Часть первая Глава 1

Владимир Николаевич улыбался. Ему снилось детство, деревенский бревенчатый дом. За длинным деревянным столом он, совсем ещё маленький, сжимает в руках кружку с тёплым парным молоком. Мать, похожая на гимназистку в своём длинном коричневом платье и белом переднике с карманами, хлопочет у печи. Крутит самокрутку дед. Горит в переднем углу лампадка перед иконой Спасителя. Вокруг пристойная бедность в виде чисто подметённого пола и белых занавесок на окнах. Но как же хорошо! Как тихо и покойно!

Владимир Николаевич открыл глаза. Со всех сторон на него навалились бетонные стены стандартной советской квартиры. Скудный свет зарождающегося утра осветил комнату. Владимир Николаевич взглянул на светящиеся цифры электронных часов и испуганно вскочил: неужели, проспал? Впервые в жизни. И тут же устало опустился на кровать: на работу сегодня идти не нужно.

На заводе октябрь сразу не задался. Уже второго числа в цеху остановилась половина станков. Глухонемой Витька, бесшумно матерясь, беспомощно размахивал руками.

— Чего вы хотите?— усмехнулся тогда Шумаков. — Они ж ещё Никиту Сергеевича помнят.

— Какого Никиту Сергеевича? — переспросил восемнадцатилетний Петька, занесённый на завод неизвестно каким ветром.

— Хрущёва, — подсказал ему Варавин. Петька непонятливо заморгал, а Варавин шумно выдохнул:

— Молодёжь!

Прибежал замдиректора Лещенко и прочитал лекцию о том, что советские станки не то, что современные. Они пятьдесят с лишком лет работали и ещё лет сто работать будут. Просто некоторые, тут он покосился на Владимира Николаевича, в силу своего возраста работать на них не могут.

— Я вот на пенсию выйду, в жисть работать не стану, — зашептал Травкин. — Нечего чужое место занимать. У меня ещё совесть есть.

— А я вообще не понимаю, чего человеку дома не сидится, — поддержал его Шумаков. — Сиди дома, пей чай с пряниками! Красота!

Ну, вот началось! Вечная песня о том, что избавься от таких пенсионеров как он да от инвалидов вроде Витьки, и всё пойдёт как по маслу, восстанет промышленность, вырастут зарплаты, потянется на производство молодёжь.

Станки каким-то чудом починили, принялись было за работу, но тут оказалось, что закончилось сырьё. Как всегда неожиданно. И в довершении всего отключили электричество. Лещенко выругался, прибавив что-то вроде: «Невозможно работать!» и отправил всех в отпуск за свой счёт на неопределённый срок.

Травкин заворчал, выудил из кармана спецовки потрёпанный трудовой кодекс и начал судорожно перелистывать страницы.

— Простой по вине работодателя! — закричал он обрадованно. — Две трети должны платить! Две трети, а не за свой счёт!

И сунул книжку прямо в лицо Владимира Николаевича. Тот отшатнулся:

— Мне-то зачем? Сходи в отдел кадров, выясни!

Травкин смутился.

— Пойдёшь к ним, как же! Знаешь, что скажут? Не нравится, увольняйся, у нас очередь на улице стоит, устроиться хочет. Кому-то хорошо, у кого-то пенсия. А мне что? Зубы на полку?

— У меня дочка, — начал оправдываться Владимир Николаевич. — Деньги нужны...

Травкин усмехнулся:

— Детей по молодости заводить надо, а не на старости лет. Их разве успеешь вырастить? Эгоизм всё это.

И отправился в раздевалку, уткнувшись в свою бесполезную книжку. У самой двери обернулся, словно вспомнив что-то и зло бросил:

—У кого-то ещё и дочь работает. Инвалидка, а всё туда же! Удавятся за лишнюю копейку, а ещё учат... а нормальным людям работать негде!

Владимир Николаевич вздохнул, вспоминая недовольное лицо сослуживца. Эгоизм? Возможно. Только разве угадаешь, как жизнь повернётся? Старик представил себе покойную жену.

«Тридцать два года, — думал он, — тридцать два года». Как быстро промчались они. Ушли в прошлое беспокойные ночи, Анины слезы из-за очередной неудачной беременности, переживания. Их жизнь, казалось, вошла в тихую спокойную колею, ведущую к умиротворению. Но все же иногда счастливые соседи, обвешанные радостными внуками, расшатывали их жизнь. И снова слезы, беспокойные ночи. Словно утешение после долгих лет одинокой жизни судьба подарила им девочку, Яну. А Аня, его Аня, так и не смогла порадоваться дочери. Она умерла, когда девочка была совсем маленькой.

Нужно было ответить этому Травкину. Не накричать. Крик выглядел бы глупо. Мол, истерит старик, совсем крыша съехала. Лучше ввернуть остроумную фразочку, спокойно, походя, почти равнодушно. Травкин бы стоял, беспомощно хлопая своими белёсыми ресницами, не зная, что ответить. Остальные засмеялись бы, похлопали одобрительно по спине, и стало бы окончательно понятно, что Владимиру Николаевичу Залесскому палец в рот не клади — он и укусить может.

Только в нужный момент в голове как назло ни одной удачной мысли. «Соломенная башка» называл отец маленького Володьку. Телом Володька был крепок, а вот соображал с трудом. Долго читал по слогам, не сумел выучить таблицу умножения, а физика и химия остались для него тёмным неизведанным пятном. Мальчика считали туповатым и наградили званием деревенского дурачка, которого стоило лишь жалеть, не более. На самом деле Володька обладал острым умом, способным осилить школьную программу. Только времени для этого требовалось больше, чем остальным.

Но не глупость сына беспокоила родителей, а излишняя мягкость и доброта. Он испуганно закрывал руками лицо в то время, как братья и сёстры с интересом следили, как отец отрубает курицам головы. А когда пришлось зарезать телёнка, Володька забился в угол сарая, рыдая от жалости.

«Да, сынок, тяжело тебе придётся в жизни с твоим добрым сердцем», — вздыхала мать.

Владимир Николаевич ещё раз взглянул на часы и откинул одеяло. Он мог бы поспать ещё, хоть до самого обеда, но нужно было проводить на работу дочь.

В кухне как всегда бубнило радио.

— Вы что так и не отключили радиоточку? — удивлялась соседка Алевтина. — За неё же деньги берут!

— Пускай работает, — отвечал Владимир Николаевич. — Привыкли уже.

Алевтина была старшей по дому. Должность свою женщина очень любила, гордилась ей и при каждом удобном случае напоминала, что именно она, а никто другой решает все проблемы жильцов. Жильцы пассивно подчинялись. Большинство не заботил ни цвет стен в подъезде, ни вид цветов на клумбе, а проблемы посерьёзней вроде пьяных посиделок и ремонта в неурочное время Алевтина пресекала на корню без лишних просьб.

— Превентивные меры! — важно произносила она, стараясь быть в курсе всего, что происходит в доме.

Она искренне считала, что Залесские не справляются с собственной жизнью. Просто не могут. Слыхано ли дело: пожилой отец да незрячая дочь. Алевтина наведывалась к ним несколько раз в неделю за солью, сахаром и прочим, попутно обшаривая острым взглядом углы, но так ни разу и не нашла ничего предосудительного.

Отец с дочерью в опеке не нуждались. Оба работали, не надеясь на пенсии и пособия, содержали в порядке квартиру, не страдали вредными привычками. Владимир Николаевич даже не курил, во что неугомонная Алевтина никак не могла поверить.

— А жаних куды делся? — разговаривала Алевтина нарочито безграмотно, считая, что только так её может понять родившийся в деревне Залесский. При этом она ещё и кричала, полагая, что старик глух как пень, что действительности не соответствовало. Слух у Владимира Николаевича с течением жизни не ухудшился.

— Лёша в Китае, — ответила Яна. — Уехал в командировку. Он филолог, а китайцы сейчас очень интересуются русской культурой.

— Да, да, — кивала Алевтина, думая про себя, что слова эти очередное враньё. В Китай! Подумать только! Да кому он там нужен! Сбежал. Вот и весь сказ! Женщина не верила, что кто-то находясь в здравом рассудке захочет жить с инвалидом.

Сегодня утром отец с дочерью пили на кухне чай, и Яна в очередной раз говорила, что её не нужно провожать, что она прекрасно доберётся сама. Сядет на автобус, а там — и рукой подать!

— А может, ну её, эту работу? — не выдержал Владимир Николаевич. — Всех денег не заработаешь!

— Пап, ну ты же знаешь, что это не из-за денег.

Он вздохнул. Лучшим было бы закрыть её дома и никуда не отпускать, но это невозможно. Однажды его не станет, и ей придётся учиться жить самостоятельно. Пусть учится сейчас, пока он жив. Потому он и подавил порыв выйти следом и, следуя на безопасном расстоянии, проводить дочь хотя бы до остановки, как он делал несколько лет назад.

Владимир Николаевич стоял у окна, не отрывая взгляда от тонкого силуэта, такого беззащитного в предрассветных сумерках, а из радиоприёмника струился старинный вальс.

Глава 2

Мелкий противный дождь накрывал город своей мутной пеленой. Виктор Семёнович Короткин, недовольно ворча, выбрался из автобуса. Спрятался под крышу старой перекошенной остановки и, глубоко вздохнув, бросил взгляд на противоположную сторону дороги. Снова она. В толпе шумных, вечно спешащих студентов стояла девушка. Яркое пятно света в серой суете будней. Каждый день в одно и то же время она появлялась на остановке и стояла несколько минут, ожидая пока схлынет беспокойный людской поток.

Девушка странным образом беспокоила Виктора. Он и сам не мог объяснить, почему каждый день ищет взглядом худенькую фигурку в светло-бежевом плаще. Зачем ему, пятидесятилетнему старику (а он давно считал себя стариком, чтобы там не утверждали окружающие) молоденькая девушка? Романтические чувства? Смешно. В институте, где он преподавал, полно девушек красивее этой. Может быть, дело в том, что в ней было что-то необычное, что-то выделяющее её из толпы. Виктор не мог понять, что именно. И это не давало покоя.

Город был серый, безликий. «Забытое Богом место» — самое правильное для него определение. Основанный сразу после Великой Отечественной войны, он не заботился о духовной жизни своих жителей. Здесь до сих пор не найти ни церкви, ни мечети или синагоги. Даже вездесущие приверженцы различных сект, расплодившихся в девяностые, обошли стороной этот небольшой городок. Как шутят многие, дело ещё и в том, что сюда очень тяжело добраться. Изловчившись, можно, конечно, успеть на редкую электричку или поймать спешащий вопреки расписанию автобус. А вот выбраться намного сложнее.

В советское время жизнь вертелась вокруг завода и крупнейшего в области педагогического института. Сегодня завод развалился на мелкие предприятия, слава института померкла, и город постепенно погружался в сонное вязкое болото повседневности.

Тридцать лет назад Виктор верил,что преподавание в институте всего лишь этап в его долгой и успешной научной карьере. Впереди ждала аспирантура, диссертация, научные статьи, переезд в Москву и, чем чёрт не шутит, работа за границей. Прошли годы, а он всё ещё здесь. На той же остановке, в тех же красных ботинках. Ботинки хорошие, кожаные, привезённые из Югославии в далёкие покрытые пылью года. Их подошва прошивалась два раза, бесчисленное количество раз менялись шнурки, а они до сих пор живы. Только потёрлись на боках да потеряли часть своего заграничного лоска.

Виктор любил шокировать окружающих. Кроме ботинок ему в этом помогали шерстяные брюки в крупную красно-коричневую клетку и яркий жёлтый шарф, связанный сестрой Катериной. Тяга Катерины к рукоделию не знала границ. И не важно, что петли на вязаных изделиях растянуты, а вылепленные из пластилина слоники не похожи ни на одно животное в мире. Душа жаждала творчества, выплёскивая его результаты на брата, покорно принимавшего несуразные подарки на Новый год, день рождения и все остальные праздники, какие только существуют в нашей стране.

Девушка обернулась, и взгляд Виктора скользнул по тёмным очкам, блестящим от дождевых капель.

«Тусовщица! — усмехнулся он. — Гуляла всю ночь, теперь глаза показать стыдно!»

Виктор терпеть не мог эту современную молодёжь. Что им нужно? Пить, курить, по клубам шляться. Может, она и не такая? Тогда зачем очки?

«Синяки прячет, — решил он. —Таких вот милых на вид «ангелочков» мужья-садисты лупят почём зря, а те терпят. Противно».

Виктор раскрыл зонт. Спасибо Юлечке. Это она увидела на нём изображение серого котёнка и купила не глядя. И только дома заметила на другой стороне зонта полуобнажённого мужчину в джинсах и ковбойской шляпе. Но что жене плохо, то ему в самый раз.

Дождь усилился, и Виктор поспешил в институт.

Находящаяся на втором этаже кафедра немецкого языка представляла из себя узкий, оклеенный ржаво-оранжевыми обоями кабинет, оправдывая тем самым своё исконное название Lehrstuhl¹. Каждый преподаватель на отведённых ему квадратных метрах только стул и мог уместить.

Кафедра дохнула на Виктора убийственным запахом еды и ацетона. Он зажмурился и, мысленно приготовившись к худшему, перешагнул порог. Забившаяся в угол почти у самой двери, полировала свои ногти Иришка Вересаева. Коробка на её коленях содержала в себе многочисленные пузырьки, источающие резкий неприятный запах.

— Пили-пили! — сказал ей Виктор. — Смотри только до локтей не допили!

Иришка непонимающе открыла рот, но пилку из рук не выпустила. Ей едва исполнилось двадцать четыре года и в немецком языке она разбиралась не больше, чем обезьяна в квантовой физике. Но работать недавней выпускнице где-то надо, а обучение студента, как любил говорить ректор, на девяносто процентов состоит из собственного труда и лишь десятая часть является заслугой преподавателя. Так что Иришка своими корявыми предложениями на языке, которого она старалась по возможности избегать, никому не вредила. Составляла списки литературы да тыкала наманикюренным пальчиком в номера упражнений, которые не могла проверить. Да будут благословенны ключи в конце учебника!

Покойный тесть Короткина часто упрекал зятя в том, что тот чересчур высокомерен по отношению к окружающим, что смотрит на них с неприязнью, не замечая положительных черт.

«Было бы что замечать!» — думал Виктор, оглядывая собравшееся на кафедре общество. Вот Макарычев. В кои то веки пришёл вовремя. Девяносто три года, семьдесят лет в институте, пятьдесят из них в должности завкафедрой. Еле ходит, а всё туда же! Даже случившийся три года назад инсульт не остановил. Михаил Фёдорович всё так же пыхтит, агитируя студентов голосовать за коммунистов и ностальгируя по ушедшему времени. Сейчас сидит, расстелив на столе платок. Сосредоточенно чистит варёное яйцо.

Рядом Ирина Ивановна Голубева, некрасивая тощая дама, прозванная из-за больших круглых очков фрау Ойле, госпожа Сова.

— Я думал, вы поборница правильного питания, не жрёте всякую гадость, — заметил, скорее по привычке, Короткин.

— Как вы можете! — взвилась та. — Разве это гадость?

— Конечно нет, — согласился он и бросил взгляд на огромный кусок шоколадного торта в её тарелке.

В кабинет ворвался Игорь Верёвкин, растолкал всех, устроил суету и отыскал наконец в самом дальнем углу покрытый пылью плакат с немецким алфавитом. Игорь излучал незамутнённый оптимизм молодого преподавателя и был полон свежих идей и оригинальных методик. Он рвался работать, он любил работать и хотел делать это как можно лучше.

«Любопытно, на сколько тебя хватит, романтик наш недобитый?» — подумал Короткин, пятясь в коридор. День начинался обычно. Точно так же как предыдущие. Менялись лишь детали. Главное же неизменно: девушка на остановке, Макарычев в роли завкафедрой, фрау Ойле с тортом, неистощимый оптимизм Игоря и тупость Иришки.

Однообразие жизни вначале рождает скуку, после — раздражение.

Противное зудящее раздражение разъедало Виктора изнутри. Это чувство не выплёскивалось у него в агрессию, не переходило в крик, а зудело потихоньку, не особенно мешая, но и не доставляя радости.

Короткин дотащился до кабинета, рухнул на старый скрипучий стул и, подняв взгляд на стену перед собой, закрыл от возмущения глаза. На ней, от окна до окна, красовался красочный плакат с улыбающимся Гёте. Великий немец держал в руке книгу Гюнтера Грасса и улыбался. Плакат до дрожи раздражал Виктора. Разве мог живший в восемнадцатом столетии Гёте читать роман писателя из века двадцатого?

Короткин нервно постучал по столу.

«Нелепость, — пронеслось в его голове, — вся наша жизнь одна сплошная нелепость».

Глава 3

Утро казалось удивительно длинным. Оставшись один, Владимир Николаевич побродил бесцельно по квартире, вымыл пол в кухне и прихожей, ещё немного походил из угла в угол, повесил наконец полочку в ванной. Присел выпить чая, да так и застыл на полчаса, не прикоснувшись к чашке: по радио передавали отрывок из «Дон Кихота». Владимир Николаевич подумал, что интересная в общем-то книга, забавная, где-то она лежала. Сервантес отыскался на верхней полке книжного стеллажа. Никому не нужный, увесистый том медленно покрывался пылью — читать в доме некому. Владимир Николаевич смахнул пыль, пробежал глазами пару страниц и сдался — не для него подобное занятие. Слишком тяжело ему даётся чтение. Вот дочь всегда любила читать. Раньше. Нужно попробовать отыскать аудиокнигу. Вместе и послушают.

Около полудня позвонил Травкин и, захлёбываясь от радости, сообщил, что оказался прав, что сажают их дома не за свой счёт, а с оплатой. И этого он, Травкин, добился. Скажите спасибо, что есть такой человек в коллективе, а то уйдёт на авиазавод в самой Москве который и поминай как звали. Кто тогда за рабочего человека вступится?

Владимир Николаевич сказал «спасибо» и отключился. Вот же человек! Врёт и не краснеет! Ничего он не добивался, потому как кишка тонка. Просто Лещенко как всегда ляпнул не подумавши, а потом поразмыслил да и дал задний ход. Что же касается авиазавода, то там конечно неплохо бы поработать: чистота, порядок, новейшее оборудование. Вот только кому там нужен балабол Травкин, не вылезающий с больничных. Поработает пару месяцев и очередная болячка нападает на бедного Ивана Петровича.

— Запой? — вежливо интересуется Лещенко. — Ты смотри у меня!

Травкин начинает визжать как подрезанный, справки в лицо тыкать.

— Тебе, может, инвалидность, а? Раз ты такой больной? — не унимается начальник.

Визг Травкина переходит в невнятное бормотание, из которого можно различить «права не имеете», «не виноват, что больной», «у меня семья», «кому-то хорошо, у кого-то пенсия». Нет, не удержаться ему в приличном месте.

Владимир Николаевич посидел ещё пару минут задумавшись, постучал пальцами по столешнице, а после собрался в магазин за вкусностями.

Яна всегда ругала отца, называла транжирой. Оно и верно. Стоит только деньгам попасть старику в руки как словно страсть какая его охватывала, бежал тратить и ничего не мог с собой поделать.

Дождь тем временем совсем прекратился. Небо засияло голубизной. Владимир Николаевич брёл по улице, наслаждаясь мягкими лучами осеннего солнца. Путь он выбрал неблизкий и, сказать честно, непривлекательный, через заросший пустырь по узкой тропинке.

Дело в том, что пару дней назад на этом самом пустыре, аккурат у полуразвалившегося сарайчика, в густой пожухлой траве заметил он белоснежный бутон, похожий на крупную каплю. Владимир Николаевич, осторожно обходя мусорную кучу, приблизился к сарайчику и увидел его. Цветок распустился и сиял словно звезда, и уже не видно было ни разбитых бутылок, ни высохшей травы, ни грязи.

«Октябрьская звезда», — подумал старик. Он был чрезвычайно горд собой. Редко, очень редко удавалось ему придумать что-то новое и интересное. Недостаток воображения, говорили ему.

Владимир Николаевич достала телефон, провозился с ним минут пять (Ох уж эти современные технологии!) и сумел-таки сфотографировать свою находку. Он представил было, как похвастается цветком перед дочерью, но тут же вспомнил, что единственное, что сможет — это описать звезду словами. Но такую красоту разве опишешь?

— Володь, ты что ли? — как гром среди ясного неба прозвучал неприятно высокий голос. Аж уши заложило! — Ты чего раскорячился?

Для принятия приличной позы потребовалось время. Женщина терпеливо ждала. Владимир Николаевич уже догадался, что врасплох его застала Нина, работавшая лет двадцать назад в отделе кадров не существующего ныне завода.

— Прекрасно выглядишь! — улыбнулся он. — Совсем не изменилась.

Нина недовольно хмыкнула, поправила сползший на левую сторону пучок и выкрикнула:

— А какими трудами! — Владимиру Николаевичу стрельнуло в ухо, случайный прохожий шарахнулся в сторону, развернулся и поспешил прочь. — Какими трудами я этого добилась! В наше-то время!

— Да, — согласился Залесский. — Годы своё берут. Ничего не поделаешь.

— Да какие годы! Жизнь! Цены растут! Жить не на что!

— Они всегда растут, — отмахнулся Владимир Николаевич. Он не любил переживать из-за вещей, которые от него не зависели.

— Да? А пенсии — нет!

Старик словно и не слышал.

— Коля, — произнёс он.

— Кто? — не поняла Нина.

— Мой брат старший. Я ещё дошколёнком был. Осенью помню хотел бежать на улицу. Гулять, наверное, хотел. Не помню. Только ливень за окном. А я сижу подле окна и реву, потому что не выйти теперь. Зачем мне туда надо было? Казалось, что останусь дома и что-то важное пропущу. Коля сел тогда рядом и говорит: «Чего ревёшь? Будешь реветь, дождь кончится? Не кончится. Ему на нас наплевать. Пойдём лучше пирожки есть».

Владимир Николаевич замолчал.

— И что?

— Ничего. Так вспомнилось.

Нина замерла, всмотрелась в него внимательным взглядом, вздохнула и побежала по своим делам. «Совсем сдал! — пронеслось в её голове. — А каким мужчиной был видным!»

Глава 4

Вальяжно развалившись на стуле и отведя взгляд в сторону, подальше от улыбающегося с плаката Гёте, Виктор вещал о втором передвижении согласных. Вещал медленно, проговаривая каждое немецкое слово. Нужды в подобной тщательности не было никакой. Виктор не питал иллюзий насчёт умственного уровня своих студентов. Желающих сделать немецкий своей профессией было так мало, что на факультет брали всех, кто умел связать пару слов, назвав своё имя и возраст.

Попадались среди них и удивительные экземпляры. К примеру, Доронин. Сидит в первом ряду и старательно пучит глаза. Глаза при этом круглые и пустые, будто стеклянные. Или вот Парамонова. Усердно пишет, не поднимая головы и не останавливаясь ни на секунду. Остальные даже не пытаются принять заинтересованный вид. Короткину всё равно: не спят и ладно.

— Если вам когда-нибудь придёт в голову распрощаться с нашим бренным миром, — Виктор перешёл на русский. — То подумайте вот о чём: красивых способов не существует. Кажется, чего проще, напиться снотворного, лечь в красивой позе и заснуть навсегда.

На последнем ряду хихикнули, Доронин часто заморгал. Парамонова даже головы не подняла, продолжая писать.

— Вот ляжете вы красиво на кровати, платьице расправите, — Доронин вздрогнул. Короткин усмехнулся. — Хорошо, не платьице, трусы в горошек шёлковые.

В аудитории захихикали. Виктор невозмутимо продолжил:

— Закинете в рот горсть таблеток, побольше да позабористей и станете ждать, представляя, как обнаружат вас мёртвого и красивого. Только красоты не будет! Всё, что вы в рот закидали из вас наружу полезет. Вас охватит паника, сразу же умирать расхочется и рванёте вы в уборную, поближе к белому другу. По дороге вас вырвет прямо на гладкий пол, и вы в панике поскользнётесь, полетите вниз и, ударившись головой о край унитаза, заснёте вечным сном. Впрочем, вы ведь этого добивались, верно?

Виктор вздохнул.

— Вместо красивой картинки получится отвратительное зрелище. Только представьте, как это выглядит...

Задумавшись, он замолчал. Вот ведь как бывает: годами не помнишь, а оно вылезает вдруг наружу так, что не затолкаешь обратно. Виктор поморщился. Неприятно-то как! Утром, когда он курил у второго корпуса, до него донёсся кусок разговора двух студентов.

