на Манхэттен, и Виктор планирует разрешить мне просмотреть файлы своих бывших клиентов. Это может дать мне еще какую-нибудь зацепку, где можно зацепиться. Но что потом?

Погоня за Анной означает, что я забываю о своих обязанностях здесь, о своей ответственности и, что более важно на данный момент, откладываю принятие решения о Сирше. Что само по себе подвергает опасности все, за что я пытался держаться, ради своего отца. Предатель или нет, он был моим отцом. И я делаю все возможное, чтобы восстановить его наследие.

— Отсутствие ответа, это ответ сам по себе, ты знаешь, — говорит Найл, преувеличенно растягивая слова по-гэльски.

— А если я скажу да? — Я смотрю на него, опуская руки. — Я знаю, что ты собираешься мне сказать.

— Ты сказал, что ее продали. — Найл поднимает бровь. — Конечно, это адская судьба для такой девушки. И я могу понять желание пойти за ней. Но, конечно, это ответственность Виктора. Не твоя, подвергаться такому риску из-за девушки, которую ты едва знаешь.

— У меня есть… чувства к ней, — кратко говорю я. — Я не могу оставить это в покое. Я не смог бы примириться с собой…

— И сможешь ли ты смириться с тем, что твое место достанется кому-то другому? Может быть, О'Флаэрти? Грэм О'Салливан может устать ждать и выдать свою девушку замуж за кого-нибудь из других мужчин. Твое положение не настолько прочно, чтобы ты мог позволить себе рисковать им, Лиам. Мы, ирландцы, пережили слишком много ссор и войн, чтобы рассматривать кровь как главное и конечное право на власть. Ты должен заслужить это. И твой отец оставил тебя не в лучшем месте для этого.

— Я знаю. — Я снова потираю подбородок рукой, чувствуя себя измученным. У меня не было нормального ночного сна с тех пор, как Алексей вломился в дом Виктора, даже с тех пор, как я вернулась в Бостон. Все они полны Аны, большинство из них, кошмары о том, что с ней может происходить, пока я пытаюсь найти первую ниточку к тому, где она может быть.

Ни один мужчина, который покупает женщину, не желающую этого, не может быть хорошим мужчиной.

Я поднимаюсь из-за стола, отчаянно нуждаясь подумать о чем-нибудь другом.

— Я направляюсь на ринг, чтобы выпустить пар. — Я смотрю на Найла. — Пойдешь со мной? Мне бы не помешал хороший спарринг-партнер.

— Да, и я лучший. — Найл встает, ухмыляясь. Но его улыбка гаснет, когда он смотрит прямо на меня. — Подумай об этом, Лиам. Ты не был против брака с О'Салливан до того, как уехал в Россию. Эта девушка все изменила, и не к лучшему. Другие Короли не примут ее как подходящую невесту для тебя. Лучше выбрось ее из головы и возложи ответственность за ее поиски на Андреева. Сделай это условием альянса, если хочешь. Но не ходи сам.

— Я приму то, что ты сказал, к сведению, — говорю я категорично, но по выражению лица Найла вижу, что он мне не верит. — Ну же. Пойдем потренируемся.

Боксерский ринг всегда был хорошим местом, чтобы прочистить голову. Пот и старомодный бой полезны для души, и именно там я чувствую себя как дома в эти дни. Конечно, не за столом заседаний Королей, где мне вообще не полагалось сидеть, и с тех пор, как я вернулся в Бостон, даже не в моей собственной квартире. Мои часы отдыха и так чаще всего были заняты мыслями о моем покойном отце и моем пропавшем брате, но теперь они также полны мыслей об Ане, независимо бодрствую я или сплю.

Я собираюсь найти тебя, снова говорю я ей тихо, как будто она может услышать меня, где бы она ни была. Как будто слова могли проникнуть так далеко и найти ее для меня.

Я просто надеюсь, что это, то обещание, которое я смогу сдержать.

АНА

Ты очень красивая. И теперь ты моя. Теперь моя. Моя.

Моя.

Эти слова эхом отдаются в моей голове, когда француз… Александр, убирает руку с моего подбородка и делает шаг назад, указывая на поднос с едой.

— Тебе нужно поесть, маленькая куколка. — Он улыбается мне той самой сияющей улыбкой, которая почему-то еще более тревожит из-за того, насколько искренней она кажется. — Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как Егоров кормил тебя, и ты, конечно, не ела с тех пор, как я забрал тебя. Ты, должно быть, очень голодна.

— Я… — мой желудок болезненно урчит, но, кажется, я не могу оторваться от подоконника. Мои ноги начинают сильно болеть, боль простреливает от подошв до лодыжек и икр. Тем не менее, я чувствую себя прикованной к месту, то ли от страха, то ли от шока, то ли от того и другого вместе, а может быть, и от чего-то еще в целом, я не знаю.

— Ты помнишь вечеринку, маленькая? — Александр хмурится, две маленькие морщинки собираются вместе посреди его лба, но это не портит его внешность. Он по-прежнему необычайно красив, с лицом элегантным и почти идеально вылепленным, как у музейной статуи, за исключением небольшой горбинки на орлином носу. Но это также не умаляет его красоты, потому что он такой, какой он есть на самом деле, красивый мужчина. В том, как он двигается, есть что-то почти слегка женственное, грациозное и кошачье, и это напоминает мне о чем-то, от чего у меня болезненно сжимается грудь, как будто воспоминание причиняет боль.

Мужчины-балерины в Джульярде. Я помню то время. Большинство из них были русскими, но среди них было несколько французских и американских студентов. Все мужчины были гибкими и мускулистыми, грациозными и каким-то образом одновременно мужественными и женственными. Александр напоминает мне тех мужчин своей манерой поведения и движениями, и эта мысль пробирает меня до костей и в то же время странно успокаивает.

— Нет, — шепчу я, пытаясь говорить сквозь комок в горле и сухость во рту. — Я почти ничего не помню. Только то, что он накачал меня наркотиками… иглу в моей руке. Обрывками… как меня выводят на сцену, и после этого ничего особенного. — Я плотно сжимаю губы, пытаясь не заплакать. — Все, что было после этого, похоже на сон. Действительно кошмар. Я не знаю, что было реальным, а что нет.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне, что тебе снилось? — Александр, кажется, забыл поднос с едой. Вместо этого он опускается на край кровати, пристально наблюдая за мной.

Я моргаю, глядя на него. На самом деле я не хочу это вспоминать, но что-то в его голосе заставляет меня думать, что он не совсем спрашивает или, скорее, что он спрашивает из вежливости, но что он точно потребует ответа.

— Это все обрывки, — выдавливаю я шепотом. — Я помню, как кто-то взял меня на руки, и я оказалась в машине. А потом меня несли куда-то еще, лицо, которое я не узнала, и снова было тепло, и потом я заснула, а проснулась здесь. — Я нервно облизываю губы, глядя на его красивое, неподвижное лицо. — Я не… прости. Я действительно больше ничего не помню…ай!

Я тихо вскрикиваю, когда боль в ногах усиливается, колени подгибаются, подоконник больно врезается в ладони, пока я пытаюсь удержаться в вертикальном положении. Я чувствую, что вот-вот упаду, а потом я падаю, мои ноги больше не в состоянии меня держать. После моей травмы я была слишком подавлена, чтобы заниматься чем-то большим, чем физиотерапией, назначенной мне врачами, пропускала большинство назначений и не справлялась с этим дома. Я полагалась на инвалидное кресло в далеком прошлом, когда мне все еще следовало им пользоваться. Теперь этого нет, но в результате мышцы, которые я когда-то тщательно культивировала как танцовщица, оставаясь гибкой и стройной, но при этом все еще сильной, тоже исчезли. Я уже не та способная, подтянутая балерина, какой была когда-то. Вместо этого я хрупкая и исхудавшая.

Я совсем не такая, какой была когда-то.

Я закрываю глаза и падаю на пол, желая, чтобы он разверзся и поглотил меня, но как только я чувствую, как край подоконника и стена царапают мою спину, а мое тело заваливается набок, сильные руки обхватывают меня, поднимая. Одна у меня под головой, другая под ногами, поднимая меня в воздух и прижимая к груди, от которой сильно пахнет лимоном и травами, а под ними, теплый мужской аромат.

Это пробуждает во мне что-то, чего я давно не чувствовала, такое ощущение, что это было в другой жизни. Я забыла, каково это, прижиматься к мужской груди в объятиях, предназначенных для того, чтобы обнимать, а не причинять боль, вдыхать аромат мужской кожи и находить его приятным.

Однако, он причинит мне боль, напоминаю я себе, мои глаза все еще плотно закрыты. Не имеет значения, что он еще не ударил меня, не причинил мне боли и не изнасиловал меня. Это скоро придет. Я знаю, что это так. Если и есть что-то, что я усвоила со времен Франко, так это то, что на свете гораздо больше ужасных людей, которые только и ждут, чтобы причинить мне боль, воспользоваться мной, так, как я никогда даже не представляла.

Только не Лиам. Он бы не причинил мне такой боли. Я знаю, что это правда.

Я отгоняю эту мысль так же быстро, как она приходит мне в голову. Я не хочу думать о Лиаме здесь, в этом месте, и уж точно не о том холодном дне, когда он сидел в саду и смеялся со мной у камина. Я почувствовала себя ближе к себе самой, чем когда-либо за очень, очень долгое время.

Я чувствую что-то мягкое под собой, скрип кровати, когда Александр опускает меня, и мое сердце начинает колотиться в груди. Вот оно, думаю я про себя, мой желудок скручивается в узел. Здесь он возьмет то, что купил.

— Давай. — Раздается звон металла о фарфор, и я приоткрываю глаза, чтобы увидеть, как Александр снимает крышку с тарелки с уже остывающей едой. — Поешь, что сможешь. Я вернусь через минуту.

Что он делает? Я в замешательстве смотрю, как он уходит, мой желудок урчит от только что донесшихся запахов свежей еды. Он исчезает в ванной в дальнем конце комнаты, и пока я изучаю, что на подносе, я слышу звук открываемых кранов. Но теперь, когда я ем еду, я не могу сосредоточиться ни на чем другом. На тарелке яичница-болтунья, легкая, пышная, темно-желтого цвета, с вкраплениями зелени и какого-то мягкого сыра. Рядом с ней два хрупких, изящно свернутых блинчика с выглядывающими изнутри фруктами, которые, вероятно, предназначены для употребления с сиропом или джемом в маленьких горшочках рядом с тарелкой. Там также есть апельсиновый сок и стакан воды, и я чувствую, как у меня дрожат руки, когда я смотрю на это, не зная, что съесть в первую очередь.

— Не ешь слишком быстро, — слышу я голос Александра из ванной. — Ты сделаешь себе хуже, если будешь это делать. Маленькими кусочками и медленно.

Я его совсем не понимаю. Кажется, он искренне беспокоится за меня, что не имеет смысла. Или так оно и есть? Он заплатил за меня деньги, сколько я не знаю. Алексей, казалось, настаивал на том, что я ничего не стою, за исключением очень определенного типа мужчин, которые наслаждаются болью и страхом раненых, беспомощных женщин. Александр, похоже, не относится к такому типу мужчин. Возможно, он играет со мной. Убаюкивает меня ложным чувством безопасности, поэтому будет гораздо хуже, когда он причинит мне боль. Эта мысль проникает мне в голову, вызывая леденящий ужас, и мои руки начинают дрожать так сильно, что я не уверена, смогу ли я взять вилку, чтобы поесть.

Однако он должно быть, заплатил за меня не очень много. Если Алексей считал, что я ничего не стою, он, вероятно, принял бы любое предложение. Отсюда возникает вопрос, почему Александр так добр ко мне, если я ничего не стою, просто дешевое развлечение, которое он подобрал на вечеринке?

Мне удается откусить небольшой кусочек яичницы, и вкус вытесняет все остальные мысли из моей головы.

— Ты это сам готовил? — Выпаливаю я, прежде чем передумать, уставившись в тарелку. Я пробую чеснок, тимьян и розмарин, все это пикантно, а затем сочетается со сладкой терпкостью козьего сыра в сочетании с необычной сочностью яиц.

— Сам. — Александр подходит к двери, его халат снят, рукава шелковой пижамной рубашки закатаны до локтей, обнажая стройные мускулистые предплечья, поросшие темными волосами, расстегнутый вырез рубашки показывает больше темных волос на крепкой груди. — Одинокий мужчина должен научиться готовить для себя, не так ли? Без этого он будет либо разорен, либо очень голоден. — Он ухмыляется, но это не то жестокое выражение, которое я помню на лице Алексея, просто юмористическое. — Ну же, съешь еще немного, куколка. Я знаю, ты голодна.

Я ем еще один кусочек яичницы, а затем с помощью вилки срезаю нежный кусочек блинчика, макая его в красный джем. Вкус сладкого теста, свежих ягод и клубничного джема играет на моем языке, и мне почти хочется плакать. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ела что-то настолько вкусное. Мы хорошо питались дома у Виктора, но это было то, что можно было приготовить дома или быстро доставить на базу так глубоко в горах, конечно, ничего такого свежего или ароматного. До этого я питалась тем, чем могла прокормиться сама, в основном приготовленной в микроволновке едой и продуктами из коробок, ничего похожего на то, что я ем. И Алексей, конечно, тоже, плохо нас кормил.

— Тебе нравится, маленькая? — Александр смотрит на меня с озабоченным видом, пока я съедаю еще несколько маленьких кусочков блинчиков и еще одну яичницу, запивая все это апельсиновым соком, который по вкусу, откровенно говоря, напоминает то, что я представляю себе при солнечном свете.

— Это восхитительно, — выдавливаю я, с трудом сглатывая, когда он шагает ко мне. Мое сердце тут же замирает в груди, забытые страхи снова резко поднимаются. — Спасибо, я…

— Мы придаем большое значение нашей еде, французы так всегда делают. — Он приятно улыбается мне. — Это вопрос национальной гордости. Никакого этого обработанного мусора в пакетах, который так любят американцы. Ты американка, не так ли? Я слышу это по твоему акценту.

— Ну… да. — Я заставляю себя не отползать назад на кровати, когда он подходит ближе, мои пальцы вцепляются в край матраса, чтобы они не дрожали. — Мои родители иммигрировали из России. Вернее, моя мать, я…

Не говоря больше ни слова, он поднимает меня с кровати так же, как поднял с пола, заключая в объятия.

— Русская — американка, немного того и другого? Для меня это не имеет значения, маленькая. Но я должен помочь тебе почувствовать себя лучше.

Зачем? Я хочу спросить, но не спрашиваю. Я чувствую, что не могу дышать, когда он несет меня в ванную, мою грудь так сдавливает, что становится больно, а желудок скручивает от беспокойства, которое заставляет меня чувствовать, что меня может стошнить всем, что я только что съела.

В ванной почти удушающе влажно, ванна на ножках-когтях полна горячей воды, из нее поднимаются струйки пара, а на поверхности плавают лужицы масла. Я не могу говорить, когда Александр усаживает меня на маленький табурет в центре комнаты, его руки ложатся мне на плечи.

— Давай избавимся от этой чепухи, — говорит он, его пальцы скользят под бретельки балетного трико, которое на мне все еще надето. Нелепая пачка и пуанты давно ушли в прошлое, но на мне все еще трико телесного цвета, в которое меня одел Алексей, и больше ничего. Под ним ничего нет, и теперь Александр собирается раздеть меня.

Я чувствую, как напрягаюсь, каждая мышца болезненно затекает, когда Александр снимает эластичный материал с моих плеч и спускает его по рукам. Я жду, когда он проведет руками по моей обнаженной груди, снимая купальник, заметит, как напрягаются мои соски даже в тепле комнаты, погладит мою талию и бедра, проведет рукой между моих ног. Но он не делает ничего из этого. Он почти методично снимает это, спускает до моих бедер, а затем встает передо мной, чтобы снять все до конца. Его взгляд также не задерживается ни на моей маленькой груди, ни на моем вогнутом животе, ни на вершине моих бедер, и он не комментирует ничего другого.

Александр просто отбрасывает купальник в сторону, как будто это что-то грязное, затем осторожно поднимает меня, как будто он осторожен, чтобы не задеть какие-либо места, которые могут быть сочтены неуместными. А затем, так же осторожно, как он поднял меня, он опускает меня в воду ванны, которая такая горячая, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Однако, как только у меня появляется возможность привыкнуть к этому, это кажется таким замечательным, что я готова расплакаться. Я чувствую цветочный аромат масла для ванны, которое он добавил, горячая вода и мягкие масла впитываются в мою кожу таким образом, что кажется, будто они проникают до самых моих мышц и костей, разрыхляя все, пока я не почувствую себя такой же бесформенной и жидкой, как сама вода, как будто я могла бы опуститься в нее и исчезнуть.

— Не слишком горячо? — Спрашивает Александр, снова хмуря брови, когда открывает шкафчик. — Я думаю, горячая ванна полезна почти от всего, что может беспокоить человека.

— Нет, все… — Я хочу сказать, что все прекрасно, но мне кажется, что это слишком. — Это довольно хорошо, — выдавливаю я. — Спасибо.

— Ты моя, та о которой я буду заботиться. — Он возвращается к краю ванны с морской губкой и куском бледно-розового мыла в руках. — Вряд ли я мог позволить тебе оставаться в этой старой одежде, голодной и немытой, не так ли? И, кроме того, очевидно, что о тебе некоторое время никто не заботился. Возможно, даже ты и сама о себе не заботилась, нет?

То, как быстро он перешел к сути, останавливает меня от ответа. Я отвожу взгляд, но Александр просто придвигает табуретку к краю ванны, тянется за другой бутылкой и наливает себе в руку густую белую жидкость.

— Опусти волосы в воду, малыш, — говорит он, кивая мне. — Чтобы я мог вымыть тебе голову.

— Я могу, — начинаю говорить я, но он фиксирует на мне свой острый взгляд, теперь я вижу, что у него карие глаза, зеленовато-карие с золотыми крапинками, ярко светящиеся под копной растрепанных темных волос. Слова замирают у меня на языке, и я вспоминаю, кто я, кто он и почему я здесь.

Моя. Теперь ты моя. Моя, та о которых нужно заботиться.

Может, он и не причиняет мне вреда, но у него есть возможность командовать мной, и мне нужно помнить об этом. Я откидываю голову назад, опускаясь в ванну, чтобы намочить волосы, и когда я поднимаюсь, Александр поворачивает меня так, что я оказываюсь к нему спиной, его сильные руки погружаются в мои волосы, и он начинает их мыть.

Каким-то образом этого достаточно, чтобы на мгновение заставить меня снова забыть, кто он такой и почему я здесь. Никто так давно ко мне не прикасался, и это так чертовски приятно, его длинные пальцы касаются моей кожи головы, скребут и массируют, как у лучшего парикмахера, который у меня когда-либо был. — Я прикусываю губу, чтобы не застонать, не желая дать ему неверное представление, и этой мысли достаточно, чтобы вернуть меня к реальности.

Нельзя давать ему неправильной идеи. Если я ему нужна, он меня возьмет. Я его. Но самое странное из всего этого то, что он пока не сделал ничего такого, что можно было бы расценить как сексуальное. Он раздел меня, но он даже не посмотрел на меня сексуально, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться ко мне. Он моет мне волосы, но это тоже не сексуальный штрих, скорее сильный и утилитарный. У него это получается эффективно: он тщательно намыливает и промывает каждую прядь моих длинных светлых волос, затем берет меня за плечи и снова поворачивает в ванне, чтобы я могла соскользнуть вниз и ополоснуть их.

Когда я выныриваю снова, обхватив руками грудь, словно защищаясь, Александр намыливает морскую губку, аромат миндаля и розы наполняет воздух и смешивается с цветочными ароматами масел для ванны и шампуня. Я напрягаюсь, когда он тянется ко мне, ожидая момента, когда его прикосновение задержится слишком надолго в неправильных местах. Но это не так. Он моет меня с такой же быстрой эффективностью, не давая мне шанса сделать это, но и не прикасаясь ко мне ни в коем случае, чтобы почувствовать хоть малейшую эротичность. Он тянется к моей руке, чтобы убрать ее с моей груди, и когда я напрягаюсь, выражение его карих глаз становится суровым, почти ругающим.

— Мне нужно иметь возможность мыть тебя везде, маленькая куколка, — твердо говорит Александр, и я тяжело сглатываю, опуская руки по бокам, стараясь не паниковать.

Маленькая куколка. В старших классах я изучала французский и помню достаточно, чтобы кое-что подхватить. Маленькая куколка. Я чувствую себя такой же беспомощной, когда он протягивает руку, чтобы помыть мою грудь, паника скручивается у меня в животе и поднимается в грудь, заставляя меня дрожать, несмотря на теплоту воды. Но губка просто скользит по моей коже, ненадолго задерживаясь на сосках, прежде чем он перемещает ее ниже, по моему животу. Он наклоняется, чтобы поднять мои ноги над краем ванны, раздвигая мои бедра так, чтобы он мог провести губкой между ними. Тем не менее, даже это так же методично, как и все остальное, что он делал до сих пор. Он не задерживается и даже не смотрит слишком долго на какую-либо часть моего тела.

Это неописуемое ощущение, красивый мужчина в окутанной паром ванной, его рука у меня между ног, губка скользит по моим половым губкам, задевает мой клитор, когда он снова перемещает ее вверх, по внутренней стороне бедра. Мои соски тверды, как алмазы, внезапный импульс тепла между моих бедер. Мне вдруг захотелось, чтобы он снова поднес губку туда, чтобы потереть ею это место, которое неожиданно стало теплым и ноет так, как я почти забыла, что это возможно.

Губка скользит по моему бедру, икре, оставляя на коже сладко пахнущее мыло, смывая дни заточения у Алексея и оставляя у меня ощущение мягкости и чистоты, тепла и уюта. Впервые за несколько месяцев я чувствую себя почти в безопасности, но затем его рука замирает, его пальцы прижимаются к верхней части моей ноги, и я вижу, как меняется выражение его лица.

И я вспоминаю, где я нахожусь. Кто я такая. И кто это.

О чем, черт возьми, ты думаешь, Ана? Мне жарко и неловко, моя кожа краснеет еще сильнее, мне стыдно за пульсацию между бедер и скользкую влажность там, которая, я знаю, не имеет ничего общего с промасленной водой в ванне, просто моя собственная слабость после того, как ко мне впервые за долгое время нежно прикоснулись. Я хочу отдернуться от его прикосновения, но вместо этого я просто замираю, помня, что человек, который купил бы другого человека, это не тот, от кого можно отстраниться. Снова вспоминаю, что я все еще в опасности, как бы медленно она ни подкрадывалась ко мне.

Александр держит мою ногу в своей руке, потянувшись за другой, когда губка падает на плитку. Его глаза темнеют, когда он проводит пальцами по толстым шрамам на моих подошвах, и я вздрагиваю, невольно начиная отстраняться.

— Больно? — Спрашивает он, его акцент усиливается, и я киваю. Я не могу говорить. Я на грани слез, на грани полномасштабной панической атаки, и это все, что я могу сделать, чтобы не оторваться от него и забиться в самый дальний угол ванны.

— Так вот почему он сказал, что ты сломлена, — бормочет он, его пальцы все еще обводят шрамы. — Эти ножки в пуантах, какой изысканной пыткой это, должно быть, было…

Я вздрагиваю, прикусывая губу, пока не начинаю думать, что она может кровоточить, по мне начинает пробегать мелкая дрожь. Александр, кажется, погружен в транс, его руки держат мои ноги, как будто они прикованы к нему, а затем он качает головой, как будто выходя из этого состояния, его пристальный взгляд поднимается к моему.

— Кто это сделал? — Требует Александр, его тон становится более резким. — Что с тобой случилось, Анастасия?

Я качаю головой, мои руки сжимаются в кулаки. Мне снова холодно, несмотря на сохраняющееся тепло воды, я напряжена и напугана, и я пытаюсь убрать ноги назад, но его руки сжимают их сильнее.

— Расскажи мне, что произошло, — настаивает он.

— Я не хочу говорить об этом, — шепчу я. — Теперь все кончено. Я не хочу… я не могу…

Лицо Александра ожесточается, красивые и элегантные линии становятся строгими и холодными.

— Ты моя, Анастасия, — напоминает он мне. — Моя любимая куколка, моя сломанная балерина. Ты не должна ничего от меня скрывать. Как твой хозяин, я требую, чтобы ты рассказала мне…

— Я не могу! — Слова вырываются сдавленными, мое тело начинает дрожать, и я знаю, что больше не смогу сдерживаться, чтобы не расплакаться. — Я не могу говорить об этом, я не могу, я не могу…

Александр внезапно встает, запихивая мои ноги обратно в ванну с такой силой, что часть воды расплескивается по кафелю.

— Неблагодарная! — Кричит он, в его глазах внезапно появляется ярость. — И как ты думаешь, что бы с тобой случилось, если бы я оставил тебя у Егорова, а? Ты бы сказала ему нет? А, моя маленькая куколка?

— Я… — Я чувствую, как навертываются слезы, стекая по моим ресницам. — Пожалуйста, прости, я просто не могу говорить об этом…

— Не могу. — Александр с отвращением качает головой. — Разочаровываешь! — Он стискивает челюсти, и я начинаю плакать по-настоящему, страх овладевает мной, когда я подтягиваю колени к груди, сворачиваясь в комочек так туго, как только могу. Я не знаю, что он сделает дальше, каковы будут последствия, и на один ужасающий момент мне кажется, что он собирается броситься вперед и вытащить меня из ванны. Но вместо этого он отступает назад, его рука проводит по волосам, пока они не встают дыбом, его глаза полны яркого и сердитого замешательства. А затем он разворачивается на каблуках, выходит из ванной и с такой силой хлопает за собой дверью, что комната сотрясается, из ванны выплескивается еще больше воды.

Я одна. Снова одинокая.

И уткнувшись лбом в колени, я начинаю рыдать.

ЛИАМ

Полет до Манхэттена, хотя технически и короткий, кажется бесконечно долгим. Найл сидит напротив меня в частном самолете, его лицо неподвижно и бесстрастно. И все же я знаю, о чем он думает: о том, что я еще не дал согласия на брак, что Сирша и ее семья тоже будут на свадьбе, что я пренебрегаю своими обязанностями. И хуже всего то, что я знаю, что он прав. Я загоняю свое почти навязчивое беспокойство за Ану вперед всего, о чем следовало бы беспокоиться там, в Бостоне. Но я не могу избавиться от этого.

Со времени нашего последнего разговора Найл в основном хранил молчание по этому поводу. В конце концов, он мой сотрудник, в конце концов это не значит, что я все равно не знаю, о чем он думает. Я могу прочитать его неодобрение, независимо от того, как сильно он пытается это скрыть. Мы были близки слишком долго.

На этой свадьбе будут представители всех основных семей, что является таким же подтверждением связи Виктора и Катерины, как и признаком нового мира между русскими, итальянцами и ирландцами. Это предназначено для них, символ обязательства, которое когда-то было принято, а теперь выбрано, но это также и нечто большее… мир, какого ни одна из наших семей не видела десятилетиями. Тот факт, что это организовали две самые кровожадные семьи на Северо-востоке, не что иное, как чудо.

Я должен думать о том, как я могу использовать это в своих интересах, как Короли могут увеличить свое состояние вместе с Андреевым и Романо, вместе со всеми семьями ниже их. Но вместо этого я думаю о встрече, которая у меня с Виктором сегодня днем, перед завтрашней свадьбой.

Водитель ждет Найла и меня в ангаре. Он отвозит нас прямо в офис Виктора в центре города, где Виктор и Левин ждут меня. Виктор встает из-за своего стола, как только я вхожу, с приятной улыбкой на лице. Я протягиваю ему руку, чтобы пожать ее, но вместо этого он заключает меня в крепкие объятия одной рукой, сжимая мое предплечье, когда обнимает меня.

— Я рад, что ты здесь, Лиам, — твердо говорит он, отступая на шаг. — Завтра важный день для наших семей. То, что ты будешь частью этого, как и другие Короли, огромный шаг вперед.

Особенно после предательства моего отца.

То, что Виктор не говорит этого вслух, свидетельствует о том, как далеко мы продвинулись, я это знаю. Недоверие существовавшее между нами ранее, ослабло, и тот факт, что по всему офису расставлены коробки с файлами, ожидающие, когда я в них покопаюсь, является еще одним признаком его доверия. В этих ящиках, которые Виктор Андреев доверяет мне, содержится огромное количество личной информации. Я знаю, это ради Аны, чтобы облегчить его собственную вину, а также ради его жены и Софии Романо, но это не меняет того факта, что это важно.

— Просмотр файлов займет время, — говорит Виктор, указывая на коробки. — Я уже изучил некоторые из них, как и Левин. Пока мы не нашли ничего полезного.

— Катерина или София упоминали что-нибудь еще, что могло бы дать нам подсказку? — Я хмурюсь. — Может быть, Саша?

— Только то, что он говорил по-французски и что одет очень эксцентрично. — Виктор потирает подбородок рукой, пока Найл и Левин подвигают очередную стопку коробок ближе к тому месту, где мы стоим. — Катерина также упомянула, что он заплатил огромную сумму за Ану, казалось, ему нравилось, что она была… ущербной.

Я не могу не кипеть внутри от использования слова "ущербная" для описания Аны, я не думаю о ней как о таковой. Возможно, ранена. Безусловно, нуждающиеся в заботе и нежности. Но "ущербная" — это последнее слово, которое я бы использовал для красивой, хрупкой девушки, бывшей балерины.

— Сколько? — Спрашиваю я, протягивая руку, чтобы открыть одну из коробок. Это само по себе могло бы послужить подсказкой, если бы мы могли найти пример клиента, который каждый раз тратил одинаковую сумму, если бы это было каким-то образом заметно.

— Сто миллионов, — говорит Виктор, и я замираю на месте.

— Что, прости? — Я медленно поворачиваюсь, глядя на него с недоверием. Позади себя я вижу, что Найл и Левин тоже замерли. — Ты имеешь в виду сто тысяч. — Низкая цена, но, возможно, подходящая, учитывая травмы Аны и ее психическое здоровье. Алексей, вероятно, не смог бы взять за нее высокую цену…

— Нет. — Виктор качает головой. — Я тоже сначала не мог в это поверить, но Катерина была очень уверена, что она правильно расслышала. Саша и София также подтвердили информацию. По-видимому, между Алексеем и этим французом произошел какой-то спор по этому поводу. Алексей не хотел, чтобы его считали обирающим француза, продавая ему девушку по цене, настолько превышающей ее ценность. Но мужчина настоял на этом. Он, казалось, был совершенно убежден, что Ана стоит такой суммы.

Я стискиваю зубы, поток противоречивых эмоций захлестывает меня. С одной стороны, человек, который заплатил бы такую высокую цену за Ану, мог бы относиться к ней хорошо, а это значит, что она могла бы быть в большей безопасности, чем я ожидал, пока ее не найду и не спасу. С другой стороны, тот факт, что он заплатил такую высокую цену, мог означать, что у него были определенные планы на нее, которые могли включать в себя вещи, о которых я едва могу вынести мысль.

— Итак, мы ищем хайроллера(1). — Я выбрасываю домыслы из головы, пытаясь сосредоточиться на том, что мы знаем. — Француз, неприлично богатый, эксцентричный. Это не так уж много, чтобы продолжать.

— Это не так, — соглашается Виктор. — И я редко имел дело с французскими клиентами, насколько я знаю. Некоторые не связывались со мной напрямую, это правда, и их банковские счета всегда оффшорные. Иногда они идут на многое, чтобы скрыть информацию, такую как их фактическая национальность, имена и так далее. Понятно.

— Конечно. У нас есть клиенты, которые делают то же самое. — Каким бы отвратительным я ни считал прежнее ремесло Виктора, это правда, что нелегальные товары есть нелегальные товары, независимо от того, с чем и кому они продаются. Ирландцы уже давно занимаются торговлей оружием, и было много клиентов, которые позаботились о том, чтобы скрыть все, что могло быть использовано для того, чтобы выдать их личность. — Однако это усложняет задачу.

— Именно. — Виктор хмурится. — Файлы могут дать нам какую-то подсказку, но мы вряд ли найдем четкое соответствие.

— Мы начнем с клиентов, с которыми ты имел дело и которые, как ты знаешь, французы, — решительно говорю я. — А затем пройдемся по анонимным клиентам, ищем закономерность высоких продаж или больших потраченных сумм.

Если раньше мои мысли были заняты Анной, то теперь, когда мы просматриваем файлы Виктора, они становятся еще больше. С каждым именем, каждым списком купленных женщин и потраченной суммой в долларах все, о чем я могу думать, это о ней … где-то в мире, в стране, которую я не могу назвать с кем-то, чье лицо я не могу представить, будучи… кем именно? Причиняли ли ей боль? Пытали? Насиловали? Держали взаперти в комнате или на цепи в подвале? Мой лоб сильно морщится, когда я перелистываю страницу за страницей, мои зубы стиснуты так сильно, что начинает болеть челюсть.

— Я знаю, ты беспокоишься за нее, — мягко говорит Виктор, когда я откладываю другой файл, испуская резкий вздох разочарования. — Мы все беспокоимся. Я испытываю огромную вину за то, что она потерялась до того, как мы смогли ее спасти. Лука тоже так думает. Но если это поможет, — он колеблется. — Мужчины, которые покупали у меня в прошлом, редко бывали жестоки. У некоторых, конечно, есть свои пристрастия, и я не могу сказать, что я следил за женщинами после того, как они переходили из рук в руки. Но мужчины, которые тратят такие большие суммы, редко плохо относятся к своим приобретениям. Какие бы ужасные вещи ты ни воображал, Ана, скорее всего, их не переносит.

— Она — собственность, — выдавливаю я, захлопывая другой файл. — Женщина, проданная с целью удовлетворения мужчины. Не имеет значения, одета ли она в шелка и ест ли икру в собственном дворце, другой мужчина навязывает ей себя. Она принадлежит другому мужчине. И одно это невыносимо.

— Я понимаю. — Виктор кивает Левину, который забирает стопку коробок, которые мы сочли непригодными. — Я подумал, что это могло бы помочь понять тебе, что, по крайней мере, она, скорее всего, не испытывает боли.

— Это помогает, — говорю я ему, не встречаясь с ним взглядом, когда открываю другой файл. — Но недостаточно.

* * *

Мы тратим часы, просматривая записи Виктора, но это не дает почти ничего ценного. Несколько французских клиентов, с которыми он имел дело в прошлом, не были крупными игроками, они покупали девушек по более низкой цене, по-прежнему за большие суммы, но не приближающиеся к ста миллионам или даже к этому приблизительному значению. Анонимные клиенты являются большими транжирами, но даже они никогда не тратили такую большую сумму. И все девушки, которых им продавал Виктор, были безупречны, девственницы восемнадцати-девятнадцати лет, физически совершенные во всех отношениях. Нет никаких указаний на то, что кто-либо из них заплатил бы высокую цену за девушку не в “идеальном состоянии”, термин, при мысли о котором меня физически тошнит, но это факт бизнеса, которым занимался Виктор.

Я благодарен, что он больше этого не делает. Особенно после того, как я так ясно увидел условия соглашения, черным по белому написанные передо мной, я не уверен, что смог бы участвовать в союзе с ним, если бы он все еще занимался этим. Меня беспокоит, что это вообще происходило в прошлом, но, если Виктор может не обращать внимания на предательство моей семьи, я тоже могу сделать скидку ему на это.

Особенно, если это поможет мне найти Ану.

— Лука и София будут у меня дома на ужине этим вечером, — говорит Виктор, когда мы убираем последнюю коробку. — Я бы хотел, чтобы ты тоже пришел. Было бы неплохо, если бы мы все собрались вместе перед свадьбой.

— Конечно. — Я киваю. — Я был бы рад всех видеть.

Я был в доме Виктора всего один раз до этого, до его женитьбы на Катерине и всего, что произошло с Алексеем. С тех пор он сильно изменился, некоторые его части все еще закрыты на ремонт из-за ущерба, нанесенного Алексеем, а другие части оформлены в соответствии, как я полагаю, со вкусом Катерины. Прежний декор был богатым до такой степени, что казался почти безвкусным, но Катерина придала ему сдержанную элегантность, которую я могу оценить. Здесь стало теплее, почти по-домашнему, несмотря на каменные полы и деревянные панели по всему дому.

— Лиам! — Катерина оказывает мне не менее теплый прием, обнимая меня и целуя в обе щеки. — Я рада, что ты здесь. Виктор говорил, что ты можешь прийти на ужин.

— Я тоже рад быть здесь. И видеть, что ты выглядишь лучше. — Она действительно выглядит намного лучше с тех пор, как я видел ее в последний раз, ее щеки порозовели, а фигура слегка располнела, как будто она немного прибавила в весе. Более того, она выглядит счастливой, и я впервые вижу ее такой непринужденной. Что бы ни произошло между ней и Виктором после того, как мы спасли ее и остальных из шале, это существенно изменило ситуацию.

Это еще более очевидно по тому, как она загорается, когда Виктор входит в комнату позади нас, направляется прямо к ней и дарит своей жене быстрый, крепкий поцелуй в губы, на который она отвечает с таким же пылом. Ясно, что они вступили в стадию медового месяца, наконец-то ведут себя как молодожены, и от этого у меня немного болит в груди.

Если я женюсь на Сирше, это будут не те отношения, которые у них. И нет смысла даже представлять, каково это, жениться на Ане. Задача по ее спасению далека от того, чтобы быть предрешенной все, что выходит за рамки этого, с таким же успехом может быть невыполнимой фантазией.

— Остальные уже садятся, — говорит Катерина, указывая в сторону столовой. — Скажи Левину, чтобы он тоже сел с нами, и… — Она бросает взгляд за мою спину. — Кто еще здесь с тобой?

— Да, я прошу прощения. Это Найл Фланаган, моя правая рука. — Я делаю ему знак сделать шаг вперед, и он делает это, почтительно склоняя голову перед Катериной.

— Приятно познакомиться с вами, миссис Андреева, — говорит он, и она слегка краснеет. Мне с трудом удается согнать с лица ухмылку. — Найл часто производит такой эффект на женщин. Забавно видеть, что у него это есть даже с такой счастливой в браке женщиной, как Катерина, и у такого мужчины, как Виктор.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться, мистер Фланаган. Давайте все пойдем присядем, хорошо? Ханна будет очень разочарована, если еда остынет.

На длинном обеденном столе уже приготовлен горячий ужин, ароматы которого дразняще витают в воздухе, когда я сажусь слева от Виктора, Лука и София справа от него, по другую сторону от Катерины. Макс сидит рядом со мной, а чуть дальше по столу Саша рядом с Аникой и Еленой, которые также выглядят намного здоровее, чем в прошлый раз, когда я их видел. Катерина усаживает Найла и Левина в самом конце, а затем садится на свой стул рядом с мужем, ее щеки пылают, когда она смотрит на него.

— Мы все еще находимся в процессе замены большей части персонала, — объясняет Катерина, беря блюдо и передавая его из рук в руки. — Но Ханна отлично готовит, и я думаю, что мы все сможем сами себя обслужить сегодня вечером.

— Конечно. — Я не привык, чтобы у меня было столько сотрудников, сколько у Андреевых и Романо. Даже в такой высокопоставленной семье, как моя, редко нанимают больше, чем домработницу и повара, а не полный штат, к которому привыкли итальянские семьи или братва. Ирландцы независимы и упрямы до безобразия, даже когда наделены богатствами, которые приобрели семьи королей.

Мы всегда готовы к тому, что это исчезнет в одно мгновение и в результате научит наших детей самодостаточности. Меня всегда воспитывали так, чтобы я зависел только от самого себя, черта, которая пригодилась после смерти моего отца и потери брата.

— Как дела у детей? — Я тихо спрашиваю Катерину и Виктора, когда вижу, что они заняты тем, что Саша подает им еду. — Они хорошо выглядят.

— Аника выздоравливает на удивление хорошо, — говорит Виктор с довольным выражением лица. — Особенно теперь, когда мы дома с нашими собственными врачами. Ее рана зарубцуется, но необратимых внутренних повреждений нет.

— Они обе посещали детского психолога, — тихо говорит Катерина. — Я настояла на этом. Я думаю, они хорошо справляются, учитывая, что Елена не до конца понимает, что происходило или каковы, были планы Алексея. Аника понимает немного больше, но я не думаю, что масштабы того, что он задумал. Что к лучшему, — твердо добавляет она. — Им все еще снятся кошмары, особенно Елене. Но у них все хорошо, учитывая, как мало времени прошло. И Саша стала спасителем, помогая с ними.

Я бросаю взгляд через стол на симпатичную, стройную блондинку, которая деловито убеждает Елену съесть ее зеленую фасоль, время от времени поднимая глаза, чтобы украдкой взглянуть в сторону моей стороны стола. Я знаю, что она смотрит не на меня, а на Макса, который старательно нарезает свое жаркое на кусочки и полностью избегает этого с конца стола.

— Они сильные. — Я оглядываюсь на Виктора и Катерину. — Думаю, как и их родители. А ты? — Я киваю в сторону Софии. — Как ты?

София кивает. Она все еще выглядит бледнее, чем я помню, но ей удается улыбнуться.

— Я соблюдала постельный режим в течение двух недель, пока врачи не убедились, что ребенку ничего не навредит. Но у нас обоих, кажется, все в порядке. Я спала не так хорошо, как раньше, но, думаю, этого следовало ожидать. Я прошла через многое до этого, и я пройду и через это.

— Мы сделаем это вместе, — твердо говорит Лука, сжимая руку жены. — И этот союз между нашими тремя семьями, начало этого. — Он переводит взгляд с Виктора на меня. — С сильной связью между нами такие люди, как Алексей, дважды подумают, прежде чем снова пытаться захватить нашу территорию.

Я киваю.

— Я намерен убедиться, что Короли согласны с этим.

— Давайте не будем говорить о бизнесе, — твердо говорит Катерина. — Я думаю, мирный семейный ужин, это то, что нам всем нужно.

Затем разговор переходит к другим вещам, завтрашней свадьбе, на которую Виктор и Катерина отправятся позже, и радостной новости о беременности Катерины. После ужина, пока Катерина, София и Саша отводят девочек наверх, чтобы подготовить их ко сну, Лука, Виктор и я направляемся в его кабинет, а Макс, Левин и Найл следуют за ними.

— Ты сказал, что Короли поддержат мир? — Виктор направляется к бару в дальнем конце своего кабинета, в то время как мы все занимаем места у большого, потрескивающего камина. Он наливает водку себе и Левину, протягивает Луке бренди и виски для Макса, Найла и меня. — До меня дошли слухи, что среди них происходят беспорядки.

— Были, после казни моего отца, — кратко отвечаю я, делая глоток виски. — Но об этом не о чем беспокоиться. Я приведу их в порядок. Просто потребуется некоторое время и укрепление доверия. Я недолго занимаю место своего отца.

— И в течение нескольких недель ты был в России. — Виктор делает глоток водки, устраиваясь на своем месте. — И теперь, я полагаю, ты планируешь отправиться за Анной. Куда бы это тебя ни привело. Для тебя уже устроен брак?

Я напрягаюсь, делая еще один большой глоток своего напитка. Виски согревает меня до глубины души, желанный ожог и столь необходимый момент, прежде чем я должен буду ответить.

— Может быть, — осторожно говорю я, чувствуя на себе взгляд Найла. — Она будет под моей рукой на завтрашней свадьбе. Сирша О'Салливан. Но ничего не было подписано.

— И ты думаешь жениться на Ане вместо этой девушки, если сможешь ее найти?

— Я этого не говорил. — Я допиваю напиток, и Виктор протягивает руку, вставая, чтобы наполнить его. — Я не знаю, какие чувства испытывает ко мне Ана.

— Ты знаешь, что Короли, скорее всего, не приняли бы ее в качестве твоей жены. — Лука смотрит на меня, взбалтывая бренди в своем бокале. — Она не… в порядке. И она бывшая балерина, ничем не примечательная…

— Это не совсем так. — Виктор протягивает мне второй стакан виски. — Семья Ивановых хорошо известна в России, потому что отец Анастасии был предателем. Член Братвы, который предал своих братьев и сдал, чтобы избежать тюремного заключения. Его жена и дочь бежали в Штаты, а его выследили и убили. Ее имя, грязь среди семей Братвы, и я уверен, что Короли тоже знают об этом.

— Если ее отец был предателем Братвы, что это значит для меня? — Я пожимаю плечами. — Ее фамилия будет Макгрегор, а не Иванова, если я женюсь на ней. Но, как я уже сказал, брак, это не то, о чем я думаю в данный момент. Сначала нужно найти ее. Все остальное может прийти позже.

Это не совсем правда, но и не ложь. Я, конечно, думал жениться на Ане. Я не из тех мужчин, которые держат любовницу, и предлагать ей что-то подобное было бы оскорбительно. Она также не из тех женщин, которых я могу представить себе трахающихся некоторое время, а затем выбрасывающих из своей системы мужчин. Анастасия Иванова очень прочно вошла в мою систему с тех пор, как я увидел ее на конспиративной квартире Виктора, и я не смог выкинуть ее из своих мыслей. Знание того, насколько она почти недостижима, также не уменьшило моего желания к ней. Во всяком случае, это сделало его еще более навязчивым. Но это не то, что нужно знать любому человеку в этой комнате.

— Ты оставляешь вакуум власти в неподходящее время, если пойдешь за ней, — предостерегает Лука. — Сила альянса, которую мы все создаем, зависит от присутствия его лидеров. Без тебя, возможно, кто-то другой сделает шаг вперед. Возможно, О'Салливан, особенно если он сможет найти другую пару для своей дочери.

— Если ты настаиваешь на том, чтобы пойти за Анастасией, — задумчиво говорит Виктор, — возможно, стоило бы подписать помолвку, прежде чем ты уйдешь. Это помогло бы, по крайней мере, укрепить твое положение. Оформи это как деловую поездку, в которую ты отправляешься, что бы тебе ни понадобилось. Но если у О'Салливанов есть контракт о помолвке, это будет свидетельством доброй воли.

Я делаю паузу, делая еще один большой глоток виски. От мысли о подписании контракта у меня сводит зубы. Все это практически лишает меня возможности жениться на Ане, если бы такая возможность когда-либо существовала, поскольку разрыв контракта с любой семьей, особенно с такими хорошими связями, как О'Салливаны, имел бы серьезные последствия для моего положения во главе Королей.

Это может зайти так далеко, что начнется гражданская война среди ирландцев. Но я также знаю, что Виктор прав. Согласие жениться на Сирше с помощью ручки на бумаге, это способ выиграть время, чтобы найти Ану, не рискуя своим положением значительно больше, чем у меня уже есть. Это не тот вариант, который я бы выбрал, но мой сужается.

— Когда ты планируешь отправиться на ее поиски? — Спрашивает Лука, допивая свой бренди. — София беспокоится за нее. Даже если это не самый мудрый выбор с твоей стороны, ей будет спокойнее знать, что ты ведешь поиск.

— На следующее утро после свадьбы, — твердо говорю я. — Я знаю, что не могу уклониться от своего долга появиться завтра, и я бы не хотел пропустить это, — добавляю я, глядя на Виктора. — Но после этого я больше не буду ждать ни минуты. — Затем я смотрю на Макса, который задумчиво сидит с едва выпитым виски в руке. — Ты хорошо проявил себя в драке у Алексея, — говорю я ему. — Если бы ты захотел пойти со мной, мне бы пригодилась твоя помощь.

Макс удивленно смотрит на меня.

— Конечно, — говорит он с меньшим колебанием, чем я ожидал. — Я думаю, что некоторое время вдали от дома было бы полезно для меня в любом случае.

Вероятно, это как-то связано с Сашей. Я перевожу взгляд с бывшего священника обратно на Виктора, безучастно наблюдая за перепалкой.

— Я бы также попросил одолжить мне Левина, хотя бы на некоторое время. Ранее ты говорил, что чувствуешь некоторую вину за то, что произошло с Анной под твоим присмотром. Если ты хочешь немного покаяться за это, было бы полезно разрешить мне взять Левина с собой. Его связи в синдикате могут пригодиться.

Виктор хмурится.

— Скоро он мне понадобится, чтобы помочь с организацией моего нового бизнеса, — говорит он, размышляя. — Синдикат скоро пришлет ему студентов для обучения. Но я думаю, что могу обойтись без него, по крайней мере, на некоторое время. Как ты сказал, я несу некоторую ответственность. Я не могу пойти сам, но Левин отлично справится вместо меня. Я дам тебе знать, если мне понадобится, чтобы он вернулся в любой момент.

— Спасибо. — Я смотрю на Левина. — Я полагаю, тебя это устраивает?

Левин кивает.

— Я рад помочь. Я свяжусь с тобой сегодня вечером и посмотрю, какие контакты я мог бы сделать полезными.

Затем разговор переходит на другие темы, Виктор снова наполняет мой бокал и возвращает его мне. Но когда я смотрю в огонь, все, что я вижу, это голубые глаза, смотрящие на меня в ответ, милые и потерянные, глаза, в которых я тоже чувствовал себя потерянным в тот день в саду.

Я чувствую, что сделаю все, чтобы найти ее. Что угодно, чтобы спасти ее и вернуть домой, чтобы снова сделать ее цельной. Я просто пока не знаю, что это потребует от меня, или чем мне, возможно, придется пожертвовать для этого.

ХАЙРОЛЛЕР — игрок, который постоянно ставит большие суммы денег.

АНА

Когда Александр возвращается, я не шевельнула ни единым мускулом. Я чувствую себя застывшей на месте, слишком измученной от прилива эмоций и адреналина, чтобы даже плакать дальше. Я просто как можно плотнее сворачиваюсь в клубок в остывающей ванне, подтянув колени к груди, пытаясь унять дрожь в теле и ожидая, что произойдет дальше, каковы будут последствия. Однако он больше не выглядит сердитым. Его лицо гладкое и спокойное, даже обеспокоенное, и он опускает пальцы в воду в ванне, не обращая внимания на то, как я уклоняюсь от него, сама того не желая.

— Становится холодно, — решительно говорит Александр. — Пойдем, куколка, давай вытащим тебя и высушим.

Что? Я смотрю на него, сбитая с толку, неспособная полностью осознать внезапную перемену в его настроении. Он перестал злиться на меня, снова став добрым, что еще больше подчеркивается тем, как он бережно поднимает меня из ванны, заворачивает в толстое пушистое полотенце, усаживает на табурет и начинает методично вытирать. Я не могу в этом разобраться. Он следит за тем, чтобы каждый дюйм моего тела был сухим, но, как и раньше, он не задерживается ни в одном конкретном месте. Он сушит мои волосы в последнюю очередь, выжимая их полотенцем, а затем заворачивая в полотенце поменьше, оставляя большое толстое полотенце обернутым вокруг меня, на мгновение исчезает в спальне, прежде чем снова появиться со свежей, чистой одеждой.

— Тебе захочется еще немного отдохнуть, — говорит он, и я тянусь за одеждой, желая поскорее одеться. Я чувствую себя слишком уязвимой вот так, хрупкой и обнаженной на табурете, но Александр отталкивает мои руки.

— Сиди спокойно, маленькая куколка, — настаивает он, и я с трудом сглатываю, послушно замирая на месте. Не столько из желания подчиниться, как, я уверена, он думает, сколько из чистого страха перед тем, что может произойти, если я этого не сделаю. Теперь я увидела, что в нем есть злость, и я боюсь снова увидеть это, тем более я не знаю, что могло бы вывести его из себя.

Его руки осторожны, когда он одевает меня в розовые шелковые пижамные штаны и пижамную рубашку на пуговицах в тон, как куклу, которой он продолжает называть меня. Он застегивает их по очереди, его пальцы касаются моей плоти, но никогда не задерживаются, пока я сижу, дрожа, а затем Александр кружит вокруг меня, доставая расческу.

Я чувствую, что не могу пошевелиться. Он такой странный, думаю я, когда он начинает расчесывать мои волосы, напевая себе под нос, когда распутывает каждый узел из моих длинных светлых прядей, как будто это нормально. Как будто я, сидящая на табурете в розовой шелковой пижаме, в то время как мужчина, купивший меня у русского секс-торговца, расчесывает мои мокрые волосы, была просто еще одной ночью недели.

Где он вообще взял одежду? Она просто была где-то в комоде? Были ли тут другие девушки, похожие на меня? Это еще более пугающая мысль, потому что я не слышала никаких звуков, указывающих на то, что в квартире есть кто-то, кроме нас с Александром. Это означает, что если там и были другие девушки, то они сейчас ушли. Что с ними случилось потом, с этими предполагаемыми девушками, если они вообще существовали? Они сбежали? Их снова продали? Мертвы? Холодок пробегает по моей коже, и я дрожу, несмотря на тепло и пар в ванной, и Александр замечает это.

— Тебе холодно, куколка?

— Немного, — шепчу я, хотя это не совсем так. Но Александр все равно откладывает расческу в сторону, подхватывает меня на руки и несет к кровати. Он осторожно опускает меня на сложенные стопкой подушки, откидывает одеяло и простыни и натягивает их на меня, почти, как если бы он подоткнул мне одеяло.

— Я принесу тебе еды и чая, — говорит он, и я не протестую, хотя и не уверена, что смогу есть. На улице уже поздний вечер, звуки с улицы затихают в промежутке между полуденной активностью и людьми, выходящими на улицу на ночь. Здесь спокойно, и я устала, но я также слишком взвинчена и сбита с толку, чтобы спать.

Хотела бы я вспомнить вечеринку и события, которые привели к тому, что Александр купил меня и привез сюда. Все это, размытое пятно полузабытых чувств и ощущений, из-за которого я чувствую себя более потерянной, чем когда-либо прежде. Глубокое, интенсивное чувство тоски охватывает меня, тоска не только по моей старой жизни, по старой мне, но и по всему остальному вместе с ней. Мои подруги, София, Катерина. У меня сжимается сердце в груди, когда я снова задаюсь вопросом, что с ними случилось, были ли они тоже проданы, переживают ли они сейчас нечто подобное где-то еще в мире. Может быть, что-то похуже. И эти две бедные маленькие девочки, Аника и Елена… я крепко зажмуриваю глаза, сдерживая новые слезы.

Я знала, что в мире есть монстры, особенно после моей встречи с Франко, но я никогда не представляла, что они чем-то похожи на Алексея. Его зло, его порочность превосходят все, что я могла видеть даже в своих самых мрачных кошмарах. И теперь…

Александр — не Алексей, но в нем тоже есть что-то не то. Что-то, чего я не могу точно определить, но что заставляет меня нервничать, ожидая, когда упадет вторая туфля. Что-то еще, кроме того факта, что он заботиться обо мне? Тихий, насмешливый голос в моей голове напоминает мне об этом факте, заставляя мое сердце опускаться еще ниже. И это правда. Неважно, насколько Александр нежен со мной или как хорошо он заботится обо мне, факт остается фактом, я принадлежу Александру. Он купил меня, заплатил другому человеку деньги за человеческое существо, и это само по себе должно быть неисправимо. Не должно иметь значения, что, когда кто-то прикасается ко мне нежно, с добротой, и это так приятно, что я хочу простить все, просто чтобы почувствовать это снова.

Прошло так много времени. Так давно я не испытывала счастья, или комфорта, или удовольствия. Я цеплялась за тот день в саду с Лиамом именно по этой причине, потому что это дало мне частичку счастья, проблеск женщины, которой я была раньше. А затем я потеряла это, так же быстро. Я не могу полагаться на Александра в этих вопросах. И все же…

Что, если он — это все, что у меня когда-либо будет? Что, если этот мужчина, который нежен со мной, даже если он странный и переменчивый, мужчина, который, кажется, не хочет причинить мне вреда, это все будущее, на которое я могу положиться? Я могла бы попытаться сбежать, но не в ближайшее время. Я физически не в состоянии попытаться уйти, и у меня нет ни денег, ни средств, чтобы достать билет куда-либо или даже прокормить себя, в стране, где я говорю на малой толике языка.

Дверь открывается, и мои глаза распахиваются, когда входит Александр со свежим подносом. На этот раз пахнет колбасой, и я вижу какое-то слоеное тесто с зеленью, обернутое вокруг ломтика мяса темного цвета, а также чашку чая и стакан воды. Александр ставит поднос мне на колени, садится на кровать у моих ног и многозначительно смотрит на меня.

— Тебе нужно поесть и набраться сил, малыш. Откуси кусочек. Это очень вкусно. Одно из моих любимых блюд, в кафе неподалеку отсюда. Возможно, я свожу тебя туда как-нибудь.

Он говорит это так небрежно, как будто это само собой разумеющееся, что он может пригласить меня в кафе, например, на свидание. Это звучит так нелепо, что мне хочется рассмеяться, но я не делаю этого. Я не хочу снова его злить, и, кроме того, у меня урчит в животе. Еда пахнет восхитительно, и я беру посуду, замечая, какая она тяжелая.

— Настоящее столовое серебро. — Александр замечает, как я взвешиваю его на ладони. — Ничего из того дешевого дерьма, к которому вы, американцы, привыкли. — Он ухмыляется, когда видит мое лицо. — Ничего против американцев, конечно, — добавляет он голосом, который предполагает, что он действительно имеет что-то против них.

— Все мои друзья американцы, — тихо говорю я, отрезая кусочек теста с начинкой из сосисок. — Они все милые люди.

— В некотором смысле, возможно. — Александр пожимает плечами. — Женщина вроде той итальянки на другой сцене, она была твоей подругой? Она скорее была продуктом традиций ее семьи, чем страны, в которой она жила. То же самое касается и тебя. Возможно, ты жила и ходила в школу в Америке, но часть тебя всегда будет русской. Так же, как и я, до мозга костей француз. Где бы я ни жил, “Да здравствует Франция” всегда будет глубоко в моей душе.

— София. — Я хватаюсь за его первое утверждение, цепляясь за него, как за плот. — Итальянская девушка, ее звали София, а другую девушку звали Саша. И двое детей… ты знаешь, что с ними случилось? Их тоже кто-то купил?

Александр делает паузу на мгновение, затем качает головой.

— Нет, к сожалению, я не могу сказать тебе ничего из этого, куколка. Я купил тебя и ушел до того, как произошли какие-либо другие транзакции. На итальянскую девушку смотрела пара, кажется, греческий магнат судоходства и его жена. Но я не знаю, что из этого вышло. Что касается детей… — Его глаза сужаются, выражение лица темнеет. — Со стороны Егорова плохой выбор, торговать детьми. Я, конечно, сам взял это на заметку.

Я моргаю, глядя на него.

— Так ты думаешь, это плохо?

— Merde! (франц. Дерьмо) Восклицает Александр, пугая меня так, что я останавливаюсь с кусочком на полпути ко рту. — Продажа детей? Конечно. Это чистое зло. Такой мужчина не должен дышать тем же воздухом, что и любой искушенный индивидуум. Ни за кого другого я бы не отдал ему свои деньги в знак протеста против такой вещи. Но за тебя…

Его голубые глаза поднимаются к моим, изучая мое лицо, и я вижу, что в них что-то задерживается, какая-то глубокая и темная эмоция, которую я боюсь увидеть слишком отчетливо. Вместо этого я подношу кусочек еды ко рту, глядя в свою тарелку. Вкус разносится по моему языку, что-то насыщенное и игривое, и я пытаюсь сосредоточиться на этом. Но мое сердце бешено колотится в груди, и я все еще чувствую, как взгляд Александра тяжело останавливается на мне.

— Ради тебя я не мог устоять, — тихо говорит он, его голос понижается на октаву, глубокий и грубый, акцент усиливается по слогам. От этого по мне пробегает дрожь, кожу покалывает, и я снова вонзаю нож в пирог, заставляя себя не смотреть на него. Его взгляд на мне кажется притягательным, как будто он тянет мой вверх, притягивая к себе.

— Это вкусно, — быстро говорю я. — Что это? По вкусу это не похоже ни на одну колбасу в тесте, которую я когда-либо пробовала.

Александр откидывается на спинку стула, и когда я поднимаю взгляд, я вижу, как на его лице мелькает хмурое выражение, как будто моя смена темы ему не понравилась.

— Кабан, — говорит он наконец. — Это кабанья колбаса в тесте с травами. Одно из моих любимых блюд.

Я киваю, откусывая еще кусочек.

— Это действительно вкусно, — повторяю я, с трудом сглатывая. Я не знаю, что сказать, как завязать светскую беседу с этим странным мужчиной, пока он наблюдает, как я ем. Однако я в равной степени не знаю, как выдержать его пристальный взгляд, полный эмоций, с которыми я не чувствую себя способной справиться прямо сейчас.

Этот человек купил меня, черт возьми. Какие эмоции он мог испытывать по этому поводу?

— Расскажи мне о том, чем ты раньше занималась, — внезапно говорит Александр. — Там, в Штатах. До…этого. — Он показывает на мои ноги, и я чувствую, как у меня снова сжимается грудь.

— Я не… это не очень интересно. — Я нервно облизываю губы. — Я действительно не знаю, есть ли что рассказывать. — Какого черта он хочет знать?

— Я знаю, что ты была балериной, — Александр произносит это спокойно, как будто это ничего не значит. Тем не менее, эти слова вызывают во мне прилив эмоций, пока они не сдавливают мне горло, в груди не становится горячо и тесно, и я чувствую, что не смогу говорить.

Раньше я была балериной. Раньше была…. Больше нет. То, что было для меня самым важным, больше всего на свете, ушло. Я еще не сказала себе этого вслух, не в тех выражениях, которыми я привыкла выражаться. Даже в тот единственный раз, когда я действительно ходила к терапевту, к которому меня направил мой врач. Я не смогла. И все же Александр сказал это вслух, как будто это само собой разумеющееся. Как будто я должна думать о себе таким образом, в этих терминах. Раньше и было.

— Да, — справляюсь я с комом в горле, не желая, чтобы молчание затянулось слишком надолго и разозлило его. — Я была балериной в Джульярдской школе. — Слова выскальзывают, повисая в воздухе между нами. — Была…

И тут я разрыдалась.

Это не красивые слезы. Это горячие, злые слезы, слезы боли, слезы, от которых мое лицо морщится, а глаза крепко сжимаются, мои руки сжимают покрывало рядом со мной, когда я роняю вилку, мои плечи вздрагивают. Слезы боли от того, что я так много потеряла и продолжаю терять, что с каждой минутой я все дальше и дальше отдаляюсь от самой себя. Слезы гнева по отношению к Франко, Алексею и Александру, по отношению ко всем, кто внес свой вклад в это. Даже иррационально по отношению к Лиаму, потому что его там не было. Он не спас меня, а я надеялась, что он спасет. Катерина возлагала надежды на своего мужа, а София на своего, но мне не на кого было надеяться, кроме как на красивого, рыжеволосого, жизнерадостного ирландца, который однажды поцеловал мне руку и назвал милой, говоря мне, какая я красивая, и слушал, как я разговариваю в холодном русском саду у камина.

Продолжать было нечего. У меня нет права злиться. Но я злюсь, хотя бы по той простой причине, что мне нужно злиться как можно сильнее, чтобы мне не было так больно. Гнев легче, чем потеря, легче, чем горе. Гнев можно направить вовне, вместо того чтобы впустить внутрь себя обволакивая твою душу, пока он не сокрушит все, что у тебя осталось.

Смутно я чувствую, как уносят поднос, сгребают столовое серебро, а затем внезапно ощущаю чей-то вес на кровати рядом со мной. Я отстраняюсь, но руки Александра на мне настойчивы, он отводит мои от моего лица, перемещая меня так, что я лежу в кровати на боку лицом к нему. Он тоже лежит на боку, наблюдая за мной, пока его глаза изучают мое лицо, а руки обхватывают мои сжатые кулаки.

— Поплачь, если тебе нужно, малышка, — успокаивающе говорит он. — Трудно что-то терять. Трудно это отпустить, моя маленькая девочка. Ты можешь плакать столько, сколько захочешь.

— Чего ты от меня хочешь? — Я шепчу это сквозь рыдания, и я не знаю, понимает ли он меня, потому что он ничего не говорит. Он просто держит мои сжатые руки, слушая, как я всхлипываю, пока он напевает себе под нос ту же песню, которую он напевал, расчесывая мои волосы.

Александр — странный человек. В глубине души я знаю, что некоторые из его эксцентричностей должны ужасать меня, потому что он может быть кем угодно. Насколько я знаю, он может быть серийным убийцей, играющим со мной, как с мышью, соблазняющим ложным чувством безопасности, прежде чем разобрать меня на части, кусочек за кусочком. Его странности без преувеличения указывают на это. Но после встречи с Алексеем я не могу заставить себя чувствовать такой ужас, как следовало бы.

Я долго плачу, лежа там, чувствуя, как все это выливается из меня. Александр тоже лежит там, молча, и когда я наконец открываю глаза, он наблюдает за мной, как будто все это время не отводил взгляда от моего лица. Я не знаю, должна ли я чувствовать себя комфортно или жутко, или, может быть, немного того и другого. Я слишком измотана, чтобы вообще что-то чувствовать, если честно.

Затем Александр скатывается с кровати, отпускает мои руки и встает одним из тех гибких, грациозных движений, которые напоминают мне мужчин-балерин в Джульярде. Он берет чашку чая и выходит из комнаты, возвращаясь через несколько минут со свежим горячим чаем, который он вкладывает мне в руки.

— Выпейте это, — инструктирует он. — Это заставит тебя почувствовать себя лучше.

Я киваю, поднося дымящуюся чашку к губам. На вкус она как роза и ромашка с медом, и это успокаивает, тепло стекает по моему горлу, а пар прочищает носовые пазухи.

— Я собиралась стать примой, — шепчу я, делая еще один глоток чая, и наконец поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — У меня было прослушивание в Нью-Йоркский балет незадолго до того, что случилось… — Я замолкаю, не в силах пока говорить о Франко, о том, что случилось с моими ногами. — Все мои преподаватели в Джульярдской школе были уверены, что я стану следующей примой. Конечно, это заняло бы некоторое время, но они были так уверены, что я добьюсь успеха, что я буду лучшей… — Мой голос срывается, и я возвращаюсь к чаю, сдерживая новые слезы. — Теперь все пропало. Вот почему я не хочу об этом говорить. Рассказывать больше нечего, и это слишком больно.

Он может вытащить это из меня, если захочет, я знаю. Никакая доброта или забота не могут изменить тот факт, что я принадлежу ему, что у меня нет ни дома, ни денег, ни собственных ресурсов, что все, кто заботится обо мне, так далеко или совсем потеряны, что я с таким же успехом могла бы быть совсем одна в этом мире. Если он настоит на том, чтобы знать все это сейчас, мне придется рассказать ему. Но я не хочу. Я не хочу говорить об этом, и Александр, должно быть, видит что-то в моем лице, что убеждает его не давить, потому что он этого не делает. Он просто сидит, пока я допиваю чай, и берет чашку у меня из рук, когда я заканчиваю, его длинные пальцы нежно обхватывают тонкий фарфор, расписанный цветами.

Когда он убирает его, я впервые замечаю, что в фарфоре есть скол. И затем, когда он откладывает его в сторону, я чувствую внезапную, сильную сонливость, такую глубокую, что это похоже на волну, затягивающую меня на дно, и я с трепетом страха понимаю, что, должно быть, в чае что-то было. Я со страхом смотрю на Александра, но его лицо гладкое и спокойное, когда он наклоняется, натягивает на меня одеяло и подтыкает мне его.

— Va te coucher, ma petit poupée (франц. Спи моя маленькая куколка), — мягко говорит он, его акцент смягчает и ласкает слоги, когда он наклоняется, прижимаясь губами к моему лбу.

Он говорит что-то еще, но я не улавливаю. Я уже засыпаю и не могу сопротивляться наваливающейся на меня усталости.

Если честно, я и не хочу.

ЛИАМ

Вторая свадьба Виктора и Катерины такое же грандиозное событие, как и первая. И, как и ожидалось, Сирша здесь в качестве моей пары. Она ждет меня в машине, когда я спускаюсь, элегантно одетая в изумрудно-зеленое шелковое платье, присборенное на груди, чтобы наилучшим образом подчеркнуть ложбинку между грудями, тонкие бретельки удерживают его на ее бледных стройных плечах. Ее рыжевато-светлые волосы уложены в сложную прическу и закреплены золотыми и изумрудными заколками, а макияж безупречен. Она мило улыбается мне, когда я сажусь в машину, поправляя сшитый на заказ пиджак, и я знаю, что послание, которое ее отец посылает через нее, ясно.

Она — ирландское видение, принцесса из трилистника, одетая в зеленое. Грэм О'Салливан не смог бы проявить меньшую деликатность, даже если бы ударил меня по голове католическим катехизисом и вылил на меня пинту эля, чтобы я следовал ему во время исполнения песни Galway Girl. И она прекрасна сегодня вечером, я не могу притворяться иначе. Платье делает ее и без того зеленые глаза еще ярче, под стать моим, и она сияет, как свеча на подоконнике.

Слова Найла возвращаются, чтобы преследовать меня. Любой мужчина был бы счастлив жениться на ней. Любой мужчина был бы благодарен, если бы ему вручили такую девушку, как Сирша О'Салливан… любой мужчина, кроме меня, очевидно. Потому что, несмотря на то, как мило она выглядит, как мило улыбается или насколько мягка ее рука в моей, когда я подношу ее к своим губам, я ничего не чувствую к ней. Ни привязанности, ни возбуждения. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я укладывал женщину в постель. Я должен бы быть в восторге от одного вида ее грудей, обтянутых этим шелковым платьем, от которых у меня текут слюнки, но я не чувствую даже дрожи внизу. Мой член крепко и по-настоящему спит, и даже ее легкого вздоха, когда мои губы касаются тыльной стороны ее ладони, недостаточно, чтобы пробудить его ото сна.

— Это мило, ты не находишь? — Спрашивает Сирша легким и музыкальным голосом, и я вопросительно смотрю на нее.

— Что именно?

Она моргает, глядя на меня, как будто я немного медлителен.

— Свадьба, конечно. Их вторая свадьба, теперь, когда они влюблены. — Она делает некоторый акцент на последнем слове, и мне интересно, что она под этим подразумевает. Это ее признание того, что союз, который ее отец пытается организовать для нас, не является браком по любви, и что она не ожидает, что он будет таковым? Или это она намекает, что хочет от меня большего, какой-то знак привязанности и романтики?

Я надеюсь, что это не последнее, потому что даже если я приму контракт о помолвке так, как меня уговаривали Лука и Виктор, я не смогу любить Сиршу. Может быть, со временем, если я женюсь на ней, я почувствую теплую привязанность, которую, как я полагаю, любой порядочный мужчина должен испытывать к женщине, которая согревает его постель, ведет его дом и рожает ему детей. Но страстная любовь, такая, которая обжигает жарко и ярко и толкает мужчин и женщин на выбор, который они иначе не смогли бы сделать, такая, которая сводит человека с ума от потребности, такая, которая заставляет мужчину сжечь дотла весь мир, чтобы добраться до любимой женщины… я не могу дать ей этого. Я не могу представить это с ней, никогда.

Она была воспитана как хорошая дочь королей, ирландская принцесса, самое близкое к королевской семье существо, которое у нас осталось. Я не думаю, что она ожидала этого. И все же, краем глаза я вижу, как учащается ее дыхание, когда она почтительно отводит свою руку от моей, складывает их на коленях и смотрит в окно на проплывающий мимо пейзаж.

Я знаю, что она хочет меня. Я не настолько скромен, чтобы не осознавать, что я красивый мужчина. Я далек от того плейбоя, которым когда-то был Лука, но через мою постель прошла изрядная доля женщин, и ни одна из них не была принуждена к этому или осталась неудовлетворенной. У меня никогда не было проблем с поиском женщины, желающей переспать со мной. Я уверен, что Сирша ничем не отличалась бы. И если бы я женился на ней, я бы сделал все возможное, чтобы угодить ей. Но я знаю, что мое сердце не лежало бы к ней возможно, даже меньше, чем к другим женщинам, с которыми у меня был секс. Потому что сейчас у меня на уме кое-кто другой, конкретная женщина, от которой я не могу отказаться. И я знаю, в глубине души, что это причинит Сирше боль гораздо большую, чем простая отстраненность с моей стороны. Муж, который ее не любит, каждая дочь высокопоставленного криминального авторитета знает, что, скорее всего, это ее судьба. Влюбленный муж, даже одержимый женщиной, которую знал всего несколько дней? Я знаю, это задело бы глубже.

Но именно об этом мои мысли задерживаются, когда я открываю дверь Сирше, беру ее за руку, пока мы поднимаемся по ступеням Русской православной церкви, где Виктор и Катерина впервые обменялись своими обетами и теперь сделают это снова. Катерину вынудили сделать это в первый раз, но она делает это охотно сейчас. Все это очень мило и романтично, как и сказала Сирша, и я рад за них. Я рад, что они обрели мир друг с другом. Но я никогда не был так далек от ощущения умиротворения.

Я сажусь рядом с Сиршей, когда начинается церемония, Лука и София по другую сторону от меня. Виктор и Катерина пропустили повторное воспроизведение каждой части свадьбы, отказавшись от свадебной вечеринки, за что я благодарен хотя бы потому, что это означает, что мне есть с кем продолжить разговор, кроме Сирши.

— О, она выглядит прелестно, — восхищенно выдыхает Сирша, и я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы мы все встали для выхода невесты.

Я не из тех, кто разбирается в свадебных платьях, но Катерина действительно выглядит прекрасно хотя бы потому, что она практически сияет в выбранном ею кружевном платье. У него мягкие, ниспадающие с плеч рукава, позволяющие ее коже сиять в свете свечей, но при этом достаточно широкие, чтобы ее шрамы были демонстративно скрыты. Из того, что сказал Виктор, я знаю, что она все еще стесняется их, но никто в церкви при свечах не заметил бы, если бы на ней было платье без бретелек с глубоким декольте. Она выглядит слишком красивой, ее темные волосы распущены по плечам, ее глаза предназначены только для Виктора.

Для меня невероятно видеть изменения в них. Я помню, как видел ее оцепеневшей и напуганной на их первой свадьбе, Виктора напряженным и холодным, насколько очевидно, что это был брак по расчету, средство остановить кровопролитие между итальянцами и русскими. Теперь Виктор смотрит на нее мягким, теплым взглядом, желание и любовь к своей жене ясно читаются на его лице. И это пробуждает что-то во мне, что-то, чего, я знаю, у меня не может быть с Сиршей. Что-то, что заставляет меня еще больше стремиться уйти сегодня вечером и отправиться за Анной.

Это глупое решение. Я знаю это до мозга костей. Мудрым выбором тем, который сделали мой отец, и брат, и Найл, и каждый мужчина, к чьим советам я когда-либо прислушивался или хотел бы принять во внимание, было бы остаться здесь. Пусть Виктор и Левин используют свои связи, чтобы послать кого-нибудь еще на ее поиски. Или, в качестве альтернативы, верить в то, что мужчина, заплативший сто миллионов долларов хороших денег за женщину, будет относиться к ней с некоторой добротой и нежностью, возможно, большей, чем Ана недавно испытала от рук других. Жениться на Сирше, укрепить свое место во главе Королей и продолжать ту жизнь, к которой я начал привыкать до того дня, когда встретил Анастасию Иванову. И все же я так же глубоко знаю, что не могу. Это иррациональный и безрассудный, своего рода романтический, страстный выбор, который делает дураками таких мужчин, как я, но я не могу ее отпустить. Я не могу забыть о ней, и я не могу ее бросить.

Ради нее я готов поставить на кон все, что бы это ни значило. Я хочу то, чего никогда раньше не хотел, вплоть до этого момента. Я хочу почувствовать ту любовь, ту страсть, ту преданность, которая заставляет такого мужчину, как Виктор, смотреть на свою жену так, как он сейчас смотрит на Катерину, когда они обмениваются новыми клятвами.

Я клянусь всегда держать тебя рядом со мной, любить тебя такой, какая ты есть, всегда видеть в тебе лучшее. Отдавать тебе свое тело, свое сердце и свою душу…

Это не традиционные клятвы. Я слышу, как Сирша вздыхает рядом со мной, слышу, как она слегка шмыгает носом, осторожно прикладывая платок к глазам. Они романтичны, страстны, написаны самими Виктором и Катериной. Это своего рода клятвы, которые дает по-настоящему влюбленная пара. Я никогда этого не чувствовал. Я никогда не ожидал. Но теперь? Теперь я хочу знать, на что это может быть похоже. Испытать такую преданность, которая отправила бы мужчину через весь мир на поиски женщины, которую он любит. Это заставило бы мужчину совершить насилие, подобное тому, которое я наблюдал у Виктора, когда он разрезал Алексея на куски.

Я тоже немного помог. Но основную часть этого сделал Виктор. Не ради своего бизнеса, не из-за потери прибыли, которой стоил ему Алексей. Он разбирал Алексея на части кусочек за кусочком, обрекая на медленную и ужасную смерть, потому что Алексей посмел прикоснуться к его детям и жене. Потому что он хотел отомстить за то, что любил. Теперь моя очередь. Я не могу сказать, что то, что я чувствую к Ане, является любовью в самом прямом смысле, пока нет. Но этого достаточно, чтобы заставить меня отложить все в сторону и отправиться на ее поиски. Как это называется?

Одержимость? Увлечение? Желание?

Я не знаю, и мне уже все равно.

Прием элегантный и красивый, проводится в отеле Plaza в центре Манхэттена, но мне трудно получать удовольствие от любой его части. Мои мысли сосредоточены на Ане, настолько сильно, что трудно сосредоточиться на чем-то другом, включая то, что Сирша говорит мне. Когда раздают основное блюдо на ужин: тушеную баранину с картофелем с чесноком и свежей зеленью, Сирша кладет руку мне на плечо, явно пытаясь привлечь мое внимание.

Ее ногти накрашены на оттенок темнее тона кожи. Элегантно и просто. В соответствии с тем, какой Сиршу воспитывали, леди, достойной мужчины моего статуса. На самом деле, не в моей лиге, поскольку я никогда не должен был быть наследником. Это должен быть мой брат Коннор, сидящий здесь с рукой Сирши на его руке, ее зеленые глаза устремлены на него. Тогда я был бы свободным человеком. Свободно искал бы Ану. Свободно делал с ней все, что мне нравится… спал с ней, женился бы на ней, все, что мне заблагорассудится. Если бы я не был лидером Королей, меня бы вообще не было там, чтобы встретиться с ней. Коннор уехал бы в Россию, а я бы остался.

Однако сейчас я не в настроении думать об этом.

— Лиам. — Мягкий голос Сирши доносится до меня. — Ты кажешься очень далеким.

— Я просто отвлекся. — Я нарезаю маслянистую баранину, которая разваливается под моей вилкой, но на вкус она как картон на языке несмотря на то, что приготовлена пятизвездочным шеф-поваром. Что ест Ана? Хорошо ли ее кормят? Заботится ли о ней мужчина, который купил ее, или он морит ее голодом, получая удовольствие от того, что заставляет ее полагаться на него? Стал бы мужчина, заплативший сто миллионов долларов за женщину, морить ее голодом?

Я стискиваю зубы, отгоняя навязчивые мысли. Это никому не приносит пользы, и я это знаю. Я чувствую, что схожу с ума, и это не поможет ни Ане, ни мне, ни кому-либо, кто связан с этим. Мне нужно держать себя в руках, как бы трудно это сейчас ни было.

Сирша тоже ковыряется в еде, но я думаю, это больше из-за беспокойства о моем настроении, чем из желания казаться изысканной. По крайней мере, я на это надеюсь. Мысль о том, что она, возможно, пытается казаться леди и деликатной, раздражает меня еще больше, и я сосредотачиваюсь на своей еде, изо всех сил стараясь завязать разговор с Лукой. София, кажется, замечает мое настроение и умудряется отвлечь внимание Сирши, за что я благодарен.

Я едва справляюсь с десертом, как начинаю испытывать клаустрофобию, галстук на моем горле слишком туго завязан, воздух слишком густой. Когда музыка становится громче, Виктор и Катерина встают из-за стола, чтобы потанцевать, я заставляю себя подняться на ноги. Сирша с надеждой смотрит на меня, и я знаю, что она думает, что я планирую пригласить ее тоже потанцевать, когда освободится танцпол, но сейчас ничто не может быть дальше от моих мыслей.

— Мне просто нужно подышать свежим воздухом, — быстро говорю я, игнорируя выражение обиды на ее лице, когда резко разворачиваюсь на каблуках, направляясь к ближайшему балкону.

Здесь, к счастью, пусто, и я подхожу к перилам, сжимаю кулаки и смотрю на город. Он светится в темноте, обычный великолепный вид на Манхэттен. Я всегда ценил это, более обширное и объемное, чем когда-либо было в Бостоне. Там, внизу, есть люди, достойные небольшой страны, которые живут своей жизнью, занимаются своими делами, не подозревая о человеке, стоящем несколькими этажами выше, обдумывающем опрометчивое решение, которое он вот-вот примет.

В каком-то смысле почти успокаивает мысль о том, сколько людей в этом городе находятся прямо за пределами меня, со своими радостями и гневом, горестями и обидами, своими победами и поражениями, полтора миллиона человек со своими сложными жизнями. Люди, которые думают, что их проблемы ничуть не менее важны, чем я, и это каким-то образом немного проясняет ситуацию, заставляя все, что у меня на уме, казаться меньше.

И все же мне интересно, что бы сделал любой из них, столкнись они с тем, кем я являюсь прямо сейчас. Я знаю Ану всего несколько дней, если честно, в течение нескольких часов в те дни. Но что-то в ней запало мне в душу, проникло в мою кровь и кости, обхватило мое сердце, и я не могу ее отпустить. Я хочу, чтобы она была спасена, и я хочу быть человеком, который это сделает. Это не может быть кто-то другой. Это должен быть я. Я чувствую это до глубины души и знаю, что буду сожалеть об этом до смертного одра, если оставлю это кому-то другому. Даже если я вернусь и мне придется жениться на Сирше, даже если Ана не захочет иметь со мной ничего общего, я не могу позволить кому-то другому сделать это.

Я должен быть тем, кто найдет ее.

— Лиам? — Голос Найла доносится ко мне через балкон, и я автоматически напрягаюсь, слегка поворачиваясь, чтобы увидеть, как моя правая рука поднимается, чтобы присоединиться ко мне у перил балкона. — Чувствуешь себя немного не в своей тарелке, парень?

— Просто у меня много всего на уме. — Я оглядываюсь на город, пока Найл роется в кармане брюк в поисках пачки сигарет, прикуривает одну и протягивает ее мне. Я качаю головой, и он пожимает плечами, щелкая зажигалкой и вдыхая дым, прежде чем выпустить его в сторону от меня. — Я никогда не курил, и ты это знаешь. — Я смотрю на него, когда он снова затягивается, облокотившись на перила.

— Никогда не бывает плохого времени для начала, парень. — Найл ухмыляется. — Ах, я беру свои слова обратно. Твой отец с меня бы шкуру спустил за такие слова, упокой Господь его предательскую душу. — Затем его лицо становится серьезным, разглаживаясь в морщинах, когда он задумчиво смотрит на меня. — Там есть милая девушка, которая выглядит немного обиженной из-за того, что ты еще не пригласил ее на танец.

Я плотно сжимаю губы, отводя взгляд от Найла.

— Знаешь, в тридцать один год ты не настолько стар, чтобы вести себя как мой отец, несмотря на все это, у меня его больше нет.

— Не, не твой отец, парень. Я думаю, я старший брат, раз уж этот тоже свинтил. — Найл не отводит от меня взгляда, его янтарный взгляд тверд. Это то, что я часто ценил в нем, то, что он не боится меня и никогда не боялся моего отца или брата. У него сильные ценности, и он придерживается их, человек яростной преданности и приверженности. Но как раз сейчас это начинает немного раздражать.

— Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне о Сирше. Я достаточно слышал на этот счет.

— Серьезно? — Найл еще раз затягивается сигаретой, а затем щелчком перебрасывает ее через перила, сильно опираясь на локоть и переплетая пальцы перед собой. — Потому что я вижу совершенно милую девушку, которую утешает женщина, которую она едва знает, потому что мужчина, который должен быть ее женихом, без ума от какой-то девушки, с которой он едва знаком.

— Я едва знаком с Сиршей, — парирую я. — Я знаю ее не лучше, чем Ану. И все же ты предлагаешь мне жениться на ней.

— Да, парень, — тихо говорит Найл. — Я бы сказал тебе это, потому что так будет лучше для семьи, для королей, для всего, ради чего твои отец, брат и все остальные так усердно трудились на протяжении поколений. — Он на мгновение замолкает, и я чувствую, как его пристальный взгляд тяжело останавливается на мне, отмечая, насколько я напряжен и раздражителен. — То, что случилось с той девушкой, гребаный грех, — наконец говорит Найл низким и хриплым голосом. — Я не виню тебя за то, что ты хочешь пойти за ней. Любой порядочный человек хотел бы это сделать. Мария, Иисус и Иосиф, я хочу сделать то же самое. Но лучшее, что я могу сделать, это сказать тебе, что и раньше. Поставь условием мира для Виктора использование всех своих ресурсов, чтобы найти ее. Позволь ему таким образом искупить свою вину. Это его рук дело, а не твое, из-за которого бедная девушка попала в эти руки.

— Я знаю, что это не моя вина! — Я ударяю кулаком по перилам, поворачиваясь к нему лицом. — Это не имеет к этому никакого отношения, разве ты не видишь?

— Конечно, парень. — Найл смотрит на меня с жалостью. — Ты с чувством относишься к девушке. Это видно любому мужчине, у которого есть глаза. Но кто сказал, что ты не можешь испытывать то же самое к Сирше? Она прекрасна. Настоящая ирландская роза, созданная для тебя во всех отношениях. Воспитанная, чтобы стать женой такого человека, как ты…

— О, отвали. — Я качаю головой, снова отворачиваясь. — Я бы наполовину подумал, что ты загорелся любовью к ней, судя по тому, как ты себя ведешь.

Найл замолкает, и я слышу щелчок зажигалки, когда он прикуривает очередную сигарету.

— Сирша не для меня, — наконец говорит он низким тоном. — Она О'Салливан, да, и предназначена для мужчины хорошего происхождения и денег. Она никогда бы не запятнала себя такими, как я, и мне было бы стыдно позволить ей это.

Я бросаю на него удивленный взгляд. Выражение его лица задумчивое, и тогда я понимаю то, что должен был понять раньше: мой мужчина справа подталкивает меня к женщине, к которой он сам испытывает, возможно, те же чувства, что и я к Ане. Но, конечно, он прав. Такой мужчина, как Найл, и такая женщина, как Сирша, были бы похожи как масло и вода, из двух совершенно разных слоев общества. Не говоря уже о том, что ее отец с такой же вероятностью сбросил бы ее с крыши их особняка, как и то, что она выйдет замуж за такого человека, как Найл. И, кроме того, это вызвало бы бесконечные проблемы в семьях, даже угрожая моему положению.

— Тебе лучше заняться этим, — тихо говорит Найл. — Возвращайся в Бостон, чувак, и подпиши контракт. Перестань откладывать то, что, как ты знаешь, должно быть сделано. С этим ничего не поделаешь, и было бы глупо этого не делать.

Его гэльский акцент усиливается по мере того, как он говорит, явный признак того, что я начинаю его раздражать, и, по правде говоря, я вряд ли могу его винить. Но я тоже зол, зол на него за то, что он давит на меня, на моего отца за то, что он был предательским ублюдком, который в первую очередь поставил меня в такое положение, из-за моего брата за то, что он ушел.

— Возвращайся в Бостон сам, — резко говорю я, отворачиваясь. — Я позвоню тебе, когда у меня будут новости. До тех пор не беспокой меня больше.

— Лиам…

— Уходи! — Я не смотрю на него, хотя в глубине души знаю, что причиняю боль только одному из немногих оставшихся людей, которые все еще заботятся обо мне. — Это приказ, Найл. Или ты бы тоже меня ослушался?

Наступает минута молчания, а затем я вижу, как Найл щелчком выбрасывает остатки своей второй сигареты, тоже отворачиваясь от меня.

— Конечно, нет, — тихо говорит он. — Ní ghéillim ach do d'ordú (ирланд. Я подчиняюсь только вашим командам).

Его шаги удаляются вдаль, снова оставляя меня наедине со своими мыслями на балконе, компанию мне составляет только теплый ветерок раннего лета. Я должен вернуться внутрь, я знаю, но пока не хочу. Я хочу остаться здесь еще немного, с тишиной и мыслями об Ане, которые одновременно терзают меня и дают ощущение цели.

Звук открывающейся двери и шагов вырывает меня из моих мыслей, и я напрягаюсь, стискивая челюсти от раздражения.

— Найл, мне казалось, я сказал тебе…

— Это не Найл, — говорит женщина, и на одно безумное мгновение я думаю, что это Ана, и она вернулась и нашла меня здесь.

Но потом я поворачиваюсь и вижу, что это София.

ЛИАМ

Ее лицо мягкое и слегка обеспокоенное, когда она подходит ко мне, и я изо всех сил пытаюсь не дать своему раздражению захлестнуть меня.

— Это из-за Сирши? — Прямо спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом. — Потому что, если это так, я уже сказал Найлу…

— Это не из-за нее. — София подходит ко мне, присоединяясь к перилам, глядя на город. — Это из-за Анны. Я хотела поговорить с тобой перед тем, как… Ну, Лука сказал, что ты уезжаешь завтра. Попытаешься найти ее.

— Таков план. — Я с любопытством смотрю на Софию. — С Максом и Левином, если все пойдет по плану. Ты пришла сюда не для того, чтобы сказать мне не идти?

София тихо смеется.

— Зачем мне это делать? Ана моя лучшая подруга. Если есть хоть малейший шанс, что кто-нибудь найдет ее, я сделаю все, что в моих силах, чтобы подбодрить его.

Я не могу удержаться от смеха над этим.

— Все остальные, включая твоего мужа, кажется, одержимы желанием удержать меня в Бостоне и заставить жениться на Сирше.

София пожимает плечами.

— По-моему, она достаточно милая девушка. Но я даже толком ее не знаю. Если тебе суждено жениться на ней, это твой собственный долг и бремя, чтобы разобраться, но я вряд ли собираюсь советовать тебе не пытаться найти Ану из-за этого. Я достаточно эгоистична, чтобы вернуть свою лучшую подругу, чего бы это тебе ни стоило, если ты готов пойти за ней.

Ее откровенная честность шокирует меня, но я ценю это.

— Ты очень прямолинейна, — замечаю я, с любопытством наблюдая за ней. — Хотя это соответствует тому, что Лука говорил о тебе. Полагаю, я не так уж хорошо тебя знаю, несмотря на то, через что мы все прошли за последние недели.

— Ты и Ану плохо знаешь. — София оценивающе смотрит на меня. — И все же ты готов поставить на карту свою помолвку и положение, чтобы пойти за ней. Почему?

Я открываю рот, чтобы ответить на вопрос, но она продолжает говорить.

— Брак по договоренности, это не новость для такого мужчины, как ты. Мой брак с Лукой был устроен, и ему это не понравилось, но он все равно это сделал. Виктор активно устраивал свой брак с Катериной, а ее муж до этого был устроен для нее. Любовь не часто становится фактором свадьбы в криминальных семьях, я знаю это достаточно хорошо. В конце концов, нам с Катериной повезло, несмотря на то, чего это стоило. Так почему же?

На вопрос должен быть серьезный ответ, и я делаю паузу на мгновение, чтобы придать ему тот вес, которого он заслуживает.

— Я чувствую, что люблю ее, — говорю я прямо, отдавая Софии ту же честность, что и она мне. — Я знаю, это смешно. Никто не может любить ту, кого знает так недолго, как я знал Ану. Но я не могу избавиться от мыслей о ней. Она постоянно у меня в голове. Я до мозга костей чувствую, что на мне лежит ответственность за то, чтобы пойти за ней. И все, что мне нужно сделать, это вспомнить тот день, когда я разговаривал с ней в саду. Но в ней было что-то такое…

— Ты одержим ею. — София бесстрастно смотрит на меня. — Мужчинам нравится думать, что они спасают женщин, не так ли? Это доводит вас всех до безумия. И я не могу солгать и сказать, что это не сексуально. У Луки было такое собственническое желание ко мне… — Она качает головой, слегка краснея. — У него это до сих пор. Я вижу это в Викторе, и я могу видеть это в тебе. Но ты должен понять, Лиам, если ты собираешься это сделать… — она делает паузу, ее глаза широко раскрыты и настороженны. — Ана, к которой ты стремишься, та Ана, с которой ты познакомился, это совсем не тот человек, которым она была раньше.

Я моргаю, глядя на нее, неуверенный в том, что София пытается донести до меня.

— Я знаю, что ей причинили боль, физическую и эмоциональную, — говорю я наконец. — Лука и Виктор были довольно экспансивны по этому поводу, на самом деле. Они неоднократно говорили мне, что она… — Я колеблюсь, мне не нравится это слово. — Сломана. И у меня есть глаза, я мог видеть, что она была в инвалидном кресле, но, когда я разговаривал с ней, я не видел сломленную девушку. Я видел кого-то, кто пострадал, кто нуждался в уходе, но я…

— Все еще видел кого-то совсем другого, — говорит София, прерывая меня. — Смотри. — Она выуживает свой телефон из сумочки-клатча, поворачиваясь спиной к перилам, чтобы я мог видеть экран. Она показывает фотографии месячной давности, а затем за год или больше, задолго до ее брака с Лукой.

Она права.

— Это Ана? — Спрашиваю я, указывая на блондинку, которая позирует на фотографиях, обычно делая селфи. София кивает.

— Понимаешь, что я имею в виду? — Она продолжает листать фотографии, и я глубоко вдыхаю.

Девушка на фотографиях не та Ана, которую я знал, София права в этом. Эта девушка стоит на ногах, ее волосы темные, а не светлые, как были, когда я встретил ее, они обрамляют ее щеки, на лице сияющая улыбка. Она облачена в короткие шорты, обтягивающие джинсы и укороченные топы, короткие платья и мини-юбки, на ней макияж. Она в балетном костюме и пуантах, ее глаза сияют, она готова к выходу на сцену. Там есть фотография ее и Софии вместе, Ана в пуантах, а София держит скрипку.

София добавляет несколько фотографий к видеоклипу и нажимает кнопку воспроизведения.

— Смотри, — тихо говорит она. — Я хотела бы, чтобы ты посмотрел.

На первом видео София и Ана в баре. Ана явно ведет съемку, пытаясь убедить Софию остаться.

— Просто еще один напиток, — умоляет она, смеясь, когда София забавно качает головой, пытаясь убрать камеру от лица. — Да ладно, я даже не пойду домой с тем парнем, у которого есть мой номер, если ты останешься со мной! Он тебе не понравился, верно?

— Конечно, нет, — твердо говорит София, ее губы подергиваются. — Он недостаточно хорош для тебя.

— Ты думаешь, что никто недостаточно хорош. Вот почему ты все еще девственница. — Ана поворачивает камеру так, чтобы в нее смотрела она сама, ее голубые глаза яркие и немного остекленевшие от выпитого. — Это наша последняя ночь в семестре, и София хочет пойти домой и поспать. Но сегодняшний вечер посвящен созданию воспоминаний, верно? Совместные воспоминания. — Она снова поворачивает камеру, теперь так, чтобы в кадре были и она, и София, ее рука обнимает Софию за плечи, когда она наклоняет ее вниз. — Лучшие подруги навсегда, верно? От соседей по комнате до лучших друзей во всем мире. Три месяца, и я не могу жить без тебя. Вот почему ты остаешься этим летом в городе со мной!

— Куда же я денусь? — София ласково закатывает глаза. — Я прожила в этом городе всю свою жизнь, Ана. Очевидно, я останусь на лето.

— Со мной. В нашем гнездышке.

— Моей квартире, за которую ты платишь… едва ли четверть арендной платы.

— Потому что мы лучшие друзья! Верно?

— Да, — наконец сдается София, смеясь и наклоняя голову к голове Аны. София на видео блондинка, настолько окрашенная в платиновый цвет, насколько Ана от природы медовая блондинка. — Лучшие друзья. Я рада, что ты ответила на мой пост от имени соседа по комнате. Я бы не хотела никого другого. И я выпью еще, если ты пообещаешь не встречаться с этим парнем, если он тебе позвонит.

— Да! — Ана машет кулаком, подзывая бармена. — Еще два напитка?

Затем видео становится черным, и я смотрю на лицо Софии, чтобы увидеть, что она тихо плачет, слезы стекают по ее щекам.

— Она была несносной, — тихо говорит она. — Но она была моей любимой девочкой. Моей лучшей подругой, когда у меня не было никого во всем мире. Мои родители были мертвы. У меня был таинственный благодетель, дававший мне деньги, и никого не осталось, кто заботился бы обо мне, кроме Анны. Она была дикой, сумасшедшей и безрассудной, но она любила меня, как никто другой. Долгое время она была для меня всем.

София тяжело сглатывает и переходит к следующему видео, без слов нажимая на воспроизведение. Это совсем другое видео. Звуки "Лебединого озера" Чайковского наполняют воздух, и высокая, стройная, грациозная девушка в черном с медово-светлыми волосами, собранными сзади в тугой пучок, как у балерины, выходит на сцену слева.

Она очаровательна. Для этого нет другого слова. Ана, которую я встретил в России на конспиративной квартире Виктора, была красивой, милой и грустной. Ана в первом видео, которое показала мне София, была великолепной, веселой и сексуальной, но эта девушка — нечто совершенно иное. Она сияющая, элегантная, каждый ее шаг грациозен и совершенен, она плавно проходит через па балета, как будто он был написан специально для нее. Она как будто становится музыкой, затмевая всех вокруг, так что невозможно смотреть ни на кого, кроме нее.

Я никогда не видел ничего подобного. Если раньше я думал, что влюблен в Ану, то девушка на видео захватывает мое сердце так, как я и представить себе не мог, что могу чувствовать. И если бы я хотел спасти ее раньше, осознание того, что это элегантное, грациозное, совершенное создание где-то заперто в клетке человеком, который ее не заслуживает, делает меня просто убийцей.

— Она прекрасна, — шепчу я, но это слово не отдает ей должного. В английском языке или любом другом нет слова, которое могло бы описать танец Анастасии Ивановой.

— Это то, что она потеряла, — тихо говорит София. — Это было для нее всем. Даже больше, чем моя скрипка была для меня. Она отдала балету все. Она бы отдала намного больше, сделала бы намного больше, и тогда…

— Что случилось? — Я смотрю на Софию, чувствуя, как во мне поднимается сильный гнев. — Что с ней случилось?

— Это не мне тебе рассказывать. — София прикусывает нижнюю губу, вытирая слезы свободной рукой, когда ее макияж размазывается. — Ана должна рассказать тебе это, если ты найдешь ее. Ты же найдешь ее, не так ли? Пожалуйста. Из всех, я могу сказать, что она тебе небезразлична больше всего. Лука… он хочет найти ее ради нее самой, а также ради меня, но он не может сейчас уйти. И Виктор тоже не может. Я знаю, что ты рискуешь не меньше, но ты… — Она качает головой, на мгновение крепко зажмурив глаза. — Я думаю, ты любишь ее, как бы нелепо это ни звучало. И поэтому, возможно, ты лучший вариант, несмотря ни на что.

Я уже был полон решимости найти ее. Но если я был уверен в этом раньше, то теперь уверен еще больше. Я должен найти ее, ту девушку на видео, и я должен каким-то образом собрать ее воедино. Я хочу ее вне всяких рассуждений, но больше всего я хочу быть кем-то для нее. Стать ее спасителем. Больше чем просто ее спасителем.

— Я собираюсь найти ее, — твердо говорю я Софии, не отрывая от нее взгляда. — Я клянусь тебе…

— Лиам?

Открывается дверь, и выходит Сирша, ее длинное изумрудно-зеленое платье развевается на ветру вокруг лодыжек. Она выглядит красивой и слегка печальной, и часть меня чувствует вину за мгновенное раздражение, которое вспыхивает во мне при виде нее. Это не ее вина, что я стал одержим другой женщиной так, что никогда не смогу быть с ней, но она в любом случае примет на себя основную тяжесть этого.

— Сирша, сейчас неподходящее время… — начинаю говорить я, но она решительно качает головой, направляясь ко мне, крепко сжимая в руке свою золотую сумочку-клатч.

— София, мне нужно поговорить с Лиамом, пожалуйста. Оставь нас на минуточку.

Глаза Софии немного расширяются, но она кивает, бросая на меня еще один умоляющий взгляд, прежде чем поспешить обратно в дом, оставив нас с Сиршей наедине.

— Лиам, нам нужно поговорить. — Она смотрит на меня, ее изящный подбородок приподнят, и я могу сказать, что ее не переубедишь. Тем не менее, я все равно пытаюсь.

— Я согласен, — быстро отвечаю я ей. — Но, возможно, сейчас не лучшее время. — Я начинаю отворачиваться от перил, но Сирша останавливает меня, положив свою руку на мою, ее зеленые глаза впиваются в мои взглядом, который говорит, что она не собирается отступать.

Даже если я не хочу иметь с этим дело, я могу уважать это. Поэтому я останавливаюсь, глубоко вздыхаю и снова поворачиваюсь к ней лицом.

— Хорошо, Сирша, — тихо говорю я. — В чем дело?

ЛИАМ

Сирша выглядит немного обиженной моим тоном.

— Ты ведешь себя так, будто разговаривать со мной это какая-то ужасная вещь. — Она делает паузу, глядя на меня своими мягкими зелеными глазами, которые, кажется, созданы для того, чтобы отягощать меня чувством вины. — Неужели разговаривать со мной действительно так плохо?

— Нет, — честно отвечаю я ей. — Просто у меня много чего на уме. — В отличие от Найла, у Сирши, к счастью, не должно быть причин понимать, что это за штука. Я не могу представить ее реакцию, если бы она узнала, что у меня на уме другая женщина.

— Бизнес? — Голос Сирши тихий и ровный, озадаченный моим ответом.

— Да. — Я отвожу от нее взгляд, окидывая город. — Утром я должен уехать в деловую поездку, и я обеспокоен этим. — Я смотрю на нее в ответ с натянутой улыбкой. — Впрочем, тебе не о чем беспокоиться. Я скоро вернусь. — Надеюсь, это правда. И тогда я разберусь с последствиями.

— Прежде чем ты уйдешь… — Сирша колеблется. — Лиам, мой отец хочет встретиться сегодня вечером в церкви Святого Патрика. Мы трое и его брат.

— Что? — Я пораженно моргаю, глядя на нее.

— Какого хрена ему это понадобилось?

Сирша слегка вздрагивает от проклятия, но остается на месте.

— Подписать контракт о помолвке, Лиам. Ты так долго откладывал это, но мой отец…

— Твой отец не управляет Королями. Я управляю. Особенно он не управляет мной…

— Он могущественный человек, Лиам. Было бы неразумно…

— Мне не нужно, чтобы ты читала мне лекции или давала советы!

Сирша опускает на это взгляд, явно уязвленная.

— Мне жаль, — начинает говорить она, но я прерываю ее, чувствуя огорчение.

— Нет, прости. — Я делаю глубокий вдох. — У меня стресс, но это не причина срываться на тебе.

Затем я отворачиваюсь от нее лицом к городу и потираю рот рукой. Я побрился перед свадьбой и, как ни странно, скучаю по отросшей бороде, которую начал накапливать, находясь в России. Это каким-то образом заставило меня почувствовать себя старше, лучше контролировать ситуацию.

Я вспоминаю совет Луки и Виктора прошлой ночью, которые убеждали меня подписать контракт, прежде чем я отправлюсь на поиски Аны. В глубине души я знаю, что они правы. Если я сбегу, не взволнованный, с объявлением о помолвке в воздухе и моим положением в подвешенном состоянии, я, скорее всего, вернусь и обнаружу, что теоретически петля завязана для меня теми же людьми, которыми я призван руководить.

Если я подпишу контракт, это докажет, что я серьезно отношусь к своей позиции, и успокоит Грэма О'Салливана до тех пор, пока я не смогу вернуться домой. Это точно предотвратит открытое восстание, пока меня не будет. Это также подтолкнет Сиршу к поступку, которого, я знаю, она не заслуживает, и сделает женитьбу на Ане невероятно трудной, если не совсем невозможной. В долгосрочной перспективе это и лучшее, и худшее, что я мог бы сделать. И, кажется, я не могу надолго сосредоточиться на чем-то, что не является краткосрочной целью — найти Ану.

Подпиши контракт, говорю я себе. Разберись со всем этим позже.

Это плохая идея, я знаю это. Но я не знаю, что еще можно сделать, чтобы все еще позволить себе пойти и искать женщину, которую я не могу выбросить из головы.

— Мы были бы хорошей парой, — внезапно говорит Сирша, прерывая мои мысли. Она нежно касается моей руки, и я улавливаю аромат ее духов, чего-то мягкого и похожего на розу. — Лиам, посмотри на меня, пожалуйста.

Неохотно я поворачиваюсь к ней лицом, все мое тело напряжено. Я не знаю, как она это воспринимает, может быть, я пытаюсь сдержаться, чтобы не наброситься на нее с желанием, что не может быть дальше от истины. Но она подходит ко мне очень близко, поднимает руку, чтобы положить ладонь на мою свежевыбритую щеку, и смотрит на меня с чем-то опасно приближающимся к желанию в ее широких зеленых глазах.

— Мы могли бы быть счастливы, — шепчет она и приподнимается на цыпочки, ее рот приближается к моему.

На мгновение я подумываю о том, чтобы позволить этому случиться. Я чувствую тепло ее губ, мягких и плюшевых, почти соприкасающихся с моими. Ее тело теплое и гибкое, в моих руках оно было бы стройным, но с нежными изгибами, немного более полными, чем у Анны. Я представляю, как прикасаюсь к ее грудям, ощущаю их изгиб в своих руках, как напрягаются соски сквозь шелк, когда она целует меня. Я представляю, как она выгибается навстречу мне, и я знаю, что должен чувствовать тот же пульс желания, должен чувствовать, как мой член начинает подниматься в ответ. Но там ничего нет. Сирша меня не возбуждает, и я не могу заставить себя. Это еще одна причина усомниться в мудрости помолвки, потому что мало что могло бы так сильно угрожать моему положению в Королевской семье, как фактический брак с Сиршей, а затем невозможность завершить этот проклятый союз.

— Лиам. — Ее теплое, сладкое дыхание на моих губах, ее рот почти касается моего. — Лиам, пожалуйста.

Я не знаю, о чем она просит, чтобы я поцеловал ее или подписал контракт, но в данный момент я не уверен, что смогу сделать ни то, ни другое. Я протягиваю руку, чтобы нежно сжать ее предплечья в своих руках, и чувствую дрожь желания, которая проходит через нее. Она смотрит на меня, ее глаза широко раскрыты и остекленели от возбуждения, и я чувствую ее реакцию на меня, чувствую, как сильно она меня хочет. Это не просто Грэм О'Салливан действует через свою дочь. Сирша. Она хочет этого брака и собирается бороться за него так же сильно, как и ее отец.

Ее лицо вытягивается, когда я мягко отстраняю ее от себя, также делая шаг назад, чтобы увеличить некоторую физическую дистанцию между нами.

— Знаешь, ты можешь поцеловать меня, — говорит она слегка раздраженным голосом. — Ты не собираешься лишить меня девственности поцелуем.

— Я знаю, как это работает, Сирша, — резко говорю я и тут же жалею об этом. Выражение ее лица говорит мне, что меньше всего на свете она хочет думать о других женщинах, которых я трахал, особенно когда я даже не поцеловал ее. Я провожу рукой по волосам, разочарованно вздыхая.

Каждый раз, когда я открываю рот в разговоре с ней, мне кажется, что я говорю что-то не то. Это просто еще одна причина полагать, что брак не сложился бы удачно, даже если бы Аны не было на горизонте. Конечно, если бы у меня на уме не было другой женщины, я, возможно, не был бы так против того, чтобы поцеловать красавицу, стоящую передо мной. У меня никогда раньше не было такой милой женщины, которая практически умоляла бы меня заняться с ней сексом, а я не испытывал ни малейшего желания сделать это.

Хорошо, что Найл этого не видит. Я снова провожу рукой по волосам, отворачиваясь от Сирши. Я не могу смотреть на ее мягкое, обиженное лицо ни секундой дольше. Она заставляет меня чувствовать себя полным куском дерьма, и во мне нарастает разочарование, когда я слышу, как ее голос снова пронзает воздух позади меня.

— Лиам, ты же не хочешь разозлить моего отца. Он уже начинает прощупывать почву, чтобы увидеть, кто может согласиться с ним в том, что ты не заслуживаешь своего места во главе Королей. Тебе нужно подписать контракт. Если не ради меня, то ради себя, ради наследия твоей семьи. — Сирша делает паузу, ее голос снова холодный и ясный. — Мой отец и я будем сегодня вечером в церкви Святого Патрика. Было бы мудрым решением, если бы ты тоже был там.

Она начинает отворачиваться, и я должен отпустить ее хотя бы для того, чтобы обрести столь необходимый покой, за которым я пришел сюда в первую очередь. Но вместо этого, не оборачиваясь, я зову ее по имени.

— Сирша.

Я слышу, как она останавливается и тихо втягивает воздух, прежде чем заговорить снова.

— Да, Лиам?

Теперь я оборачиваюсь и вижу, что она отворачивается от меня, ее тонкие плечи поднимаются и опускаются, когда она явно пытается контролировать свои эмоции. Задняя часть ее платья открыта, обнажая ее бледную спину, и я задаюсь вопросом, на что было бы похоже желание провести пальцами по всей длине ее позвоночника, расстегнуть молнию на платье и узнать, что под ним.

Все было бы намного проще, если бы я это сделал.

— Знаешь, нам не нужно играть в эту игру, — устало говорю я.

Она напрягается.

— Нет, я не знаю, — наконец говорит Сирша. — О чем ты говоришь?

— Игра, в которой ты притворяешься, что хочешь, чтобы я подписал это, как ты только что сделала.

Руки Сирши медленно сжимаются по бокам, и я пораженно моргаю. Это самая большая эмоция, которую я видел от нее до сих пор, и это не печаль, и это заставляет меня уважать ее немного больше, когда она медленно поворачивается ко мне лицом, на ее лице застыли напряженные черты.

— Я не притворяюсь, Лиам, — тихо говорит она. — Я действительно хочу тебя. На самом деле неловко признаваться, потому что ты явно не чувствуешь того же. Я не знаю, почему или что заставляет тебя тянуть время, и я не уверена, что хочу знать. Но я не притворяюсь, чтобы убедить тебя что-либо сделать.

Я глубоко вздыхаю, качая головой.

— Сирша, это будет проще, если мы будем честны друг с другом. Ты не можешь сказать мне, что если бы здесь не стоял Коннор, ты бы не говорила и не делала то же самое. Это за него тебе было бы суждено выйти замуж, если бы он не исчез. Это положение и брак, которых хочешь ты с твоим отцом, а не я. Твой отец, в частности, был бы чертовски счастлив, выдав тебя замуж за Коннора, а не за меня.

Сирша поджимает губы, раздражение окрашивает ее красивые черты.

— Лиам, — спокойно говорит она, ее пальцы сжимают сумочку-клатч. — Я была бы благодарна тебе за то, чтобы ты не говорил мне, что я делаю и не чувствую, как будто ты знаешь меня лучше, чем я сама. Ты прав в том, что Коннор был бы моим мужем, если бы остался и занял место твоего отца, и ты прав в том, что я бы поступила так, как хотел мой отец, и вышла за него замуж, если бы это было так. Но что касается того, что хочешь… — она вздыхает, ее плечи немного опускаются, когда она смотрит на меня.

— Мы выросли вместе, Лиам, — тихо говорит она. — Не близко, нет. Сомневаюсь, что ты когда-либо уделял мне много внимания, даже когда мы были подростками. У меня было не так много друзей, потому что мой отец держал меня под защитой. Девушка моего положения, драгоценная вещь, ты знаешь. Нельзя рисковать ее невинностью. — Ее голос слегка меняется, в словах появляется насмешка. — Но это не значит, что я тебя не замечала, Лиам. Тебя и Коннора, Найл ведет себя как старший брат для вас обоих, а Коннор всегда серьезен. — Она качает головой, ее губы слегка дрожат, и я вижу, что она сдерживает слезы.

Это заставляет меня чувствовать себя мудаком.

— Я знала тогда, что Коннор, вероятно, однажды станет моим мужем. Моя мать говорила это достаточно часто. Но он был не тем, кого я хотела. Раньше я мечтала о тебе, Лиам. Дерзкий, забавный, безрассудный младший брат, которому все сходило с рук, потому что он не был тем, кому предназначалось наследовать. Тот, на кого твой отец никогда не обращал особого внимания и позволял тебе разгуливать безудержно. Я не хотела серьезного, сурового, высокомерного старшего брата. Я хотела того, кто заставлял меня почувствовать, что он может быть приключением. Что-то отличное от того, с чем я росла всю свою жизнь.

Затем Сирша протягивает руку, убирая с лица прядь волос, которую развевает ветерок.

— Теперь я вижу, что ты не тот человек. Но факт остается фактом, Лиам, я была вне себя от радости, когда мой отец пришел ко мне и сказал, что ты будешь мужчиной, за которого я выхожу замуж. Для меня не в тягость выйти за тебя замуж, но я совершенно ясно вижу, что это для тебя. Поэтому я скажу так, ты можешь думать все, что тебе нравится. Но никогда больше не говори мне, что я чувствую, Лиам Макгрегор, потому что ты не знаешь. — Ее подбородок дрожит, но она держит его высоко, зеленые глаза сверкают, когда она смотрит на меня сверху вниз. — Ты не знаешь.

Я чувствую, как мои собственные плечи опускаются, когда я смотрю на нее, усталость заполняет каждую частичку меня.

— Прости, Сирша…

— Я буду сегодня вечером в соборе Святого Патрика, — говорит она, отворачиваясь. — Будь там или нет. Но мой отец завтра созовет собрание королей, если ты не придешь.

Я выдыхаю, о чем и не подозревал, когда задерживал дыхание, когда она направляется к двери, чтобы вернуться внутрь, ее спина прямая и напряженная.

Сирша О'Салливан осчастливит какого-нибудь мужчину, став его невестой.

Жаль, что я не хочу им быть.

АНА

Я просыпаюсь на следующее утро, от запаха заваривающегося кофе и подноса с завтраком на боковом столике рядом со мной. Я медленно открываю глаза, только чтобы резко проснуться, когда вижу, что Александр сидит в кресле с подголовником, ожидая, когда я проснусь.

— Ты смотрел, как я сплю? — Защищаясь, спрашиваю я, прежде чем могу остановить себя, слегка приподнимаясь в постели. Это, вкупе с чаем с наркотиками прошлой ночью, выводит меня из себя, но он явно не накачивал меня наркотиками, чтобы причинить мне боль. Вся моя одежда все еще на мне, и я невредима, насколько я могу судить. Похоже, он просто хотел, чтобы я хорошенько выспалась ночью, что почему-то кажется более странным, чем если бы он действительно изнасиловал меня или причинил вред.

— Я ждал, когда ты проснешься, — мягко говорит Александр, как будто это отвечает на вопрос. — Давай, Ана, ешь. Завтрак еще теплый.

Неуверенно я тянусь к подносу с завтраком, открывая тарелку. Все то же, что и вчера: яичница с травами и козьим сыром, тонкие блинчики, и мой желудок урчит от предвкушения.

По-видимому, удовлетворенный тем, что я собираюсь поесть, Александр грациозно встает и подходит к шкафу, где перебирает несколько вешалок с одеждой, которую я не могу толком разглядеть. Я ем с чуть большим аппетитом, чем вчера, как и он, я чувствую, что умираю с голоду. Мой желудок, кажется, успокоился достаточно, чтобы действительно появился настоящий аппетит. Несмотря на то, что Александру вряд ли можно доверять, мое тело, по крайней мере, чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы снова иметь нормальные физические реакции.

Дома, в Нью-Йорке, я была в такой депрессии, что месяцами почти ничего не ела, из-за чего стала тощей и хрупкой. Я не думаю, что мое психическое здоровье сильно улучшилось за последние два дня с тех пор, как меня освободили, но каким-то образом пребывание вдали от Нью-Йорка, похоже, заставило страхи и травмы, которые я там пережила, ощущаться менее ощутимыми. Может-быть, это просто смена обстановки, думаю я, набрасываясь на еду.

Пока я в состоянии есть, я знаю, что должна. Никто не знает, когда я снова потеряю аппетит, когда внезапного выдирания воспоминаний с корнем будет недостаточно, чтобы обмануть мой мозг и тело, заставив их позаботиться о себе, или когда Александр станет жестоким. Я знаю, что лучше не позволять себе расслабляться и чувствовать себя здесь в безопасности, когда я едва знаю этого мужчину, который теперь владеет мной.

Когда я заканчиваю есть, Александр раскладывает что-то на кровати, и я моргаю, глядя на это, не в силах полностью поверить в то, что вижу поначалу.

Это одежда, но не совсем. Это наряд горничной, и моя первая реакция, мое резко колотящие сердце, когда я отступаю назад. Ну вот, думаю я, и мой пульс учащается. Это его фетиш. Он собирается втиснуть меня в наряд горничной и взять меня…как именно? Протирая люстры, пока он трахает меня? Но потом я смотрю на это более внимательно, и это становится каким-то образом еще более запутанным. Это совсем не наряд горничной в сексуальном смысле. На самом деле, насколько я могу судить, это очень исторически достоверный наряд горничной в викторианском стиле, который, хотя, возможно, и привлекает определенную группу мужчин… возможно, тех кто работает в офисе со стажем, не совсем фетишистская одежда.

Он действительно хочет, чтобы я просто убиралась в его квартире?

Я думаю, если он не заплатил за меня много, может быть, ему просто нужна была горничная. Это было бы не самой диковинной вещью, если бы он увидел девушку в плохой ситуации и заплатил за нее, чтобы она могла работать у него дома. Как спасенный щенок. Однако мне трудно поверить, что он настолько альтруистичен. И это не объясняет некоторые другие вещи, например, то, как он называет меня куколкой и обращается ко мне по-французски, или как он расчесывает мне волосы и смотрит, как я сплю. Не говоря уже о том, что, во-первых, немного странно одевать меня в костюм для уборки дома.

— Вот, — Александр протягивает пару туфель на плоской подошве, прерывая ход моих мыслей. — Я подумал, что, если ты будешь на ногах, через некоторое время они могут пострадать. Пожалуйста, сиди, когда тебе нужно, но пока это может помочь.

Я удивленно моргаю, глядя на него, когда беру туфли. Мне требуется мгновение, чтобы понять, чем они отличаются, но я понимаю, что в них какая-то толстая специальная стелька, которая должна смягчать мои ступни. Я все равно не смогу оставаться на них в течение длительных периодов времени, но ходить совсем не будет больно.

— Спасибо, — говорю я, поднимая взгляд. — Эм… что конкретно ты хочешь, чтобы я делала?

Александр пожимает плечами.

— Просто убирайся, пока меня не будет. Я покажу тебе все, как только ты оденешься. Вытирай пыль, пылесось, мой полы, что-то в этом роде. Ничего слишком напряженного, и, пожалуйста, как я уже сказал, отдыхай, когда почувствуешь необходимость.

Он жестом показывает мне встать, и я встаю, снова чувствуя легкое головокружение, как будто я во сне. Не похоже, что это имеет смысл. Я слишком ошеломлена, чтобы протестовать, когда Александр начинает расстегивать пуговицы на моей пижаме. И снова, он не прикасается ко мне неподобающим образом. Он раздевает меня, как манекен в витрине магазина… или куклу, аккуратно откладывает шелковую пижаму в сторону на кровати и тянется за униформой горничной.

Я интуитивно осознаю, что я голая, когда он отходит от меня. Не просто частично обнаженная, а полностью обнаженная, от пальцев ног до макушки головы. Алексей потребовал, чтобы я побрилась наголо, как он приказал остальным перед вечеринкой, но щетина начинает отрастать снова, и мне интересно, захочет ли Александр, чтобы я побрилась. Кажется, он не проявляет ко мне никакого сексуального интереса, но все же…

Я тяжело сглатываю, когда он поднимает пару черных атласных трусиков с оборками на талии, которые, кажется, подходят к униформе горничной, и он заставляет меня надеть их, натягивая на мои бедра. Это так же прозаично, как и все остальное, и он делает то же самое с униформой горничной, позволяя мне надеть ее, затем застегивает на спине, завязывает фартук, а затем тянется за щеткой для волос с серебряной оправой на туалетном столике. Александр проводит ей по моим волосам, прежде чем аккуратно собрать волосы в пучок и закрепить на макушке чепец горничной, в последнюю очередь ставя туфли на пол, чтобы я могла в них влезть.

Когда я смотрюсь в зеркало, я не выгляжу сексуально. Думаю, я выгляжу достаточно привлекательно, если вам нравятся очень бледные, слишком худые блондинки в исторической одежде. Тем не менее, я выгляжу так, как будто отправляюсь на какую-то реконструкцию или, может быть, общественную игру. Возможно, в Крусибл.

Я определенно не выгляжу как нечто, отдаленно напоминающее чей-либо фетиш, что должно быть облегчением. И это, в некотором смысле, так и есть. У меня была бы настоящая, нарастающая паническая атака, если бы Александр надел на меня нижнее белье с намерением заставить меня трахнуться с ним. Как бы то ни было, трудно подавить нарастающее чувство паники, потому что это все еще не имеет смысла.

И все это блядь по-прежнему очень странно.

Александр машет мне в сторону двери, открывая ее для меня.

— Сначала дамы, — вежливо говорит он, следуя за мной, когда я выхожу в холл и впервые осматриваю остальную часть квартиры.

Это одновременно и то, и не то, что я ожидала. Квартира явно очень старая, хотя и в хорошем состоянии. Стены обшиты деревянными панелями, сучки и завитушки говорят мне, что это настоящее дерево. Полы также из твердых пород дерева, покрыты толстыми и поношенными коврами, которые, я не сомневаюсь, либо турецкие или персидские, вероятно, стоят столько же, сколько аренда на несколько месяцев на Манхэттене, если не больше. В холле есть еще одна ванная комната, которая заканчивается просторной гостиной с огромным каменным камином с одной стороны, книжными шкафами вдоль стен и картинами, висящими на них почти во всех доступных местах, наряду с большим количеством ковров, покрывающих деревянные полы с другой.

Александр, это самое далекое от минимализма создание, с которым я когда-либо сталкивалась. Нет ни единого свободного места на стене, полу или столе, которое не было бы покрыто каким-нибудь ковриком, книгой, антиквариатом, произведениями искусства или салфеткой. Тем не менее, каким-то образом все это объединяется в своего рода искусствоведческую, эксцентричную эстетику коллекционера, а не выглядит как эпизод из "Стражей порядка". Все это явно аутентично и к тому же дорого, вероятно, результат многолетнего коллекционирования.

— Вон там столовая и кухня, — говорит Александр, указывая на северную часть гостиной. — А там, налево, мой кабинет. Это и моя спальня, единственные комнаты, в которые тебе запрещено заходить. Ты меня понимаешь?

Я киваю, с трудом сглатывая от внезапной, более резкой перемены в его тоне.

— Конечно, — тихо говорю я. — Ой… где твоя спальня?

— Наверху. — Он указывает на винтовую лестницу из кованого железа и дерева, которая ведет на второй этаж. — Там две комнаты, моя спальня и комната, которая служит библиотекой. Ты можешь заходить в библиотеку и убираться там, но не заходи в мою комнату. — Он делает паузу, его голубые глаза смотрят на меня с суровостью, которой я раньше у него не видела. — Я очень серьезен, Анастасия. В мой кабинет и спальню вход воспрещен.

— Хорошо. — Я снова киваю, нервно облизывая внезапно пересохшие губы. — Ты просто хочешь, чтобы я убиралась?

— Да, настолько хорошо, насколько ты способна. Как я упоминал ранее, нужно мыть посуду, вытирать пыль и пылесосить. Меня не будет некоторое время, поэтому, пожалуйста, не спеши. Я вернусь сегодня днем, и мы сможем сходить за продуктами.

Мы собираемся за продуктами? Это ничуть не более странно, чем все остальное, что он сказал, но я все еще слегка ошеломлена, настолько, что даже не вздрагиваю, когда он нежно целует меня в лоб, гладит по макушке и говорит, что скоро вернется. Я застываю на месте, чувствуя себя щенком, предоставленным самой себе, которого погладили и велели быть хорошей девочкой, пока его хозяин не вернется домой.

Я…должна была бы это возненавидеть это. Прежняя я, однозначно возненавидела бы это. Но он не причинил мне вреда. Он ничего не сделал, только относился ко мне немного странно. Он накормил, одел и оставил меня одну в своем доме без каких-либо ограничений, кроме пары комнат, в которые мне запрещено заходить. Он не привязал меня к кровати и не приковал цепью к батарее. Он не морил меня голодом, не причинял боли и не нападал на меня.

Он погладил меня по голове. Как щенка.

Я чувствую, что схожу с ума.

Возможно, я сошла уже давным-давно.

Я оглядываю комнату, пытаясь решить, что сделать в первую очередь. Уборка, не самое худшее в мире, я всегда ненавидела домашние дела, но это даст мне возможность чем-нибудь заняться. Тогда все, чего я хотела, это бездельничать или спать после изнурительной недели занятий танцами, репетиций и хореографии, но сейчас у меня нет ничего из этого. Все, что у меня есть, это бесконечные часы, которые нечем заполнить, ничего, кроме моих собственных мыслей, разъедающих мой мозг. Может быть, мне пойдет на пользу занять себя, думаю я, решительно направляясь на кухню. И, кроме того, его квартира интересная. Ее было бы интересно осмотреть.

Мыть посуду достаточно просто, хотя я нервничаю, когда с ней обращаюсь. Здесь нет дешевых тарелок и чашек IKEA. Все сделано из тонкого фарфора и тяжелого серебра, о котором я знаю достаточно, чтобы понять, что я должна их отполировать, хотя мне требуется некоторое время, чтобы найти средство для полировки серебра. Однако, что я замечаю, как и тогда, когда он угощал меня чаем, так это то, что большинство блюд так или иначе слегка повреждены. Скол здесь, дефектный дизайн там, глубокая патина на некоторых элементах серебра, которую невозможно отшлифовать. И посуда… это еще не все.

Мебель в столовой великолепная, из тяжелого антикварного дерева и, вероятно, очень старая, но есть недостатки: царапины, вмятины, пятна от воды. Дорогие ковры местами потерты или с возрастными пятнами на рисунках, и предметы коллекционирования те же. Все они прекрасны и, на мой любительский взгляд, выглядят подлинными, а не просто поврежденным хламом, но они повреждены. Помятые или поцарапанные рамки, облупившаяся краска, вырванная страница или сломанный корешок или отсутствующие позолоченные надписи на книгах, трещины на антиквариате. Есть красивая японская ваза, в трещинах которой залито золото, и я помню, что где-то слышала о такой технике, хотя не могу вспомнить название.

Пробираясь по комнатам в квартире, я чувствую, что напрягаюсь, на грани срыва с каждой открываемой дверью и каждой новой вещью, которую беру в руки для уборки. Я чувствую, что жду, когда раскопаю что-нибудь ужасное, найду что-нибудь, что скажет мне, что не так с Александром, какая ужасная судьба ждет меня или когда он внезапно вернется, когда он обманом заставил меня сделать все это, дотронуться до его вещей, а затем накажет меня за это.

Я не могу понять, почему он был так добр ко мне, когда купил меня, эти две вещи кажутся диаметрально противоположными друг другу. Я не могу избавиться от ощущения, что затаила дыхание, ожидая, когда ловушка захлопнется. Но это не так. Все, что я нахожу, это комнату за комнатой, заполненную красивыми предметами, которые выглядят дорого, но имеют небольшие недостатки, и до меня кое-что начинает доходить.

Собрать это воедино несложно. Я сажусь на диван, наполовину закончив вытирать пыль с кажущихся бесконечными рисунков на стенах гостиной после того, как спускаюсь вниз из библиотеки и снимаю обувь, разглядывая ребристую рубцовую ткань на подошвах своих согнутых ног.

Все в этой квартире так или иначе повреждено. Недостаточно, чтобы лишить ее красоты, даже недостаточно, чтобы быть заметным поначалу, пока вы не подойдете поближе. Но все это каким-то образом испорчено.

Прямо как я.

Я не знаю, как к этому относиться, и я, конечно, не думаю, что это то, на что я должна указывать Александру. Что-то внутри меня, какой-то инстинкт, говорит, что он не захочет, чтобы я осознавала это, знала что-либо об этом его странном пристрастии. И, честно говоря, подмечать это не значит, что я это понимаю. Одно дело собирать некорректные рисунки, но другое? Это немного жутковато, но в то же время… мило?

Я этого не понимаю. Я не понимаю его, и как бы ни была любопытна мне эта квартира, я не уверена, что хочу понимать. Он, конечно, кажется сложным человеком с многослойностью, но я боюсь того, что я могла бы обнаружить, если бы эти слои были когда-нибудь отклеены или как он мог бы отреагировать, если бы я попыталась.

Звук открывающейся входной двери раздается несколько часов спустя, когда я убрала практически все, что могла. Я вытираю пыль с нескольких маленьких статуэток на приставном столике, Александр спускается по лестнице с приятной улыбкой на лице, когда он заходит в гостиную и оглядывается.

— Ты проделала прекрасную работу, Анастасия — говорит он, и я не могу не почувствовать теплую вспышку удовольствия от его похвалы. Приятно, когда кто-то доволен мной, и хвалит меня, даже если это мужчина, которому я принадлежу.

— Пойдем со мной, — говорит он затем, указывая на коридор, который ведет в мою комнату, и мой желудок сжимается.

— Ты не хочешь посмотреть остальное? — Спрашиваю я, запинаясь, внезапно занервничав. Может быть, это сейчас. Возможно, он собирается воспользоваться этим. Я устала. Я не могу дать отпор, как будто я вообще когда-либо могла.

— Я уверен, что все это так же превосходно, — любезно говорит Александр. — Пойдем, куколка. Нам нужно кое-что сделать.

Я знаю, что лучше с ним не спорить. Я молча следую за ним по коридору обратно в свою комнату, оставляя метелку из перьев на диване, когда он открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Он оставляет меня стоять посреди комнаты, а сам снова распахивает шкаф, роется в одном из ящиков комода, прежде чем вернуться ко мне с охапкой одежды и положить ее на кровать. Затем он подходит очень близко ко мне сзади, и я замираю, становясь напряженной и неподвижной всем телом, прежде чем понимаю, что он просто отстегивает чепец горничной от моих волос.

— Я могу раздеться сама, — быстро говорю я, чувствуя внезапный прилив смелости. — Тебе не обязательно делать это каждый раз.

— Но я хочу, куколка. — Его голос тверд, и я немедленно закрываю рот, чтобы не допустить дальнейших возражений.

Его прикосновения нежны, но я боюсь разозлить его. Я стою очень тихо, когда он начинает расстегивать пуговицы костюма горничной одну за другой, освобождая меня от него, пока я снова не стою голая в центре комнаты, даже трусики исчезли, так что я голая, за исключением туфель на ногах.

— Ты сможешь прогуляться, куколка? — Спрашивает Александр так небрежно, как будто я не стою совершенно голая посреди комнаты прямо перед ним. — Или твои бедные ножки слишком устали?

Я не думаю, что он издевается надо мной, и ему это нравится, но я решаю, что мне не стоит оставаться дома на всякий случай. Это может быть тест, и я не хочу провалиться.

— Нет, я в порядке, — смело говорю я. — Я могу ходить. Убираться было не так уж сложно. Моим ногам намного лучше.

Александр пристально смотрит на меня, как будто пытается решить, не лгу ли я, но в конце концов пожимает плечами и жестом предлагает мне надеть свежую пару нижнего белья, которое он держит, на этот раз светло-голубые хлопчатобумажные трусики с маленькими белыми цветочками на них. У меня вертится на кончике языка спросить его, почему у него в квартире так много женского нижнего белья, но что-то подсказывает мне, что либо мне не понравится ответ, либо он не захочет говорить, а может быть, и то и другое.

Платье, в которое он одевает меня для нашей прогулки, потрясающе красивое: платье с запахом из шелка-сырца светло-голубого цвета, подчеркивающие мои глаза. Оно немного болтается на мне, v-образный вырез спускается достаточно низко, так что мое декольте было бы слишком заметным, если бы оно у меня было, но у меня всегда была удивительно маленькая грудь, и при всей моей худобе у меня в основном грудина и ребра. Что-то в том, как платье висит, выглядит элегантно, хотя оно и облегает мою бледную кожу, как будто я мраморная статуя вместо того, чтобы свисать с меня, как с вешалки для одежды. Александр проводит пальцами по моим волосам, так что они рассыпаются по плечам густым светлым водопадом, и издает довольный звук глубоко в горле.

Что-то в этом звуке удовольствия пробегает рябью по мне, заставляя мои обнаженные соски напрягаться под шелком, приятно прижимаясь к ткани, от чего по моей коже пробегают мурашки. У меня возникает внезапное желание повернуться к нему, встать на цыпочки и поцеловать его в щеку, но я сдерживаю порыв. Это бессмысленно, зачем мне хотеть делать что-то подобное? Александр не хороший человек, как бы мило он ко мне ни прикасался. Он не хороший человек только потому, что не бил меня и не насиловал, говорю я себе, повторяя это снова и снова, пока Александр пересекает комнату к маленькой шкатулке для драгоценностей, стоящей на туалетном столике. Но когда я наблюдаю за ним, двигающимся по комнате с той же грациозной элегантностью, которая заставляет мое сердце ностальгировать, я чувствую, что цепляться за слова становится все труднее и труднее. Они под моими руками скользкие, как шелк моего платья, и я сжимаю пальцы под юбкой, когда он поднимает крышку шкатулки с драгоценностями.

Из коробки доносится несколько слабых нот знакомой песни, пластмассовая балерина поворачивается на одной ноге, и комната внезапно наклоняется.

У каждой девочки есть такая шкатулка для украшений, не так ли? Та, на внутренней стороне которой приклеен розовый шелк, а балерина в своей крошечной жесткой пачке медленно кружится, та, которую вы могли бы открывать снова и снова, пока она не перестанет работать? Та, из-за которой Алексей подумал, что было бы забавно поиздеваться, поставив меня в ту же позу перед своими гостями на вечеринке.

Вечеринки, на которой Александр купил меня.