— Да говорю ж я тебе, Есенин это! В его стиле. Послушай! Сквозь звёздный звон, сквозь истины и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь... Есенин же!

— Какой Есенин! Нет у него такого! Больше на Заболоцкого похоже.

— Асадов, — произнёс, не оборачиваясь, Виктор. — Эдуард Асадов.

— Спасибо, — хором произнесли студенты и быстро ретировались.

Виктор не любил поэзию, считал её бесполезной. Он конечно мог процитировать Гёте, Шиллера и прочих немецких поэтов в оригинале и в различных переводах. Но того требовала работа. А ещё Асадова, ставшего первым звеном той цепи, что вытащила наружу прошлые переживания.

Лет пятнадцать назад он часто бывал в одной из школ города, в которой проходили практику его студенты. Литературу в той школе преподавала учительница со звучным именем Изабелла Львовна. Имени своему она нисколько не соответствовала. Маленькая, худенькая, со старомодной «химией» на голове, она тем не менее притягивала Виктора той странной силой, которую он никогда не мог описать, но которая, тем не менее, влекла его к неприметным на первый взгляд женщинам.

От Изабеллы его не отталкивали её наряды «из бабушкиного сундука», очки в толстой оправе и неизменные оранжевые бусы. Он и сам в ту пору щеголял в ярко-зелёной рубашке и ядовито-жёлтых брюках с острыми стрелками. Наряд этот ужасно раздражал директора школы, Ирину Витальевну.

— Виктор Семёнович, — нервно хихикая, однажды сказала она. — Я всё понимаю, но жёлтые штаны...

— Брюки, — вежливо поправил Виктор. — Мне их снять?

— Сделайте милость!

Виктор потянулся к ремню. Ирина Витальевна покраснела:

— Ну, не прямо сейчас. Здесь же дети... дома... завтра...

Неужели она правда подумала, что он разденется? До такой степени эксцентризма он ещё дошёл.

На следующий день Виктор явился в школу в шортах, чёрных, доходящих до колена с тщательно отутюженными стрелками.

— О, боже! — только и смогла произнести директор.

— У меня прямые ноги, не правда ли? — поинтересовался Виктор. — Грех прятать.

— Очень прямые, — пробормотала Ирина Витальевна, — но лучше уж брюки, пусть даже и жёлтые. А что? Очень даже приятный цвет, цвет радости.

— Вы необыкновенный человек, — сказала тогда Изабелла, и он твёрдо решил пригласить её на свидание. Вот только вместо ресторана оказался в полутёмном актовом зале. Изабелла открывала очередной сезон «Поэтической гостиной».

Виктор всё гадал тогда, кто из школьников пришёл сам, а кого пригласили добровольно-принудительно. Вот тот хмурый парень в углу думает вовсе не о Блоке или Пушкине, а о том, когда же всё это кончится и можно будет наконец пойти домой. Девчонка с хвостиками наверняка заинтересована. Не поэзией. Поэзия ей по барабану. Просто она привыкла бывать везде, строить из себя умную и начитанную. Учится на одни пятёрки и горько рыдает над каждой четвёркой. Вон как подалась вперёд, приготовила блокнот с ручкой. Что писать-то решила в такой темноте? Виктор усмехнулся.

— Люблю такие мероприятия, — кто-то тяжёлый опустился на соседний стул. Ирина Витальевна. Только её здесь не хватало! Настроение Виктора упорно поползло вниз.

Изабелла Львовна тем временем сияла на импровизированной сцене. Школьники по очереди поднимались на возвышение, читали стихи, и не было им конца. Виктор хмурился.

— Бочкин! — внезапно выкрикнула Ирина Витальевна. Виктор вздрогнул.

— Бочкин! Тебе неинтересно? Ты чего физиономию корчишь? В угол чего забился? Скучно тебе? Наверняка ни одного стихотворения не знаешь!

— Знаю, — тот самый хмурый парень неуклюже поднялся.

— Ну, так прочти нам что-нибудь!

Бочкин вздохнул и продекламировал:

— Эдуард Асадов. Сквозь звёздный звон, сквозь истину и ложь. Сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь мне кажется, что ты ещё придёшь и тихо-тихо постучишься в дверь.

Он замолчал. Изабелла Львовна зааплодировала, зал лениво подхватил.

— Всё? — директор властной рукой остановила аплодисменты. — Четыре строчки? А знаешь ли ты, Лёша, о чём это стихотворение?

— О человеке, который разлучен со своей любимой. Он ждёт, пока она вернётся.

— Садись, два! — Ирина Витальевна звонко хлопнула по столу ладонью. Виктор подпрыгнул. — Это стихотворение Эдуард Асадов посвятил своей умершей жене. Как он может её ждать?

— А он ждёт! — упрямо повторил Лёша. — Потому что до конца не верит в её смерть.

— И где это написано?

— Нигде. Я сам так понял.

— Сам с усам! — засмеялась директор. — Решил он! Где ты, а где Асадов! Мал ещё решать такие вещи.

Позднее Виктор шёл с Изабеллой по улице. Она доверительно прижималась к нему, словно боясь отпустить.

— Я думаю, тот мальчик, Лёша, был прав, — задумчиво произнесла она. — Каждый понимает поэзию по своему. Знаете, что я думаю по поводу того стихотворения?

Виктор не знал да ему на самом деле было плевать.

— Я думаю, — продолжила Изабелла, что строки эти очень символичны. Только послушайте: «Сквозь истины и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь...» Это же всё про нашу жизнь. Живём, а вокруг истина и ложь, боль и мрак и конечно же ветер потерь...

В этот момент он и понял, что нужно отступить, потому что Изабелла из тех женщин, с которыми или серьёзно, или никак. Обременять себя долгими отношениями он не решался. Да и как можно решить за столь короткий промежуток времени? Вдруг не подойдут друг другу, сломаются под грузом бытовых проблем? Что тогда? Уходить? С другими проще, а эта одухотворённая, склонная к философии и рефлексии. Побежит тогда с изменившемся лицом к пруду, бросится в воду, или таблетки... мало ли способов. А он в который раз окажется виноватым. Словно его счастье уже ничего не стоит. Плавали, знаем! Второй раз на те же грабли наступать не хотелось.

Сегодня неочевидная логическая цепочка, начавшаяся с тех самых строк и протянувшаяся через Изабеллу в далёкое прошлое к его первой почти жене Лизе, пробудила тревожное волнение и горечь во рту. А может дело вовсе не в этом, а в том, что уже две недели не приходят те самые письма. Он не хотел видеть их в своём почтовом ящике, но теперь, когда они исчезли, Виктор почувствовал необъяснимую тревогу. Почему их нет? Что-то случилось? Но разве ему есть до этого дело?

— Параграф тридцать семь, — произнёс он громко. — Прочитать и законспектировать! Свободны!

Доронин робко заметил, что до конца пары ещё двадцать минут, чем окончательно вывел из себя преподавателя.

— Вам заняться больше нечем? — закричал Виктор. — Идите отсюда! Вон! Все вон!

Студенты поспешно вскочили. Через минуту их как ветром сдуло. Виктор бросил взгляд на висящий на стене плакат. Ему казалось, что розовощёкий Гёте смеётся именно над ним.

Глава 5

— Есть ещё зелёный чай с маракуйей, — радостно предложила девушка за прилавком. — Вы знаете, что это такое? Ели?

— Знаю, — ответил Владимир Николаевич, — есть, не ел. Но маракуйя слишком просто. Она сразу отгадает.

— Отгадает? — удивилась девушка.

— Моя дочь. Мы очень любим чай. У нас полный шкаф всякого разного. Мы часто играем в одну игру: она тайком заваривает чай, а потом я с закрытыми глазами должен угадать, что у меня в чашке.

— Как здорово! — девушка даже в ладоши захлопала. — А потом она глаза закрывает, да?

— Потом она, — соврал Владимир Николаевич.

Девушка скрылась в подсобке.

— У меня где-то был с личи чай. Личи она ни за что не определит! — закричала она оттуда.

Владимир Николаевич улыбнулся. Он любил ходить по магазинам, особенно по небольшим, где за прилавком всегда стояла милая женщина. Для него все женщины были милыми, даже те, кто хмурился недовольно и хамил в ответ на самый обычный вопрос.

Купив чай, Владимир Николаевич отправился в хлебный, к Полине. Пристроился в конец длинной очереди.

— Эй, Полина Юрьевна, ухажёр твой явился! — засмеялась продавщица из отдела тортов и пирожных.

Полина принимала хлеб, но всё же остановилась на минуту, взглянула в конец очереди и вздохнула. Владимиру Николаевичу показалось, что горестно. Полининым поклонником его посчитали по ошибке. Он просто не мог выносить, когда другим грустно и плохо, а Полина всегда выглядела такой несчастной, что Владимир Николаевич не выдерживал, улыбался ей и делал нехитрый комплимент.

Вот и сегодня, когда подошла его очередь, он сказал, что Полине очень идёт её новая причёска, а заколка в волосах просто восхитительна. Женщина засмущалась, замахала руками, но настроение у неё явно повысилось.

— Вот и славно, — произнёс Владимир Николаевич, выходя на улицу. — Славно и замечательно.

Кленовый лист спланировал ему под ноги. Старик наклонился, чтобы его поднять (красота-то какая!) и тут же замер, услышав обрывки разговора: «Саше всего тридцать исполнилось... здоров был... умер... мгновенно...»

Хрупкость человеческой жизни поразила Владимира Николаевича. Конечно он всегда знал, что человек смертен, но не всегда задумывался о том, что смертен он иногда внезапно. И это самое плохое, как утверждал булгаковский Воланд. И снова заныло сердце, вспомнился Коля, покойная мама, дом в деревне. Зачем снятся они?

— Вам нехорошо?

Сначала он почувствовал запах духов, лёгкий и ненавязчивый. Потом увидел тонкую руку, разогнулся и обомлел. Перед ним стоял ангел в белых одеждах.

— Я умер? — спросил он.

— Зачем? — совершенно нелогично спросил ангел и превратился в обычную женщину.

— Что зачем?

— Зачем вам умирать?

— Не знаю.

— Раз не знаете, то и не стоит, верно?

— Верно, — согласился он не в силах оторвать взгляд от её лица.

Незнакомку звали Ольгой. Сначала из-за стройной фигуры он принял её за молодую девушку, но позднее вгляделся в покрытое морщинами лицо и понял, что Ольга его ровесница.

— Провожу вас до дома? Можете идти?

Владимир Николаевич мог. Сердце отпустило, а в теле появилась небывалая лёгкость, но он всё же закряхтел, схватился за стоящий рядом забор и ответил, что было бы очень хорошо, если бы Ольга его проводила. Внутри подала свой голос совесть, но он немедленно от неё отмахнулся: иного способа задержать женщину он не знал.

— В нашем возрасте необходимо носить шляпу, — произнесла Ольга. — Осеннее солнце обманчиво. Это только кажется, что оно мягкое и тёплое. На самом деле, получить удар проще простого.

Владимир Николаевич согласно кивал, оглушённый красотой женщины. За всю свою жизнь он лишь раз терял голову и только из-за покойной жены.

— Я ведь сюда умирать приехала, — продолжала Ольга. — Ой, да не смотрите на меня волком! Я уже немолода, вся жизнь промчалась в гастролях, разные города, страны. Я балерина, в своё время очень даже известная. Но к старости хочется тишины, покоя и чтобы утром проснуться, а в окне солнце и куст сирени. В этом городе у меня жила подруга. Думаете, у балетных не может быть дружбы? Ошибаетесь. Мы учились вместе в училище, общались время от времени, но пересекались редко. Может, оттого и дружили. Думали о том, как станем вместе доживать свои жизни. Вот только она заболела и переехала на юг к родственнице. Так что я совсем одна осталась.

Они дошли до дома Залесского.

«Надо бы на чай её пригласить», — подумал старик, но так и не смог подобрать слов.

— Ой, смотрите! Магазин! — воскликнула Ольга. Будто магазинов прежде не видела. — Пойдём купим тебе шляпу!

Внезапный переход на «ты» слегка смутил и одновременно обрадовал. Владимир Николаевич покорно последовал за новой знакомой.

В магазине он почувствовал себя неловко. Ольга порхала между полок, хватала самые разные головные уборы и нахлобучивала их ему на голову.

— Только посмотри, как прекрасно мы смотримся? — она, смеясь, подвела его к большому зеркалу.

Владимир Николаевич взглянул на отражение и увидел невысокого старика рядом со стройной женщиной в нелепых шапках с помпонами. Охранник косился на них недобрым взглядом. Ещё немного и пальцем у виска покрутит.

К счастью, насмеявшись вволю и надурачившись, Ольга выбрала классическую соломенную шляпу и сама же за неё заплатила.

— Нет-нет, — пресекла она возражения Владимира Николаевича. — Это мой подарок. В следующий раз купишь мне что-нибудь в ответ.

В следующий раз. На душе у него вдруг стало тепло и радостно. Значит, их встреча не последняя.

Глава 6

В соседнем с институтом дворе играли в футбол подростки. Один из парней готовился бить штрафной. В импровизированных воротах, раскинув в стороны длинные руки, стояла девчонка. Парень суетливо перебирал ногами, не решаясь ударить.

— Как бить-то? — он обернулся на стоящих поодаль товарищей. — Девчонка же. Зашибу.

Приятели дружно захохотали.

— Не ссы, Дубровкин! — выкрикнул один из них.

Дубровкин шумно выдохнул, примерился к мячу... шедший мимо Виктор отвернулся.

— Гооол! — раздалось за его спиной.

Виктор вздрогнул. Снова вспомнилась Лиза, та давняя, восемнадцатилетняя Лиза ловко жонглировавшая мячом. Володька Лукашин всегда носил с собой мяч. Он мечтал стать профессиональным футболистом, вырвавшись из любительской команды маленького городка. Ему следовало поступить в спортивный институт, но он учился на инязе и мечтал, мечтал. Кажется, он так ничего и не добился. Виктор ничего не знал о его дальнейшей жизни. Он никогда не интересовался судьбой бывших однокурсников.

В тот день Лиза выпросила у Володьки мяч, подкинула его вверх, поймала, перекинула с руки на руку, снова подкинула.

— Ребят, а давайте в футбол! — закричала она.

— Детский сад! — пробормотал под нос Витя, сидевший на бревне с учебником немецкой грамматики в руках. Остальные предложению обрадовались, разделились на команды, с помощью крупных камней определили границы ворот.

— Одного человека не хватает, — заметил Володька. — Как играть-то?

— Да вот же Витя! Витя, давай с нами! — Лиза забрала у него книгу, схватила за руку, потянула.

— Экзамен скоро, — заупрямился Витя. — Да и не умею я.

— Не умеешь — вставай на ворота!

Он подчинился, встал, куда ему указали, расставил пошире ноги, распахнул руки. Лиза подбежала к воротам уже через пару минут.

— Промеж ног бей! — закричал Лёшка Коршунов.

Виктор сгруппировался, приготовившись к прыжку. Лиза ударила, и мяч угодил прямо в голову неопытного вратаря. Виктор упал как подкошенный. Ему не было больно, но вставать отчего-то не хотелось. Его трясли, поднимали, приводили в чувство, а он думал: «Какого чёрта согласился! Только опозорился!»

— Всё в порядке? — спросила Лиза, а потом вдруг притянула к себе, сжала в объятиях.

— Дурачок, я же так испугалась!

Как умело она выставляла его виноватым. И тогда, и позже.

Это всё ерунда, игра мозга. Выхватывает знаки, строит логическую цепочку, а на самом деле ничего нет. Просто письма не приходят. Да плевать ему на письма! Лучше бы их и вовсе не было.

Домой не тянуло. Дома жена, а Виктору меньше всего хотелось срывать зло на Юле. В голову пришла мысль о сестре. Катерина работала неподалёку в новом бизнес-центре. Высокое сверкающее чистыми стёклами здание раздражало Виктора не меньше, чем улыбающийся Гёте. Построить в городе такое здание было сродни тому, как вставить белоснежный зуб в полный гнилых зубов рот старика, нелепо и вызывающе.

Катерина стояла у входа вместе с той самой утренней девушкой в очках, что так тревожила Виктора. Он хотел было повернуть назад, но сестра заметила его и помахала рукой.

— Привет, дед! — сказала она. — Отошёл наконец?

— Отходят в мир иной, — проворчал Виктор, косясь на девушку. — А я, как видишь, жив ещё.

— Ну, прекращай кукситься!

— Что за выражения при посторонних!

Его раздражала непосредственность, с которой общалась сестра.

— Это не посторонняя, а Яна. — улыбнулась Катерина. — Мы вместе работаем. А это мой брат, Виктор. Или просто дед.

— Приятно познакомиться, — девушка протянула руку.

Виктор уже потянулся к её ладони как вдруг заметил в другой руке белую трость. Он сразу сложил два и два и отшатнулся.

— Ты нарочно? — прошипел он сестре.

— Нарочно что?

— Привела её сюда. Ты же знаешь, как я отношусь...

— Конечно, — усмехнулась Катерина. — Более того, мы тебя здесь каждый вечер караулим. Ты, правда, уже три месяца со мной не разговариваешь и видеть меня не хочешь, но я всё равно жду, чтобы уколоть посильнее и ещё на полгода разругаться. Ерунду не мели! А ты не обращай внимания, — обратилась она к девушке. — Он всегда такой вредный. Потому и дед. С самого детства повелось. Он ещё с тех пор ворчит как старик, злится непонятно на что.

— Я лучше пойду, — произнесла Яна. — До свидания!

Виктор молча развернулся и зашагал в противоположную сторону.

— Стой! — закричала Катерина. — Стой, несносный дед!

Виктор остановился, взглянул на два пакета в руках сестры.

— Ещё не оставила совковую привычку бегать в обед на рынок? — ехидно произнёс он. — Дефицита продуктов нет, милочка. Сейчас дефицит только в деньгах.

Катерина вздохнула:

— Это яблоки. Коновалова привезла с дачи. И кабачки с баклажанами.

— Боишься, как бы твой разлюбезный муженёк от голода не скопытился? Мало калорий в водке? Не докладывают отечественные производители?

Катерина всегда была спокойным человеком, нерушимым как скала. Ни вечные издёвки брата, ни несчастливый брак не подкосили её психического здоровья. Может поэтому Виктор бросался к ней в минуты отчаяния, стремясь поговорить, поплакаться в жилетку. Да, он действительно приходил к ней выговориться, но в итоге всегда замыкался, прячась за стеной сарказма, жестоких шуток и откровенного хамства. Сестра, впрочем, знала, что всё это наносное и по большому счёту безобидное.

— Что у тебя опять стряслось? — спросила она.

— Почему обязательно должно что-то стрястись? — парировал Виктор. — Стряслось в Китае. Землетрясение. А у меня всё как всегда.

— Три месяца, как ты разобиделся из-за своих писем, дулся и не брал трубку, а сейчас вдруг явился, чтобы поинтересоваться про Пашу?

— Меня твой муж-алкаш не интересует, а про письма молчи! Ещё хоть раз заикнёшься, до конца жизни разговаривать не буду.

— Твоей или моей?

— Что?

— Твоей или моей жизни?

Виктор выругался себе под нос и прибавил шагу.

— Эй, дед! — закричала Катерина. — Помочь не хочешь? Тяжело!

— Мне твои кабачки-яблоки без надобности. Тебе надо, ты и тащи!

«Она тоже, — подумал Виктор. — Пытается выставить меня виноватым. Ничего нового».

Глава 7

Снова снилась мама. И Коля, мудрый и смешливый Коля, так нелепо погибший в семнадцать лет.

— Как ты мог утонуть? — спросил его Владимир Николаевич. — Ты же прекрасно плавал.

— Так получилось, — пожал плечами брат, усмехнулся. — Если бы я не утонул тогда, разве ты бы уехал?

— Уехал.

— Нет. Ты не хотел. Просто тебе тошно было смотреть на речку, берег, на страдающую мамку. Ты же у нас натура чувствительная. Уехал, и жизнь твоя сложилась. Так что к лучшему всё.

Владимир Николаевич хотел ещё что-то сказать, но Коля неожиданно стал уменьшаться, и уменьшался он до тех пор пока совсем не пропал. Старик открыл глаза. Часы показывали шесть вечера. От неудобной позы затекло тело. Он с трудом выбрался из кресла, в котором умудрился задремать. На экране телевизора шли титры «Эффекта бабочки». Ясно. Фильмом навеяло. Но как реалистично и как правдиво!

Его вдруг охватило чувство вины. Если бы тогда, много лет назад, он бы поступил по-другому, кто знает, как сложилась бы жизнь его дочери.

Хлопнула входная дверь.

— Папа, ты дома?

Яна. Не теряя ни секунды, словно боясь отступить назад, Владимир Николаевич вышел в коридор.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он. — Это я во всём виноват.

— В чём? — не поняла Яна.

Владимир Николаевич замолчал, посмотрел на дочь, выдохнул и понял, что не сможет открыть ей правды. Пока не сможет.

— Не нужно было отпускать тебя одну в деревню, — выпалил он на одном дыхании. — Ты бы не поехала к родственникам, не оказалась бы на той остановке, тебя бы не сбила машина, ты бы... — тут он запнулся.

— Почему ты об этом вспомнил? Столько лет прошло.

— Да, так. Мама часто снится, — он решил отделаться полуправдой. — Моя мама. Брат тоже. Мама всегда говорила, что покойники к несчастью снятся.

— Не думаю, — дочь отнеслась к его словам со всей серьёзностью. — Просто тебя что-то беспокоит. Может, стоит съездить на родину, могилы навестить.

— Может быть, может быть... — Владимир Николаевич много лет не был в родном посёлке, а жизнь-то идёт.

— Да что это мы в коридоре стоим! — спохватился он. Ты же голодная, а я тебе ерундой голову забиваю! Пойдём-пойдём! Я чай новый купил! Необычный!

После ужина они пили чай, и Яна конечно же не угадала его вкус. По радио передавали «Дон Кихота», но Владимир Николаевич не слушал. Он всё думал о бабочке, которая одним взмахом крыла меняет историю.

Двадцать пять лет назад он и не думал, что и у него когда-нибудь будут дети. Поздно. Если по молодости ничего не вышло, то и позднее ничего не получится. Но кто сказал, что причина в нём? Причины не было, и от этой неопределённости становилось ещё страшней. Сначала он даже предлагал жене развестись. Кто знает, быть может, они просто несовместимы, а с другими партнёрами у каждого из них появится шанс.

— Псевдонаучная чушь! — говорила Аня. — Неужели ты меня ни капельки не любишь?

— Люблю, — отвечал он. — Поэтому и хочу, чтобы ты была счастлива. — А я, — добавлял он уже про себя, — и один проживу.

Они жили тогда в Заводском районе, за «линией», железной дорогой, делившей город на две неравные части. В их районе только заводы и были, выстроившиеся в ряд вдоль железнодорожного полотна: керамический, сажевый, кирпичный, текстильная фабрика. Дальше полудикий парк, заросший и неопрятный, а за ним здание общества слепых, школа поводырей, дом культуры и Елисаветинская гимназия для слепых и слабовидящих детей. За заводами пятиэтажки. В некоторых общежития для одиноких, в других служебное жильё для семейных.

Владимир с Аней к семейным относились с натяжкой.

— Целая квартира! — ворчал Травкин, тогда ещё совсем юный. — Детей нет, а квартиру отхапали! Хватило бы комнаты на двоих!

Он и сам хотел бы жить отдельно, но у него как у холостого шансов на квартиру не было вовсе. Это Травкин разнёс по району весть, что Аня беременна. В то время он ухаживал за медсестрой из гинекологии Светочкой, караулил её на крыльце после работы, заходил внутрь, слонялся по коридорам, заглядывал в кабинеты, смущая женщин.

— Это же совсем невозможно! — ругала его Светочка. — Меня из-за тебя уволят. Ну, зачем ты ходишь? Ещё раз придёшь, и я с тобой расстанусь!

Расстались они через два месяца и совсем по другой причине, но Травкин совету внял и в женскую консультацию не заглядывал, но до того сумел углядеть у кабинета УЗИ Аню Залесскую, сложить два и два и возмущённо поделиться с каждым:

— Залесская-то сдурела на старости лет! Рожать решила!

Травкину верили. Одни удивлённо качали головой, другие радовались, что сумела-таки Аня опередить тикающие часики, заскочила в последний вагон. И никто не знал, что Травкин всё перепутал, что не было никакой беременности, а была Вероника Тихвина, которую и ждала в коридоре Аня.

Вероника. Тоненькая и хрупкая словно тростиночка. Её муж погиб пару месяцев назад. Тогда она ещё не знала, что ждёт ребёнка, четвёртого в их семье.