Я чувствую, как комната кружится, мой желудок сжимается, пока я не начинаю думать, что меня сейчас стошнит, мое дыхание становится резким и быстрым, пока я не чувствую, что начинаю учащенно дышать. Я не осознаю, что падаю, пока мои колени не ударяются об пол с такой силой, что остаются синяки, и я ловлю себя тыльной стороной ладоней, задыхаясь, пытаясь сориентироваться.

— Анастасия? — Голос Александра доносится сквозь туман паники, который, кажется, поднялся вокруг меня, густой и удушающий, и я пытаюсь сосредоточиться на нем, но не могу. Я знаю, как нелепо кажется, чтобы сосредоточилась на его голосе, на человеке, который, по крайней мере частично, несет ответственность за мою ситуацию, за то, почему я не дома, в своей постели, в своей квартире, далеко от всего этого.

За исключением того, что я никогда не была далеко от этого. Это всегда было здесь, со времен Франко, ожидая меня в худшие моменты. Бодрствуя или спя, это всегда здесь.

Я чувствую, как мои пальцы скручиваются в обуви, мои ступни пытаются согнуться от пронзающих их фантомных болей, режущих и жгучих ощущений, которые я продолжаю переживать заново, а теперь вдобавок ко всему еще и мучения Алексея, следы от ремня и боль от такелажа, и эта проклятая песня…

Она продолжает играть, балерина продолжает поворачиваться, и я слышу, как начинаю кричать, задыхаясь, пронзительно всхлипывая, когда я закрываю уши руками и раскачиваюсь взад-вперед.

Останови это, останови это, останови это, останови это, останови это…

— Анастасия! Анастасия! — Александр выкрикивает мое имя, и я чувствую его руки с длинными пальцами на своих плечах, крепко сжимающие, когда он встряхивает меня. — Что, черт возьми, с тобой не так, куколка? Приди в себя! Какого хрена…Анастасия!

Сейчас я плачу, захлебываясь рыданиями, из-за которых мои глаза и нос текут на дорогой ковер подо мной. Александр встает, качая головой с выражением того, что могло бы быть отвращением, когда он отступает назад, глядя на меня сверху вниз.

— Егоров упоминал об этом, — бормочет он, наблюдая, как я дрожу и рыдаю на ковре. — Твои… приступы паники. — Он машет рукой, как будто не уверен, следует ли ему так это называть. — Это пройдет.

Музыка замедляется, и теперь я слышу его слова более отчетливо. Когда музыка смолкает, я с трудом дышу, дрожа всем телом, медленно опускаю руки от ушей на ковер, собираясь с силами, пытаясь перестать плакать. Я со страхом думаю, что он злится, глядя на него затуманенными слезами глазами. И затем, сразу после…

Зачем у него одна из этих шкатулок?

Это кажется странным. Я медленно моргаю, облизывая сухие, соленые губы, когда смотрю на Александра, на лице которого теперь смесь замешательства и беспокойства. Он медленно садится на корточки, тянется ко мне, крепко держа меня за плечи, и поднимает меня, пошатывающуюся, на ноги.

— Анастасия, — медленно произносит он. — Что не так?

Я крепко зажмуриваюсь, с трудом сглатываю, пытаясь сориентироваться.

— Шкатулка для драгоценностей, — справляюсь я с комом в горле, мой голос дрожит. — Шкатулка для драгоценностей…

Александр хмурит брови, и он выглядит еще более обеспокоенным и слегка раздраженным.

— Что насчет нее? — Спрашивает он, его голос становится нетерпеливым.

— Это… — Я моргаю, глядя на коробку на туалетном столике. — Это…

Я видела ее. Я знаю, что видела. Маленькая дешевая шкатулка для драгоценностей, которая была у меня в детстве, и которая тогда была у многих девочек, обтянутая розовым атласом, с маленькой вращающейся балериной, которая танцевала под мелодичную музыку, когда ее открывали. Балерина, роль которой Алексей заставил меня сыграть на его вечеринке. Но это не то, что стоит на комоде. Там есть шкатулка для драгоценностей, но она из темно-вишневого дерева с черной бархатной подкладкой и зеркалом на обратной стороне крышки. Антикварная и элегантная, как и все остальное в доме Александра.

Очевидно, все, кроме меня. Потому что того, что я видела, там вообще не было.

ЛИАМ

Я отправляюсь в церковь Святого Патрика. Я провел остаток свадебного приема Виктора и Катерины, пытаясь принять решение. Я знаю, что подписание контракта, это не мелочь. Если я вернусь к этому, когда вернусь в Бостон, по какой-либо причине, последствия могут быть и почти наверняка будут ужасными. Но к тому времени, когда счастливая пара выходит из бального зала, я знаю, что выбора действительно нет. Какими бы ни оказались последствия этого решения, буду ли я вынужден в конце концов жениться на Сирше или разорву контракт, с этими проблемами предстоит столкнуться Лиаму будущего.

Прямо сейчас, если я хочу сохранить мир и сохранить свою власть над Королями, пока я отправляюсь искать Ану, я должен сделать это. Если нет, то я не сомневаюсь, что угроза, с которой Сирша выступила на балконе, не была пустой. Если я уйду утром без подписанного контракта, Грэм О'Салливан созовет собрание Королей без меня, и я вполне могу вернуться к гражданской войне.

Итак, в то время как большинство других гостей отправляются наслаждаться афтепати в центре Манхэттена, Лука и София возвращаются домой. Саша возвращается присмотреть за детьми, пока Виктор и Катерина наслаждаются второй, якобы лучшей брачной ночью, чем их первая. Я звоню своему водителю по гораздо менее занимательной причине. Сирши нигде не видно, и не было некоторое время, я предполагаю, что она и ее отец уже в церкви.

— Выдвигаемся завтра рано утром, не так ли?

Голос Макса раздается позади меня, пока я жду на обочине, и я оборачиваюсь, когда высокий итальянец подходит и встает рядом со мной. Он опрятно одет в черный костюм, на шее поблескивает серебряная цепочка, его красивые черты лица непринужденны, как будто у него ничего не было на уме в этот прекрасный вечер. Зная, чем я занимаюсь с Максом, вряд ли это так. Но он превосходно скрывает свои эмоции. Честно говоря, я не знаю ни одного человека, который не был бы таким.

— Так и есть, — подтверждаю я. — Но сначала у меня есть кое-какие дела в церкви Святого Патрика.

Макс ухмыляется.

— Обратился к церкви? Я не думал, что ты особенно религиозный человек, Лиам Макгрегор.

— Я не такой. — Хмурюсь я. — Это дело королей.

— А. — Он кивает, как будто теперь это имеет для него больше смысла. — Тогда понятно, почему отец Донахью отменил мою встречу с ним сегодня вечером.

— Извини за это. — Я смотрю на него совершенно серьезно. — Поверь мне, я бы предпочел, чтобы у тебя была твоя встреча, и мне не пришлось иметь с этим дело.

Макс пожимает плечами.

— Я поговорю с ним, когда мы вернемся. Если что, Виктор просто будет должен мне еще одно одолжение за то, что помог тебе. — Он криво усмехается мне. — То есть, если мне все еще рады в этой твоей миссии.

— Конечно. Мне нужна любая помощь, которую я могу получить. — Я прижимаю руку ко рту, когда водитель подъезжает к обочине. — Увидимся утром. В частном ангаре Виктора… рано утром.

— Сойдет. — Макс поднимает руку, когда я сажусь в машину. — Удачи.

Я ухмыляюсь ему с юмором, которого сам не чувствую.

— Я ирландец, чувак. У меня уже есть вся удача, в которой я нуждаюсь.

Если бы только я действительно в это верил. Когда машина начинает петлять по улицам в направлении собора, я не чувствую себя счастливым. Женщина, которую я хочу, женщина, в которую, как мне кажется, я начал влюбляться, была продана, возможно, за полчаса до того, как я смог бы ее спасти. Сейчас она где-то в мире, проходит бог знает через что, возможно, даже вне моей досягаемости. Я в нескольких минутах от подписания контракта, который почти наверняка будет иметь далеко идущие последствия, независимо от того, выполню я его или разорву.

За исключением Найла, я один в этом мире. Мои отношения с Лукой и Виктором по своей сути являются деловыми отношениями, этого нельзя отрицать. В какой-то степени мы друзья, но это не значит, что мы больше никогда не будем ссориться. С Максом у нас крепнущая дружба, но у него есть свои демоны, свои призраки, которые преследуют его.

Я не могу удержаться от смеха. Мой охранник и лишенный сана священник, это двое мужчин, которым, как я чувствую, я могу доверять больше всего, и, кроме того, единственная женщина, которую я хотел бы иметь рядом, до которой я, возможно, никогда не смогу добраться. Даже если я это сделаю, нет никакой гарантии, что она захочет меня или она будет настолько сломлена, что ее уже не спасти.

Нет, я вообще не чувствую, что легендарная ирландская удача со мной, если быть честным.

Собор светится тусклым, приглушенным светом, когда я захожу в неф. Я вижу отца Донахью у подножия алтаря, тихо разговаривающего с мужчиной, в котором я даже со спины могу сказать, что это Грэм О'Салливан хотя бы потому, что рядом с ним Сирша. На ней все то же изумрудно-зеленое платье, ее сияющая кожа почти прозрачна, и она выглядит прекрасно, как ангел или святая. Эта женщина, на которой ты должен жениться. Я слышу голос Найла, как будто он рядом со мной, шепчет мне на ухо. И ты собираешься бежать через полмира ради какой-то другой девушки, которую ты едва знаешь, которая, возможно, уже забыла о тебе?

Я основываю все на одном холодном дне в саду, свете в глазах Аны, когда она посмотрела на меня, от которого я не могу избавиться, и тех видео, которые показала мне София. Я не могу перестать думать о смеющейся девушке с крашеными темными волосами в баре или грациозной балерине, которая покорила мое сердце за несколько секунд наблюдения за ее скольжением по сцене.

Кто бы ни причинил ей боль в первую очередь, кто бы ни сломил ее дух и посадил в это инвалидное кресло, я хочу уничтожить его сам, кусочек за кусочком, так же жестоко, как Виктор поступил с Алексеем. И затем я хочу сделать то же самое с тем, кто сейчас держит ее в плену. Не имеет значения, жесток он или добр к ней, ни один мужчина, который покупает другое человеческое существо, не стоит ничего, кроме пули, которую я бы пустил ему в голову, чтобы отправить его под землю, где ему и место. И если все, что мне нужно сделать, чтобы закрепить свое положение здесь, пока я этого добиваюсь, это подписать этот чертов контракт, то я это сделаю.

Сирша улыбается мне, когда я подхожу, ее розовый рот изгибается вверх. Она выглядит счастливой видеть меня, и я не знаю, действительно ли это из-за моего присутствия или из-за того, что я здесь делаю то, что должен делать, но это лучше, чем гнев, я полагаю.

— Лиам. — Она наклоняется, когда я подхожу, чтобы встать рядом с ней, касаясь губами моей щеки. — Я рада, что ты здесь.

— Как и я, парень. — Грэм О'Салливан поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его голос звучит грубо на бородатом лице. — Я начал думать, что ты планировал опозорить мою дочь и меня, уклонившись от своего долга перед королями.

— Вовсе нет. — Я заставляю себя приятно улыбнуться ему. — Просто сначала нужно было немного разобраться по делам, вот и все.

Грэм не выглядит так, как будто он полностью верит мне, но он не спорит.

— У тебя есть с собой кольцо для моей дочери, парень?

Упс, черт. Я не думал о покупке обручального кольца для Сирши, в основном потому, что делал все возможное, чтобы вообще избежать помолвки. Его рот дергается от раздражения.

— Я ожидал этого. Вот тебе, парень. — Грэм протягивает черную бархатную коробочку, и я беру ее неохотно, как будто она может обжечь меня.

По выражению его лица я могу сказать, что он совсем не в восторге от того, что Сирша собралась за меня замуж. Если бы у него был сын, я думаю, он бы поднял восстание среди королей, чтобы посадить своего сына на мое место. Но поскольку все, что у него есть, это дочь, это его игра власти. Я знаю, что он предпочел бы выдать ее замуж за Коннора.

Есть небольшое горькое удовольствие в осознании того, что рука Грэма О'Салливана в некотором смысле действует так же вынужденно, как и моя, но это не меняет фактов о том, что происходит здесь сегодня вечером. И это не меняет того, что я не могу получать удовольствие, давая ложную клятву. Я всегда твердо верил в то, что нужно держать свое слово. Мой отец стал предателем, и это сделает мое собственное предательство, если я разорву этот контракт, еще хуже. Но даже если бы не было никаких последствий нарушения обещания, которое я дам сегодня вечером, я все равно чувствовал бы себя виноватым из-за этого, до мозга костей. Найл был прав в одном, Сирша заслуживает лучшего, чем ложная клятва и пустые слова. Но это все, что я могу предложить ей сегодня вечером. Альтернатива, оставить Ану на произвол судьбы или позволить кому-то другому отправиться за ней, для меня еще более немыслима.

Я открываю бархатную коробочку, которую Грэм протягивает мне. Она немного неровная по краям, очевидно, какое-то время хранилась в ящике стола. Внутри находится овальный бриллиант, оправленный в тяжелое золото, с круглыми изумрудами по обе стороны.

— Это кольцо принадлежало бабушке Сирши, а затем ее матери, — натянуто говорит Грэм. — Она будет с гордостью носить его.

— Да, — тихо говорит Сирша, в ее голосе проглядывает легкий акцент. Будучи поколением, удаленным от нашей родины, она звучит больше по-американски, чем кто-либо другой. Но то, что она выросла среди поколения гордых ирландцев и женщин, означает, что полностью от этого никуда не деться, и звук слабого акцента, окрашивающего ее слоги, почти очарователен. В ней есть многое, что могло бы быть очаровательным, если бы только она была той женщиной, которую я хочу.

Отец Донахью прочищает горло. По выражению его лица я вижу, что он осознает напряженность и что не все здесь в восторге от происходящего. Однако за эти годы он участвовал в достаточном количестве сделок с мафией: итальянской, русской и ирландской, чтобы знать, когда следует закрыть на это глаза, а когда высказаться. Настало время для первого, и он подходит к алтарю, мы двое следуем за ним, а Грэм О'Салливан стоит прямо за мной, как горгулья, сверкающая взглядом.

— Лиам Эйдан Макгрегор, — начинает отец Донахью, его глаза неловко прикованы ко мне. Это заставляет меня чувствовать, что он может видеть то, чего не вижу даже я, что-то глубоко в моей душе. — Намерены ли вы сегодня вечером предложить свою руку этой женщине, Сирше О'Салливан, с намерением связать себя с ней священными узами брака?

Во рту у меня сухо, как вата, и я не уверен, что смогу говорить. Рука Сирши в моей легкая и изящная, и я бросаю на нее косой взгляд. При свете она выглядит неземной, и я чувствую себя дерьмом и хамом из-за того, что не хочу ее. Месяц назад, возможно, я бы так и сделал, даже в поверхностном смысле.

Сердце хочет того, чего хочет сердце.

Все, кого я знаю, кому я доверяю, сказали бы, что это романтический бред, за исключением, может быть, мужчин, которые отправляются вместе со мной в эту миссию по спасению Аны. Они, по крайней мере, видят некоторую ценность в том, что я делаю, даже если они не знают, на что я надеюсь в конце этого. И София… София тоже зависит от меня в том, что касается возвращения к ней ее лучшей подруги. У нее не было проблем с тем, чтобы сыграть на эмоциях, которые я испытываю к Ане, даже поощрять их. Но опять же, чего бы кто не сделал, чтобы спасти того, кого любит, особенно когда она не может пойти сама?

Грэм прочищает горло позади меня, и я понимаю, что мое время вышло.

— Да, — четко произношу я, поворачиваясь лицом к Сирше перед священником.

— И вы, Сирша Маргарет О'Салливан, обещаете ли свою руку Лиаму Макгрегору с намерением отдать себя ему в священном браке?

Она мягко улыбается мне и кивает.

— Да, — шепчет она, и я чувствую, как моя ладонь начинает потеть вокруг кольца, которое я сжимаю в другом кулаке.

— Тогда, Лиам, ты можешь надеть кольцо на руку своей невесты в знак этой связи и торжественного обещания.

Мои руки дрожат сильнее, чем у Сирши, хотя мне удается скрыть это. Я надеваю тяжелое золотое кольцо на ее тонкий палец и вижу, как она прерывисто вздыхает, когда оно оседает на ее руке, как будто она ожидала, что я могу сбежать в последний момент.

Мне потребовались все силы, чтобы не сбежать.

После этого я чувствую оцепенение, как будто кольцо было самой важной частью церемонии, хотя это еще не все. Отец Донахью причащает нас обоих, когда мы преклоняем колени перед алтарем, Грэм по-прежнему стоит у нас за спиной, а затем нам троим вручается контракт на подпись. Сначала я, затем Грэм и Сирша в последнюю очередь. Она подписывается быстро, без колебаний, и я испытываю к ней укол сочувствия.

Даже если я никогда не прикоснусь к ней в течение нашей помолвки, а у меня нет никаких планов, ее отцу будет трудно выдать ее замуж, если я разорву контракт. Это клеймо позора, даже если девушка все еще девственна, когда контракт расторгнут. Это всего лишь одна из многих причин, по которой Грэм О'Салливан не отнесется к этому легкомысленно, и одна из причин, по которой я чувствую такую вину за то, что позволил этому зайти так далеко.

Но какой у меня есть выбор?

— Тогда все готово, — хрипло говорит Грэм. — Пойдем, Сирша, нас ждет обратный рейс в Бостон. Я ожидаю, что мы увидим тебя во главе стола скорее раньше, чем позже, Лиам?

— Я уеду ненадолго, начиная с завтрашнего дня. — Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, чтобы это не показалось подозрительным. — Бизнес. Это не должно занять слишком много времени. — Я надеюсь, что это не так. Найл может только тянуть время из-за меня, и чем дольше меня не будет, тем меньше веса будет иметь подписанный мной контракт. Грэм ожидает свадьбы до конца года, и я не сомневаюсь, что Сирша начнет планировать, как только вернется домой.

Тем временем я отправляюсь на поиски Аны.

— Будь осторожен, Лиам, — тихо говорит Сирша, останавливаясь, когда ее отец направляется к проходу церкви. — Возвращайся скорее.

— Я сделаю все, что в моих силах, — обещаю я ей, чувствуя, как мой желудок сжимается от жгучей вины за все это. Она улыбается мне, поворачивается, чтобы последовать за своим отцом, взмахнув платьем, а я стою там, чувствуя, что могу рассыпаться в прах.

— Ты не похож на мужчину, собирающегося счастливо жениться, — замечает отец Донахью из-за моей спины. — Я видел много пар, проходящих через эту церковь, некоторые были счастливее других, но я никогда не видел, чтобы мужчина выглядел таким противоречивым из-за женитьбы на такой девушке, как Сирша О'Салливан.

— И ты тоже. — Я со стоном провожу рукой по лицу. — У меня о многом на уме, отец.

— Другая женщина?

Священник, как всегда, слишком проницателен.

— Все гораздо сложнее.

— Да, так всегда бывает. — Отец Донахью подходит к одной из передних скамей, похлопывает по дереву рядом с собой и смотрит на алтарь, за которым висит светящаяся лампа. — Подойди и посиди немного, парень.

— Мне ранним утром…

Священник бросает на меня пронзительный взгляд, и я вздыхаю, подхожу, чтобы занять место на скамье позади него, чтобы быстрее сбежать, если понадобится.

— Есть ли что-то, в чем ты должен признаться?

— Пока нет, — защищаюсь я, а затем глубоко вздыхаю, проводя рукой по волосам. Если и был кто-то, с кем я мог поговорить, не опасаясь, что это выйдет наружу, то это отец Донахью, даже больше, чем Макс. Он связан собственными обетами хранить это в тайне, а отец Донахью заслуживает даже большего доверия, чем большинство. Он был священником слишком многих членов мафии, чтобы не знать, когда в его интересах хранить молчание. Это помогало ему выживать во время смены режима, когда многим другим, возможно, не удалось бы то же самое.

— Вы знаете Анастасию Иванову?

Вопрос, похоже, на мгновение застает отца Донахью врасплох.

— Да, — говорит он наконец. — Не очень хорошо, но я знаю о ней. В основном через Софию Романо, она несколько раз приводила девушку ко мне за советом, после…

— После чего? — Я прищуриваю глаза. — Я знаю, что ей было больно. Ты можешь рассказать мне об этом подробнее?

Отец Донахью качает головой.

— Ты просишь священника нарушить обет исповеди? Как тебе не стыдно, парень. Но опять же, твоему отцу было не привыкать к нарушенным клятвам и лжи.

— Я не мой отец. — Я стискиваю зубы. — Мне тоже не нужно, чтобы ты говорил мне, кем он был. Я хорошо знаю, что он был предателем, с той минуты, как он поместил этого незаконнорожденного сына в утробу Франчески Бьянки, и до того момента, как он попытался вести двойную игру с итальянцами и русскими. Он чуть не погубил нас всех.

— И ты настраиваешь себя на завершение работы, если не сдержишь обет, который только что дал. — Отец Донахью кивает в сторону алтаря. — Не думай, что я не вижу тебя насквозь, сынок. Я слишком стар и повидал слишком много, чтобы не знать, что вертится у тебя в голове. Твое сердце с другой женщиной, или ты думаешь, что это так, Анастасией Ивановой, и ты думал о том, как расторгнуть этот контракт о помолвке, еще до того, как поставил под ним свою подпись.

— Это не так просто.

— Так ты продолжаешь говорить.

— Она пленница. — Я прикрываю рот рукой, разочарованно вздыхая. — Ее похитили в России вместе с Софией, Катериной и некоторыми другими.

— Да, я слышал о том, что произошло.

— Она была единственной, кого мы не успели спасти. Алексей ответственный за это человек, продал ее до того, как нам удалось проникнуть внутрь. Я не знаю, где она, но…

— Но ты намерен найти ее. И что, жениться на ней?

— Я не знаю, — резко говорю я, в моем голосе возвращается оборонительная нотка. — Найти ее, это первая часть.

— А обручение — это способ обезопасить свое положение, пока ты не примешь решение.

— Да. — Я отвожу взгляд, чувствуя, как усталость начинает одолевать меня. — С этим нелегко справиться, отец. Я не хочу разбивать сердце Сирши или нарушать свое слово. Но меня беспокоят две вещи. Наследие, которое оставил мне мой собственный отец…

— И твои чувства к этой женщине.

— Я не думаю, что ты эксперт в сердечных делах. Без обид, отец.

Отец Донахью ухмыляется, странное выражение можно увидеть на лице старого священника.

— Я не в первый раз слышу, как это говорят мне, сынок. Но мне не нужно самому испытывать огонь похоти или вступать в узы брака, чтобы знать, с какими трудностями приходится сталкиваться другим мужчинам. А что касается любви… — он пожимает плечами. — Есть и другие виды любви, чем просто отношения между мужчиной и женщиной или любовь к партнеру. Семья, друзья… я тоже испытывал любовь и потерю, сынок. Я прожил долгую жизнь, и потеря часть этого.

— Я не могу… — Я не могу потерять ее, хочу сказать я, как бы нелепо это ни звучало. — Я не могу бросить ее. Но я также не могу отказаться от всех своих обязанностей здесь.

— Ты поставил себя в трудное положение, парень, — говорит отец Донахью. — У меня не так много советов, чтобы предложить тебе, только сострадание. Но я предупреждаю тебя, подумай о весомости клятвы, прежде чем ты ее примешь. — Он делает паузу, его суровый взгляд встречается с моим. — Твой отец этого не делал.

* * *

Эти слова мучают меня, когда я возвращаюсь в свой отель, один и отягощенный дюжиной нош, которые угрожают раздавить меня под их тяжестью. Твой отец этого не делал.

Он, конечно, прав. Мой отец не думал о весе клятвы, или, скорее, он думал только о собственной выгоде, и теперь он под землей и бетоном, казненный Виктором Андреевым. Но меня волнует не прибыль. Цели моего отца были меркантильными, но у меня другие. Мои связаны с эмоциями, с сердцем, и хотя я знаю, что это не изменит последствий, несомненно, это делает то, что я делаю, еще более оправданным.

Ана. Я не могу выбросить ее из головы. Ослабляя галстук и расстегивая рубашку, я не могу не думать о том, каково было бы, если бы она была здесь, со мной в моей комнате. Я цеплялся за это воспоминание о дне в саду, но теперь у меня есть больше от нее, благодаря Софии. У меня есть фотография не только сломленной девушки в инвалидном кресле, но и того, кем она была до этого. Я думаю о смеющейся девушке в баре и представляю, каково было бы столкнуться с ней в таком месте, насколько по-разному все могло бы сложиться для нас обоих. Или если бы я увидел ее на представлении, если бы она попала в Нью-Йоркский балет, и как бы я был очарован ею. Как я мог бы преследовать ее, пытался стать ее покровителем, завел роман без каких-либо осложнений, с которыми я сталкиваюсь в настоящее время.

Глупо воображать. Ана никогда не была подходящей парой для меня: балерина, особенно с такой фамилией, не более подходящая жена для главы Королей, чем сейчас. Но я не могу удержаться от мысли об этом, фантазии о том, как я иду в ее гримерную с розами, приглашаю ее на свидание, забираю ее домой.

Я хотел поцеловать ее в тот день в саду, как бы неуместно это ни было, насколько я знал. Она улыбнулась мне в холодном свете, и мне захотелось встать со скамейки, на которой я сидел, взять в ладони ее нежное лицо и прижаться губами к ее губам. Я думал о ее реакции, о том, как она может резко вдохнуть от удивления, и даже сейчас, думая об этом, я возбуждаюсь, мой член напрягается в брюках от костюма, когда я снимаю рубашку.

Черт. Мои внутренности скручивает чувство вины, но остальная часть меня переполнена желанием, мою кожу покалывает от этого, когда я заканчиваю раздеваться и направляюсь в душ, мой член тверд и ноет, видения Аны заполняют мою голову. Образ в моей голове мечется между милой, застенчивой, нервной девушкой в саду, которая смотрела на меня так, как будто я был первым хорошим существом, которое она увидела за долгое время, и жизнерадостной, шумной девушкой в баре, элегантной балериной на сцене. Я знаю, что девушка на этих видео — Анна, девушка, которой она была до того, как мир сломал ее, и я тоже хочу узнать эту девушку. Я хочу знать ее всю, каждую ее часть, каждый аспект. Все, что когда-либо с ней происходило, сделало ее такой, какая она есть, хорошей и плохой, красивой и уродливой. Я могу принять это и по-прежнему любить ее.

Я знаю, что могу.

Но сначала я должен найти ее. А затем я должен убедить ее в том факте, что я хочу ее, несмотря на повреждения, шрамы и все такое.

Я опускаю голову под горячую воду душа, упираясь руками в стену и крепко зажмуривая глаза. Желание обладать ею пронизывает меня насквозь, горячее и настойчивое, пересиливая мой здравый смысл. Я мог бы поцеловать ее в тот день в саду. Дать ей что-нибудь, за что можно было бы держаться. Но я понятия не имел, что будет дальше.

Я слышу это снова и снова: мягкий, резкий вдох, который она могла бы издать, когда я целовал ее, то, как она могла бы вздернуть подбородок, наклоняясь навстречу поцелую. Мой разум заходит дальше, представляя, как я поднимаю ее со скамейки, подхватываю на руки и несу наверх, забыв об обязательствах, которые были у меня в тот день. Укладываю ее на свою кровать в комнате для гостей, осторожно снимаю слои одежды, мягкий свитер, который был на ней, и рубашку под ним, открывая моему взору несколько дюймов кожи, когда я провожу губами по ее телу, показывая ей, каково это, быть обожаемой, желанной, любимой.

Это смешивается со всеми другими фантазиями, которые перемешались с этой, с тех пор как София показала мне фотографии и видео на своем телефоне, и мой член настойчиво пульсирует, так сильно, что почти касается гладких мышц моего живота, когда в голове проносятся образы Аны. Ана в наряде балерины, Ана в баре, Ана в саду. Мои руки на ее лице и мой рот на ее губах, я затаскиваю ее в такси после встречи с ней в баре, прижимаю ее спиной к туалетному столику после того, как проследил за кулисами после ее шоу. Ее тело под моими руками, гладкое, гибкое и грациозное, и это та Ана, которую показала мне София, которая берет верх, смеется под моими прикосновениями, выгибается дугой, ее руки запутываются в моих волосах, когда она поднимается, чтобы поцеловать меня.

Прежде чем я это осознаю, мой кулак оказывается вокруг моего члена, скользя по моей напряженной плоти под горячими струями воды, стон удовольствия и потребности срывается с моих губ, когда я начинаю поглаживать себя, сначала медленно, а затем быстрее. В моей голове нет ничего, кроме мыслей об Ане, о том, как я прижимаю ее спиной к туалетному столику, падаю на колени и оттягиваю край ее купальника в сторону, прижимаюсь губами к ее горячей, намокшей плоти, облизывая ее киску, пока она не кричит от удовольствия. Я хочу знать, какой она была бы на вкус, как бы она себя чувствовала, мышцы ее бедер прыгали бы под моими руками, пока я лижу ее до кульминации за кульминацией, поднимаю ее на стол, пока она все еще дрожит, высвобождаю свой ноющий член и вхожу в нее.

Я задыхаюсь, когда сжимаю его по всей длине, мой большой палец трется о гладкую головку, когда я толкаюсь в кулак, представляя, что это она, ее ноги обвиты вокруг моих бедер, ее голова откинута назад, когда она стонет от удовольствия, ее длинное обнаженное горло открыто для моих губ, чтобы я мог скользить вниз, покусывая и посасывая, пока я трахаю ее.

Не имеет значения, что все это сейчас не реальность, что Аны, которая так красиво танцевала на сцене, больше нет, что фантазии, наполнявшей мою голову, никогда не сбудутся. Это заставляет меня хотеть ее еще больше, девушку, которой она когда-то была, и девушку, которой она является сейчас, и я стискиваю зубы, стону от вожделения, подталкивая себя к освобождению, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Я хочу, чтобы она была здесь, со мной сейчас, промокшая насквозь в этом душе, когда я прижимаю ее к кафелю, целую ее в губы, в шею, в челюсть, приподнимаю ее так, чтобы ее ноги обвились вокруг моей талии, когда я скольжу в нее. Этот новый образ заполняет мою голову, пар клубится вокруг нас, когда я сжимаю ее голову тыльной стороной ладони, ее мокрые волосы запутываются в моих пальцах, а мои бедра сжимаются сильнее и быстрее в моем кулаке, представляя, что это она, что я слышу ее крики удовольствия, когда она кончает, когда я…

— Блядь! — Я рычу это слово вслух, когда чувствую покалывание, поднимающееся от пальцев ног, мои яйца напряжены и ноют между ног, когда я чувствую первый прилив оргазма, каждый мускул моих бедер напрягается, пока я жестко и быстро глажу себя, постанывая от удовольствия.

Это так чертовски приятно. Не так хорошо, как было бы, если бы я был погружен в Ану, но что-то в фантазии усиливает все это, заставляя мой член пульсировать с ощущением, которое заставляет мои пальцы ног сжиматься на теплом кафельном полу душа, мое дыхание становится тяжелым, учащенным, когда я разрисовываю стену душа своей спермой, выдыхая имя Аны сквозь стиснутые зубы, пока вспышки фантазии продолжают проноситься в моем мозгу, и каждая последняя дрожь моего оргазма не проходит через меня.

Я наклоняюсь вперед, тяжело дыша, мое тело все еще подергивается, когда я отпускаю свой пульсирующий член, позволяя ему начать размягчаться под горячими струями воды, пока я пытаюсь отдышаться. Даже после интенсивного оргазма я не чувствую, что у меня стало больше ясности, чем было раньше. Я все еще чувствую себя поглощенным ею, необходимость найти ее, увидеть ее снова. Я не смогу успокоиться, пока не сделаю этого. Я не могу вернуться в Бостон, пока не найду ее. Я дал два обещания, и есть одна вещь, которую я знаю наверняка.

Будь я проклят, если я собираюсь нарушить оба.

АНА

Несмотря на мою вспышку паники, мы с Александром все еще молчим.

Не говоря ни слова, пока я оцепенело стою посреди комнаты, уставившись на шкатулку с драгоценностями, он направился в ванную и принес горячую мочалку. Он вернулся и приподнял мой подбородок одной рукой, вытирая слезы, пока моя кожа не стала чистой и розовой, а затем снова исчез в ванной. Когда он появился снова, он подошел и встал передо мной, его пальцы под моим подбородком, и он почти неодобрительно посмотрел мне в глаза.

— Хватит, куколка, — твердо сказал он, а затем жестом пригласил меня следовать за ним, что бы он ни собирался достать из забытой шкатулки с драгоценностями.

Снаружи, вдали от ограничений комнаты и дрожащего страха, который я испытывала при виде воображаемой музыки, я чувствую себя глупо. Я не могу поверить, что запаниковала из-за чего-то, что так ясно представлялось. Помимо этого, снова оказаться на улице, это волшебство. Я не чувствовала солнца на своем лице с тех пор, как Алексей похитил нас, а парижское солнце поздней весной, это что-то совсем другое. Я поднимаю лицо вверх, чувствуя, как оно согревает мои щеки, когда ароматы цветов, свежего хлеба и ресторанов, готовящих еду для вечерней публики, наполняют мой нос. Я чувствую внезапный прилив счастья, которого у меня не было целую вечность.

На мгновение я забываю, где я, с кем я и обстоятельства, которые привели меня сюда, и просто впитываю звуки щебетания птиц поздним вечером, тепло солнца и прохладный бриз, ощущение того, что мне снова тепло после пробирающего до костей холода дома Виктора и горного шале.

— Ты выглядишь счастливой, крошка, — замечает Александр. — Совсем не такая, как минуту назад. Что там произошло?

— Ничего, — бормочу я, чувствуя себя внезапно вырванной из моего счастливого момента и немного обиженной на это и на него. — У меня просто было воспоминание, вот и все. Такое иногда случается.

Егоров предупреждал меня об этом. Эти… припадки.

Александр останавливается на мощеной булыжником улице, протягивает руку, чтобы взять меня пальцами за подбородок, так что я вынуждена смотреть ему в лицо.

— Тебе нужно научиться контролировать это, малыш. Такие эмоции смущают.

Попробуй пройти через то дерьмо, с которым мне пришлось столкнуться, и не иметь припадков. Я хочу наброситься на него, но не делаю этого. Что-то в выражении его лица подсказывает мне, что он был бы еще менее терпим к публичной сцене, и поэтому я держу рот на замке. Я просто киваю, и он протягивает руку, гладит меня по волосам, когда мы снова начинаем идти.

— Вот моя хорошая девочка, — говорит он, но я не чувствую того прилива удовольствия, который испытала ранее, когда он похвалил мою уборку, и день кажется уже неудачным. Мне снова напоминают, что я принадлежу ему, что, если мои приступы паники и эмоциональные всплески расстраивают его, мне придется найти способ заставить себя контролировать это, несмотря ни на что.

Мы идем медленно, Александр явно все еще беспокоится о моих ногах, и я благодарна за это, потому что они болят, хотя я и не подаю виду. Подушка в балетках немного помогает, но я не проводила так много времени на ногах с тех пор, как достаточно оправилась, чтобы начать ходить. Я оставалась в инвалидном кресле, когда это было возможно, слишком подавленная, чтобы даже пытаться, и теперь я расплачиваюсь за это.

— Как твои ножки, куколка? — Внезапно спрашивает Александр, словно читая мои мысли. Я замолкаю, бросая на него взгляд и гадая, насколько честно мне следует ответить.

— С ними все в порядке, — наконец нерешительно говорю я. — Немного побаливают. Давно я ими так часто не пользовалась. Но в целом я чувствую себя лучше, чем когда-либо. — Это правда, даже несмотря на мою вспышку гнева и реакцию Александра.

— Это Париж, — говорит Александр с усмешкой. — Хороший сон и свежий воздух творят чудеса с человеком. Конечно, здесь не так хорошо, как в сельской местности, но даже здесь можно залечить множество ран.

Множество ран. Я на мгновение замолкаю, и Александр замечает это.

— Я думаю, у тебя их очень много, маленькая куколка — мягко говорит он. — Но это не значит, что ты не сможешь по-прежнему вести хорошую и счастливую жизнь, если постараешься.

Что думаешь по поводу того, что я принадлежу тебе? Я хочу спросить, но не спрашиваю. Я помню его раздражение моими эмоциями ранее, и я не хочу портить его приятное отношение сейчас. Несмотря на то, что ранее мое настроение слегка испортилось, мне все равно приятно прогуливаться по фермерскому рынку, Александр ведет меня, останавливаясь у прилавка за прилавком, покупая товары и складывая их в тканевую сумку, которую он дал мне для переноски. Он покупает свежие яйца и разнообразные овощи, фрукты и сыр, а также багет длиной с мою руку, который так пахнет дрожжами и тестом, что я готова расплакаться.

У Алексея я думала, что есть шанс, что я никогда больше не испытаю ничего подобного. Еще до Алексея, когда Франко уничтожил мои ноги, я задавалась вопросом, почувствую ли я когда-нибудь хотя бы проблеск чего-то, что снова принесет мне счастье. Когда я встретила Лиама, вернее его глаза встретились с моими, и он поцеловал мне руку, это был первый реальный раз, когда я почувствовала это с тех пор, как Франко похитил меня.

Тот день в саду был вторым.

Воспоминание вызывает у меня прилив удовольствия, моя кожа горит, когда я вспоминаю, как он смотрел на меня, как его глаза загорелись интересом и…притяжением? Я не смела думать, что кого-то вроде него действительно что-то могло привлечь во мне, не в этой моей версии, но то, что я увидела на его лице, говорило о чем-то другом.

Я отгоняю эти мысли, когда мы покидаем фермерский рынок. Кажется неправильным думать о Лиаме, когда мы гуляем с Александром, как будто я предаю того или другого, и я не уверена, кого именно. Я едва знаю обоих мужчин, и я принадлежу одному из них. О другом, я знаю, думать бесполезно. Сейчас он за полмира от меня, и я уверена, что он сдался. Он вернулся в Бостон, и если он вообще думает обо мне, то, конечно, не с чем иным, как с жалостью. Последнее обжигает, заставляя мою грудь болеть. Жалость — это не то, чего я бы хотела от него. Но думать о чем-то другом нелепо. Просто глупая надежда, и в конце концов мне будет еще больнее.

Александр ведет меня в маленькое уличное кафе, и когда мы останавливаемся у одного из столиков, я с удивлением понимаю, что там уже сидит женщина. Она выглядит типично француженкой, высокой и худощавой, как модель, с темными волосами, подстриженными под стильное каре, в больших солнцезащитных очках, в узких джинсах и полосатой футболке с идеально нанесенной красной помадой, часть которой осталась на кончике сигареты, которую она лениво курит. Перед ней маленькая чашечка кофе и пирожное, и ей требуется мгновение, чтобы увидеть нас. В тот момент, когда она это делает, я вижу разницу в языке ее тела, когда она встает, переходя от расслабленного и небрежного к внимательному.

— Александр! — Кричит она с сильным французским акцентом, ее голос ласкает слоги его имени так нежно, как любовника. — Дорогой мой, я так рада, что ты пришел! Я боялась, что ты можешь отменить встречу.

— На с тобой, Иветт. Никогда. — Он улыбается, но это более натянуто, чем улыбка на ее лице, более сдержанно. Тем не менее, он тянется к ней, заключая в объятия. Когда она целует его в обе щеки, задерживаясь чуть дольше, чем строго необходимо, я чувствую странную вспышку ревности.

Я чувствовала себя прелестно в шелковом платье, в которое он меня одел, с распущенными волосами, даже с розовым лицом и слегка опухшими от слез глазами. Но сейчас, рядом с этой элегантной женщиной, я чувствую себя молодой и немодной, неуместной. Она выглядит как воплощение французской красоты, хладнокровной и классической, собранной без особых усилий. Было время, когда я, возможно, чувствовала то же самое, обычно, когда я была в костюме балерины, готовая выйти на сцену. Но я не чувствовала себя так уже очень давно, а рядом с Иветт я чувствую себя еще хуже.

— Ты отменял встречу со мной более одного раза, — говорит она, дразняще погрозив пальцем. — Но сегодня прекрасный день, и ты здесь, так что давай насладимся этим, да? У меня уже есть кофе, я попрошу официанта принести еще.

Александр выдвигает для меня стул, и только тогда Иветт, кажется, замечает мое присутствие. Ее нос слегка морщится, когда она оглядывает меня с ног до головы.

— Это твой питомец? — Легко спрашивает она, ухмыляясь. — Я не знала, что ты завел нового, Александр.

Нового? Что-то в этом глубоко врезается, страхи, которые у меня были перед тем, как снова восстать. Я думаю о женской одежде, таинственным образом обнаруженной в его квартире, о том, как он без особых усилий был готов принять меня там, и я снова чувствую скручивающее беспокойство в животе. Если были другие, где они сейчас? Может быть, она просто имеет в виду настоящее домашнее животное, например, собаку или кошку. Это было бы бесчеловечно, но это менее пугающий вариант, чем мысль о том, что я просто еще одна в череде девушек, находящихся во владении Александра, ни одной из которых сейчас там нет.

Александр прищуривается, глядя на нее, и Иветт деликатно фыркает, занимая свое место, в то время как мы с Александром садимся.

— Я не хотела причинить никакого вреда, — настаивает она, оглядываясь на меня. — Она симпатичная малышка. Я думаю, тебе следует надеть на нее ошейник и поводок, чтобы она не убежала. Здесь, в таком состоянии, она может убежать в любую секунду. — Она затягивается сигаретой, выпуская дым и постукивая по ней длинным наманикюренным ногтем.

— Она не убежит, — Александр говорит это с такой абсолютной уверенностью, что это поражает меня, как будто он подумал об этом в свое время и решил, что мое бегство не было чем-то, о чем ему нужно беспокоиться.

Хотя, честно говоря, это не так. Я уже прокрутила это в своей голове, я не очень хорошо говорю на языке, у меня нет денег и нет возможности с кем-либо связаться. Попытка сбежать либо приведет к тому, что меня похитит кто-то гораздо худший, либо разозлит Александра, положив конец моему времени комфорта и относительной непринужденности в его доме. Я не сомневаюсь, что он мог бы сделать мне намного хуже, если бы захотел. И слова Иветт заставляют меня вздрогнуть. Ошейник и поводок. Если были другие девушки, обращался ли он с ними подобным образом? Это мое будущее, если я его ослушаюсь? От одной только мысли мне хочется схватиться за шею, мое горло сжимается, как будто вокруг него уже что-то есть.

Александр и Иветт говорят о чем-то другом, и я пытаюсь сосредоточиться, быстро моргая, чтобы подавить нарастающую панику. Я знаю, Александру не понравится, если я снова начну раскручивать спираль здесь, на публике, и перед его подругой. Но я быстро понимаю, что они говорят по-французски так быстро, что я не смогла бы уследить, даже если бы понимала больше. Это заставляет меня чувствовать себя маленькой и незаметной, такой же неважной, как комнатная собачка, приведенная с собой в кафе.

Просто дыши. Не думай об этом.

— Приходи ко мне на ужин, — предлагает Александр, на этот раз по-английски, и мое сердце замирает в груди.

Нет, я хочу сказать, что этот прилив ревности поднимается снова. Я представляю, как Александр готовит ужин для Иветт на кухне, которую я убрала, и я стискиваю зубы, моя кровь кипит. Я не имею права ревновать, в этом даже нет никакого смысла. Но я чувствую перемену в воздухе, когда она рядом, то, как он ведет себя по-другому, то, как она так внимательна к нему. Я не знаю, любовники ли они, но в них что-то есть, и это заставляет меня чувствовать то, на что, я знаю, у меня нет права. То, что я даже не должна испытывать по отношению к человеку, который купил меня, который владеет мной как собственностью.

— Мне нравится, как это звучит, — говорит Иветт, мило улыбаясь и выпуская очередную струю сигаретного дыма. — Ты всегда был таким хорошим поваром, Александр. Я бы с удовольствием. Не пора ли нам закругляться?

— Мы еще не пили кофе. — Александр машет проходящему официанту. — Два капучино, пожалуйста, и любую свежую выпечку, какая у вас есть.

Я удивлена заказом. Я не думала, что он что-нибудь возьмет для меня, на самом деле, я не была полностью уверена, что он вообще помнит, что я все еще здесь. Я вижу, как Иветт прищуривает глаза, и испытываю небольшой прилив удовольствия от ее раздражения, а также от того факта, что Александр сделал заказ за меня.

Мои эмоции, как на американских горках, которые я не совсем понимаю. Врач, которого я посещала на Манхэттене, посоветовал мне антидепрессанты, которые я не принимала больше дня и к которым я, конечно, не могу получить доступ сейчас. Тот факт, что ранее во время приступа паники мне привиделась шкатулка с драгоценностями, заставил меня чувствовать себя неуверенно, а теперь Иветт заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Где-то за последние пару дней я осознала, что начала думать об Александре как о своем. Мой похититель, мой владелец, но все еще мой. И теперь я вижу его жизнь за пределами того, что он владеет мной и находится в пределах квартиры, и это влияет на меня так, что я чувствую себя на грани безумия. Возможно, Алексей был прав, когда сказал, что я слишком сломлена. Возможно, мне хуже, чем я думала.

Официант подает капучино, между ними на маленькой фарфоровой тарелочке шоколадный круассан, слоеное тесто блестит на солнце. Я тянусь к нему, не задумываясь, и Александр ловко шлепает меня по тыльной стороне ладони, как будто наказывает непослушного щенка.

— Плохая девочка, — резко говорит он. — Не тянись за вещами, пока я не скажу тебе, что ты можешь их взять.

— Ее нужно тренировать, — лениво замечает Иветт, выпуская еще больше дыма. — Ты расслабляешься, Александр.

— Она другая, — резко говорит он, отрывая кусочек круассана и протягивая его мне.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он хочет, чтобы я съела это с его пальцев. Он хочет накормить меня, и в квартире я, возможно, была бы не против, но здесь все по-другому. Мимо проходят люди, и я чувствую на себе взгляд Иветт, наблюдающей за мной. Это заставляет меня чувствовать себя неловко, мои щеки заливаются румянцем, и я жалобно смотрю на Александра, надеясь, что он поймет без моих слов, что я не хочу.

— Куколка. — Он произносит это слово предостерегающе, и мое сердце замирает в груди. Я понимаю, что собираюсь разозлить его, и паника снова начинает нарастать, мое дыхание становится прерывистым, и я не уверена, что вообще смогу есть.

Ногти Иветт постукивают по столу, и я чувствую, как дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Я послушно открываю рот, наклоняясь вперед, чтобы Александр мог скормить мне кусочек круассана. Его пальцы касаются моих губ, самое интимное прикосновение на сегодняшний день, и дрожь пробегает по моей коже, заставляя ее покалывать от…предвкушения? Страха? Я не знаю, чего именно, но, когда вкус масла и шоколада проносится по моему языку, я чувствую, что готова расплакаться от запутанного беспорядка эмоций, поднимающихся внутри меня, удовольствия, страха, потребности и неуверенности, которые усугубляются тем, что глаза Иветт задерживаются на нас обоих, наблюдая, осуждая.

— Хорошая девочка, — бормочет Александр, кончики его пальцев касаются края моей нижней губы. Я ощущаю это ощущение до самого низа, покалывание между ног, когда его голубые глаза останавливаются на мне, удерживая мой взгляд, и я с трудом сглатываю, при этом круассан застревает у меня в горле.

Иветт прочищает горло.

— Не дай кофе остыть, — говорит она таким тоном, как будто у нее скрипят зубы.

Я бросаю на нее косой взгляд, часть меня хочет восстать против обращения Александра со мной, а другая часть искренне наслаждается этим, потому что это, кажется, раздражает ее. Я складываю руки на коленях, ожидая, когда Александр скажет мне, что я могу притронуться к кофе, и он снисходительно улыбается мне.

— Иветт права, куколка. Давай, наслаждайся своим кофе, пока он не остыл.

Я делаю глоток, заставляя себя не морщиться. Это крепче любого кофе, который я когда-либо пила раньше, а я пила кофе нечасто. Я никогда не могла переварить черный кофе, а ароматный кофе и латте точно не входили в рацион балерины. Александр явно наслаждается своим, деликатно потягивая его, пока они с Иветт снова начинают разговаривать по-французски.

Я медленно пью кофе, дюжина мыслей крутится в моем мозгу, пока Александр и Иветт внезапно не встают, забыв об остатках выпечки, и он жестом велит мне тоже встать. У меня урчит в животе, когда я с тоской смотрю на это. Тем не менее, я тоже встаю, чувствуя себя не более чем собакой, которую призвали к повиновению, когда я начинаю следовать за Александром и Иветт обратно в квартиру.

Прежнее чувство легкости ушло, сменившись глубоко укоренившимся беспокойством об этой новой женщине, которая вернется, чтобы поужинать с нами. Мои ноги напряжены и болят, грудь не менее сдавливает. Я не говорю ни слова, пока мы поднимаемся в квартиру, чувствуя, что с каждым мгновением, когда мы заходим внутрь, рана становится все туже и туже.

Прежде чем Александр успевает мне что-либо сказать, я поворачиваюсь, чтобы пройти по коридору в свою комнату, только чтобы услышать его голос, резкий и повелительный, прорезающий воздух позади меня.

— Анастасия.

Я замираю на месте, мое сердце подскакивает к горлу.

— Иветт, подожди меня на кухне. — Акцент Александра усиливается, его голос обволакивает меня, как лезвие ножа, гладкое и острое.

Она издает раздраженный звук, но я слышу, как она исчезает, за мгновение до того, как я чувствую жар тела Александра позади меня, его рука крепко сжимает мою руку, когда он разворачивает меня так, что я прижимаюсь спиной к стене.

— Ты не должна проявлять неуважение ко мне в присутствии Иветт. — Его голос низкий и мрачный, обволакивающий меня, как дым, дым, который может задушить меня, сковать меня, убить меня. Мое сердце бешено колотится в груди, подскакивая к горлу, когда его руки сжимают обе мои руки, прижимая меня к стене, и он смотрит на меня сверху вниз своими пронзительными, злыми голубыми глазами.

— Кто она? — Шепчу я. — Кто она для тебя?

Рот Александра сжимается, мускул на его челюсти дергается.

— Друг, — коротко отвечает он. — Но ты не имеешь права задавать мне подобные вопросы.

Необъяснимо, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

— Прости, — шепчу я. — Я…

Он отпускает одну из моих рук, его рука поднимается, чтобы погладить мою челюсть.

— Шшш, малышка, — бормочет он. — Ты должна помнить свое место здесь, или я начну думать, что был слишком нежен с тобой.

Я чувствую, что начинаю дрожать, но в то же время я внезапно остро осознаю, насколько он близко, насколько гибкие, мускулистые линии его тела нависают над моим, насколько напряжена его рука на моей руке. Прямо сейчас он мог взять у меня все, что хотел, заставить сделать все, что хотел, и часть меня внезапно захотела, чтобы он это сделал. Покончил с этим, чтобы я могла перестать бояться, когда это произойдет, но это не так, не совсем так. Я не должна хотеть такого мужчину, как он. Но в нем есть что-то, что взывает к чему-то во мне. Может быть, это просто потому, что он был добрее ко мне, чем почти кто-либо другой за долгое время, но часть меня не хочет, чтобы он перестал прикасаться ко мне, не хочет, чтобы он уходил.

Но, конечно, он это делает.

— Пойдем в гостиную, — строго говорит он. — И следи за своими манерами. Я знаю, что у тебя болят ноги, и тебе следует отдохнуть, но Иветт заставит тебя встать на колени на полу, а не сидеть на диване, если ты этого не сделаешь.

Кто эта женщина, которая может принимать подобные решения в его доме? Я хочу сказать это вслух, но теперь я знаю лучше, что лучше промолчать. Он сказал, что она друг, но я чувствую, что она нечто большее. Эта мысль вызывает во мне еще один приступ ревности, горячей и горькой, и, хотя я знаю, что не должна этого чувствовать, я ничего не могу с собой поделать. Я молча следую за Александром в гостиную, сажусь на диван, куда он жестом приглашает меня сесть.

— Я буду на кухне с Иветт, — говорит он. — Оставайся здесь.

Я чувствую себя собакой, которой приказали сидеть, но у меня гнетущее предчувствие, что это то, что я должна чувствовать. Иветт назвала меня питомцем, и что-то подсказывает мне, что она не шутила, когда предложила ошейник и поводок.

От одной мысли об этом у меня по коже снова пробегают мурашки, вызывающие клаустрофобию и панику.

Следи за своими манерами.

Часть меня мгновенно, горячо восстает против этого. Было время, не так ли, когда я бы никогда не позволила мужчине так со мной разговаривать? Не так ли? Кажется, это было так давно, что я уже и не могу вспомнить. Все, что было до того, как Франко пришел и забрал меня из моей новой квартиры, которую я сняла после того, как София съехала с квартиры, в которой мы жили вместе, ощущается как жизнь, которая принадлежала другому человеку. Когда я пытаюсь думать об этой девушке, мне кажется, что она умерла. Как будто ее тело находится где-то на складе, где Франко приковал меня цепью к потолку, где она задыхалась от запахов горящей плоти и слез.

Все, что я слышу в своей голове, это голоса мужчин, которые причинили мне боль. Если ты не будешь говорить, малышка, я позабочусь о том, чтобы ты никогда больше не ходила. Забудь о танцах. Ты даже не встанешь.

Может быть, я и смогла найти мужчину, которому нравятся девушки, которые не могут убежать, и покупают тебя. Но я слишком испорчена для всего остального.

Что это вообще такое? Следи за своими манерами.

Я крепко зажмуриваю глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы снова не запаниковать. Я пытаюсь успокоиться, почувствовать гладкую, прохладную кожу дивана под своими ладонями, мягкую подушку моих туфель на изрезанных подошвах, прикосновение шелкового платья к моей коже. Я чувствую запах чего-то вроде жареного лука, масла и чеснока и вдыхаю его, напоминая себе, где я нахожусь. Я все еще чья-то пленница, но я больше не на складе с Франко или в горном шале с Алексеем. Меня не пытают и не избивают. Александр странный и непостоянный, а Иветт кажется немного стервой, но никто еще не причинил мне вреда.

Кажется странным просто сидеть в гостиной от нечего делать. Это заставляет меня чувствовать себя домашним животным или куклой, которую оставляют тихо сидеть, пока важные люди разговаривают и проводят время вместе в другой комнате. Я могу слышать намеки на их голоса, доносящиеся с кухни, говорящие на быстром, беглом французском, за которым я даже не надеялась уследить. Мне больше не нравится оставаться наедине со своими мыслями, и я еле сдерживаю их, чтобы они не лезли мне в голову так, что мне хочется кричать, и я знаю, что это только разозлит Александра.

Кажется, прошла вечность, прежде чем он пришел за мной.

— Ужин готов, — говорит он, жестом приглашая меня следовать за ним в столовую. Я медленно встаю, страшась ужинать за столом с Иветт, но зная, что у меня нет выбора.

Пахнет вкусно, и у меня урчит в животе, как только я захожу внутрь. Я не ела ничего, кроме кофе и кусочка круассана, с самого завтрака этим утром, и у меня текут слюнки, когда я вижу в центре стола блюдо с бараньими отбивными, разделанными на четвертинки, миску с жареной морковью и еще одну со свежей зеленой фасолью, и еще одну тарелку с багетом, нарезанным ломтиками и поджаренным, блестящим от масла. Иветт сидит с одной стороны стола, и ее глаза расширяются, когда Александр выдвигает для меня стул.

— Что ты делаешь? — Спрашивает она, ее брови взлетают почти до линии роста волос. — Она же не собирается садиться за стол, конечно?

— Иветт… — голос Александра приобретает предупреждающие нотки, но Иветт уже качает головой, ее глаза сужаются.

— Ты испортишь девушку, Александр. Она будет думать, что ей все сойдет с рук. Тебе нужно как можно раньше указать ей ее место.

Место? Я зависаю рядом со стулом, который все еще сжимает Александр, мой желудок скручивается в тревожный узел. О чем она говорит?

— Я не думаю, что в этом есть необходимость…

— Чем она отличается? — Иветт качает головой. — Домашние животные едят на полу, Александр. Тебе виднее. Ей нельзя разрешать есть с нами за одним столом. Ей в голову придут всевозможные идеи. Она твоя собственность, а не часть семьи. — Она встает, берет тарелку и начинает накладывать на нее ложкой еду: небольшую порцию моркови, ломтики баранины, еще одну зеленую фасоль. Она протягивает ее Александру, который долго смотрит на нее, а затем выдыхает.

— Александр…

— Хорошо. — Он потирает подбородок рукой, забирая тарелку. — Сюда, малыш. Рядом со мной.

Я в немом ужасе наблюдаю, как он ставит тарелку на пол, рядом со своим стулом. До меня доходит, что он действительно ожидает этого, хуже того, что на это толкает его Иветт. Он позволил бы мне сесть за стол, если бы нас было только двое, но она настаивает, чтобы он обращался со мной как с собакой. И, судя по тому, как она говорит, это происходит не в первый раз.

Какая-то другая девушка стояла на коленях на полу и ела с тарелки рядом с ним, в то время как… что? Пока он сидел здесь и говорил по-французски с Иветт, едва обращая на нее внимание? От этой мысли меня тошнит, и я не знаю, как я буду есть.

Я не хочу этого делать.

— Анастасия. — В голосе Александра снова звучат строгие нотки, и я чувствую, как начинает дрожать мой подбородок.

Я не могу отказаться. Я чувствую на себе взгляд Иветт, ожидающей, что я сделаю. Медленно, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, я опускаюсь на колени на ковер, тяжело сглатывая.

— Хорошая девочка. — Александр опускается в свое кресло и гладит меня по волосам. — Умница, малышка. Видишь? — Говорит он, поворачиваясь к Иветт. — Она очень хорошо воспитана, особенно учитывая, через что ей пришлось пройти.

— Они все через что-то прошли, — говорит Иветт, махнув рукой. — Я никогда не пойму твоего пристрастия к поврежденным вещам, Александр. Вся эта квартира забита хламом, и для чего?

— Есть причина, по которой ты не понимаешь, — тихо говорит Александр, разрезая еду и поднося кусочек к губам.

— Что это должно означать?

— Только это, — говорит Александр, и затем они снова переходят на французский, говорят слишком быстро, чтобы я могла разобрать.

Я смотрю на свою тарелку, мой желудок переворачивается. Александр не дал мне никакой посуды, и что-то во мне восстает против еды пальцами. Я долго смотрю на нее, пока Александр не замечает меня стоящей на коленях с нетронутой тарелкой.

— Ешь, Анастасия, — строго говорит он. — Не ослушайся меня снова.

У меня так сжимается горло, что я не знаю, как проглочу хоть один кусочек. Тем не менее, я заставляю себя взять морковку и откусываю от нее, пока Александр обращает свое внимание на свою еду. Еда вкусная, свежее всего, что я когда-либо пробовала, и приготовлена безупречно, но наслаждаться чем-либо из этого трудно. Глаза Иветт периодически устремляются на меня, и я вижу в них что-то, чего не совсем понимаю, какую-то враждебность, которая почти похожа на ревность.

Я не понимаю, почему она может ревновать ко мне. Но по мере продолжения ужина также становится ясно, что ее отношения с Александром, возможно, не такие, какими она хотела бы их видеть. Я вижу, как она редко отрывает от него взгляд, как она нетерпеливо наклоняется вперед, разговаривая с ним, как ее рука иногда ложится на его предплечье, когда она быстро говорит по-французски.

Он не прикасается к ней. Время от времени он смотрит на нее пристально, особенно когда она высказывает какое-то замечание, которое звучит подчеркнуто по ее тону, хотя я не могу разобрать слов, но он не смотрит на нее так, как она на него. И постепенно, глядя на них двоих, когда я ковыряюсь в своей еде и наблюдаю, как они едят, едва обращая на меня внимание, я думаю, что начинаю немного больше понимать их отношения.

Мне каким-то образом удается съесть со своей тарелки, и Александр гладит меня по волосам, убирая ее вместе с остальными блюдами.

— Хорошая девочка, — снова говорит он, и я чувствую небольшой, странный прилив удовольствия. Мне кажется бесчеловечным находиться здесь, на полу, моя тарелка поднята, как пустая собачья миска, но в то же время его похвала приятна. Я ерзаю там, где стою на коленях на ковре, чувствуя, как покалывание распространяется по всему телу, когда его пальцы пробегают по моим волосам, спускаются к основанию шеи, где они задерживаются на мгновение, прежде чем он встает.

Я хочу встать, мои ноги начинают неметь, и ступни болят от того, что мой вес приходится на колени, икры и пятки, но я не двигаюсь. Я вижу оценивающий взгляд Иветт на мне, и что-то во мне хочет понравиться Александру, быть хорошей девочкой для него. Заставить его бороться за меня, что бы Иветт ни предприняла в следующий раз. Если я буду хороша, может быть, он так и сделает. Может быть, он выберет меня, а не ее.

Такое ощущение, что я почти разделилась на двух разных людей, затяжные намеки на то, какой я была раньше, которая хочет бороться с подобными мыслями, и на то, кем я являюсь сейчас, кем-то настолько изголодавшимся по любви и ласке, что похлопывание по голове и простая похвала за послушание, которые я вообще не должна была давать, воспринимаются как подарок, как нечто, за что я должна быть благодарна. Не помогает и то, что Александр настолько физически привлекателен, по-настоящему красивый мужчина… именно такие мужчины когда-то привлекали меня, когда я все еще думала о таких вещах, как свидания и секс для собственного удовольствия.

Александр возвращается через несколько минут с блюдом с сыром, медом, фруктами и поджаренными ломтиками багета, а также серебряным френч-прессом, наполненным кофе, и двумя фарфоровыми чашками. Он не смотрит на меня, когда садится, как будто предполагал, что я все еще буду тихо сидеть там, и что-то внутри меня раздражается от этого. Я хочу, чтобы он оценил, что я веду себя хорошо, что я все еще стою здесь на коленях, когда кажется откровенно смешным, что от меня вообще должны требовать этого.

Его разговор с Иветт снова плавно переходит на французский, а я сижу, борясь между желанием заплакать и желанием опуститься на колени в полной тишине, чтобы, возможно, Александр как-нибудь вознаградил меня позже. Я даже не знаю, что это может быть или чего я могу хотеть, только то, что я начала жаждать краткой вспышки счастья, которую я получаю от его удовольствия.

Мгновение спустя Александр наклоняется, и я понимаю, что в его пальцах кусочек сыра, кусочек чего-то, что выглядит более изысканно, чем любой сыр, который я когда-либо ела. Однажды в Джульярде была выставка ballerina showcase со шведским столом, на котором были такие сыры, целые тарелки, но я бы не осмелилась взять даже кусочек. Наши учителя следили за нами, как ястребы, чтобы убедиться, что никто из нас этого не сделал.

У меня текут слюнки, когда Александр протягивает его мне, подавая как лакомство, когда я наклоняюсь вперед и беру его из его пальцев. Это кажется менее интимным, чем раньше, когда он скармливал мне кусочек круассана, но даже сейчас он медлит, кончиками пальцев касаясь моей нижней губы, пока я ем кусочек сыра.

Он все время разговаривает с Иветт, но я чувствую на себе ее взгляд, когда он кормит меня, ломтиками сыра, и маленькими кусочками клубники с медом. Если бы не Иветт, сидящая там, и то, как я стою на коленях возле его кресла, это было бы почти романтично… прикосновение моего языка к его коже, когда я беру каждый маленький кусочек пищи, и то, как его кончики пальцев задерживаются на моем рту. Постепенно, кусочек за кусочком, я чувствую, как мое сердцебиение начинает ускоряться, дыхание учащается, по коже распространяется покалывание, как той ночью в ванне. Оно растекается по мне, концентрируясь между моих бедер, заставляя меня дрожать и пульсировать, когда я тяжело сглатываю, стараясь не показывать, что это заставляет меня чувствовать, особенно не под пристальным взглядом Иветт, устремленным на меня.

Кажется, что трапеза длится вечно, пока я почти не начинаю ерзать на коврике, ерзая, пока Александр кормит меня маленькими кусочками, продолжая беседу с Иветт. Наконец, он встает, собирая блюдо и кофейные чашки, а я, дрожа, опускаюсь на колени, надеясь, что она меня не заметит.

Но, конечно, она это делает.

— Вставай, любимая, — говорит Иветт своим мягким голосом с сильным акцентом. Она подходит к окну по другую сторону стола, приоткрывая его наполовину, чтобы вечерний ветерок и аромат цветов с террасы квартиры могли проникать внутрь вместе с дымом от ее сигареты. Она прислоняется к низкой, обшитой панелями стене и смотрит на меня сверху вниз. — Поторопись, малышка.

Я не могу поторопиться. Мои ноги затекли от долгого стояния на коленях, ступни болят от долгого дня, и я почти спотыкаюсь, когда встаю, наклоняясь вперед и хватаясь за спинку одного из стульев.

— Хм. — Иветт фыркает, одна бровь приподнимается, когда она оглядывает меня. — Неуклюжая. Александр сказал, что ты когда-то была балериной. Ты, должно быть, не часто ногами пользовалась.

Это ранит так глубоко, что я не могу прикусить язык так, как, я знаю, должна.

— Я была травмирована, — защищаясь, говорю я, все еще пытаясь не переносить весь свой вес на ноги. — Когда-то давно я была очень хороша.

— Но не сейчас. — Иветт прищелкивает языком. — Александр заплатил за тебя слишком много, но опять же, у него всегда было слабое место, когда дело касалось таких довольно запущенных вещей, как ты. Развернись.

Я пытаюсь делать так, как она говорит, даже когда я шатаюсь на ногах, боль пронзает мои икры. Иветт издает еще один глубокий горловой звук, когда я снова поворачиваюсь к ней лицом, слегка бледнея, когда она выпрямляется, подходя ближе ко мне. Она делает еще одну затяжку сигаретой, красная помада прилипает к ее кончику, когда ее полные губы обхватывают ее, ее пальцы перебирают мои волосы.

— Я полагаю, ты достаточно хорошенькая, — неохотно говорит она. — Красивое лицо. — Ее рука опускается к завязке шелкового платья с запахом, и моя грудь сжимается от осознания того, что она собирается сделать, за секунду до того, как она это сделает на самом деле.

Но я не могу ее остановить.

Она расстегивает его одним быстрым движением, позволяя платью распахнуться и отодвигает его в сторону, чтобы она могла видеть меня, обнаженную под ним, за исключением трусиков, которые на мне надеты.

— Хм, — бормочет Иветт, и я снова вижу вспышку ревности в ее глазах, когда они скользят от моих маленьких грудей вниз к моему вогнутому животу и стройным бедрам. — Немного худовата, но я полагаю, что все балерины такие. — Она натянуто улыбается, но в этом нет юмора. — Он тебя трахнул?

Я пораженно моргаю, глядя на нее.

— Нет! — Я ахаю, а Иветт смеется.

— Ну, это, я полагаю, будет. — Она наклоняется ближе, одним длинным ногтем вдавливая мой напряженный сосок. — Ты бы хотела, чтобы он это сделал, не так ли? — Ее теплое дыхание касается моего уха, и я вздрагиваю, вызывая у нее еще один резкий смешок.

— Он очень красив, не так ли? Такой девушке, как ты, должно быть повезло, что она принадлежит такому мужчине, как он. Он так бурно хвалил тебя сегодня за ужином, но я думаю, что ты очень плохая маленькая девочка. — Ногти Иветт сильнее впиваются в мою грудь, достаточно сильно, чтобы, я думаю, остался след, когда она царапнет ими вниз, по моим ребрам и вниз по животу. — Тебе следовало встать на колени перед столом, прежде чем он должен был сказать тебе, как послушному маленькому питомцу. Тебе бы не сошло с рук такое непослушание, если бы ты была моей.

Слава богу, я не твоя, мне хочется зашипеть, но я этого не делаю. Мне требуется вся моя сила, чтобы успокоиться, не позволить Иветт увидеть, как я ее боюсь. Она заставляет меня чувствовать то же, что и Алексей, как будто никто не мог сказать, что она может сделать дальше, как будто я не могла постичь, какой поворот примет ее психованный мозг.

Она влюблена в Александра. Я не знаю, откуда берется эта мысль, но она кажется очевидной, как только приходит мне в голову. Она хочет, чтобы он был ее любовником, и она завидует вниманию, которое он мне уделяет, особенно потому, что оно явно отличается от… других? Таинственные другие девушки, которые, должно быть, были здесь, и которые, я понятия не имею, куда делись. От этой мысли мне хочется кричать, но я держу себя совершенно неподвижно, мое сердце трепещет в груди, как пойманная птица.

— Ты хочешь, чтобы он это сделал, не так ли? — Иветт шепчет мне на ухо. — Трахнул тебя, я имею в виду. Я видела тебя с ним в коридоре, как ты смотрела на него. Я видела, как ты отреагировала, когда он кормил тебя в кафе и только что сейчас, за ужином. Знаешь, я очень проницательна. — Ее ногти царапают ниже, ниже моего пупка, и я вздрагиваю. — Если я прикоснусь к тебе там, внизу, я думаю, я обнаружу, что ты мокрая. Маленькая шлюха. Александр думает, что ты такая милая сломленная штучка, но я знаю лучше. Ты маленькая шлюшка, как и все бездомные, которых он приводил домой. Но на этот раз я не позволю тебе взять над ним верх.

Ее пальцы опускаются ниже, прижимаясь к моей самой интимной плоти через хлопок трусиков. Это не совсем сексуально точно так же, как прикосновения Александра не были такими, но ее прикосновения не нежные. Это похоже на экзамен, и я крепко сжимаю глаза, потому что знаю, что она может чувствовать. Я влажная, все еще пульсирую от ощущений, когда кончики пальцев Александра на моих губах посылали дрожь по моей коже, и я знаю, что она может это чувствовать. Я знаю по тому, как она смеется, глубоко и хрипло, ее пальцы потирают то место, где у меня болит больше всего, на моем нижнем белье расползается влажное пятно. Она отдергивает руку, встряхивая ее, как будто у нее на пальцах что-то грязное, и откидывается на спинку стула.

— Маленькая шлюха. Почему бы тебе не заняться этим прямо сейчас, пока я смотрю, если ты такая влажная для него? — Она кивает в сторону вершины моих бедер, теперь плотно прижатых друг к другу. — Продолжай, прикоснись к себе.

— Остановись.

Голос Александра доносится из дверного проема, посылая через меня такой сильный прилив облегчения, что я закрываю глаза, чувствуя почти головокружение от этого. Он входит в комнату, его глаза прищурены и сердиты.

— Она моя, Иветт. Перестань мучить ее.

Моя. Это слово должно пугать меня, но это не так. Оно кажется безопасным. Защищает. Как будто он никому не позволит, даже этой ужасной женщине, которая, кажется, ему так нравится, причинить мне боль.

— Она могла бы стать забавной игрушкой, — говорит Иветт с натянутой улыбкой. — Мы оба могли бы поиграть с ней, Александр. Представь, что бы она сделала, если бы я немного ее убедила. — Она кивает в сторону моего дрожащего полуобнаженного тела. — Она уже этого хочет.

— Нет. — Голос Александра острый, как нож, рассекающий воздух. — Она не твоя, чтобы с ней играть, Иветт. Она моя. — Его взгляд устремляется на меня, и я вздрагиваю от выражения его глаз.

— Иди в свою комнату, Анастасия.

Я не заставляю его просить дважды. Я слышу, как он начинает говорить с Иветт по-французски, быстро и сердито, но я даже не утруждаю себя попытками разобрать это. Я хватаю платье в кулак, прижимая ткань к груди, и, несмотря на боль в ногах, убегаю. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь в своей комнате, как он и сказал, дверь за мной надежно закрыта.

И затем я опускаюсь на пол, мое сердце колотится, и я начинаю плакать.

ЛИАМ

Наша первая остановка Россия, чтобы встретиться с бывшим боссом Левина. Вряд ли это то место, куда я стремился вернуться, и я чувствую холодный комок страха в животе, когда мы выходим из самолета, напряжение пронизывает меня. Судя по выражению лица Макса, он чувствует то же самое.

Водитель ждет нас, и я бросаю взгляд на Левина.

— Мы собираемся покинуть это место целыми и невредимыми, верно?

Левин ухмыляется, открывая дверь.

— У нас все будет в порядке. У моего бывшего босса теперь особая договоренность с Виктором. Тебе ничего не грозит, я тебе обещаю.

Я никогда не думал о Левине иначе, как о сторожевой собаке Виктора, его главном силовике и правой руке, но, когда мы приближаемся к укрепленному особняку, где у нас встреча с его бывшим боссом, я начинаю видеть его в новом свете.

Мы с Максом следуем за ним, когда выходим из машины, Левин шагает к железным воротам, выражение его лица напряженное, когда мы приближаемся к вооруженным людям в десять человек у одних только главных ворот.

— Смерть — это милость, — рычит он мужчине в самом начале, высокому мускулистому охраннику, одетому во все черное, в бронежилете и с полуавтоматическим оружием в руках.

— Владимир ждет вас, — отвечает мужчина, и ворота распахиваются.

Черт. Когда мы спускаемся по каменной дорожке к маячащим парадным дверям, пересекая обширную зеленую лужайку… больше зелени, чем я видел где-либо еще в Москве до сих пор, я чувствую, как у меня покалывает кожу. Все помещение кишит вооруженными людьми, их даже больше, чем я когда-либо видел в службе безопасности Виктора.

— Сколько врагов может быть у человека, чтобы у него во дворе была целая армия? — Я шиплю Левину, который ухмыляется.

— У Владимира нет врагов, — говорит он, кивая мужчинам, охраняющим входную дверь, когда она открывается. — У него есть люди, которые еще не знают, что они мертвы.

Ну блядь трахни меня. Я бросаю взгляд на Макса, ожидая подобной реакции на его лице, но оно такое жесткое и напряженное, какого я никогда раньше не видел. Каждая линия его тела говорит мне, что он не рад быть здесь, и это заставляет меня задуматься, как много из его истории я все еще не знаю. В конце концов, я не очень хорошо его знаю, знаю только, что он бывший священник, находящийся под защитой Виктора.

Фойе выложено черно-белой плиткой в виде ромбовидной шахматной доски, ведущей к лестнице из красного дерева, которая поднимается на второй этаж. Наверху патрулирует еще больше охранников. Это заставляет меня чувствовать себя неуверенно и на взводе, когда Левин ведет нас наверх, поворачивая направо, как будто он был здесь сто раз до этого, и вниз, к двойным дверям, выходящим на нижний этаж.

Конечно, он был здесь. Раньше он работал на этого человека.

Здесь, вдали от Виктора, Левин кажется другим, более властным. Его голубые глаза суровы, когда он стучит в двойные двери, повторяя ту же русскую фразу, что и у главных ворот. Его голос грубее и с большим акцентом, чем обычно.

— Смерть — это милость. — И опять по-русски.

Я прищуриваюсь, когда открываются двери, с любопытством глядя на Левина.

— Что это значит?

Он смотрит на меня, его лицо ничего не выражает.

— Смерть — это милосердие.

Я вспоминаю о наших собственных словах, фразе, произнесенной ведущим королем. Я не требую, чтобы вы становились на колени, но я прошу вас поклониться.

— А я думал, что наши слова были темными, — бормочу я, когда мы следуем за Левином внутрь, двери закрываются за нами с тяжелой окончательностью, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Все это место похоже на памятник смерти и пыткам, и от этого меня слегка подташнивает. Мне никогда не нравилась более жестокая сторона жизни, в которой я родился. Я никогда не был таким человеком, как Лука или Виктор, которые с легкостью пытают, когда это необходимо. Я никогда не вырывал у человека ноготь и не отрезал от него кусочек до той ночи, когда помогал им пытать Алексея, и, несмотря на все это, я не жалею о своем участии в убийстве этого человека, я до сих пор просыпаюсь в холодном поту от снов об этом по ночам.

Пускать кровь такому мужчине было для меня новым опытом, который я не спешу повторять. Я не совсем понимаю, что это было, что нашло на меня той ночью, кроме явной и ощутимой ярости из-за того, что он продал Ану, прежде чем я смог ее спасти, что он обрек ее на судьбу, от которой я, возможно, никогда не смогу ее спасти. Я помогал пытать его как из злости на себя, так и из ярости, направленной на него, и я никогда не смогу забыть, что мы делали той ночью. Каждый раз, когда я смотрю на Макса, я все еще слышу эхо его слов, когда он начал резать руку мужчины.

— Ты не боишься своего Бога?

— Я бы боялся, если бы думал, что Бог находится в этой комнате.

Я искоса бросаю взгляд на Макса, гадая, снятся ли ему еще кошмары об этом, если они вообще когда-либо снились. Этот дом кажется другим местом, где нет Бога, только жестокость человека против человека, преступления, как реальные, так и воображаемые. Это то место, куда скоро будут отправлять мужчин и женщин на тренировки к Виктору и Левину, и мне интересно, насколько это лучше того, что Виктор делал раньше.

По крайней мере, я надеюсь, что они будут там по своему выбору.

В центре выложенной плиткой комнаты стоит длинный письменный стол, заваленный бумагами, по стенам разбросаны картины в тяжелых позолоченных рамах. За столом сидит высокий, красивый мужчина, возможно, чуть за сорок, со светлыми волосами, зачесанными назад, и ледяными голубыми глазами, которые я привык видеть на лицах многих из этих русских мужчин, его широкая челюсть сжата, когда он поднимает голову и видит нас.

— А, Левин. — Хотя он выглядит слегка довольным видеть другого мужчину, выражение его лица остается суровым. — Я слышал, ты хотел встретиться. Это по поводу бизнеса с Виктором? Я отправил сообщение, что отправлю первую группу студентов в ближайшие недели, как только их документы будут готовы…

— Дело не в этом, Владимир, хотя Виктору было приятно это слышать.

— Хм. — Густые светлые брови мужчины подергиваются, и он, кажется, впервые замечает нас. — И кто эти люди, которых ты привел с собой? Судя по их виду, это не будущие убийцы.

— Нет, сэр. — Левин жестикулирует, и мы с Максом выходим вперед. — Это Лиам Макгрегор, лидер бостонского отделения ирландских королей, и Максимилиан Агости, священник.

— Священник, да? У нас не так много таких под этой крышей. Кто-то нуждается в последнем обряде?

Лицо Макса бесстрастно, как каменная стена, и я не могу не задаться вопросом, о чем он думает. Он не исправляет Левина вероятно потому, что исключение части уравнения “лишения сана”, дает ему некоторую дополнительную защиту здесь, помимо того, что дает ему его связь с именем Андреева.

— Он с нами по делу, — спокойно говорит Левин. — Я здесь, чтобы попросить об услуге.

— Услуга. Брови Владимира сходятся на переносице. — Услуга от синдиката, это не мелочь, Левин.

Ни Макс, ни я не упускаем из виду резкое упоминание фамилии Левина. Я также вижу напряжение в плечах Левина, хотя он и не подает виду.

— В свое время я оказал немало услуг синдикату, — тихо говорит Левин. — Мне нужно имя, если его можно найти.

— Имя здесь может стоить больше, чем жизнь. — Владимир хмурится. — Ты был ценным активом для нас, Левин. Однако я не могу сказать, что склонен передавать информацию без привязки к ней цены.

Лицо Левина остается бесстрастным, когда он лезет в карман. Каждый вооруженный человек в комнате одновременно движется, все их внимание и оружие направлены на него, но Левин просто ухмыляется, когда Владимир поднимает руку.

— Если бы я хотел смерти вашего босса, он был бы мертв, — хладнокровно говорит Левин, вытаскивая руку из кармана. — Одна из причин, по которой мне разрешили уйти, заключается в том, что он знал, что лучше не пытаться меня убить. Но я здесь не для этого.

Одним плавным движением он подбрасывает что-то в воздух над столом Владимира. Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что это монета, тяжелая, судя по тому твердому стуку, который она издает, ударяясь о деревянную поверхность.

— Имя, — говорит Левин, его голос тверд, как монета, лежащая лицевой стороной вверх перед Владимиром.

Блондин мгновение смотрит на него, как будто не может до конца поверить в то, что сделал Левин. В комнате становится очень тихо, настолько, что даже легкое шуршание бумаг звучит громко, когда Левин и Владимир смотрят друг на друга сверху вниз.

Я не уверен, что сделал Левин, но ясно, что монета несет в себе какое-то значение. Наконец Владимир тянется за монетой, поднимая ее. Я вижу женское лицо, выгравированное сбоку, и буквы, что-то по-русски вероятно, я бы предположил, ту же фразу, которую Левин использовал для доступа в особняк.

— Ты уверен, что хочешь использовать это именно для этого? — Владимир прищуривает глаза. — Однажды сделанное, этого нельзя отменить.

— На карту поставлена жизнь женщины, — говорит Левин хриплым голосом. — Я уверен.

Владимир вертит монету в пальцах, обдумывая. Проходит еще один удар, воздух сгущается от напряжения, а затем он опускает руку, резко убирая монету в карман.

— Скажите мне, кого вы ищете, — говорит он спокойно, как будто всего этого странного обмена репликами между ним и Левиным никогда не происходило.

* * *

Мы покидаем особняк с именем Адриан Дракос, греческий убийца, обученный синдикатом, который, очевидно, в свободное время ставит своей миссией выслеживать мужчин, которые покупают и продают женщин. Хотя сам Владимир понятия не имел о французе, который потратил бы сто миллионов долларов на ущербную женщину, и он слегка позеленел от этой идеи, он заверил нас, что если кто-то и может указать нам правильное направление, то это будет Дракос.

Что означает, что мы направляемся в Грецию.

Когда мы покидаем особняк, я чувствую себя разбитым, возвращаясь к машине и отелю, который Виктор организовал для нас. С одной стороны, Левин, похоже, думает, что это надежная зацепка, стоящая того, что он отдал за нее Владимиру. С другой стороны, я сомневаюсь, что Ана в Греции, а это значит, что это еще одна остановка на пути к тому, чтобы действительно найти ее, и еще больше времени, пока она находится в руках француза, который ее купил. Больше времени на то, что с ней может случиться что угодно. Возможности безграничны, и я не смею их представлять, иначе я сойду с ума.

Отель, который Виктор организовал для нас, неудивительно роскошный пятизвездочный отель в центре Москвы. Мы втроем направляемся прямо в бар. Здесь полно кожаных кабинок и столов из красного дерева с приглушенным освещением и дымным ароматом виски, наполняющим воздух, что создает ощущение удивительно домашнего уюта для того, чтобы находиться в центре Москвы. Мы находим кабинку в глубине зала, где не так много гостей, и Левин жестом подзывает официанта, когда мы усаживаемся.

— Джеймсон со льдом, двойной глоток, — говорю я хорошо одетому мужчине, который подходит к нашему столику.

— Водка, все, что у тебя есть. — Левин бросает взгляд на Макса. — А ты?

— Я возьму виски, и тоже двойной. — Макс откидывается на спинку стула. — Мне нужно выпить чего-нибудь покрепче после такого опыта.

— Что это там было? — Я прищуриваюсь, глядя на Левина. — Между тобой и Владимиром. Монета? Что, черт возьми, произошло?

Левин вздыхает, ожидая, пока перед нами поставят напитки, чтобы ответить.

— Раньше я работал на синдикат, — спокойно говорит он, делая глоток водки. — Я хорошо знаю Владимира и то, что было бы необходимо, чтобы вытянуть из него имя. Любое имя.

— На самом деле это не отвечает на вопрос.

Левин поднимает бровь.

— Я не уверен, что тебе следует знать это.

Я пожимаю плечами, откидываюсь назад и делаю глоток собственного виски.

— Как бы то ни было, ты не можешь винить меня за то, что я хочу знать. Особенно когда ты говоришь, что враги Владимира ходячие мертвецы, и что он позволил тебе уйти из синдиката из-за того, что ты убил бы любого, кто попытался бы тебе помешать.

Левин ухмыляется.

— Существует значительное количество превосходных убийц, которые обучались у Владимира. И потом, есть я.

— Гордость предшествует падению, — бормочет Макс, отпивая глоток своего напитка.

— Что взял священник? — Левин бросает на него косой взгляд. — Это необычный напиток, чтобы вот так отстреливаться.

— Трахни меня за то, что я не пью неразбавленный спирт для протирания. — Макс отвечает ему таким же свирепым взглядом. — Лиам хотел, чтобы кто-нибудь произнес последние слова над его мертвым телом, я полагаю, когда он погибнет, преследуя Анастасию.

— Для священника у тебя грязный рот.

— Хватит, вы оба. — Я одним глотком допиваю остатки своего виски, жестом приказывая официанту принести мне еще. — Ты собираешься ответить мне или нет, Левин? Что, черт возьми, это была за монета?

Левин вздыхает, допивает остатки своего напитка и жестом просит еще.

— Это была услуга, — говорит он, когда официант уходит. — Когда я уходил, учитывая мою службу синдикату, Владимир дал мне эту монету. Это означает, что, если мне когда-нибудь понадобится услуга, я могу обменять ее на монету.

Я долго смотрю на него.

— Любая?

— Все, что угодно, — подтверждает Левин. — Вплоть до жизни любого, кого я мог бы пожелать лишить жизни, кем бы он ни был. Эта монета стоит очень дорого.

— И ты обменял ее на имя? — Макс ставит свой бокал на стол, пристально глядя на Левина. — Греческого убийцы?

— Если бы я этого не сделал, — спокойно говорит Левин, — Владимир заставил бы нас уйти с пустыми руками. У него нет привычки давать наводки или раскрывать внутреннюю жизнь тех, кто на него работает. Если Адриан Дракос подрабатывает линчевателем, охотясь на мужчин, торгующих женщинами, он вполне может привести нас к французу.

— И ты посчитал, что это того стоит? — Я вздыхаю, прислоняясь спиной к кабинке. — У тебя была только одна монета, верно?

— Да.

— Это похоже на неравномерную торговлю, — замечает Макс.

— Я согласен. — Я смотрю на Левина, все еще в замешательстве. — Монета за имя.

Левин делает еще один большой глоток водки, его красивое лицо становится задумчивым. На мгновение он наклоняет голову, его темные волосы падают вперед, и я вижу, как поднимаются и опускаются его плечи, как будто он глубоко задумался. Он, наконец, поднимает глаза, фиксируя на мне свой пристальный взгляд, интенсивный и голубой.

— Ты любишь эту женщину, да? Анастасию?

Я смотрю на него, ошеломленный прямотой вопроса.

— Да, — говорю я наконец. — Я не могу объяснить почему. Я не настолько хорошо ее знаю, но да. Я люблю ее. И я обещал, что найду ее.

— Я тоже когда-то любил женщину. — Левин вертит в пальцах бокал. — Я любил ее, а она любила меня, несмотря на все мои недостатки и грехи. Она вышла за меня замуж, несмотря на опасность.

— Что с ней случилось? — Голос Макса тихий, отягощенный каким-то собственным горем, как будто он знает, о чем вспоминает Левин, и вспоминает свою собственную потерю.

— Она умерла. — Левин допивает остатки водки. — Как и люди, которые убили ее, медленно, как только я нашел их. После этого я был вынужден покинуть синдикат и искать другую работу. Но Владимир оказал мне одну услугу. — Он ставит свой бокал, снова устремляя на меня свой пронзительный взгляд. — Если обмен этой монеты на имя спасет женщину, которую ты любишь, Лиам Макгрегор, то это была отличная сделка.

Долгое время ни Макс, ни я не произносим ни слова, слова тяжело повисают над столом. Я открываю рот, все еще не уверенный, что сказать, когда что-то еще привлекает мое внимание. Три потрясающие женщины, блондинка, брюнетка и рыжеволосая, направляются в нашу сторону, грациозно передвигаясь по бару на каблуках высотой не менее шести дюймов и с ногами длиной в милю, привлекая взгляды всех посетителей бара, когда они проходят мимо. Блондинка одета в облегающее бледно-розовое платье, доходящее чуть выше колен, ее щедрый вырез подчеркивает декольте, брюнетка одета в ярко-зеленое коктейльное платье длиной достаточно низко, чтобы показать ее округлые груди, а на рыжей темно-синяя комбинация, которая облегает ее миниатюрную фигуру так, как хотелось бы каждому мужчине в зале, и, вероятно, некоторым женщинам тоже. Кажется маловероятным, что они подойдут к нашему столу, но, конечно же, они останавливаются перед нами, и все трое выглядят довольными своим присутствием.

— Здравствуйте, джентльмены, — говорит блондинка, поджимая губы, накрашенные всего на несколько тонов темнее бледно-розового цвета ее платья.

— И вам привет. — Левин откидывается назад, разглядывая трех женщин. — Вы уверены, что находитесь в нужном месте?

— Нас прислал Владимир. — Брюнетка улыбается. — Это Надя… — она указывает на блондинку. — Я Катерина, а это Наталья.

— Прекрасные имена для трех прекрасных дам.

— Три прекрасные леди для троих мужчин. — Рыжеволосая смотрит на меня, ее зеленые глаза сверкают. — Не часто я встречаю натурального рыжего в этих краях. Ирландец?

— Да, — говорю я, подавляя смех при виде покорного выражения на лице Макса. Я бросаю взгляд на Левина. — Подарок от Владимира, я полагаю?

— Я думаю, это жест уважения к работе, в которой мы с Виктором сотрудничаем с ним. Я полагаю, он подумал, что было бы невежливо не включить в нее и вас двоих. — Левин ухмыляется, его взгляд задерживается на блондинке. — По одной каждому.

Я не могу притворяться, что это не заманчиво. Прошло больше времени, чем обычно с тех пор, как я был с женщиной, но я никогда не был плейбоем. Рыжеволосая, в частности, которая положила на меня глаз, великолепна, именно в моем вкусе, миниатюрная, с маленькой грудью, с волосами, ниспадающими каскадом повсюду, густыми блестящими локонами, в которые любой мужчина умер бы, чтобы зарыться руками, когда он погрузился в нее. Но я не могу заставить себя сделать это. Очевидно, что три женщины не возражают против присутствия здесь, они раздевают всех нас троих своими глазами, явно стремясь выполнить приказ Владимира, а не из-за какой-то угрозы. Но в нынешних обстоятельствах идея переспать с женщиной, которой за это заплатили, кажется мне еще более неприятной, чем могла бы быть в противном случае. Помимо этого, я не испытываю к ней никакого реального желания. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, насколько она красива, насколько сексуальны все три, но женщины, которую я хочу, нет в этой комнате. И если это не Ана, я не смогу вызвать в себе подлинную похоть.

Я мог бы выполнить все необходимые действия, но я бы не стал отдавать ей должное. И я бы предпочел провести холодную ночь в одиночестве в своей постели, чем без энтузиазма переспать с женщиной ради этого. Это особенно потеряло для меня свою привлекательность.

— Я ценю подарок, — говорю я с извиняющейся улыбкой. — Но, боюсь, мне придется отказаться.

Левин смотрит на меня.

— Верен женщине, которая даже не знает, что ты идешь за ней. — Его взгляд ровно останавливается на моем, оценивая меня. — Я думаю, я был прав, полагая, что монета не была потрачена впустую.

— Мне тоже придется вежливо отказаться, — говорит Макс, опрокидывая стакан, чтобы допить свой напиток. — Священник и все такое.

— О, священник. — Брюнетка хлопает ресницами, глядя на него, слегка выгибая спину, чтобы ее груди были видны еще лучше. — У меня есть пара вещей, в которых я могла бы признаться, отец. То есть, когда мой рот не набит. — Она подмигивает ему, и челюсть Макса напрягается. Я затыкаюсь, чтобы не рассмеяться, это было бы некрасиво, учитывая затруднительное положение, в котором он явно находится, но это не что иное, как забавно.

— Бывший священник, — говорит Левин с ухмылкой. — Я думал, ты нарушил свои обеты, отец.

— Я делаю все возможное, чтобы придерживаться тех, от которых я не отказался, — натянуто говорит Макс. — Мне придется отказаться.

— Какая досада. — Блондинка надувает губы. — Нам редко попадаются такие великолепные мужчины, как вы. И к тому же все разные, итальянцы, русские, ирландцы? Я была бы счастлива взять всех вас троих сама.

Эту картину я не хочу представлять.

— Извините, дамы, — говорю я с неохотной улыбкой. — Но я думаю, что мы со священником посидим сложа руки.

— Ну что ж, думаю, я могу взять их в команду. — Левин допивает остатки водки, ставит стакан и поворачивается к трем женщинам. — Дамы? У меня есть кровать наверху, где хватит места для всех нас четверых, не говоря уже о джакузи…

— Иисус, Мария и Иосиф. — Я прижимаю руку ко рту, жестом приказывая официанту принести нам с Максом еще по напитку.

— Ты можешь сказать это еще раз. — Макс с благодарностью берет напиток, отодвигаясь в центр кабинки, пока я делаю еще один глоток виски. — Я удивлен, что ты не воспользовался предложением рыжей. Она была заинтересована. Это не значит, что ты каким-то образом предаешь Ану.

Я качаю головой.

— Проблема была не в ее интересе. Это мое отсутствие интереса. И, кроме того, у меня и так достаточно сложностей.

— Это так? — Макс помешивает большой кубик льда в своем стакане. — Помимо попыток найти девушку, которая была продана мужчине, имени которого мы даже не знаем, не говоря уже о том, куда он мог ее увезти?

— Да. — Я опускаю взгляд на янтарную жидкость в моем собственном стакане. — Мне пришлось подписать контракт о помолвке перед отъездом.

— Черт. — Глаза Макса расширяются. — Твоя встреча с отцом Донахью?

— Да. — Я делаю еще глоток. — С отцом Донахью, Грэмом О'Салливаном и Сиршей, его дочерью. Женщина, на которой мне суждено жениться, когда я вернусь в Бостон.

— Но ты не собираешься этого делать.

Я наклоняю свой стакан в его сторону, подтверждая утверждение.

— Да.

— Это чертовски интересная штука. — Макс выдыхает, обдумывая. — Ты прав, что у тебя достаточно сложностей. Я сомневаюсь, что этот парень О'Салливан легко воспримет нарушение тобой этой клятвы.

— Он этого не сделает, — подтверждаю я. — Но это было либо подписание контракта, либо возвращение к гражданской войне.

Макс кивает, обдумывая.

— А ты не думал послать кого-нибудь за Анной?

— Я думал об этом. — Я делаю еще один глоток, глядя из окна бара на темный город за нами. — Но я не мог. Когда Алексей забирал ее, я поклялся ей, что приду за ней. Я дал два обещания, и я знаю, что не смогу сдержать их оба. Но, черт возьми, если я собираюсь отступиться.

— И это то, которое тебе больше всего хочется сохранить.

Я киваю.

— Да. В этом суть. — Я смотрю на него. — А ты? Ты действительно так привязан к клятвам, которые уже нарушил, что отказался бы от этой возможности?

Макс ухмыляется.

— У меня никогда не было недостатка в возможностях переспать с женщинами. Во всяком случае, они еще больше интересуются, когда узнают, что я священник, падший или нет. Но обет, который я нарушил, не был обетом безбрачия, и я сделал все возможное, чтобы придерживаться его, даже если я больше не являюсь полностью человеком церкви. — Он делает еще один глоток своего напитка, глубоко вздыхая. — Кроме того, если Виктор выполнит данное мне обещание, это может продлиться недолго.

— Понятно. Твоя встреча с отцом Донахью.

Макс кивает.

— Виктор согласился использовать то влияние, которое он имеет на священника, чтобы посмотреть, сможет ли он восстановить меня в правах, смыть мои прежние грехи и все такое. Когда мы вернемся, моей первой остановкой будет собор Святого Патрика.

— Нет желания вкусить плотские утехи, пока есть такая возможность?

Макс печально улыбается.

— Склонность, конечно, есть. Но я сделал все возможное, чтобы искупить вину за тот путь, по которому шел до сих пор, и это его часть. Кроме того, — добавляет он, допивая свой напиток. — Ты не единственный, кто тоскует по женщине, которой не должен обладать.

Я начинаю спрашивать, о ком он говорит, хотя уверен, что и так знаю. Но Макс уже достает бумажник, выкладывает наличные на стол, чтобы покрыть свои напитки, и встает.

— Спокойной ночи, Лиам, — тихо говорит он. — Увидимся утром.

Я задерживаюсь там еще на некоторое время после того, как он уходит, помешивая виски в стакане и глядя в янтарные глубины, думая об Ане. Женщине, которой я не должен обладать.

Завтра мы снова будем в воздухе и на пути в Грецию. Я могу только надеяться, что это будет на шаг ближе к ней и к выполнению данного мной обещания.

Я найду тебя. Где бы ты ни была.

АНА

Александр не приходит в мою комнату. Спустя долгое время после того, как я выплакала все слезы, на которые была способна, я поднимаюсь с пола. Через некоторое время, иду в ванную умыться и снимаю шелковое платье, оставляя его кучей на полу, когда я иду рыться в шкафу в поисках свежей пижамы. Я нахожу еще один шелковый комплект, на этот раз черный, и надеваю его, забираясь в постель, чувствуя, как все мое тело болит, как будто меня переехал грузовик.

Сегодня я испытала всю гамму эмоций: от счастья до паники и снова туда и обратно. Я проваливаюсь в беспокойный сон с новой болью в груди, когда задаюсь вопросом, где Александр, что он делает. Часть меня знает, что я должна быть благодарна за то, что он оставил меня в покое, позволил мне одеться и приготовиться ко сну. Однако другая часть меня задается вопросом, с Иветт ли он все еще, что они могут делать вместе, что он может говорить ей, а она ему.

Она моя. Его голос эхом отдается в моей голове, когда я засыпаю, в голове крутятся образы всего, что было переполнено днем.

Я снова на складе, мои руки скованы цепью надо мной, ноги болтаются в футе над землей. Нагрузка на мои плечи огромна, но еще хуже вид красивого лица Франко, который с вожделением смотрит на меня, стаскивая с меня туфли, проводя пальцами по сводам моих ступней.

— Мне всегда нравились ноги, — говорит он, проводя кончиком пальца по моей подошве, так что мои пальцы скручиваются. — Но не ноги танцовщицы. Отвратительно, что с тобой делают эти пуанты. — Затем он ухмыляется, показывая сверкающие белые зубы, и вытаскивает охотничий нож, сверкающий на свету зазубренным краем. — Но не так отвратительно, как они будут выглядеть, когда я закончу, если ты не будешь говорить.

Порезы. Порезы. Ожог. Шипение паяльной лампы и запах бутана. Мои собственные крики, спустя долгое время после того, как я выдала все, что должна была ему сказать, и он принялся за все остальное, избивая меня без причины, кроме собственного удовольствия. Я была без сознания задолго до того, как он оставил меня на пороге Луки.

Снова музыка, но на этот раз я слышу ее, когда болтаюсь на складе, одна нога у меня связана за спиной, а Алексей и Франко кружат вокруг меня, сливаясь и разделяясь, смеясь надо мной, когда я снова слышу шипение паяльной лампы, вижу блеск лезвия. Их голоса, сливающиеся воедино, говорят мне говорить, Алексей насмехается надо мной, называет меня ущербной, сломленной, угрожает продать меня мужчинам, которым понравится, что я не смогу сбежать.

И поверх всего этого голос Александра у меня в ухе.

Следи за своими манерами.

Следи за своими манерами.

Следи за своим…

— Анастасия!

Сильные руки с длинными пальцами хватают меня за плечи, встряхивая, я просыпаюсь, и мои глаза распахиваются, чтобы увидеть Александра, нависающего надо мной, его лицо едва различимо в тусклом свете из окна. В горле у меня хрипло и сухо, как будто я кричала во сне, а по лицу снова текут слезы.

— Мне жаль, — еле выдавливаю я, приходя в себя, и Александр отпускает меня, отступая с явным раздражением, написанным на его лице.

— Ты меня разбудила, — говорит он, потирая рот рукой. — Я люблю, когда мой сон никто не беспокоит.

— Мне жаль, — снова шепчу я. — Правда, жаль. Это был кошмар…

— Тебе нужно, чтобы я снова начал давать тебе лекарства? Если это поможет тебе уснуть, я пойду и принесу его сейчас. — Он отворачивается, как будто собираясь уйти за ним, и я невольно начинаю плакать, внезапная холодная паника охватывает меня при мысли о том, что меня снова усыпляют наркотиками.

— Прости, если я помешала тебе и Иветт…

Александр резко поворачивается ко мне.

— Так вот в чем дело? Иветт ушла домой. Она не… — Он хмурится, как будто мой комментарий сбивает его с толку. — У нас не те отношения, Ана. Она не спит со мной.

По какой-то причине я начинаю плакать сильнее, мой желудок скручивается в холодные узлы. Александр смотрит на меня так, как будто он совершенно сбит с толку, проводя рукой по волосам.

— Анастасия, ну что еще?

— Я…я просто… — Я не знаю, как выразить словами то, что я чувствую, и особенно к этому мужчине, который такой странный во многих отношениях. — Я совсем одна. Я так устала от одиночества.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, зависая в воздухе между нами, и Александр делает шаг вперед, включая свет у моей кровати, опускаясь в кресло с подголовником у окна.

— Ты не одна, крошка, — наконец говорит он, его голубые глаза останавливаются на моем лице с явным замешательством. — Ты здесь, со мной. Как ты можешь быть одна?

— Это не то же самое, — шепчу я. — Я принадлежу тебе. Это не…

— Это не что? — Раздражение возвращается, губы Александра сжимаются, когда он смотрит на меня. — Что из того, куколка, если ты принадлежишь мне? Я даю тебе приют, кормлю тебя, забочусь о тебе и хорошо к тебе отношусь, так как же ты можешь быть одна? — Он повторяет вопрос, и по тону его голоса я слышу, что он, похоже, действительно не понимает. Это смущает меня так же сильно, как мое заявление, кажется, смущает его, и мы долго смотрим друг на друга, тишина сгущается по мере продолжения.

Александр внезапно щелкает пальцами, плавно вставая.

— Ванна, малыш. Это то, что тебе нужно. — Он направляется в ванную, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, включает свет, и мгновение спустя я слышу плеск горячей воды из кранов.

— Я не думаю… — Я начинаю протестовать, когда он возвращается, но он прикладывает палец к моим губам, его руки уже движутся, чтобы расстегнуть пуговицы на моей пижаме.

— Ванна приведет тебя в порядок. — Он быстро и эффективно снимает с меня одежду, поднимает меня, как будто я ничего не вешу, а я почти ничего и не вешу, и несет в ванную так же, как он сделал в тот первый день, когда я проснулась здесь.

Это немного успокаивает, как знакомый вкус, так и тепло воды с цветочным ароматом, когда он опускает меня в нее, и я чувствую, как паника сна отступает. Мне неприятно признавать, что он был прав, но я чувствую, как мои мышцы расслабляются, тепло проникает в кости, когда я расслабляюсь в ванне.

— Вот так, — говорит Александр с довольным выражением лица, садясь на табурет рядом с ванной. Его глаза, как обычно, не задерживаются на какой-либо определенной части меня, и я ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к предыдущему ужину, к тому, как его пальцы касались моих губ, как напряглось мое тело, когда он кормил меня, к ощущениям, покалывающим кожу.

Это напомнило мне о том, что я почувствовала, когда он впервые привел меня сюда искупаться.

— Если Иветт не проводит ночь с тобой, то кто проводит? — Осторожно спрашиваю я. Я не могу выбросить из головы ее упоминания о других девушках, других домашних питомцах, и я также не могу избавиться от того, как она смотрела на него. Я могла ощутить ее ревность, когда она осязаемо осматривала меня и прикасалась ко мне. Я также не могу забыть, как Александр сказал, что я принадлежу ему, когда стоял в дверях, спасая меня от нее.

Он также спас меня от Алексея. Возможно, нетрадиционным способом, но он спас меня. Я понятия не имею, что было бы со мной, если бы я осталась в руках Алексея.

— Это не твое дело, — коротко отвечает Александр, но что-то в том, как он это говорит, подсказывает мне, что нет никого. Я думаю о нем наверху, в его постели, в полном одиночестве. Я снова думаю о том, как покалывало мою кожу, когда он положил кусочек круассана между моих губ, о вкусе шоколада и о прикосновении его пальцев к моему рту.

Прежде чем я могу остановить себя, я тянусь к его руке, мои пальцы обхватывают его запястье, когда я притягиваю его к себе, прижимая его ладонь к своей груди. Что-то пронзает меня, когда я чувствую, как его рука касается моего соска, прилив тепла, который разогревает мою кровь и заставляет мои бедра сжиматься вместе, а сердце учащенно биться в груди. Рука Александра задерживается на долю секунды, на его лице выражение чистого изумления. Затем он вырывает руку из моей хватки, вода расплескивается и он отшатывается.

Боль мгновенно вытесняет желание, которое я испытывала, моя грудь ноет от чувства отверженности, хотя я знаю, что не должна так себя чувствовать. Я даже не должна хотеть его, но я хочу, и я чувствую, как слезы мгновенно наворачиваются на глаза, когда он отшатывается от меня.

— Значит, она была права, — бормочет Александр, его взгляд прикован к моему лицу. — Ты действительно хочешь меня. Или, возможно, ты просто чувствуешь, что должна отплатить мне таким образом?

— Но ты не хочешь. Я имею в виду, меня. — Я обхватываю себя руками за грудь, отстраняясь. — Зачем ты купил меня, если я тебе не нужна такой? Что имела в виду Иветт, когда сказала, что ты заплатил за меня слишком много?

Александр игнорирует мой последний вопрос.

— Дело не в желании, — наконец говорит он после минутного молчания. — Красивые вещи предназначены для того, чтобы на них смотрели, а не использовали.

Я чувствую, как слезы все еще наворачиваются на глаза, горячие и внезапные. Он смотрит на меня с любопытством, его взгляд скользит по всей длине моего тела почти бесстрастно, но я вижу вспышку жара в его глазах, когда они возвращаются к моему лицу.

— Значит, ты возбуждена? — Мягко спрашивает он. — Когда Иветт прикасалась к тебе ранее, она сказала, что было очевидно, что ты хочешь меня.

Я тяжело сглатываю, мое лицо краснеет. Меньше всего на свете я хочу признаться этому мужчине в том, насколько я на самом деле возбуждена, особенно после того, как меня отвергли. Но его голос мягкий, не обвиняющий, любопытный. Он делает паузу, и на мгновение единственными звуками в ванной остаются мягкое журчание воды в ванне и наше дыхание, Александру тяжелее, чем раньше, когда он смотрит на меня, сидящую обнаженной в ванне.

— Тогда потрогай себя, — тихо говорит он хриплым голосом с сильным акцентом. — Если тебе нужно удовольствие, малыш, доставь его себе, пока я смотрю.

Я пораженно моргаю, глядя на него. Из всего, что я ожидала от него услышать, это было не это. Я чувствую, как моя кожа вспыхивает еще сильнее при этой мысли. Не то чтобы я никогда ни для кого не мастурбировала, я могу вспомнить не один секс, который доставлял удовольствие, наблюдая, как я трогаю себя для него или пока он меня трахает. Но это как-то по-другому. Это кажется странно интимным в тесной жаркой тишине ванной, когда Александр так близко, полностью одетый, в то время как я лежу голая в воде. Но я хочу этого. Боль между моими бедрами усиливается под тяжестью его взгляда, звука его дыхания, и я тяжело сглатываю, чувствуя, как моя рука скользит вниз, как будто ее тянет какая-то другая сила, неподвластная моему контролю.

Другая моя рука скользит к моей груди, туда, где я хотела его, мои пальцы обводят мой сосок, в то время как другая рука скользит по моему животу, вниз к вершине моих бедер. Я чувствую на себе взгляд Александра, когда мои пальцы скользят у меня между ног. Это только усиливает мое желание, мое сердцебиение пульсирует в груди и под моими пальцами, когда я раздвигаюсь, желая, чтобы он увидел.

Я не могу смотреть на него. Мне уже кажется, что я не могу дышать, мое сердце бешено колотится в груди, и я не могу встретиться с ним взглядом. Но я также слышу, как его дыхание учащается, когда мои пальцы скользят по моему клитору, описывая маленькие круги, чувствуя, какая я влажная и скользкая по причинам, которые не имеют ничего общего с водой.

Я хочу, чтобы он что-нибудь сказал, подстегнул меня, но он продолжает молчать. Однако я не могу остановиться сейчас, когда я начала, мой клитор пульсирует под моими пальцами, когда мои бедра выгибаются вверх в горячей воде, требуя большего трения. Я не знаю, о чем фантазировать, о чем думать, я не могу заставить себя задерживаться на каком-то одном изображении или мысли слишком долго. Но сидящего рядом Александра достаточно, смешанное возбуждение и смущение от того, что я так уязвима перед ним, толкают меня на высоту удовольствия, которого я никогда раньше не достигала сама.

Я забываю о своих колебаниях, забываю о любых сомнениях, которые могут возникнуть у меня по поводу того, кто он для меня, забываю обо всем, кроме того, что он продолжает вызывать во мне чувства, о том, как мое сердце бьется быстрее, когда он рядом со мной, о смеси страха, благодарности и возбуждения, которые я испытываю каждый раз, когда нахожусь в его присутствии. Я думаю о том, как он сказал "Она моя", когда Иветт стояла передо мной, ее пальцы прижались там, где сейчас мои, и я громко стону, мои бедра раздвигаются, когда я тру быстрее, мои пальцы делают быстрые круги вокруг моего клитора, когда я держу себя открытой, чтобы он мог видеть… смотрит ли он?

Я надеюсь, что он смотрит. Я украдкой бросаю взгляд вверх, когда мои пальцы скользят по моей гладкой, пульсирующей плоти. Я вижу, что он возбужден, его толстый бугорок натягивается под шелком пижамных штанов, которые на нем надеты, его халат распахнут, так что я могу видеть его мускулистую обнаженную грудь, темные волосы, в которые мне вдруг отчаянно хочется запустить пальцы, когда он растягивается на мне, чтобы его пальцы заменили мои, его язык, его член.

— Александр… — Я шепчу его имя, когда мои бедра выгибаются вверх навстречу моей руке, мои пальцы сейчас летают, другая рука скользит от моей груди вниз, чтобы присоединиться к ней, пальцы погружаются внутрь моего сжимающегося входа, когда я снова стону его имя. — Пожалуйста…

Я слышу его резкий вдох, но он не двигается, застыв на месте. Я не поднимаю глаз на его лицо, но чувствую на себе его взгляд, вижу, как ему тяжело, как сильно он меня хочет. Просто прикоснись ко мне, отчаянно думаю я, но знаю, что он этого не сделает, и, кроме того, я так близка к краю, что времени все равно нет.

Мне кажется, я слышу, как он стонет, когда я кончаю. Тем не менее, я не могу быть уверена из-за звука моих собственных стонов, из-за моих пальцев, проникающих в меня, когда я громко ахаю, от оргазма, захлестывающего меня, каждый мускул моего тела напрягается. Мои пальцы на ногах подгибаются, вода плещется вокруг меня и переливается через края ванны, я извиваюсь под поглаживающими, толкающими движениями моих пальцев, так отчаянно желая, чтобы это были его руки, а не мои.

Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя, я тяжело дышу, все мое тело вибрирует от толчков удовольствия, когда я позволяю своим пальцам выскользнуть из моего сжатого, трепещущего тела, задыхаясь. Я наконец поднимаю на него широко раскрытые глаза и вижу, что его красивые голубые глаза потемнели от вожделения. Но его взгляд прикован к моему лицу и никуда больше.

— Ты выглядишь очень красиво, когда кончаешь, малышка, — бормочет он низким и хриплым голосом. Он протягивает руку, убирая прядь мокрых волос с моего лица, и я дрожу от его прикосновения. — Ты справилась очень хорошо. Ты чувствуешь себя лучше, ma petit poupée (франц. моя маленькая куколка)?

Моя маленькая куколка. Я наклоняюсь навстречу его ласкам, хотя знаю, что не должна, все еще дрожа. Я хочу умолять его прикоснуться ко мне снова, но он встает, убирает руку и тянется за полотенцем.

— Я говорил тебе, что горячая ванна приведет тебя в порядок. — Затем он тянется ко мне, поднимает меня со своей обычной деловой эффективностью, сажает на табурет и начинает вытирать меня, оборачивая полотенцем, когда тянется за расческой. — Еще чая, и ты хорошо выспишься. Утром все будет хорошо, малыш.

Даже без чая я чувствую, как сон начинает возвращаться, мои веки тяжелеют после горячей ванны и оргазма. Расческа, проводящая по моим влажным волосам, успокаивает, его руки одинаково ласкают мою голову и шею, и к тому времени, как он заплетает мои волосы в косу и снова облачает меня в пижаму, я чувствую, что уже наполовину засыпаю.

Я все равно пью чай, который он мне приносит, хотя знаю, что в нем опять должно быть успокоительное. Эта мысль не пугает меня так, как раньше, и, кроме того, я знаю, что обойти это невозможно. Александр садится на край кровати, наблюдая, как я выпиваю каждую каплю, забирает у меня фарфоровую чашку с зазубринами и укладывает меня обратно в постель, его пальцы задерживаются на моей щеке, когда он улыбается мне.

— Приятного сна, малыш, — мягко говорит он, вставая, чтобы уйти. На полпути к двери он останавливается, вырисовываясь силуэтом в темноте, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, наполовину надеясь, что он планирует вернуться ко мне. Скользнуть в постель рядом со мной и закончить то, что я начала.

— Я слышал об этом из уст в уста, — начинает он, затем делает паузу. — Егоров. Алексей. Ты хочешь знать, что с ним случилось?

Мое сердце почти останавливается в груди. Алексей. Это имя вызывает дрожь страха во мне, вытесняя все мысли о желании на задворки моего разума.

— Он мертв? — Тихо спрашиваю я, мой голос доносится сквозь темноту.

Наступает минутное молчание, и мне интересно, ответит ли Александр вообще.

— Да, — наконец говорит он, и меня охватывает чувство, которое я не могу описать. Это не облегчение или счастье, это что-то другое, что-то близкое к восторгу. Счастье за гранью счастья, чувство свободы, хотя я все еще такая же пленница Александра, как и прежде.

Из всех мужчин, которые причинили мне боль, двое однозначно не смогут. Больше никогда.

— Ты хочешь знать, как это произошло? — Спрашивает Александр, все еще стоя ко мне спиной, и я позволяю еще одной паузе молчания пройти, обдумывая.

Какая-то часть меня хочет. Но в то же время я не знаю, хочу ли я, чтобы еще больше насилия преследовало меня в кошмарах, которые у меня уже есть. Может быть, достаточно, просто знать, что он мертв.

— Пока нет, — шепчу я, мое горло сжимается от этих слов. — Может быть, позже.

— Тогда я пока оставлю это при себе, малыш, — говорит Александр. Затем он делает шаг вперед, к двери только для того, чтобы снова остановиться, положив руку на ручку. — Я скажу тебе вот что, малышка, чтобы это могло облегчить твои страдания…

Тишина между этими словами и следующими кажется наполненной смыслом, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание в горле, ожидая, что он скажет.

— Он умирал медленно, куколка. Кричал.

А затем Александр открывает дверь и, не сказав больше ни слова, выскальзывает в коридор, оставляя меня одну в темноте.

ЛИАМ

Как раз перед тем, как я собираюсь допить свой последний виски и подняться к себе в комнату, начинает жужжать мой мобильный телефон. Я беру трубку, уверенный, что, если кто-то звонит мне в это время ночи, это не может быть чем-то хорошим.

Это Найл, и после нашего последнего разговора я еще больше убеждаюсь, что это так. Особенно после первых слов, слетевших с его губ.

— Тебе следует вернуться в Бостон.

— И тебе привет. — Я хмурюсь, откидываясь на спинку стула. — Ты же знаешь, я не собираюсь этого делать.

— До Грэма О'Салливана дошли кое-какие слухи, циркулирующие вокруг. Ходят слухи, что ты и пара людей Виктора отправились на поиски женщины, женщины по имени Анастасия Иванова.

— И ты сделал все возможное, чтобы убедить его, что эти слухи были именно слухами?

Найл вздыхает на другом конце провода, когда он потрескивает на другом конце света.

— Ты знаешь, что я сделал это, Лиам. Я бы солгал самому дьяволу, если бы это уберегло твои яйца от тисков. Но О'Салливан не дурак. И он уже в курсе того, как ты еле волочил ноги в отношении его дочери. Если он узнает причину, по которой ты мог бы это делать, он вряд ли отмахнется от нее сразу.

— Это твоя работа, заставить его отказаться от этого, — жестко говорю я. — Ты моя правая рука, Найл. Твоя работа, разбираться с этими вещами, пока меня не будет, так что справляйся.

— Я делаю все, что могу, Лиам. — Голос Найла более резкий, чем обычно. — Это настоящее дерьмовое шоу, и все потому, что ты не здесь, чтобы держать этих людей в узде.

— Они не были в узде, когда я был там. Ты был на последней встрече. Им не терпится найти причину заменить меня.

— И ты даешь им одну. — Найл издает еще один раздраженный вздох. — Возвращайся в Бостон, Лиам. Пусть Левин и священник ищут девушку, если ты так беспокоишься. Но, черт возьми, вернись сюда и выполни свой долг. — Он делает паузу, на линии повисает тяжелое молчание. — Иначе я не уверен, к чему тебе еще возвращаться.

— Я приму это к сведению.

— Я знаю, что это значит. — Найл хмыкает, в трубке снова раздается треск. — Я позвоню тебе, если узнаю больше.

— Сделай это. Я скоро выйду на связь.

Я вешаю трубку, прежде чем Найл успевает сказать что-нибудь еще, чувствуя, как напрягается каждый мускул в моем теле. Я, конечно, ожидал, что в мое отсутствие возникнут трудности, но не так скоро. На краткий момент я вынужден рассмотреть возможность возвращения в Бостон. Я мог бы оставить сообщение Левину и Максу, вернуться коммерческим рейсом и оставить им самолет. Я не сомневаюсь, что Левин, по крайней мере, продолжил бы поездку в Грецию и поддерживал бы со мной контакт. Я мог бы сделать то, о чем Найл явно просит меня, и наладить отношения дома. Мне даже не нужно принимать участие в планировании свадьбы с Сиршей. Все, что мне нужно сделать, это прийти в назначенный день. А что касается Аны, то, как только Левин найдет ее, я смогу использовать часть значительного состояния, оставленного мне отцом, чтобы устроить ее с комфортом. Она будет в безопасности, защищена, все то, о чем я говорил, что хочу. Но она не будет моей. Это все, о чем я могу думать, оплачивая счет и направляясь к лифту, поднимающемуся в мой номер. Я не был бы тем, кто нашел бы ее, спас и вернул домой. Я хочу найти ее, посмотреть ей в глаза и сказать ей, что она в безопасности, что никто никогда больше не причинит ей вреда.

Я уже говорил ранее, что люблю ее. Слова задерживаются в моей голове, когда я вставляю ключ в замок своей двери, звуки из комнаты Левина доносятся дальше по коридору. Из того, что я слышу, они отлично проводят время, и я вряд ли могу завидовать ему за это. Но чувство горечи сохраняется.

Я не просил о должности, которую мне дали. Она никогда не предназначалась для меня, и теперь это похоже на петлю на моей шее, затягивающуюся и медленно убивающую меня. Я хочу, находится так же далеко, как и всегда от всего этого. Сейчас моя задача Ана и имя, которое приведет нас к следующему пункту, к следующей подсказке. А что после этого? У меня нет возможности узнать, найду ли я ее вовремя. Какой она будет, когда я ее найду…если найду.

Я мог бы пойти домой. Жениться на Сирше, как я и должен. Это было бы так просто. Все это ждет меня, аккуратно распланировано, контракты подписаны, договоренности уже заключены, кольцо на ее пальце. Сирша — хорошая девушка. Красивая, милая девушка, идеальная жена для такого мужчины, как я, во всех отношениях, кроме одного… она не та женщина, которую я хочу. Она не та женщина, о которой я мечтаю по ночам, не та, от кого у меня встает и ноет, к которой отчаянно хочется прикоснуться снова. Я никогда не фантазировал о Сирше, никогда не чувствовал, что готов сжечь весь мир дотла, только чтобы держать ее в своих объятиях.

Черт. Я провожу рукой по волосам, мое тело напряжено и беспокойно. Я раздеваюсь до боксеров, виски оставляет на мне приятную пушистость по краям, но одной мысли об Ане достаточно, чтобы я наполовину возбудился. Я чувствую пульсацию между ног, прилив крови, когда мой член начинает твердеть. Я стону, когда привыкаю, скользнув на кровать, мои пальцы задерживаются на утолщающейся длине моего члена.

Подумай о Сирше. Я заставляю себя вызвать ее лицо, когда провожу пальцами по своему члену, чувствуя, как он набухает и твердеет под моими прикосновениями. Я беру свой член между большим и указательным пальцами, дергая его несколькими быстрыми движениями, пока он не упирается в мою ладонь. Я полностью обхватываю его рукой, постанывая от удовольствия, когда мои бедра наклоняются вверх. Я пытаюсь представить ее, сияющую в изумрудном платье, и на что было бы похоже раздеть ее, снять атлас и посмотреть стройные изгибы ее тела. Я пытаюсь думать о поцелуе, который она чуть не подарила мне на балконе, и довести это до логического завершения, до теплого прижатия ее рта к моему, ее груди к моей груди, ее рук, скользящих по моей шее, когда она стонет мое имя. Но блядь, моя эрекция ослабевает, желание отступает, и я стону от разочарования. Я хочу желать ее хотя бы потому, что это сделало бы мою жизнь намного, блядь, проще. Но что меня возбуждает, что заставляет меня чувствовать, что я схожу с ума от похоти, так это мысль об Ане.

Блядь. Ана. Я думаю о ее нежном лице, ее мягких голубых глазах, о том, как приоткрылись ее губы, когда она засмеялась над чем-то, что я сказал в саду, и я внезапно становлюсь твердым, как скала, мой член пульсирует в моем кулаке, когда я откидываю голову назад со стоном удовольствия. Боже, я хочу ее. Я хочу дать ей то, чего она никогда не представляла, трогать, ласкать и лизать ее, пока она не выкрикнет мое имя, заставить ее умолять о большем, а затем умолять меня остановиться, потому что с нее хватит. Я хочу убрать все ужасные вещи, которые когда-либо случались с ней, быть ее любовником и спасителем, стереть все начисто и заменить все это большим удовольствием, о котором она когда-либо мечтала.

— Ана, — я выдыхаю ее имя сквозь стиснутые зубы, мой кулак сильно и быстро поглаживает длину моего члена, бедра приподнимаются, когда я представляю ее верхом на мне, подо мной, ее тело обволакивает меня скользким, влажным жаром, когда я погружаюсь в нее. Я представляю ее мягкость, тепло, вкус, то, как я зарылся бы лицом между ее бедер и доводил бы ее до оргазма снова и снова, пока она не станет влажной и дрожащей для меня, сжимающейся вокруг моего члена, когда я, наконец, вхожу в нее.

Я хочу ее со свирепостью, которую никогда не испытывал ни к одной женщине. Я хочу защищать ее и поглощать ее всю сразу, заниматься с ней любовью и дико трахать ее, оберегать ее, чтобы я, и только я, мог быть тем, кто прикасается к ней.

Я знаю, что это безумие, но я чувствую, что нет ничего, чем бы я не пожертвовал ради этого.

Это не фантазия о том, как я забираю ее домой из бара, и не иллюзия того, что она в своей гримерке на балете, о которой я думаю, когда откидываю голову назад, отдаваясь мыслям об Ане и поглаживая себя. Я представляю ее здесь, сейчас, ее светлые волосы разметались по гостиничным подушкам, ее губы приоткрыты, когда она выдыхает мое имя, ее худое тело в моих руках, когда я вхожу в нее, заявляя права на нее как на свою, снова и снова шепча, что я никогда ее не отпущу, что я никому больше не позволю забрать ее у меня. Что на этот раз я навсегда сохраню ее в безопасности.

В первый раз мне не удалось спасти ее, но на этот раз я не сдамся.

— Черт… — Я стискиваю зубы, когда кончаю, чувствуя, как мой член набухает и пульсирует в моем кулаке, мои бедра дергаются от неистового желания быть внутри нее, погрузиться в нее так глубоко, как только смогу, изливаясь в нее. Удовольствие смешивается с разочарованием, когда я проливаю жидкость на свою руку, больше всего на свете желая почувствовать ее тело, ее кожу, ее тепло, а не хвататься за призрак, когда я беспомощно кончаю в свой кулак.

Это кажется пустым. Релиз немного снимает мое напряжение, но неуверенность все еще присутствует, ощущение, что я разрываюсь между двумя вещами и не уверен, смогу ли осуществить задуманное.

Я встаю и голышом иду в душ, чувствуя тяжесть усталости на своих плечах, а ведь мы только начали. Я не знаю, как далеко нам еще придется зайти, чтобы найти Ану, но одно я знаю наверняка.

Я не могу сейчас сдаться. Что бы ни ждало меня в Бостоне, я столкнусь с этим лицом к лицу, как только найду ее.

И я заберу ее с собой домой. В целости и сохранности. Она моя.

AНА

Несмотря на успокоительное, мои сны по-прежнему густые и запутанные, наполняющие мою голову образами, которые имеют очень мало смысла, когда собраны все вместе. Ужасные, жестокие образы склада и шале Алексея исчезли. Они сменяются вспышками того дня в саду, лежания в ванне, улыбки Лиама и глаз Александра, его рук и Лайама, сливающихся друг с другом, пока я не перестаю быть уверенной, о ком я мечтаю, кого я действительно хочу.

Когда я просыпаюсь, я мгновенно зарываюсь лицом в подушку, воспоминания о прошлой ночи нахлынули вместе со снами. Присутствие Лиама в них было самым тревожным, в основном из-за того, насколько бессмысленным это кажется. Мое влечение к Александру может показаться необычным, даже сумасшедшим, но он здесь, со мной. Я здесь, в ситуации, из которой мне отчаянно нужно извлечь максимум пользы, чтобы я могла это пережить.

Лиам сейчас на другом континенте, в месте, настолько недоступном для меня, что с таким же успехом он мог бы быть на Луне, и, насколько я знаю, он забыл меня. Даже если я все еще слышу его голос, отчаянно кричащий, когда Алексей тащил меня прочь, что он найдет меня, это не значит, что он помнит это. Это не значит, что он не оставил меня как потерянную, прискорбную жертву предательства Алексея. Я не могу зависеть от Лиама. Я не должна даже фантазировать о нем. Я никогда не должна была этого делать. Лиам всегда был за пределами моего понимания, то, на что я не смела надеяться, то, чем я бы только мучила себя, если бы позволила себе задержаться на этом.

Но все же я не могу полностью выбросить его из головы.

Когда Александр приносит мой завтрак, мне трудно смотреть ему в глаза. Однако он не упоминает прошлую ночь или то, что он сказал об Алексее. Он просто оставляет поднос на кровати и говорит мне, что вернется, покидая комнату, не сказав больше ни слова. Я не могу не задаться вопросом, не расстроен ли он из-за меня, и это заставляет мой желудок сжиматься от беспокойства. Сожалеет ли он о прошлой ночи? Заставило ли это его относиться ко мне по-другому? Это из-за Иветт? Он рассказал ей, что мы…Что случилось?

Все это нелепые мысли. Я принадлежу Александру, в конечном счете, я для него домашний питомец, почему он должен сожалеть о том, что его домашнее животное развлекается? Почему я должна ревновать к Иветт? Я не его девушка или любовница, и тревожные узлы в моем животе, похожие на те, которые я испытывала в первые дни знакомства с кем-то, кто мне нравился, могут привести только к тому, что мне будет эмоционально больно или хуже.

Александр непредсказуем и переменчив, и он никогда не станет кем-то иным, кроме как человеком, который в конечном счете имеет абсолютную власть надо мной. Я не должна теряться, думая о нем как о ком-то другом, но я чувствую, что колеблюсь, балансирую на грани того, чтобы позволить себе упасть, если это принесет хоть какое-то удовольствие и счастье в мире, который полон решимости отнять их у меня.

Когда Александр возвращается, чтобы забрать мой поднос с завтраком, у него с собой чистая одежда горничной того же фасона, что и вчера. Он кладет его на кровать и откидывает одеяло, наконец, глядя на меня, когда я свешиваю ноги с края кровати.

— Твои ноги достаточно здоровы, чтобы снова убираться сегодня? — Спрашивает он, глядя на них сверху вниз, и я с трудом сглатываю, прежде чем кивнуть.

— Да, я так думаю. Они не причиняют особой боли.

— Хорошо, отдохни, если они начнут болеть. Ты вчера хорошо поработала, но я терпеть не могу пыль любого рода, поэтому я бы предпочел, чтобы в квартире ежедневно вытирали пыль и пылесосили. Сегодня меня не будет некоторое время, так что нет необходимости спешить. Ты можешь не торопиться. — Он делает паузу, отступая назад, и я понимаю, что он ждет, когда я встану с кровати, чтобы он мог одеть меня.

После прошлой ночи, хотя его прикосновения ничем не отличаются, они кажутся мне чужими. Он все так же быстро и эффективно снимает с меня пижаму, раздевает меня догола, а затем протягивает мне трусики горничной с оборками, чтобы я могла влезть в них, даже не бросив похотливого взгляда на мою киску. Но я чувствую дрожь, когда он прикасается ко мне, дрожа от предвкушения, как будто в любой момент его прикосновение может измениться, хотя я знаю, что этого не произойдет. Как он может не думать о прошлой ночи? Я не могу не думать, пока он застегивает платье на спине, его пальцы касаются моего позвоночника, а я отчаянно пытаюсь не показать ему, что я почти дрожу от его прикосновений. В глубине души я знаю, что это такое. Это смесь отчаяния по любой форме удовольствия или доброты, смешанная с желанием неизвестного, запретного и табуированного, которое Александр четко представляет. Я не хочу его, поэтому я знаю, что зациклилась на нем, жажду чего-то, что могло бы дать мне прилив серотонина, когда я потеряла все остальные его источники. Но я хочу верить, что это нечто большее. Что в его обращении со мной нет ничего странного или необычного, что это настолько альтруистично, насколько это могло бы быть при наилучших обстоятельствах, что он случайно встретил меня на вечеринке у Алексея и спас меня, богатый благодетель, который увез меня в свою эксцентричную парижскую квартиру, история о Золушке.

Александр, принц-отшельник, а я, принцесса.

Это смешно, и я это знаю. Только определенный тип людей вообще был бы приглашен на вечеринку Алексея. Только определенный тип людей мог знать его достаточно хорошо, или кто-то знал достаточно хорошо, чтобы быть там. Одно присутствие Александра там означает, что он не тот человек, в которого я хочу верить. И все же… За короткое время мой мир стал таким ужасным, что я чувствую, что могла бы не обращать на это внимания. Если бы он хотел, чтобы я это делала. Если бы он хотел меня.

Его пальцы в моих волосах ощущаются как ласка, ловкость, с которой он их закалывает, ощущается как комфорт, когда он вставляет последнюю из заколок в мои волосы и прикалывает поверх нее чепец горничной. Если он мне не платит, думаю я, глядя на себя в зеркало, отличает ли это меня от рабыни? Он платит тебе едой и местом для ночлега, утверждает другой тихий голос в моей голове, когда я смотрю на его спокойное, красивое лицо в зеркале позади меня. Неужели это так неправильно?

Если нет абсолютно никакого способа уйти.

Глупо вот так спорить с собой, и я это знаю. Александр, кажется, не улавливает моего внутреннего смятения. Он просто приятно улыбается мне, завязывает мой фартук и смотрит на меня в зеркало.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он, но в его тоне нет ни теплоты, ни интимности. Это наблюдение, точно так же кто-то мог бы сказать, что статуя или картина прекрасны, если бы у него не было к ним эмоциональной связи.

— Спасибо, — шепчу я, но он уже отстраняется, берет поднос с завтраком и направляется к двери, очевидно предполагая, что я последую за ним.

Вскоре после этого он уходит, быстро попрощавшись, не сказав ни слова о том, куда он направляется или что он будет делать. Я не знаю, почему это меня удивляет, не то, чтобы я была для него кем-то, кому потребовались бы объяснения. Но это все равно жалит, и это просто еще одно напоминание о том, почему я не должна давать волю своему воображению. Насколько я знаю, он собирается увидеться с Иветт, от чего у меня в животе завязывается узел, который я не могу стряхнуть, когда иду на кухню и начинаю мыть посуду после завтрака.

Как бы я ни старалась, передвигаясь по квартире, занимаясь различными делами по дому и делая все возможное, чтобы отдохнуть между ними, я не могу избавиться от воспоминаний о прошлой ночи. Я чувствовала на себе его взгляд, когда я прикасалась к себе, наблюдающий за мной, как за чем-то прекрасным, как будто он никогда не видел ничего подобного мне. Даже не глядя на его лицо, я представляла, что могу почувствовать благоговение в его взгляде, что он смотрит на меня так же, как прикасается ко мне, как если бы я была чем-то, с чем нужно обращаться деликатно. Что-то ценное.

Александр заплатил за тебя слишком много. Я слышу в своей голове голос Иветт, мягкий и насыщенный, как растопленный шоколад, который говорит это так буднично. Что означает, что она знает, сколько он заплатил за меня.

Он сказал ей.

Это останавливает меня на полпути, когда мне приходит в голову. Как именно прошел тот разговор? Было ли это похоже на то, как я рассказывала своим подругам о том, сколько я заплатила за новое платье? Типа — О, я заплатила за него слишком много, на следующей неделе у них распродажа. Сколько именно нужно заплатить за человека?

Сколько Александр заплатил за меня?

Эта мысль засела у меня в голове, и я не могу от нее избавиться. Я смотрю на произведения искусства в гостиной, статуэтки на приставных столиках, книги в кожаных переплетах на полках. Сколько он заплатил за это? Меньше или больше, чем за меня? Меньше или больше, чем за первое издание "Отверженных" в кожаном переплете с отсутствующей первой страницей? Меньше или больше за меня, чем за набор китайских ваз, у одной из которых отколото основание, а у другой не хватает кусочка на ободке? Чайные чашки? Серебро на кухне?

Чем дольше я думаю об этом, тем больше мне становится плохо. Сначала я предположила, что он, должно быть, почти ничего не заплатил за меня, что Алексей, после всего, что он сказал обо мне как о никчемном человеке, должно быть, был рад вообще получить прибыль. Рад, что избавился от меня. Но комментарий Иветт все изменил.