— Я их не подниму, — жаловалась она Ане. — Не смогу.

Аня отговаривала её от аборта. Владимир Николаевич жену не понимал. Она и сама ругала себя за вмешательство в чужую жизнь.

— Неправильно это, — говорила она. — Умом понимаю, а принять не могу. Я как подумаю, что ребёнка убивают...

— Не ребёнка, — поправлял её муж. — Набор клеток, говорят, — добавлял он неуверенно.

— Да, прости. Личное это...

Вероника уехала к родителям в Коломну, связь с ней прервалась, и Залесские так никогда и не узнали, родился ли её четвёртый ребёнок. Вот только эта ситуация сильно повлияла на Аню.

— Знаешь, — говорила она, — а ведь мы могли бы усыновить её ребёнка, когда он родится. У меня есть знакомые в опеке. Вероника бы отказалась, а мы бы взяли.

Она даже порывалась поехать в Коломну, выяснить судьбу женщины, но так никуда и не поехала. Месяц спустя Аня с Владимиром взяли из детского дома пятимесячную малышку Яну. А через полгода Аня умерла от осложнений, вызванных гриппом.

Для Владимира Николаевича так и осталось секретом то, как им удалось сохранить в тайне удочерение. Ведь даже скрывать не пытались. В то время завод, переживший лихие девяностые, нулевые уже не выдержал и обанкротился. Хорошо ещё, что успели перевести служебные квартиры в личную собственность, иначе остались бы без кола и без двора.

В поисках лучшей жизни супруги переехали в Москву, сняли небольшую квартирку, устроились на работу: Аня в школу, Владимир охранником в торговый центр. Не весть что, но Аня утверждала, что стоит только начать и даже в их возрасте возможно добиться многого. Неплохо помогала и сдача квартиры в родном городе.

После смерти жены Владимир Николаевич Москву бросил. Он и прежде считал, что поменял шило на мыло, но жене не перечил: хочется ей да и ладно. После уже не стало смысла куда-то рваться, жить на птичьих правах в чужой квартире, толкаться в шумном метро.

Заводские дома признали аварийными, жильцам выделили квартиры в новых домах. Травкин, получивший взамен своей комнаты комнату в квартире на три семьи, встретил Владимира Николаевича с плохо скрываемой завистью.

— Двушка у вас, конечно! Подсуетились! Вовремя ребёнка заделали! — возмущался он.

В тот день Владимир Николаевич впервые ударил человека. Травкин заверещал, призывая на помощь свидетелей, но стоявшие рядом люди сделали вид, что ничего не видели. Кто-то даже решил, что так ему и надо.

Несколько лет спустя они снова встретились на одном заводе, в одном цеху, и Травкин продолжил негодовать. Он завидовал всему: пенсии, квартире, годовой премии и зарплате. Новому велосипеду Залесского и то завидовал. Ему всё казалось несправедливым и неправильным. Владимир Николаевич уже и внимания на него перестал обращать: жужжит себе над ухом как надоедливая муха да и пусть жужжит. Вреда от него никакого, впрочем как и пользы.

Сегодня за чаем Владимир Николаевич думал о том, что сделанное им может оказаться ошибкой. Нет, он нисколько не жалел о том, что у него есть дочь. Просто мучил один вопрос: что если бы её удочерил кто-то другой? Умнее, моложе, богаче. Маленьких детей охотно берут в семью. Возможно даже иностранцы приглядели бы себе девочку. В любом случае Яна не оказалась бы на той остановке в то время, и прожила бы более счастливую жизнь, чем та, которая есть у неё сейчас.

Нужно было решиться рассказать правду, но больше всего на свете Владимир Николаевич боялся, что дочь его возненавидит.

— Это из-за тебя, — скажет она. — Я стала общаться с теми людьми. Мне сказали, что они мои родственники. Я и поверила. И они поверили. Поверили так сильно, что возложили на меня вину за смерть Ани, считая, что беременность ослабила её организм. А я ездила к ним, пыталась наладить отношения, потому что думала, что мы родные, а на самом деле...

Он так глубоко погрузился в размышления, что не сразу услышал обращённые к нему слова дочери.

— Что? — переспросил он.

— Я спрашиваю, что в чае? Какие фрукты?

— Чай? — он задумался. — Я не помню... правда... может быть, на этикетке...

Он хотел было встать, но дочь его успокоила:

— Ничего страшного. Это неважно.

«Это неважно, — повторил он про себя. — Совсем неважно».

Глава 8

В подъезде отвратительно пахло варёным луком. Виктор не переносил лук ни в каком виде. Макарычев постоянно ест лук. Каждый божий день. Ходит потом, дышит на окружающих, и ему никто ничего не говорит. Потому что Макарычев завкафедрой, но скорее всего из-за того, что ему уже девяносто три. Короткин почти в два раза младше и ему постоянно делают замечания.

— Что за гадость вы курите? — твердит ректор, каждый раз сталкиваясь с ним в коридоре. — От вас за версту несёт табачищем.

— Я не настолько богат, чтобы курить дорогие сигареты, — отвечает Виктор. — Зарплата не позволяет.

— Нормальная у вас зарплата, — заявляет ректор и быстро уходит. Разговоры о доходах подчинённых вызывают у него почти физическую боль. Стоит только поддержать тему, и кто-нибудь непременно вспомнит, сколько этажей в его коттедже и какая машина каждое утро подвозит ректора к воротам института. Незачем тревожить себя и других мыслями о социальном неравенстве.

Лиза тоже любила лук. Ела его как яблоки. Откусывала кусок прямо от луковицы. А в глазах ни слезинки. Находиться рядом было неприятно.

— Это неуважение! — возмущался Виктор. — Бабские причуды!

— Но я же не виновата, что мне хочется, — возражала она.

А кто виноват? Опять он?

Виктор задержал дыхание, приготовившись быстро взбежать на третий этаж, но у почтовых ящиков всё же затормозил, бросил взгляд на свой. Сердце на секунду замерло, а после застучало быстрее. Из щели под дверцей торчал белый уголок конверта.

Он ведь не ждал этого письма? Не ждал. Зачем тогда сказал Юле, чтобы она не прикасалась к этим письмам? Нужно было попросить уничтожать их, не читая. Просто брать и уничтожать. Без его ведома. Она бы жгла их потихоньку, а он и не знал, что они всё ещё приходят.

Виктор потянулся к дверце ящика. Может, оставить его открытым? Тогда письма станут пропадать. Вылетят наружу, а потом их сметёт в мусор уборщица. Нет, эта не сметёт. Положит на место или, что ещё хуже, позвонит в дверь и вернёт прямо в руки.

Виктор достал письмо и не глядя смял в кулаке, решив кинуть его в плетёную корзинку в углу, в которую жильцы выбрасывали назойливые рекламные проспекты и прочую мелочь. Но в последний момент рука дрогнула и отправила бумажный комок в карман куртки.

«Уничтожить», — подумал он. Чтобы никто не узнал, не увидел, не понял, не прочитал, не дай бог. Войти в квартиру, изорвать на мелкие кусочки и в мусорное ведро. Да, так он и сделает!

В прихожей он наткнулся на Юлю. Жена в невообразимой позе закрутилась на полу.

— Йога! — весело пояснила она. — Захотелось попробовать. И знаешь, что-то не очень. Наша старая добрая физкультура куда лучше. Помоги подняться!

— Опять что-то выдумываешь, — проворчал Виктор, помогая жене принять вертикальное положение.

— А ты опять ворчишь!

— Молчу-молчу! — Короткин чмокнул Юлю в раскрасневшуюся щёку.

— Ты в её сторону даже дышать боишься, — заметила Катерина, когда ехала с ним в автобусе. — Слова лишнего не скажешь, а на меня всё вываливаешь. Ты ведь пришёл сегодня, чтобы разрядку получить, попсиховать. Что ж, начинай! Я всё вытерплю! Так?

— Может, мне ему в морду дать? — вместо ответа произнёс Виктор. — Мужу твоему.

— Думаешь, полегчает?

— Тебе точно. Ты же обещала, говорила: вот, девочки вырастут, выйдут замуж и уйду от него. Чего не ушла? Нравится? Не можешь без штанов? Даже если они проспиртованы напрочь?

Виктор отвернулся. Его душила ярость.

— Ты бесишься, потому что сам такой, — спокойно произнесла Катерина. — Не хочешь ничего менять, плывёшь по течению. Да даже не плывёшь, а чахнешь в болоте. Девчонки мои выросли, ты прав. Но и Паша сейчас поспокойней стал. Возраст, наверное. Почти не пьёт. А если и пьёт, то не буянит. Ложится спать, вот и всё. Ты говоришь, уходить. А куда я пойду? К тебе? Да ты же первый взбесишься. Или я. Я тебя готова терпеть порционно, а каждый день не любая психика выдержит. Как тебя только жена выносит?

— А я на неё не дышу! Вот и выносит! — закончил разговор Виктор.

В самом деле, что же их связывает? Юля считает, что судьба. Впервые он столкнулся с ней в деканате, куда пришёл разбираться с расписанием. На расписание Виктору было плевать, но в тот день Михаил Фёдорович озаботился вдруг выяснением семейного положения сотрудников. Завкафедрой буквально клещами вцепился в него, непременно желая узнать, есть ли у того жена и дети. Ответ «нет» старика не удовлетворил, и он с прежней настойчивостью принялся выспрашивать причину. Виктор ни в коем случае не должен стесняться, утверждал он, и если у него есть проблемы по мужской части, то он смело может признаться, ведь Михаил Фёдорович и сам когда-то... на этой фразе Виктор, стоявший у расписания, внезапно осознал, что распределение часов ему очень и очень не нравится и он должен немедленно пойти и разобраться, стукнуть кулаком в деканате иначе ещё немного и он стукнет этим самым кулаком завкафедрой, а старик не железный, развалится.

На месте секретаря сидела молоденькая девчонка: собранные в высокий хвост длинные волосы, тонкие губы и большие, просто огромные тёмно-зелёные глаза. Декан отсутствовал, и девочка, на вид ей было не больше восемнадцати, решила самостоятельно помочь этому высокому неулыбчивому мужчине. Она принялась рыться в лежавших на столе папках, рассыпала по полу бумаги, наклонилась, чтобы собрать их с пола. Поднимаясь, стукнулась головой о столешницу. В конце-концов звонко хлопнула себя по лбу и, ткнув пальцем в монитор, радостно провозгласила:

— Компьютер!

Она бросилась искать бумагу для принтера, но Виктор её остановил. Во-первых, он не понял смысла её действий. Что она хотела распечатать и зачем? Во-вторых, его злость внезапно испарилась.

— Я второй день здесь работаю, — смущённо улыбнулась девчонка и протянула тонкую руку. — Юля.

В деканат с того момента Виктор стал захаживать ежедневно. Вечно какая-то дрянь случалась с расписанием. Михаил Фёдорович кряхтел удивлённо:

— Через голову лезешь, Витя. Мы с тобой вдвоём всё решим. Где надо убавим, где не надо уберём. Зачем тебе деканат?

После, узнав причину, тихонько посмеивался про себя. А однажды перехватил Юлю у входа в корпус и расписал ей все достоинства Виктора, не умолчав впрочем и о недостатках.

Они поженились стремительно, после четырёх месяцев знакомства. Юля считала их встречу судьбой, а от судьбы зачем бегать. А он и сам не мог объяснить, зачем женится. Любовь, как нечто иррациональное по его мнению, объяснений не требовала. Он и сам удивлялся возникшему чувству, но ничего не мог с собой поделать. Будущий тесть и вовсе пребывал в восторге. Он воспитывал дочь без матери и отдавать свою кровиночку абы кому не собирался. Виктор устроил его по всем пунктам: опытный, умный, без пяти минут профессор (кто ж знал, что эти пять минут растянутся на долгие годы), а то что мрачен и ворчлив по мелочам... ну, что ж, и на солнце бывают пятна.

Оглушившее Виктора иррациональное чувство не лишило его прагматичности, и он аккурат во время предложения руки и сердца усадил будущую жену за стол, решив «на берегу» разъяснить ей некоторые подробности будущей семейной жизни. Речь шла об одной, но очень важной для него вещи.

— У нас никогда не будет детей, — объявил Виктор.

— Не можешь! — ужаснулась Юля.

— Могу, но не хочу. Не хочу, не выношу, не перевариваю. Послушай! Мы поженимся в одном случае, если ты согласна никогда не иметь детей.

— Хорошо, — слишком быстро согласилась она.

Виктор ей не поверил. И правильно сделал. Как большинство женщин Юля искренне верила в то, что сможет изменить любимого мужчину. Это ведь ему только кажется, что он не любит детей, а своего полюбит, потому что он будет от любимой женщины, потому что будет семья.

Через год после свадьбы Юля заболела. Пришлось делать операцию, после которой рождение ребёнка стало не просто нежелательным, невозможным. Для Юли случившиеся стало ударом. Она заперлась в туалете и плакала. Виктор нервно мерил шагами коридор, думая совсем не о том, о чём следовало.

«Почему туалет? — проносилось в его голове. — Почему их всегда тянет в туалет?»

— Глупо! — закричал, с трудом сдерживая гнев. — Чего ты ревёшь? Мы же и так договорились! И вообще, может быть, мне тоже туда надо!

— Поплакать? — всхлипнула за дверью жена.

— Нет! По другой причине!

Юля замолчала. Он дёрнулся к двери и уже схватился за ручку, когда услышал смех. Юля смеялась. С ума сошла?

Дверь приоткрылась.

— Знаешь, — сказала Юля. — А ведь ты прав. Мы же не хотели. Значит, это судьба. Точно, судьба. Я должна была встретить именно тебя, чтобы мы совпали как кусочки головоломки, потому что другому, другому... — она всхлипнула, — никому другому я буду не нужна... такая.

С тех пор Виктора временами мучила мысль о том, что жена живёт с ним вынужденно, что боязнь одиночества в ней сильнее, чем совместное проживание с немолодым мужем. Каждый день он ждал подвоха, предсмертной записки, звонков с просьбой понять и простить. Он совсем уже измучился, когда Юля объявила, что хочет изменить свою жизнь. Она устроилась на работу в детский сад, поступила на заочный факультет пединститута и с тех пор уже не останавливалась, находя для себя всё новые занятия. Виктор стоял на месте, вязнув в привычном болоте, а она бежала. Оставалось надеяться, что не от него.

Глава 9

Слава ворчал.

— Нечего туда тащиться, — отговаривал он. — Машину гробить из-за ерунды. Разруха там да упадок. Вечно вам, старикам, неймётся!

Ему самому было уже за пятьдесят, но стариком Слава себя не считал. Сжавшийся на заднем сиденье джипа Владимир Николаевич, непривычный к дорогому автомобилю, тяжело вздохнул. Слава, племянник, сын самого старшего ныне покойного брата Юрки, вёз его на деревенское кладбище да заодно на родное село взглянуть краем глаза. Владимир Николаевич думал об оставшейся в Подмосковье дочери. Как она там одна? Что ж за отец он такой! Убежал, только пятки засверкали! Он достал из кармана телефон — связи не было.

— Вон, видишь там халупы? Сельцо ваше! — Слава неопределённым жестом махнул влево.

Владимир Николаевич приник к окну.

— Нормальные дома, — сказал он. — Чистенькие.

— Нормальные — там! — племянник махнул вправо.

Из-за поворота выплыли разновеликие коттеджи с разноцветными крышами.

— Красиво! — с придыханием произнёс Владимир Николаевич. Ему на самом деле понравились эти дома.

— Ворьё! — сказал как отрезал Слава. — Разве простой человек такой построит?

Он искренне считал себя простым человеком, несмотря на двухэтажный дом, пару машин, гараж и участок в шестнадцать соток.

— Не обращайте внимания, — успокаивала Залесского дочь Славы Инна. — Это языческое, закреплённое многовековым опытом предков. Нужно непременно ругать жизнь и прибедняться, чтобы бесы не позарились. Удивляюсь только, как меня не назвали Косорылкой или Толстоноской при таком-то мировоззрении.

— Красивые дома, — повторил Владимир Николаевич. Он никогда никому не завидовал и никого не осуждал без причины. С причиной, правда, тоже старался молчать. Всего ведь никогда не узнаешь. Несчастье не выбирает по достатку, и за стенами богатых домов горя не меньше. Хотя, всё-таки, признавал он, богатым быть всё же лучше, чем считать каждую копейку. Но если бы ему дали выбор, кем быть, богатым и несчастны или бедным и счастливым, он бы несомненно выбрал второе. А ещё лучше богатым и счастливым. На этом его размышления обычно заканчивались, он тряс головой, отгоняя морок, и продолжал жить как живёт, радуясь своей жизни и другой не желая.

Наконец добрались до кладбища, полузаброшенного, заросшего травой да папоротником.

— Вон ваши могилы, — сказал Слава.

Слово «ваши» неприятно резануло, но Владимир Николаевич счёл за лучшее промолчать. Ещё больше поразили густые заросли, поглотившие кресты и памятники.

— Не нужны мёртвым походы на кладбище, — пояснил Слава. — Живым только. И то не всем. Мне лично не надо. Я и дома помянуть могу.

Владимир Николаевич сунулся было рвать траву, но куда там. Без необходимого инвентаря к ней не подступиться: толстая, непролазная с уходящими вглубь корнями.

— Как же так, мамочка, — старик едва не заплакал. — Папа, Коля...

— Нет там ничего, — Слава отвернулся. — Сгнило, быльём поросло. Назад поехали!

Может, и прав он, думал Владимир Николаевич, быльём поросло. И я сам порос. Нет никого. Один из братьев и сестёр на свете остался. Племянники разъехались кто куда, считай уже чужие люди. Только Слава остался в родной деревне. Да и он держится наособицу, за вздорного старика почитает. Нет в нём родственных чувств ни капли, лишь снисхождение к причудам пожилого родственника.

Его жена Людмила и вовсе отнеслась к приезду Владимира Николаевича враждебно. Старалась лишний раз не разговаривать с ним и вид при встречах имела угрюмый. Только Инна была весела и болтала не переставая, отчего лицо её матери становилось ещё мрачней.

Домой возвращались дорогой, которая проходила через село. Слава продолжал неодобрительно хмыкать, а Владимир Николаевич окончательно убедился, что дома здесь и в самом деле неплохие, чистенькие и ровные. У одного из них сидела на скамейке женщина лет семидесяти.

— Лида! — закричал Владимир николаевич. Слава остановился.

Женщина поднялась. Подошла к машине, прищурилась подслеповато.

— Володя! — всплеснула руками. — Каким ветром?

— Слушай, — начал он, боясь прерваться. Тогда точно не скажет, что хочет. — Я тогда уехал. Помнишь? Бросил тебя. Прости, Лида. Как дурак сбежал.

— Вспомнил тоже! — засмеялась Лида. — Столько лет прошло.

— Как же. Ты ведь меня и из армии ждала, а я сбежал.

— Володя, — женщина вздохнула. — Да я только рада была, что ты меня бросил. Я уже тогда в Гришу Половцева влюбилась. И он в меня. Я вся смурная ходила, не знала, как тебе отказать. Ты сам всё и решил. С Гришей мы много лет прожили, детей народили. Год назад только его не стало. Всё хорошо, Володь, правда.

— Ну, вы даёте! — заржал Слава.

— Тьфу на тебя! — не выдержала Лида. — Смехач какой выискался!

И пошла к дому. У калитки обернулась, махнула рукой:

— Прощай, Володя! Всего тебе хорошего!

— Голубки престарелые, — ухмыльнулся Слава да так и хихикал до самого дома.

Дома он пересказал услышанное жене, и они уже вдвоём продолжили потешаться над стариками. Владимир Николаевич чувствовал себя неуютно.

— Завтра утром уезжаю, — сказал он, заходя в гостиную, где сидели супруги. — С самого раннего. Не хочу лишний раз беспокоить.

Он ожидал, что его начнут убеждать в том, что он никому не мешает. Не то чтобы Залесский хотел остаться, но того требовала формальная вежливость. Слава с женой молчали.

Владимир Николаевич постоял минуту, не зная, что сказать. И чтобы прервать неловкое молчание спросил:

— Чего у вас в прихожей лампочка не горит? Перегорела?

— Перегорела, — ответил Слава. — Завтра мастера вызовем. Поменяет.

— Да чего там менять-то! — удивился Владимир Николаевич. — Дело на пять минут, а то и меньше.

— Людям за это деньги платят, — отозвалась Людмила. — Вот пусть и работают.

— Да как же так-то? — не понял старик. — Ночью пойдёшь — расшибёшься в темноте-то, а дело на пять минут, не больше.

— Вот что, — решил Слава. — Хочешь сам лезть, лезь! Там в углу стремянка, лампочки в ящике. А я не на то учился, чтобы по верхам лазить.

Получивший разрешение Владимир Николаевич взялся за дело. Вытащил с помощью Славы из кладовки стремянку, взобрался наверх (потолки в доме оказались достаточно высокими) и поменял лампочку.

— Две минуты! — радостно провозгласил он, спускаясь.

Слава хмыкнул. И в этот самый момент правая нога Владимира Николаевича соскользнула со ступеньки, и старик грохнулся на пол, попутно успев подумать о том, что вот она та нелепая случайность, от которой ему и предстоит умереть.

Но он не умер. И уже через несколько часов позвонил дочери, чтобы преувеличенно радостным голосом сообщить, что у него сильный ушиб спины. Такой, что он не в силах разогнуться.

— Врач сказал, что мне можно в космос, — доложил Владимир Николаевич. — В вашем возрасте, говорит, так упасть и ничего не сломать редкий случай. Иные на ровном месте кости ломают. А я ему говорю, что у меня сердце. Он смеётся: у всех сердце. А я говорю: больное. Ну, что ж, отвечает, значит не полетите ни в какой космос. А мне и не надо.

Своей радостью он хотел успокоить Яну, но она заволновалась, спросив озабоченно, не ударялся ли он головой. Старик заверил, что голову он сумел спасти, но теперь видимо придётся на некоторое время остаться у Славиной семьи, чему все будут только рады. Не успел он закончить фразу, как со стороны кухни раздался недовольный вздох. Людмилу незваный гость не радовал.

Глава 10

Самые страшные мысли всегда приходят в тишине. Они подбираются поближе, когда рядом никого нет, шепчут на ухо. «Вспомни!» — шипят они. Иногда радио спасает, а иногда нет. Тот день, четырнадцать лет назад, Яна помнила урывками. Деревня. Дом крёстной. Сестра Лика провожает её до остановки, держит в руках сумку, улыбается. Странно. Почему она улыбается? Она ведь не любит Яну. Автобус. Пропавшие кошелёк с телефоном. Яну высаживают. Она бредёт вдоль дороги. Какие-то девчонки делятся с ней мелочью. Остановка. Летящая с огромной скоростью маршрутка. Темнота. И Лика год спустя кричит, захлёбываясь слезами, что она ничего не крала, нужен ей тот кошелёк и мобильник. Она кричит и кричит, хотя никто её не обвиняет. Всё становится очевидным и в общем-то безразличным.

Первое время Яна не плакала. Говорили, что это последствия шока, но она точно знала, что темнота вокруг временная, что стоит немного подождать, и она рассеется. Скучать ей не давали. Рядом был отец, просиживал дни в больнице неугомонный Юрка. Юрка. Бесшабашный, говорливый, красивый. По нему сохли девчонки всех возрастов, а взрослые не любили за ветреность и болтливость. «Суетливая бестолочь», — говорила про него одна знакомая. — «Шума много, толку — чуть».

Из-за него всё и произошло. Лика любила Юрку. Яна любила Юрку. А он к ним обеим относился по-братски, не более. Девятнадцатилетнего парня любовь тринадцатилетних девчонок не привлекала. Крёстная утверждала позднее, что Юрка потому и таскается в больницу, потому что увлёкся очередным «делом», состоящим в заботе за больной девочкой. Вжиться в новую роль, прожить несколько жизней за одну. О, это он любил. Даже проучился на актёрском факультете несколько лет. После наскучило.

Юрка примерял на себя и роль правозащитника. Организовал общество борьбы с пьянством за рулём, хотя водитель, сбивший Яну не был пьян, у него отказало сердце. Поигравшись несколько месяцев, Юрка загорелся новой идеей и в то же самое время внезапно для самого себя выиграл крупную сумму по лотерейному билету, который он получил в качестве подарка от одной из своих престарелых тётушек.

Поразмышляв над тем, не поиграть ли в мецената, он впрочем от идеи этой отказался и укатил на Бали, занялся блогерством, немного рекламой, открыл туристическое бюро и казалось, наконец успокоился, отыскав дело себе по душе.