Я зависаю, и не один раз, у двери в кабинет, с метелкой для вытирания пыли в руке, мои ноздри наполнены ароматом чистящего средства с лимоном и старых книг. Александр ясно сказал, что я не должна заходить сюда или в его спальню. Ошибки быть не может, он повторил это дважды. Это единственные две комнаты, в которые мне запрещено заходить в доме, в остальном я могу перемещаться свободно.

Щедро, учитывая, что я, по сути, его домашнее животное и что у него квартира, до краев набитая ценными или, по крайней мере, полудрагоценными предметами. Предметы, которые, если бы я захотела, я, вероятно, могла бы попытаться заложить. Пытаясь раздобыть достаточно наличных, чтобы купить билет на самолет, но, конечно, у меня нет удостоверения личности. Ни паспорта, ни водительских прав, ни свидетельства о рождении. Ничего, что могло бы доказать, кто я такая. В глазах большого мира я с таким же успехом могла бы и не существовать. Нет банковского счета. Ни единого клочка бумаги, доказывающего, что я не что иное, как воздух, эфемерный и мимолетный. Так почему бы ему не предоставить мне полную свободу действий в доме, за исключением тех двух комнат? Кража чего бы то ни было не принесла бы мне никакой пользы.

Это означает, что есть вещи, которые он не хочет, чтобы я видела в этих двух комнатах. Такие вещи, как, возможно, счет на продажу, в котором указано, сколько он заплатил за меня.

Александр заплатил за тебя слишком много.

Я роняю метелку из перьев, прижимая руки к глазам. Я не должна этого делать. Я не могу. Александр был добр ко мне. Нежен. Возможно, если верить отношению Иветт, более деликатен, чем он был с другими, кто был здесь.

И где эти другие сейчас? Проданы? Сбежали? Мертвы?

Я чувствую, как мое воображение набирает скорость, угрожая убежать вместе со мной, мой пульс подскакивает к горлу, а сердце трепещет в груди. Слишком легко позволить Александру превратиться из немного странного, мягкого человека, который обращался со мной как с фарфоровой куклой, в основном в буквальном смысле, в эксцентричного серийного убийцу, у которого где-то в этой квартире хранятся кости его предыдущих питомцев…кукол?

Иветт могла быть его сообщницей.

С ней было бы забавно играть. Мы могли бы играть с ней вместе.

Она моя.

Слова переворачиваются сами собой, прокручиваясь снова и снова в моей голове, пока я не чувствую, что готова закричать. Они играли вместе с другими девочками? Прикасалась ли Иветт к ним так же, как ко мне, мучая их, готовя их для Александра? Она удерживала их, пока он что-то с ними делал? Приятные вещи или болезненные? Я задрожала от облегчения и чего-то очень похожего на желание, когда он сказал, что я принадлежу ему. Я подумала об этом позже, когда трогала себя в ванне. Но теперь, когда мое воображение вышло из-под контроля, эти два слова приобретают гораздо более мрачный оттенок.

Она моя.

С чем именно ему нужно работать? Чем он не хочет делиться с Иветт? Я тянусь к ручке двери в кабинет и отдергиваю руку так быстро, как будто это может обжечь меня. Он действительно рассердится, если я войду?

Он был добр ко мне. Но что, если все это ложь? Что, если это даст ему повод для…

Я даже не могу сформулировать идею о том, что бы это могло быть. Должно быть, что-то случилось с теми другими девушками, если там действительно были другие, а похоже, что они должны были быть. Женская одежда, туалетные принадлежности, шкатулка для украшений, комментарии Иветт, все это, складывается в правду, с которой я не хочу сталкиваться, но которая смотрит мне прямо в глаза.

Я не первый питомец Александра. Я не первая девушка, которая у него есть. И я не особенная.

Он не случайно встретил меня на той вечеринке. Он пошел на ту вечеринку, потому что он из тех мужчин, которые покупают девушку, которая ему приглянулась. А я приглянулась ему, потому что была новинкой. Поврежденная девушка, скрученная, как балерина. Красивая и сломленная. Я могу проигнорировать это, если захочу, потому что Александр проявил ко мне немного доброты в мире, который стал для меня очень мрачным. Но я не могу притворяться, что все это плод моего буйного воображения.

Что он с ними сделал?

Я не могу представить Александра: грациозного, красивого, эксцентричного Александра, причиняющего кому-то боль так, как Франко причинил боль мне, разрезая мои подошвы, прижигая раны. Я не могу представить, как он подвешивает девушку к потолку, как это делал Алексей, избивая меня ремнем. Все это кажется слишком жестоким, чересчур неистовым, слишком неподобающим для такого человека, как он.

Что наводит меня на новую, ужасающую идею.

Если бы Александр хотел причинить мне боль, он не сделал бы это так жестоко, так очевидно. Он нашел бы какой-нибудь способ сделать это элегантно, как произведение искусства. Превращение чего-то старого во что-то новое, прекрасная новая скульптура из чего-то поврежденного.

Как треснувшая японская ваза, наполненная золотом.

Существует множество серийных убийц, которые считали свои убийства искусством. Которые считали свои методы элегантными, даже красивыми.

Я чувствую, что схожу с ума. Я даже не знаю, как долго я топталась перед дверью, ожидая решения, стоит ли мне ее открывать. Александр может вернуться домой, и момент будет упущен. Я даже не уверена, как долго его не было. И это будет меня грызть, и грызть, пока я все равно не оступлюсь и не разозлю его. И тогда, возможно, я никогда не узнаю.

Я снова тянусь к ручке. Возможно, она будет заблокирована. И тогда решение будет принято за меня. Но это не так. Дверь открывается плавно, без скрипа или заминки. Мой желудок мгновенно сжимается от чувства вины, потому что это означает, что Александр доверил мне не входить сюда. Или это ловушка. Чтобы посмотреть, буду ли я подчиняться. Если это так, то я уже потерпела неудачу. Узнает ли он каким-то образом, если я сейчас откажусь? Я делаю шаг в комнату, затем еще один.

Я закрываю за собой дверь, и решение принято.

В комнате прохладно и темно, пахнет кожей и легким дымом. Я вижу камин на одной стене, который, должно быть, является источником запаха дыма, и длинный диван вдоль одной стены с кожаным креслом за письменным столом. На блестящем деревянном полу лежит еще один дорогой, слегка потертый ковер, и вся комната безупречно чиста.

Я ненавижу пыль.

Я думаю о том, как можно было бы назвать Александра, будь он менее богатым человеком, живи он в менее интересном месте, чем Париж. Скопидом. Обсессивно-компульсивным. Жутковато, конечно, учитывая, как он обращается со мной, раздевает и одевает меня, кормит меня с руки, расчесывает мне волосы. Здесь он просто кажется эксцентричным. Даже романтичным, в некотором роде сказочным антигероем. Такой человек, которого спрашиваешь, действительно ли ты хочешь, чтобы героиня была спасена, или нет. За такого почти хочется поручиться, потому что он красив, богат и просто имеет несколько странных привычек.

Александр заплатил за тебя слишком много.

Голос Иветт снова проникает в мои мысли, напоминая мне о том, почему я здесь. Не для того, чтобы восхищаться чистотой Александра или считать количество предметов в этой комнате, занимающих все доступные поверхности, и явно не думать о том, что он за человек.

Просто чтобы получить какие-то ответы, прежде чем он вернется домой.

Я стараюсь прислушиваться к звуку ключа во входной двери, чтобы я могла выскользнуть до того, как он поймает меня, если он вернется домой до того, как я покину комнату. Тряпка для вытирания пыли из перьев там, где я ее оставила, прямо перед дверью. Если я потороплюсь, я могу выскочить, схватить ее и притвориться, что ничего не произошло. Как будто я просто вытираю пыль с книжного шкафа сбоку от двери. Задерживаясь на томах.

Часть меня надеется, что ящики его стола, первое место, куда я думаю заглянуть, будут заперты. Но, конечно, это не так. Александр производит впечатление человека, который не слишком старается оберегать свои секреты или, может быть, он просто настолько изолирован от других, что некому их найти. Это объяснило бы, почему он близок с Иветт, если она его единственный друг. Если у него только она и я.

От этой мысли мне почему-то становится грустно и виновато. Что, если ничего нет? Что, если он просто эксцентричный богатый француз, которым я его считала, и я почти все, что у него есть? И сейчас я предаю его доверие?

Александр заплатил за тебя слишком много.

Следи за своими манерами.

Воспоминание о его голосе, шипящем на меня в коридоре, когда он прижимал меня к стене, немного отодвигает чувство вины. Тогда я увидела в нем намек на что-то другое, совсем как в ту ночь, когда я отказалась рассказать ему о своих ногах в ванне, и он разозлился на меня. Кое-что, на что, возможно, только возможно, мне нужно обратить внимание.

В первых двух ящиках нет ничего интересного. Какие-то старые бумаги, электронные таблицы, ничего, что дало бы мне хоть какой-то намек на то, сколько он мог за меня заплатить, или что вообще что-то для меня значит. Но затем, когда я начинаю рыться в одном из тяжелых деревянных ящиков с левой стороны стола, я натыкаюсь на что-то посреди стопки бумаг, от чего мое сердце останавливается.

Алексей Егоров.

На мгновение мне хочется засунуть это обратно в ящик, не глядя туда. Может быть, лучше не знать. Это было приятно, тот момент в начале, когда я поверила, что Александр ничего за меня не заплатил, что Алексей просто заложил меня за все, что смог достать, и что, возможно, в том, что сделал Александр, было что-то полезное, хотя и странным образом. Вид поврежденных вещей в его квартире в тот первый день заставил меня задуматься, может ли это быть правдой. Но потом Иветт взяла и все испортила всего несколькими удачно расставленными словами.

Она сделала это специально. И я играю ей на руку.

Я слишком долго стою там, держа в руках бумагу. Я не могу решить. Если я не посмотрю на это, я буду гадать вечно, теперь, когда я знаю. Но если я это сделаю, я сделаю то, что она хочет. Я обнаружу что-нибудь, что вобьет клин между Александром и мной. И если он узнает…

Я выхожу из-за стола, мое сердце колотится, бумага все еще зажата в моей руке. Я останавливаюсь перед камином, безумная идея разжечь его и сжечь бумагу, прежде чем я смогу ее прочитать, приходит мне в голову. Но я смотрю на нее. Я не могу остановиться. В тусклом свете я различаю свое имя и номер, который сначала не могу разобрать. Слишком много нулей. Ни в одном номере не должно быть такого количества нулей после него. Это невозможно.

Сколько он заплатил за меня? Сто тысяч? Нет, слишком много нулей. Гребаный миллион? Но это все равно неправильно. И я понимаю, когда читаю это снова и снова, с каким-то головокружительным неверием, которое заставляет меня чувствовать, что я вот-вот упаду в обморок… Александр заплатил за меня сто миллионов долларов.

Возраст, двадцать один год, ущербная балерина без будущего, без имени и с поврежденной психикой. Девушка, склонная к припадкам и паническим атакам, которая едва может стоять на ногах целый день, которая, и безусловно растает, если ее принудят к чему-нибудь сексуальному. Девушка, о которой Алексей ясно сказал вслух перед вечеринкой, была никчемна, за исключением того типа мужчин, которым понравилась бы девушка, которая не умела бегать. Такой мужчина, который наслаждался бы беспомощностью. Девушку, которую он мог бы мучить и смотреть, как она пытается убежать, как бабочка с придавленными крыльями.

Худший вид садиста.

Это не похоже на Александра. Я не могу заставить это уместить в моем сознании. Я знала, что он богат, но так богат?

Александр заплатил за тебя слишком много.

На этот раз я согласна с Иветт.

Я смотрю на бумагу, перечитывая ее снова и снова, как будто это может измениться. Как будто это игра света, какие-то волшебные чернила, которые растают, показывая, что это обман. Шутка. Что он действительно заплатил сто долларов. Может тысячу… ну десять тысяч.

Не сто миллионов.

Но это не меняется. И я так долго смотрю на это, потерявшись в вихре мыслей в моей голове и своем воспаленном воображении, что не слышу, как поворачивается ключ в замке, или шаги в коридоре, или плавный скрип открывающейся двери кабинета. Я вообще ничего не слышу, пока тяжелая рука с длинными пальцами не сжимает мое плечо до боли, и я слышу, как голос Александра произносит мое имя тоном, которого он никогда раньше не использовал. Это пробирает меня до глубины души.

— Анастасия.

ЛИАМ

На следующий день мы улетаем в Грецию, на Санторини. Я никогда не был в Греции, но, когда ранним вечером мы высаживаемся на берег и плывем на лодке в основную часть острова, это было все, что я когда-либо видел на фотографиях. Бескрайнее, идеально синее море, облака из сахарной ваты, когда солнце начинает садиться, извилистые дороги и белоснежные здания, увенчанные ярко-синими куполами. Это похоже на рай, и я почти сожалею, что мы здесь по делу, а не для удовольствия. Может быть, мы найдем Ану здесь. Я спасу ее и увезу на одну из этих вилл, и там она сможет восстановить силы. Я отложу возвращение в Бостон, и у нас будет несколько блаженных дней наедине, только мы вдвоем, здесь, в этом романтическом месте.

Эта фантазия, настолько нелепая, что мне неловко просто думать об этом.

Анны почти наверняка здесь нет. Мы здесь, чтобы найти и встретиться с Адрианом Дракосом, и он даст нам следующую зацепку, если только он по какой-то причине сам не встретился с французом, не избавился от него и не может рассказать нам, что случилось с Анной. Это один шанс на миллион, и я не смею возлагать на это никаких надежд. В лучшем случае он встретит или знает кого-то, кто встречался с французом и может назвать нам имя для продолжения. Это лишь то, что купила нам монета Левина. Имя для другого имени и, надеюсь, конец тому, что вполне может оказаться погоней за несбыточным. Или первая остановка из многих. Мы не узнаем, пока не поговорим с Дракосом.

Оказывается, его нетрудно найти. На таком острове, как этот, человек с охраной имеет тенденцию выделяться, и достаточно легко выяснить, где остановился Дракос. Следующий шаг, конечно, добраться до него, не будучи убитым. Неудивительно, что пароль Левина является ключевым.

— Смерть — это милость.

Эти слова, сказанные мужчинам в черных костюмах перед виллой, заставляют их немедленно расступиться перед нами. Я чувствую, как их взгляды тяжело останавливаются на нас с Максом, когда мы следуем за Левином. Тем не менее, в нашу сторону не сделано ни единого угрожающего жеста, когда мы поднимаемся по белым ступеням во внутренний дворик с развевающимися белыми занавесками, расставленными по нему шезлонгами и столом, уставленным различными блюдами и аперитивами в центре.

— Устраиваешь вечеринку, Дракос? — Сухо спрашивает Левин, и именно тогда я вижу нашу цель, стоящую в дальнем конце патио и смотрящую на воду, в черном костюме узкого покроя, идеально скроенном по его худощавой фигуре.

У мужчины, который поворачивается к нам лицом, черты лица модели: темные волосы зачесаны набок, зеленые глаза и легкая щетина на сильной челюсти. Он двигается с кошачьей грацией, но меня это ни в малейшей степени не обманывает. Я видел таких мужчин, как он, тренирующихся на боксерском ринге, бойцов легкого веса. Они кажутся легкими мишенями, но двигаются быстрее и бьют сильнее, чем любой тяжеловес, с которым я когда-либо тренировался.

— Левин. — Его голос сочится сухим юмором, как будто он ожидал Левина. — Владимир сказал мне, что ты придешь. Мне было интересно, сколько времени тебе потребуется, чтобы найти меня.

— Недолго, — ухмыляется Левин. — Ты определенно выделяешься в таком месте, как это.

Адриан Дракос пожимает плечами.

— Здесь? Я не пытаюсь спрятаться. Если бы я здесь прятался, ты бы не нашел меня, пока я не нашел тебя, или пока я не позволил тебе.

Крутые мужчины работают на Владимира. Это заставляет меня задуматься о будущем бизнеса, который создает Виктор, о том, что его новое предприятие будет означать для русских, и что это, в свою очередь, означает для союза, который мы с Лукой заключили с ним. Я не уверен, что полностью понял, с чем я объединил Королей, и надеюсь, что не пожалею об этом.

Левин — мужчина, которого я, безусловно, был бы рад иметь рядом. Но от Владимира у меня мурашки по коже, а Адриан не производит впечатления человека, которого я хотел бы видеть знающим, где я сплю по ночам.

— Я слышал, ты здорово поторговался с Владимиром, чтобы тот дал тебе мое имя в сочетании с тем, что ты ищешь. — Адриан приподнимает бровь, проходя мимо Левина к столу, где берет непрозрачный синий стакан, наполненный каким-то игристым напитком. — Угощайтесь. Наслаждайтесь.

— Я пас, — сухо говорит Левин, и Адриан фыркает.

— Что, ты думаешь, я бы отравил старого друга? Бери. Не оскорбляй мое гостеприимство. И своих друзей тоже. Пей и ешь. Ты в Греции, где готовят одни из лучших блюд в мире. — Он прищуривается, глядя на нас с Максом. — Ты не представил меня, Левин. Я вижу, ты потерял свои манеры.

Левин хмурится, забирая стакан у Адриана, хотя я замечаю, что он не пьет из него.

— Лиам Макгрегор, — говорит он, указывая на меня. — И Максимилиан Агости. Лиам — причина, по которой мы здесь.

— О. — Адриан переводит свой пронзительный взгляд на меня, смотрит на меня отчетливо, как будто решает, стою я его времени или нет. — Ты знаешь, что Левин выторговал для тебя за эту информацию?

— Да, — натянуто отвечаю я, из вежливости беру стакан со стола, но тоже не пью из него. Не нужно обладать большим чутьем, чтобы понять, что здесь я должен последовать примеру Левина, и я вижу, что Макс делает то же самое.

— Есть люди, которые убили бы за подобную услугу от Владимира, — небрежно говорит Адриан, вертя свой бокал. — А Левин отдал это почти даром.

— Не даром — натянуто отвечает Левин. — Владимир говорит, что ты знаком с определенным типом мужчин. Типом, который покупает и продает женщин. Что у тебя есть склонность разбираться с ними в свободное время.

Адриан пожимает плечами.

— Нам всем нужны хобби. — Он смотрит на меня, его глаза сужаются. — Какое это имеет отношение к тебе?

Нет смысла ходить вокруг да около.

— Я ищу женщину, — говорю я прямо. — Женщину, которую продали.

— Ух, — говорит Адриан с кривой улыбкой. — Женщина. Неудивительно, что Левин обменял свою монету на информацию. Ты нашел его слабое место.

— Это было непреднамеренно. — Я спокойно отвечаю на его взгляд. — Я не знал, когда просил его о помощи, что это ударит так близко к цели. Но с тех пор я узнал о нем больше.

— Значит, он рассказал тебе о Лидии.

— Кратко. — Я не уклоняюсь от его пристального взгляда, каким бы непоколебимым он ни был. — Достаточно, чтобы я понял.

— Левин всегда питал слабость ко всем женщинам. — Адриан допивает свой напиток, ставя синий стакан обратно на стол, где на нем отражается угасающий свет, когда он поворачивается к краю патио с видом на воду. — Но особенно к ней. Он бы ушел из синдиката ради нее. Некоторые из его партнеров считали это непростительным. Левин считал их действия непростительными. Было пролито много крови.

— Мы здесь не для того, чтобы ворошить прошлое, — натянуто говорит Левин. — С этим давно покончено. Владимир оказал мне услугу, чтобы я ушел, не потеряв больше жизней. Вчера я обменял эту услугу на имя. Мы с Владимиром квиты. И у тебя есть информация, которую я купил на эту монету.

— Ты приобрел имя. Мое имя. Буду ли я делиться информацией, зависит от меня. — Адриан поворачивается к нам, прислоняясь к колонне. — Кто эта женщина?

— Бывшая балерина. — Я пока не решаюсь назвать ему ее имя, хотя сделаю это через мгновение, если подумаю, что он действительно поможет нам. — Похищена из конспиративной квартиры Виктора Андреева и продана его бригадиром-предателем французу.

— Вот так сюжет усложняется. Медведь много продал женщин, а ты преследуешь лишь одну из них. — Адриан ухмыляется. — Он всегда умело посылает других расхлебывать его кашу.

— Эта женщина много значит для меня, — коротко говорю я. — Я пришел за ней по собственной воле.

— Романтика! — Глаза Адриана сужаются, и он усмехается. — В моем мире не так уж много такого в эти дни. Кровь, да, много, и секс. Этого предостаточно. Но мужчина, который верит в любовь, редкая находка в нашем мире. — Он делает паузу, задумчиво глядя на нас троих. — Вы говорите, ее купил француз?

— Да. — Вопреки здравому смыслу, я чувствую вспышку надежды в своей груди. Если есть шанс, даже маленький, что Адриан Дракос может знать о человеке, у которого Ана, я не могу не цепляться за него. Это лучший шанс, который у нас был на данный момент.

Он хмурится, явно задумавшись. Тишина, которая следует за этим, мучительна, нарушаемая только шелестом теплого ветерка над водой внизу и сквозь прозрачные занавески во внутреннем дворике.

— Я не сталкивался ни с какими французами, — наконец говорит Адриан. — Хотя я рад слышать, что Виктор Андреев отказался от своего ремесла плоти. Я задавался вопросом, наступит ли день, когда мне будет разрешено отправиться за ним. Человек, который их похитил, он мертв?

— Мертвее мертвого — подтверждает Макс с немногословным выражением лица. — Я сам помогал отправить его на тот свет.

— Мы все трое сделали это, вместе с Виктором, который оказал большую часть почестей. — Лицо Левина такое же напряженное, когда он смотрит на Адриана сверху вниз. — Я знаю, что ты утратил любовь ко мне с тех пор, как я работал на Андреевых, и что ты не понимаешь, как я мог, учитывая мое прошлое. Но сейчас в семье Андреевых все изменилось, и наши поиски этой женщины — часть этого. Если ты скрываешь от нас информацию из-за грехов Медведя, я надеюсь, ты передумаешь.

— Я не скрываю, — спокойно говорит Адриан. — Хотя я бы подумал об этом, если бы мог предоставить больше информации. Я не сталкивался ни с одним французом, покупающим или продающим женщин по какому-либо каналу. — Он хмурится. — Возможно ли, что он изо всех сил старался скрыть свою национальность? Или что он, возможно, притворялся?

Левин задумывается, но я качаю головой.

— Другие женщины, которые были там, говорили, что он был очень эффектным по этому поводу. Он не прилагал никаких усилий, чтобы слиться с другими гостями вечеринки. Во всяком случае, ему, казалось, нравилось устраивать сцены. И мне сказали, что его французский казался очень аутентичным, как у человека, чья мать особенно любила Францию и Париж и говорила на этом языке.

— Хм. Французский акцент трудно придать, не приближаясь к мимикрии. Адриан задумывается. — Есть ли что-нибудь еще, помимо его национальности или внешности, что могло бы послужить подсказкой? — Возможно, я мог бы использовать это, чтобы направить вас в правильном направлении. — Он поджимает губы, разжимая их, когда его челюсти на мгновение сжимаются. — Что бы я ни думал о прошлом Медведя, если он действительно начал с чистого листа, я приветствую его. И если этот француз тот, о ком вы говорите, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы помочь вам найти и покончить с ним.

Я бросаю взгляд на Макса, который выглядит таким же расстроенным, как и я.

— Я… — Я внезапно замолкаю, вспоминая, что Виктор сказал мне в своем кабинете. — Он потратил неприличную сумму денег.

— О? — Адриан смотрит на меня с возродившимся интересом. — Что ты подразумеваешь под неприличным?

Левин издает звук рядом со мной, который может означать, что мне следует быть осторожным, но сейчас я не могу сдерживаться. Если есть хоть малейший шанс, что Адриан сможет указать нам правильное направление, я должен воспользоваться им, ради Анны.

— Сто миллионов долларов, — говорю я категорично, и краем глаза замечаю ошеломленное выражение лица Макса. — За девушку, которая была физически травмирована. Скорее всего, за нее не просили бы высокой цены.

Бровь Адриана приподнимается, и я вижу, что что-то нашло в нем отклик. У меня вертится на кончике языка умолять его выложить все, о чем он только что подумал, но я заставляю себя промолчать. Что бы это ни было, он расскажет нам в свое время или не расскажет вообще, и я только продлю это, пытаясь вытянуть это из него. Ясно, что ему нравится ходить вокруг да около.

— Я не слышал о таком касаемо женщин, хотя, возможно, это было раньше в какой-то момент, — медленно говорит Адриан. — Но я слышал, так сказать, по слухам, о человеке, который ищет поврежденные ценности. Произведения искусства, артефакты, старые книги и тому подобное.

— И ты слышал его имя? — На этот раз Левин настаивает на своем.

— Нет. — Адриан качает головой, и я чувствую, как мое сердце снова падает. — Не его имя. Даже не то, что он француз, поэтому я не могу гарантировать, что это один и тот же человек. Но я слышал, что он готов заплатить больше, чем стоят эти предметы, чтобы забрать их себе. Он стал чем-то вроде шутки среди криминальных авторитетов, что все, что им нужно сделать, это найти какой-нибудь поврежденный товар, который, возможно, когда-то чего-то стоил, и они могут получить прибыль из ничего.

— Похоже, это наш человек, — бормочет Макс, и я бросаю на него взгляд. Мне не нравится думать об Ане как о чем-то вроде поврежденного товара. Но это правда, что звучит так, будто это мог быть тот человек, которого мы ищем, если бы он думал об Ане таким образом.

— Человек, который покупает некачественные произведения искусства дороже запрашиваемой цены, — задумчиво произносит Левин. — Это действительно подходит. Но без имени…

— Последнее, что я слышал, он был в Токио, встречался с Нобору Накамурой, оябуном якудзы. — Адриан пожимает плечами. — Должно быть, это было до этой вечеринки, когда вы говорите, что этот француз купил женщину, которую вы ищете. Я не знаю, что он хотел приобрести. Если бы я тогда услышал, что это была женщина, я бы изучил это подробнее. Но ходили слухи, что это была еще одна из его неудачных покупок.

Рот Левина сжимается.

— Якудза. Ты уверен в этом? Конкретно Накамура?

Адриан кивает.

— Я совершенно уверен. Я не думал, что это что-то стоящее моего времени. Просто городская легенда, так сказать. Но, возможно, это тот человек, которого вы ищете. В этом случае вам может помочь Накомура или один из его сотрудников. Возможно, у них даже есть для вас имя. Это также может оказаться тупиком. Но это лучшая информация, которая у меня есть, за ту цену, которую ты заплатил, Левин.

— Я ценю это. — Левин кивает ему, делая шаг назад. — Ты был очень щедр.

— У меня бывают свои моменты. — Адриан поворачивается, чтобы посмотреть на воду, когда небо темнеет, а бриз лишь немного усиливается, и, несмотря на все это тепло, я слегка дрожу. — Вы должны идти. У меня есть дела сегодня вечером. Мои люди проводят вас.

Мужчины в черных костюмах немедленно начинают двигаться к нам, и Левин поспешно кивает головой в сторону входа во внутренний дворик, предлагая нам не задерживаться. Я могу только представить, что Адриану Дракосу предстоит сделать сегодня вечером. Кто-то, несомненно, будет страдать и истекать кровью этим вечером. Кто-то кто заслуживает?

Кто, собственно, должен судить об этом?

Не я, который всего неделю назад помог отрезать пальцы кричащему мужчине, который висел на потолке, и который намерен покончить с жизнью другого, как только я смогу его найти. У меня руки чешутся нажать на спусковой крючок пистолета, направленного этому французу в голову или, возможно, сначала на яйца. В зависимости от того, что он сделал с Анной.

Мне доставило бы больше удовольствия выбить из него дерьмо своими собственными кулаками. Но это заняло бы время, которое я не намерен тратить впустую. Моя миссия — увести Ану от него, и пуля — самый быстрый способ ускорить это.

Что Адриан Дрокос будет делать после того, как мы уйдем, меня не касается. Важно то, что он нам что-то дал. Не совсем то, на что я надеялся, ни имени француза, ни местоположения, ни даже знания о местонахождении или состоянии Аны. Но он дал нам еще одну подсказку. Хорошую подсказку. Место, куда можно пойти, и еще одно имя другого человека, с которым можно поговорить, того, у которого, мы надеемся, будет еще одна дверь, открытая паролем Левина.

Завтра мы сядем в самолет до Токио.

И я буду на один день ближе к Ане.

AНА

Когда он снова произносит мое имя, я едва слышу его из-за грохота моего сердца в ушах.

Глупо, глупо, глупо.

Я должна была слушать, когда он вернется домой. Вместо этого я была так поглощена тем, что обнаружила, что ничего не слышала, и он подкрался ко мне. Нашел меня здесь, в одном из двух мест, где, по его словам, мне не следовало находиться. Теперь я знаю, что мне придется за это заплатить.

Я чувствую, как начинаю дрожать под его железной хваткой на моем плече, паника густо поднимается из моего нутра, заставляя желудок сжиматься, грудь сжиматься, а голова кружиться, пока я не начинаю думать, что могу потерять сознание. Возможно, мне следует, по крайней мере, тогда я не буду бодрствовать, чтобы столкнуться с его гневом. Но в конце концов я приду к этому, и кто знает, с чем я тогда проснусь?

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, его рука все еще сжимает мое плечо так сильно, что становится больно. Он никогда раньше не причинял мне боли, и почему-то это поражает меня сильнее, чем страх, и этого достаточно, чтобы я сказала что-то вслух, несмотря на свой страх.

— Ты делаешь мне больно, — шепчу я дрожащим голосом, но это никак не меняет мрачного выражения лица Александра в тусклом свете.

— Хорошо, — рычит он низким и мрачным голосом. Затем он разворачивается на каблуках и начинает шагать к дивану вдоль одной из стен, таща меня за собой. Он включает лампу Тиффани рядом с ней, теплое желтое свечение заливает светом часть затемненной комнаты, и я могу более отчетливо видеть выражение его лица.

Лучше бы я этого не видела. Гнев в его глазах неприкрыт, осязаем. Его рот сжат и тверд, сжат в тонкую линию, и я вижу закипающую ярость.

— Дай мне это. — Он выхватывает бумагу у меня из рук так быстро, что она чуть не рвется, и смотрит на нее. Он мгновенно видит, что я нашла, и выражение его лица мрачнеет еще больше.

— Я дал тебе одну простую инструкцию. Не так ли? — Его голос такой холодный, такой жесткий. Он никогда раньше так со мной не разговаривал.

Я в жопе. Я все испортила. О боже. Ужас пробирает до костей. Я не могу перестать дрожать, мои зубы почти стучат друг о друга. Я не думаю, что смогу ответить ему, но я должна.

Он трясет меня так сильно, что мои зубы все равно болезненно клацают друг о друга.

— Разве нет? — Рычит он, его голос наполняет маленькую комнату, и я издаю тихий крик страха.

— Да, — шепчу я, дрожа. — Да, ты это сделал.

— Что это было? — Он снова трясет меня, сильнее, как терьер крысу. — Скажи мне, Анастасия. Какие у меня были инструкции для тебя?

Я с трудом сглатываю, но во рту слишком сухо, а горло сводит судорогой.

— Ты сказал… не…заходить в твой кабинет, или твою спальню. — Слова вылетают с запинками, одно за другим, и сначала я даже не знаю, даст ли он мне время закончить. Но он делает это, как будто хочет услышать это из моих уст.

— Где ты, Анастасия? Ты заблудилась? Или просто глупа?

— В твоем кабинете, — шепчу я. — Александр, я…

— Не давай мне гребаных оправданий, — рычит он. — Ты не идиотка, несмотря на все твои травмы и припадки. Ты умная девушка, я это знаю. Ты знала, в какие комнаты не стоит заходить. Ты что-то искала и нашла это. — Его рука сжимается на моем плече еще сильнее, вдавливаясь в кость, пока я не думаю, что он почти может сломать ее, и слезы боли начинают стекать по моим щекам.

— Прекрати хныкать. — Он смотрит на меня сверху вниз. — Иветт была права. Я тебя избаловал, а ты подумала…что? Что я приду домой и посмеюсь над твоим маленьким злоключением? Прощу тебя за все? Ты забываешь, кто ты, Анастасия. Ты моя.

Это слово, которое вчера принесло мне такое облегчение и желание, которое разжигало столько глупых фантазий со вчерашнего вечера до нескольких минут назад, вызывает во мне еще один холодок чистого ужаса. Мои худшие подозрения, кажется, подтверждаются. Этот мужчина не тот, кто так нежно ухаживал за мной, как за хрупкой куклой, или кто наблюдал за мной с такой контролируемой похотью прошлой ночью, когда убеждал меня прикоснуться к себе ради моего собственного удовольствия. Я потеряла бдительность, и вот где я оказалась.

Глупо. Чертовски глупо. Я должна была знать лучше.

— Доказательства этого прямо здесь. Ты сама это видела. — Он кивает на смятую купчую на ковре. — Сто миллионов долларов, Анастасия. Можешь ли ты представить себе столько денег?

Я молча качаю головой.

— Конечно, ты не можешь. Но это должно донести до тебя эту простую мысль, которую, несомненно, сможешь понять даже ты. Ты моя. Я могу делать с тобой все, что мне заблагорассудится. — Его губы растягиваются в угрожающей, лишенной чувства юмора улыбке, когда он пятится к дивану, садится на его край и одним быстрым движением укладывает меня лицом вниз к себе на колени, которое я не в силах даже предвидеть, не говоря уже о борьбе. — И прямо сейчас, — продолжает он, — чего я хочу, так это наказать неблагодарное маленькое отродье, за которое я заплатил столько денег и которое я так основательно испортил. Хватит, Анастасия, — предупреждает он, а затем его рука оказывается на моей юбке, задирая ее вверх по моей заднице и бедрам, его пальцы запускаются в оборчатый пояс нелепых трусиков, которые идут к этому нелепому наряду, стягивают их вниз, обнажая мою задницу его взгляду и руке.

Его ладонь прижимается к моей обнаженной ягодице, и до всего этого, возможно, это все еще возбуждало меня, даже порка могла бы возбудить меня при правильных обстоятельствах. В моей прежней жизни было время, когда я была прежней Анной, и я бы ухватилась за шанс разыграть подобную сцену с таким человеком, как Александр. Горячая, доминирующая, сексуальная, немного странная, но извращенная. Однако это не сцена, и Александр не тот, кого я встретила в баре или нью-йоркском секс-притоне. Он человек с абсолютной властью надо мной всеми непостижимыми способами. И прямо сейчас он так зол на меня, что я не могу даже подумать, чем он может ограничиться в этом наказании или чего мне, возможно, стоит опасаться. Возможности безграничны и слишком пугающе, чтобы их рассматривать.

Он задирает юбку еще выше, обнажая всю мою нижнюю часть спины, задницу и бедра своему взору, и я чувствую, как его рука убирается, как будто он собирается ударить меня в первый раз. Но, прежде чем нанести первый удар, я чувствую, что он колеблется, а затем его рука опускается. Но он не бьет меня. Вместо этого я чувствую, как его пальцы обводят один из затянувшихся шрамов на моем бедре, где Алексей бил меня ремнем, когда я висела под потолком в его шале, а затем еще один на изгибе моей задницы, еще один на верхней части бедра.

— Это сделал Алексей? — Спрашивает он мрачным голосом, и я не утруждаю себя попытками скрыть слезы.

— Да, — выдавливаю я сдавленным голосом, шмыгая носом.

— Что случилось? — Его пальцы все еще обводят старые отметины, и опять же, это могло бы возбудить при других обстоятельствах. Моя голая киска прижата к хрустящей ткани его штанины, и я чувствую, как он твердеет у моего живота. Он не застрахован от того, что я лежу у него на коленях вот так, полуголая, не больше, чем он был застрахован от того, что наблюдал за мной в ванне прошлой ночью. Вопрос только в том, будет ли он действовать в соответствии с этим.

Не так, отчаянно думаю я, хотя и не осмеливаюсь сказать это вслух. Что бы Александр со мной ни сделал, я надеюсь, что это не так. Не далее, как вчера я хотела его, и я не думаю, что смогу вынести, если он отнимет у меня и это, если он будет насиловать меня. Если он причинит мне боль способами, которые выходят далеко за рамки того, что он мог бы сделать своими руками, ремнем или другими орудиями. Если он причинит мне такую боль, после того, что я начала чувствовать к нему, и той сдержанности, которую он проявлял до сих пор, я думаю, это сломает меня безвозвратно.

Интересно, знает ли он об этом?

В отличие от его вопросов о моих ногах, на этот раз я не пытаюсь уклониться от ответа. Я слишком боюсь сейчас что-либо от него скрывать, и даже если бы я думала, что смогу, все, на что я могу надеяться, это то, что, возможно, я смогу получить от него сейчас немного сочувствия. Его жалость, это не то, чего я хотела, но я достаточно напугана, чтобы принять все, что могу получить.

— Катерина разозлила его, — шепчу я сквозь слезы, изо всех сил стараясь сдержать их. — Он напугал одну из девочек… детей, кажется, Анику, и она дала отпор. Он знал, что причинение ей боли не помешает ей сопротивляться. Он уже насиловал ее. Поэтому вместо этого он причинил боль людям, о которых она заботилась. Он знал, что нечто большее, чем ее собственная боль, заставит ее подчиниться. Поэтому он привел Сашу и избил ее на глазах у Катерины. А затем и меня. — Я сильно прикусываю нижнюю губу при воспоминании об этом, достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, слезы быстрее стекают по моему лицу на кожаный диван и ковер под нами. — Она чувствовала ответственность за Сашу, а я лучшая подруга ее самой близкой подруги.

Интересно, стоило ли мне говорить эту последнюю часть, но я не думаю, что сейчас это имеет значение. Предоставление Александру информации, которую он мог бы легко узнать самостоятельно, немного покопавшись в моем прошлом, не изменит того, что он делает со мной сейчас. Быть честной с ним и разъяснять, что я ничего не утаиваю, мой лучший шанс. Мой лучший шанс показать ему, что я снова могу быть для него хорошей девочкой.

Даже сейчас, когда я лежу лицом вниз у него на коленях, а его рука ласкает мои старые шрамы, через несколько мгновений после того, как он был близок к тому, чтобы покрыть мою задницу волдырями своей рукой, часть меня жаждет этого. Быть девушкой, чьи волосы он гладил, девочкой, которую он кормил лакомствами и улыбался, хвалил и заботился. Девушкой, которую он защищал от Иветт, строго говоря: "моя", в смысле, который казался собственническим, но не угрожающим.

Не так, как сейчас.

— Он знал, что причинение нам боли сломает ее. Он начал с нас и сказал ей, что следующей будет ее беременная подруга, а потом и дети, если она по-прежнему откажется вести себя хорошо. Но для этого потребовались только мы с Сашей. — Я вспоминаю, что произошло после этого, и крепко зажмуриваю глаза, чтобы сдержать новую волну слез. — Он старался не травмировать Сашу. Она стоила приличную сумму. Но ему было наплевать на меня. Я уже была испорчена. Разрушена. Бесполезна. — Последнее не является мольбой к Александру о сочувствии, хотя я знаю, что он может так подумать. Это слова Алексея, и они проникли глубже, чем даже я предполагала. Лежа вот так на коленях у Александра, плачущая и сломленная, пойманная на подглядывании, с обнаженной задницей и всеми моими шрамами, выставленными перед ним напоказ, я чувствую именно это.

Никчемная. Во власти того, что Александр решит со мной сделать.

Он долго молчит, его пальцы обводят шрамы. Я чувствую напряжение в каждой линии его тела, твердый выступ под моим животом, натягивающий ширинку. Он твердый, возбужденный, злой. Одной мысли достаточно, чтобы привести меня в ужас. Я знаю, на что способны возбужденные и разгневанные мужчины. Когда-то я бы сказала "не Александр".

Но теперь я не уверена.

— Вставай, — наконец говорит он, его голос все еще холодный и резкий, и я не теряю ни секунды. Я вскакиваю на ноги, мои лодыжки путаются в черных трусиках с оборками, запутавшихся вокруг них. Я отчаянно выбрасываю их на ковер, юбка платья горничной, к счастью, сползает вниз, прикрывая меня.

Лицо Александра не смягчилось. Он по-прежнему выглядит разъяренным, его пронзительные голубые глаза темные и злые, рот сжат в тонкую линию. Теперь его руки сжимают края дивана по обе стороны от него, каждый мускул в его теле напряжен. Я не осмеливаюсь взглянуть на его эрекцию, заметно упирающуюся в переднюю часть его брюк. Я боюсь привлекать к этому внимание.

Слезы все еще текут по моему лицу, дыхание прерывистое. Я в нескольких секундах от полной паники, единственное, что меня останавливает, это знание того, как Александру не нравятся мои припадки, как он их называет. На этот раз он не будет поднимать меня с пола и мыть мне лицо. У него будет гораздо меньше терпения, и я понятия не имею, как это может проявиться.

— Умоляй, — говорит он, его голос с сильным акцентом прорезает воздух между нами. — Встань на колени, малыш, и попроси у меня прощение. Сделай это сейчас, пока я не передумал.

И что тогда? Я бы никогда не осмелилась задать этот вопрос, но он висит там. Что бы он сделал со мной, если бы я отказалась? Если бы я вызвала старую, упрямую, непокорную Ану и подняла подбородок, отказываясь становиться на колени перед мужчиной, отказываясь умолять.

Если бы это был Франко или Алексей, я бы знала ответ. В случае с Александром я не знаю. И почему-то это еще страшнее.

— Умоляй, — повторяет он хриплым голосом. — Не заставляй меня повторять тебе это снова, маленькая куколка.

Маленькая куколка. Как марионетка, у которой перерезали веревочки, я падаю на колени, не обращая внимания на то, как ощущаются удары по моим и без того ушибленным суставам.

— Прости, — выдыхаю я, мои руки на ковре, ногти царапают его, чувствуя оборванные нити, несовершенства. Ущерб, который Александр находит таким милым, таким очаровательным, таким ценным.

Сто миллионов долларов. Я все еще не могу этого понять. Но сейчас не время пытаться. Сейчас самое время, если оно когда-либо было, повиноваться.

Умолять.

AНА

— Мне жаль, — шепчу я, вкладывая в это все свои силы. Я не знаю, полностью ли это правда, я рада, что нашла эту купчую, счастлива, что знаю. Я и представить себе не могла, что найду именно такие цифры, но я бы довела себя до безумия, задаваясь этим вопросом. Я могла бы обвинить Иветт и ее комментарий, но я знаю, что это мне не поможет. Иветт не заставляла меня идти в кабинет.

Я сделала это самостоятельно.

— Пожалуйста. — Я смотрю на него, на его жесткое и сердитое лицо, мои руки трясутся так сильно, что я чувствую, как мои пальцы могут вцепиться в ковер. Вся я дрожу, напугана, стою на коленях на полу в нелепом платье горничной. Я действительно хотела бы вернуться, даже если это просто для того, чтобы слушать более внимательно и убраться к чертовой матери из кабинета, прежде чем он смог меня поймать. Сожалеть о том, что меня поймали, на самом деле не значит сожалеть, но я надеюсь, что Александр не сможет заметить разницы. — Пожалуйста, не сердись. Я не должна была подглядывать. Мне так жаль, пожалуйста, не делай мне больно. Пожалуйста, прости меня, Александр, пожалуйста! Я не думала, что ты так разозлишься, это моя вина, я должна была слушаться. Я была плохой девочкой, пожалуйста, пожалуйста…

Слова слетают с моих губ, как только я начинаю, одно за другим, пока я не начинаю говорить так быстро, что едва могу дышать.

— Я знаю, ты не хочешь причинить мне боль, Александр, пожалуйста! Мне так жаль, мне так жаль, я не думала…

Я снова плачу слишком сильно, чтобы говорить, и моя голова наклоняется вперед, часть моих волос выбивается из-под чепца горничной и падает вокруг моего лица. Я смутно вижу, как он встает с дивана, и каждый мускул в моем теле сжимается от паники и необходимости бежать, спасаться, убегать. Но в то же время я не могу пошевелиться, застыв на месте, как кролик, попавший в ловушку.

— Ты права, я не хочу причинять тебе боль, малышка, — говорит он, его голос немного менее резкий. — Я не хочу быть жестоким с тобой. Но ты должна научиться повиноваться. Ты моя, моя милая куколка, мой питомец и ты должна научиться доверять своему хозяину. Ты должна научиться беспрекословно повиноваться мне во всем. И тогда… — его рука касается моей щеки, и я заставляю себя не отшатнуться. Но он не бьет меня. Честно говоря, он никогда этого не делал. Вместо этого его пальцы скользят под моим подбородком, поднимая мое опухшее и заплаканное лицо так, что я вынуждена смотреть на него. — Тогда ты снова будешь моей хорошей девочкой, не так ли, куколка?

Я безмолвно киваю, облегчение захлестывает меня, как захлестывающая волна. Он не причинил мне боли. Он едва коснулся меня. Возможно, я слишком остро отреагировала. Возможно, все, что я делала, приходя сюда, было безумной чрезмерной реакцией…

— Тебе придется снова заслужить мое доверие, — строго говорит Александр, убирая руку с моего подбородка. Он отступает назад, глядя на меня сверху вниз, и я вижу, насколько сильно он все еще возбужден. Он, должно быть, невыносимо тверд, до боли, но он даже не признает этого. Он не двигается, чтобы подстроиться или прикоснуться к своему твердому члену. Хотя я стою на коленях прямо перед ним, он не подает ни малейшего знака, что ожидает, что я это замечу, а тем более облегчу его, отсосав.

— Поскольку ты так сильно хотела быть в моем кабинете, — продолжает он, его голос понижается до обычного спокойного тона, ровного и хладнокровного. В некотором смысле отсутствие эмоций почти так же пугает, как и его гнев. Я хочу снова услышать, как он доволен мной, хвалит меня, говорит со мной таким добрым, ободряющим тоном, как он иногда делает. Его безразличие почти так же болезненно, как и его гнев. — Ты останешься здесь, на коленях, где стоишь, до обеда. Ты не должна двигаться, не стоять, не менять позы. Я приду и заберу тебя, когда придет время есть. Тебе понятно? — Александр делает паузу, и я быстро киваю, хотя мое сердце падает. Стоять здесь на коленях так долго будет мучительно больно, но могло быть и хуже.

Могло быть и хуже, мысленно повторяю я. Я знаю, насколько это точно. Стоять на коленях на ковре в качестве наказания, далеко не самое худшее, что со мной случалось.

— Иветт сегодня здесь не будет, — продолжает он, и я чувствую прилив счастья от этого, но это длится всего секунду. — Я хотел, чтобы ты поела за столом, как я планировал, поскольку ее не будет здесь, чтобы возражать. Но поскольку ты решила вести себя как непослушный питомец, я не вижу иного выбора, кроме как обращаться с тобой как с домашним животным, пока ты снова не заслужишь мое доверие и прощение. Итак, в качестве урока хороших манер, ты будешь есть из миски, которую я тебе принесу, здесь, на полу. И во время каждого приема пищи, будь то в твоей спальне или в столовой, ты будешь делать то же самое, пока я не скажу по-другому. Я ясно выразился?

Следи за своими манерами. Даже сейчас меня это раздражает, но, если бы я этому следовала… Ну, я бы не оказалась в таком положении. Я также не знала бы правды о том, сколько он заплатил за меня. И что по какой-то причине я стою для него такой невероятной суммы.

Я все еще не знаю, почему. И сейчас определенно не время пытаться выяснять.

Я молча киваю, новые слезы скатываются по моим щекам. За считанные минуты все между нами изменилось. Он возвышается надо мной, его лицо все еще мрачное и застывшее, хотя голос вернулся к норме. Он все еще сердит на меня. Он планирует заставить меня есть с пола, как непослушного щенка. Оставить меня здесь. Заставить меня подчиняться его командам. И часть меня, даже когда я чувствую, что мои глаза наполняются страданием и унижением, чувствует, как это покалывание распространяется по моей коже, вниз между бедер. Это дрожащее чувство, когда Александр нависает надо мной, сильный и доминирующий.

Мой хозяин. Мой владелец.

— Ответь мне, — резко говорит он, и я вздрагиваю.

— Да, — шепчу я. — Я поняла.

— Да, кто? — Рявкает он, и я поднимаю на него глаза, видя неумолимое выражение его лица.

— Да, сэр, — шепчу я.

Я чувствую необъяснимый прилив возбуждения, когда слова срываются с моих губ, и без трусиков ничто не может остановить это. Я чувствую его, липкое на своих бедрах, и по тому, как его глаза слегка расширяются, я думаю, он знает. Я вижу, как его член подергивается в штанах, толстый и твердый, в нескольких дюймах от моего лица.

Но он даже не прикасается к нему через хрустящую ткань своих брюк.

— Я узнаю, если ты пошевелишься, — строго говорит он. И затем, без единого слова или намека на то, что он заметил свое возбуждение, или подтверждения того, что он заметил мое, Александр выключает свет, поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Оставляя меня в полной темноте.

* * *

Искушение прикоснуться к себе сильно, почти непреодолимо. Он не сказал мне, что я не могу. Он сказал встать на колени здесь, не вставая, не меняя позы. Но мне не нужно менять позицию для этого. Он даже не допускал такой возможности, но он знал. Он знал, что возбудил меня. Я видела, как расширились его глаза, как будто он заметил какое-то изменение в языке моего тела, почувствовал перемену в воздухе. Почувствовал запах моего желания.

Мои щеки ярко вспыхивают в темноте, настолько сильно, что я думаю, если бы кто-нибудь был в комнате, они смогли бы увидеть румянец на моем лице. Мысль унизительна… и еще более сильно возбуждает.

Я чувствую, как возбуждение скользит по моим бедрам, моя голая киска пропитана им. Между моими набухшими складками я чувствую, как пульсирует мой клитор, жаждущий прикосновений, и я крепко сжимаю бедра вместе, сдвигаясь так, чтобы получить немного трения. Я поражена, что он не связал мне руки за спиной, не приказал мне не прикасаться к себе и каким-то образом предотвратил это. Он даже не запретил мне кончить, прошлой ночью в ванной, ставшей прямым результатом травли Иветт, Александр никогда не признавал ничего сексуального между нами.

Тем не менее, это похоже на тест. Я понимаю это, если ты пошевелишься, сказал он. Узнает ли он, если я сделаю это? Даже если я не буду активно прикасаться к себе, узнает ли он?

Я ничего не могу с этим поделать. Я извиваюсь на ковре, стоя на коленях, мои руки твердо выставлены передо мной, а затем сжаты по бокам в кулаки. Желание, поначалу мучительное, распространяющиеся по мне. Отрицание этого усугубляет ситуацию. Это делает ее более масштабной, более требовательной. Говорить себе, что я не должна так себя чувствовать, что его обращение со мной не должно меня заводить, не помогает. Говорить себе, что я не должна его хотеть, тоже не помогает.

Он защищает меня. Не дает мне совершать ошибки, которые могут привести к неприятностям. Он не причинил мне вреда. Каким бы злым он ни был, он не причинил мне никакого вреда. Могу ли я сказать то же самое о других? Это наказание неудобно, но оно для моего же блага.

Для моего блага.

Эти последние слова звучат как голос Александра у меня в ушах, как будто он был со мной в комнате. Я отстраняюсь от этого, как будто могу убежать от собственных мыслей, почти отваживаясь сдвинуться со своего места на ковре, прежде чем я успеваю спохватиться. На коврике есть рисунок, и Александр достаточно проницателен, чтобы заметить, стою ли я на коленях в другом месте. Я должна оставаться здесь, на этом месте.

Я стою на коленях, с моими ноющими ногами и моей киской, стекающей по бедрам, он не говорил не трогать себя. Я держусь так долго, как могу, зная, что не должна. Зная, что это испытание или ловушка. Но я не могу терпеть это вечно. Я не знаю, как долго я стою на коленях там, в темноте, с глазами, из которых текут слезы, а моя киска ноет, прежде чем моя рука скользит к бедру, задирая юбку. Прежде чем она проскальзывает у меня между ног, мои пальцы проникают между моих скользких, намокших складочек, мгновенно находя мой клитор.

Речь идет не о том, чтобы довести себя до кульминации, как прошлой ночью. Это не нерешительно, не неторопливо и не столько для глаз Александра, сколько для моего собственного удовольствия. Он может вернуться в любой момент. Это о явном, жгучем возбуждении, твердом пульсирующем клиторе под моими кончиками пальцев и моей отчаянной потребности в оргазме. Я прижимаю к нему пальцы, отодвигая крошечный кусочек кожи так, чтобы они были прямо напротив моей самой чувствительной плоти. Я сильно прикусываю губу, чтобы не застонать, когда я тру сильно и быстро, мои бедра дрожат, пока моя рука трется о мою киску.

Я не меняю позы. Я остаюсь прямо там, где я есть, моя рука обхватывает мою киску, пока я массирую свой клитор, мои зубы впились в мою губу. Другой мой кулак сжимается, когда я заставляю себя сохранять абсолютную тишину, даже когда сильное удовольствие пронзает меня, перехватывая дыхание. Это занимает считанные секунды. Я кончаю жестко и быстро, моя горячая, влажная плоть прижимается к моей руке. В этот момент мне все равно, узнает ли он. Мне все равно, если он узнает и накажет меня. Удовольствие слишком сильное, слишком хорошее, мой клитор горячий и пульсирующий под моими влажными пальцами, все мое тело напряжено и дрожит, и это все, что мне было нужно. Это стоит всего, что происходит. Я хочу погрузить два пальца в свою намокшую, сжимающуюся киску и трахнуть себя до новой кульминации, но я не осмеливаюсь. Я не могу достаточно изменить свою позу для этого. Все, что я могу сделать, это тереться о свою руку, растягивая удовольствие как можно дольше, прежде чем мой клитор станет слишком чувствительным, и я уберу руку, задыхаясь.

Я понимаю, какой ужасной ошибкой это было, только когда настоятельная необходимость исчезает. Не может быть, чтобы он не узнал. Мои пальцы липкие от моей спермы, моя киска и бедра еще более мокрые, чем раньше, моя юбка задралась на ногах, мое лицо и грудь покраснели и горят. Я точно знаю, что он увидит.

Непослушный питомец, который кончил без разрешения, хотя он знал лучше просто потому, что он явно не сказал “нет”.

Плохая девочка. Его плохая девочка.

Трепет возбуждения учащается в моей груди, и я подавляю его так быстро, как только могу. Я стою на коленях в темноте, пока идут минуты.

Когда открывается дверь, я чувствую запах еды. Александр принес мне ужин, и у меня урчит в животе. Свет из холла заливает комнату, очерчивая его, и я вижу, как он шагает к лампе Тиффани у дивана, и тянется к выключателю.

О нет.

Он поворачивается ко мне лицом, и я вижу проблеск понимания на его лице. Его ноздри раздуваются, когда его взгляд опускается на мою покрасневшую грудь, мою мятую юбку, и очень медленно он отставляет тарелку с едой на боковой столик.

— Подними юбку, крошка, — спокойно говорит Александр. — И раздвинь бедра. Покажи мне, что ты делала.

Его тон не терпит возражений. Мое сердце бешено колотится в груди. Я знаю, что он разозлится. Он накажет меня. Но как? Я снова надавила на него. Надавила на того, пределов которого я не знаю, кто еще не причинил мне вреда, но мог бы.

Мы могли бы поиграть с ней вместе.

Моя.

Другие девушки. Другие девушки, которые исчезли. Я играю в опасную игру.

— Анастасия.

Я понимаю, что, когда он произносит мое имя, а не одно из моих прозвищ, опасность приближается. Что он становится нетерпеливым, слишком злым, чтобы играть со мной в игры. Что я больше не могу тянуть время.

Медленно я тянусь к своей юбке, натягивая ее до половины на бедра.

— Выше.

Я подтягиваю ее еще немного, еще на дюйм.

Александр разочарованно вздыхает.

— Я не играю с тобой в игры, Анастасия. — Его голос звучит не возбужденно, просто раздраженно. — Ты знаешь, что я хочу видеть, и ты знаешь, что я знаю, что ты сделала. Так что задери юбку и раздвинь бедра. Если ты была достаточно бесстыдна, чтобы испытать оргазм здесь, в моем кабинете, то ты достаточно бесстыдна, чтобы показать это мне.

Я не смею ослушаться его снова.

Мои руки дрожат, когда я хватаюсь за юбку и поднимаю ее вверх, до самых бедер, широко разводя бедра. Достаточно широко, чтобы моя киска открылась, чтобы он мог видеть все в ярком свете. Блестящая влага на моих бедрах, моих складках, моем разгоряченном клиторе. Все обнаженное и уязвимое для него.

Часть меня хочет, чтобы он отреагировал. Потерять контроль. Стал охваченным желанием, как это было со мной, и схватил меня, толкнул обратно на ковер. Чтобы съесть меня, раздеть догола, трахнуть меня. Чтобы сделать меня такой, какой он продолжает меня называть. Чтобы перестал быть таким отстраненным, таким холодным, таким пренебрежительным, даже когда он явно возбужден.

Я вижу, как у него снова встает, когда он смотрит на мою голую, выставленную напоказ киску. Его член утолщается на моих глазах, натягиваясь на его штаны. Он не изменился, по-прежнему в черных брюках от костюма и белой рубашке на пуговицах, которые он надевал ранее, с закатанными до локтей рукавами. Его волосы теперь выглядят более растрепанными вокруг красивого, строгого лица. Его пронзительные голубые глаза поднимаются вверх, вплоть до моих.

— Ты была плохой девочкой, — говорит он холодным, отстраненным голосом. Как будто для него это не имеет значения, весь прежний гнев исчез. — Прошлой ночью я сказал тебе потрогать себя. Я знал, что тебе это нужно, и ты это заслужила. Ты хорошо себя вела, даже когда Иветт мучила тебя. Ты была хорошей девочкой сегодня, куколка?

Я тяжело сглатываю, во рту пересыхает. Я медленно качаю головой.

— Ответь мне.

— Нет, сэр, — шепчу я. И вот оно снова, прилив возбуждения, окрашивающий мою кожу в розовый цвет и делающий меня влажной.

Александр смотрит вниз.

— Ты оставила мокрое пятно на моем ковре, — замечает он. — Так возбуждена, что устроила беспорядок. — Его глаза сужаются. — Я говорил тебе, что ты можешь кончить, когда я оставил тебя здесь?

— Нет, сэр.

— Ты думаешь, я не заметил, что ты была возбуждена?

— Нет, сэр, — снова шепчу я. — Я имею в виду… я думаю, вы знали. Извините…

— Ты не думаешь, что я бы сказал тебе, если бы хотел, чтобы ты кончила, маленькая куколка?

Его маленькая куколка. Ее можно одевать и раздевать, купать и расчесывать, кормить и гладить, и доставлять удовольствие, когда ему это удобно. Он даже может отказывать, когда ему это удобно. Это должно разозлить меня, а не возбудить. Это должно вызвать у меня желание дать отпор. Но все, что я чувствую, это отчаянную, ноющую потребность доставить ему удовольствие и еще более глубокую боль, которую нельзя утолить одними моими пальцами. Боль за него. Доставлять ему удовольствие во всех отношениях, чтобы, возможно, он был счастлив со мной.

Чтобы, возможно, он мог полюбить меня.

Я так сильно хочу, чтобы меня любили.

— Прости, — снова шепчу я.

— Не настолько сожалеешь, что с тебя до сих пор капает на мой ковер. — Александр машет рукой, откидываясь на спинку дивана. — Сделай это.

Я пораженно смотрю на него, мои руки все еще сжимают юбку. Он не может этого иметь в виду. Его глаза прищуриваются, когда он наклоняется вперед, не отрываясь от моих.

Он не может.

АНА

— Очевидно, что тебе так сильно нужно кончить, что ты не можешь себя контролировать. Тебе нужно понимать последствия своих действий. Так что вместо того, чтобы трогать себя в темноте, сделайте это сейчас, если тебе это так нужно.

— Я… — Я с трудом сглатываю, надеясь, что его последние слова послужат выходом из положения. — Я не хочу. Я не хочу, правда, мне не нужно…

— Анастасия. — Его голос снова становится резче. — Ты испачкала мой ковер. И ты должна быть наказана. Так что раздвинь бедра шире, чтобы я мог все видеть. И трогай себя, пока не кончишь, пока я смотрю. Это приказ. — Глаза Александра сужаются. — Точно так же, как ты делала это раньше.

— Я…

— Сейчас же!

Его голос, глубокий, грубый, с сильным акцентом, кажется, будто он доходит прямо до моего пульсирующего клитора. Я чувствую, как он пульсирует, моя киска сжимается, и я задыхаюсь.

— Сейчас, Анастасия. Отодвинь юбку в сторону, чтобы я мог видеть.

Я молча киваю, мое сердце бешено колотится в груди, когда я хватаюсь за юбку левой рукой, поднимая ее так, чтобы ничто не заслоняло меня. Мое лицо и грудь ярко-красные от унижения. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Это не значит, что я никогда раньше не выставлялась напоказ мужчине. Мои ноги на плечах были у множества парней, я заставляла их раздвигать меня, чтобы они могли видеть каждый дюйм моей киски, пока они трахали меня, меня также трахали сзади, и им было все видно. Но это другое. Так же, как в ванне, здесь чувствуется интимность, напряженность, контроль таким уязвимым, пугающим, смущающим и глубоко, глубоко возбуждающим образом одновременно. Я чувствую, как пульс стучит в моих венах, мое сердце учащенно бьется, пока я не думаю, что он должен это слышать. Мое возбуждение стекает по бедрам. Я вся пропитана им.

Выхода нет. И я даже больше не знаю, хочу ли я остановиться. Мне так сильно нужно кончить.

Он такой твердый. Я смотрю на его член, пока мои пальцы находят мой клитор, раздвигая мои складки большим и безымянным пальцами, чтобы он мог видеть то, что он требует, чтобы ему показали. Мои указательный и средний пальцы находятся на моем клиторе, уже потирая, обводя твердую, чувствительную плоть, пока я наблюдаю, как он натягивает ширинку, заметно подергивая ткань. Но он игнорирует это. Его глаза прикованы ко мне, он почти жадно наблюдает, как я тру свой клитор, все быстрее и быстрее, мои пальцы еще более влажные, чем раньше, когда я беспомощно тру свою руку, нуждаясь в нем. Нуждаюсь в удовольствии, освобождении, каким-то образом даже больше, чем раньше, возбуждаюсь от того, что он смотрит. Знание того, что он так сильно возбужден, еще больше усиливает это, знание того, что он отрицает это, подталкивает меня еще ближе к краю. Я этого не понимаю, но вид Александра, сидящего там, напряженного, сурового и твердого как скала из-за меня, приближает меня к кульминации даже быстрее, чем раньше, когда я делала это в темноте.

— Стоп.

Его голос прорезает воздух, и сначала он не регистрируется. Мои пальцы порхают по моему клитору, мои бедра выгибаются навстречу моей руке, моя киска пусто сжимается от отчаянно необходимого члена, которого там нет, его члена, нетерпеливого и ждущего меня, если бы он только сдался, только трахнул меня так, как мы оба этого хотим.

— Я сказал, остановись! — Александр вскакивает на ноги, его рука хватает меня за запястье, отдергивая его от моего пульсирующего клитора, за секунду до оргазма. Даже когда он убирает мою руку, я чувствую ее предсмертную дрожь бедрами, слабое эхо того, что было бы до того, как он все испортил.

Я вскрикиваю от разочарования, наполовину стону, наполовину рыдаю, глядя на Александра полными слез глазами.

— Ты здесь для того, чтобы тебя наказали, а не для твоего собственного удовольствия. Не для того, чтобы ты могла сидеть здесь, потирая свою киску снова и снова. — Он качает головой, почти с отвращением, и это напоминает мне его реакцию на мою вспышку паники, когда мне привиделась шкатулка с драгоценностями. Даже в моем затуманенном похотью состоянии что-то четко связывается в моем сознании.

Александру не нравятся эмоции. Сильные, глубокие эмоции. Моя вспышка вызвала у него дискомфорт, как и эта неприкрытая похоть тоже доставляет ему дискомфорт. Это часть того, почему он не прикасается ко мне, почему он игнорирует явно болезненную эрекцию, угрожающую прорвать ширинку. Не только потому, что красивые вещи предназначены для того, чтобы ими восхищались, а не использовали. Потому что он боится того, что почувствует, используя меня. Боится потеряет контроль.

Почувствовать.

Вполне вероятно, что именно поэтому он так быстро взял свой гнев под контроль, каким бы сильным он ни был.

Он отступает назад, выпуская мою руку. Я не смею пошевелиться. Моя рука застыла, вцепившись в юбку, все по-прежнему голое и незащищенное, но он больше не смотрит. Он тянется за тарелкой и ставит ее передо мной, делая поспешный шаг назад, когда проводит рукой по волосам.

— Тебя нужно наказать, но я не буду морить тебя голодом. — Его голос глубокий и грубый, но гнев снова покинул его. — Ешь, Анастасия. Не трогай себя больше, независимо от того, насколько сильно, по-твоему, тебе это нужно. Я вернусь, заберу твою тарелку и уложу тебя спать.

Александр выходит из комнаты, и я опускаю взгляд на тарелку. Это запеченный цыпленок с зеленью, нежный и ароматный, нарезанный так, что я могу его легко съесть, тонкая хрустящая спаржа и ломтик багета с маслом. У меня снова урчит в животе… я забыла пообедать и, хотя часть меня хочет ослушаться его и отказаться от еды, я не могу заставить себя. Пахнет вкусно, и я умираю с голоду. К ужину прилагается стакан воды, и я быстро выпиваю его, не в силах даже дождаться, пока начну есть. Я опускаю юбку до колен и ем еду пальцами с тарелки на полу, и мне все равно. Или мне не все равно, но недостаточно, чтобы остановить себя. Я съедаю все до последнего кусочка, зная, что это доставит ему удовольствие, и потому что мне так хочется. Когда тарелка становится чистой, я остаюсь там, стоя на коленях, ожидая, когда он придет и заберет меня.

Когда он это делает, он не говорит ни слова. Он берет тарелку и относит ее обратно на кухню, а затем возвращается, поднимая меня одним быстрым, грациозным движением, как он делал уже много раз до этого. Это кажется знакомым, успокаивающим, и, несмотря на все, что произошло с тех пор, как он вернулся домой, я чувствую, что прижимаюсь к его груди, желая его тепла. Я просто хочу его.

Мои колени и икры горят, на грани судорог, ступни ноют. Так долго стоять на коленях на полу было больно, но я выкидываю это из головы, потому что не могу перестать жаждать утешения от него. Он — все, что у меня есть, единственный шанс на привязанность, и он доказал, что не будет скрывать это от меня вечно.

Пока я хорошая девочка. Если бы только это было не так сложно сделать.

Александр осторожно опускает меня на середину пола, и мне с трудом удается удержаться на ногах, но я справляюсь. Он раздевает меня быстро и эффективно, оставляя голой и дрожащей, и исчезает в ванной. Когда он появляется мгновение спустя, в его руке две влажные тряпки. Он стоит передо мной, вытирая одной рукой мое лицо и руки. Затем столь же деловым движением другой рукой мою киску и внутреннюю поверхность бедер, стирая все следы моих предыдущих прегрешений.