На его счёт Яна не обольщалась. Любовь прошла, ореол святости вокруг Юрки померк, но всё же она не считала его плохим человеком. К тому же он действительно сумел разогнать сгущавшиеся над ней чёрные тучи депрессии.

Когда зрение вновь не появилось, Яна справедливо рассудила, что просто так ничего в жизни не бывает, и необходима операция. Девушка терпеливо ждала. Когда ждать стало невмоготу, она спросила у отца, когда её снова положат в больницу, чтобы вернуть зрения. Отец в ответ разрыдался.

Он устроил её в специальную гимназию, которая к счастью, находилась в их городе. Яну закрутили школьные дела, появились друзья, ей стали нравиться мальчики. Страдать было некогда, но всё же иногда ночами в тишине чёрные мысли нашёптывали ей на ухо, что жизнь кончена.

Потом был институт. Факультет программирования. Туда поступали практически все гимназисты. Поступила и Яна. Училась она хорошо, без троек, но хорошим специалистом она так и не стала. Чтобы быть программистом, не достаточно твёрдо заучить теорию, необходимо особое мышление, талант. У Яны не было ни того, ни другого.

Она хорошо запомнила то утро. Отец ушёл на работу. Лёша, с которым она встречалась уже несколько лет, готовился поступать в аспирантуру, поэтому ни свет, ни заря укатил в институт. А она осталась дома. Одна. Чувство беспомощности и ненужности поглотило её. Она понимала, что нет ничего страшного в том, чтобы сидеть дома, но помимо домашних дел вроде готовки и уборки у неё должно быть что-то ещё, важное для неё самой и окружающих.

Раньше она писала стихи. Но в последнее время строчки не приходили в голову. Она мучительно пыталась отыскать хоть что-то важное, что могло бы занять её ум и не находила. На работу её тоже не брали. Яна перебрала все посильные для неё вакансии и в конце-концов сдалась. Зачем искать, стараться? Всё равно выше головы не прыгнешь. Темнота, тишина, рутина. Она даже пробовала порвать с Лёшей, но тот понял её и сказал, что всё образуется, что надо пытаться, взбивать масло из молока как та лягушка в кувшине. Он и сам что-нибудь придумает.

— Ничего не выйдет, — усмехнулась тогда Яна. — Видимо у меня в кувшине не настоящее молоко, а фальсификат.

С работой помог знакомый отца, устроил оператором в кол-центр. Коллектив Яну не принял.

— Эту-то как взяли? — услышала она однажды разговор коллег.

— Блатная, Карен привёл. Любовница его наверное.

— Такая и любовница? Родственница скорей всего.

— Не родственница. От налогов уходит. Я слышала, если инвалидов на работу брать, то можно налоги меньше платить.

Смешно. Не самая престижная работа, не очень высокая зарплата, а интриги как при королевском дворе. Сдружиться получилось только с Катериной, женщиной с вечно усталым грустным голосом, которая тем не менее никогда не жаловалась, никого не осуждала и не обсуждала.

— Каждый живёт как умеет, — говорила она. — Ни к чему бабские сплетни разводить.

Три месяца назад Лёша сообщил, что ему предложили поехать в Китай. В Поднебесной большой интерес к русской культуре, и он как филолог может внести свой вклад в изучение языка да и сам набраться опыта. Яна могла бы поехать вместе с ним, но ей не хотелось терять рабочее место. К тому же её уже несколько недель мучила мысль о том, любит ли её Лёша или просто жалеет?

Характером Лёша походил на отца Яны, такой же мягкий, неконфликтный человек, который физически не переносил чужих страданий. Будь на месте Яны другая девушка, более хитрая и циничная, она могла бы вить из него верёвки. А Яна задавалась вопросом: что если юношеская влюблённость прошла, а он просто не может с ней расстаться, чтобы лишний раз не ранить. А может всё зря и она сама не любит его, цепляясь за единственного мужчину, обратившего на неё внимание?

Командировка стала отличным способом проверить чувства. И уже спустя месяц Яна поняла, что несмотря на долгие разговоры по вечерам она отчаянно скучает. Прошло ещё три месяца, и разлука стала почти невыносимой. Теперь и отец вернётся неизвестно когда.

Звонок в дверь прервал мрачные мысли Яны.

— Кто там? — спросила она.

— Открывай быстрей! — раздался знакомый голос. — Человеку плохо!

Несколько секунд спустя в квартиру ввалился Юра. Кинул что-то тяжёлое (сумки?) на пол и понёсся в сторону туалета.

— Извини! Физиология! — прокричал он, пробегая мимо.

Через пару минут вернулся, спокойный и расслабленный.

— Из аэропорта, — коротко пояснил Юра. — До дома не дотерпел, а на улице, сама знаешь, некомильфо. Кстати, как папенька твой?

— Папа в гостях у родственников, — ответила Яна поражённая внезапным появлением друга. — А ты, получается, вернулся.

— Да потянуло на родное пепелище, надоела заграница — жара, насекомые...

— На этот раз долго продержался. Чем займёшься?

— Без понятия, — Юра плюхнулся на диван. — Пока думу думать буду. Что-нибудь да придумается. Кстати, где доцент?

— Доцент? — удивилась Яна. — Ты о Лёше? Он в Китае, я же рассказывала. Да и не доцент он, с чего ты взял?

— Пока не доцент, после дорастёт. Про Китай не помню, наверное мимо ушей пропустил, — Юра вскочил, зашуршал пакетами. — Я тебе, кстати, сувенир привёз. Найти не могу. Внизу где-то. Ладно. Дома достану — занесу.

Мимо ушей. Надо же. Яна расстроилась. Значит так он её слушал. Трещал без умолку и всё о себе, а о ней мимо ушей, значит. Она же ему несколько раз про Китай говорила.

— Да связь плохая была, всё висло, спотыкалось, — начал оправдываться Юра. — Попробуй разбери! Помнишь?

Она не помнила.

— Всё, я побежал. Матушка ждёт. Увидимся!

Хлопнула входная дверь, и Яна снова осталась одна.

Глава 11

— Нужно съездить в Тверь, — утром за завтраком сказала Юля.

Виктор поперхнулся.

— Зачем? — просипел он.

— Как зачем? — жена протянула ему стакан с водой. — У меня там бабушка с дедушкой. Мы же каждый год ездим.

— В Тверь? — вода помогла, к нему вернулся обычный голос. — В Тверь я не поеду. Ни за что! Точка!

— Да какая Тверь! Пермь! Мы же каждый год ездим! Как можно перепутать?

Действительно как? Дело в письмах, приходящих из этого проклятого города. Никогда он туда не поедет. Даже если предложат миллион, нет, миллиард долларов. Он просто не сможет. Одеваясь в прихожей, Виктор заметил на полке жёлтый берет. Юля нашла, когда разбирала старые вещи. Он без капли стеснения носил его на улице пару лет назад. Мог бы и сейчас носить, а вот в Тверь поехать не может. Как не может выбросить ни одного письма оттуда.

Десять лет назад он принёс большой мусорный мешок, закинул в него письма и засунул мешок в шкаф. Раз в неделю, а порой и два он кидал в него всё новые конверты, с наслаждением представляя, как вывезет всё за город и сожжёт. Обязательно. Когда-нибудь. Чуть позже. Ни одного письма кроме самого первого он не читал.

Все эти годы почта работала как часы. Виктор злился. Сколько он слышал жалоб о потерянных посылках и ушедших не по адресу письмах, но с ним этот номер не срабатывал. В происходящем ему, атеисту до глубины души (в существование которой он, впрочем, тоже не верил), виделось нечто мистическое.

— Поедешь в Тверь! — сообщил ему Михаил Фёдорович.

— Что?

— Игорь яблок принёс с дачи. Вкусные. Поешь!

— Заедешь в Тверь! — прокричала фрау Ойле.

— Вы почему на меня кричите?

— Закрывайте дверь! Тогда и кричать не буду. Сквозняк.

Измученный, Виктор даже не попытался вести лекцию.

— Открываем учебник! Десятый параграф. Читаем и вникаем! — произнёс он устало.

«Почему именно сейчас?» — прикрыв глаза, думал Виктор. Первое время ему действительно приходилось нелегко. Особенно, когда пришло первое письмо. Виктор тогда психанул, побежал к сестре и выложил ей всё, позволил даже прочесть.

Катерина сказала, чтобы он успокоился, выдохнул и поехал в Тверь. Но если он не хочет этого делать, то пусть просто забудет.

— Ты считаешь меня последней сволочью? — спросил он.

Она ответила, что нет. Но Виктор по лицу понял, что она врёт. Катерина не умела притворяться. Сестра добавила, что он может всегда поговорить с ней и чтобы он ни решил, она поддержит в любом случае. Он не желал разговаривать на эту тему. Никогда.

— Что делать с письмом? — спросила Катерина.

— Что хочешь: выбрось, сожги, съешь!

Виктор не стал его забирать. Через неделю пришло ещё одно, а потом ещё и ещё. Он мог бы сменить адрес, но переезжать из-за этого? В конечном счёте он привык. И вот теперь снова разволновался. Наверняка дело в тех неделях, что не было писем. Почему они не приходили? Отправителю надоело его мучить, или его уже нет в живых? Потом появилась эта девушка, Яна. Дело в ней? Его не отпускала мысль, что Катерина специально завела с ней дружбу, чтобы в один прекрасный момент столкнуть его с собственными бесами.

Виктор открыл глаза. В углу аудитории ему померещилась светлая макушка. Девушка склонилась над учебником. Не может быть. Здесь её быть просто не может. А что если она просто притворяется слепой, и весь этот спектакль ради него одного? Девушка подняла голову, потянулась и оказалась студентом Митрохиным.

— Митрохин! — позвал его Виктор. — Если вы решили отращивать волосы, то будьте любезны собирать ваши «занавески» в хвост. Иначе ослепнете.

Причин цепляться к Митрохину не было никаких кроме необъяснимой злости, клокотавшей внутри. Студенты захихикали, сам Митрохин пробормотал неразборчиво что-то вроде «не ваше дело, как хочу, так и хожу», Виктор сдержал внутри себя окрик «Не смей так разговаривать с преподавателем!» и объявил, что занятие закончено, и все могут катиться домой или куда там им нужно. Аудитория опустела за считанные секунды.

Яна продолжила мерещиться Виктору в коридоре и по пути домой, поэтому он нисколько не удивился, когда стоя у пешеходного перехода, увидел перед собой её стройную фигуру в бежевом плаще. Но её не могло быть здесь. Она садилась на автобус и никогда не переходила дорогу. Виктор подошёл ближе. Не показалось. Действительно Яна. Но как? Она что следит за ним? Бред. Она же неспособна.

Светофор, противно вереща, переключился на зелёный. Яна шагнула вперёд, и в этот самый момент Виктор увидел, как слева несётся автомобиль. Глазомер у него был неразвит, и он отчего-то решил, что машина не успеет затормозить. Действуя как во сне Виктор схватил Яну за талию и дёрнул на себя.

Автомобиль остановился рядом с зеброй, ни дальше, ни ближе. Пешеходы переходили дорогу. Уже зажёгся красный, а Виктор всё не мог отдышаться. Сердце колотилось как бешеное.

— Отпустите, мне больно, — Яна попыталась выбраться из его объятий, но Виктора словно заклинило. — Эй, я кричать буду!

Он наконец отмер. Посмотрел на неё словно впервые увидел, опустил руку и отошёл на два шага назад.

— Вы с ума сошли! — закричал он. — Куда вас несёт? Хотите, чтобы вас машина переехала? Вы же слепая!

— А водитель нет.

— Что нет? — Виктор решил, что она издевается.

— Водитель не слепой.

— Да зачем вы вообще здесь ходите! — не унимался Виктор. — Вы должны на автобусе ездить. У вас проезд бесплатный, а вы ходите!

— Что я ещё должна? — сухо спросила Яна. — Сидеть дома и не высовываться? Так? Не мозолить глаза приличным людям?

— Не передёргивайте! Такого я не говорил.

— Но подумали. Вы ещё тогда ко мне предвзято отнеслись. Когда с Катериной разговаривали. Я вас узнала по голосу.

— У меня особенный голос?

— Визгливый и хриплый. Бросайте курить, тем более такую гадость. Запах от вас... — она шагнула на зебру.

— Сейчас-то куда, — Виктор снова потянул её на себя. — Красный на светофоре!

— Это вы меня запутали.

— Ну, конечно! Как всегда! Опять я во всём виноват!

— Я вас не обвиняла, — Яне хотелось как можно быстрее закончить бессмысленный диалог. — Мне пора. До свидания!

Перейдя дорогу, она направилась прямо. Виктор последовал за ней. Ему бы свернуть направо, но он решил, что прогулка на свежем воздухе ещё никому не мешала. Яна остановилась.

— Зачем вы за мной идёте? — спросила она.

— Я иду не за вами, — пояснил Виктор. — А в ту же сторону.

— Да вы мне в затылок дышите!

— Не дышу! И потом почему бы действительно не пойти вместе? Вы где живёте?

— На Школьной.

— Вот и мне туда же!

На самом деле идти на Школьную опрометчивый поступок. Придётся потом делать огромный крюк, но не признаваться же в этом?

— Можем пойти вместе? — как можно более беспечным тоном предложил Виктор. — Вдвоём веселее.

Яне предложение не понравилось.

— Вы маньяк? — поинтересовалась она. — Или влюбились?

В ответ Виктор издал звук напоминавший хрюканье.

— Вы себе льстите, — он отвернулся, но шаг не сбавил.

Идя рядом с Яной он думал о том, что впереди два перехода. Дороги узкие, машин совсем мало, и всё же это опасно. Он должно быть произнёс это вслух, потому что девушка ответила, что она не глухая и способна распознать, откуда едет машина и едет ли вообще. Виктор внимательно посмотрел на неё. Влюбился! Тоже мне выдумала! Тощая, высокая с длинным носом. Грубит опять же! Хотя он, кажется, первый начал.

Нет, здесь не любовь, другое. Рассказать кому, не поверят. Катерина бы поняла. Остальные вряд ли. Остальным нужно будет выложить всю подноготную, разложить по полочкам. Да и тогда не поймут. Юля наверняка уже знает. Не зря они с Катериной висят на телефоне часами. Сестра наверняка доложила о том, что тогда случилось. Но и она не знает всей правды.

Повинуясь внезапному порыву, Виктор схватил Яну за руку, остановил и спросил быть может излишне резко:

— Сколько вам лет? Ответьте! Это очень важно!

— Двадцать семь. А в чём дело? — она не понимала, конечно не понимала, а у него сердце замерло, когда он сумел наконец посчитать.

— Вы бывали в Твери, — просипел он. Голос ему отказывал.

— Нет, никогда.

Дышать стало легче. Конечно не бывала. Что он выдумывает? Если бы это была она, то как бы она могла писать ему из Твери? Бред. Что за морок накрыл его в последние дни?

— Так что случилось? — повторила Яна. — Почему вы спрашиваете?

— Ничего, — ответил Виктор и чтобы сменить тему разговора, поинтересовался, в каком доме она живёт.

— В «китайской стене», — ответила она. — Знаете, самый последний дом на улице и самый длинный? Я мало того, что живу в последнем доме, так ещё и в самой последней квартире в нём.

— Не боитесь сообщать свой адрес. Вдруг я маньяк?

Она засмеялась:

— Смешной вы человек. Для того, чтобы совершить что-нибудь гадкое, не обязательно знать адрес. Дома я от вас могу закрыться и не пустить, а на улице я беззащитна. Вот как сейчас, например.

— Страшно? — издевательски произнёс Виктор.

— Нет. Если всего бояться, то и жить не стоит. Легче сразу лечь и умереть.

Он проводил её до самого дома, проследил, как она заходит в подъезд и повернул назад. Глупо. Ему снова вспомнилась Лиза. Семинар по философии. Он не помнил, о чём шла речь, но словно наяву видел решительное лицо Маши Цыплёнкиной и слышал её бескомпромиссное: «Так жить нельзя. Лучше умереть».

— Но это же трусость, — возразил преподаватель. — В какой-то степени лицемерие. Знаете, что говорил Альфред Адлер? Легче умереть за идею, чем жить в соответствии с ней. Подумайте об этом?

— Дело не в идее — возразила Маша. — Я говорю о любви. Если нет любви, то и жить не стоит.

— Возможно, вы правы, — преподаватель задумался. — Только любовь бывает разной. Не только любовь мужчины и женщины, а ещё любовь к детям, родителям, родине...

Маша не успела ответить. Рядом громко фыркнула, не соглашаясь, Лиза, а вслух произнесла:

— Любить можно только равного себе, всё остальное... дети несравнимо ниже, родина — выше. Всё это вообще не про любовь.

— Просто у вас ещё нет детей. Будут свои...

— Старческое брюзжание! — выдала Лиза, и в аудитории воцарилась тишина.

Преподаватель лишь улыбнулся и сказал, что она ещё молода и чересчур категорична, как впрочем все в её возрасте.

Виктора всегда восхищала Лизина откровенность. Многие, впрочем, считали её сумасшедшей. Сегодня он и сам был уверен в её неадекватности, а тогда следил с замиранием сердца, как она высказывает неоднозначные мысли любому, кто готов слушать. И как она однажды забралась на подоконник, широко расставив руки и ноги, в знак протеста... против чего же? Виктор пытался, но никак не мог вспомнить. В памяти всплывало лишь перепуганное лицо декана, проходившего мимо и случайно взглянувшего на окно третьего этажа. Её не отчислили лишь потому, что до окончания института оставалось меньше трёх месяцев. Ну, а может, просто боялись, что она и в самом деле прыгнет.

Нельзя сказать, что Виктор очень уж любил откровенность, но недосказанность пугала куда больше. Мысли его перекинулись на жену. Он как раз шёл мимо детского сада, в котором она работала. Юля всегда улыбалась, пытаясь отыскать в жизни хоть каплю хорошего, всегда находила компромиссы и утверждала, что у неё всё замечательно. Виктор сомневался.

Уже то, что она не говорит с ним о письмах, настораживало. Он конечно накричал на неё тогда, когда она узнала про них, но ведь Катерина ей наверняка всё рассказала. Так почему Юля молчит. Сестра и то периодически пытается начать разговор на эту тему. Нет, ему не нужны эти разговоры, но отсутствие попыток настораживало. Если Юля притворяется, что ей ничего неизвестно, то почему бы ей не притворяться в других вещах?

В прошлом году он ходил закрывать больничный и на обратном пути прошёл мимо детского сада. Дети резвились на улице, поглощённые игрой, в которую с ними играла Юля. Жена смеялась, и в тот момент он осознал, что это не её обычная улыбка, а какая-то особенная, словно изнутри освещавшая её лицо. Юля увидела его, засмеялась и принялась махать рукой. Дети как по команде повернулись и тоже начали махать. Один из них крикнул «Привет!», и все остальные тоже закричали. Виктор отвернулся и поспешил удалиться. Больше той дорогой он старался не ходить.

Глава 12

— Ну, ты умудрился конечно, — Слава перешёл на «ты», а Владимир Николаевич и не возражал. — Понимаю ушиб, но как тебя заклинило-то?

— Должно быть, встал слишком резко, — Залесский беспомощно улыбнулся, попытался улечься поудобней, но спину пронзила боль, и попытки он прекратил.

— Прямо под отпуск мой подгадал, — Слава засмеялся. — Не, ну, правда, как нарочно! Хорошо никуда не собирались.

— Три дня и я оклемаюсь, — Владимир Николаевич чувствовал себя неуютно. Так стеснять людей. Если б он мог, то тотчас бы уехал.

— Да ладно уж, лежи! Дома бы заклинило, что делал? Тут хотя бы Людмилка моя уколы вколит. Я чашку с тарелкой поднесу. Дома кто?

— Дочка ж у меня.

— Дочка, — Слава вздохнул. — У вас там всё шиворот-навыворот. Неизвестно, кто кого везёт и за кем ухаживает.

Владимиру Николаевичу стало обидно за дочь:

— Она всё умеет, — возразил он. — И приготовить, и постирать, и убраться... да разве ж это главное? Я и сам могу!

— В том-то и дело, что сам. Баба должна уметь хозяйство вести, за детьми следить. Так ты её замуж никогда не выдашь.

Славин консерватизм, а особенно «баба» неприятно резанули слух, а то, что он ещё и не верит, что Яна способна на самые обычные действия огорчало ничуть не меньше. Залесский вспомнил вдруг давний разговор с женой. Он тогда пристрастился ко всяким шоу по телевизору. Они только входили в моду, и было страсть как интересно наблюдать за склоками некогда близкимх людей. Ссоры, а порой и драки вызывали отвращение, но он всё равно смотрел, как смотрят на нечто отвратительное и не могут остановиться.

Аня подобное не одобряла. Да ему и самому вскоре надоело. Но в тот день у одной из героинь шоу ведущий спросил:

— А невестка ваша какой человек, хороший?

— Хороший, хороший, — затараторила свекровь. — Готовила отлично, убиралась, стирала, дети все чистенькие, сытые. Сволочь она, правда, но хорошая.

— Какая гадость, — сказала Аня. — То есть женщина хорошая, если хозяйка хорошая? И всё? А мужик, значит, может палец о палец ни ударить, а всё равно молодцем ходить!

Владимир Николаевич сути возмущения не уловил. Они с женой всё делали вместе: вместе убирались, готовили по очереди, стирал тоже тот, кто ближе к машинке находился. Залесский только к выпечке не прикасался, но и он мог в охотку замесить тесто и напечь блинов, которые всегда у него получались толстенькими как оладьи, но неизменно вкусными.

— Да это базовое умение любого человека, — объясняла жена. — Неважно, мужчины или женщины. Жили бы мы с тобой отдельно, и что не стирали бы и не готовили? В грязи сидели? Ты бы сидел?

Он ответил, что не сидел бы конечно. И добавил без ложной скромности, что ей просто очень повезло с ним, а то такие бывают!

— С таким я бы и жить не стала, — улыбнулась она и добавила, что очень его любит.

Владимир Николаевич настолько погрузился в свои воспоминания, что не сразу понял обращённые к себе слова.

— Вернуть надо было ещё тогда, — повторил Слава. — Всё равно неродная.

— Когда тогда? — встрепенулся старик. — Откуда ты знаешь?

— Сам рассказал. Не помнишь? На поминках. Напился и понеслось.

Владимир Николаевич пил редко, потому что во хмелю дурнел и становился излишне болтливым. На поминках жены не выдержал, дал себе волю.

— Я при всех говорил? — спросил он тихо.

— Не, потом, дома уже, — успокоил Слава. — Я был, батя мой и матушка. Ты всё и выложил. Мы с батей уехали, а матушка с тобой осталась, добрая душа. Боялась, что руки на себя наложишь. Ну, это ты помнишь. Не бойся, про девчонку мы никому не говорили. Понимали, что не стоит. Только удивились, что ты её обратно не сдал. Не сложно же было. Опека к тебе сама приходила не раз, а ты вдруг вцепился мёртвой хваткой в ребёнка: не отдам и всё! Матушка моя с тобой целый год жила, помогала, потом наездами. Ну, это ты помнишь. Ты ж я смотрю, не лыком шит. Повесил всё на матушку мою, а сам зажил. Зачем?

— Я ей очень благодарен, — еле слышно произнёс Владимир Николаевич. — Очень сильно. А не отдал, потому что любил, потому что никого больше у меня не осталось.

Любил ли? Сначала не очень. Если подумать, то он сам не слишком страдал от отсутствия детей. Иногда конечно приходила в голову мысль о том, что хорошо бы у него была дочка, похожая на Аню или сынок, похожий на него. Но мысль эта не терзала, лишь мелькала тёмной тучкой и сразу развеивалась. Владимир Николаевич мог прожить свою жизнь и без детей.

Вот только Аня страдала, а он её страданий не переносил. Ему и самому делалось больно от её слёз. Почему они не решились на удочерение раньше? Да кто его знает. Казалось, вся жизнь впереди, а она раз — и промелькнула быстрой птицей, не воротишь уже ничего. Когда он боролся за Яну, то думал лишь о покойной жене, о том, что она не простила бы предательства. А сдать в детский дом — это разве не предательство?

Намного позднее, когда девочка научилась ходить и разговаривать, Владимир Николаевич понял вдруг, что действительно её любит. Он навсегда запомнил вечер, когда она подбежала к нему, раскинув ручки и крича; «Папа! Папа!» Он подхватил её на руки, прижал к себе и заплакал от охвативших его тепла, нежности и безграничной любви, которая, казалось, давным-давно умерла в его сердце.

— Ладно тогда, — не унимался Слава. — Потом, после аварии. Чего ты на себя повесил? Есть же специальные дома для таких... чужая ведь кровь...

— Нет, Слава, своя кровь, своя, — Владимир Николаевич попытался встать, но боль не позволила. — За столько лет прикипела, не оторвать. Знаешь, мне ведь сначала сказали, что всё... думали, нет её. Я чуть с ума не сошёл, а потом один санитар или как он называется, заметил, что она дышит. Её ведь в морг повезли, Слава, а он заметил. Врачи сказали, ходить не сможет. А я верил. Столько сил вложил.

— И денег, — мрачно добавил Слава, — за чужую кровь.

— Да, денег. Что копил, всё истратил. Даже в фонд пришлось обратиться. Спасибо добрым людям, помогли. Только, знаешь, даже если бы она ходить не смогла, я бы и то не отказался. Потому что это предательство, Слава, а предателем я никогда не был.

— Фонд! — усмехнулся племянник. — Ты знаешь, что они свой процент со сборов берут?

— А и пусть берут! За работу. Жить-то на что-то надо.

— Да, говорили мне, что ты недалёкий, а я и не верил. — Слава покачал головой. — Не обижайся, но ты и правда какой-то...

— Дурак? — подсказал Владимир Николаевич. — Все так говорят. И жизнь у меня дурацкая, и привычки. Да? Мне с детства твердили, что я недалёкий, крутили у виска. Ну, и что! Зато живу и жизни своей радуюсь, и миру вокруг. И счастлив!

Слава посмотрел на него, вздохнул и пробормотал себе под нос:

— Много ж ты нажил, счастливый наш!

Старик закрыл глаза, погрузившись в сон. И снилось ему детство, деревенская изба да хлопочущая по хозяйству мать. И было ему хорошо и спокойно.

Глава 13

Первым странности в его поведении заметил Михаил Фёдорович. Во вторник вечером он обнаружил Виктора на кафедре. Тот сидел, скорчившись в углу, на его коленях лежала сумка, в которую он вцепился побелевшими от напряжения пальцами. Взгляд его был устремлён на висевшие на стене часы.

Михаил Фёдорович пристально посмотрел на коллегу. Виктор не двигался. Краем глаза Макарычев взглянул на расписание:

— Витя, — произнёс он как можно мягче, — у тебя последняя пара полтора часа назад закончилась. Иди домой, Витя!

— Иду! — произнёс Виктор, не меняя позы.

— Случилось что? Дома проблемы?

— Ничего не случилось. Просто рано ещё идти.

— Рано так рано, — Михаил Фёдорович удивился, но спорить не стал. Мало ли что у человека в душе творится. Надо будет — сам расскажет. А не рассказывает, значит неважное что-то.

— Давай лучше чайку попьём! — предложил он, доставая из внутреннего кармана пиджака завёрнутый в носовой платок кипятильник, вещь запрещённую всеми правилами. Но старик уж очень любил чаёвничать, а кипятильник легко спрятать в отличии от того же чайника.

Виктор хотел было согласиться, но часы показывали ровно пять, а значит следовало поторопиться. Яна работала до пяти, и он как раз успевает дойти до перехода, чтобы встретиться с ней. Разумеется, совершенно случайно.

«Вот дурочка», — думал он, шагая по улице. — «Наверняка снова пешком отправится. Проезд бесплатный, чего не ездиться. Три перехода впереди, два поворота! Подумаешь, автобус отменили! Следующий всего через сорок минут. Я два часа на кафедре сидел, не умер. А тут сорок минут!»

Он потоптался у светофора, нервно озираясь. По другой стороне улицы шла Катерина, и Виктор поспешил спрятаться за спинами людей. Загорелся зелёный, его пару раз толкнули, но переходить он не спешил. Лишь только увидев девушку в бежевом плаще, Виктор расслабился, подошёл к ней и с плохо скрываемой радостью произнёс:

— Опять вы!

— Могу сказать тоже самое. Вы меня преследуете? — Яна произнесла это без злости.

— Вот ещё! Снова решили наплевать на окружающих и пойти пешком?

— При чём здесь окружающие?

— Думаете приятно видеть, как вас переедет машина? — Виктор вскипел. — Вам всё равно, а мне страдать!

— Вам?

— Мне, людям, детям... не всё ли равно! Эгоистка!

— Послушайте, — устало произнесла девушка. — Что вы от меня хотите?

Виктор замер. Действительно, чего?

— Пойдёмте вместе! — сказал он примирительно. — Нам всё равно по пути. И мне не скучно, и вам безопасней.

С того дня он всегда старался подгадать так, чтобы вместе идти домой. Сидел часами в институте, чтобы только идти сорок минут до её дома, а потом почти столько же до своего. Он перестал ей грубить, интересуясь малейшими подробностями её жизни: как она ориентируется в пространстве, как готовит, как умывается, как моет пол и ухаживает за цветами. Виктор словно хотел убедить себя в том, что жизнь её ничем не отличается от жизни обычных людей, что она умеет справляться сама без посторонней помощи. Яна удивлялась подобным расспросам, но отвечала искренне, ничего не скрывая.

— Знаете, как я впервые вышла одна из дома? — однажды спросила она. — О, это было феерично! Я тогда осталась одна, папа работал. И вот сижу я и думаю, а не сходить ли мне в магазин. Меня к тому времени немного учили ходить с тростью, но одна я не выходила. А магазин в соседнем доме. Нужно только выйти из подъезда, пройти через двор. Ерунда, правда? Вот я и вышла. С тростью, как положено. Сделала два шага и запаниковала. Представляете? Упала, разбила коленки и сижу. Не плачу. Просто сижу. Мне даже парень один сказал, нет, не сказал... бросил злобно так, словно плюнул: не в ту сторону молишься, восток в другой стороне. И пошёл себе дальше. А одна женщина начала на него кричать, что он хам. Потом ко мне подбежала, подняла и проводила до квартиры. А я словно кукла даже пошевелиться не могла толком. Еле ноги переставляла. Но не плакала, нет. Только когда домой зашла, сунула руку в карман, а там — шоколадка. Представляете? Та женщина мне шоколадку в карман подложила. Я и заревела как дура.

— Шоколадка! — усмехнулся Виктор. — Подумаешь! Доброта безграничная! Так и прёт!

— Зря вы так, — укорила его Яна. — Добро необходимо в любых количествах.

— Добро! Тоже мне! — не унимался Виктор. — Из-за добра все неприятности.

Лиза была доброй. По мнению Виктора даже слишком. В конечном счёте это проклятая доброта помешала ей принять правильное решение. Ещё жалость. На курсе с ними училась Маша Курицына. Или Птицына? Нет, Цыплёнкина. Та самая, что считала жизнь без любви невозможной. Полная, некрасивая, с тонкими мышиного цвета волосами, собранными в тощий хвостик. Вечно говорила всякую ерунду.

Её не любили, сторонились, не приглашали в парк, в котором любили собираться по вечерам, а она будто бы и не стремилась к общению. Виктор тоже никогда не слыл душой компании, но в глубине души всегда считал, что сам отказывается от общения. А вот её умышленно избегают.

При этом списывать задания однокурсники предпочитали у Маши. Она не отказывала, лишь улыбалась своей робкой улыбкой, предупреждая, что и сама не совсем поняла тему и что почерк у неё далёк от идеала. Её убеждали в обратном, вполне искренне и справедливо. Она и правда никогда не ошибалась.

Лишь однажды она напутала с переводом, его списала половина группы, и хотя Маша не получила ни одного грубого слова, а преподаватель к ошибкам отнёсся весьма благосклонно, пояснив, что тема и впрямь тяжёлая... так вот, несмотря на всё это Маша разревелась как маленькая. Не потому что ошиблась, а потому что подвела других.

Витя тогда удовлетворённо заметил, впрочем про себя, что стоит меньше строить из себя всякое и излишне кокетничать. Сам он во всём отлично разобрался, используя дополнительные материалы в то время, как некоторые поглощали в парке спиртное, и если бы они имели желания спросить его... на этом Витины размышления прервала Лиза, метнувшаяся к Маше. Она обняла её, успокаивающе поглаживая по спине, сказала, что всё ерунда и яйца выеденного не стоит, а после подложила ей в сумку несколько шоколадных конфет, которые всегда носила с собой и постоянно всех угощала. Сама Лиза сладкого не ела ни в каком виде.

Из-за этой Маши, с которой Лиза с тех пор сдружилась крепко-накрепко, всё и завертелось. Не будь её с её лицемерной добротой (Виктор был твёрдо уверен, что доброта именно лицемерная) не случилось бы ничего того, из-за чего он вынужден мучиться столько лет. Зачем только Лиза её приручила!

Виктора передёрнуло. Яна, словно заметив его состояние, спросила:

— Не верите в добрые поступки?

— Не делай добра — не получишь зла, — ответил он. — Впрочем, это всё так, пустая болтовня. Люди всегда делают то, что им выгодно. Материально не выиграют, так морально удовлетворятся.

— Странные у вас впечатления о людях.

— Не странные, а извлечённые из горького опыта, — он резко остановился. Навстречу быстрым шагом шёл, почти бежал, раскрасневшийся старик с взлохмаченной шевелюрой. Виктор вздрогнул, инстинктивно отодвигая Яну себе за спину.

— Что вам нужно? — закричал он. — Идите, куда шли!

Старик, по-птичьи наклонив голову, взглянул на Виктора, прищурился, а после улыбнулся, радостно воскликнув:

— Витя! Это ты? Правда?

И зачем-то полез обниматься.

«Идиотизм», — только и успел подумать Виктор.

Глава 14

Если бы маленького Витю Короткина спросили, кем он хочет стать, когда вырастет (а его наверняка об этом спрашивали, хотя история об этом и умалчивает), он наверняка бы ответил, что желает исследовать глубины космоса, опускаться на дно океанов или хотя бы наблюдать за слонами в их естественной среде обитания и при этом не выходить из дома.

Охотнее всего он бы занимался наукой, не покидая комнаты, где между шкафом и стеной уместилось мягкое кресло с деревянными подлокотниками. Высокий торшер освещал уголок, где любил сидеть Витя, долгими часами листавший тома Большой советской энциклопедии.

Старшая сестра Катя напрасно пыталась вытащить его на улицу, а если ей и удавалось заставить его пойти погулять, то её ждала неминуемая расплата в виде лекции о повадках жуков, бабочек и прочей живности.

Родители всячески поддерживали его стремление служить науке, пусть даже Витя ещё не понял, какой именно. На Катю шикали, велели оставить брата в покое. Девочка не понимала, чем сидение в пыльном углу лучше игр на свежем воздухе, но великой судьбой брата всё же прониклась, особенно когда учителя все как один заявили, что Витя будущий гений.

На саму Катю больших надежд не возлагали. В учении не препятствовали, но и за тройки не ругали. Родители считали, что ей как женщине вовсе не обязательно добиваться высот общественной жизни, достаточно стать хорошей женой и матерью. Средней школы для неё вполне достаточно. Ну, а если ей всё же захочется учиться дальше, что ж, пусть учится. Ничего зазорного в этом нет.

Вите было двенадцать, когда отец решил разобраться в подвале. В разделённом на клетки помещении хозяйственные соседи хранили овощи и домашние заготовки. Короткин-старший отнёс сюда вещи своего отца, подаренные коллегами безделушки в виде фарфоровых статуэток и фигурок животных, старые тетради и книги. Последние отец и хотел передать сыну.

Книги привели Витю в восторг. Тяжёлые толстые тома про животный мир планеты, атлас звёздного неба, физика небесных тел. Но самыми удивительными оказались произведения, написанные незнакомыми буквами. Точнее буквы были знакомы по урокам английского, но складывались они не в те слова.

— Немецкий, — объяснил отец и как мог прочитал пару строк. Витя пропал, решив непременно выучить этот язык. Дело было не столько в звучании, сколько в толщине томов, изящном шрифте (в некоторых книгах готическом) и бежевой бумаге с запахом старины.

Если бы кто-нибудь додумался предложить мальчику точно такие же книги на английском, он бы полюбил английский, на котором обычно скучал до зубовного скрежета и не пытался узнать больше, чем предполагала школьная программа.

В своём любимом уголке он погрузился в чтение неведомого пока языка, но прежде проштудировал грамматику и приобрёл на карманные деньги толстенный словарь. Читалось медленно, но верно. В перерывах Витя выполнял упражнения из сборника, вызывая восхищение родителей и приводя в изумление сестру: неужели однообразные занятия лучше игр, кино и телевизора? Через два года отца не стало, а три месяца спустя скончалась и мама.

— Ничего не бойся! — сказала тогда сестра. — Я обо всём позабочусь. Ты главное учись и ни о чём не думай.

Кате было семнадцать. Она заканчивала школу, собираясь поступать в институт, но смерть родителей перечеркнула все её планы. Позднее Виктор интересовался у сестры, как так вышло, что она не стала учиться дальше, ведь существовало заочное отделение, ПТУ и техникумы. Зачем ей непременно нужно было идти на завод? Катерина улыбалась и отвечала, что не потянула бы работу и учёбу, что в конечном итоге что-то одно пострадало бы, что умственных способностей у неё недостаточно и что в конце-концов образование для женщины далеко не главное.

Спустя неделю после похорон мамы в квартире поселилась женщина, казавшаяся четырнадцатилетнему Вите древней старухой. На самом деле Вере Петровне исполнилось ровно шестьдесят. Брату с сестрой она приходилась бабушкой. Из-за старых распрей, о которых никогда не упоминалось, она много лет не общалась с семьёй дочери. Жила Вера Петровна в соседнем городе, на самой его окраине, считай, что в деревне. В доме её с покосившейся крышей было не очень уютно. Единственные блага цивилизации — электричество и водопровод. В туалет следовало ходить на улицу, отапливать помещение печкой.

Переезд в городскую квартиру стал для женщины спасением, а для её внуков необходимой формальность. Вера Петровна стала их опекуном, и они продолжили жить в собственном жилье, а не в детском доме. Кате подобная участь вряд ли грозила, а вот Витя легко мог отправиться в казённое учреждение.

Бабушку Витя сразу возненавидел. И хотя ему как мужчине выделили отдельную комнату, заветный уголок с креслом был отдан в распоряжение женщин. Как-то раз мальчик заглянул в открытую дверь комнаты: Вера Петровна сидела в его кресле и мазала больные колени вонючей серо-зелёной мазью.

С тех пор отвратительный запах преследовал его во всей квартире. Казалось, он заполняет каждую щель, мельчайшую пору квартиры. С самого начала бабушка дала понять, что не собирается вмешиваться в жизнь внуков, а они в свою очередь, не должны соваться в её. Тем не менее Вера Петровна с завидным постоянством требовала принести ей то стакан воды, то чашку чая. Раз в неделю следовало сбегать в ларёк за газетами и сборником кроссвордов. Ссылаясь на больные ноги, бабушка так или иначе подчинила себе домашних, отчего Вите всё меньше хотелось бывать в собственном доме.

Помогло недоразумение. На уроке литературы мальчик неожиданно даже для себя самого упал в обморок, а так как он всегда был болезненно худым, то и причиной произошедшего посчитали недоедание. Витю отпоили сладким чаем с печеньем и отправили домой. Шума не поднимали, школе не хотелось связываться с опекой, но уже на следующий день после уроков к нему подошла учительница литературы Анна Николаевна и попросила помочь донести до дома тяжёлые тетради, а после в награду угостила пирожками, ещё и с собой завернула угостить сестру.

Витя сразу понял, что тетради всего лишь предлог. Его пожалели, считая, что им с сестрой не хватает денег на еду. Он не стал разуверять учительницу, а продолжил ходить к ней под самыми разными предлогами, чему Анна Николаевна, казалось, была только рада.

Она говорила с ним обо всём: о жизни, учёбе, литературе и музыке. Витя по большей части помалкивал, пропуская её слова мимо ушей. Он плохо сходился с людьми, к тому же её слова казались ему чушью. Но не спорить же с учительницей? Анна Николаевна утверждала, к примеру, что у Вити негибкое мышление, что ему трудно выйти за пределы очерченных правил и что художественная литература помогла бы ему решить эту проблему.

Витя, предпочитавший научные книги, не понимал, для чего ему читать, а тем более анализировать классику и прочие жанры. В конечном счёте Белинский давным-давно сказал, как следует понимать «Евгения Онегина» и что имел в виду автор. Вите-то зачем напрягаться? Главное, что он знает, как считает критик. Ну, а если кому нравится проводить время за чтением бессмысленных романов, то пусть читают. Главное, чтобы его не заставляли.

Как-то раз Анна Николаевна сказала ему, что дома её ожидает вкуснейшая солянка. Муж в отпуске, вот и наготовил на целую роту. Почему бы Вите не зайти и не попробовать? Витя зашёл, оценил солянку, удивился чересчур улыбчивому мужу, а после отправился домой со стеклянной банкой в сумке. Внутри плескалась солянка, которая то и дело пыталась сбежать, а Витя думал, что он идиот. Зачем тащить домой еду как какой-то побирушка. Он остановился у ближайшей мусорки и, оглядевшись по сторонам, засунул банку поглубже в контейнер.

Позднее Витя закончил школу, уехал учиться в другой город и про свою учительницу забыл, как забывал всех людей, бывших в его жизни. С глаз долой — из сердца вон! Таков его девиз. Виктор не привязывался к другим, его не заботила их судьба, знакомые лица быстро стирались из памяти.

И вот сейчас, почти сорок лет спустя к нему навстречу нёсся старик, в котором Виктор никогда бы не признал того самого чересчур улыбчивого мужа Анны Николаевны, если бы тот не представился. Мало того, этот нелепый старик оказался отцом Яны.

Глава 15

«Самоочищение», — с гордостью подумал он. Ещё одно слово, придуманное им самим. Конечно же оно существовало и прежде, но только Владимир Николаевич ничего о нём не знал. И лишь теперь соорудил из известных ему частей, применил к собственному состоянию в определённый момент времени. Да так точно!

Другие потребовали бы объяснений, а получив их, так ничего бы и не поняли. Как обычно покрутили бы пальцем у виска. Потому лучше держать при себе чувства и состояния, новые старые слова.

Но вот сейчас он именно так себя и чувствовал, самоочищенным. Было тому причиной посещение кладбища или слова Лиды, он не знал. Скорее всего всё вместе. Главное — река, на берегу которой Залесский не бывал много лет, с тех пор, как погиб брат. Весёлый, бесконечно мудрый и такой молодой Коля. Маленький Володя ходил за ним хвостиком. Вот и на речку вместе с ним увязался.

Коля гнал его, просил остаться дома, но Володя упрямо шёл следом, прячась за кустами. У речки мальчик понял, почему брат не хотел его брать: вдоль берега взад-вперёд шагала Аля, Колина большая любовь. Притаившись за большим валуном, мальчик слушал низкий голос брата и щебечущие смешки Али.

— Слушай, — сказала она. — Разговоры разговаривать каждый горазд. Любишь — не любишь. Мне откуда знать? На слово поверить? Много вас таких. Языком трепать горазды, а как до дела доходит — в кусты. Докажи, что любишь! Переплыви речку!

Володя видел, как брат медлил. Широкую и бурную реку не мог переплыть никто, тем более осенним днём, когда от холода сводит руки и ноги.

— Не можешь, значит, — рассмеялась Аля. — Вот и вся любовь. Да, Коля?

Она смеялась и смеялась как сумасшедшая. И всё повторяла: не можешь, Коля, не можешь.

А он вдруг вскочил, скинул с себя одежду и бросился в реку. Мудрый не по годам, от любви он поглупел. Знал же, что никто не может доплыть до другого берега. Володя на всю жизнь запомнил, как мелькнула над водой голова брата. Мелькнула и в тот же миг исчезла, уже навсегда.

Позднее опухшая от слёз Аля срывающимся голосом зашептала мальчику в ухо:

— Никому! Слышишь? Никому не говори!

Володя и не понял, о чём должен молчать. И если бы не этот шёпот, он бы забыл о её словах, но долгие размышления привели его наконец к ужасающему открытию, после которого он возненавидел и Алю, и речку и тихую деревеньку, бывшую прежде такой родной. С тех пор он бессознательно стремился уехать, выбросить из памяти тот промозглый осенний день, низкий голос брата и щебечущий смех Али. В этот раз на реке на него нашло спокойствие. Не осталось ни страха, ни боли. Лишь тоска по близкому, так рано ушедшему человеку.

Тоска эта впрочем быстро превратилась в лёгкую грусть. Владимир Николаевич всё вспоминал лицо Али, круглое в рыжих веснушках, толстые угольно-чёрные косы, уложенные на голове, щель между передними зубами. Где она теперь? Жива ли? Не у кого спросить. Залесский никогда не забывал людей. Даже тех, кто едва прошёл по кромке его жизни, он помнил в мельчайших деталях. Потому и узнал сразу в высоком хмуром мужчине застенчивого паренька Витю Короткина. А узнав, сразу обрадовался как старому другу и зазвал в гости пить чай.

Виктор недовольно отстранил от себя старика:

— Неудобно, — сказал он. — К тому же, дела у меня.

— Ну, какие дела! — воскликнула Яна. — Пойдёмте к нам! У нас чай вкусный, папа купил. Ну, пожалуйста!

Виктор растаял.

— Хорошо, — ответил он. — Дела подождут.

И сразу же пожалел о сказанном. Подумалось, что в квартире его встретит Анна Николаевна, наверняка обрадуется, побежит обниматься. Прижмёт к объёмной груди так, что не продохнёшь. Она и раньше была не худенькой. Удивительно, что Яна её дочь. Совсем не похожа.

— Как Анна Николаевна? — решился спросить Виктор у самого входа в квартиру.

— Аня умерла, — тихо ответил Владимир Николаевич. — Давно.

— Я её совсем не помню, — с горечью добавила Яна.

Внутри мужской голос бормотал неразборчивые фразы. Оказалось, радио. Допотопный аппарат с тремя кнопками, которого Виктор в глаза не видел, только слышал о том, что такие существуют.

«Как убого!» — подумал он. — «Обоям, наверное, лет тридцать — все цветочки выцвели».

Владимир Николаевич вручил ему тапочки, повёл в кухню. Покрытый извёсткой потолок, мебель из советского гарнитура, который был когда-то практически у каждого. Владимир Николаевич прикрутил звук радиоточки, но из динамика всё равно пробивался шипящий шёпот.

— Сломался, — пояснил он. — Теперь таких не выпускают.

«И таких как вы не выпускают», — подумал Виктор, а вслух спросил:

— Вы же раньше за линией жили?

— Помнишь? Да, повезло тогда. Расселили.

— Никакого везения, — пояснил Виктор. — Мэра переизбирали. Он и рад стараться, чтобы на следующий срок пойти.

Он помнил так хорошо, потому что именно тогда Катерина выбила в администрации новую детскую площадку во дворе. Виктор не знал, зачем она это делает: детей в их семье не было, а ради чужих стараться... этого он понять не мог.

Потом пили чай с диковинными фруктами, и отец с дочерью наперебой требовали от гостя угадать, с какими именно. Виктор опознал апельсин, и его радостно просветили насчёт остальных ингредиентов.

— Витя был таким тихим мальчиком, скромным, — пустился в воспоминания Владимир Николаевич. — А одевался и тогда чудно. Всё время платки шейные разноцветные, красные брюки, ботинки такие страшные с толстой подошвой.

— Правда? — заинтересовалась Яна. — Так и не скажешь, что скромный.

«Почему он не спросит в каких я отношениях с его дочерью? — думал Виктор. — Ему всё равно?»

После Владимир Николаевич повёл его в большую комнату, зал, как он сам её назвал. Длинная стенка вдоль стены, снова из советских времён, на противоположной стене фотографии. И две маленькие рамочки десять на десять с кривыми карандашными рисунками.

— Яна рисовала, — Владимир Николаевич нежно погладил рамки. — Здесь яблоко, там — груша.

— В детском саду?

— Нет, потом, после аварии.

— Я хотела доказать, что нет ничего невозможного, — Яна зашла в комнату, грустно улыбнулась. — Пыталась рисовать. Вышло, по всей видимости, не очень, но папе очень дороги эти мои попытки. Проще заняться скульптурой, но мне это неинтересно.

Виктор вспомнил кривых слоников, которых притащила ему Катерина. Больше безделушек в его квартире не было. А здесь — фотографии, рисунки, фарфоровые статуэтки за стеклом, даже вязаная салфеточка, хорошо хоть не на телевизоре. Старомодно, уныло и так мило.

Владимир Николаевич перехватил его взгляд:

— Аня вязала.