Он отбрасывает их в корзину, и я стою неподвижно, пока он надевает на меня пижаму, застегивает ее спереди и укладывает в кровать. Я могла бы заплакать от облегчения, что я лежу. Я измотана эмоциями дня, но что-то останавливает меня, когда он протягивает мне чай, в который, я знаю, добавлено успокоительное… возможно, более сильное, чем обычно. Он не хочет просыпаться из-за моих кошмаров или беспокоиться о том, что я буду бродить по дому, прежде чем он встанет и будет готов проинструктировать меня завтра о том, как пройдет мой день. Но я не могу выкинуть из головы его прежний образ: напряженного на диване или стоящего у моей головы, его твердый член в нескольких дюймах от меня. Он не прикасался к нему. Не сделал ничего, чтобы дать себе разрядку, в которой, я знаю, он, должно быть, отчаянно нуждался. Бросив украдкой взгляд сейчас, я не вижу никаких доказательств этого. Позаботился ли он об этом раньше, пока я ела?

Мысль о нем в его комнате, сжимающем в кулаке свой ноющий член, снова посылает через меня горячую волну желания. Я хочу увидеть это. Я хочу увидеть его обнаженным. Я хочу видеть в нем столько же, сколько он видел во мне.

Когда он дает мне чай, я пью его. Но не глотаю. Я расслабляю рот, держа чай там, и невинно смотрю на него, пока он наблюдает за мной.

— Спокойной ночи, малыш, — наконец говорит Александр, его губы плотно сжаты, когда он поворачивается, чтобы выключить лампу, забирая чашку из моей руки.

Я не отвечаю, но он не сочтет это странным. Иногда я уже засыпала к тому времени, как он уходил, а сегодня вечером он просто подумает, что я злюсь на него. На самом деле это не так. Я расстроена, сбита с толку, измучена… и любопытна.

В ту минуту, когда я слышу, как его шаги удаляются по коридору, достаточно далеко, чтобы понять, что он не вернется, я выскальзываю из кровати и выплевываю чай в одно из комнатных растений, у меня болит челюсть. Я быстро забираюсь обратно под одеяло, мой язык покалывает от успокоительного, и жду, пока не узнаю, что он закончил свои ночные обходы по квартире. Пока он не окажется в своей спальне, единственном месте, куда мне запрещено заходить.

Он не причинил мне вреда раньше. Он продемонстрировал явное нежелание быть жестоким, даже когда сердился на меня. Действительно ли будет намного хуже, если он поймает меня, крадущуюся возле его спальни? Возможно. Просто на этот раз мне нужно быть более осторожной, чтобы меня не поймали.

Мне следовало бы остаться в постели, но любопытство пересиливает. Я выскальзываю и иду по коридору, останавливаясь каждые несколько футов, чтобы убедиться, что я не слышу, как он все еще внизу или возвращается из своей комнаты. Мое сердце бешено колотится в груди, когда я ставлю одну ногу на нижнюю ступеньку винтовой лестницы, задерживая дыхание в надежде, что она не скрипнет. Если он услышит меня…

Мне кажется, что у меня уходит целая вечность, чтобы подняться на второй этаж, по одному осторожному шагу за раз. Это тоже мучительно, потому что, когда я примерно на полпути, нет никакого способа объяснить это, если он по какой-то причине выйдет из своей комнаты и увидит меня. Я не пила чай, извините. Я знаю, что должна была, что я снова был непослушной, но я просто…

Просто что? Нет никакой логической причины находиться на ступеньках, ведущих наверх, в это время ночи, когда в квартире темно и тихо. Я хотела почитать книгу в библиотеке. Да, в это время. Нет, я не лгу.

Это не волнующий вид опасности. Я была во власти слишком многих мужчин, чтобы находить волнующим подкрадываться и рисковать гневом Александра. Мой желудок скручивается в узел при мысли о риске, но есть и другое чувство, это трепещущее, покалывающее кожу желание. Не из-за опасности, а из-за того, что я могу увидеть. Потому что по другую сторону двери, всего в нескольких футах от меня, Александр сейчас в другой запретной комнате, и я не знаю, что я там найду, что он там делает. Меня переполняет любопытство, и это чувство почти похоже на то, которое испытываешь, когда впервые начинаешь встречаться с кем-то, кто тебе действительно нравится, когда ты чувствуешь себя почти одержимым желанием узнать о нем каждую мелочь, даже самую незначительную и малозначащую.

Когда вы даже не знаете предмет своего воздыхания и начинаете хотеть знать каждую мелочь, например, каков его распорядок дня по утрам, даже если это самое скучное занятие на свете, например, просто поджаривать штрудели на завтрак, сонно варить кофе и листать свой телефон. Даже если он каждый день ходит на работу одним и тем же маршрутом, даже если в ночное время ему приходится разогревать остатки еды и смотреть Netflix, все это становится завораживающим, таинственным, все составляющие этого человека, который внезапно проник в ваше сердце, кости, кровь и, конечно же, в ваш здравый смысл.

Вот какие чувства вызывает у меня Александр. Не то чтобы я хотела смотреть с ним Netflix или сидеть, пока он копается в телефоне, я не видела телевизора в квартире. Я не уверена, что у Александра есть сотовый телефон, а если и есть, то он должен использовать его исключительно в экстренных случаях. Но что-то такое простое, как то, что он может делать перед сном: чистить зубы, или читать книгу, или, я не знаю, отжиматься без рубашки посреди комнаты, внезапно кажется увлекательным. Отчасти из-за того, каким эксцентричным и отстраненным он часто бывает, в некотором смысле это очеловечивает его, когда думаешь о том, что он делает что-то такое простое, как чистка зубов зубной нитью или пытается выбрать книгу для чтения в постели.

После того, что произошло сегодня, я соглашусь на все, что делает Александра более человечным, более заурядным и менее похожим на наводящего ужас миллиардера, которого, как я совершенно ясно осознала, я ни в малейшей степени не понимаю. Но я хочу. Это та часть, которая, я знаю, имеет еще меньше смысла, чем что-либо другое, но я хочу понять его. Я хочу… я хочу так много всего. Все сломанные части меня отзываются на него, жаждут, чтобы меня хотели вернуть, чтобы меня любили, чтобы обо мне заботились и защищали. И это то, чего он хотел, не так ли? Что-то красивое и поврежденное.

Я могла бы быть такой для него.

Осторожно поднимаясь на второй этаж, затаив дыхание и стараясь не шуметь, я вижу, что его дверь приоткрыта. Должно быть, он действительно думал, что я не подкрадусь сюда. У меня в животе снова шевелится чувство вины, как тогда, когда я поняла, что кабинет не заперт. Но, конечно, он не мог подумать, что я приду… он же дал мне чай с наркотиком и не понял, что я его не выпила. Насколько он знает, он один в тихом доме, и никто не побеспокоит его до завтрашнего утра.

Мое сердце замирает в груди при мысли о такой свободе, и при мысли о том, что я могла бы с ней делать.

Свет из его комнаты льется на деревянный пол и длинный ковер, который тянется по всей длине коридора рядом с ним. Пока я стою, застыв на месте, пытаясь решить, как двигаться дальше так, чтобы меня не услышали, я слышу шорох из его комнаты, а затем странный, скользкий, тяжелый звук. Я слышу что-то еще, что-то почти похожее на глубокий мужской стон, и что-то горячее и первобытное трепещет в моей груди при этом звуке, реакция, которая почти чисто инстинктивна.

Я точно не думаю о том, чтобы направиться к его комнате. Я вообще не думаю о том, что я делаю. Я слышу, как он снова стонет, звук низкий и удовлетворенный. Мое сердце снова колотится в груди, кожу покалывает, и это напряженное, ноющее давление оседает в паху, распространяясь по бедрам таким образом, что мне кажется, будто я снова становлюсь влажной, даже после двух кульминаций и даже не зная наверняка, что происходит в этой комнате.

Я просто делаю это из-за той части себя, которую так необъяснимо тянет к нему, части, которая повреждена, или тоскует, или просто благодарна за то, что я сейчас с ним, а не с Алексеем, возможно, из-за всего этого. Та часть, которая не верит, что кто-то еще придет за мной, что есть кто-то еще, кто заботится обо мне так же сильно, как Александр.

Если бы я зависела от него, позволяя ему наслаждаться своими фантазиями и странными привычками обращаться со мной как с куклой, в чем есть определенная романтика, и, если бы я повиновалась ему, однажды он тоже мог бы в чем-то положиться на меня. Он мог бы любить меня. Он, по крайней мере, защитил бы меня. Если я была бы его хорошей девочкой. Но я почти уверена, что хорошие девочки не прячутся за дверями спален своих хозяев, пытаясь незаметно заглянуть внутрь.

Однако я не жалею об этом. Потому что от того, что я вижу, у меня перехватывает дыхание, пульс учащается, когда я замечаю Александра, стоящего рядом со своей кроватью под балдахином, левая рука сжимает один столбик кровати так сильно, что даже отсюда, при единственном свете, исходящем от его лампы, я вижу, что костяшки его пальцев белеют.

Однако это не первое, что я замечаю. Первое, что я замечаю, как будто я могла видеть что-то еще, это то, что он раздет. Полностью, абсолютно голый, без единого предмета одежды или аксессуаров или даже пары гребаных носков на нем где бы то ни было. И я не могу жаловаться, потому что, Александр одетый красив, и, хотя он всегда исключительно красивый мужчина… Александр обнаженный великолепен.

Он весь из поджарых мышц, от твердой спины до идеального изгиба задницы, возможно, лучшей задницы, которую я когда-либо видела у мужчины, а было время, когда я видела их довольно часто. У него узкие и мускулистые бедра, плечи, которые достаточно широки, но не громоздки, и худощавые мускулистые руки. Когда он встает на пятки, я получаю хороший обзор его груди, сильной и затвердевшей, слегка поросшей темными волосами, которые спускаются к его плоскому прессу, вниз к…

Твердая не только его грудь.

Видеть его возбужденным в одежде, это одно, но это совсем другое. Твердый член Александра выступает из-под его бедер, достаточно длинный и толстый, чтобы заполнить его ладонь, его длинные пальцы обхватывают его ствол, когда он поглаживает его долгими, быстрыми движениями, от которых он тяжело дышит, стонет, хватаясь за столбик кровати. Я смотрю на него из-за края двери и не могу остановиться. Я не хочу останавливаться.

Он чертовски великолепен. И я хочу его больше, чем когда-либо.

АНА

Я отстраняюсь, зная, что должна воспользоваться тем фактом, что он… занят, и ускользнуть, спуститься по лестнице в свою комнату, прежде чем он поймает меня. Но я не могу пошевелиться. Я застыла на месте, мой пульс застрял в горле, мое собственное дыхание участилось, когда возбуждение захлестывает меня, покалывая кожу и заставляя меня чувствовать жар, когда я смотрю на него.

Не думаю, что я когда-либо раньше наблюдала, как мужчина дрочит. Вероятно, это могло бы быть круто с некоторыми парнями, с которыми я встречалась или спала в прошлом, но, так сказать, до этого просто не дошло. Парни моего возраста всегда стремились потрахаться, торопясь поскорее миновать ту часть, где им приходилось возбуждать меня, и перейти к главному событию. Однажды я спросила парня, могу ли я посмотреть на него, хотя бы в качестве прелюдии, и он посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Если бы я хотел подрочить, я бы просто остался дома. Тогда мне не пришлось бы платить за ужин. — И потом он рассмеялся, как будто сказал что-то действительно смешное, и поднял меня, бросив обратно на кровать. — Какой смысл дрочить, если у тебя в постели горячая девушка?

У меня определенно тоже был хороший секс, когда я перебирала мужчин в Нью-Йорке так, словно конец света мог наступить в любую секунду. Но, по большому счету, мужчины, которых я встречала, больше заботились о своем удовольствии, чем о том, чтобы потратить время на изучение того, что могло бы мне понравиться. Черт возьми, я даже не успела полностью разобраться в этом. Вероятно, меня заводит множество изломов, с которыми я даже не сталкивалась.

Я нашла один из них сегодня, не так ли? Может быть, парочку.

Я дрожу от этой мысли, чувствуя, как мои бедра сжимаются вместе при воспоминании о том, как Александр требовал, чтобы я задрала юбку и обнажилась перед ним, и как он говорил со мной.

Я переспала с несколькими очень привлекательными мужчинами, столкнулась с приличным количеством отличных членов и получила свою долю интересного секса. Но ничто, ничто никогда не заставляло меня быть такой мокрой, как сегодня, когда я стояла на коленях в темноте кабинета, а затем была вынуждена повторить этот опыт под презрительным взглядом Александра. И теперь, наблюдая, как он гладит свой член, голый и на виду, вот так, раздвинув ноги и упираясь рукой в кровать, когда он начинает ускоряться, я могу почувствовать все это снова. Это не похоже ни на одно возбуждение, которое я испытывала раньше. Это похоже на глубокую потребность, страстное желание, которое я не могу удовлетворить, сколько бы раз я ни кончала. Интересно, чувствует ли он то же самое, когда сжимает свой член в кулаке, когда его бедра толкаются вверх в его руку.

Думает ли он обо мне? Представляет ли он меня на ковре в кабинете, с задранной юбкой на бедрах, трогающую себя для него? Вспоминает ли он звуки, которые я издавала? Как я пахла?

Раньше я была бы смущена, но здесь, в этой густо заряженной обстановке, когда воздух почти потрескивает от желания, когда я приседаю за дверью и наблюдаю за ним с учащающимся сердцебиением, я не чувствую того горячего прилива унижения, когда вспоминаю об этом. Единственное, что я чувствую, это тепло, которое распространяется по моей коже, под ней, по моим венам, заставляя меня чувствовать, что я сгораю, наблюдая, как Александр все ближе и ближе приближается к освобождению, в котором он, должно быть, отчаянно нуждается.

Его рука на секунду замирает, и я вижу, как он отпускает столбик кровати, протягивая другую руку, чтобы передвинуть что-то на кровати. Это снова возбуждает мое любопытство, и я немного приподнимаюсь, осмеливаясь заглянуть за дверь чуть дальше, чтобы увидеть, что он делает.

Я вижу не очень много, но мне удается получить достаточно хороший обзор, чтобы я могла сказать, что по покрывалу разбросаны картинки. Не нарисованные картинки… фотографии. Они похожи на полароидные снимки, хотя я не могу быть полностью уверена, и я не могу разглядеть детали того, кто на фотографиях, хотя, судя по тому, что я вижу, это фотографии женщин.

Мой желудок переворачивается, ревность, которую, я знаю, я не имею права испытывать, поднимается с горячим, обжигающим ощущением, от которого мне хочется плакать. Кто они? У меня есть подозрение, но я отбрасываю его в сторону, потому что мне невыносимо думать об этом. Не прямо сейчас. Я бы предпочла думать, что он смотрит порно, пока дрочит… странную коллекцию порно, но это соответствовало бы наклонностям Александра. Все мужчины так делают. Я никогда не знала мужчину, который не смотрел бы порно или не смотрел бы его иногда. Но то, что делает Александр, собирая сломанные вещи, возможно, даже других девушек вроде меня, которые таинственным образом исчезли, за исключением, может быть, только, может быть, тех полароидных снимков на кровати, делают не все мужчины. Это не то, что кто-либо делает, за исключением Александра.

Я просто хотела бы знать, почему.

Его рука задерживается на себе, когда он переставляет фотографии, его пальцы задерживаются на одной, когда он снова начинает поглаживать. Тихий голос в моей голове шепчет, что я не должна отвлекаться, что я должна попытаться ускользнуть, что все это ужасная, опасная идея, но я не могу перестать смотреть на него. У меня пересыхает во рту, желание пульсирует в моих венах, как второе сердцебиение, и я так сильно хочу проскользнуть за дверь, зайти в спальню и по деревянному полу присоединиться к нему, опуститься на колени и попробовать его на вкус. Я могу представить, как бы он чувствовал себя у меня во рту, толстый и горячий, твердый, как железо, обтянутый бархатной кожей, прижимающийся к моему языку, когда я слизывала бы скользкое возбуждение с головки, постанывая, узнавая, каков Александр на вкус. Соленый, я думаю, моя рука скользит к переду моих шелковых пижамных штанов, сама того не осознавая. Острый. Горячий на моем языке. Я могу представить, как он толкается в мой рот, его рука обвивается вокруг моего затылка, его член скользит в мое горло, когда я смотрю на него с колен, желая доставить ему удовольствие. Хочу, чтобы он был доволен мной.

Александр теперь поглаживает быстрее, его плечи напряжены, его рука сжимает член в тисках, когда он смотрит на фотографии на кровати, его лицо непроницаемо, и он сжимает столбик кровати. Я знаю, что он близко, и я едва начала прикасаться к себе, мои пальцы скользят под пижамой и по уже скользким складкам моей киски, взмокшей от одного только наблюдения за тем, как Александр доставляет себе удовольствие. Я знаю, что не должна. Если он поймает меня… но, если он поймает меня здесь, за пределами его спальни, шпионящей за ним, наказание, вероятно, будет суровым в любом случае. Это не может сделать ситуацию намного хуже, и я жажду этого, мое тело взывает к освобождению от напряжения, которое потрескивает в воздухе спальни, как надвигающаяся электрическая буря.

Все, чего, как я видела, избегал Александр, все, что, как я поняла, он пытался так жестко контролировать сегодня: гнев, страх, похоть, я вижу на его лице, когда он быстрее поглаживает свой член, его бедра теперь напряжены, а не толкаются. Я вижу, как он подбирает ритм, вероятно, тот, который заставит его кончить, и я чувствую дрожь разочарования, потому что я тоже хочу кончить. Я хочу кончить с ним, и я только начала водить пальцами по своему клитору…

Мое тело сводит судорогой, когда кончики пальцев находят твердый, ноющий бугорок, и мне приходится зажать рот другой рукой, чтобы не закричать от внезапного, сильного удовольствия от прикосновения. Я так возбуждена, что мои половые губки уже припухли и слегка приоткрыты, так что мои пальцы могут легко скользить между ними, двигаясь в скользком возбуждении, пока я не достигаю места, где мне больше всего нужно трение. Как бы то ни было, я не могу остановить приглушенный стон, доносящийся из-под моей руки, и мое сердце почти останавливается в груди, уверенное, что Александр услышит меня и я буду поймана. Но он слишком потерян в моменте, не слышит, не видит и не думает ни о чем, кроме приближающегося порыва своего надвигающегося оргазма. Его челюсть сжата, его пронзительные голубые глаза сосредоточены на куче фотографий на кровати, дюжина эмоций мелькает на его лице, когда его рука обхватывает член по всей длине, ладонь потирает блестящую головку, и я вижу, как напрягаются мышцы его идеальной задницы, каждый дюйм его тела напрягается, когда он приближается к краю.

Я с головокружением осознаю, что я тоже почти достигла цели, что наблюдение за ним возбудило меня до предела, мое тело жаждет разрядки всего через несколько секунд давления на мой клитор. Я чувствую, как он пульсирует под моими первыми двумя пальцами, мое тело дрожит от удовольствия, когда я прижимаю тыльную сторону другой руки ко рту, заставляя себя сохранять абсолютную тишину, пока я мчусь к своему собственному оргазму вместе с ним, непосредственность и интимность этого только усиливают удовольствие.

Это было так чертовски давно. Может быть, именно поэтому я жажду его, поэтому я хочу его не потому, что я настолько сломлена, что вожделею мужчину, который купил меня и держит в плену, а потому, что это было так давно. Так чертовски давно ко мне не прикасались с желанием, не целовали, не обнимали. Так давно мужчина не пытался затащить меня в постель, не флиртовал со мной, не приглашал к себе домой или не соглашался слишком быстро пойти ко мне. Прошло так много времени с тех пор, как я занималась сексом, чувствовала кого-то внутри себя, обнимала кого-то другого, когда тепло его кожи проникало в мою, и это похоже на отчаянную, пустую жажду, как будто я изголодалась по всему этому. Я никогда не считала себя нимфоманкой. Когда-то я была почти уверена, что занимаюсь здоровым сексом как хорошенькая девушка лет двадцати с небольшим, живущая на Манхэттене. Возможно, тогда это казалось немного искаженным, учитывая, что моя лучшая подруга и соседка по комнате была девственницей, которая едва смотрела на парней, не говоря уже о том, чтобы делать с ними что-то непристойное, но это не было чрезмерно. Тогда я просто веселилась. Это ничего не значило, кроме того, что было приятно. Сейчас я чувствую, что тону, как будто моего собственного прикосновения достаточно, чтобы сдержать потребность, чтобы она не поглотила меня, но тихий голос в моей голове шепчет, что это не может длиться вечно, я не могу провести остаток своей жизни, шныряя по квартире Александра, шпионя за тем, как он дрочит на чьи-то фото, прячась и трогая себя вместе с ним. В глубине души я не думаю, что это только потому, что прошло так много времени с тех пор, как я трахалась.

Я внимательно смотрю на Александра из-за двери, моя рука все еще работает в моих шелковых пижамных штанах, мое дыхание становится прерывистым, когда я наблюдаю, как он вздрагивает, его член напрягается в кулаке, и он громко стонет, глубокий и интуитивный звук, который говорит мне, что он кончит в любую секунду.

Одетый и ухоженный в течение дня, Александр эксцентрично красив, но обнаженный и испытывающий муки удовольствия, как сейчас, он великолепен. Я вижу каждый дюйм его стройного мускулистого тела. Я позволяю себе жадно любоваться зрелищем, наслаждаясь видом такого количества привлекательной мужской плоти на витрине… и это, даже не учитывая восемь или девять дюймов твердого, пульсирующего члена между его ног. Я заставляю себя забыть, кто он, что он сделал, конфликт между нами и кем я для него являюсь, чтобы я могла наслаждаться этим, потому что прошло так чертовски много времени с тех пор, как я только начала ценить красивого обнаженного мужчину и с тех пор, как я позволила себе увлечься желанием.

В ту же секунду я понимаю, что вижу, как содрогаются бедра Александра, все его тело напрягается, когда голова откидывается назад, его рука внезапно расплывается на члене, когда он сильно и быстро дергает ею, его зубы стиснуты, и он внезапно наклоняется вперед, его рука соскальзывает со столбика кровати и цепляется за край матраса, когда он смотрит на разворот фотографий, выражение его лица почти мучительное, когда я выглядываю из-за двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сильно сжимает головку члена в кулаке, первый рывок о том, как его сперма вытекает на его пальцы.

Он продолжает яростно поглаживать, звук, похожий на рев, вырывается из его рта, когда его голова наклоняется вперед, его позвоночник выгибается вперед, и он толкается в свою руку, горячая сперма покрывает ее, когда все его тело сотрясается от неистового удовольствия от его оргазма, и прежде чем я успеваю перевести дыхание или сделать что-либо еще, кроме как снова прижать тыльную сторону ладони ко рту в отчаянной попытке сохранить тишину, я чувствую, как все мое тело сотрясается во внезапном спазме чистого, электризующего блаженства.

О боже, о боже, о боже… я кусаю тыльную сторону своей руки, всхлипывая в ладонь от чистого удовольствия, приваливаюсь к двери, и у меня подгибаются колени. Наблюдать за оргазмом Александра, самая горячая сцена, которую я когда-либо видела. Я не могу отвести взгляд от его дрожащего тела, высокого, широкоплечего и мужественного, его дыхание прерывается, когда он стонет, сжимает свой член в кулаке, и его бедра изгибаются. Еще больше спермы вытекает из головки его члена на его руку.

Зрелище настолько эротичное, что я чувствую, что не могу дышать. Александр почти как животное в своем удовольствии, все его существо сосредоточено на его пульсирующем члене, не заботясь о сперме на своей руке, запястье и полу или о том, что она может распространиться повсюду, только о его отчаянной потребности в освобождении. Это тем более интенсивно, потому что я увидела и другую его сторону, ту, которая не выносит пыли и настаивает на ежедневной уборке квартиры сверху донизу, ту, которая была одновременно возмущена и возбуждена моим возбуждением, пропитавшим его ковер.

Я не удивлена, что даже когда его оргазм отступает, я все еще вижу, как сперма стекает с кончика его члена, скользя вниз по его стволу, когда он наполовину приваливается к столбику кровати, все еще сжимая и слегка поглаживая, когда по нему проходят толчки. Сегодня у него так долго был стояк, что я могу только представить, как сильно ему, должно быть, нужно было кончить, сколько раз ему приходилось заставлять себя сдерживаться, железной хваткой удерживая контроль. Его оргазм, должно быть, был ослепительно хорош, и мысль о том, что он борется с этой потребностью, никак не успокаивает желание, которое я все еще чувствую пульсирующим в моих венах.

Я хочу подойти к нему снова, пересечь комнату и упасть перед ним на колени, чтобы я могла слизать капли спермы, прилипшие к его члену, взять его размягчающуюся длину в рот, пока он снова не станет твердым, сосать его, пока он не станет пульсирующим и твердым между моими губами, а затем…

Что затем? Я собираюсь трахнуть его? Я действительно хочу это сделать? Я могу притворяться достаточно долго, чтобы отвлечься и потакать своим фантазиям, но в какой-то момент мне придется вернуться к реальности, и…

Фотографии по-прежнему разбросаны по кровати, разрушая часть фантазии. Я все еще не могу их хорошо разглядеть, хотя определенно могу различить несколько женских форм. Все это определенно полароидные снимки, некоторые выглядят новее других, с черными чернилами, нацарапанными внизу разными почерками.

Я знаю, что это такое. Я знаю.

Может быть, я параноик.

Или, может быть, я просто заставляю себя думать об этом человеке лучше, чем он, возможно, заслуживает. Я убираю руку от своей киски, сжимаю бедра вместе, чувствуя, как влажный шелк между ног прилипает к коже, и начинаю быстро соображать, как мне ретироваться, пока он не решил, что ему нужно пописать, выпить воды или перекусить в полночь, чтобы он не поймал меня. Он накажет меня, если поймает, и что-то подсказывает мне, что, особенно теперь, когда он испытал оргазм, это будет не так смущающе приятно, как раздвинуться перед ним и мастурбировать для него.

Я увидела то, что хотела увидеть, непослушная девчонка, шепчет голос в моей голове, и он звучит тревожно, как Иветт, издевающаяся надо мной. Сейчас же возвращайся в постель, пока он тебя не застукал.

Я знаю, что нельзя позволить, чтобы он меня застукал. Однако я поспешно отступаю назад, когда вижу, как он выпрямляется, протягивая к фотографиям руку, которая не была обернута вокруг его члена и теперь пропитана его спермой. Я мельком вижу, как он бесстрастно сгребает их в стопку, собирая их так небрежно, как он мог бы сложить стопку бумаг, в явном противоречии с тем, как я видела, как он смотрел на них, когда гладил себя ранее. Что бы он ни чувствовал, что бы он ни позволил себе почувствовать, находясь в железной хватке своей похоти, теперь он запер это обратно. Я увидела это на его лице как раз перед тем, как отступить, животная потребность исчезла, его челюсть расслабилась, лицо бесстрастное и невозмутимое, каким он обычно бывает.

Александр, которого я обычно знаю. Тот, кто застал меня сегодня в кабинете. Тот, которого я все еще хочу, точно такой же. Я чувствую странную вину за то, что шпионила за ним, когда быстро спускаюсь по лестнице, двигаясь так быстро, как только могу, все еще стараясь не шуметь, и за то, что наблюдала за ним без его ведома в самые уязвимые моменты. Я, по крайней мере, знала, что он наблюдал за мной ранее, когда потребовал, чтобы я выставила себя напоказ для него. Тем не менее, насколько я знаю, Александр понятия не имеет, что я пряталась за дверью.

Если бы он только знал? Я, честно говоря, не знаю, что и думать. Мужчина, за которым я наблюдала, был настолько охвачен муками похоти и эмоций, что мог бы проигнорировать меня, по крайней мере на данный момент вместо того, чтобы рисковать и упустить обещание своей стремительной кульминации. Но я не настолько наивна, чтобы думать, что даже если бы он отказался от общения со мной в пользу оргазма, что достаточно справедливо, он бы не обратил свое внимание обратно на меня, как только кончил.

Только не в том смысле, в каком я этого жажду.

Чего именно я жажду? Я спрашиваю себя почти с горечью, бесшумно проскальзывая по коридору и возвращаясь в постель, плотно укутываясь одеялом и опускаясь на подушки. Любви? Общения? Привязанности? Безопасности? Удовольствия? И что из этого действительно мог бы дать мне Александр, если бы я решила игнорировать обстоятельства наших отношений и поддалась только чистому желанию? Безопасность, возможно, до тех пор, пока я не разозлила бы его, и даже тогда он, казалось, был склонен раньше заставить себя умерить свой гнев, а не причинять мне боль.

Привязанность, наверное. Легко вспомнить, как он кормил меня, отнес в ванную и искупал меня, нежно раздел и снова одел, погладил меня по волосам и по голове, прежде чем оставить на весь день. Когда я доставляю ему удовольствие, он более чем ласков со мной, даже если это с явной отстраненностью владельца к своей собственности… своему домашнему животному. Его маленькой кукле.

Дружеские отношения? Я сомневаюсь в этом. Я тяжело сглатываю, пытаясь представить Александра своим другом. Может быть, со временем, если мы узнаем друг друга достаточно хорошо, но даже за это короткое время мне стало ясно, что Александр держится особняком. Я даже не думаю, что Иветт знает о нем больше половины, возможно, что, как мне кажется, именно поэтому она так отчаянно старается держать от него подальше любую другую женщину, вероятно, в надежде, что со временем он влюбится в нее.

Александр говорит, что Иветт его друг, но я подозреваю, что “друг” для Александра, это совсем не то, что это значит для других.

Любви? Я прикусываю нижнюю губу, заставляя себя не расплакаться при этой мысли. Мне кажется, что меня любят, и не просто романтической любовью. Я скучаю по Софии, по тому, как мы вместе смеялись, как мы заканчивали предложения друг друга, как мы знали друг друга до мозга костей. Лучшая худшая соседка по комнате, которая у меня когда-либо была. Моя лучшая подруга и самый верный пример любви, который у меня когда-либо был. Я знаю, ее, должно быть, убивает то, что она потеряла меня, она находится за тридевять земель, замужем, беременна и не может прийти за мной. Если бы она не была беременна или, может быть, даже только что вышла из первого триместра, я думаю, она действительно могла бы прийти за мной. Большой шанс. Лука скорее приковал бы ее наручниками к кровати навсегда, чем позволил бы ей вот так убежать в опасность.

Эта мысль приводит меня в замешательство. Сначала Лука мне не понравился, я думала, что он высокомерный, властный и жестокий по отношению к Софии. Но со временем он смягчился, и я узнала другие его стороны. Я начала ценить то, что он сделал для Софии и был готов сделать для нее, я даже начала заботиться о нем, как о брате, с которым у меня предварительные хорошие отношения. Теперь было бы чем-то вроде шутки, что он скорее посадил бы Софию под замок, чем позволил бы ей рисковать собой по какой-либо причине, независимо от того, что она чувствовала по этому поводу или ее мнения.

Александр хотел, чтобы я держалась подальше от его кабинета и спальни по какой-то причине. Какой именно, я не знаю, но я уверена, что он не хотел, чтобы я нашла купчую. Он мог что-то скрывать, или он мог защищать меня от слишком большого знания, от чего-то, что могло бы причинить мне боль. Несмотря на то, что его действия по-своему жестоки, они, возможно, продиктованы заботой. Так чем же он хуже Луки или даже Виктора? Виктор определенно не был добр к Катерине в первые дни их брака. Он почти купил ее, как Александр купил меня, за исключением того, что Виктор заключил сделку миром, а не наличными.

Я борюсь с этим, лежа там в темноте. В чем реальные различия между мужчинами, которых любят мои самые близкие подруги, теми мужчинами, которые, я надеюсь, прибыли вовремя, чтобы спасти их, даже если они опоздали для меня, и Александром? В глубине души я хочу найти причину, по которой они одинаковы, что Александр ничем не хуже любого другого преступника из "белых воротничков", которого я знала, просто эксцентричный миллиардер, а не босс мафии или зверь Братвы. Но мои мысли продолжают возвращаться к другим девушкам, если они действительно были здесь. Что Александр мог бы с ними сделать, что могло бы случиться. Кто был здесь до меня? Чья одежда на мне? Чьими вещами я пользуюсь? Спала ли она в этой же кровати? Как насчет тех, что были до нее, кем бы она ни была?

Я крепко зажмуриваю глаза, отгоняя мысли назад, прежде чем они смогут свести меня с ума. У меня нет ни одного из этих ответов, и я не могу попросить о них Александра. Что, в сочетании с тем фактом, что я теперь знаю, что он заплатил за меня сто миллионов долларов, означает, что я должна держаться от него на расстоянии, насколько это возможно. Беспрекословно подчиняться ему. Воздвигнуть стены вокруг своего сердца и всего остального, что я могу эмоционально заблокировать вместо того, чтобы позволить себе быть переполненной желанием.

Удовольствие. Последнее, о чем я подумала бы, последнее, что мне нужно. Но я жажду его, но не так, как я привыкла. Теперь я жажду его, потому что все время чувствую себя одинокой, потому что хочу кем-то заполнить это пространство внутри себя, почувствовать, что другой человек заботится обо мне хотя бы потому, что он находит время доставить мне удовольствие.

Александр не тот мужчина. Он разрешил мне трогать себя в ванне, и он приказал мне в наказание, но он никогда не прикасался ко мне с желанием. На самом деле, сегодня было совершенно ясно, насколько строго он намерен прикасаться ко мне сексуально. Большую часть времени, что он был со мной в том кабинете, у него была сильная, пульсирующая эрекция, но он старательно игнорировал ее, вплоть до того момента, как лег спать в одиночестве и удовлетворил эту потребность, тоже в одиночестве.

Я должна быть благодарна, но я просто чувствую пустоту. Я закрываю глаза, почти мечтая о чае с наркотиком хотя бы для того, чтобы было легче заснуть. Я принадлежу ему, твердо говорю я себе, перекатываясь на бок и сворачиваясь в клубок. Я не могу влюбиться в мужчину, который владеет мной. Как вещью. Я просто не могу. Но когда я пытаюсь дышать ровно, отчаянно желая заснуть и получить столь необходимый отдых после событий дня, я чувствую в глубине души, что это становится проигранной битвой.

Я должна забыть любые романтические идеи о том, что сломанные части его натуры тянутся к сломанным частям меня, или что мои отношения для него что угодно, но не что-то лучшее, чем отношения рабыни к своему хозяину, и, на данный момент, несколько хуже, чем у комнатной собачки к своему владельцу. Если он заплатил за меня сто миллионов долларов, цифру, которую я даже представить не могу, то, должно быть, на это была причина. Реальная причина. И если это не секс, то что-то другое.

Никто не платит сто миллионов долларов за то, чтобы у них в квартире убиралась горничная-калека. Я здесь по другой причине. И вместо того, чтобы тосковать по Александру, я должна попытаться раскусить его. Я должна попытаться освободиться, прежде чем произойдет что-то ужасное.

Вместо этого я чувствую себя испуганным кроликом, жмущимся по углам, мечущимся с места на место. И что еще хуже… я кролик, начинающий влюбляться в ту самую ловушку, которая держит меня в своих зубах.

ЛИАМ

Утром мы улетаем в Токио. Или, по крайней мере, план, который мы втроем разработали, состоял в том, чтобы долететь до ближайшего частного ангара и оттуда встретиться с водителем, который отвезет нас в Токио, где мы могли бы узнать, как нам поговорить с оябуном из фракции Якудза Накамура. На бумаге это кажется достаточно простым. Пароль Левина уже открыл для нас несколько дверей, но, когда мы садимся в самолет, я вижу, что выражение его лица немногословно и напряженно, с оттенком беспокойства.

Я смотрю на него, когда он занимает свое место в самолете, прямо напротив нас с Максом по другую сторону прохода. В отличие от коммерческого рейса, здесь можно не беспокоиться о сведенных судорогой ногах или кричащих детях, не беспокоиться о взволнованных стюардессах или слишком холодном воздухе, а виски — первоклассное.

Хотя Короли так же богаты, как любая из криминальных семей, мы не выставляем это напоказ, как русские и особенно итальянцы. У моего отца никогда не было частного самолета, и одно упоминание об этом вызвало бы у него немало порицаний за столом. Старшие и даже более консервативные члены Королей не постеснялись бы сообщить ему, как они относятся к такого рода расточительности. Зачем летать частным рейсом, когда коммерческий доставит вас куда угодно просто и отлично?

На самом деле, одна из худших ссор моего брата Коннора с нашим отцом была именно из-за этого. Он отправился на конклав по собственному желанию, вместо нашего отца из-за болезни и я тогда подумал про себя, в качестве теста. Нашему отцу нравилось это делать, тестировать Коннора, чтобы увидеть, продолжает ли он воплощать лидера, которого наш отец так усердно пытался из него сделать, и он часто это делал. Коннор, возможно, не возмущался бы этим так сильно, если бы наш отец относился к этому как к неизбежному злу, части бремени отцовства и процесса воспитания лидера Королей. Но вместо этого всегда было ясно, что ему нравилось держать Коннора на взводе, заставляя его гадать, какими могут быть последствия любого данного слова или поступка. Он горячо восхвалял его, заставлял его чувствовать, что он ничего не может сделать, чтобы потерять любовь и гордость нашего отца только для того, чтобы спустя несколько минут злобно оборвать его из-за пустяков.

Иногда я думаю, что удивительно не столько то, что Коннор ушел, сколько то, что он не сделал этого раньше. В том, что мы с Коннором не были близки, тоже была вина нашего отца. В то время как давление, бремя и ответственность будущего наследника легли на Коннора с самого начала, придавив его к тому времени, когда он едва стал подростком, наш отец в основном игнорировал меня. Я был предоставлен делать то, что я хотел, заниматься тем, что мне нравилось в любой момент времени. Если бы я разыгрывал, не повиновался или даже создавал проблемы, наш отец навряд ли бы заметил. Даже если бы я удвоил усилия, желая привлечь к себе немного внимания нашего отца, положительного или отрицательного, я обычно вообще ничего не получал.

Коннор, с другой стороны, не мог сделать и одного неверного шага без того, чтобы наш отец не обрушил на него адское пламя и серу, как будто малейшая ошибка со стороны Коннора означала бы мгновенный конец Королей и жизни, какой мы ее знали, кульминацию сотен лет передаваемых традиций и правил, превратившихся в прах, потому что у Коннора было… что именно? Опоздал на встречу на несколько минут? Поцеловал дочь не того мужчины достаточно невинно? Завел друга из семьи более низкого ранга?

В итоге он по большей части остался один. А теперь он ушел, вероятно, навсегда.

Ты был неправ, папа, мрачно думаю я, глядя в иллюминатор самолета. Его уже давно нет, и ничто не рассыпалось в прах. На самом деле, если Короли падут, это будет не вина Коннора Макгрегора. Это будет моя вина, того, которого ты игнорировал, потому что думал, что я неспособен причинить проблемы, достаточно разрушительных, чтобы на них стоило обратить внимание. Что ж, я сам виноват в этом сейчас, и иногда я не могу не задаваться вопросом, не является ли ноющая, гложущая вина, которую я испытываю, просто тем, что наш отец наваливает ее на меня с того света, наверстывая упущенное время.

Я позволяю своей руке скользить по маслянистой коже сиденья рядом со мной, точно зная, что сказал бы по этому поводу мой отец.

На том конкретном конклаве один из итальянских боссов пригласил нескольких участников, включая Коннора, на свой частный самолет. Когда Коннор пришел домой, он сделал то, что делал очень редко, взволнованно отвел меня в сторону, чтобы рассказать все о своем опыте. Я даже представить себе не мог, что ступлю на такую ступень. Как второй сын, которого в основном игнорировали, я и не ожидал, что когда-нибудь буду общаться локтями с такими мужчинами, как отец и Коннор, с частными самолетами и летними виллами.

Я проглотил каждую частичку этого, слушая своего старшего брата с широко раскрытыми глазами и с нетерпением ожидая услышать, как он описывает это в ярких деталях. Но, к сожалению, я был не единственным, кто слушал рассказ Коннора.

По словам моего отца, это был тест, чтобы увидеть, как Коннор реагировал на излишества некоторых других семей, оставался ли он верен нашим ценностям перед лицом такой вопиющей материальной расточительности и показухи. Тот факт, что Коннору это так понравилось, и он испытывал благоговейный трепет, даже завидовал этому, был свидетельством еще одного морального провала с его стороны, просто еще одним способом, которым, если им не руководствоваться строго, его будущее лидерство будет слабым и жалким, что приведет к крушению всего, над созданием чего наш отец так усердно работал. А что касается того факта, что я был в равной степени взволнован, услышав о частном самолете, кожаных сиденьях, хорошенькой стюардессе и дорогом вине, которое подавали? Моему отцу было наплевать на то, вырасту я материалистом и поверхностным или нет. Только моему брату, такое было не позволено, тому, от кого однажды будет зависеть все.

Иронично, не правда ли? Сухо думаю я, как будто Коннор где-то может меня услышать. Все это, именно папа чуть и не разрушил своими предательскими махинациями. Но, в конечном счете, он этого не сделал. И это была вторая половина иронии, что мне, а не Коннору выпало держать все это вместе. Я, неполноценный, игнорируемый ребенок, которого мой отец называл подменышем, потому что моя мать умерла, рожая меня, как будто я мог каким-то образом предотвратить это.

Как будто я не вырос, желая свою мать так же сильно, как он хотел свою жену. Возможно, больше, поскольку у него не было никаких проблем с посадкой семян в Франческу Бианки, пока его жена была еще жива.

Я делаю все возможное, чтобы избавиться от мыслей, изгнать призраков прошлого. Они не помогут мне здесь и сейчас. Мой отец, при всей его настойчивости в том, что излишества других семей были предосудительными и расточительными, не смог применить те же уроки к себе, когда увидел возможность захватить больше территории. Он был таким же жадным, как и все остальные, по крайней мере, до власти и крови, если не до денег.

А что касается моего брата, то его давно нет. В детстве я часто мечтал иметь возможность положиться на своего старшего брата, но, став взрослым, я пришел к пониманию, что в этой жизни редко на кого вообще можно положиться. Даже за то короткое время, что я по-настоящему обращал внимание на махинации вокруг меня, с тех пор как мой отец неохотно взял меня под свое крыло, чтобы заменить Коннора, я видел, как быстро другие ставят свои личные интересы выше тех, с кем они должны стоять плечом к плечу.

Мне никогда не приходило в голову, что у меня может быть то, чего я никогда не видел ни у одного знакомого мужчины, кто-то более близкий мне, чем даже брат или правая рука. Браки в криминальных семьях, это не любовь и даже не партнерство, это союзы и дети, объединяющие семьи через кровное родство, а иногда и просто угроза потери, если кто-то в другой семье переступит черту. Это все политика, она не имеет ничего общего с мужчиной и женщиной, объединяющимися в браке по своей сути. С самого детства у меня всегда было такое представление о браке. Но я увидел кое-что другое с тех пор, как познакомился с Лукой и его женой, а теперь даже с Виктором и Катериной. Я никогда не думал слишком долго о жене, которую я мог бы полюбить, о женщине, которая могла бы быть больше, чем просто домохозяйкой и матерью моих детей. Нельзя тосковать по тому, о существовании чего ты даже не подозревал.

Однако сейчас я вижу потенциал для чего-то другого. Чего-то большего. И когда я пытаюсь представить это, единственный человек, которого я могу видеть рядом с собой, это Ана. Я поклялся ей, когда Алексей забирал ее, что приду за ней. Я не знаю, слышала ли она меня, помнит ли она, верит ли она вообще еще в чьи-либо обещания. Но я хочу, чтобы она знала, что она может положиться на мои. Что я не брошу ее, независимо от того, что кто-то другой призывает меня делать, чего бы это ни стоило, чего бы это ни стоило для меня.

Из всех в мире именно ей я хочу сдержать свои клятвы больше, чем кому-либо другому.

До смерти.

Учитывая выражение лица Левина, когда мы начинаем спускаться, смерть, это последнее слово, о котором я хочу думать прямо сейчас.

— Ты выглядишь так, словно кто-то прошелся по твоей могиле. — Его лицо не сильно изменилось с тех пор, как мы сели в самолет, напряженное и мрачное. — Не фанат Токио? Или просто полета в целом?

Глаза Левина сужаются, он поджимает губы, глядя в окно.

— На самом деле, теперь, когда ты упомянул об этом, я никогда не был особым поклонником путешествий на самолете. Человек должен твердо стоять обеими ногами на земле.

— А, я не возражаю. — Я пожимаю плечами. — Кроме того, кто может поспорить с путешествиями в таком комфорте?

Левин приподнимает бровь, но просто отводит взгляд от окна, когда мы начинаем спускаться, выражение его лица все еще тяжелое.

— Дело не в этом, — говорит он наконец. — Что ты знаешь о Якудзе, Лиам?

Я хмурюсь.

— Не много. Я не уверен, что Короли когда-либо вели с ними дела.

— Никто из семьи на Восточном побережье не ведет с ними дела. Я знаю, что боссы Братвы все еще время от времени делают это в России. Но к ним нельзя относиться легкомысленно. — Левин хмурится. — Я никогда лично не встречался с Накамурой, но у него есть репутация.

— Разве не у всех нас?

Левин бросает на меня взгляд.

— Это ирландское легкомыслие здесь далеко тебя не заведет, — предостерегает он. — Накамура с такой же вероятностью отрежет тебе язык за дерзость, как и сочтет ее очаровательной.

Теперь моя очередь прищурить глаза.

— Королей, возможно, не так боятся, как Братву, и мы не так богаты, как мафия, Левин. Но и мы не стайка бабушек-вязальщиц. У нас своя репутация сторонников насилия…

Левин ухмыляется.

— О, я хорошо знаю, что происходит, когда вы получаете поддержку. Но Накамуре, вероятно, ты и твои близкие угрожаете не меньше, чем банда бродячих картофелеводов.

— Теперь это просто оскорбительно.

Левин пожимает плечами, его рот все еще подергивается, и я чувствую, как напряжение в воздухе немного спадает, хотя он все еще выглядит обеспокоенным.

— Как бы то ни было, Лиам, все, что я говорю, это то, что, как только мы доберемся до Токио и начнем наводить справки, важны осторожность и осмотрительность. Якудза яростно защищают свои территории. Их не очень волнует вмешательство извне, если только они не захотят сделать деловое предложение или заключить союз. Пароль синдиката откроет для нас множество дверей в Европе, но здесь, если его произнести не тому человеку, это может быть нож в спину так же легко, как протянутая рука, и в этой руке тоже может быть нож.

— Так ты говоришь, как будто у них нет чести?

— Вовсе нет. Честь якудзы для них превыше всего. Я говорю, что дракона не особенно волнует, считает ли его благородным овца. Только другие драконы.

Левин делает паузу, и я вижу, как что-то мелькает на его лице, какое-то воспоминание, которое омрачает выражение его лица, прежде чем снова исчезнуть.

— Семья Накамура, в частности, известна тем, что является одновременно самой богатой из семей якудза и самой жестокой. Если мы договоримся о встрече с Номурой Накамурой, действуй осторожно. Позволь мне говорить первому. Я, по крайней мере, раньше имел дело с якудзой, а никто из вас этого не делал.

Мысль о том, чтобы медлить, не использовать каждую возможность, чтобы ухватиться за любую зацепку, которая поможет нам найти Ану, раздражает меня. Но в то же время я прекрасно понимаю, что не смогу спасти ее, если буду мертв. И я, конечно, никогда не имел дела с якудзой. Я совершенно уверен, что никто из Королей никогда не имел. Я взял Левина с собой не просто так, и это именно то, что нужно.

Холодная голова на наших плечах продвинет нас в этом мире дальше, чем дымящийся пистолет в нашей руке. Слова эхом отдаются в моей голове из ниоткуда, и мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я слышал их в последний раз. Конечно, не от моего отца.

Мгновение спустя я вспоминаю подслушанный в детстве разговор между моим дедом и отцом в коридоре, где я впервые увидел кровь на руках моего отца. Я не осознавал, что слова остались со мной, но они должны были остаться.

Мой отец не усвоил этот урок, но, возможно, я усвоил, даже если не осознавал этого так ясно. Я никогда не был человеком, склонным к вспыльчивому насилию, каким был мой отец или даже Коннор, у которого был вспыльчивый характер, несмотря на внешне спокойное поведение. Даже на боксерском ринге я стараюсь сохранять хладнокровие, оценивать своего противника, а не мгновенно набрасываться на него.

Посмотри на меня, папа, с горечью думаю я, когда самолет идет на посадку. Твой сын-неудачник, подменыш, ступающий туда, куда, возможно, еще не ступал ни один Король, по крайней мере, тот, о котором я слышал. Ты гордишься мной?

Я сомневаюсь, что он был бы таким, но это давно перестало иметь значение для меня. Но когда мы встаем, чтобы пройти по проходу и выйти, в моих мыслях возникает другое лицо то, которое оставляет намек на боль в моей груди, слабое желание, чтобы он мог видеть, где я и что собираюсь делать.

Я действительно скучаю по тебе, брат.

— Водитель должен быть здесь и ждать, — говорит Левин, когда открывается дверь, ведущая на взлетно-посадочную полосу. — Мы отправимся в Токио и найдем место для ночлега, и я начну наводить справки…

Его голос затихает, когда его ноги касаются земли, и я сначала не понимаю почему, когда пригибаюсь и делаю три быстрых шага вниз по лестнице. Но когда я выпрямляюсь и хорошенько разглядываю асфальт перед нами, мой собственный пульс учащается, в животе образуется узел страха.

— Черт, — я слышу, как Макс ругается позади меня, быстрым и проникновенным ругательством.

Там есть черная машина, все в порядке. Но я не думаю, что это водитель, о котором упоминал Левин. Перед ней выстроилась шеренга японцев в черных костюмах, вооруженных и бесстрастных, преграждающих нам путь к отъезду. Ни один из них не двигается, когда Макс спрыгивает и встает рядом со мной, его лицо выглядит таким же неуверенным, как и мое.

Это было совсем не то, чего мы ожидали.

Но я бы поставил горшок с золотом лепрекона, что они здесь из-за нас.

АНА

Когда на следующее утро Александр входит в мою комнату с подносом для завтрака, я не знаю, чего ожидать. Часть меня надеется, что, возможно, все вчерашнее было просто каким-то ужасным сном или что он решит простить меня после хорошего ночного сна. Может быть, он даже присядет на край кровати, как он иногда делает, пока я ем, и объяснит, что я нашла в кабинете. Или, возможно, это тоже было частью сна. Это достаточно невероятно.

Достаточно одного взгляда на его лицо, когда он закрывает за собой дверь, чтобы понять, что это не так. Он не выглядит таким сердитым, как вчера, но и обычной приятной улыбки на его лице тоже нет, когда он входит в комнату. Его глаза не совсем встречаются с моими, и он ставит поднос с завтраком на туалетный столик вместо того, чтобы отнести его к кровати, поворачивается ко мне лицом, плотно сжав губы.

— Доброе утро, малышка, — натянуто говорит он, как будто ему от этого так же неловко, как мне от напряжения в воздухе. Или, может быть, это его способ скрыть свой гнев.

По какой-то причине эта последняя мысль заставляет меня скорее грустить, чем пугаться.

— Иди завтракать. — Александр тянется за тарелкой и стаканом апельсинового сока рядом с ней, и у меня возникает момент полнейшего замешательства. Я каждый день завтракаю в постели. Он приносит мне поднос, и я ем, пока он ходит за одеждой горничной, а затем я встаю и позволяю ему раздевать и наряжать меня…

У меня скручивает живот, когда я впервые осознаю, что я действительно начала зависеть от своего распорядка здесь. Каким бы нетрадиционным и странным это ни было, как бы сильно я ни знала, что должна сопротивляться этому на каждом шагу, это приносит мне некоторое утешение. Однообразие всего этого, то, как Александр изо дня в день повторяет одни и те же движения, было утешением, о котором я даже не подозревала, пока прямо в эту секунду оно не исчезло.

Раньше у меня был распорядок дня, строгий. Вставать в пять утра, без вопросов. Завтрак из яйца вкрутую и черного чая или иногда тоста с авокадо, если график был особенно напряженным, и я шла на свое первое занятие за день. Это расписание могло меняться от семестра к семестру, но дни не менялись, и я проходила их как по маслу, не пропуская ни одного занятия, ни одной практики. Я была беззаветно предана балету, который, как я считала, был великой любовью всей моей жизни, больше, чем когда-либо я могла быть предана любому мужчине. Возможно, мои ночи были непредсказуемыми и дикими, но мои дни посвящались науке.

Это было вырвано у меня внезапно, без предупреждения. И теперь я вижу, что каким бы пограничным в отношении и, безусловно, морально серым ни было обладание мной Александром и его поведение со мной, это также было источником стабильности, в которой я не понимала, как отчаянно нуждалась, до прямо сейчас, когда я наблюдаю, как она снова растворяется.

Когда Александр прищелкивает языком в мою сторону, его глаза сужаются от растущего раздражения, мои пальцы сжимают покрывало на кровати, и я пытаюсь не паниковать, когда понимаю, что он делает. Я понимаю это за секунду до того, как он наклоняется, ставя тарелку с моими обычными яйцами и блинчиками и стакан сока на пол и отступает.

— Итак, Анастасия, — говорит он, и мое сердце проваливается в желудок.

Я чувствую не отвращение или гнев, когда понимаю, что, когда он сказал, что вчера я потеряла его доверие, он будет обращаться со мной как с домашним животным, которым я должна быть, пока я не верну его обратно. Это внезапное, зияющее отчаяние, сделать именно это. Чтобы вернуть его. Чтобы вернуть стабильность и безопасность, о которых я не подозревала, он давал мне до этой секунды. Все остальные вещи, о которых я лежала в постели и думала прошлой ночью, понимая, что он, скорее всего, никогда не предложит мне и в любом случае не смог бы сделать этого на равных: любовь, товарищество, удовольствие, мгновенно исчезают перед лицом внезапной, сжимающей желудок неуверенности в том, где я с ним и что будет дальше.

— Анастасия.

Я быстро киваю, у меня пересыхает во рту, когда я быстро соскальзываю с кровати, моя шелковая пижама немного зацепилась за ковер, когда я мгновенно опускаюсь на колени в нескольких дюймах от него перед тарелкой, глядя на нее с внезапной тошнотой, которая заставляет меня задуматься, смогу ли я вообще есть.

Несмотря на то, что мне нужно было знать несмотря на то, что это постоянно грызло бы меня, если бы я этого не сделала после комментария Иветт, часть меня внезапно, интуитивно и глубоко сожалеет о том, что я зашла в его кабинет. Если бы я могла вернуться и сделать это снова… Но я не могу. То, что произошло вчера, не изменить. Все, что я могу сделать, это попытаться понять, что я собираюсь делать сейчас.

У меня полностью пропал аппетит, но я знаю, что он расстроится, если я не поем. Так всегда бывает. Последняя мысль немного пугает меня, достаточно, чтобы заставить задуматься. Это кажется слишком интимным, знать что-то подобное о таком человеке, как Александр. Так всегда бывает. Но это также успокаивает. Однообразие всего этого. Уверенность. Он хочет, чтобы я поела.

Я доставлю ему удовольствие, если поем. Даже если это будет на полу.

Мне удается взглянуть на него из-под ресниц, когда я тянусь за блинчиком, собираясь оторвать кусочек с конца. Больше всего на свете я ненавижу есть пальцами, но если это то, что нужно, чтобы доставить ему удовольствие и снова сделать все так, как было раньше, то именно это я и сделаю. Однако он не выглядит довольным. Если бы я могла судить, я бы подумала, что он выглядит так, как будто ненавидит каждую секунду этого, наблюдая, как я ем с тарелки на полу, стоя перед ним на коленях.

Но это не имело бы никакого смысла.

Я слышу звук открывающейся и закрывающейся входной двери, легкие шаги в коридоре, и мой желудок сжимается от страха. Пожалуйста, не будь ею, в отчаянии думаю я, когда все зарождающиеся остатки аппетита, который у меня мог бы быть, мгновенно улетучиваются, не оставляя ничего, кроме холодного узла в животе.

— Александр? — Голос Иветт с сильным акцентом разносится по коридору, и мне приходится сжать челюсти, чтобы подавить протест, который угрожает вырваться наружу.

Кто еще, по-моему, это должен был быть? Пасхальный кролик?

— Сюда, — зовет Александра, и я с растущим смущением понимаю, что она собирается зайти сюда. Пока я на полу, как собака, завтракающая. В своей комнате. Что за чушь? Как будто что-то здесь действительно мое. Это все его, и все, что у меня есть, по его прихоти, не более. Так что мне лучше начать вести себя прилично.

Я ненавижу, что голос в моей голове с каждым днем начинает звучать все больше и больше.

Я чувствую, как мое лицо уже начинает гореть, когда поворачивается дверная ручка. Я не отрываю глаз от своей тарелки, не из уважения, а из необходимости, чтобы Иветт не увидела выражения моего лица. Однако я уверена, что Александр подумает, что это первое.

— Ого, Александр. — Ее голос полон удивления, и я с трудом сглатываю, когда вижу, как ее ноги, обутые в узкие черные кожаные туфли на плоской подошве, приближаются. — Я надеялась, что ты согласишься с моим мнением об этой девушке, но я не думала, что это произойдет так скоро. Только посмотри на нее на полу, как послушный маленький питомец. Я была уверена, что ты собираешься продолжать настаивать на том, чтобы обращаться с ней как… — она замолкает, и я не могу не задаться вопросом с горьким отвращением, что она собиралась сказать.

Обращается со мной, как с человеком? Боже, что за концепция.

Часть меня хочет обвинить ее целиком и полностью. Она вложила мне в голову мысль о том, сколько Александр заплатил за меня, и я не думаю, что это было непреднамеренно с ее стороны ни в малейшей степени.

Она сделала все возможное, чтобы вбить клин между нами с самого начала, напомнить ему, что любая близость между нами была неправильной? Неуместной? Опрометчивой? Я уверена, что она использовала бы любое из этих слов, чтобы описать это, но я также знаю, что она просто ревнивая женщина, которая хочет мужчину, который ее не любит. Это должно принести мне утешение, что он не любит ее и не хочет ее таким образом, но это не так. Это только усложнит мою жизнь, особенно потому, что мои вчерашние выходки только подтверждают для него то, что она говорила.

Что мне нельзя доверять. Что мне нужно выучить свой урок. Что мне нужно учиться хорошим манерам. Знать свое место. Но она не заставляла меня ослушаться Александра и пойти в кабинет. Я не могу винить в этом ее. Я сомневаюсь, что она даже пыталась вложить мне в голову идею по шпионить, во всяком случае, она, вероятно, хотела, чтобы я начала напрямую приставать к Александру по этому поводу, чтобы он все больше и больше раздражался на меня. Вместо этого я решила взять дело в свои руки. Я запустила пороховую бочку взрывоопасных реакций, в которых есть все, на что я, как я не осознавала, привыкла полагаться, на грани взрыва.

Меня тошнит. Я хочу свернуться калачиком и заплакать, отдаться панике и расширяющейся воронке темных, тяжелых чувств, но я не могу. Александр ненавидит мои вспышки, мои порывы эмоций, и, кроме того, он может захотеть, чтобы я поела. С минуты на минуту… Но он отворачивается, быстро и тихо разговаривает с Иветт по-французски, прежде чем шагнуть к двери.

— Ешь, Анастасия, — твердо говорит он. — Я вернусь за тарелкой.

А затем он выходит в коридор, придерживая дверь для Иветт, прежде чем плотно закрыть ее за ними обоими. Мои глаза мгновенно наполняются горячими, ревнивыми, злыми слезами. Ревную к Иветт, злюсь на себя. Я все испортила, потому что не могла быть довольна тем, что предложил мне Александр, безопасной и комфортной крышей над головой, его осторожной привязанностью, местом, где я, возможно, даже пыталась залечить некоторые из своих ран, внешних и внутренних. Он не причинил мне вреда. Он не прикасался ко мне ни с чем, кроме уважения. И я все испортила, потому что не доверяю ему.

Как я могла, когда он купил меня у такого человека, как Алексей?

Я знаю, что сказала бы София, будь она здесь, если бы могла услышать мой собственный внутренний диалог.

— Не причинять тебе боли и не насиловать тебя, это самый минимум, Ана. Не то, за что можно упасть ниц и быть вечно благодарной. Посмотри, где ты сейчас находишься, ешь на полу, как щенок или домашняя кошка.

Но разве это не моя вина?

Я отчаянно желаю, чтобы у меня был кто-то, с кем я могла бы поговорить, кроме как внутри моего собственного мозга. Со времен Франко и последовавшей за ним глубокой, мрачной депрессии я не была уверена, что могу больше доверять собственному разуму. Иногда то, о чем я думала, особенно сразу после, шокировало меня. Темные, ужасные вещи, которые приводили меня в ужас, потому что до Франко они никогда даже в малейшей степени не приходили мне в голову.

Мысли о том, чтобы причинить ему боль, медленно и мучительно, в отместку за мои искалеченные ноги и потерянную жизнь. Мысли о том, чтобы причинить боль себе хотя бы для того, чтобы избежать ада, в который он меня ввергнул, и из-за чего? Пытаясь помочь своей лучшей подруге. Быть верной ей. Быть готовой сделать все, чего бы это ни стоило, чтобы помочь ей. Но мне больше не с кем поговорить.

Я совсем одна, и это поражает еще сильнее в данный конкретный момент, я стою на коленях на ковре с остывающим завтраком на тарелке передо мной, голоса Александра и Иветт доносятся из коридора на французском, который я даже не пытаюсь понять.

Я за тысячу миль от дома, и я одна. Эта мысль снова и снова стучит молотком в моей голове. Две враждующие стороны моего разума не могут прекратить борьбу между мыслью о том, что я идиотка, раз всегда верила, что Александр может быть кем угодно, кроме моего похитителя и моего владельца, и мыслью о том, что если бы я могла просто быть хорошей, если бы я могла просто повиноваться ему и не пользоваться преимуществом после того, как он дал мне так много, я бы не осталась одна. Эта сторона, смешанная с давним желанием к нему и тоской по его одобрению, побеждает. Потому что никто не придет за мной, а я не хочу быть одна.

Я отправляю в рот несколько яиц, желая покончить с едой до того, как он вернется. Они вкусные, даже холодные, и я быстро съедаю их, запивая стаканом воды. Когда Александр возвращается в комнату, я стою на коленях, откинувшись на пятки, вытираю пальцы салфеткой, которая лежала на моей пустой тарелке, руки сложены на коленях.

— Хорошая девочка, — говорит он с явным удивлением в голосе. — Теперь, может быть, ты уже усвоила вчерашний урок.

Я хочу сказать ему, что да, я это сделала, но вместо этого молчу. Я думаю, может быть, ему это понравится больше. Я не отрываю глаз от коврика, пока он убирает мой поднос с завтраком, ставит его на туалетный столик и достает одежду горничной. Что-то в моей груди слегка подпрыгивает при виде этого. Если бы он мне совсем не доверял, то не позволил бы мне убираться в квартире, не так ли?

— Вставай, — коротко говорит Александр, и я поднимаюсь на ноги, немного неуверенно. Я чувствую его руку на своем предплечье, удерживающую меня от наклона вперед, и волна ощущений омывает мою кожу, волоски встают дыбом от его прикосновения.

Все, что я могу видеть в своей голове, это его прошлой ночью, вцепившегося в столбик кровати, с напряженным членом в кулаке, когда он смотрел на фотографии и громко стонал, когда кончал, и его бедра качались…

Черт. Я чувствую, как румянец угрожает расползтись по моей шее и щекам, и я прикусываю язык, пытаясь загнать все обратно с острой болью. Теперь, когда я увидела обнаженного Александра, какой он красивый, теперь, когда я увидела нечто настолько откровенно сексуальное, что знаю, что не должна была этого делать, я не могу смотреть на него по-прежнему. Я знаю, что скрывается под его накрахмаленной одеждой, его тщательно ухоженной внешностью, его хладнокровным поведением. Воспоминание о той едва сдерживаемой страсти, когда он прикасался к себе, заставляет меня задуматься, каким бы он был с партнершей. Невозможно не представить, как его мышцы напрягаются надо мной, как он сжимает зубы, когда его бедра толкаются вперед, управляя его членом…

— Анастасия, с тобой все в порядке? — Александр смотрит на меня, его глаза сузились с выражением, похожим на беспокойство. — Ты покраснела. И тяжело дышишь. Ты больна?

— Я…э…э… нет, — заикаюсь я, качая головой. — Я просто плохо спала.

Его брови хмурятся.

— Даже с чаем?

Это самое близкое, к чему он подошел, чтобы на самом деле признать, что в чае содержится успокоительное. Черт. Конечно, он не может знать, что на самом деле я не пила чай.

— Эм…просто несколько плохих снов. — Я прикусываю губу, надеясь, что он купится на это. Если у него возникнут подозрения, я не смогу отделаться тем, что снова не выпью чай. И хотя я знаю, что должна оставаться в постели сегодня вечером и каждую последующую ночь вместо того, чтобы рисковать его гневом, я уже жажду снова увидеть его обнаженным. Наблюдать за ним, пока он трогает себя, и представлять, что это на меня он смотрит с таким желанием, а не на то порно, которое он разбросал по своей кровати.

— Возможно, сегодня вечером будет лучше. — Рука Александра отпускает мою руку, когда он встряхивает платье, и я мгновенно скучаю по ощущению его прикосновения к моей коже. Трудно понять, хочу ли я его прикосновения или просто хочу, чтобы меня вообще коснулись, но, похоже, это уже не имеет значения. У кого еще когда-нибудь будет шанс прикоснуться ко мне снова? И кого бы я хотела, кроме него? В наши дни у меня практически нет вариантов. Лучше пусть будет дьявол, которого я знаю, и я не всегда уверена, что Александр вообще может считаться дьяволом.

Он деловито раздевает и одевает меня, оставляя поднос, чтобы я забрала, когда он выходит в коридор. Сначала я думаю, что Иветт ушла, но мое сердце замирает, когда я вижу, как она сидит на диване в гостиной, разглядывая один из своих длинных ухоженных ногтей. Она поднимает глаза, когда слышит наши шаги, выражение ее лица смягчается, когда она видит Александра, и снова становится жестким при виде меня.

— Мне нужно уйти, как обычно, — объясняет Александр, глядя на меня. У меня такое чувство, что я знаю, что он собирается сказать дальше, еще до того, как он это произнесет, и его следующие слова только подтверждают это.

— Иветт останется здесь, чтобы присматривать за тобой сегодня, пока ты работаешь. Я надеюсь, что у нее будет только хорошее, о чем можно сообщить, когда я вернусь домой. И, — он делает паузу, его глаза сужаются. — Мне не нужно говорить тебе об этом, Ана, но держи свои руки занятыми, а не между ног.

Иветт ухмыляется, ее накрашенный рот кривится в жестоком смехе, и я чувствую, как мое лицо пылает, я унижена больше, чем когда-либо за всю свою жизнь. Даже в Джульярде, где балетмейстеры и учительницы иногда выкрикивали наши недостатки перед всем классом, я не думаю, что когда-либо чувствовала себя так неловко. Я бы хотела, чтобы земля открылась, чтобы я могла исчезнуть, и все же, мне кажется, я вижу вспышку тепла в глазах Александра, когда он говорит это. Возможно, мне это померещилось, я уверена, что мне это померещилось. Тем не менее, одна только мысль о том, что он может быть каким-то образом возбужден мыслью о том, что я доставляю себе удовольствие, или инструктируя меня не делать этого, вызывает пульсирующее ощущение между моими бедрами, которое заставляет меня стиснуть зубы.