Виктор молчал, не зная, что ответить. Обычно он за словом в карман не лез, но сейчас не мог выдавить из себя ни звука.

— Пора, — выдавил он наконец из себя. — Дела.

Быстро обулся и выбежал в подъезд, как будто ему действительно было некогда.

Глава 16

Отец всегда говорил Юле, что правда важнее всего. Можно быть злым и жестоким, но не скрывать этого. Тогда тот, кто рядом, сам решит, оставаться или уходить. Хуже затаённая злость, которую не всегда разгадаешь. Если не знаешь, что говорить, говори правду, не ошибёшься.

Юля было двенадцать, когда не стало мамы. Отец сказал:

— Сердце. Она совсем не мучилась. Даже не поняла, что умирает. Просто заснула и не проснулась.

Почти десять лет спустя Юля узнала, что маму убили. Отец как мог ограждал дочь от жестоких подробностей, потому и увёз в другой город, подальше от сплетен. Убийцу так и не нашли. Юля разуверились в правосудии и узнала, что существует ложь во спасение.

Вчера на улице к ней подошла соседка снизу Виктория и сообщила:

— Твой-то всё с какой-то девчонкой прогуливается. Иду, а они навстречу под ручку. Молодая девчонка-то. Ты смотри.

— С ума люди посходили, — за ужином полушутя сказала Юля. — Говорят, ты мне замену нашёл, помоложе. Что за девушка?

Муж пристально посмотрел на неё:

— Не хочу об этом говорить. Спроси у Катерины!

Снова эти две неизменные фразы! Справедливости ради стоит сказать, что Виктор никогда не врал. Он просто отмалчивался, а когда от него пытались добиться ответа, начинал злиться.

Юля не понимала, зачем ей узнавать что-то у Катерины. Дело же не в знании, а в том, что ей не доверяют настолько, чтобы поделиться наболевшим. Взять хотя бы письма. Катерина рассказала ей, кто отправитель. Муж наверняка знал об этом, делая вид, что не подозревает. В конечном итоге все знали всё, но упорно молчали, играя в игру, которую Юля терпеть не могла.

Когда она узнала правду, то сразу захотела собрать вещи и уйти. Куда угодно лишь бы подальше от человека, за которого её угораздило выйти замуж. Но поразмыслив, она поняла, что не чувствует к нему ненависти. Было очевидно, что он сам страдает от сложившейся ситуации. Но почему он ничего не предпринимает? Почему не разорвёт мучительную связь? Юля не понимала.

— Это дочь моего знакомого, — сказал наконец Виктор. — Работает с Катериной. Мы иногда пересекаемся, вместе идём домой. Всё.

Сказал резко, словно поставил жирную точку, и сам же потом не спал полночи, ворочался, думая, что обидел. Но прощения не просил, потому что не умел этого делать. Утром Юля сказала, что безумно устала, что над ними словно висит тяжёлая плита, которая вот-вот рухнет на голову. Виктор метафоры не понял, а Юля и объяснять не стала. Не хватало ещё с утра испортить себе на весь день настроение.

Впрочем, у Виктора и без лишних споров день не удался. В корпусе института противно пахло какой-то химией.

— Решили облагородить наши двери, — сообщил Михаил Фёдорович. — Начали покрывать лаком и поняли, что запах слишком резкий. Оставили до выходных. Но нашу всё-таки успели.

Завкафедрой в одиночестве сидел в кабинете, аккуратно раскладывая на столе бутерброды с колбасой, пару огурцов и варёные яйца.

«Что ж тебе дома не завтракается!» — с раздражением подумал Виктор.

На соседнем столике закипала в чашке вода. Михаил Фёдорович тяжело поднялся, вытащил из розетки кипятильник, достал откуда-то снизу пачку рассыпного чая и вазочку с курабье.

— Вскипятить чашечку? — предложил он Виктору.

Тот лишь покачал головой. Тошнило неимоверно. Виктор бочком пробрался к окну, дёрнул за створки. Холодный воздух ворвался в помещение. Внизу сидели на скамейках студенты-первокурсники. Перед ними вышагивал взад-вперёд Игорь, выкрикивая неправильные немецкие глаголы.

— Сквозит, — Михаил Фёдорович принялся передвигать завтрак на другой конец стола. — Игорь там? Творчески к делу подходит. Молодёжь, она всегда выкрутится. Говорит, пахнет сильно, голова болит. Да вроде ничего, терпимо. Молодые, они творческие, но слабые. Войну бы как мы не пережили.

Виктор так и остался стоять у окна, будто бы слушая необычную лекцию Верёвкина. На самом деле ему не хотелось признавать свою слабость. Скажешь, что тошнит, и старик причислит к той самой неприспособленной молодёжи.

— Молодец он, — продолжил Михаил Фёдорович. — Движется вперёд. Люди, Витя, они ведь как акулы.

— Ну, да! — усмехнулся Виктор. — Сожрут и не заметишь!

— Я не про то, Витя. Акулы, они устроены интересно. Всегда в движении. Если остановятся, то сразу умрут, задохнутся. Так и люди. Нужно шевелиться. Нина моя как два года назад работу оставила, так и слегла. Она бы не ушла да руки... трясутся руки-то. Кому нужен хирург с такими руками. Некоторые и в сто лет оперируют, а вот она... вовремя уйти — это тоже поступок, Витя.

Михаил Фёдорович вздохнул. Замер, думая о своём. Потом добавил:

— Я ухожу. На пенсию.

Виктор вздрогнул. Внутри словно ожило что-то, зашевелилось в предвкушении. Уходит? Неужели? Кто же теперь на его место? Наверняка назначат фрау Ойле, эту неприятную особу. Она всегда впереди всех: конкурсы, награды, гранты. Живёт с дочерью и внучкой- подростком. Бабье царство. Все трое заняты поиском болезней у себя и окружающих. Хронические ипохондрики. Болезни — вторая её любимая тема после немецкого языка. Но, может, всё же, в этот раз судьба будет на стороне Виктора. Завкафедрой не бог весть какая должность, но всё же...

— Кафедру расформировывают, — прервал его размышления Михаил Фёдорович. — Ничего не поделаешь — не идут к нам абитуриенты. Сам видишь, кого набираем.

Старик вздохнул:

— В седьмой школе испанский вводят, а в шестой китайский уже давно. Китайский! Можно ли было представить! Один мальчик ЕГЭ сдавал по китайскому. На сто баллов сдал.

Игорь за окном читал бодрый немецкий стишок.

— Не может быть, — прохрипел Виктор.

— Да, молодец парень, — не понял его восклицания Михаил Фёдорович. — А насчёт немецкого... это у нас он не нужен, а в городах покрупнее всё с ним в порядке. В Москве уж точно. Ты ещё молод, Витя, можешь уехать, попробовать. Двигаться надо, Витя, двигаться, а то задохнёшься. Я-то уже притормаживаю, пора мне, а у тебя всё впереди.

Позднее вечером Виктор всё думал над словами старика. Уехать, начать всё сначала. Разве это так просто? Разве он молод? Большая часть жизни уже прожита. В глазах Михаила Фёдоровича он юнец, а на деле...

В этот раз он и в самом деле наткнулся на Яну случайно. Она шла не одна, а вместе с загорелым дочерна парнем. Из него словно била неуёмная энергия. Парень забегал вперёд, возвращался, размахивал длинными худыми руками и болтал без остановки.

— Что ещё за чудо! — вырвалось у Виктора.

— Виктор! — Яна, казалось, обрадовалась встрече. Или собеседник её порядком утомил. Виктор надеялся на первое.

— Это мой друг, Юра, — сказала она. — Прилетел с Бали. Помните, я вам о нём рассказывала?

— Вот как, — протянул Виктор. — А я уж было решил, что жених ваш с Китая вернулся. Ещё подумал, что не того вы себе выбрали.

Юра хохотнул:

— Что за древнее ископаемое? Друг твой, Янчик? Не староват?

Виктора передёрнуло и от фамильярного Янчик и от древнего ископаемого.

— Да вы, сударь, хам! — сказал он.

— А вы, сударь, не первый ли начали? — передразнил Юра. — Что теперь? Дуэль? Позор нужно смывать кровью?

— Шут! — фыркнул Виктор.

— Оба хороши, — Яна помрачнела. — Неужели так трудно нормально разговаривать?

— Нормально — скучно, — возразил Юра. — Нормальность — она сера и одинакова. Как наша жизнь, как наш город. И только нам под силу смазать карту будня, плеснувши краски из стакана. Пока есть силы и фантазия, отчего ж не плеснуть ненормальностью?

— У нас, значит, жизнь серая. — Виктор успел возненавидеть парня. — А на Бали цветущая, значит? Что же вы из своей цветущей жизни обратно припёрлись?

— На Бали да, красок много и гадов много, в смысле животных. А у нас гады в основном двуногие ходят. Что касается этого вашего «припёрлись», то я приехал, потому что надоело. Нельзя же много лет подряд заниматься одним и тем же. Двигаться надо, меняться, иначе заржавеешь.

— Как акулы? — усмехнулся Виктор.

— Может, и акулы. Почему нет? А, я понял. Вы тот самый заржавевший. Сидите много лет ровно на одном и том же месте, делаете одно и то же изо дня в день, из года в год и жутко ненавидите тех, кто хоть на каплю от вас отличается. Так ведь?

— Зря ты так, — вступилась Яна. — Виктор преподаёт в институте. Он очень умный и образованный человек.

— Ах, в институте! — Юра шутливо раскланялся. — Ах, простите покорно, не признал! Что же вы преподаёте? Дайте угадаю! Наверняка одну из тех зубодробительно скучных дисциплин, которая никому не нужна? Верно?

— Я читаю лекции по теоретической грамматике и истории языка, — Виктор едва сдерживался, что бы не закричать. — И это очень важные и сложные предметы.

— Ясно. Я же говорю, зубодробительные. Положа руку на сердце, скажите, кому нужна эта ваша теория. Ещё Гёте понял, что суха теория, лишь древо жизни зеленеет. А до вас до сих пор не дойдёт. И вот вы сидите, талдычите свою теорию, которая никому не нужна. Только время занимаете.

— Юра! — не выдержала Яна. — Да что с тобой сегодня?

— Я, Янчик, терпеть не могу вот таких, — ответил он. — У него же на лице всё написано! Он меня увидел и скривился будто лимон съел. Ты ему про меня рассказывала. Я не в претензии. Знаю, что ты сплетничать и наговаривать не станешь, но он же скривился. А я не из тех, кто молча проглатывает. Что не так?

Они стояли посреди улицы. Немногочисленные прохожие бросали на них любопытные взгляды, и меньше всего Виктору хотелось спорить, но он всё же сказал:

— Вы бездельник. Считаете, что я занимаюсь бесполезным трудом. А сами? Видосики снимаете про красивую жизнь?

— Снимаю. Только эти «видосики» людям настроение поднимают, приоткрывают окно в другой мир, делают их лучше. А ваша теория превращает людей в засохшие мумии.

— Юра на Бали экскурсии проводил и эмигрантам помогал освоиться, — вступилась за друга Яна.

— Вы за него или за меня? — взъелся Виктор. — Выберите, пожалуйста!

— Я за справедливость и выбирать никого не хочу, — девушка ускорила шаг. — Слушать вас не хочется.

— Да я, пожалуй, пойду, Янчик, — Юра снова рассыпался в шутливых поклонах. — Душно здесь как-то. Попахивает.

— Мыться надо, — буркнул Виктор.

Парень промолчал, ещё раз поклонился и зашагал прочь.

— Вы не умеете выбирать друзей, — сказал Виктор.

— У меня есть выбор? — вздохнула Яна. — Со мной мало кто хочет общаться. Когда всё случилось, многие просто пропали. Юра единственный, кто остался. Папа даже вечеринки устраивал. Представляете? Приглашал моих бывших одноклассников, друзей. Как будто это я приглашала. Они приходили. Почему бы и не прийти? Только алкоголь был под запретом и всё остальное, ну вы поняли. Но они всё равно приносили, находили лазейки. Там уже ясно было, что не из-за меня приходят, и я попросила всё прекратить. Ещё не хватало, чтобы папу обвинили в том, что он подростков у себя собирает неизвестно для каких целей. Больше никто не приходил. Только Юра. Потом он уехал, но мы всё равно общались. Понимаете? Я ведь все его недостатки вижу, знаю, что он не идеален. Но в конце-концов он никого не убил, не ограбил, никому ничего плохого не сделал. Живёт бесцельно? Это вам только кажется. Просто у него много целей и они всегда меняются.

— Знаете, как говорили в моём детстве? — спросил Виктор. — Говорили, что жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

— Знаю, Островский. А я думаю, что нужно просто жить, по возможности счастливо и не причинять вреда другим людям. А делать что-то хорошее — это уже задачка со звёздочкой. Не у всех получается.

Яна споткнулась. Виктор подскочил к ней и сумел удержать.

— Вот видите, — сказала она. — Одно хорошее дело сделали, пусть и крохотное.

— Под ноги надо смотреть! — выкрикнул он и сразу понял, что сморозил глупость.

— А своим бестактным выкриком вы только что всё хорошее перечеркнули, — сказала Яна. — Ну, что вы за человек такой!

Действительно, что он за человек? В голове промелькнула мысль, что прав в чём-то этот хам Юра. Виктор в самом деле уже больше двадцати лет твердит на лекциях одно и то же. Как написал когда-то, так до сих пор и читает. Студенты делают вид, что им интересно. Он, что верит им. Такая игра. Встречались конечно и те, кто внимательно слушал, учил и даже делал его предмет главным в своей научной карьере. Впрочем, таких единицы.

С горечью Виктор признал, что привык так жить, что если бы его взяли в более крупный или престижный институт, то ему пришлось бы шевелиться, переписывать тексты лекций, не дай бог, импровизировать. Студенты могут оказаться более мотивированными, навалится внеклассная работа и прочее, прочее. А он как та акула начнёт носиться как ненормальный. И в конце-концов рухнет на дно от переутомления, потому что после двадцати с лишним лет спокойного лежания в болоте бег для неприспособленного организма просто опасен.

Глава 17

Юра явился в субботу утром. Вихрем ворвался в квартиру, закидал вопросами.

— В деревню едете? Во сколько? Что дарить станете? Игнат звонил? Просил приехать? Сама звонила? Когда звонила?

У Яны даже голова закружилась. Неделю назад действительно звонил Игнат, сын одной из маминых племянниц. Кто он получается Яне? Девушка уже давно перестала забивать себе голову запутанным семейным родством. Есть ли смысл во всех этих странных названиях?

Две маминых племянницы жили в деревне, куда переехали с крайнего севера двадцать пять лет назад. Старшая, тётя Нина, стала крёстной Яны. С её дочерью Ликой у Яны долгие годы не прекращалась скрытая вражда, закончившаяся аварией. Самая младшая сестра Вера, оставшаяся на севере, два года назад умерла, и её сын Игнат переехал к родственникам в Подмосковье.

Ему было одиннадцать лет, и он очень проникся к Яне, часто звонил ей, делился проблемами и радостными событиями. Они могли говорить обо всём на свете. Быть может, дело в том, что Яна никогда не ругала мальчика, не учила жить, а просто слушала, что само по себе немало.

— Игнат приглашал на день рождения, — ответила она. — Но я не знаю, стоит ли. Я звонила крёстной. Она вроде бы не против.

— С чего ей против-то быть! — Юра вскочил со стула, забегал кругами. — Янчик, поехали! У меня машина под боком! Мотанёмся туда, а если не понравится, мигом назад вернёмся. Я даже пить не буду ради такого случая. А? И ты, дядь Вова, поехали! Чего сидеть в убогой каморке!

Владимира Николаевича передёрнуло. Он плохо переносил Юрино обращение «дядь Вова», не считал свою квартиру убогой каморкой, но главное: он испытывал почти физическое отвращение, находясь рядом с родственниками покойной жены. Чувства этого он стыдился, но ничего не мог с ним поделать. Он думал, что дело в той презрительной ухмылке, которой при первой встрече одарила его Нина. «Деревенский птушник», — сказала она тихо, но он всё равно услышал. Не чета, стало быть, умной и образованной Ане. Впоследствии при каждой встрече сёстры старались указать на его необразованность.

— У меня что-то спина побаливает, — соврал Владимир Николаевич. — Вдвоём езжайте!

Яна, зная об отношении отца, спорить не стала.

— Юра, — спросила она вдруг. — А почему ты из дома бежишь? Тебе зачем в деревню ехать?

— Ах, Янчик, — произнёс тот. — Проблемы у меня с матушкой. Представь только, женить меня надумала. Не успел в родных пенатах приземлиться, а она уже список накатала из дочерей подруг и сослуживцев. Но я успел вовремя отбрехаться. Сказал, что на тебе женюсь.

— С ума сошёл! — Яна задохнулась от возмущения.

— Как же Лёша? — подал голос её отец.

— Да не по правде же! — засмеялся Юра. — Так, для острастки, чтобы успокоилась. А пока успокаивается, мы в деревню и скатаемся.

Он подскочил, пообещал заехать через пару часов и убежал. В назначенное время Яна вышла на улицу. Юра не появился. Позвонил, сказал, что у него образовалось очень важное дело и не могла бы она сама доехать, например на такси.

Яна не разозлилась. Лишь почувствовала неприятную досаду. В конечном счёте, всё было понятно с этим Юрой. Он никогда не слыл обязательным человеком, подчиняясь неожиданным порывам и совершенно не думая об окружающих. Читать нотации, воспитывать: такие методы на взрослого человека не действуют. Следует либо принимать его таким, какой он есть, либо отойти в сторону и никогда больше не общаться. Уходить в сторону не хотелось.

Уже в деревне она подумала о том, как плохо, что Юра не приехал. В воздухе почти физически чувствовалось напряжение. Никто не сказал ни одного грубого слова в сторону Яны, но ей казалось, что её просто не замечают. Все они вместе, они семья, а Яна так, приблудилась. Лишь Игнат радовался её присутствию, засыпал вопросами и веселил. Иначе было бы совсем тошно. Как бы здесь пригодился Юра с его неиссякаемым потоком слов и шуток на грани приличия. Он умел развернуть любую ситуацию в противоположную сторону, сделать трагическое смешным, а смешное нелепым.

Отчуждение не появилось после аварии. Оно существовало всегда. Яна хорошо помнила, когда в семь или восемь лет приехала с отцом на день рождения крёстной. Перед застольем гости дружно дорезали салаты, накрывали на стол, а вечером помогали всё убрать. Яна вместе с Ликой мыла посуду.

— Какой же это праздник, если нужно самим всё мыть и готовить? — удивилась она.

Произнесено это было спокойным тоном, без жалоб и капризов. Так, недоумение. Но глупую фразу маленькой девочки запомнили. Вместо того, чтобы посмеяться и забыть, её каждый раз доставали из недр памяти, встряхивали от пыли, чтобы напомнить, что Яна белоручка и лентяйка. Всегда со смехом, будто бы со смехом не обидно. Сейчас девушка никогда бы не сказала подобного. Но кому это важно? Почему люди никогда не помнят твоих достижений, а мельчайшую промашку держат в памяти долгие годы? Яна не знала ответа.

Сидели на веранде, ждали, пока мужчины подготовят мангал и пожарят шашлык. Игнат всё порывался рассказать Яне о компьютерной игре, которой он увлёкся, но тётя Ира в унисон с крёстной перебивала его словами: «Опять ты о своей ерунде! Это никому не интересно!» Мальчик замолкал.

— В июле мы с Максимом женимся, — как бы невзначай обронила Лика. — Уже и заявление подали.

— Поздравляю, — совершенно искренне сказала Яна.

— Конечно, что тянуть. Уже целый год знакомы. Как говорят, если после года знакомства мужчина не сделает предложения, значит, не сделает уже никогда.

Она многозначительно посмотрела на Яну, потом опомнилась, признав, что взгляд никак не может подействовать и спросила:

— Вы же с Лёшей уже лет десять знакомы? Да?

Отрицать было бессмысленно.

— Ой, ну где десять, там и двадцать, — засмеялась крёстная. — В конечном счёте штамп не всем нужен. Если нет надежды на семью и детей, то зачем. Правда, Яна?

Девушка вздрогнула:

— Что значит нет надежды? — спросила она.

— Яночка, — вступила в разговор тётя Ира. — Ты же должна понимать, что за мужем нужно ухаживать, а за детьми тем более.

— Не понимаю, — во рту сразу стало горько. Горечь поднималась изнутри, душила. — Зачем за мужем ухаживать? Он, что маленький? Нет, я понимаю, что вы имеете в виду, но ведь и он тоже должен. Нет? Это же обоюдный процесс...

Яна начала задыхаться. Напряжение в воздухе словно зазвенело, ударило током, лишило возможности дышать и двигаться. Лика хмыкнула, пробормотала почти неслышно: «Легче удавиться, чем так жить». И в этот момент на Яну снизошло полнейшее спокойствие. Всё вокруг стало чужим, неважным и безразличным.

— Мне нужно домой, — сказала она. — Я заехала только Игната поздравить. Папа болеет.

Голос казался незнакомым, словно принадлежащим другому человеку.

— Хорошо, — сказала крёстная.

— Пока! — попрощалась Лика.

Игнат вызвался проводить Яну до остановки.

— Не хочу здесь жить, — сказал мальчик, когда они вышли за калитку. — Они злые. Тебя не любят.

— Я тоже не всех люблю, — возразила Яна. — Нельзя всем нравиться. Они же не говорят обо мне гадости?

Спросила и испугалась своего вопроса. Как будто выпытывает тайные сведения.

— Нет, — покачал головой Игнат. — Не говорят. Только с ними всё равно тяжело. Их так много, шумно, все носятся, разговаривают. Я даже дверь закрыть не могу. Тёть Нин сразу кричит: «Ты чего закрылся? Что ты там скрываешь? Нормальные люди не закрываются!» И в комп запрещает играть. Как будто я много играю! Дома лучше было.

— Ты же в Норильске жил? — спросила Яна. — Представляю, как там холодно. Зима, наверное, по полгода.

— Холодно. Зато там мои друзья, там моя мама, — Игнат шмыгнул носом. — Была моя мама.

Дальше шли молча.

— Посмотришь мне расписание? — попросила Яна.

— Такси вызови, — предложил мальчик.

— Не будет автобуса — вызову, — девушка вздохнула: на такси не наездишься — ползарплаты прокатаешь.

Судя по расписанию автобус ожидался через двадцать минут. Но это не точно. Местные водители редко придерживались графика.

Глава 18

В субботу утром Виктора разбудил телефонный звонок сестры. Катерина просила отвезти её в старый бабушкин дом.

— Отвезти? — переспросил он. — На чём? На своём горбу?

— Да нет же! На такси. Поможешь вещи донести.

Виктор вскочил с кровати:

— Решила бросить своего алкаша? Это что-то новенькое! Вопрос только, надолго ли?

— Дед, перестань! Лучше скажи: едешь или нет?

Конечно он поехал. В доме пахло сыростью. Несмотря на то, что Катерина ездила сюда несколько раз в год, жильё выглядело заброшенным. Слой пыли на деревянном полу и на мебели, паутина в углах, сиротливо пустые подоконники.

— Вот как бывает, — вздохнула Катерина. — Жил человек, растил дочку. Теперь и нет никого. А дом стоит. И занавески, смотри какие, ещё с тех времён остались. Бедная бабушка.

Виктор удивлённо уставился на сестру. Бедная? Бабушка?

— С глузду съехала? — ехидно спросил он. — Ещё поплачь о ней!

— Да я плакала, дед, плакала.

В отличии от брата Катерина помнила только хорошее. Как сидели по вечерам в комнате, и Вера Петровна принималась рассказывать о прошлом, о своём детстве, о встрече с будущим мужем, о дочке. Она говорила много и охотно, но только не о том, почему произошёл разлад и она перестала общаться с внуками. Катерина не пыталась выяснить. Боялась ссоры. Ведь если не говорит чего-то, значит не хочет.

Вера Петровна часто бывала грубой, эгоистичной и болтливой без меры. Но иногда она проявляла необычную для неё заботу: выслушивала жалобы, разрешала поплакать у неё на плече, ухаживала во время болезни. Она не была ни доброй, ни мягкой, ни даже понимающей, но у Катерины кроме неё и брата не было никого, и ту толику любви она всегда вспоминала с теплотой и благодарностью.

— Здесь сортир на улице, — мрачно констатировал Виктор. — Отморозишь себе всё. Чего ты рванула? Двадцать лет жила и на тебе!