Это быстро смягчается осознанием того, что он не только поставил меня в неловкое положение перед Иветт, но и оставил ее здесь отвечать за меня. Что означает, что мне придется быть здесь с ней, наедине, весь день. Уборка квартиры Александра до сих пор была достаточно приятным способом скоротать день без телевизора или каких-либо других занятий. Теперь это не похоже ни на что, кроме страданий.

— Следи за своими манерами, — строго говорит он мне, возвращая изящный взмах Иветт на прощание, прежде чем направиться к двери, и я не думаю, что когда-либо ненавидела эту фразу больше.

Если я когда-нибудь покину это место, я больше никогда не хочу слышать слово "манеры".

— Ну-ну, — ухмыляется Иветт, когда закрывается входная дверь. — Только мы вдвоем, маленький питомец. Маленькая куколка. — Она постукивает ногтями по колену своих сшитых на заказ брюк, оглядывая меня с ног до головы своими темными проницательными глазами. — Жаль, что ты не моя. Нам было бы так весело. Во-первых, ты бы убирала мою квартиру голышом. И первое, на что ты обратила бы внимание, мне бы потребовалось использовать твой язык. — Ее собственный розовый заостренный язычок проводит по нижней губе, и я подавляю дрожь. Дело не в том, что Иветт некрасива или что меня никогда не удавалось убедить поэкспериментировать с женщиной, но она настолько явно жестока и прогнила до глубины души, что мне невыносима мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, даже если бы она была мужчиной. Она ненавидит меня, и не по какой-либо другой причине, а потому, что я понравилась мужчине, которого она хочет, и что я его забавляю и он относится ко мне лучше, чем, по ее мнению, должен.

— Что ты обычно делаешь в первую очередь? — Спрашивает она, зажигая сигарету и делая две длинные затяжки.

— Эм, мою посуду, — говорю я тихим голосом, и Иветт машет рукой.

— Ну, тогда начинай.

Александр, должно быть, дал Иветт инструкции о том, как она может и не может обращаться со мной, потому что она не так ужасна, как я боялась. Но и не добра. Она ждет, пока я почищу ковер в гостиной, прежде чем “случайно” стряхнуть на него пепел, несколько раз чуть не ставит мне подножку или встает у меня на пути, из-за чего мне трудно сохранять равновесие, а затем замечает, какая я неуклюжая и некрасивая для предполагаемой бывшей “звездной балерины”. Когда я, наконец, сбегаю в библиотеку одна, чтобы прибраться, она ненадолго оставляет меня в покое, только чтобы зайти и жестоко подразнить меня насчет того, что ей нужно убедиться, что я не нарушаю приказ Александра держать руки подальше от своих ног.

— Я знала, что ты маленькая шлюха, — небрежно произносит она с порога, куря очередную сигарету. — И я знаю, что ты думаешь о члене Александра, когда дрочишь себе в темноте. Но он не собирается вкладывать его в одного из своих маленьких питомцев, Дорогуша. Ты никогда ничего не смогла бы сделать, чтобы заслужить его, и он знает, что ты ниже его, даже если иногда пытается притвориться иначе.

Одного из его маленьких питомцев. Я пытаюсь не думать об этом, но невозможно не слышать слов, не задаваться вопросом, какие еще питомцы у него были, что с ними случилось, заплатил ли он за каждого из них по сто миллионов, что тоже невозможно. Ни у кого нет таких денег. Никто не смог бы.

Я погружена в свои мысли, когда Иветт снова стряхивает пепел на пол и хихикает.

— Убери это, — говорит она. — И вытащи свой разум из сточной канавы.

Она ест свой ланч за столом, заставляя меня сесть на пол, чтобы съесть хлеб и сыр, которые она мне дает, французский багет и бри, но с таким же успехом это мог быть картон, потому что я едва могу им не подавиться. Есть у ног Александра, это ужасно, но есть у ног Иветт, это так отвратительно, что я не могу остановить несколько слез, которые текут из уголков моих глаз, все время надеясь, что она их не видит. Но, конечно, ее это не волнует настолько, чтобы заметить.

Когда Александр приходит домой, он говорит мне, что я хорошо поработала с уборкой, затем отправляет меня обратно в мою комнату, пока они с Иветт готовят ужин. Я снова ем на полу, пока они едят за столом, и болтают по-французски, и я чувствую начало новой рутины, той, к которой я не хочу привыкать. После ужина Александр готовит мне ванну, как только Иветт уходит, и заходит так далеко, что нежно массирует мои ноги в ванне, спрашивая, не болят ли они после долгого дня.

— Немного, — говорю я ему, и он нежно потирает вокруг рубцовой ткани, избегая наиболее чувствительных мест. К счастью, он больше не спрашивает, что случилось, и мне приходится сморгнуть слезы от нежности его пальцев на моей коже. Я хочу спросить его, не прощает ли он меня, или мне придется продолжать есть с пола, как собаке, будет ли Иветт здесь завтра, но я не спрашиваю. Чувствовать, что он прикасается ко мне вот так, слишком приятно, и я не хочу его злить. Поэтому вместо этого я просто закрываю глаза, погружаясь в горячую воду, пока он, наконец, не опускает мою вторую ногу и не начинает помогать мне мыться.

Я использую тот же трюк, чтобы избавиться от успокоительного чая, держу его во рту, пока он не уйдет, а затем выплевываю на этот раз в другое растение, я боюсь погубить растение, и что он таким образом разгадает мою игру, я жду, пока на нижнем этаже квартиры не воцарится тишина, прежде чем выскользнуть в холл и снова осторожно прокрасться вверх по лестнице.

Я не знаю, увижу ли я что-нибудь сегодня вечером. В конце концов, только прошлой ночью у него был один из самых сильных оргазмов, которые я когда-либо видела, насколько я знаю, он сразу отправляется в постель. Но на этот раз я застаю его на полпути к раздеванию. Я зачарованно наблюдаю, как он снимает каждый предмет одежды и идеально складывает его, прежде чем положить в корзину для белья вместо того, чтобы…о, я не знаю, бросить ее, как нормальный человек. Таким образом он раздевается до гола. Я чувствую, как учащается сердцебиение в груди, когда он поворачивается. Я замечаю его наполовину твердый член между острыми, как бритва, тазовыми костями, который неуклонно набухает, как будто в ожидании того, что будет дальше, когда он шагает к кровати и своему приставному столику.

Я никогда не видела, чтобы мужчина возбуждался, не прикасаясь к себе или, чтобы к нему не прикасались, если только он не был уже возбужден, когда снимал штаны. Но по мере того, как Александр достает фотографии и раскладывает их по кровати, его член неуклонно утолщается, становясь все тверже и тверже, как будто этот процесс возбуждает его не меньше, чем прикосновение. Я понимаю, что он должен делать это одинаково каждую ночь, как ритуал, и желание продолжать возвращаться, продолжать смотреть только усиливается, когда я наблюдаю, как он становится твердым, как камень, даже не прикасаясь к своему члену, его толстая длина почти касается его плоского живота, когда он смотрит на фотографии, его лицо напрягается от растущей потребности, когда он наконец тянется за бутылкой на прикроватном столике, позволяя жидкости капать из нее на его член и скользить, поблескивая, по всей длине, прежде чем он, наконец, берет свой ствол в руку и начинает поглаживать.

Я выдыхаю, о чем и не подозревала, что задерживала дыхание, предвкушение того, что он прикоснется к своему члену, настолько сильное, что я чувствую, что я такая же влажная, как смазка, покрывающая его кожу, мои трусики промокли от наблюдения за ним. Он похож на мраморную статую, бледный, худощавый и мускулистый, его рука, как и раньше, сжимает столбик кровати, когда он гладит себя долго и медленно, его ладонь поднимается, чтобы потереть головку члена, прежде чем сжать и скользнуть вниз к основанию. Только его рука двигается в течение нескольких минут, прежде чем я вижу, как учащается его дыхание. Он перемещает некоторые картинки так, как делал раньше, как будто ищет конкретные, когда его бедра начинают сжиматься в кулак, трахая его руку, как будто он представляет рот или киску, его челюсти сжимаются, и он стонет от удовольствия.

Я ждала столько, сколько могла. Мой клитор пульсирует, трусики промокли, а бедра липкие, на ластовице пижамы, где образуется мокрое пятно. Я засовываю руку внутрь, сильно прикусывая губу, чтобы подавить вздох облегчения, когда мои пальцы находят мой клитор, удовольствие только усиливается от осознания того, что я не подчиняюсь его инструкциям, данным мне ранее.

Опасность меня не возбуждает, но то, насколько это запрещено, возбуждает. Наблюдать, как Александр получает удовольствие, не подозревая, что я здесь, как я потираю свой клитор, пока я смотрю, пытаюсь совместить свой оргазм с его, когда мои пальцы ног прижимаются к твердой древесине, это горячее, чем любой секс, который у меня когда-либо был в Нью-Йорке. Я знаю, что это неправильно, нездорово и испорчено во многих отношениях, так же, как и мои отношения с… с?… Александром. Тем не менее, с каждым днем меня это волнует все меньше и меньше. Это приятно, а у меня было так мало приятных ощущений за последние месяцы. Что бы ни случилось, прямо сейчас мое сердце бешено колотится. Мой клитор пульсирует под моими пальцами, и удовольствие проносится по каждому моему нерву. В то же время я наблюдаю, как один из самых горячих мужчин, которых я знаю, яростно поглаживает свой член в нескольких футах от меня, и это приятно.

Сейчас моя жизнь измеряется изо дня в день. Я никогда не знаю, что будет дальше. Так как же я могу не хотеть, получить удовольствие, пока я могу его получать?

Сегодня он не продержался так долго. Я не возражаю, я тоже не знаю, как долго я смогла бы продержаться. Моя рука взмокла от возбуждения, мой клитор набух и ноет, и мне так сильно нужно кончить, что мне приходится прижать руку ко рту, чтобы не застонать от облегчения, когда я вижу, как он наклоняется вперед, его рука ускоряется на члене, что, как я теперь знаю, означает, что он вот-вот кончит. Я потираю свой клитор быстрее, надеясь, что он не может услышать скользкий звук моего возбуждения, но я представляю, что невозможно заглушить звуки его собственной влажной плоти, его стоны, когда он приближается к кульминации. Его челюсти сжаты, каждый мускул на его упругих бедрах и идеальной заднице напрягается, и он сильно толкается вперед в кулак, струйки его спермы стекают по его пальцам, он стонет и кряхтит, содрогаясь, когда он жестко кончает в свою руку.

В тот же момент я отпускаю руку, задыхаясь от собственной ладони и содрогаясь, изо всех сил стараясь удержаться в вертикальном положении, когда волны интенсивного удовольствия захлестывают меня. Я засовываю в себя два пальца, не задумываясь, прижимаю тыльную сторону ладони к своему клитору, чувствуя, как моя киска сжимается вокруг моих пальцев, представляя, что это его член, что он прямо сейчас входит в меня, наполняя меня этим густым жаром, пока он стонет и толкается. У меня почти кружится голова от потребности, я изнываю от желания, чтобы это стало реальностью.

Как и предыдущей ночью, все закончилось слишком быстро. Когда я вижу, как он начинает собирать фотографии, я вытаскиваю руку из пижамы, отползаю от двери и осторожно спускаюсь обратно по лестнице, прежде чем он сможет заметить меня или выйти из своей комнаты.

Все мое тело пульсирует от толчков удовольствия и адреналина, когда я осторожно закрываю дверь в свою комнату, прижимаюсь к ней, закрывая глаза. Это ненормально. Я знаю, что это так.

Я знаю, что это так. Но что еще у меня есть?

ЛИАМ

Черт.

Один из мужчин в черном костюме направляется к нам в сопровождении пяти других мужчин, и я начинаю делать шаг вперед, но Левин протягивает руку.

— Позволь мне разобраться с этим, — говорит он сквозь стиснутые зубы, и как бы мне не хотелось подчиняться, он предупредил меня о… ну, если не об этом точном сценарии, то о чем-то подобном происходящему.

— Для мистера Номура Накамура большая честь принимать таких уважаемых гостей на своей территории, — говорит мужчина впереди, улыбаясь, показывая жемчужно-белые зубы. — Если вы последуете за нами, пожалуйста.

— Я думал, мы в Токио, — бормочет Макс, и Левин бросает на него взгляд краем глаза, от которого может заледенеть сталь.

Мужчина улыбается.

— Именно так. Территория мистера Накамуры. Он послал нас сопроводить вас в его резиденцию. Сюда, пожалуйста.

Левин кивает.

— Мои товарищи и я находимся здесь от имени Пахана Восточного побережья Соединенных Штатов Виктора Андреева и…

— Мы довольно хорошо знаем, кто вы такой. Левин, бригадир Виктора Андреева. Лиам Макгрегор, глава Бостонских Королей, Максимилиан Агости…священник? — Мужчина ухмыляется. — Что ж, хорошо сохранять веру, особенно когда идешь навстречу такой опасности.

— Тогда вы знаете, что будут последствия, если нам причинят вред.

Мужчина ухмыляется.

— Мистер Накамура выше подобных вещей. Но не стоит беспокоиться. Он не жаждет вашей крови, по крайней мере, пока. Ночь только началась.

Каждый дюйм тела Левина напряжен, но он, несмотря ни на что, делает шаг вперед, что говорит мне о том, что я надеялся, что это неправда, у нас нет другого выбора, кроме как следовать за ними. Если бы был выбор, ехать с ними или отправиться самим, Левин выбрал бы самостоятельную поездку. Идти с мужчинами, это само по себе плохо, но, когда они достают черные мешки, чтобы надеть нам на головы, даже я не могу удержаться, чтобы промолчать.

— Вы так гостеприимно относитесь ко всем, кто приезжает в Токио, или мы просто особенные? — Жестко спрашиваю я, с отвращением глядя на мужчину, держащего его в руках. — Я предпочитаю видеть, куда я направляюсь.

— И оябун(босс якудзы) найдет особое применение вашим глазным яблокам, если вы предпочитаете, чтобы я лишил вас зрения навсегда, а не использовал это временное решение.

Ну и дерьмо.

— Хорошо, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Но оябун должен знать, что глава ирландских королей недоволен своим гостеприимством.

— Ради всего святого, Лиам, — шипит Левин позади меня в машине, в которую нас бесцеремонно запихивают. — Заткнись нахуй.

Он сказал мне свести ирландское легкомыслие к минимуму. Но я также не ожидал, что мне наденут мешок на голову и отвезут в штаб-квартиру якудзы, прежде чем я даже успею как следует вдохнуть токийский воздух.

Поездка немного дольше, чем я надеялся, особенно учитывая, что я знаю, что ангар, где мы приземлились, находится недалеко от города. Я делаю все возможное, чтобы подавить свои нарастающие страхи, но отсутствие возможности видеть и нахождение в месте, где я не говорю на родном языке, в машине с головорезами из печально известной банды, с которой я никогда раньше не имел дела, точно не способствует чувству спокойствия.

Я должен верить, что Левин не втянул нас во что-то, из чего он не сможет нас вытащить. И помимо этого, я должен верить, что что бы ни случилось, оно того стоит. До тех пор, пока это приближает меня к спасению Аны, это так. Я имею в виду это, со всем, что во мне есть. Я выдержу ужасную поездку в машине, допрос, все, что придется. Мне просто нужно пережить это, сохранив достаточно фрагментов, чтобы добраться до нее. И, основываясь на том, что Левин сказал во время полета, это само по себе может быть подвигом. Не говоря уже о том факте, что за то короткое время, что я провел с Адрианом, у меня сложилось отчетливое впечатление, что он, возможно, отправил нас сюда только потому, что ему было бы приятно узнать, что мы были достаточно глупы, чтобы слепо сунуться в змеиную яму Накамуры.

Что ж, сейчас я ничего не могу с этим поделать, кроме как идти вперед. Мы здесь, так что выше нос. Докажи, что ты лучше, чем считал твой отец. Он определенно никогда не сталкивался лицом к лицу с якудзой.

Машина, наконец, останавливается, и прохладный воздух ударяет мне в лицо даже через плотную ткань мешка на голове, когда открывается дверь. Сумку бесцеремонно срывают, и я вижу в тусклом свете факелов во внутреннем дворе, что мы находимся перед двухэтажным домом в японском стиле L-образной формы с традиционной гонтовой крышей и обшитыми панелями дверями. Я едва успеваю взглянуть на это, как меня вытаскивают из машины за плечо и толкают вперед, в руки двух вооруженных людей, причем Макс, а затем Левин подвергаются такому же обращению. Макс выглядит бледным как смерть, но Левин выглядит несколько озадаченным, как будто подвергнуться рукоприкладству со стороны вооруженных якудза для него просто очередной вторник. Черт возьми, может быть, так оно и было, когда он был в синдикате. Я начинаю по-новому ценить этого человека.

— Клан Накамура приветствует вас, — говорит высокий мужчина, который приветствовал нас, те же жемчужно-белые зубы сверкают в темноте, когда он неискренне улыбается. — Следуйте за мной.

Не совсем так, как если бы у нас был выбор, но на этот раз я благоразумно предпочитаю держать рот на замке. Нас троих толкают вперед через внутренний двор, мимо обитой красными панелями входной двери и по тускло освещенному коридору к другим дверям, обшитым красными панелями, где нас резко вталкивают внутрь, в огромную комнату, освещенную встроенными в потолок светильниками и ревущим камином в одном конце, центральным элементом которого является бархатный диван для отдыха с разбросанными повсюду подушками.

— Черт, — бормочет Левин себе под нос, и у меня по коже бегут мурашки, когда я смотрю на мужчину, сидящего на диване. — Это не Номура.

— Это плохо? — Спрашиваю я сквозь зубы.

— Хуже. — Левин поджимает губы. — Это его сын.

Мне потребовалась бы всего секунда, чтобы понять, что мужчина, сидящий там, окруженный одними из самых великолепных женщин, которых я когда-либо видел в своей жизни, и держащий в руках цепь, прикрепленную к… ебаному тигру? Не Номура Накамура. Мужчина не может быть старше моего возраста, если не моложе, одет в обтягивающие черные кожаные штаны и черное шелковое кимоно, распахнутое так, что обнажается его мускулистая грудь, серебряные и золотые цепи слоями покрывают его кожу. Его волосы длинные, ниже плеч, крашеные в блонди, с черными корнями, виднеющимися скорее намеренно. Его почти черные миндалевидные глаза полуприкрыты, сонно скучающие, несмотря на женщин, накинутых на него, все в различных стадиях почти обнаженности, одна у него между ног, ее голова положена на его бедро, а пальцы обводят контур его члена через кожаные штаны.

О, и тот факт, что он держит гребаного тигра на цепи.

Левин мгновенно кланяется в пояс, его голос полон сдержанного уважения.

— Кайто Накамура, для меня большая честь встретиться с тобой во плоти. Твой отец…

— Мне не интересно слушать о моем отце. — Глаза Кайто открываются немного шире, впервые осматривая нас, и его рука сдвигается, цепочка движется. Тигр, который, как я очень надеялся, был плюшевым, тоже двигается. Его желто-золотые глаза поворачиваются к нам так, что это говорит мне о том, что он определенно настоящий и живой, хотя, возможно, немного одурманенный. — Мне, однако, интересно услышать, почему мой вечер был прерван… вами тремя.

— Мои извинения. — Мужчина, который приветствовал нас на асфальте, выходит вперед, низко кланяясь. — Я получил сообщение, что эти трое прибывают в Токио с намерением договориться о встрече с вашим отцом. Я подумал, что лучше перехватить их до того, как…

— Прежде чем они могли вызвать проблемы. И поскольку моего отца нет в городе, мне приходится с этим разбираться. — Кайто полностью садится, лениво убирая волосы с лица одной рукой и отталкивая одну из девушек. — Кто-нибудь, принесите мне саке. Достаточно для меня и моих гостей… если они окажутся гостями, а не помехой.

Тигр издает низкое ворчание, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сделать несколько шагов назад, отчасти потому, что люди позади меня препятствуют этому. Чем вы кормите эту тварь? Кажется очевидным вопрос, но это не тот, который я собираюсь задать, в основном потому, что я не думаю, что хочу знать ответ.

— Мы не собираемся доставлять неудобства, — вежливо говорит Левин. — Мы также не намерены отнимать много вашего времени, Накамура-сан. Мы получили наводку от Адриана Дракоса относительно некоего бизнеса, которым занимался ваш отец, который мог бы помочь нам найти кое-кого.

— Я не знаю никакого Адриана Дракоса. — Кайто выглядит все более скучающим, и что-то подсказывает мне, что такой богатый и молодой человек, как Кайто Накамура, плохо переносит скуку. У меня нет желания выяснять, как он может превратить нас в свое развлечение.

— Он мой бывший партнер в московском синдикате. Когда-то я работал на них частным подрядчиком. — Левин произносит последнее многозначительно, и в глазах Кайто наконец-то вспыхивает крошечный интерес.

— Саке, — резко говорит он и кивает головой в сторону низкого столика перед диваном, где разбросано еще больше подушек. — Проходи, садись, пока одна из моих женщин наливает нам. Только ты, — добавляет он, прищурившись, глядя на нас. — Пока вы двое не сделали ничего, что могло бы меня заинтересовать.

Левин бросает на нас взгляд, но быстро продвигается вперед, убирая подушку как можно дальше от тигра, прежде чем у Кайто Накамуры появится шанс передумать.

Девушка, приносящая саке, высокая и стройная, одета всего лишь в прозрачное кимоно, из-под которого отчетливо видны ее розовые соски и выбритая верхушка бедер, ее стройные бедра раздвигают ткань, когда она приближается к Кайто и Левину с позолоченным подносом, на котором стоят четыре фарфоровые чашки и бутылка саке. Она одна из самых популярных девушек здесь, судя по всему. На некоторых из них нет ничего, кроме золотых цепочек для тела, прикрепленных к проколотым соскам и, якобы, пирсингу между ног, в то время как на другой паре надеты только трусики-стринги. В комнате пахнет женской плотью и духами с оттенками меха, горящего дерева и мужского пота.

Все они необычайно красивы. Та, что между ног Кайто, одна из девушек, одетых только в цепи, она проводит рукой по его промежности, ее глаза с тревогой поднимаются к его лицу. Он отталкивает ее руку, что-то резко говоря ей по-японски, и она надувает губы, прежде чем откатиться в сторону, слишком близко к тигру для моего комфорта. Но вместо того, чтобы задержаться возле Кайто и Левина, она начинает двигаться к нам, кружа вокруг Макса и меня с каким-то страстным любопытством, которое говорит мне, что она станет средством, с помощью которого Кайто будет играть с нами дальше.

Я воспользуюсь некоторыми другими методами, которые он мог бы придумать, но все же я не в настроении поддаваться искусственному соблазнению женщины криминального авторитета, какой бы великолепной она ни была.

— Итак. — Кайто опрокидывает свою порцию саке, пока Левин отпивает свою, протягивая чашку девушке в кимоно, чтобы та налила еще. — Ты проявил интерес к бизнесу моего отца. Рискованно. Моему отцу не нравится, когда незнакомцы проявляют интерес ко всему, чем занимается клан Накамура.

— Это точно не его дело, — спокойно говорит Левин. — И я могу сказать, что это превосходное саке, Накамура-сан. Такого я нигде не пробовал.

— Возможно. — Кайто смотрит на него сузившимися глазами. — И все же возвращаемся к бизнесу моего отца.

— Да. — Левин делает еще глоток. — Мы ищем кое-кого… француза, который имеет привычку платить большие суммы за поврежденные вещи. Предметы искусства, артефакты, редкие книги, возможно… женщин. — Он делает паузу. — Мой контакт в Греции, Адриан Дракос, предположил, что твой отец, возможно, вел дела с таким человеком.

— Значит, он предположил, что мой отец обманул этого француза? — На высоких скулах Кайто появляется румянец. — Я должен отрезать твой язык и отправить его этому Адриану Дракосу, за то, что он послал тебя сюда говорить такое…

— Нет, Накамура-сан, — быстро говорит Левин. — Скорее, мне сказали, что именно француз является посмешищем как среди вашего клана, так и среди других криминальных авторитетов, которые имели с ним дело. Что он идиот, который добровольно платит более высокую цену, чем должны стоить эти предметы. — Левин пожимает плечами, делая еще один глоток. — Вряд ли твой отец виноват, если мужчина швыряет в него деньгами. Должен ли он отказываться от этого? Мудрый человек сказал бы нет.

Кайто немного расслабляется.

— Ты упомянул женщин, — натянуто говорит он. — Клан Накамура не продает женщин. У нас есть несколько борделей, да. Но мы не продаем женщин напрямую.

— Нет, конечно, нет, — соглашается Левин. — Но…

— Но этот француз купил одну. — Я не могу больше ни секунды держать рот на замке. Слова Левина, предупреждающие меня позволить ему взять инициативу в свои руки, эхом отдаются в моей голове, но я не могу остановиться. Слушать их подшучивания мучительно. Ожидание, когда Левин перейдет к делу, чтобы я мог выяснить, является ли это просто еще одним тупиком или Кайто Накамура может дать нам какой-то намек, по крайней мере, чтобы приблизить меня к Ане, сводит меня с ума.

Взгляд Кайто мгновенно переключается на меня, его темные глаза сужаются, и я вижу, как Левин сразу напрягается, его пальцы сжимают фарфоровую чашку, пока я не думаю, что он действительно может разбить ее.

— Лиам, — слышу шипение Макса, но теперь слишком поздно.

Я делаю шаг вперед, болезненно осознавая, что в нескольких футах от меня живой тигр, и я понятия не имею, когда, или что он ел в последний раз.

— Это так? — Сухо спрашивает Кайто, и я киваю.

— Я пытаюсь найти эту женщину. Француз купил ее за огромную сумму, сто миллионов долларов, у человека по имени Алексей Егоров. Я не знаю, куда он ее увез.

Кайто ухмыляется.

— И ты думаешь, что я знаю? Почему бы не спросить этого Егорова, тот ли он, кто ее купил?

— Потому что он мертв, — натянуто отвечаю я. — Я бы спросил, но я наблюдал, как мой коллега разбирал его на части, кусочек за кусочком. Фактически, я сам удалил несколько его пальцев.

Кайто отпивает еще глоток саке, приподнимая бровь.

— Это правда? Я бы никогда не подумал, что ты на это способен, глядя на тебя. По правде говоря, я никогда не слышал, чтобы ирландцы сильно кусались. Просто много бахвальства и…

Я пожимаю плечами.

— Как бы то ни было, я не отступаю перед насилием, когда это необходимо. И я полон решимости найти эту женщину.

— Это угроза? — Кайто откидывается назад, и я вижу, как Левин морщится. — Боюсь, я не отношусь к угрозам легкомысленно, ирландец.

— Не угроза. — Я качаю головой. — Факт. Я найду ее. Нам сказали, что у вас может быть информация, которая поможет нам сделать именно это. Если это не так, то вместо того, чтобы продолжать тратить ваше или наше время, мы трое уйдем, чтобы продолжить поиск. Вы можете продолжать… — Я машу рукой в сторону девушек, некоторые из которых выглядят более чем немного бледными от того, как я разговариваю с Кайто. — Делать то, что делали.

Тишина, которая на мгновение повисает в комнате, становится густой и тяжелой, заряженной неуверенностью в том, что произойдет дальше. Я вижу, как Левин тихо проклинает меня, чувствую спиной напряжение Макса, ожидающего, что Кайто натравит на нас своих людей.

Но затем, ни с того ни с сего, он начинает смеяться.

Он плюхается спиной на диван, опрокидывая в себя еще саке, когда черное шелковое кимоно распахивается еще больше, являя собой картину декаданса и беззаботности.

— Ты, — говорит он, указывая на меня пальцем и пытаясь отдышаться от смеха, — далеко не такой скучный, каким я тебя себе представлял, ирландец.

Я чувствую коллективный вздох, который мы все трое испускаем, когда Кайто наконец снова садится, наклоняясь вперед и упираясь локтями в раздвинутые колени, пока он размышляет.

— Я был там, когда мой отец разговаривал с этим французом, — говорит он наконец. — Вы правы. Он потратил бешено смешную сумму на вазу кинцуги. Обычно мой отец не стал бы заниматься подобными вещами. Тем не менее, этот человек был настойчив, и, в конце концов, разве тот, кто отказывается от неожиданной прибыли, не так же глуп, как тот, кто жульничает, чтобы ее получить?

— Я полагаю так. — Я прищуриваюсь, наблюдая за ним. — Ну и что? Он купил эту вазу и…

— На этом все. — Кайто пожимает плечами. — Он ужинал со мной и моим отцом, мы повели его посмотреть выступление наших девушек, предложили ему девушку на ночь из вежливости, но он отказался. Странно, но не у каждого мужчины есть такие склонности. Он ушел утром со своей вазой.

— А твой отец ведет записи? Отметил бы он, где жил этот француз? Адрес?

Кайто ухмыляется.

— Ты действительно думаешь, что мужчина, который покупает товары на сумму, намного превышающую их стоимость, который имеет дело с преступным миром и даже покупает женщину, выдает свой домашний адрес?

Я выдыхаю, разочарованно проводя рукой по волосам.

— Нет, конечно, нет. Но, хотя я рад узнать, что француза на самом деле видел кто-то другой, это не помогает нам найти женщину. Мы ничуть не приблизились к тому, чтобы узнать его имя или где он может держать ее…

— О, я знаю его имя. Я же говорил тебе, мы с ним ужинали. Он также упомянул расположение своей квартиры, как только ему налили достаточно саке. На мой взгляд, он был недостаточно осторожным человеком для того, кто ведет дела в таких темных уголках преступного мира.

На мгновение мне кажется, что мое сердце вот-вот остановится в груди.

— Кто он? — Я выпаливаю, не подумав, и Кайто ухмыляется.

— Ты же не думаешь, что я бы сказал тебе это бесплатно, не так ли?

Я подмигиваю ему.

— Назови свою цену. Имя француза и где он живет. Я заплачу столько, сколько ты захочешь.

Кайто смеется.

— Я кобун клана Накамура, сын Номуры Накамуры. Мне не нужны деньги.

— Что тогда? — Я знаю, что лучше не вручать такому человеку пустой чек, но я на грани отчаяния. Если бы я думал, что его люди не убьют меня быстрее, чем я смогу добраться до него, я бы через мгновение оказался в другом конце комнаты, мои руки сжимали бы его горло, пока он не выплюнул информацию, которая у него есть, информацию, которая мне нужна. Он может привести меня к Ане. Наконец-то. Каждая проходящая секунда, это еще одна, что она в руках этого француза, секунда, которую я не использую, чтобы подойти к ней и спасти ее. И Кайто Накамура сидит там в окружении своих женщин, смеясь над выражением моего лица.

— Погладь моего тигра.

Я ошеломленно смотрю на него.

— Что?

Он пожимает плечами.

— Ты слышал меня. Мне не нужны деньги, мне нужно развлечение. Ты так сильно хочешь найти эту женщину? Ты говоришь, что сделал бы все, чтобы добраться до нее? Погладь его. Тогда я тебе расскажу.

Он безумен. Я смотрю на зверя, лежащего рядом с диваном, с золотым ошейником, украшенным драгоценными камнями, на его шее. В нем есть наркотики… должно быть, я не могу представить, что иначе он лежал бы там так тихо. Но это не значит, что я хочу к нему прикоснуться.

— Лиам. — В голосе Левина слышится тихое предупреждение, и я вижу, как Кайто бросает взгляд на Левина с явным раздражением.

— Не вмешивайся в это, — говорит он. — Твой ирландский друг высказался вне очереди, так что позволь ему вести переговоры сейчас. Ему нужна информация. Он платит цену. — Темные глаза Кайто возвращаются ко мне, и теперь в них меньше юмора. — Погладь тигра.

Блядь. Я трачу время на споры, и, насколько я знаю, если я откажусь, он придумает что-нибудь еще хуже. Я делаю шаг к тигру. Я слышу, как Макс втягивает воздух позади меня, но я делаю еще один, заставляя себя идти вперед. Мое сердце колотится в груди, но это ради Анны. Это все для Анны.

Сегодня, выходя из самолета, я сказал себе, что собираюсь сдержать свою клятву ей… до смерти, если понадобится.

Я просто не думал, что все закончится так.

АНА

Следующие несколько дней проходят в какой-то странной размытой рутине, которую я не люблю, но которая в любом случае дает мне повод зацепиться. Если послушание, это то, что вернет мне здесь хоть какую-то долю счастья, если это вернет мне привязанность Александра, то это то, что я полна решимости сделать. Я всегда преуспевала в достижении целей, если я на что-то решалась, и, хотя это нечто гораздо меньшее, чем то, чем была моя жизнь раньше, просто наличие чего-то, на чем можно сосредоточиться, помогает мне унять шум в голове.

Я просыпаюсь каждое утро, говоря себе, что это то, чем сейчас является моя жизнь. Не имеет значения, была ли я когда-то балериной, была ли я когда-то свободной женщиной, было ли у меня когда-то совершенно другое будущее, простирающееся передо мной. Теперь все изменилось в результате серии шагов, которые дополняли друг друга: Франко уничтожил мои ноги, я впадаю в депрессию, Алексей похищает меня, Александр покупает меня. Могло быть и хуже, говорю я себе и заставляю замолчать голос в моей голове, который хочет напомнить мне, что когда-то давным-давно все было намного лучше.

Я встаю, опускаюсь на колени на пол до того, как Александр скажет мне, быстро и бесшумно съедаю свой завтрак с тарелки, которую он ставит передо мной, встаю, чтобы переодеться в костюм горничной. Я игнорирую насмешки Иветт и то, как ей нравится давать мне больше работы сразу после того, как я заканчиваю что-то убирать, заставляя себя не думать о том, как сильно я ненавижу, когда она наблюдает за мной, пока Александра нет целый день. Я убираюсь в квартире, держусь подальше от двух комнат, в которые мне запрещено входить, ужинаю на полу, пока он и Иветт ужинают вместе, теперь она приходит почти каждый вечер, а затем иду в свою комнату принимать ванну. И затем, каждую ночь, я позволяю себе одно маленькое непослушание, мою награду за то, что я делаю все, чего хочет от меня Александр, независимо от того, как сильно я ненавижу есть с тарелки на полу или так много находиться рядом с Иветт.

Каждую ночь я притворяюсь, что пью чай, выскальзываю из постели и, притаившись за дверью, наблюдаю за ним. Каждую ночь мы собираемся вместе, пока он рассматривает фотографии на своей кровати, и он не знает об этом. Я даже представить не могу, что бы он сделал, если бы знал. Это самые странные сексуальные отношения, которые у меня когда-либо были, совершенно односторонние и полностью секретные для половины. Тем не менее, это эротично и табуировано так, как я никогда раньше не испытывала. Эти оргазмы, когда мои пальцы лихорадочно прижимаются к моему клитору, пока я наблюдаю, как Александр напрягается в ожидании собственного оргазма, и слушаю звуки его стонов, пробегающие дрожью по моей коже, одни из лучших, которые я когда-либо испытывала.

Я также замечаю, насколько ритуальными становятся для него те ночи, когда я наблюдаю за ним. С каждым вечером мне удается приходить туда все раньше и раньше, я вижу, как он снимает свою одежду и складывает ее в корзину одним и тем же способом, в каком он все это делает, как он всегда отказывается прикасаться к себе, пока фотографии не будут готовы, и он уже полностью возбужден, как будто предвкушение является частью этого. И мне от этого тоже становится лучше, когда я наблюдаю, как растет его возбуждение, с замиранием сердца жду того момента, когда он наконец обхватит рукой свой член, и я смогу просунуть руку себе между ног, и мы сможем начать гонку к оргазму вместе.

Мое обязательство подчиняться Александру тоже работает. Проходит неделя, и однажды утром, когда я иду с ним по коридору, я вижу, что Иветт не ждет меня в гостиной.

— Ты сегодня никуда не идешь? — Спрашиваю я его с любопытством, и он искоса смотрит на меня.

— Нет иду. Ты будешь убираться как обычно.

На этом все. Я не осмеливаюсь спросить, где Иветт, как будто простое произнесение ее имени может вызвать ее, как какую-нибудь ужасную демоницу, но она все равно не появляется. Она не появляется ни на следующий день, ни на следующий, и я понимаю, что постепенно возвращаю себе часть доверия Александра.

— Не вставай, — говорит он на следующее утро, когда приносит мне завтрак, и мое сердце немного подпрыгивает в груди, когда я понимаю, что он собирается позволить мне съесть его в постели, как он делал раньше.

Этот тоненький голосок шепчет, что это смешно, что я так довольна тем, что мне разрешат есть в постели, а не на полу, как собаке, но с каждым днем становится все тише и тише, и его легче игнорировать. В любом случае, какой смысл развлекаться этим? Неудовлетворенность тем, что у меня здесь есть, только сделает мою жизнь несчастной. От этого никуда не деться, выхода нет, и с каждым проходящим днем я все больше и больше задаюсь вопросом, есть ли какая-либо причина желать чего-то подобного.

Что у меня вообще было там, в Нью-Йорке? Лучшая подруга, и только? Я не сомневаюсь, что София всегда любила бы меня и делала все возможное, чтобы найти для меня время, но сейчас у нее новая жизнь, муж и ребенок на подходе, если она сбежала от Алексея до того, как он ее продал. Я могу только надеяться, что она сбежала, и что Лука нашел ее. У меня не было ничего другого, кроме этого. Ничего, кроме убогой квартиры и депрессии, ни парня, ни надежды на новые свидания или будущую карьеру.

У меня был проблеск надежды в России, когда я встретила Лиама, но это было глупо. Это было нереально. По крайней мере, это лучшая реальность, чем некоторые другие, через которые я прошла сейчас.

Иветт не приходит в квартиру в этот вечер. Вместо этого Александр приходит домой с охапкой пакетов, полных свежих продуктов, а я захожу на кухню, чтобы ощутить насыщенные ароматы масла, трав и жарящегося лука. Когда Александр подает ужин из целого жареного цыпленка на слегка потрескавшемся фарфоровом блюде, мисок с картофелем и свежими овощами и нарезанного багета, он останавливает меня, прежде чем я успеваю опуститься на колени на ковер и дождаться своей тарелки.

— Ничего подобного, — спокойно говорит он. — Иди переоденься, а потом поешь за столом со мной.

Необъяснимо, что на глаза наворачиваются слезы, хотя я стараюсь, чтобы он этого не заметил. Я спешу по коридору, раздеваясь и одеваясь сама впервые с тех пор, как я здесь. Я снова выбираю синее шелковое платье с запахом, желая напомнить ему о том прекрасном солнечном дне, когда мы вместе гуляли по Парижу.

Он ждет за столом, когда я возвращаюсь, бокалы красного вина налиты для нас обоих, и после стольких дней, когда я ела с тарелки на полу, стоя на коленях, пока у меня не заболевали колени, молча расплачиваясь за то, что пробралась в его кабинет, сидеть за столом почти невыносимо.

— Тебе нравится еда? — Сухо спрашивает Александр, когда я откусываю первый кусочек, и я киваю, снова смаргивая слезы от того, как все это хорошо.

— Это невероятно, — шепчу я, и я действительно так думаю. Я медленно потягиваю вино, я так давно не пила алкоголь, что не хочу напиваться и ставить себя в неловкое положение, но оно тоже потрясающее, насыщенное и сухое, идеально сочетающееся с хрустящим, маслянистым жареным цыпленком с травами.

Я ем все, что подает мне Александр. Он молчит на протяжении всего ужина, время от времени спрашивая меня о делах моего дня, что не очень-то располагает к беседе, учитывая тот факт, что он был потрачен на уборку. Но я спрашиваю его о некоторых предметах в доме, осмеливаясь спросить о статуях в прихожей и некоторых произведениях искусства и о том, где он их приобрел. Он на самом деле рассказывает мне, потчуя меня историей о поездке в Италию, чтобы встретиться с особенно непримиримым арт-дилером, у которого было несколько произведений искусства, которые Александр был полон решимости приобрести, какими бы сложными ни были условия сделки. На самом деле нет способа узнать, сколько из того, что он мне говорит, правда, а сколько преувеличено, и у меня уже давно сложилось впечатление, что Александр — человек, который, возможно, склонен к преувеличениям, но на самом деле это не имеет значения.

Важен разговор, звук его смеха, когда ножи и вилки звякают о тарелки, то, как он без спроса наполняет мой бокал вином, то, как он не останавливает меня, когда я накладываю себе еще курицы и хрустящего хлеба, наслаждаясь возможностью съесть столько, сколько захочу, впервые в жизни. Такое ощущение, что мы… я не совсем уверена, что. Более близкие, чем друзья, не совсем пара, но просто внезапная свобода сидеть с ним за столом, разговаривать, смеяться, есть и пить так опьяняет, что мне даже не нужно вино, чтобы почувствовать себя пьяной.

После этого мы убираемся бок о бок, Александр относит посуду на кухню, пока я наполняю каменную раковину в фермерском стиле горячей водой и пеной, пахнущей лимонной цедрой и солнечным светом. Снаружи начинают сгущаться сумерки. Птицы все еще щебечут за открытым окном, где в горшочках с травами Александра распускаются почки. Это так мило, просто и спокойно, и когда он приносит мне посуду, легко представить, что это наша каждая ночь, легко представить, как мы становимся ближе, погружаемся в привычную рутину семейной пары, живем вместе, влюбляемся. Легко забыть о власти, которую он имеет надо мной, о том, что он может забрать все это в любое время.

Я ожидаю, что после этого он скажет мне пойти в мою комнату, принять ванну и выпить чай, который я притворюсь, что пью. Вместо этого он смотрит на меня, когда вытираются последние тарелки, и на его лице появляется выражение, которого я раньше там не видела.

— Пойдем в библиотеку, — говорит он, и я так поражена, что даже не думаю задавать вопросы, во всяком случае, я этого не сделала.

Я поднимаюсь за ним по винтовой лестнице наверх, стараясь не думать обо всех ночах, когда я подкрадывалась сюда в темноте, чтобы шпионить за ним, о том, что я знаю каждое место, которое сейчас скрипит, и как этого избежать, обо всех досках в полу, на которые мне не следует наступать. Он ведет нас в библиотеку, толкая тяжелую старую дверь и направляясь прямо к камину.

— Я знаю, что становится немного жарковато для огня, — говорит Александр. Я не могу не заметить изгиб его предплечий, когда он подбирает несколько кусков дерева, легкую прядь темных волос там, его белую рубашку, аккуратно закатанную до локтей. — Но в этом есть определенная атмосфера, которую просто невозможно превзойти, ты так не думаешь?

Я безмолвно киваю, не в силах придумать, что сказать. Я опускаюсь в одно из бархатных кресел перед камином, пока он его загружает, а затем идет к позолоченной барной тележке в другом конце комнаты, наливает еще два крошечных бокала какого-то вина и возвращается, чтобы сесть в кожаное кресло напротив меня.

— Это портвейн, — объясняет он, когда я с любопытством беру маленький бокал. — Хороший напиток после ужина.

Он сладкий и густой, и я делаю еще глоток сразу после первого, наслаждаясь сиропообразным вкусом на языке.

— Это действительно вкусно, — говорю я, и Александр улыбается, потянувшись за книгой в кожаном переплете, лежащей рядом с его креслом.

Я наблюдаю за ним, когда он открывает ее, за тем, как он слегка сутулится в кресле, ерзает, пока не устраивается поудобнее, наконец кладет одну лодыжку на колено другой ноги и прижимает книгу к бедру, листая тонкие страницы, пока не натыкается на то, что искал.

Я ожидаю, что он будет читать в тишине, но вместо этого он пугает меня, когда начинает читать вслух, его ровный голос с шелковистым акцентом тихо доносится до меня сквозь теплое потрескивание огня.

— Demain, dès l’aube, à l’heure où blanchit la campagne (завтра с рассветом, когда побелеет сельская местность),

Je partirai. Vois-tu, je sais que tu m’attends (Я уйду. Видишь ли, я знаю, что ты ждешь меня).

J’irai par la forêt, j’irai par la montagne (Я пойду лесом, я пойду горами).

Je ne puis demeurer loin de toi plus longtemps (Я не могу больше оставаться в дали от тебя).

Он делает паузу, смотрит на меня, а затем печально улыбается.

— Ты не говоришь по-французски, не так ли, малышка?

От знакомого прозвища у меня сжимается в груди.

— Не очень хорошо, — признаю я. — Я посещала некоторые занятия в средней школе, где тебе нужно кое-чему научиться, как балерине, но я не владею свободно.

— А. — Александр пожимает плечами. — Ну, возможно, ты научишься здесь. Во всяком случае, я довольно хорошо говорю по-английски.

Я не могу сказать, саркастичен он или нет, но мгновение спустя он снова обращает свое внимание к книге и снова читает, как мне кажется, то же самое стихотворение, на этот раз на английском с сильным акцентом.

— Завтра, с рассветом, в час, когда сельская местность побелеет, Я ухожу. Видишь ли, я знаю, что ты ждешь меня. Я пойду через лес, я пойду через горы. Я больше не могу держаться от тебя в дали.

Слова стихотворения повисают в воздухе, тяжело плывут, и я не знаю, что сказать. Это слишком романтичное стихотворение для нас, для него, чтобы читать его сейчас, или нет? Должна ли я думать, что это так и есть? Я застенчиво встречаюсь с ним взглядом, быстро поднимаю взгляд, чтобы увидеть его небесно-голубые глаза на своих, но я не могу прочитать, о чем он думает.

— Виктор Гюго, — тихо говорит Александр. — Ты знала, что он писал стихи?

Я качаю головой, благодарная за смену темы.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Все, что я знаю это его "Отверженных".

— Таково большинство людей, — со смехом говорит Александр. Он снова перелистывает страницы, читая по-французски, когда останавливается.

— L’amour s’en va comme cette eau courante (Любовь уходит, как эта бегущая вода)

L’amour s’en va (Любовь уходит)

Comme la vie est lente (Как медлительна жизнь)

Et comme l’Espérance est violente (И как надежда жестока). — И затем, без моей просьбы, снова на английском: Любовь уходит, как эта бегущая вода. Любовь уходит. Как медленно течет жизнь И как надежда жестока. — Аполлинер, — говорит Александр, поднимая на меня взгляд. — Хотя, я полагаю, ты не слишком хорошо знаком с французскими поэтами.

— Нет, — признаюсь я, допивая остатки портвейна из своего бокала. — Но… я думаю, мне хотелось бы знать.

— О. — Александр выглядит довольным. — Тогда, возможно, нам придется сделать это снова. Но сейчас, я думаю, горячая ванна не помешает. У тебя, должно быть, болят ноги.

Он допивает остатки портвейна, и я следую за ним вниз по лестнице в ванную, где мы занимаемся нашей ночной рутиной. Как только я укладываюсь в постель, я притворяюсь, что пью чай, и как только внизу становится тихо, я прокрадываюсь обратно наверх, как делала каждую ночь в последнее время.

Но сегодня вечером дверь в его комнату закрыта, свет внутри выключен. Я замираю на месте, задаваясь вопросом, не облажалась ли я и не загнала ли себя в ловушку, но в остальной части квартиры тоже темно и тихо, нигде ни звука. Я зависаю снаружи, гадая, включится ли свет, если я что-то пропустила. Через несколько минут становится очевидно, что Александр просто-напросто лег спать.

Я чувствую укол разочарования, когда крадусь обратно вниз, в свою комнату. После интимного ужина, вина и поэзии в библиотеке, более романтичного, чем любое настоящее свидание, на котором я когда-либо была, если честно, я жаждала единственной физической близости, которая была у меня с Александром. Но, очевидно, он не жаждал того же, даже в одиночку.

Я возвращаюсь в постель и, несмотря на мои суматошные мысли, быстро засыпаю. Вино утомило меня после того, как я так долго не пила, и я погружаюсь в глубокий сон без сновидений, который нарушают только звуки в моей комнате, которые, поначалу, я не совсем уверена, что они мне снятся.

Мои глаза приоткрываются, чтобы увидеть Александра, стоящего возле моей кровати, в шелковых пижамных штанах и распахнутом халате, в которых я вижу его каждое утро, его рука яростно двигается. Мне требуется доля секунды, чтобы понять, что он делает… смотрит на меня сверху вниз, пока я сплю, поглаживает свой член неистовыми, настойчивыми движениями, которые, как я уже знаю, являются его ритмом, когда он приближается к краю.

Мое сердце подскакивает к горлу. Я должна быть напугана… напугана, встревожена, любым количеством вещей, которыми я не являюсь. Я мгновенно становлюсь влажной, мой пульс учащается, когда я пытаюсь не дать Александру увидеть, что я не сплю, боюсь напугать его и заставить остановиться до того, как он закончит, отчаянно желая присоединиться, прикоснуться к себе, прикоснуться к нему. Вместо этого я лежу, застыв, желая большего, чем тусклый лунный свет, позволяющий мне мельком увидеть его толстый, напряженный член в кулаке, его напряженное выражение лица, его сжатую челюсть, когда он яростно поглаживает себя, приближаясь к кульминации.

— А-ааа! — Он стонет глубоко в горле, прикусывая нижнюю губу в попытке заставить себя замолчать. Я вижу белую струйку его оргазма на его руке, его бедра дергаются, член пульсирует, пальцы ног впиваются в ковер, и я чувствую, что не могу дышать. Я хочу попробовать его на вкус, прикоснуться к нему. Это похоже на пытку, лежать здесь в тишине, когда он кончает в свой кулак рывками и содрогается, наконец замирая, когда последние капли его спермы скатываются по его пальцам.

Вина на его лице мгновенна и очевидна даже в тусклом лунном свете, и мое сердце сжимается в груди. Я вижу сожаление, написанное на его лице в одно мгновение, когда он отступает, все еще держась за себя, нащупывая дверную ручку, когда он выскальзывает из комнаты почти так же быстро, как я проснулась и увидела его там.

Я хочу пойти за ним. Я хочу сказать ему, что я чувствую, умолять его перестать отделять эту последнюю часть себя, позволить нам действительно быть вместе. Но я этого не делаю. Я лежу в постели, дрожа от возбуждения, и когда моя рука скользит вниз по животу к поясу моих собственных пижамных штанов, я знаю одну вещь наверняка…

Если между мной и Александром произойдет что-то еще, мне нужно быть достаточно смелой, чтобы сделать шаг.

И я также знаю, что больше не могу ждать.

ЛИАМ

Я думал, что мех тигра будет мягче, чем этот. Под моими пальцами он грубый, и мне требуется секунда, чтобы осознать, что я действительно это делаю, что моя рука действительно покоится на макушке головы тигра, между его округлыми ушами, и что я все еще жив и обладаю всеми своими пальцами. Как только я начинаю, я на самом деле не хочу останавливаться. Это приятно, как гладить огромного домашнего кота, и странно успокаивает и волнует одновременно.

Хотел бы я, чтобы мой отец, блядь, мог это увидеть.

— Йой шигото накама! — Кричит Кайто, потягиваясь, и тигр смещается, издавая глубокий горловой звук, который заставляет меня мгновенно отступить, делая большой шаг назад. — Хорошая работа, братан. У тебя яйца больше, чем я думал. — Он ухмыляется. — Может, мне стоит заставить священника сделать это следующим.

— Мы договаривались не об этом, — кратко говорю я, снова вставая перед ним, и также несколько загораживая Макса от его взгляда. — Ты сказал, что, если я поглажу тигра, ты дашь мне информацию. Я выполнил свою часть работы. Теперь делай свою.

— Честно говоря, я не думал, что ты согласишься. — Кайто кусает нижнюю губу, отпивая еще саке и оценивающе глядя на меня. — Но ты прав, ирландец. Я не потерплю, чтобы кто-то говорил, что у Накамура кобун нет чести. Итак…Мужчину зовут Александр Сартр, и он живет в пятом округе Парижа. Я не уверен в точном адресе, но Левин должен быть в состоянии найти волосы на носу этого человека с таким количеством информации. Он, вероятно, мог бы сделать больше с меньшими затратами, судя по тому, что я о нем слышал.

— Аригато, — сухо говорит Левин. — Накамура-сан.

Кайто едва смотрит на него.

— Ну, тогда, я полагаю, веселье окончено. Если только ты не хочешь сходить со мной в один из борделей?

— Разве у тебя здесь и так недостаточно женщин? — Сухо спрашивает Макс.

— Говоришь как истинный священник. — Кайто ухмыляется, ущипнув за сосок одну из ближайших к нему девушек, на которой только цепочка для тела. — Женщин никогда не хватает. Поверь мне в этом, Агости. — Он оглядывается на Левина и меня, а затем на человека, который привел нас сюда, который молча стоял на протяжении большей части спектакля Кайто. — Отведите их в рекан. Они могут отдохнуть там бесплатно. Утром уезжайте из Токио, — продолжает он, прищурившись, глядя на нас. — Иначе мне придется пересмотреть гостеприимство клана Накамура.

— Конечно. — Левин встает, кланяясь в пояс, и я делаю то же самое. — Аригато, Накамура-сан. Я высоко ценю твое гостеприимство.

Жилье, в которое нас приводят, простоватое, но приятное, в стиле старомодной японской архитектуры, с раскидистым садом, окружающим его, и огромным бассейном в стиле джонсон, к которому нас направляет, не слишком любезно пожилая женщина, управляющая им, которая ясно дает понять, что нам нужно привести себя в порядок, прежде чем лечь спать.

Мы с Максом оба против идеи раздеваться, я не совсем привык купаться в бассейне с горячими источниками, в помещении или на открытом воздухе, обнаженным перед другими мужчинами, но Левина, похоже, это не беспокоит. Он быстро сбрасывает одежду, а когда замечает наши поднятые брови, просто пожимает плечами.

— Почти как в Риме, — просто говорит он, погружаясь в горячую воду. — Или в Токио.

Ванна хороша, горячая вода проникает в мои мышцы и снимает напряжение так, как я до этого момента не осознавал, что мне это нужно.

— В целом, я думаю, мне нравится Токио, — с сожалением говорю я, прислоняясь спиной к камням бассейна. — Неплохое место.

— Из-за тебя нас чуть не убили, — говорит Левин, прищурив глаза. — Я говорил тебе держать свой ирландский рот на замке.

— Я раздобыл нам информацию, не так ли? Кто сказал, что он передал бы ее тебе?

— Никто, — сердито отвечает Левин. — Но это было не мастерство с твоей стороны, просто везение. Он мог приказать убить тебя или пытать за твою дерзость так же легко, как позабавиться этим.

— Что ж, самое время ирландской удаче повернуться в мою пользу, — говорю я, запрокидывая голову. — И у нас есть необходимая информация. Завтра в Париж.

Она так близко. Я чувствую, как нарастает мое беспокойство, когда мы ложимся спать, одетые в хлопчатобумажные пижамы, которые предоставил нам персонал. С каждым шагом мы становились все ближе, как я и надеялся. Теперь, благодаря имени француза и местоположению его квартиры, Ана практически у меня под рукой, и я могу спасти ее всего за один полет. Мне невыносима мысль, что сейчас это может ускользнуть из моих рук, что я могу подвести ее.

Интересно, возлагала ли она на меня надежды, думала ли она о том, что я приду ее спасать, верила ли она, что я это сделаю. Интересно, мечтала ли она обо мне так же, как я мечтал о ней, фантазировал ли о том моменте, когда я приеду и спасу ее от француза, как какой-нибудь рыцарь из сказки, ее защитник, ее спаситель.

Александр Сартр. Я не могу не думать о нем. И все же я представляю себе кого-то старого и злобного, кого-то, кто не смог бы заполучить такую девушку, как Ана, никаким иным способом, кроме как незаконными, прискорбными средствами. Меня тошнит от мысли, что он мог каким-то образом причинить ей боль, но я должен надеяться, что за сто миллионов долларов он бы и пальцем ее не тронул, прибегнув к насилию. Конечно, есть другие способы причинить кому-то боль, при которых не нужно проливать кровь. Но я не могу думать об этом. Я должен сохранять то хладнокровие, для поддержания которого я всегда делал все возможное, если я хочу иметь хоть какую-то надежду спасти Ану. И после всего этого времени после того, как я зашел так далеко, я не могу поверить, что буду заниматься чем-то еще.

Я, конечно, не могу допустить мысли о неудаче.

Она снится мне этой ночью, как снится мне каждую ночь с тех пор, как я вернулся в Бостон с тех пор, как я покинул Нью-Йорк с тех пор, как я ищу ее. Я мечтаю о ней в своей постели и вне ее, я мечтаю о ней у окна в моей квартире, ее светлые волосы сияют, как нимб вокруг головы, ее голубые глаза светятся и смеются. Я представляю, как она идет по паркетным полам, кружась, танцуя, не заботясь ни о чем на свете. Я представляю, как она поворачивается прямо в моих объятиях, ее изящное тело выгибается назад, ее груди прижимаются к моей груди, ее острый подбородок наклоняется, чтобы я поцеловал ее полные губы, чтобы она растворилась во мне.

Я мечтаю найти ее в парижской квартире, о том, как ее лицо загорится, когда она увидит, как я врываюсь, как ее губы наконец произносят слова: Ты нашел меня, я знала, что ты это сделаешь.

Мне снится, как она шепчет, что любит меня, что она верила в меня, что она никогда не теряла надежды. Я мечтаю о том, чтобы она, наконец, стала моей, моей девушкой, моей возлюбленной, даже моей женой, если я смогу найти способ осуществить это, не разрушая все, за что мне поручено отвечать. И я как-нибудь это сделаю. Я верю, что смогу. Если я смогу найти Ану на другом конце света, не имея ничего, кроме описания и суммы в долларах, я найду способ расторгнуть договор о помолвке. Я найду способ успокоить Грэма О'Салливана и сделаю Ану своей женой.

У меня будет жизнь, которую я и представить себе не мог, пока не встретил ее, и все изменилось.

Я спасу ее, и после этого больше ничто не сможет навредить нам, никогда.

Я позабочусь об этом.

АНА

Я почти ожидаю, что Александр снова будет странно вести себя со мной на следующее утро, после того как я проснулась и обнаружила его в своей комнате. Но это не так. Он приносит мне завтрак, как обычно в постель, как будто всего этого испытания, когда я стояла на коленях на полу, никогда не было, и одевает меня в костюм горничной. Никаких признаков Иветт, а после нашего совместного ужина прошлой ночью и стихов в библиотеке на сердце у меня легче, чем когда-либо. Да, и он приходил в мою комнату и наблюдал за тем, как я сплю и ублажал себя, и это как-то странно, говорю я себе, когда мою посуду для завтрака, но я шпионила за ним достаточно часто. Я не могу судить.

Небольшая часть меня задается вопросом, знает ли он, что я была за дверью, и была ли прошлая ночь способом отвернуться от меня. Но чувство вины, которое я увидела на его лице, заставляет меня думать, что это не так. Это делает меня еще более уверенной в том, что он был бы зол на меня, если бы когда-нибудь поймал меня, но этого недостаточно, чтобы я перестала мечтать о том, чтобы снова подняться туда сегодня вечером, надеясь, что не обнаружу, что свет выключен, как я видела прошлой ночью.

В середине дня, когда я вытираю пыль с книг, раздается стук в дверь. Это пугает меня, потому что никто никогда не приходит в квартиру Александра, кроме Иветт, а она вряд ли стала бы стучать. Она просто вошла бы, как будто это место принадлежало ей. Я осторожно отложила метелку из перьев, мое сердце бешено колотилось в груди, потому что Александр никогда не говорил мне, что делать в подобной ситуации. Должна ли я игнорировать это? Ответить на это? Будут ли у меня проблемы, если я выберу неправильный вариант?

Стук раздается еще дважды, пока я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь принять решение, и в итоге я так долго топчусь в фойе, что слышу шаги того, кто это был, начинающие удаляться. Я даю ему еще несколько минут, еще больше беспокоясь о том, чтобы подойти к входной двери сейчас и, наконец, открыть ее.

Сейчас там, конечно, никого нет, но кое-что есть — длинная белая коробка, перевязанная огромной серебристой лентой, похожая на упакованный подарок из универмага, и поверх нее коробка поменьше, а затем еще одна поменьше, как у русских матрешек, стоящих друг за другом.

Должно быть, это посылка для Александра. Я не могу просто оставить ее снаружи в холле. Ее могут украсть. Или может это Иветт. Может быть, ей что-то доставили сюда.

Но когда я беру коробки в руки, тег на самой большой из них переворачивается, и я вижу свое имя, написанное элегантным шрифтом.

Для Анастасии.

От Александра.

Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, и я чуть не спотыкаюсь, чуть не роняя коробки. Я несу их в гостиную, чувствуя, что не могу дышать, когда кладу их на диван, неуверенная в том, что я должна делать. Должна ли я открыть их сейчас или подождать, пока Александр вернется домой? Я не забыла его реакцию на мое неповиновение ему по поводу комнат, но, конечно же, это другое дело? У меня нет четких инструкций на этот счет, так неужели он действительно так разозлится, если я поступлю неправильно?

Я не хочу снова заканчивать тем, что буду есть на полу, но я также не уверена, что смогу дождаться, пока он вернется домой. А если он хочет, чтобы я открыла их до того, как он придет домой, он мог бы обидеться на меня за то, что я трачу его время впустую, или подумает, что я неблагодарная.

Неблагодарная? Я даже не знаю, что это такое.

Я начинаю с самой маленькой коробки. Когда я открываю ее, у меня отвисает челюсть, когда я отодвигаю серебристую папиросную бумагу, заполняющую ее. То, что я вижу, не имеет смысла: золотой браслет, усыпанный сапфирами, пара сережек с сапфирами в золотой оправе и подходящее к ним ожерелье, представляющее собой тонкую золотую цепочку со свисающим с нее каплевидным сапфиром в оправе. Они выглядят дорогими, и я осторожно ставлю коробку на место, думая, что, должно быть, здесь какая-то ошибка. Но я все равно открываю следующую коробку, мой пульс подскакивает к горлу.

Следующая коробка посвящена обуви: туфлям с вездесущими красными низами, но без каблуков. Это балетки из самой мягкой кожи, к которой я когда-либо прикасалась, а внутренняя подошва с толстой подкладкой, как будто Александр сделал их на заказ. Я чувствую, как у меня начинают гореть глаза, когда я откладываю их и тянусь к ленте на самой большой коробке, неуверенная в том, что я собираюсь найти внутри.

Поверх серебристой салфетки лежит открытка, и я открываю ее первой. Она написана размашистым элегантным почерком, и нет никаких сомнений, что она от Александра.

Анастасия,

Пожалуйста, надень эти вещи, которые я выбрал для тебя, и будь готова выйти ровно к восьми вечера. Не опаздывай, малышка. У меня запланирован особенный вечер для тебя.

Александр.

Ошеломленная, я отодвигаю салфетку в сторону, чтобы найти платье, завернутое в бумагу, и когда я вытаскиваю его, я с трудом могу поверить, что держу в руках. Это коктейльное платье длиной чуть ниже колен, сшитое из самого мягкого и скользкого атласа сапфирового цвета, к которому я когда-либо прикасалась, с острым V-образным вырезом, который спускается чуть ниже груди, и вырезами из лент в стиле корсета по бокам. Я не могу представить, как Александр узнал мой размер, но, когда я собираю все вещи и несу их в свою комнату, прижимая платье к себе перед зеркалом, я думаю, что оно действительно может подойти идеально.

Я впервые принимаю ванну сама, желая убедиться, что я сияю чистотой, прежде чем даже подумать о том, чтобы надеть это великолепное платье. Я мою волосы и расчесываю их, давая им высохнуть естественным путем, пока роюсь в комоде в поисках того, что мне надеть под них. Атлас настолько хорош, что я не могу найти трусиков, которые не были бы видны, и мне не нужен бюстгальтер, поэтому после нескольких минут раздумий я решаю выбрать самый смелый вариант — ничего.

Это означает, что, когда я надеваю платье, атлас скользит по моей обнаженной коже, прохладно и сексуально, я никогда не представляла, что платье может быть таким, облегая тонкие линии моего тела таким образом, что оно одновременно намекает на все и показывает очень мало. У меня нет никакого декольте, о котором стоило бы говорить. Тем не менее, вырез все равно выглядит сексуально, намекая на мягкие выпуклости моей маленькой груди с обеих сторон. Корсетные ленты по обе стороны платья придают моей талии изгиб, которого у меня сейчас нет. Платье сидит на мне идеально, как будто у Александра были мои точные мерки. Эта обувь удобнее всего, что я носила до сих пор, и я думаю, что сегодня вечером смогу ходить без особого дискомфорта.

Когда мои волосы полностью высыхают, я снова расчесываю их, чтобы они ниспадали прямыми, мягкими и шелковистыми по спине, и в последнюю очередь надеваю украшения, которые намного красивее всего, что я когда-нибудь мечтала надеть.

Я готова без пяти восемь, выхожу в холл как раз в тот момент, когда слышу, как открывается входная дверь. Когда я выхожу, чтобы поприветствовать Александра, у меня отвисает челюсть в тот же момент, когда его глаза расширяются.

На нем черные брюки от костюма, мокасины, черная кашемировая водолазка и бордовый вельветовый пиджак с черными атласными лацканами — образ, который большинству мужчин не подошел бы. Но Александр делает это великолепно, его голубые глаза сияют, когда он смотрит на меня, и я чувствую себя никем иным, как его идеально одетой фарфоровой куколкой… и я не ненавижу это.

Удовольствия на его лице, когда он смотрит на меня, достаточно, чтобы заставить меня не беспокоиться о том, что я ничего из этого не выбирала, что я следую его инструкциям. Я даже представить себе не могу, сколько все это должно было стоить или в какое место мы должны были отправиться, чтобы гарантировать все это. Хотя, зная Александра и некоторые его эксцентричности, он мог бы нарядить нас обоих и для похода в забегаловку, насколько я знаю.

Но на этом мы не заканчиваем. Он берет меня за руку и выводит из квартиры. Мы выходим в прохладную, ароматную парижскую ночь и спускаемся по мощеным улицам, пока не находим элегантный ресторан, где у него заказан столик. Мы заходим в тускло освещенный уголок с горящими свечами на столе и шампанским уже на льду.

— Что все это значит? — Тихо спрашиваю я, проскальзывая в круглую кабинку с кожаной спинкой, и Александр просто улыбается.

— Я хотел немного побаловать тебя, малышка. Ты была очень хорошей девочкой. Тебе не кажется, что ты этого заслуживаешь?

Такое ощущение, что это напрашивающийся вопрос. В конце концов, я уже больше недели тайком заглядываю в его комнату и не знаю наверняка, знает он об этом или нет. Но я предпочитаю предполагать, что он не знает, потому что, если он действительно не знает, как я подозреваю, тогда я не хочу портить вечер.

— Я не знаю, — говорю я мягко, инстинктивно чувствуя, что это лучший ответ. — Но это очень мило, Александр. Спасибо тебе.

Он садится рядом со мной, и почти мгновенно появляется официант с подносом устриц на льду с лимоном и винегретом в центре подноса.

— Ты пробовала сырые устрицы, куколка? — Спрашивает Александр, пока официант наливает нам шампанское.

Я качаю головой, и он улыбается.