— Понимаешь, дед, — Катерина взяла его за руку. — Понимаешь, наступает тот миг, когда вдруг осознаёшь, что больше жить так, как живёшь, невозможно. Нужно действовать или погибнешь.

— Он тебя ударил? — Виктор выдернул руку из её ладони. Вечно она со своими прикосновениями!

— Да нет же! Просто осознание.

— Не поздновато ли?

— Пока мы живы, ничего не поздно.

Снова она со своими философствованиями! Виктор подошёл к окну, бросил взгляд на заросший сад. Как здесь всё-таки уныло!

— И в Тверь поехать не поздно, — добавила сестра. Она ждала крика, оскорблений, но Виктор лишь вздохнул.

— Ей тоже двадцать семь лет, — неожиданно сказал он. — И она ходит с работы домой одна. Один светофор, две дороги без нормального перехода. Она чокнутая. Я с ума схожу. И ей тоже двадцать семь, — повторил он.

— Почему ты о ней думаешь? Тебе и так есть о ком заботиться.

— Ты права. Я совсем забыл о жене.

— Я не её имею в виду. Вить, запомни, ничего не поздно, пока мы живы. Понимаешь? Поезжай в Тверь!

Виктор вновь вспомнил Лизу, ненавидевшую свой родной город.

— Ненавижу эту тупую провинциальность! — говорила она. Лиза сидела на подоконнике в аудитории, смотрела на город и повторяла, что нужно действовать. — Если бы не мать, я бы давно уже училась в Москве. Она меня душит своей гиперопекой. Привязала к себе так, что не отвяжешься. Но ничего, я выберусь из этого болота.

Вите Тверь нравилась. По сравнению с его родным городом она казалась большой и шумной. В то же время он прекрасно понимал желание Лизы сбежать от матери. Он и сам сбежал.

Сестра была уверена, что Витя станет поступать в местный педагогический, но ему очень хотелось оказаться подальше от бабки с её вонючей мазью и от сестры с её вечной жертвенностью. Потому и сдал документы в Москву, в несколько ВУЗов. И во всех провалился. Оставалась Тверь, как не самый далёкий город. На самом деле Виктор выбирал наобум. Главное — уехать, куда — неважно. Зря, всё-таки, он тогда...

— Поезжай! — повторила Катерина, возвращая его в настоящее.

Виктор сморщился словно от зубной боли. Лучше было бы и не начинать этот бессмысленный разговор. Боль не отпускала его, когда он возвращался домой на такси, вглядываясь в мелькающий за окном пейзаж. Интересно, сколько ехать до Твери на машине? Часа четыре, не больше. Виктор представил, что сейчас такси везёт его в Тверь. Поездка подходит к концу и там, на вот той остановке, его уже ждут... Виктор так глубоко погрузился в свои фантазии, что почти не удивился, увидев на остановке высокую девушку в тёмных очках. Виктор попросил таксиста остановиться, выбрался из машины и направился к девушке.

— Что вы здесь делаете? — закричал он. Виктор был ещё во власти фантазии и плохо соображал. — Почему вы?

— Во-первых, здравствуйте, — Яна ничуть не испугалась, только вздрогнула вначале. — Во-вторых, я начинаю привыкать к вашей манере общаться, но это вовсе не значит, что вы должны продолжать себя так вести. В-третьих, я жду автобус. И в-четвёртых, кого вы ожидали увидеть?

Виктор молчал, постепенно возвращаясь в реальность. Возле него крутился толстенький мальчик лет одиннадцати, пытался заглянуть в лицо.

— Вы кто такой? — наконец спросил он. — Яна, ты его знаешь?

— Знаю, — отозвалась она. — Всё в порядке, Игнат.

— Точно? — Игнат недоверчиво покосился на Виктора.

— Да точно-точно, — раздражённо произнёс тот. — Если вы в город, то поехали. Такси ждёт.

— Вы со мной таким тоном разговариваете, — ответила Яна, — что мне совершенно не хочется куда-то с вами ехать.

— Бросьте вы свои словоплетения! Говоря по-простому, хватит кобениться! — Виктор схватил девушку за руку и повёл к такси, не грубо, почти ласково.

— Я номер запомнил! — закричал вслед Игнат. — Если что...

— Как же я от вас устала! — уже в машине воскликнула Яна. — Ходите за мной, ходите. Чего вы хотите?

— Ничего. Подвезти до города. А то так и станете стоять до посинения, — отозвался Виктор. — Знаю я эти автобусы!

— Ну и выражения! А ещё преподаватель!

— Я не русский преподаю, а немецкий. Мне можно.

— Слушай, не обижай девушку, — вмешался в разговор таксист. — Иначе высажу.

— Ваше дело везти и молчать, — не выдержал Виктор. — С остальным мы сами разберёмся.

— Высажу! — повторил таксист.

Виктор замолчал. Кажется, он начинает сходить с ума. Какая Тверь? Кто его ждёт? Почему на остановке? Что вообще происходит? Вот уже и звуки мерещатся, будто всхлипывает кто-то.

— Вы чего ревёте? — он повернулся к Яне. — Прекращайте немедленно!

— Я не реву, — ответила она. — Точнее стараюсь. Попробовали бы не реветь, если бы вас отовсюду гнали. Знаете, как тяжело быть никому не нужной?

Повинуясь порыву, она рассказала ему всё. Про то, как хотела понравиться родственникам мамы, про тоску по несуществующим братьям и сёстрам, про ласковые на первый взгляд слова, таящие в себе яд, про Лику и холодное одиночество внутри.

— У вас жених есть, отец, — сказал с укором Виктор. — Этот ваш Юра. Недостаточно?

— Ничего вы не понимаете, — вздохнула Яна. — Ощущение себя частью большой семьи — это совсем другое. А ещё не очень-то приятно слышать про себя всякие гадости, пусть даже завёрнутые в красивую обёртку. Вам не понять. Вас-то все любят.

Виктор от удивления едва не задохнулся. Любят? Знала бы она, как к нему относились раньше. В институте посмеивались почти беззлобно, а вот в школе жестоко дразнили.

Сначала он не обращал внимания на словесные выпады одноклассников. Прозвища «профессор» и «ботан» ему даже льстили, ставили на ступень выше глупых мальчишек и ветреных девчонок. С ним никто не дружил, но Витя и не жаждал общения. «Глупые, глупые дети» — думал он. И всё же иногда мальчик с завистью следил из окна за ребятами, игравшими во дворе. Порой и у него, хотя и очень редко, появлялось желание беспечно нестись по улице, не думая ни о теории эволюции, ни о квадратных уравнениях. Желание это, впрочем, быстро исчезало.

Всё изменилось со смертью родителей. Первые дни после похорон мамы навсегда остались в Витиной памяти. Завуч Марта Николаевна, действуя из самых лучших побуждений, объявила классу, что отныне Витя Короткин сирота, и к нему впредь нужно относиться с большой осторожностью. Ох, уж эти лучшие побуждения! Всё же иногда полезней промолчать. Слова завуча произвели на одноклассников обратный эффект. Возможно кто-то и пожалел мальчика, но никак этого не выразил, а вот Костя Шалыгин в компании своих вечных прихвостней подошёл к Витиной парте, наклонился пониже и зашипел прямо в лицо:

— Так ты у нас теперь сиротинушка? Бедная сиротка! Никому ты не нужен! Мамочка с папочкой предпочли мир иной, только бы не жить рядом с занудой профессором.

Изо рта Кости пахло сладкой гадостью, до того приторной, что Витю едва не стошнило. Он посмотрел Шарыгину в глаза и не увидел в них ни капли сожаления, только слепую ненависть. За что он так ненавидел его?

— Слышали? — закричал на весь класс Шарыгин. — Нашего профессора бросили! Теперь он профессор сиротка!

Следовало постоять за себя. Вскочить, ударить, избить до крови. Мысленно Витя приготовился к драке, но вместо того, чтобы нанести удар он вдруг разрыдался. Боль, жгучая и невыносимая, пронзила его с головы до ног. Так плохо ему никогда не было, и он сидел, обливаясь слезами, а рядом скакал Шарыгин, заглядывал в лицо и кричал:

— Профессор сиротка нытик! Нытик профессор сиротка!

Витя вскочил, оттолкнул Шарыгина и выбежал из класса.

Дома он успокоился, понял, что ни за какие коврижки не пойдёт больше в школу и три дня бесстыдным образом прогулял, чего прежде с ним никогда не случалось. На четвёртый день в Вите проснулась ответственность. Нельзя же в самом деле бросить учёбу! Вспомнилась Ленка Усольцева из фильма, которую дразнили чучелом и то, как она побрила голову и явилась в класс.

— Я чучело? Да, чучело! Смотрите все! — закричала она. Витя не помнил точных слов, но посыл был именно таким. Обидчикам стало стыдно, и они принялись просить прощения.

В пробуждение совести Витя не верил. Сказки всё это. Нужен был финал фильма с воспитательным эффектом, вот и придумали. В жизни всё куда страшней. Но рациональное зерно в фильме всё-таки было. Помня о Ленке, Витя отправился в подвал, отыскал среди старых вещей гипюровую рубашку отца, уродливые ботинки деда и мамин зелёный платок.

Когда на следующий день он входил в школу, коленки у него слегка дрожали. Рубашка отца сидела на нём как влитая, мамин платок обнимал шею, дедушкины ботинки громыхали при каждом шаге, так и норовя свалиться с ног.

— Что за чучело огородное!

Витя не помнил, кто первым начал смеяться и тыкать пальцем в его экстравагантный наряд, но одна мысль поразила его: сам того не зная, он придумал спасение от жгучей невыносимой боли. Люди склонны обращать внимание на внешность, копаться в душе другого человека им неинтересно. И пока они хохотали над его внешним видом, мысли о сиротке или нытике просто не приходили им в голову.

— Теперь я буду ходить так всегда! — гордо сказал Витя. Подобные шутки его совсем не трогали.

Позднее он много экспериментировал со своей внешностью, красил волосы в голубой, зелёный и даже розовый цвет. Однажды даже попытался подвести глаза карандашом, за что был немедленно избит. Существовала определённая грань, после которой Шарыгин и компания немедленно пускали в ход кулаки.

Учителя к странностям Вити относились со снисхождением, списывая подобное поведение на травму от смерти родителей и на переходный возраст. К тому же он был гордостью школы, круглым отличником, участвовавшим во всех олимпиадах и конкурсах. Лишь иногда, исключительно для проформы, его отводили в сторону и шептали, что ему не мешало бы привести себя в порядок. Витя кивал, но ничего не менял.

— Я отвезу вас в парк, — Виктора вырвал из воспоминаний таксист. — Там сегодня праздник. Пусть девушка порадуется. Покушает шашлыка, музыку послушает. У меня брат там шашлык делает, пальчики оближешь. У самого входа, налево. Сразу настроение поднимется.

— Какой ещё парк! — возмутился Виктор. — Вам куда сказали везти? Туда и везите!

— Чего ругаться! Я как лучше хотел, а он ругаться, — обиделся таксист. — Дела у вас, можно подумать.

— Да нет у меня никаких дел! — Виктор терпеть не мог, когда за него решали.

— А я бы съездила, — сказала Яна. — Вы выходите, где нужно, а я одна поеду.

Виктор выругался про себя, а вслух сказал, что никуда её одну не пустит. Вот ещё!

— Другое дело! — обрадовался таксист. — Я же знаю, как лучше!

Глава 19

В парке играла музыка, болтались на столбах разноцветные флажки. Людей было немного.

— Что же сегодня за праздник такой? Суббота? — съязвил Виктор.

— Какая разница, главное, что человек сам ощущает, внутри себя, — ответила Яна.

Дорожка в парке, кривая и неровная, так и норовила ускользнуть из-под ног. Виктор споткнулся и подставил Яне локоть:

— Держитесь! А то ещё навернётесь, а мне поднимай!

Позднее они сидели за одним из столиков. Виктор всё же купил шашлык у "брата слева", а к нему небольшую бутылочку вина.

— С ума сошли! — возмутилась Яна. — Здесь наверняка нельзя пить!

— А вы всегда делаете только то, что можно? Как же ваша философия, что можно делать всё, что не вредит другим? К тому же здесь всего двести грамм, не дойдёт до...

— До чего?

— Ни до чего не дойдёт! Пейте уже!

Яна поднесла к лицу пластиковый стаканчик, понюхала, смешно сморщив нос, и наконец сделала глоток.

Снова вспомнилась Лиза. Как она стоит в парке в своей смешной полосатой шапке с помпоном. Осень. Бренчит на гитаре Мишка Косолапов, ему подпевает хор нетрезвых студентов. Лиза нюхает содержимое своего стаканчика, смешно морщит нос и опрокидывает

в себя содержимое.

В парк ходили после занятий два или три раза в неделю. Витя не поощрял подобное времяпрепровождение, называя попойками. Но туда ходила Лиза. А после того случая, когда она чуть не прибила его мячом, у него появилась надежда на взаимность.

Вот только за Лизой словно привязанная ходила Маша Цыплёнкина. Она не пила ни капли, просто стояла рядом. Иногда улыбалась, но чаще всего сохраняла невозмутимое выражение лица.

В тот раз её всё же уговорили попробовать вина, и Маша чуть повеселела, порозовела и стала похожа на обычного человека. Пели песни про "солнышко лесное" (Витя считал её старомодной), про Афган (Витя думал о том, что глупо переживать за то, что их не коснулось лично), что-то из Митяева. Наконец Мишка решил, что драмы на сегодня достаточно и затянул шутливую студенческую песенку: "В первые минуты бог создал институты. Адам его студентом первым был. Он ничего не делал, ухлёстывал за Евой, и бог его стипендии лишил".

В этот момент Маша словно школьница подняла вверх руку и закричала:

— Протестую! Эта песня оскорбляет верующих!

Студенты захихикали.

— Ты у нас верующая что ли? — спросил Мишка.

— Я агностик! — заявила Маша. — Мне за других обидно.

— О себе лучше думай! Ребят, Цыпе больше не наливать! Буйствует! — Мишка отвернулся, посчитав разговор исчерпанным, а Маша обиделась. Схватила со скамейки свою сумку и побежала к выходу из парка.

Лиза с места не сдвинулась.

— Ерунда, — сказала она. — У неё бывают заскоки.

Витя и сам не любил ту песенку. В основном из-за слов «от сессии до сессии живут студенты весело, а сессия всего два раза в год». Он посвящал учёбе каждую минуту, а песня вот уже много лет давала неправильную установку, с которой он никак не мог смириться. Тем не менее именно шутливые слова помогли ему сблизиться с Лизой. Кто знает, как сложилась бы судьба, не затяни Мишка эту песню.

— Ну, вот, Машка ушла, а мне теперь одной домой тащиться, — пожаловалась Лиза. — Вам хорошо, вы все в общаге живёте.

Витя воспользовался ситуацией, предложив её проводить.

— Истинный джентльмен! — воскликнула Лиза. Витя покраснел. Хорошо ещё, что стемнело, и никто не заметил его смущения.

Лиза говорила. Очень много, но Витя не различал слов. Собственное сердце стучало куда громче. Они почти подошли к её дому, когда девушка резко остановилась.

— Не хочу домой! — заявила она. — Мать разговорами донимать будет.

Тут бы Вите понять, что все Лизины разговоры про гиперопеку враньё, но алкоголь и гормоны в крови лишили его рационального мышления. На самом деле мать Лизы отпустила дочь в свободное плавание.

— Тебе уже восемнадцать, — сказала она. — Живи, как знаешь! Совершай ошибки, набивай шишки! Теперь это твоя жизнь.

Лизу такая ситуация более чем устраивала, но иногда она любила прикрываться мамиными запретами, чтобы не идти на вечеринку или на свидание с неприятным кавалером. Витя Короткин её более чем устраивал, поэтому они развернулись и ещё добрых три часа бродили по городу.

— Ты такой классный, — сказала Лиза.

Они стояли в свете уличного фонаря совсем как в каком-нибудь романтическом фильме. Она приблизила к нему своё лицо. Витя уловил лёгкий цветочный запах её кожи и окончательно потерял голову. Лиза улыбнулась, и он её поцеловал.

— Наконец-то, — выдохнула она.

Они целовались и целовались, до боли в губах, до головокружения. Ходили смеясь по городу, и Витя впервые почувствовал себя обычным парнем.

— Я устала, — сказала наконец Лиза. — Но домой не хочу. Пойдём в общагу!

То, как пробирались в общежитие, Витя помнил смутно. В памяти всплывала лишь чья-то комната, забитая людьми. Сидели, смеялись, пили, пели глупые песни. И как-то так вышло, что все решили, что Лиза и Витя теперь вместе.

На следующий день он думал, что вчерашний вечер ему всего лишь приснился, что заснул он пьяным на лавке в парке и во сне бродил по городу с любимой девушкой, целуясь и разговаривая. И вот оно серое утро, испорченное тупой головной болью, аудитория и снова нужно учиться и больше ничего.

— Привет! — сказала Лиза, села рядом и чмокнула его в щёку. Сон обрёл реальные черты. Витя повернулся, но застыл, наткнувшись на недовольный взгляд Маши. И только из-за этого взгляда он осмелел и при всех поцеловал Лизу в губы.

— Виктор! Виктор! Вы меня слушаете? — Яна попыталась привлечь его внимание.

Виктор вынырнул из своих воспоминаний, встряхнулся, попытавшись понять, где находится.

— Что вы сказали? — спросил он.

— Я хотела сказать спасибо. А ещё то, что вы очень хороший человек, только отчего-то это скрываете.

Виктор смутился. Скажет тоже, хороший!

— Пойдёмте лучше домой, — сказал он. — Я вас провожу.

Больше в тот день они не сказали друг другу ни слова, думая каждый о своём.

Глава 20

Утро пахло сыростью. Виктор проснулся ни свет ни заря и долго лежал, уставясь в потолок. Рядом сопела жена, и всё ей было нипочём. Он вылез из кровати, пробрался на кухню и, наскоро позавтракав, выскользнул из квартиры.

Всю ночь шёл дождь. Шагая по лужам, он вдруг подумал о Яне. Сможет ли она преодолеть внезапно возникшую водную преграду? Виктор подавил в себе желание, отправиться встречать девушку у дома. Да кто она такая? С чего бы его волновала её судьба?

Мысли перекинулись на сестру. Старый дом оказался не самым уютным. Требовала ремонта печь, и Катерина перебралась к брату. Временно, пока не найдётся съёмное жильё.

Виктор не возражал.

— Живи, сколько хочешь, — сказал он. — Это и твоя квартира тоже.

— Нет, — возразила она. — Нам не ужиться. Первый же и взбесишься.

Виктор ехидно поинтересовался, почему родные дочери не хотят приютить любимую мать.

— Они хотят, — ответила Катерина. — Я не хочу. Зачем портить жизнь молодым? Хотел бы ты жить с тёщей? Вот и их мужья не хотят, только вида не подают.

Жертвенность сестры выводила Виктора из себя. В подростковом возрасте он пользовался ей на всю катушку, но повзрослев понял, что причиняемое Катериной добро не всегда идёт на пользу, прежде всего ей самой. При этом она всегда точно знала, как следует поступать в том или ином случае и знание своё считала единственно верным.

— Не взбешусь, — ответил он ей. — Я, может, вообще уеду.

— Куда?

— Куда-нибудь, в провинцию, в Тверь, например, — добавил он как можно более спокойным тоном.

Сестра обрадовалась, а после засыпала вопросами, на которые не хотелось отвечать. И кто его за язык тянул с этой Тверью?

— Тебя не поймёшь, — сказала Катерина. — То даже слышать не хочешь, а то переезжать собрался. Чего тебя бросает из крайности в крайность? Больше не больно?

— Мне давно не больно, — бросил он зло. — Сто лет назад отболело, засохло и отвалилось. Нет ничего. Пустота.

Виктор врал. До сих пор зудело, только уже не так сильно. Оказалось, что чем сильнее пытаешься забыть, тем больней. А стоит взглянуть в глаза прошлому, как оно становится не таким уж и страшным. Быть может, он даже сумеет прочитать одно из писем.

Несмотря на ранний час на кафедре было не протолкнуться.

— По какому случаю собрание? — поинтересовался Виктор.

— Михаил Фёдорович на пенсию уходит, — всхлипнула Иришка и кивнула в сторону стоявшего на столе шоколадного торта.

— Ну, не сегодня же! В конце года, а вы уже начали. Вам лишь бы пожрать!

От грубого слова Иришка вздрогнула и отвернулась. В помещении гулял сквозняк.

— Окно не закрывается, — извиняющимся тоном сказал Михаил Фёдорович.

Виктор вздохнул: ничего-то они без него не умеют. Кое-как пробрался к окну, схватился за раму, под определённым углом дёрнул её вверх и захлопнул створку.

Потом обернулся, оглядел помещение и ему вдруг стало жаль этого старомодного, но всё же уютного уголка. На маленьком столике в литровой кружке пыхтел большой "праздничный" кипятильник, на длинном столе лежали трогательные платочки вместо тарелок, тут же стоял букетик физалиса в банке из-под маринованных огурцов. Нелепая, пахнущая нафталином, но такая родная картина. Подумалось, что вот уйдёт Макарычев, и эта атмосфера тотчас исчезнет. Хотя чего там жалеть?

От внезапно нахлынувшей сентиментальности Виктор едва не прослезился, что для него было совсем не свойственно. Момент испортила фрау Ойле.

— У вас прекрасная дочь, — сказала она. — Очень на вас похожа.

И в ответ на удивлённый взгляд добавила:

— Я видела вас в субботу в парке.

— У тебя, кажется, нет детей, — растерянно произнёс Михаил Фёдорович.

Виктор понял, что угодил в западню. Если он скажет правду, ему не поверят. Насочиняют невесть что. Оправдываться не хотелось. Врать тоже.

— У меня есть дочь, — резко ответил он и быстро покинул помещение, опасаясь расспросов.

У аудитории его поджидала студентка. Виктор попытался вспомнить её имя, но не смог.

— Аня Филиппова, — представилась девушка. — Мне нужно сдать историю языка. Вы мне назначили на сегодня.

Ну, да, Аня Филиппова. Что-то с ней произошло весной. Кажется, тяжёлая болезнь. Или семейные обстоятельства? Виктор предпочитал не забивать голову чужими проблемами. Достаточно было знать, что у студентки не полностью закрыта сессия, а остальное его не волнует. Главное, что деканат допустил. Он пригласил девушку в аудиторию.

— Положитесь на удачу и станете тянуть билет или доверите мне выбор темы? — спросил он. По правде говоря, никаких билетов у него с собой не было.

— Можно и без билетов, — вздохнула Аня.

Виктор назвал тему, и девушка села готовиться к ответу.

Он видел, что она не пишет, только роется в исписанных листочках. Виктор отвернулся. Он знал, что никто и никогда не учит его предмет. Понимают и то единицы.

— Я готова, — произнесла Аня буквально через десять минут.

Сидя рядом с преподавателем, она принялась зачитывать написанное, не обращая внимания ни на знаки препинания, ни на ударения. Виктор заглянул в её листок, разглядел выделенный зелёными чернилами заголовок, подчёркнутые тем же цветом слова и разозлился. В бешенство его привёл не тот факт, что девушка ничего не знала, а скорее всего даже не понимала написанного, а то, что даже не удосужились написать шпаргалки, притащив на экзамен листы с лекций.

— Я ваш экзамен не принимаю, — сказал он. В голосе зазвенел металлические нотки. — Вы ничего не знаете!

Аня вздрогнула. У неё затряслись руки, и в голове у Виктора промелькнула мысль, что зря он так, что девушка наверняка тяжело болела, а он доставляет ей лишние страдания. Мысль, впрочем, быстро испарилась.

— Зачем вы сюда поступали? Учиться? Или балду гонять?

Девушка заплакала. Ещё чего не хватало!

— Разве трудно выучить? — добавил он мягче. — Написать простыми словами и заучить?

— Вы всё на немецком рассказываете, — пробормотала Аня, опустив голову. — Ничего не понятно. А учебник сложный.

— Ну вот, приехали! Вы на каком факультете учитесь, милочка? Я почему на русском объяснять должен?

— Хорошо, пусть на немецком, — всхлипнула она. — Но помедленней, а кое-что можно и на русском пояснить.

— То есть я плохой преподаватель? — поинтересовался Виктор. — Если так, то почему вы все молчите? Вы же сюда учиться пришли, а не балду гонять. Напишите коллективное письмо: Короткин Виктор Семёнович бубнит на немецком, ничего не объясняет, экзамены не принимает. Напишите! Мне тогда вставят пистон, и я, может быть, стану лучше. А может, выгонят к чёртовой матери, а на моё место придёт новый, молодой и умный, всё понимающий. Что же вы сидите, как амёбы, которым ни до чего дела нет?