— Тебе это понравится, — уверяет он меня, выдавливая лимон на охлажденные устрицы, а затем с помощью самой маленькой чайной ложечки, которую я когда-либо видела, поливает одну из них соусом с травами, прежде чем взять ее и поднести к моим губам.

Я позволяю ему подать это мне, и привкус уксуса и солености рассола наполняет мой рот, холодный, прозрачный и хрустящий. Я судорожно проглатываю, чувствуя, как что-то пульсирует глубоко внутри меня от близости его пальцев на моем подбородке, и как жидкость прилипает к моим губам.

Он кормит меня почти каждым кусочком нашего ужина. После устриц, которыми мы делимся, подают суп, наваристый луковый суп с багетами, который он позволяет мне брать самой, но после этого есть три первых блюда: утка с хрустящими овощами, нежная рыба с лимонным соусом и стейк, такой нежный, что Александр нарезает его вилкой, политый красным вином, с луком, грибами и сыром блю. Он кормит меня кусочками, и я хочу стонать от удовольствия при каждом вкусе. Это лучшая еда, которую я пробовала в своей жизни, даже лучше, чем то, что готовил для меня Александр, и я смакую каждый кусочек. После многих лет, когда я лишала себя возможности оставаясь в форме балерины, такая еда, это почти сексуально. Такое чувство, что Александр знает это.

Каждое блюдо подается с вином или шампанским, вплоть до портвейна, который подается с нашим десертом из сыра, фруктов и крем-брюле. Я так наелась, что не знаю, как буду продолжать есть. Тем не менее, я все равно ем то, чем меня кормит Александр, сочные фрукты и шелковистый заварной крем, слишком вкусные, чтобы устоять.

Я могла бы привыкнуть к этому, думаю я про себя, когда мы возвращаемся обратно в прохладном ночном воздухе. Здесь нет машин, смога, суеты, только неспешные будни, вкусная еда, красивые платья и прогулки на прохладном ночном воздухе. Дни, когда я стояла на коленях на полу, гнев Александра и его угрозы кажутся такими далекими в прошлом, что с тем же успехом могут быть дурным сном, теперь, когда атласное платье чувственно облегает мою кожу, а пузырьки шампанского все еще у меня на языке.

Это может случиться снова, так же легко, как смена его настроения, но прямо сейчас легко поверить, что этого не произойдет. Особенно когда его рука скользит вниз по моей руке, пока мы идем, находит мою, наши пальцы переплетаются. Мое сердце подскакивает к горлу, когда это происходит, бешено колотится, кожу покалывает, она горит от его прикосновений, и я чувствую, что не могу дышать. Я чувствую это на каждом шагу по пути домой, вплоть до моей спальни, где он начинает раздевать меня так же бесстрастно, как и прежде, раздевает догола и кладет украшения в шкатулку для драгоценностей, которая однажды вызвала у меня галлюцинацию, а затем помогает мне надеть пижаму.

Разочаровываться в чем-либо после такой ночи кажется эгоистичным, но это похоже на такую резкую перемену. После романтического ужина и прогулки, держась за руки, по улицам Парижа он возвращается к своему прежнему отстраненному виду, его руки тщательно избегают всего, что можно было бы даже отдаленно посчитать сексуальным, когда он надевает на меня шелковую пижаму.

Я хочу большего. Я хочу, чтобы его руки были на мне, чтобы я голой упала к нему в постель, чтобы знала, что романтический ужин — это свидание. Я хочу, чтобы сумеречными вечерами мы мыли посуду бок о бок, чтобы в моем носу был запах трав и солнечного света. Я хочу, чтобы город заключил нас в свои объятия, и чтобы это было нашим местом, нашим убежищем. Я могу принадлежать ему, но какое это имеет значение? Сегодняшний вечер был лучше любого другого, который у меня когда-либо был, когда я встречалась с мужчинами. Во всяком случае, я могу быть уверена, что он всегда будет лелеять меня и заботиться обо мне, потому что я обошлась ему в такую большую сумму денег, что для меня это немыслимо.

Тихий голос в моей голове пытается нашептать мне держаться, сохранять некоторую дистанцию, не влюбляться в мужчину, который никогда не сможет считать меня равной себе, потому что я всегда буду принадлежать ему, но сейчас легче замолчать. За мной никто не придет, шепчу я в ответ. Уходить некуда, так зачем быть несчастной? Почему бы не извлечь из этого максимум пользы и не найти счастье там, где я могу? Разве не это все говорили мне делать в Нью-Йорке, когда я потеряла все и хотела умереть?

Маленькая, угасающая часть меня знает, что этого делать нельзя, но это не имеет значения. Я притворяюсь, что пью чай, как всегда, проскальзываю наверх и, как всегда, к приоткрытой двери спальни, из которой льется свет. Хотя на этот раз, когда я вижу обнаженного Александра, идущего к своему прикроватному столику, его член становится толще, даже не прикасаясь к нему, я не отстраняюсь. Я захожу в комнату, мое сердце подскакивает к горлу, прежде чем он успевает вытащить фотографии. И когда он слышит мои шаги и видит меня, его рот открывается от шока, даже когда его член напрягается до полной, жесткой эрекции при виде меня, я не даю ему времени разозлиться, или наорать, или сказать мне убираться. Я опускаюсь перед ним на колени, дотягиваясь до его бедер. Тонких мышц под моими руками, мягкости его кожи достаточно, чтобы я мгновенно намокла, его член завис в дюйме от моих губ.

— Анастасия, нет. — Александр тянется к моим рукам и отводит их. — Ты не можешь этого сделать. Что ты делаешь? Я говорил тебе не входить сюда. Нет, — повторяет он, поднимая меня на ноги, его твердый член все еще покачивается между нами, когда он смотрит вниз на мое раскрасневшееся лицо. — Нет.

Я должна уйти. Я знаю, что должна. Он никогда не давал мне никаких оснований полагать, что хочет сексуальных отношений между нами, за исключением…прошлой ночи, в моей комнате, когда он виновато смотрел на мое “спящее” тело, лихорадочно поглаживая свой член.

Я хочу его, и я знаю, что он тоже хочет меня. Я не понимаю, почему он не уступит этому, но я не хочу уходить. Однако я не пытаюсь снова опуститься на колени. Вместо этого я приподнимаюсь на цыпочки, мои руки упираются ему в грудь, когда я поднимаю подбородок, глядя в эти пронзительные голубые глаза.

— А как насчет этого? — Шепчу я и целую его.

Его губы мягкие, полные и теплые, почти женственные, и я чувствую, как его грудь набухает и вздымается от глубокого, прерывистого дыхания под моими руками, когда мой рот касается его. Он не двигается, не целует меня в ответ, но и не останавливает меня, и поэтому я продолжаю. Я провожу языком по его нижней губе и втягиваю ее в рот, двигаясь вперед, когда его руки сжимаются на моих предплечьях так, что я могу чувствовать его пульсирующий член, зажатый между нами, его жар обжигает сквозь шелк моей пижамной рубашки. Я просовываю свой язык ему в рот, наклоняю свои губы к его губам и чувствую, как он изо всех сил старается не отвечать, изо всех сил борется с этим до того момента, пока я не прижимаюсь бедрами к его бедрам, чувствуя, как его член скользит по атласу к моему животу, когда я переплетаю свой язык с его языком и нежно прикусываю его нижнюю губу. Я слышу, как из его рта вырывается стон, почти болезненный.

— Маленькая, — стонет он, и затем руки на моих плечах больше не пытаются меня оттолкнуть. Они притягивают меня ближе, его рот тоже впивается в мой, посасывает мою нижнюю губу, покусывает, его ногти впиваются в кожу моих предплечий, когда мы, спотыкаясь, идем к кровати. Мы опрокидываемся на нее, в итоге он оказывается на спине, а я верхом на нем. Я почти срываю с себя одежду, мне нужно быть ближе к нему, почувствовать его кожу и ощутить его внутри себя, пока он не передумал.

Его руки на моих обнаженных бедрах, когда я раздеваюсь догола, обжигающе впиваются в мою кожу, его член находится между моих бедер, мое возбуждение скользит по напряженной бархатной плоти, и я снова целую его, сильно, направляя его себе между ног. Он толстый и длинный, и прошло так много времени с тех пор, как внутри меня был мужчина, что я чувствую себя невероятно напряженной, настолько, что Александр снова громко стонет, чувствуя, как его набухшая головка члена пытается пронзить меня, пытается протолкнуться внутрь. Я хочу его так сильно, что уже сжимаюсь, выталкиваю его наружу и пытаюсь втянуть его внутрь целиком одновременно, и я опускаюсь вниз, желая почувствовать его. Он лежит подо мной неподвижно, совершенно неподвижно. Он перестает целовать меня, когда чувствует, как его член пронзает меня, влажный жар моей тугой, трепещущей киски охватывает первый дюйм его члена, а затем еще один, и еще, пока мне не удается протолкнуться по всей его пульсирующей длине, погружая его в себя, когда я полностью сажусь на него сверху.

Его глаза широко раскрыты и светятся похотью, когда я откидываюсь назад, его руки расслабленно лежат на моих бедрах, и это я начинаю первая двигаться. У меня кружится голова от желания, я не могу поверить, что мы действительно делаем это, что Александр внутри меня, его мускулистое, красивое тело раскинулось на кровати, когда он ошеломленно смотрит на меня.

— Анастасия… — он стонет, когда я раскачиваюсь на нем, скользя вверх, а затем снова вниз, мое тело приспосабливается к его размерам, когда я чувствую, как каждый твердый дюйм ласкает меня изнутри.

Такое чувство, что все поменялось местами, как будто я внезапно стала той, кто контролирует ситуацию, удерживаю его, оседлала его, пока он лежит там, почти, как если бы он был в шоке от того, что это происходит. Я не даю себе времени задаваться вопросом, насколько это может быть правильно или неправильно. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, его бедра подергиваются, грудь вздымается, когда он задыхается напротив моего рта, и я чувствую, как все мое тело напрягается, когда я приближаюсь к оргазму.

Когда это приходит, я чувствую, как будто трещу по швам, мое тело так сильно сжимается вокруг него в конвульсиях, что мне кажется, я могу сломать его, мои пальцы впиваются в его грудь, когда я жестко вжимаюсь в него. Я слышу, как Александр выдыхает мое имя, его голова откидывается назад. Сухожилия на его горле напрягаются в тот же момент, когда я чувствую, как он еще больше набухает внутри меня, а затем внезапный горячий прилив, когда его бедра напрягаются и вздрагивают. Он взрывается от удовольствия, которое заставляет его глубоко стонать, его пальцы царапают кровать, когда он впервые жестко входит в меня, его сперма наполняет меня, когда мы оба содрогаемся вместе в глубоком, удовлетворяющем оргазме.

Меня трясет, когда я скатываюсь с него, я задыхаюсь, нервы внезапно захлестывают меня, когда я понимаю, что мы только что сделали и как Александр мог на это отреагировать. Он мог бы пожалеть об этом, мог бы обвинить меня в том, что я “принудила” его к этому, что я заставила его трахнуть своего питомца. Проходит несколько секунд, прежде чем я могу заставить себя взглянуть на него, мое сердце колотится в груди, но затем я слышу тихий храп и, оглядываясь, понимаю, что он уже спит.

Боже мой. Мне хочется смеяться, но я не… я не хочу беспокоить его. Я беру мягкое одеяло с края кровати и натягиваю его на его обнаженное тело, затем зависаю на краю кровати, неуверенная в том, что делать. Должна ли я остаться? Должна ли я вернуться в свою комнату? Он разозлится, если я останусь? Ему будет больно, если я уйду? Это как моя нерешительность, когда я стояла под дверью, только на этот раз еще более осмысленная.

Наконец, я встаю и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок, прекрасно осознавая липкость спермы Александра на моих бедрах и того, что мы сделали. Я не могу не беспокоиться о том, как он отреагирует утром, но все, что я могу сделать сейчас, это постараться не паниковать, я знаю, что это его расстроит.

Я делаю все возможное, чтобы ничего не испортить в его ванной, убираюсь как можно лучше, а затем возвращаюсь в постель. Я не хочу уходить, я хочу свернуться калачиком рядом с ним голышом под одеялом и заснуть, кожа к коже. Прошло так много времени с тех пор, как у меня было это. И я уверена, что для него это тоже…

Непрошеный мой взгляд скользит к ящику бокового столика, тому, где, я знаю, спрятаны фотографии. Не делай этого, шепчет этот крошечный разумный голос в моей голове. Тем не менее, мой пульс уже учащается, то же самое мучительное любопытство, которое в первую очередь заставило меня пойти в кабинет и шпионить за Александром в его спальне, поднимает свою уродливую голову, соблазняя меня сделать то, что, я знаю, я не должна.

Он крепко спит, слегка похрапывая, его голова повернута набок. Он не проснется, если я буду вести себя тихо. И я хочу знать. Что за мужчина просматривает полароидные снимки для своего порно и что это за порно? Это какой-то любительский фетиш? Я говорю себе, что посмотрю только для того, чтобы знать, что его возбуждает, чтобы в следующий раз я могла сделать это лучше для него. Чтобы в следующий раз могло быть иначе. Не только из собственного эгоистичного любопытства, говорю я себе, открывая ящик и доставая стопку фотографий. Но когда я смотрю на них, по-настоящему смотрю на них, я жалею, что, блядь, не оставила их в покое.

У меня перехватывает дыхание. В каждой из них разные девушки, некоторые старше других, все они кажутся совершеннолетними, но просто девушки, не модели или порнозвезды. Они в обычной одежде, с распущенными или зачесанными назад волосами или на макушке, улыбающиеся, смеющиеся или серьезные. Внизу каждого полароидного снимка есть имя: Челси, Лизель, Бет, Грейс, Мари и так далее, и тому подобное.

Каждая из них очень, очень красива. И у каждого из них есть недостаток. Одна слепа на один глаз. У одной отсутствует рука. У другой волчья пасть, у следующей не хватает зуба. Одна из них в инвалидном кресле, другая явно глухая, судя по тому, как она жестикулирует перед камерой.

Каждая с недостатками.

Я плачу, прежде чем осознаю это. Не из-за девочек, а из-за себя, потому что я была достаточно глупа, чтобы думать, что я особенная. Уверяя себя, что Иветт все выдумала насчет других девочек. А она блядь говорила о реальных девушках, и что Александр не просто так коллекционировал испорченных красивых девушек, как он коллекционирует испорченный красивый фарфор, книги, картины и ковры.

Лучше бы я не видела. Лучше бы я не знала. Или, если бы мне пришлось это выяснить, я хотела бы знать до того, как мы переспали, до того, как я начала влюбляться в него, потому что сейчас все, что я могу видеть, это каждую из этих девушек в постели с ним, верхом на нем, чувствуя его твердым, толстым и затвердевшим для них, его задыхающиеся стоны, когда он вопреки своему желанию поддается позывам своего тела, трахает их до быстрой, отчаянной кульминации после недель желания, желания, желания…

Я забываю, где я нахожусь, что мне не следует его будить, что я разозлю его. Я забываю обо всем, кроме своего сердца, разбивающегося в груди. Сердце, которое изначально не должно было принадлежать ему ни в малейшей степени, и я чувствую себя такой же глупой, как в тот день, когда он поймал меня в кабинете, такой же глупой, как тогда, когда он заставил меня есть с пола, такой глупой, какой я никогда не была.

Я никогда не была особенной. Всегда были другие девушки, и я это знала, я просто притворялась, что не знаю. И теперь я сделала себе намного хуже.

Я не слышу, как он просыпается. Я не чувствую, как он садится. Я сжимаю фотографии, слезы капают на фотографии, на которые я смотрела, как он дрочил более дюжины раз, девушки, которые у него были, девушки, которых больше нет, девушки, которых он явно все еще хочет, при одной мысли о фотографиях, и мне хочется кричать. Я совершенно нечувствительна ко всему, кроме внезапного, пробирающего до костей звука голоса Александра позади меня, все еще сонного, и я знаю, что снова ужасно облажалась.

Но на этот раз мое сердце слишком разбито, чтобы беспокоиться.

— Какого черта ты делаешь, Анастасия?

АНА

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Он кричит это снова, на этот раз громче, и я впервые испытываю настоящий страх с тех пор, как он поймал меня в кабинете.

— Я, черт возьми, не говорил тебе, что ты можешь трогать это, Анастасия! — На последних словах он выкрикивает, выхватывая фотографии у меня из рук и бросает их обратно в ящик. Я едва успеваю отреагировать, прежде чем его рука возвращается и бьет меня по лицу с такой силой, что я слетаю с кровати и растягиваюсь на ковре на деревянном полу.

— Прости… прости… — Я не знаю, всхлипываю я вслух или нет, но каждый дюйм меня дрожит, я свернулась калачиком голая на ковре, мое лицо горит и пульсирует, и я плачу, застыв, в панике. Я слышу скрип матраса, когда он встает, и я вскрикиваю от страха, каждый дюйм меня содрогается от ужаса, когда я чувствую тяжелый, теплый вес его тела, опускающегося на колени рядом со мной на ковер. Я жду, что вот-вот его кулак окажется в моих волосах, или треск ремня, или его руки снова, больше оскорблений, больше боли, потому что так всегда заканчивалось. Я была достаточно глупа, чтобы притворяться, что это не так.

— О боже, маленькая, маленькая куколка, мне так жаль, мне так жаль…

Александр тянется ко мне, и я отшатываюсь, пытаясь в панике вырваться из его хватки. Но он не позволяет мне, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что он притягивает меня в свои объятия, на свои обнаженные колени, гладит мои волосы, пытаясь успокоить меня.

— Прости, что я ударил тебя, малышка, прости…

Я не могу остановиться. Движения взад-вперед достаточно, чтобы вызвать у меня головокружение. Тем не менее, я все равно сворачиваюсь калачиком у него на груди, прижимаюсь щекой к его гладкой коже, когда он гладит мои волосы, шепча мое прозвище снова и снова, пока извиняется.

— Кто они? — Шепчу я. Я знаю, что не должна спрашивать, но это зашло так далеко, слишком далеко. — Кто эти девушки.

Рука Александра неподвижно лежит на моих волосах.

— Это не твое дело, малышка, — говорит он, его голос жесткий и злой, и я чувствую, как он напрягается, ярость начинает возвращаться, когда его рука сжимается на моем затылке. — Тебе не следует задавать такие вопросы…

Я не знаю, откуда берется смелость, на самом деле. К настоящему моменту я должна была бы знать лучше. Я должна слезть с его колен, схватить свою одежду и, убежать обратно в свою комнату, снова стать его питомцем. Мне следовало бы забыть о том, что вообще произошло сегодня вечером, забыть о желании большего, забыть обо всем, но я не могу.

Вместо этого я отстраняюсь, глядя в его горящие голубые глаза, и пытаюсь хоть раз поговорить с ним как с равным. Не как девушка, которой он владеет, не как девушка, за которую он заплатил сто миллионов долларов, не как один из его питомцев, не как его маленькая куколка. Как девушка, которая влюбляется в него, девушка, которая только что трахнула его, девушка, которая хочет знать почему, ее сердце разбивается на миллион кусочков.

Я помню, как он спрашивал о моих ногах в тот первый день, когда мыл меня, и как он разозлился, когда я не ответила. Я также помню, что он больше никогда не спрашивал.

— Я расскажу тебе о своем прошлом, — шепчу я, мой голос едва слышен. — Если ты будешь честен со мной.

Александр замирает. Я вижу, как он думает, принимает решение. И затем, как будто он принял решение, он внезапно подхватывает меня на руки, грациозно встает, прижимая меня к своему обнаженному телу, несет меня обратно к кровати, откидывает одеяло и укладывает меня на матрас, забирается рядом со мной и натягивает одеяло так, что он прикрыт до бедер, а я могу натянуть простыню до груди, прикрывая меня, пока он спокойно смотрит на меня.

— Очень хорошо, — тихо говорит он. — Но сначала ты.

Я нервно облизываю пересохшие губы. Я не уверена, что мне нравится такой расклад, он мог услышать мою историю, а затем отказаться от соглашения поделиться, но я полагаю, что он мог думать то же самое обо мне. В любом случае, мне повезло, что я зашла так далеко. Я не совсем в том положении, чтобы действительно вести с ним переговоры, но он это разрешает.

— Меня пытали, — тихо говорю я. — Моя лучшая подруга была в беде, и она была беременна. Русская братва хотела ее, и она еще не доверяла мужчине, за которого вышла замуж, пытаясь сбежать от него. Я работала под прикрытием и спала с некоторыми из Братвы, пытаясь получить информацию, которая помогла бы ей, помогла бы ей найти выход из своего брака и города. Заместитель начальника ее мужа узнал и пытал меня без его ведома или разрешения. — Я делаю вдох, прогоняя воспоминания о страхе, панике и мучительной боли, потрескивании горящей плоти и ощущении ножа, вонзающегося в подошвы моих ног. — Он порезал мне ступни, а затем сжег их паяльной лампой. Он сказал, что я больше никогда не буду танцевать, и он был прав. В тот день моя балетная карьера закончилась. Как ты знаешь, иногда трудно ходить из-за атрофии и рубцовой ткани. Я впала в сильную депрессию и не заботилась о себе так, как должна была. С тех пор моя жизнь изменилась. Я не была прежней.

Я вижу, как выражение лица Александра темнеет, пока я говорю, его глаза сужаются, и их наполняет выражение чистой, ненавистной ярости.

— Где этот человек? — Жестко спрашивает он, когда я замолкаю. — С ним следовало бы сделать то же самое. Я должен сделать то же самое с ним для тебя…

— Он мертв, — тихо говорю я. — Моя подруга застрелила его. Он мертв уже некоторое время.

Александр на мгновение замолкает. Когда он, наконец, заговаривает, его тон торжественный и низкий, его глаза не совсем встречаются с моими.

— Мне тоже причинили боль, Анастасия, — говорит он наконец. — Возможно, не так, как тебе, не так… физически. Но мой отец был жестоким человеком. Я уйду в могилу, клянясь, что моя мать умерла из-за его пренебрежения. Его вторая жена была такой же жестокой женщиной, как и он, и она часто причиняла мне боль разными способами. Она наслаждалась моей болью, потому что я был напоминанием о том, что она была не единственной женщиной, которую он когда-либо брал в постель или сделал своей женой.

Он делает глубокий, медленный вдох, его пальцы теребят одеяло.

— На протяжении многих лет я пытался спасти другие сломанные вещи. Других сломленных девушек, таких как моя сводная сестра, которой мой отец причинил такую боль, что она в конце концов умерла. — Медленно Александр поднимает свой взгляд на мой, и я вижу глубину боли в нем, что он вспоминает что-то, о чем он очень старается не думать часто.

— Александр, мне так жаль…

— Просто послушай. Я никогда никому об этом не говорил, но… — Он делает глубокий, прерывистый вдох. — Сейчас я пытаюсь найти все прекрасные вещи в мире, которые больше никто не полюбит, потому что они в чем-то ущербны. Моя сводная сестра была ущербна. У нее была косолапость, с которой она родилась, она не могла правильно ходить, несмотря на всю свою красоту. Мой отец ненавидел ее за это и утверждал, что она будет истощать его всю свою жизнь, что никто никогда на ней не женится. И все же… — Александр качает головой, его лицо сильно бледнеет. — Я знаю, о чем ты подумала, когда увидела эти фотографии. После того, что мы сделали здесь сегодня вечером, но я никогда не прикасался ни к одной из них. Я хотел их… хотел их, но я бы не стал к ним прикасаться. Я думал, что если я буду держать свои руки подальше от них, если я буду только фантазировать, если я никогда не буду прикасаться к ним или заставлять их прикасаться ко мне, они останутся со мной. Но это не так.

К моему ужасу, я вижу, как слезы начинают наполнять голубые глаза Александра, его голос прерывается.

— Они все бросали меня, — говорит он хриплым голосом. — Что бы я ни делал, как бы хорошо я ни заботился о своих маленьких питомцах, они заболевали, или убегали, или убивали себя. Я так старался сделать их жизнь легкой, красивой, кормить, одевать и заботиться о них, чтобы никто никогда больше не причинил им вреда и не использовал их, но они все равно уходили. И теперь, когда у меня есть… — он сглатывает, его руки трясутся под одеялом. — Теперь ты тоже оставишь меня, не важно как.

Я смотрю на него, и до меня кое-что доходит.

— Александр, — тихо бормочу я, протягивая руку, чтобы коснуться его руки. — Сколько времени прошло с тех пор, как у тебя с кем-то был секс? До сегодняшнего вечера?

Он смотрит на меня мгновение, как будто не совсем понимает вопрос, а затем отводит взгляд.

— Больше лет, чем я могу сосчитать, — наконец признается он.

— Ты не был… — Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Нет, я не был девственником, Анастасия. Когда мы со сводной сестрой были подростками, я влюбился в нее. Мы пытались отказывать себе в течение очень долгого времени, но подростковые желания, это то, с чем трудно бороться. У нас был роман, я потерял с ней невинность, хотя мой отец украл ее задолго до этого. Я был единственным мужчиной, который когда-либо прикасался к ней так, как она хотела. Единственным, кого она любила. — Он вздрагивает, и я вижу, как слезы стекают по его переносице, смачивая одеяло. — Мой отец пришел в ярость от ревности, когда узнал. Он… забрал ее у меня на глазах. Он издевался над ней, пока она не умерла, в то время как я был вынужден смотреть. Он сказал мне, очень ясно, что это моя вина. Что если бы я не прикоснулся к ней, если бы я не поддался своему грязному желанию, она была бы жива. И с тех пор я не прикасался к другой женщине до сегодняшнего вечера. Ни к одной из моих маленьких куколок.

О боже, во всем этом столько смысла. Каждая деталь встает на свои места, и я чувствую тошноту и ужас, но не из-за Александра, а из-за его отца. Человек, которому удалось взять сына с доброй душой и превратить его в такого человека, который все еще добр сердцем, но настолько поврежден до самых глубин себя, что выражает это самыми странными способами. Мужчина, который, будучи подростком, был убежден, что секс с женщиной, которую он любил, был причиной ее смерти, и в результате годами подавлял свои естественные желания, его способы проявления любви и заботы с годами становились все более извращенными.

Я верю, что он никогда не причинял вреда ни одной из тех девушек, которых покупал. Что он только хотел подарить им что-то такое же красивое, как то, что он видел, когда смотрел на них, чтобы защитить их от таких мужчин, как его отец. И все же, все они тоже были настолько повреждены, вероятно, их использовали и злоупотребляли таким образом, что я не хочу даже начинать представлять, что все они нашли какой-то способ сбежать от него, поверив, что он извращенный и опасный.

— Теперь ты тоже бросишь меня, — шепчет он. — Я не должен был прикасаться к тебе, не должен был позволять, но я хотел, больше, чем кого-либо другого, больше, чем…

— Ты тоже заходил в их комнаты? — Тихо спрашиваю я. — Ты наблюдал за ними, пока они спали, и…

Александр пораженно смотрит на меня.

— Что? Нет. Только ты, Ана, после Марго ты была единственной девушкой, которую я хотел так сильно, что я… я не мог остановиться. Прости, что я тебя испачкал, прости…

— Александр. — Я хватаю его за руки, сжимая их до тех пор, пока он не поднимает на меня глаза. — Ты не виноват. Твой отец был жестоким, ужасным человеком, и он лгал тебе. В сексе нет ничего грязного или неправильного, если мы оба этого хотим. Ты хотел этого, верно?

Он сглатывает, медленно кивая. Он никогда не выглядел таким по юношески молодым, как в этот момент, глядя на меня сквозь темные, мокрые от слез ресницы, цепляясь за мои руки.

— Да, — шепчет он с сильным акцентом. — Да, я хотел тебя, Анастасия. Так сильно, что мог сразу кончить в тот момент, когда оказался внутри тебя, в тебе было так хорошо…

— И я хотела тебя. Ты ничего не заставлял меня делать. Я хотела этого. Я уговорила тебя на это. Так что здесь нет ничего грязного или плохого. Просто два человека, которые желают друг друга. — И один из них владеет другим, подумала я, но я этого не говорю. Я не думаю, что это имеет значение прямо сейчас, возможно, это никогда не будет иметь значения. Я не чувствую себя сейчас собственностью Александра. Я чувствую себя единственной вещью, которая удерживает его от раскручивания спирали, а это странное положение, в котором я нахожусь после всего.

— Я не собираюсь оставлять тебя, — шепчу я, цепляясь за его руки. А затем, прежде чем он успевает что-либо сказать, я наклоняюсь вперед и целую его.

На мгновение он замирает, и я думаю, что он собирается оттолкнуть меня. Но он этого не делает, и через мгновение смягчается, его руки движутся, обвивая мои. Затем внезапно, прежде чем я понимаю, что происходит, он опрокидывает меня на спину, раздвигает мои ноги, растягивается на мне. Его темные волосы лихо спадают на лицо, выражение мягкое и уязвимое, его голубые глаза изучают мои.

— Анастасия, — шепчет он, а затем снова целует меня.

Он внутри меня, прежде чем я осознаю, что происходит, твердый, как скала, его член скользит между моих складочек и пронзает мое измученное тело, но я не возражаю. Я обхватываю ногами его бедра, притягивая его к себе, глубоко, а затем еще глубже, обвивая руками его шею.

— Я люблю тебя, Анастасия, — прерывисто шепчет он мне в губы, и меня охватывает дрожь неуверенности и страха, но я слышу, как я шепчу ему в ответ.

— Я думаю, что я тоже люблю тебя, — бормочу я, выгибаясь ему навстречу, чувствуя, как мои соски касаются его груди, когда он двигается против меня, медленно толкаясь, так что я чувствую каждый дюйм его толстого, пульсирующего члена, насколько он возбужден для меня, как сильно он хочет меня.

— Ты не можешь бросить меня, — стонет он, снова целуя меня. — Никогда не бросай меня, Анастасия, не…

— Я принадлежу тебе, — указываю я, поднимая подбородок, чтобы посмотреть на него. — Как я могу…

— Это не имеет значения. — Он качает головой. — Другие бросили меня, но ты не можешь. Ты никогда не сможешь уйти. Ты — самое ценное, что у меня есть, Анастасия, лучшая часть моей коллекции. Я не могу потерять тебя, я люблю тебя … я бы не смог этого вынести, если бы ты меня бросила…

Я слышу отчаяние в его словах, одержимость, чувствую, как с каждым заявлением он толкается быстрее, жестче, как будто теперь он овладевает мной и своим членом, обретая новый, более глубокий вид владения мной, и где-то в глубине души я знаю, что должна быть в ужасе. Я знаю, что мне следует бояться этого нового уровня одержимости, но я не могу найти в себе силы бояться. Александр по-своему так же сломлен, как и я. Я хочу верить, что это осколки друг друга, которые соединяются таким образом, что мы можем найти друг друга, исцелить друг друга, что я могу без опаски влюбиться в него, и мне не нужно чувствовать себя виноватой за удовольствие, пробегающее рябью по каждому дюйму моей кожи, за то, как он перестает трахать меня достаточно надолго, чтобы скользнуть вниз между моих ног и вылизать меня до кричащего оргазма, за то, как его язык кружит по моему клитору, как будто он не соблюдал целибат, вероятно, больше десяти лет, заставляя меня сжимать бедра вокруг его головы, пока он не поднимается и целует меня, ощущая на губах привкус моего собственного возбуждения, снова жестко входя в меня, пока я все еще порхаю вокруг его члена, мне не нужно чувствовать себя плохо из-за того, что я прижимаюсь к нему, выгибаюсь дугой, когда он сильно входит в меня, вызывая мой третий оргазм, когда я чувствую, как он начинает содрогаться, его сперма горячо наполняет меня, выливается на мои бедра, в то время как он все еще вибрирует внутри меня, все еще трахает меня, и что я чувствую, как влюбляюсь в него.

Я думаю, я могла бы полюбить его, человеку надо любить кого-то. Какие у меня варианты?

Он был добрее ко мне, чем кто-либо из мужчин за долгое время, защищаясь, думаю я, лежа потом, свернувшись калачиком в его объятиях, крепко прижимаясь к нему, когда он снова засыпает, не позволив мне встать, чтобы помыться в ванной. Я знаю, что это неправильно во многих отношениях. Или, может быть, это просто нетрадиционно, говорю я себе. Может быть, это нихуя не значит, если мы оба счастливы. Я знаю, что очень удобно забываю о многом из того, что он сделал со мной, даже сегодня вечером. Но я не могу остановиться. Я хочу этого. Удовольствие, счастье, чувство от того, что я нашла кого-то, кто понимает меня и кого я понимаю в ответ.

Александр сломан, но и я тоже. Может быть, это то, для чего я сейчас создана. Противопоставить осколки себя кому-то другому, а если мы будем резать друг друга до крови?

По крайней мере, мы будем истекать кровью вместе.

* * *

На следующее утро Александр относит меня в свою ванну, чтобы помыться, и опускается в нее вместе со мной, в медную ванну, достаточно большую для нас обоих. Когда мы оба умываемся до розового цвета, он отводит меня обратно в постель, одевается и приносит завтрак, а затем, как всегда, надевает на меня костюм горничной.

— Сегодня вечером у меня званый ужин с несколькими друзьями, — объявляет он, пока я ем. — Там будет Иветт… я знаю, тебе она не нравится, — добавляет он, хмурясь. — Но она моя подруга. Я пойду возьму кое-какие вещи, пока ты убираешься, но вернусь раньше обычного. Ты также можешь убрать в этой комнате, — великодушно добавляет он, как будто делает мне какой-то подарок. — Единственная комната, в которую ты сейчас не можешь зайти, это кабинет, малышка.

В его тоне слышится легкое предупреждение, но я не принимаю это слишком близко к сердцу. Я знаю, что сейчас лучше не заходить туда, и в любом случае, у меня не осталось никаких причин для этого.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Мне обязательно есть на полу, пока здесь твои друзья. — Александр выглядит испуганным. — Конечно, нет, куколка! — Восклицает он. — Ты больше не мой питомец. Ты моя любимая девушка, и ты будешь есть за столом, как все остальные. Иветт оставит свое мнение при себе.

Могу ли я быть его любимой девушкой, если я принадлежу ему? Вопрос мелькает у меня в голове, но я игнорирую его. Вместо этого я позволяю ему, как всегда, одеть меня в костюм горничной, отнести поднос вниз, чтобы помыть посуду, и чувствую во всем этом что-то теплое, приятное, домашнее, даже если все это все еще несколько странно. После вчерашней ночи я чувствую определенную собственность к квартире, что она в некотором смысле моя, теперь, когда мы с Александром действительно вместе. Даже если ничего из этого на самом деле нет, даже если все это принадлежит ему, как и я… ему в самом строгом смысле, это чувство важно для меня больше всего на свете, и я думаю, что для него это то же самое.

Я должна верить, что это то же самое.

Занимаясь своими повседневными делами, я чувствую себя легче, чем когда-либо, мое сердце колотится от волнения при мысли о встрече с друзьями Александра или, возможно, даже о том, что меня представят как его любовницу. Любимая девушка звучит намного лучше, чем подруга или партнер, тем более питомец, думаю я, стирая пыль с произведений искусства и статуй, гораздо более по-европейски, более по-французски. Утонченно.

Часы пролетают незаметно, пока он не возвращается с едой и вином на ужин и еще одним пакетом для меня. Он отводит меня обратно в мою комнату, и на этот раз, когда он раздевает меня из одежды горничной, он позволяет своим рукам блуждать. Я чувствую в них желание, вижу это в его глазах, когда его пальцы скользят по моей груди, между бедер, раздвигая меня, чтобы он мог поглаживать мой клитор, пока я не начинаю тихо задыхаться. Александр опускается на колени, приникает ртом между моих ног и всасывает его в рот, перекатывая тугой, твердый бугорок между губами, пока я не хватаюсь за его волосы и не вскрикиваю от внезапного, интенсивного удовольствия, от которого подгибаются мои колени. Он поднимает меня, укладывает животом на кровать, вытаскивает свой твердый член из штанов и засовывает его в меня, сжимая мои бедра, пока, наконец, не кончает с криком, покусывая и посасывая мою шею, наполняя меня своей спермой. Я тоже содрогаюсь вокруг него, сжимаясь и постанывая, когда кончаю во второй раз.

Я чувствую себя вялой и блаженной, когда он идет за тряпкой, чтобы вытереть меня, больше похожей на куклу, чем когда-либо, но мне все равно. С чего бы это? За последние двадцать четыре часа у меня было больше оргазмов, чем за все месяцы, и если я принадлежу мужчине, то это богатый, красивый мужчина с огромным членом и склонностью готовить мне вкусные блюда и наряжать меня в красивую одежду. Зачем мне сопротивляться, даже если он обращается со мной как с куклой?

У тебя настоящий Стокгольмский синдром, шепчет тихий голос в моей голове, когда Александр стирает свою сперму с моих бедер, но я игнорирую его. Сейчас это так легко игнорировать.

— Я принес тебе новое красивое платье, — говорит он, улыбаясь мне, когда разворачивает пакет, который принес домой вместе с едой и вином. И оно прекрасно. Это мягкое льняное платье лавандового цвета, еще одно платье с запахом, похожее на то шелковое, в котором я была в наш первый выходной. Александр надевает его на меня, под ним ничего нет, тонкое полотно касается моей кожи, когда он перекидывает мои волосы через плечо, а затем показывает мне купленные им украшения: простой браслет из розового золота с необработанным аметистом и серьги в тон. — На этот раз без ожерелья, — говорит он, проводя пальцами вниз по моему небольшому декольте. — Мне нравится видеть твою грудь беспрепятственной.

Я вздрагиваю от его прикосновения, глядя на себя в зеркало, розовую, раскрасневшуюся и улыбающуюся, и я едва узнаю девушку, смотрящую на меня в ответ. Я давно не выглядела такой расслабленной и счастливой.

Раздается стук в дверь, и мы выходим в гостиную. К моему разочарованию, первой приходит Иветт.

— Ты можешь помочь мне начать готовить ужин, — говорит ей Александр, но ее пристальный взгляд немедленно, как лазер, устремляется к моей шее.

— Какого хрена ты натворил, Александр? — Спрашивает она со своим сильным акцентом, ее голос на этот раз скрипучий, а не мягкий. — Ты трахнул питомца?

— Это не твое дело, — натянуто говорит Александр. — Помоги мне на кухне, пожалуйста? Скоро прибудут другие гости.

Ее верхняя губа изгибается, когда она проходит мимо меня, и мой пульс подскакивает к горлу.

— Шлюха, — шепчет она, проходя мимо, достаточно тихо, чтобы Александр не мог услышать. — Ты заплатишь за это. Я не знаю, как или какое заклинание ты наложила на него, но я позабочусь, чтобы ты заплатила.

— Александр этого не допустит, — шепчу я со смелостью, которой не чувствую. Но она просто смеется, проносясь мимо меня на кухню, и я чувствую, как холодные пальцы ползут по моему позвоночнику от яда в ее словах.

Я забыла об угрозе, которую представляла Иветт, совсем ненадолго. Но теперь это снова ясно, просто и пугающе, и мне скоро придется провести с ней весь вечер. Сегодняшний вечер имеет значение. Я знаю, что это так. Это первый раз, когда Александр устраивает званый ужин с тех пор, как привез меня сюда. Я буду сидеть у него за столом, со следом от его укуса на моей шее, немного его спермы все еще внутри меня, его любовницей, а не его собственностью.

Иветт может все испортить, и я знаю, что она этого хочет. Я просто не знаю, как она с этим справится.

И я чертовски напугана.

ЛИАМ

Я не могу поверить, что мы наконец здесь. После стольких остановок, стольких поворотов у нас есть адрес квартиры Александра Сартра. Место, где он почти наверняка держит Ану. И сегодня вечером, всего через несколько часов, я буду тем, кто спасет ее от него.

— Тебе не следует входить одному, — говорит Левин, пока я проверяю свой пистолет, а затем проверяю его снова, стоя у стены со скрещенными руками. — Это опасно. Тебе нужна поддержка.

— Для одного человека? Мы уже определили, что у него нет охраны. Он живет один, по крайней мере, жил до того, как купил Анну. Это квартира, а не жилой комплекс. Если мы ворвемся втроем, даже вдвоем, будет слишком много хаоса. Я зайду сам, разберусь с ним, вытащу ее, а вы двое должны ждать с машиной, чтобы мы могли быстро уехать. Мы добираемся до ангара, садимся в самолет, и он прямиком возвращается в Бостон.

— Очень просто, — говорит Макс, нахмурившись.

— Слишком просто. — Левин качает головой. — Это не пройдет так просто, и ты знаешь это так же хорошо, как и мы с Максом. Любой человек, который когда-либо выполнял миссию, связанную с чьей-то кровью, знает это, и все мы трое тоже знаем это.

— Я иду один, — упрямо повторяю я. — Я не хочу хаоса, и я не хочу, чтобы она была напугана или есть какой-либо шанс, что она попадет под перекрестный огонь. Просто оставьте машину на улице, чтобы мы могли быстро уехать. Я разберусь с Александром Сартром сам.

По выражению лица Левина я вижу, что он не согласен, но он хранит молчание. Я не уверен, почему именно, когда он так много во всем этом понимает, но я ожидаю, что это потому, что, в конце концов, это моя миссия. Моя цель — спасти Ану, и он не собирается мешать этому, если я хочу сыграть именно так. Может быть, он вспоминает тот давний день, когда он пошел с оружием наперевес, чтобы отомстить за свою мертвую жену. Возможно, он просто привык быть вторым в команде, а не главным, но по какой-то причине он просто пожимает плечами и перепроверяет свое оружие.

— Машина будет ждать вас, — просто говорит он, и на этом все заканчивается. Макс тоже вооружен, и он наблюдает за мной спокойными темными глазами, молчаливый, каким он был большую часть времени с тех пор, как мы покинули Грецию.

Но когда я прохожу мимо него, направляясь к двери, часы бьют семь, он кладет руку мне на плечо, его голос низкий и мрачный.

— Да пребудет с тобой благодать Святого Патрика с островов, — тихо говорит он. — И да сохранит тебя в безопасности, когда ты пойдешь за ней. — Он осеняет себя крестным знамением, быстрым и резким. Я вспоминаю отца Донахью в церкви после ухода Сирши и ее отца, наблюдающего за мной пристальным взглядом, который говорит, что он боится за меня, если я продолжу идти по этому пути.

Но мы зашли слишком далеко. Пути назад нет. Ана здесь, в этом городе, и я не уйду, пока не заберу ее с собой домой.

* * *

Найти квартиру не составит труда. Что удивительно, так это то, что я вижу, как несколько человек поднимаются к нему по лестнице, мужчины, которым на вид под тридцать, хорошо одетые, и пара красиво одетых француженок. Однако это делает все намного проще, чем даже я ожидал. Я просто выскальзываю из машины, следуя за последней парой. Прежде чем они успевают закрыть за собой дверь, когда я следую за ними, я проскальзываю внутрь, закрывая дверь сам, и моя рука тянется к пистолету.

Гости Александра, поскольку это они и должны быть, останавливаются и в ужасе смотрят на меня, когда я достаю пистолет, указывая в сторону коридора.

— Покажите мне, где он, — холодно говорю я, свирепо глядя на них. — Александр Сартр. Отведите меня к нему.

Большинство людей не готовы дать отпор, столкнувшись с оружием. Я не знаю точно, чего ожидать, но гости, по крайней мере, поступают именно так, как я и предполагал: они осторожно идут по коридору, ведут меня через чрезмерно украшенную гостиную и через арочный дверной проем в столовую с тяжелым длинным столом, накрытым для званого ужина, и Анной, сидящей справа от кресла во главе его.

На мгновение я замираю на месте. Я не знаю, в каком состоянии я ожидал ее увидеть или где именно, я думал, она будет, может быть, прикована в его подвале? Запертая в комнате? Но дело было не в этом. Я не ожидал увидеть ее с раскрасневшимися щеками, светлыми волосами, ниспадающими на плечи, в красивом льняном платье лавандового цвета и дорогих на вид серьгах в ушах.

Она выглядит счастливой. Даже сияющей. Сияющей мать вашу. Пока она не замечает меня, и у нее отвисает челюсть.

— Лиам?

Ее голос похож на задыхающийся вздох, и я слышу в нем облегчение, счастье от того, что я здесь. Что я пришел спасти ее. Я вижу мужчину, которого, должно быть, ищу, выходящего из кухни, рядом с ним еще одна красивая, хотя и немного сурового вида француженка с сигаретой в пальцах, его лоб в замешательстве нахмурен, когда он замечает меня, стоящего посреди столовой с пистолетом, направленным на его гостей.

— Анастасия? — Его голос звучит растерянно. — Ты знаешь этого человека?

— Я… — ее голос дрожит, но, когда она смотрит на него, я не вижу страха. Я вижу нерешительность и неуверенность, но не тот страх, которого ожидал. И теперь я тоже в замешательстве.

Я ожидал увидеть ее травмированной, напуганной, паникующей и нуждающейся в спасении, а не руководящей званым обедом, как хозяйка дома. Александр отряхивает муку с рук. Все это до странности по-домашнему, и у меня странное чувство в животе, как будто я попал в самый разгар репетиции пьесы, которую я не должен был видеть.

— Анастасия. — В его голосе внезапно слышатся предупреждающие нотки, и она слегка бледнеет.

— Я…да, — выдавливает она. — Немного.

— И что он здесь делает? — Тон темнеет, сгущается, акцент Александра становится глубже. Его взгляд поворачивается ко мне. — Лиам?

— Лиам Макгрегор, — натянуто говорю я, вздергивая подбородок. — Я здесь из-за Анны.

Ее лицо становится белым, как кость, в тот момент, когда на его скулах появляется румянец.

— Ни хрена подобного, — рычит он, шагая вперед, и затем все происходит одновременно.

Левин был прав, у меня есть мгновение, чтобы осознать, прежде чем гости Александра сомкнутся вокруг меня, и француженка, стоящая рядом с Александром, бросается в драку. Я думаю, что это она обезоруживает меня, но я не могу быть уверен. Я пытаюсь нанести удар, вырваться из рук четырех мужчин, удерживающих меня, когда пистолет теряется. Тем не менее, я нахожусь слишком близко, чтобы использовать свои навыки бокса, а француженка уже отступает, мой пистолет болтается у нее на пальце, когда она ухмыляется мне.

— Лиам! — Ана вскрикивает, вскакивая. Александр смотрит на нее, выражение его лица внезапно чернеет от гнева, и я вижу, как она отшатывается.

Вот оно. Страх, который, как я думал, я увижу, но слишком поздно. Она ахает, когда он замахивается на меня, его кулак касается моего подбородка, и она снова выкрикивает мое имя, когда моя голова откидывается набок, удар рассекает губу.

— Откуда ты знаешь этого мужчину? — Требует Александр, поворачиваясь к ней, пока его гости держат меня со скрученными за спиной руками. — Он твой любовник?

— Что? — Ана ахает. — Нет, я… я едва знаю его, я встретила его недавно в России! Он знает мужа моей лучшей подруги. Клянусь, я никогда…

— Я тебе не верю, — рычит Александр. — Маленькая лгунья. Сука! Он твой любовник, иначе зачем бы ему приходить сюда…

— Я не знаю, — жалобно шепчет Ана. — Но я клянусь…

— Почему я должен тебе верить? — Усмехается он, и его красивое лицо кривится. — Ты лгала мне и раньше.

— Александр. — Француженка, держащая мой пистолет, подходит и встает рядом с ним. — У меня есть идея.

Затем она приподнимается на цыпочки, кладет свободную руку ему на плечо и что-то шепчет ему на ухо, и я вижу, как Ана вздрагивает, бледнея еще больше. Очевидно, что она тоже знает эту женщину, достаточно, чтобы она ей не нравилась.

Рот Александра кривится.

— Мне это не нравится. — Он качает головой. — Никто не прикасается к ней, кроме меня.

Женщина пожимает плечами.

— Тебе это может не понравиться, но ты знаешь, что я права. Она не ответит, если любит тебя. Его прикосновение ничего для нее не будут значить.

О чем, черт возьми, она говорит? Я пристально смотрю на нее, но Александр уже кивает. Женщина обходит стол, резко хватая Ану за плечи.

— Уберите от нее свои руки! — Кричу я, но Александр кивает мужчинам, держащим меня.

— Если ты собираешься сорвать мой званый ужин, — холодно говорит он, — и заставить меня усомниться в лояльности моей милой куколки, тогда тебе лучше развлечь моих гостей, пока я подвергаю ее испытанию. Отведите его к столу, где сидит Ана, — инструктирует он.

Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но у меня нет особого выбора. Четверо мужчин, держащих меня, умудряются грубо оттащить меня туда, где француженка… Иветт держит Ану так крепко, что ее ногти впиваются в предплечье. Пока я стою там и в ужасе наблюдаю, она хватает Ану за юбку, и дергает ее вверх, резко поворачивая Ану и прижимая ее спиной к столу.

— Что, черт возьми, происходит? — Кричу я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Александра, но он просто скрещивает руки на груди, пожимая плечами.

— Ты трахнешь ее, пока мы смотрим, — говорит он так небрежно, как будто предлагает мне сесть за стол.

— Что? — Я уставился на него. Он сумасшедший. — Нет, я, блядь, не…

— Ты сделаешь это, — хладнокровно говорит Александр, — или Иветт застрелит ее. — Он кивает, когда Иветт поднимает пистолет, взводит его и прижимает дуло к виску Аны, когда она становится белой как мел, начиная дрожать.

— Лиам, — она шепчет мое имя, ее глаза начинают наполняться слезами, когда она поворачивается к Александру. — Александр, пожалуйста, я клянусь, я никогда… мы никогда…он не…

Александр пожимает плечами.

— Докажи это, — холодно говорит он. — Иветт права. Если ты любишь меня, а он для тебя никто, то он будет всего лишь членом в дырке. Ты не почувствуешь удовольствия и не кончишь. Но если ты это сделаешь… — его глаза сужаются, снова чернея от нарастающего гнева. — Тогда ты лживая сука, и Иветт поступит с вами обоими соответственно.

Он смотрит на меня.

— Ты пришел сюда за ней, так что поторопись. Сейчас твой шанс. Не заставляй нас ждать.

Четверо мужчин толкают меня вперед, отпуская мои руки, когда они толкают меня перед Анной, которая теперь заметно дрожит. Я отчаянно пытаюсь придумать какой-нибудь выход из положения, когда смотрю в ее полные слез бледно-голубые глаза, какой-нибудь способ вернуть пистолет, но не могу. Палец Иветт на спусковом крючке, и, если я попытаюсь что-нибудь предпринять, она застрелит Ану прежде, чем я смогу ее остановить.

Я пришел сюда, чтобы спасти Ану, но каким-то образом я сделал все чертовски хуже.

— Поторопись. — Александр рычит позади меня сквозь стиснутые зубы, и я разочарованно выдыхаю.

— Ты гребаный мудак — рычу я в ответ, стискивая собственную челюсть. — Я должен быть твердым, чтобы трахнуть ее, ты, блядь…

— Ты хотел ее. У меня заканчивается терпение, чтобы узнать правду.

Черт. Из всех случаев, когда мой член не реагировал… это был он. Я хочу Ану больше, чем дышать, но перед незнакомцами и мужчиной, который владеет ею, с пистолетом у ее головы, это не так, как я себе представлял. Это не лучшая ситуация для того, чтобы возбудиться, и это худшая из возможных для нас двоих, которую я могу себе представить.

Я должен трахнуть Ану, чтобы вытащить нас из этого. Это ясно. Но, делая это, позволяя Александру заставить меня трахнуть ее, я, по сути, убиваю любой шанс на то, что мы когда-либо будем вместе. Я не знаю ни одного способа, которым мы могли бы когда-либо вернуться к этому. Неважно, что чувствую я или чувствует Ана, неважно, что изменится в будущем, это всегда будет наш первый раз. На обеденном столе в квартире ее похитителя, насильно под дулом пистолета. Кончает она или нет, получаю ли я от этого физическое удовольствие или нет, все это не имеет значения. Александр заставляет меня насиловать ее, и за это, я надеюсь, у меня будет шанс убить его.

Он забрал ее у меня однажды, и теперь, несмотря ни на что, он забирает ее у меня снова.

— Все в порядке, — дрожащим голосом шепчет Ана, явно видя мое затруднительное положение. — Все в порядке, Лиам, пожалуйста…

Мужское тело — это адская штука. Несмотря на наше затруднительное положение, этих двух слов, произнесенных ее мягким сладким голосом… Лиам, пожалуйста… достаточно, чтобы мой член взвился до полной эрекции, за считанные секунды превратившись из смущающе мягкого в мучительно твердого. Я представлял, как она шепчет это сто раз, по крайней мере, сжимая его в кулаке… Лиам, пожалуйста…и мое тело, кажется, не понимает разницы между этим воображением и причинами, по которым она шепчет это сейчас.

— Убери палец со спускового крючка, — шиплю я Иветт. — Или я поверну ее не в ту сторону, и ты случайно сработаешь. Мне нужно уложить ее на стол.

— Тогда поторопись нахуй, — огрызается она, слегка сдвигая палец, чтобы, по крайней мере, ей не угрожала опасность убить Ану, пока я ее трахаю. Другой рукой Иветт задирает юбку Аны выше талии, позволяя мне впервые увидеть ее обнаженной, без трусиков под льняным платьем, и ее нежно-розовую киску, обнаженную для моего обозрения и для всех остальных в комнате.

Я понимаю, что Александр, должно быть, трахнул ее, но я не могу думать об этом сейчас. Я заставляю себя думать только об Ане, о ее голосе, шепчущем мое имя, когда я хватаю ее за бедра и поднимаю на стол, пистолет все еще прижат к ее голове, в то время как Иветт остается рядом с нами. Я раздвигаю ноги Аны, одной рукой расстегиваю молнию на штанах и вытаскиваю свой необъяснимо твердый член.

— Что ж, я вижу, ты обрел свою мужественность, — сухо говорит Александр у меня за спиной. — Не волнуйся, куколка, я уверен, ты достаточно быстро докажешь мне свою любовь.

Это самое жестокое испытание. Ана может стараться сколько угодно, но это не значит, что она не намокнет или не испытает оргазм, тем более что я знаю, что она хочет меня. Она хотела меня в тот день, когда мы встретились, в тот день, когда мы разговаривали в саду. Я знаю, что мои чувства не безответны, даже если я не знаю точной глубины ее чувств. Слезы текут по ее лицу, когда она лежит там, застывшая, явно напуганная, с пистолетом у виска. Я чувствую себя отбросом общества, когда провожу своим твердым членом между ее бедер, к складочкам между ними, которые прохладные и сухие, а не покрасневшие, влажные и набухшие, какими я представлял их, когда пересплю с ней в первый раз. Я представлял этот момент так много раз, и точно ни один из них не был похож на этот. И я, блядь, ничего не могу с этим поделать. Александр насилует нас обоих, и я не в силах это остановить. Я вижу след от его укуса у нее на шее, и я ненавижу его внутренне больше, чем я когда-либо ненавидел кого-либо. Больше, чем я ненавидел Алексея, по крайней мере, в этот конкретный момент.

Ана сильно прикусывает нижнюю губу, когда я толкаюсь в нее, ее тело сопротивляется мне. Ее руки сжимаются в кулаки по бокам, глаза закрываются, и я слышу, как Иветт издает низкий горловой звук, сильнее прижимая пистолет к виску Аны, наклоняясь, чтобы прошептать мне на ухо.

— Александр говорит, что поверит, что она любит его, если ей это не понравится, если она не кончит. Но я говорю тебе, маленький ирландский влюбленный мальчик, что, если ты не заставишь ее кончить, я убью ее и скажу Александру, что пистолет выстрелил случайно. Конечно, у него будет разбито сердце, но я его утешу. Трахни ее хорошенько, ирландец, заставь ее сильно кончить, или она умрет. — Иветт хихикает. — Конечно, если она кончит, он может захотеть, чтобы я застрелила ее, так что она в любом случае может быть мертва. Но, по крайней мере, она получит немного удовольствия перед смертью. Александра немного сложно прочитать, он мог бы и простить ее. Но я не прощу тебя, если ты не заставишь ее кончить. Я убью ее. Поверь мне мальчик.

Я знаю. Александр — человек, которого трудно понять, и, судя по тому, как он посмотрел на Ану перед тем, как разозлиться, я не совсем уверен, что он убил бы ее. Но я верю, до глубины души, что Иветт застрелит Ану, если я не заставлю ее кончить и не назову это случайностью, что означает, что я застрял между молотом и наковальней.

Заставить ее кончить и рискнуть ее жизнью. Постараться удержать ее от оргазма и почти наверняка стать причиной ее смерти. Я знаю, какой выбор сделать. И у меня мелькает идея, которая может сработать, если я смогу правильно рассчитать время.

— Ана, — я шепчу ее имя себе под нос, поглаживая ее волосы. — Мне жаль, что все так получилось, Ана. Я не хотел, чтобы наш первый раз был таким, но я так сильно хотел тебя. Ты ощущаешься так хорошо, даже вот так, это кажется великолепным. — Я шепчу это достаточно тихо, чтобы Александр не мог нас услышать, в основном ради Аны, чтобы помочь ей. Но это правда. Даже при нынешних обстоятельствах ее тело кажется восхитительным, ее киска тугая и горячая вокруг моего члена, ее совершенное нежное тело балерины, похожее на произведение искусства, раскинулось на столе среди посуды, ее волосы повсюду, ее бледное лицо запрокинуто, когда последние лучи солнечного света падают на него в умирающий вечер, и я двигаюсь быстрее, жестче вопреки себе. Мое тело хочет удовольствия, может быть, тем более перед лицом неминуемой опасности, и очень быстро я чувствую, что тело Аны тоже хочет.

Она все еще плачет, но мокры не только ее щеки. Я чувствую, как она становится все более влажной вокруг меня, ее бедра начинают двигаться, мой член легче входит в нее и выходит из нее, когда я держу ее за талию, невольно постанывая от удовольствия, продолжая трахать ее, осознавая взгляды, устремленные на нас, тот факт, что, как только мы кончим вдвоем, мне придется принимать поспешные решения, которые ни один мужчина не должен принимать в послесвечении оргазма. Или… если я смогу сдержаться, как только она придет. Если я смогу заставить себя выйти из нее, когда это будет так чертовски приятно…

— Лиам, — Ана шепчет мое имя, открывая глаза, и я знаю, что она близко.

Так чертовски близко. Иветт лукаво улыбается, и ее палец скользит к спусковому крючку.

АНА

Я не могу поверить, что это происходит. Это похоже на что-то из ночного кошмара. Лиам здесь. Здесь со мной, черт возьми, внутри меня, и все это произошло так быстро, что я даже не знаю, как во всем этом разобраться. Только что я сидела за обеденным столом, ожидая, пока Александр и Иветт закончат готовить, когда прибудут гости, а в следующую секунду появился Лиам, как какой-то белый рыцарь, чтобы…что?

Спасти меня? Как? Почему?

Я представляла, что он вернулся в Бостон, живет своей жизнью, ведет свой бизнес, иногда думает обо мне с сожалением и виной, может быть, но, конечно, не ищет меня. Он, конечно же, не собирался искать меня, чтобы спасти?

Я даже не знаю, нужно ли меня спасать. Я не знаю, хочу ли я этого. Должна ли я?

Несколько минут назад я бы сказала нет. Мы с Александром были счастливы. Мы были любовниками. Все было хорошо. Но теперь… он отдал меня Лиаму. Приказал Лиаму трахнуть меня, на месте. Все потому, что Иветт предложила это.

Иветт приставила пистолет к моей голове. Александра это устраивает. Он проверяет меня. Если я не кончу, он поймет, что я люблю его.

Но Лиам. Я хочу Лиама. Это так приятно.

С Александром было хорошо.

И с Лиамом хорошо.

Я…Я…Я…

Голоса в моей голове слишком громкие, ощущения в моем теле слишком сильные. Если бы Александр любил меня, зачем бы ему так поступать со мной? Он так много заплатил за меня, сказал, что я такая красивая, самая бесценная вещь в его коллекции, его маленькая куколка. Он сказал, что не может потерять меня, он не сможет этого вынести, но теперь он снова проверяет меня. Испытывает меня, как миской на полу, как Иветт, наблюдающей за мной, чтобы убедиться, что я снова не пойду туда, куда не следует, что я должна быть хорошей девочкой, следить за своими манерами.

Хорошие девочки не встречаются с другими мужчинами. Хорошим девочкам не нужны другие мужчины.

Захочет ли он меня вообще после этого? Слезы наворачиваются быстрее при этой мысли, что он может подумать, что я грязная, но он не подумает, если я не кончу. Если мне это не понравится. Я пытаюсь цепляться за эту мысль, но потом я смотрю на Лиама, и замешательство настолько ужасное, что мне хочется умереть.

Лиам, красивый, рыжеволосый, его сильная челюсть сжата, его мускулистое тело нависает надо мной, широкие руки на моей талии, его член, который такой же толстый, как у Александра, погружен в меня, движется, толкается, и это так приятно. Это кажется правильным. Я представляла его еще в России, фантазировала об этом, хотя знала, что у меня этого никогда не будет. Но теперь он здесь, внутри меня, и Александр заставил меня, но я не знаю, имеет ли это значение. Потому что я хотела его, и он пришел за мной, и теперь он собирается…

О боже. Его член слишком хорош, достаточно хорош, чтобы заставить меня забыть о пистолете у моей головы, и он шепчет вещи, слова, которые заставляют мое сердце биться быстрее. Лиам не хочет этого делать, но он делает это, чтобы спасти меня. Александр причиняет мне боль, но Лиам пытается спасти меня, он пришел, чтобы спасти меня, Александр тоже это сделал, но он купил меня или спас меня? Я принадлежу ему, Лиам пытается спасти меня, Лиам…Александр…Лиам…

Этого слишком много. Я крепко закрываю глаза, но удовольствие разливается по моей коже от ощущения широких рук Лиама и звуков, когда он слишком сильно стонет от удовольствия, его член входит в меня, толстый и длинный, наполняет меня, и я собираюсь кончить.

Я собираюсь кончить, и я не могу остановить это, я не могу… я не могу.

Мои руки поднимаются, хватая его за руки, моя спина выгибается, когда меня захлестывает дикое удовольствие, моя киска сжимается вокруг члена Лиама, когда я вскрикиваю, и я слышу, как Александр громко ругается. Я чувствую, как мое сердце разбивается, грудь сжимается от боли в тот самый момент, когда мое тело содрогается от удовольствия. Это самая странная, худшая, самая прекрасная вещь, которую я когда-либо испытывала одновременно.

— Мне жаль, — выдыхаю я. — Мне жаль, мне жаль…

Я все еще трепещу, сжимаюсь, когда Лиам выходит из меня. Я не знаю, как он это делает, как у него хватает силы воли остановиться. Тем не менее, Иветт застигнута врасплох силой моего оргазма вблизи, ее отвлекает внезапный вопль гнева, который издает Александр. Лиам выскальзывает из меня, бросаясь к ней. Краем глаза я вижу, как он разоружает ее, вижу размытое пятно, когда он бьет ее прикладом пистолета по голове. Я слышу звук, когда она падает на землю, и я соскальзываю со стола на пол, плачу и ползу к Александру, который тоже опускается на пол.

— Анастасия, я думал, ты любишь меня, Анастасия, Анастасия… — Он шепчет это снова и снова, протягивая руки, и я ползу к нему, плача. Я хочу добраться до него, извиниться и сказать ему, что я действительно люблю его, что я не это имела в виду, что это было мое тело и ничего больше. — Я думал, ты любишь меня. Как ты могла это сделать? Как ты могла наслаждаться другим мужчиной, как ты могла… — Александр переходит на французский, его слова расплываются, и я смутно слышу звуки того, как его гости пытаются выйти из столовой, Лиам кричит им, чтобы они убирались нахуй, пока они еще могут, и встает между нами.

Я вижу, как он опускает пистолет, целясь Александру в голову, и я кричу, хватаясь за ногу Лиама.

— Нет! Не убивай его, пожалуйста, пожалуйста, нет, не убивай его, я люблю его, Лиам, пожалуйста, не надо, пожалуйста, не… — Теперь я кричу, паникую, плачу, слова мешаются друг с другом быстрее, чем я могу произнести их вслух. Каким-то образом Лиаму удалось привести себя в порядок, его член вернулся в штаны. Тем не менее, он все еще тверд, пистолет равномерно направлен в голову Александра, и ужас, который я испытываю при мысли о том, что Александр умрет у меня на глазах, не сравним ни с чем другим, что я когда-либо испытывала, даже когда Франко связал меня на том складе.

— Черт. — Я слышу шипение Лиама, а затем он наклоняется, подхватывая меня свободной рукой, держа пистолет направленным на Александра. — Я забираю тебя отсюда, Ана. Я не знаю, о чем, черт возьми, ты думаешь. Ты не можешь оставаться здесь. Не с ним.

— Пошел ты! — Александр кричит это, бросаясь к Лиаму, но тот отступает назад, аккуратно целясь из пистолета и стреляя Александру прямо в колено. — Ты не сможешь убежать от меня, Анастасия. Я приду за тобой. Ты не бросишь меня, как другие. Ты никогда не сбежишь от меня…

Крик боли, который издает Александр, ощущается как удар кинжалом в сердце, но Лиам не останавливается. Он стреляет снова, в другое колено, а затем в плечо, пока Александр не валяется на ковре, его раны не смертельны, но все еще кровоточат, его тело скручено от боли, и я едва могу видеть из-за слез, текущих из моих глаз и по лицу.

— Ты не можешь, ты не можешь… — кричу я, извиваясь в его объятиях. — Пожалуйста, Лиам…

— Боже, Ана, прекрати кричать! — Я слышу раздражение в голосе Лиама. — Этот человек хочет держать тебя в плену, черт возьми, Ана…Иисус, Мария и Иосиф, пожалуйста, будь благоразумна!

Я сражаюсь с ним так яростно, что мы даже не добрались до двери столовой. Я вижу, как Александр истекает кровью, корчится, я пытаюсь подойти к нему, но Лиам держит меня железной хваткой.

— Черт, я не хочу этого делать, — стонет Лиам. — Я надеялся…черт, Левин был прав. Просто успокойся, я знаю, что ты паникуешь, Ана, пожалуйста, послушай…

Но я не могу. Всего этого слишком много, голоса толпятся вокруг. Я больше не знаю, кому верить, Лиаму или Александру, кто из них действительно пытается обезопасить меня, с кем я должна хотеть быть, кому я должна доверять. Я знаю, что чувствует мое сердце в этот момент, и оно хочет обратиться к мужчине, лежащему на полу, к мужчине, который только сегодня днем принес мне красивое платье и назвал меня своей возлюбленной, который…

На моем лице ткань, густой запах наполняет мои ноздри.

— Я собираюсь обеспечить твою безопасность, Ана.

Это голос Лиама, наполняющий мои уши, в то время как что-то еще наполняет мой нос, вызывая головокружение. Или, может быть, это Александр. Я собираюсь обезопасить тебя, Анастасия.

Они сливаются воедино, накладываясь друг на друга, пока я не пойму, кто из них, кто. Пока я не почувствую слабость и тяжесть, и я не знаю, что происходит, только то, что я снова теряю все, во что когда-либо верила, чему могла доверять.

И затем, когда я чувствую, как Лиам поднимает меня на руки, все становится черным.

Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks - t.me/themeofbooks

Переводчик_Sinelnikova

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…