Где-то на краю сознания совсем некстати прозвучала мысль о том, что больше всего в других людях нас раздражают собственные недостатки, но он быстро её прогнал.

— Ладно, — сказал Виктор. — Держите своё "отлично".

Девушка вскочила, схватила зачётку и, пробормотав "спасибо", выбежала из аудитории.

— А бумагу напишите! — крикнул ей вслед Короткин. — В следующем году у нас с вами лексикология!

Со стены напротив над ним потешался Гёте.

— Смешно тебе? — спросил у великого поэта Виктор. — Над чем смеёшься?

Он поднялся и медленно, не отводя взгляда от Гёте, подошёл ближе.

— Ничего, — сказал он. — Ты не виноват. Мне и самому иногда смешно, как подумаю, во что в конечном итоге жизнь превратилась: болото, жабы и смрад.

Виктор залез на стул, потянулся и сорвал плакат со стены. Под плакатом обнаружился портрет Карла Маркса и несколько цитат из "Капитала", естественно на немецком. Виктор решил, что это очень символично. Маркса изобразили прямо на стене, считая, что никому и в голову не придёт заменить его на более подходящую личность. Так и Виктор, считавший, что знает всё о своём будущем, заблуждался.

Впрочем, Маркс был не так уж плох. Он хотя бы не улыбался.

Виктор снова стоял у перехода и ждал. Скорее по привычке. Мимо промчалась на автобус группа сотрудников бизнес-центра, на светофоре дважды зажёгся "зелёный", а её всё не было.

— Зря стоишь, — сообщила Катерина. И как она умудрилась незаметно подкрасться? — Яна отгул взяла. К ней жених приехал.

— А я здесь при чём? — возмутился Виктор. — Приехал и приехал. Мне она вообще до лампочки!

— Опять грубишь? — вздохнула сестра. — А я уж было думала, что ты подобрел.

— Тебе показалось.

— Показалось так показалось. Идём домой?

— Одна иди! У меня дела.

Юле не хотелось идти домой. Ничего не хотелось. Болело внутри, не отпускало. Так странно испытывать боль за другого человека. В детстве у Юли были две подруги: Саша и Вера. Девушки всегда ходили вместе, практически не расставаясь. Потом всё рухнуло. Сначала Саша увела у Веры парня. Разразился скандал, взаимные упрёки, дело едва не дошло до драки. Девчонки перестали общаться. Юля пыталась их помирить, но они так и не сказали друг другу ни слова.

Через год Саша заболела. Она лежала в больнице со страшным диагнозом «онкология» и просила Веру приехать. Подруга от встречи отказалась. Юля очень хорошо запомнила тот последний вечер, когда Саша ещё была в сознании. Она плакала, просила прощения. Не у Юли, у Веры.

— Она очень хотела приехать, но не смогла, — врала Юля.

Ей очень хотелось, чтобы подруга ей поверила. На похороны Вера не пришла. Тогда Юля думала, что самое страшное в жизни — это предательство. Больше с Верой она не общалась, не могла.

Удивительно, но всё, что она знала о прошлом своего мужа, не смогло заставить её порвать с ним. Юля наоборот жалела его, хотя он меньше всего был достоин жалости. Это любовь? Когда всё прощаешь, миришься с плохими поступками. Но ведь предательство не просто плохой поступок.

Юля вышла на улицу и у самых ворот наткнулась на мужа.

— Витя! — воскликнула она, предчувствуя недоброе. — Витя, что случилось?

— Ничего, — ответил он. — Просто решил тебя встретить. Что в этом такого?

— Просто ты никогда раньше так не делал.

— Сейчас делаю. Пошли!

Путь домой получился странным и волнительным. Юля не могла вспомнить, когда в последний раз шла куда-то с мужем.

— Есть хочется, — сказала она.

Виктор порылся в сумке и достал большую плитку шоколада с орехами.

— Вот, одна студентка привезла из Европы, — он протянул ей шоколадку. — Швейцарский.

Юля сняла обёртку и откусила большой кусок.

— Вкусно? — спросил Виктор.

Она кивнула и показала большой палец. Милая, добрая и такая непосредственная. Он смотрел на жену и думал о том, что портит ей жизнь своей угрюмостью, язвительностью и неспособностью узнавать новое.

— У тебя всё лицо в шоколаде, — заметил Виктор. — Постой, сейчас вытру.

И в самом деле достал из кармана бумажный платочек и принялся вытирать жене подбородок. Юля замерла.

— А вот это мне совсем не нравится, — прошептала она. — Моего мужа подменили?

— Да ну тебя! — Виктор разозлился. — То не так! Это не эдак! Ничего тебя не устраивает!

— Нет, не подменили, — засмеялась Юля.

Они шли мимо кафе, и она подумала, что никогда не ходила туда с мужем. Они никогда никуда не ходили вместе. Даже магазины посещали по отдельности. Жили каждый в своём мирке, и только дома их жизни пересекались.

— Непонятно, как можно есть в таком месте, — заворчал Виктор. — Сидишь как на витрине. Каждый прохожий в рот заглядывает.

Он обернулся к кафе и увидел за одним из столиков Залесского. Владимир Николаевич тоже его заметил, замахал руками, начал зазывать внутрь.

— Твой знакомый? — спросила Юля.

— Отец той девушки, Яны, — с трудом выдавил из себя Виктор. — Ну, та... помнишь? С Катериной работает.

Игнорировать Владимира Николаевича было невозможно, и они зашли в кафе поздороваться.

— Витя! Я так рад тебя видеть! — Залесский бросился к нему с объятиями. Виктор уж было подумал, что старик пьян. Но алкоголем от того не пахло.

Виктор оглядел собравшееся за столом общество. Яна, рядом невысокий слегка полноватый парень в очках. Неужели Лёша, жених? Виктор поморщился: ничего особенного. Напротив мужчина и женщина, видимо родители Лёши. Мужчина показался Виктору смутно знакомым, и лишь когда тот протянул руку и назвал свою фамилию, всё встало на свои места.

Александр Бочкин. Ну конечно! Он же бухгалтер Шурик. Ухлёстывал за Катериной, когда та только пришла на завод. Дарил цветы, коробки конфет таскал едва ли не каждый день. Сестра всерьёз думала о замужестве да и он, кажется, был не против.

Их отношения разрушил Витя. Далось ему это чрезвычайно легко. Стоило только устроить истерику, раскричаться, что Шурик идиот, что он недостоин и вообще он, Витя, возненавидит сестру, если она с этим только попробует... в подростковом возрасте Витя был угрожающе нестабилен.

Другая бы сразу поставила его на место, заявив, что сама вправе решать, как жить, но у Катерины была её врождённая жертвенность, и Шурику дали от ворот поворот.

Главная причина истерики так и осталась не озвученной. Витя испугался, что его сестра уйдёт и оставит его наедине с бабкой и её вонючей мазью. Ещё хуже, если она приведёт своего бухгалтера в их квартиру, тогда мальчику придётся ещё ближе познакомиться с бабушкой, разделив с ней комнату.

Бочкин вскоре женился, позднее занял должность главного бухгалтера на местном заводе, а Катерина встретила Пашу, весельчака, разгильдяя и, как выяснилось позднее, горького пьяницу. К тому времени Витя уже учился в институте в Твери и устраивать истерики никакой нужды не было.

— Причудливо тасуется колода, — произнёс Виктор, когда они с женой выходили из кафе. — В последнее время я так часто встречаю знакомых из прошлого.

— Удивительно, что только сейчас, — возразила Юля. — Не такой уж и большой у нас город. Странно, что вы раньше не сталкивались. А ты, кажется, и не рад этой встрече. Что случилось?

Виктор обернулся. Владимир Николаевич что-то рассказывал, эмоционально размахивая руками.

— Фантомные боли, только и всего, — ответил Виктор. — Просто фантомные боли.

Дома его ждало письмо. Лежало на письменном столе. Катерина постаралась. Виктор взял конверт в руки. Он ведь не трус. Чего ему бояться? Возьмёт и прочитает. Тем более он давно это решил.

Виктор надорвал край конверта. Заглянул внутрь. Фотография. Этого он вынести не мог. Скомкал письмо и сунул его в ящик. Потом, всё потом. Сейчас он не готов, тем более к фотографиям. 

Глава 21

Владимир Николаевич привык видеть в жизни только хорошее, отсекая всё плохое и грустное. Но в последние дни его начинала охватывать тревога. Спокойствие, снизошедшее на него после поездки на родину, потихоньку испарялось.

Он думал о замужестве дочери как о событии, которое навсегда их разделит. Штамп в паспорте — пустая формальность да и Лёша уже несколько лет фактически жил с ними. Ничего не изменится, но отчего-то казалось, что изменится всё.

Владимир Николаевич сожалел, что Лёша вернулся. Оставался бы в своём Китае, нашёл бы жену-китаянку, и с ним не пришлось бы делить дочь. Залесский стыдился подобных желаний, понимая, что они неправильны и эгоистичны, но страх быть оставленным в одиночестве не отпускал.

В расстройстве своём он дошёл до того, что за обедом в столовой проговорился коллегам о предстоящей свадьбе и собственных сомнениях. Травкин скривил лицо, заявив, что зря это делается. Только уродов плодить. Вот и вся история.

Владимир Николаевич, человек наимягчайшего нрава, подавил в себе желание дать Травкину по морде и вспомнил о младшем сыне своего обидчика.

— Твой Костик с заячьей губой родился и ничего. Зашили, и живёт, — сказал он и сразу пожалел о сказанном.

Травкин заверещал, переходя на ультразвук, швырнул в Владимира Николаевича ложкой и обозвал сволочью. Настроение испортилось ещё больше.

Травкин потом весь день ходил по цеху и бубнил что-то про старческий маразм. Бубнил до тех пор, пока его не отловил Лещенко и не заставил наконец встать к станку и хотя бы немного поработать.

— Дурак ты, Ваня, — произнёс начальник. — У него дочь в аварии пострадала, какая тут наследственность.

Ольга повстречалась ему по пути домой. Она остановилась посреди тротуара, нахмурились и грозным голосом произнесла:

— Уж не решил ли ты меня бросить, Володя?

А после громко рассмеялась, заметив его смятение.

— Я пошутила. Ну, что ты? Но в самом деле мог бы и позвонить.

Владимир Николаевич не знал, что ответить. Вроде бы не молодой уже человек, а стушевался. Стало так неудобно будто он и вправду сотворил нечто ужасное.

— У меня и номера нет, — только и сумел выговорить он.

— А дом ты мой знаешь? Я же показывала окна. Эх, ты! А я ждала между прочим.

Чудная какая! Всё говорит, говорит. И смеётся постоянно. Владимир Николаевич позволил взять себя под руку и увести в противоположную от дома сторону.

Ольга привела его к себе, в небольшую квартирку, усадила за стол, заварила чай из пакетика. Привыкший к более дорогим сортам Владимир Николаевич чай не оценил, но вида постарался не показывать.

Потом вдруг расхрабрился и рассказал о своих переживаниях, о боязни одиночества и ненужности.

— У меня ведь тоже есть ребёнок, — внезапно погрустнев, сказала Ольга. — Сейчас конечно уже взрослый. Кристиан. Живёт в Копенгагене. Его отец датчанин. Воспитывал его, пока я по гастролям порхала. Мы общаемся конечно, но так, как посторонние люди.

— Жалеешь? — с сочувствием спросил Владимир Николаевич.

— О том, что не была с ним рядом? Нет. Он вырос хорошим человеком. Со мной он бы таким не был. Я плохой человек, Володя, ветреный.

— Нет, ты хорошая! — вырвалось у него. — Я вижу.

Она улыбнулась ему грустной усталой улыбкой.

— Как бы там ни было, — произнесла она. — Я ни о чём не жалею. Ни об одном дне своей жизни.

Владимир Николаевич и сам не заметил, как стал захаживать к Ольге почти каждый день. Через неделю он уже стоял у плиты в её кухне и пёк свои фирменные толстенькие блинчики. Ольга тихонько подкралась сзади и бросила в тесто горсть порезанного зелёного лука.

— Обожаю зелень! — заявила она. — С ней сразу становится веселей и ярче. Можно ещё орегано добавить.

— Орегано? — Владимир Николаевич ловко перехватил её руку с пакетиком приправы, понюхал его содержимое и воскликнул удивлённо, — Это же душица! У нас в деревне повсюду росла. Ну, ничего. Сколотим ящики, поставим на балконе и посадим твоей душицы и лука побольше, чтобы всегда свежая зелень была.

— Мы? — спросила Ольга.

— Конечно мы. Одной тебе тяжело будет.

Через месяц он переехал к ней уже навсегда. Должен же кто-то следить растущей зеленью.

Глава 22

Подходила к концу осень, город заливали дожди. Первый робкий снег уже попытался укрыть улицы, но быстро растаял. Несмотря на то, что Виктор принял решение уехать, жизнь свою он так и не изменил. Также брёл утром в институт, презрительно морщился от разложенного на платочке завтрака, хамил коллегам, монотонно бубнил раз и навсегда заученный текст лекций. По вечерам встречался с Яной, выбрасывал в мешок непрочитанные письма.

— Мой автобус возвращают, — сказала ему Яна. — Больше не буду ходить пешком. К тому же скоро снег выпадет, и будет совсем неудобно.

— Ноги переломаете, — добавил Виктор.

— Какой вы всё-таки!

— Яна, а вы верите в приметы? — неожиданно спросил он.

— Нет, не верю. Разве кто-то ещё в них верит?

— А в бога?

— И в бога не верю. Я атеистка, — Яна задумалась. — Хотя с тем, что существует нечто непостижимое, я согласна. Может быть, поэтому меня родственники и не любят, чувствуют, что чужая кровь.

Она замолчала.

— Ну, вот, — прошептала она. — Вечно говорю быстрей, чем думаю. Вы только отцу не говорите!

— Не говорить что? — сначала Виктор её не понял. Но потом вдруг пришло озарение:

— Так вы приёмная? Понятно теперь, почему такая разница в возрасте... так почему не говорить? Ваш отец разве не знает?

— Он не знает, что я знаю. Не хочу, чтобы он переживал. Я случайно услышала, а потом и документы нашла.

Виктора пронзило подозрение, нелогичное и в общем-то глупое.

— Вас в Твери удочерили? — спросил он срывающимся от волнения голосом.

— Нет, — удивилась Яна. — В Москве, кажется.

— Когда ваш день рождения? — он ухватился за соломинку, пытаясь найти подтверждение своим бредовым мыслям.

— Двадцать первого января. Да почему вы спрашиваете? Не первый раз, кстати. Принимаете меня за другого человека?

Виктор смог наконец ровно дышать. Конечно это не она. Не бывает таких совпадений. К тому же, письма. Что он себе навыдумывал? Старый дурак!

— Ладно, — примирительно сказала Яна. — Не хотите говорить — не надо. А про непостижимое я вот что скажу. Я мало кому об этом рассказываю. Но с вами поделюсь. Мне кажется, вы способны понять.

Она задумалась, шумно выдохнула. Потом продолжила:

— У меня была клиническая смерть. Когда меня сбила машина, я умерла. Меня хотели везти в морг, но потом я задышала. Так говорят. Другие считают, что я была на грани, поэтому и пульс не прощупывался. Но я-то знаю, что умирала. Всё было стандартно: длинный тёмный коридор, яркий свет впереди. Пережившие подобное рассказывают о том, что этот свет притягивает к себе, что человек страстно желает до него дойти и когда его реанимируют, то он испытывает сожаление.

У меня всё было в точности наоборот. Я не хотела уходить. Думала о папе, о подругах, о нашем городке. Я не хотела умирать. И тогда я стала просить позволить мне вернуться назад. «Возьми, что пожелаешь! Я отдам тебе всё!» — так я сказала. Не знаю, кто или что это было, но я выжила. А платой стало моё зрение. Вы мне не верите?

Виктор едва ли не впервые в жизни не знал, что ответить. Он не верил ни в рай и ни в ад. Но говорить ей об этом сейчас было бы свинством, и он хорошо это понимал.

— А вы сами? — спросил он. — Вы верите?

— Да. Потому что так легче. Иначе придётся признать, что жизнь не просто ко мне несправедлива, она жестока.

— Да к кому она справедлива! — воскликнул Виктор и тут же споткнулся, нелепо замахал руками, но всё же сумел устоять на своих двоих.

— Чёрт знает что! — вырвалось у него.

Из-за высоких, построенных едва ли не вплотную друг к другу домов в конце улицы царила почти непроглядная темнота. Фонари не горели, лишь тускло светились окна на верхних этажах.

— Держитесь за меня, — предложила Яна, протягивая Виктору руку.

Он шагнул к ней и погрузился в ту мистическую атмосферу иного мира, в которую сам никогда не верил. Но сейчас на безлюдной улице он вдруг ощутил невообразимую лёгкость. Словно не было прошлых лет, нелепых обид и роковых ошибок. Просто шли два человека. Одинаковых и самых обычных. Темнота стёрла все различия, оставив лишь внутреннюю суть.

Виктору пришла в голову мысль, что реши посторонний описать их отношения, то он непременно всё опошлит. Дело не в любви между мужчиной и женщиной, а в том родстве душ, что так редко, но всё же случается. «Ну, конечно! Ты сам-то веришь в такое родство? Между взрослыми людьми разного пола?» — возразил он себе и тут же ответил: «Но ведь есть предыстория! Зная её, можно понять, почему...»

До боли в сердце ему захотелось, чтобы Яна была той девочкой из его прошлого, чтобы здесь и сейчас разрешилась мучившая его ситуация, чтобы он наконец стал свободным. Но разве это возможно? Как просто положиться на судьбу, а самому ничего не решать. Как просто и как заманчиво. Однажды он уже решил. И к чему это привело?

Виктора ослепил свет. За поворотом шумела жизнь: фонари, машины, толпы людей. Он вздрогнул и выпустил руку девушки. Как глупо он себя повёл! У «китайской стены» стояли две женщины. Голос одной из них, высокий и пронзительный, разлетался по двору.

— Алевтина, — шепнула Яна. — Старшая по дому. Любительница посплетничать.

— За честь свою девичью переживаете? — к Виктору вернулся его привычный сарказм. — Я ещё успею убежать.

— Ерунда! Лучше скажите, с кем она разговаривает?

Виктор пригляделся:

— Тётка какая-то в шляпке. Кто их сейчас носит? Нет, правда. Смешная такая шляпка, крохотная и с вуалью.

Алевтина тем временем заметила подошедших, быстро попрощалась и скользнула в подъезд. Но Виктор мог поклясться, что в приоткрытой двери торчал её любопытный нос. Её собеседница обернулась и быстрым шагом направилась к Яне.

— Вы Яна? — слегка растягивая гласные произнесла она и не дожидаясь ответа, продолжила. — Я мама Юры Шагина, и я имею вам сказать, что вы совершенно не подходите моему сыну, и я стану всеми способами препятствовать вашей женитьбе.

Яна в растерянности замерла, а Виктор громко и совершенно неприлично рассмеялся.

— Могли бы не представляться, — сказал он. — По вашей манере изъясняться уже ясно, чья вы мать.

— Не вижу ничего смешного! — женщина окинула его презрительным взглядом. — А вы, значит, отец? Так вот, мой мальчик вольный и свободолюбивый человек, человек мира. Он вольная птица. Свадьба с вашей дочерью подрежет ему крылья. У него впереди вся жизнь. Зачем ему хомут на шею? Нет, я всё понимаю, но почему мой мальчик должен страдать?

— Интересная вы женщина, — медленно произнёс Виктор. — Ваш мальчик шастает по чужим странам, и вас всё устраивает, а когда он решил жениться, то вы сразу в позу встаёте? А если бы он на туземке женился и нарожал много маленьких туземчиков, вы бы тоже костьми легли и не допустили?

— Легла бы! Поехала и легла бы! Только посмотрела бы сначала, какая она. Сильная, ловкая, здоровая! — женщина растеряла все свои манеры и начала кричать. — Здоровая! Слышите? Ему не нужен хомут на шее! У него вся жизнь впереди! Он жить хочет, а не тащить на себе непосильную ношу!

Виктор взглянул на Яну. Был ли это свет фонаря или она действительно побелела как полотно?

— Дорогая моя, — произнёс он с раздражением. — Ваш сын — бродяга и бездельник. У него нет толковой работы, нормального образования. Разве сможет он обеспечить семью и стать надёжной опорой для будущих детей? Это я не позволяю своей дочери выходить за него замуж. Он ей не подходит. Так ему и передайте! А вас я более не задерживаю!

— Ну, знаете! — возмутилась женщина. — Это ещё неизвестно, кто кого недостоин! Это ещё надо выяснить.

— До свидания! — твёрдо сказал Виктор, и женщина испугавшись его голоса попятилась назад, а после развернулась и почти бегом покинула двор, скрывшись за поворотом.

— Что за история? — поинтересовался Виктор. — Я думал, вы за Лёшу замуж собрались, а тут Юра нарисовался.

— Ерунда, — Яна попыталась улыбнуться. — Юрка наговорил непонятно что, а мама у него чувствительная, как он говорит. Здорово вы её отшили? Грозно так! Я сама испугалась.

— Обращайтесь! В любое время! — отшутился Виктор, но на душе у него было неспокойно. Грозно, говорит? Снова всплыли в голове слова о том, что больше всего в других нас раздражают собственные недостатки.

Ещё вспомнилась Маша. Как она стояла, опустив руки, в своём платье цвета пыльного мешка. Жидкие волосы стянуты в небрежный хвост, а в глазах то ли бесконечная жалость, то ли непонимание, но точно не осуждение. Виктор только сейчас понял, что Маша, которую он никогда не любил из-за её мрачного взгляда, не была способна на осуждение.

Она стояла растерянная и поникшая на лестничной клетке, потому что он не мог найти в себе сил, чтобы просто зайти в квартиру. Потому что если бы он зашёл, то дал бы себе слабину, и жизнь его покатилась бы под откос. Правда? Он и в самом деле так думал?

— Витя, — говорила она почти неслышно. — Пожалуйста...

— Мне не нужен хомут на шею! — кричал он. — У меня вся жизнь впереди! Я жить хочу, а не тащить на себе эту ношу!

— Витя, пожалуйста, — умоляла Маша. — Хотя бы на время. Не навсегда.

Он не удостоил её ответом. Просто развернулся и побежал. Он бежал по ступенькам прочь из этого дома, из этого города. Сердце билось в груди как сумасшедшее. И лишь у выхода из подъезда он осознал, что они ничего не смогут доказать, что юридически всё ничтожно, что никаких документов нет, а значит он легко может отговориться. К тому же, мелькнула в голове гадкая мыслишка, Маше сейчас не до судебных разборок. Да и кто она такая?

Сердце успокоилось. Виктор поправил куртку, пригладил волосы и вышел на улицу человеком, у которого впереди долгая и счастливая жизнь. Он улыбнулся заходящей в подъезд старушке, придержал ей дверь и отправился на вокзал, чтобы навсегда уехать из ненавистного города и никогда в него не возвращаться.

Пять лет спустя пришло первое письмо, и всё рухнуло.

Часть вторая

29 лет назад

Глава 23

Нужно было отказаться. Вернуться домой, попытаться ужиться с бабушкой и не вспоминать никогда, что была в его жизни Лиза, с которой он до головокружения целовался на ночных улицах Твери. Виктор и под пытками не признался бы в том, что она стала его первой девушкой. Девственник в двадцать один год. Разве в этом признаешься? Лиза наверняка всё поняла, просто промолчала. Догадывались и однокурсники, беззлобно шутившие про то, что из всех женщин мира его интересует лишь немецкая грамматика.

Тот день запомнился Виктору ярким солнечным светом, заливающим всё вокруг и так сильно диссонирующим с его мрачным настроением. Мало того, что потратил почти все деньги на выпивку для половины общежития, так ещё и маячило впереди, буквально через пару месяцев получение диплома и возвращение домой.

Он отчётливо помнил духоту аудитории. Сашка Кочергин изнывал от скуки, высунувшись почти наполовину из открытого окна. Он тянул руки на улицу, пытаясь отыскать хоть каплю свежести, но в ответ получал лишь жалящие лучи солнца.

— Надо было в парк пойти, — плаксиво протянул он. — Вениаминыч заболел, три часа свободы, а мы тухнем здесь. — Другие точно в парке.

— Алкаш, — не отрываясь от учебника, произнёс Витя. — Лишь бы нажраться.

— Если хочешь — иди! — добавила сидевшая рядом Лиза. — Никто не держит.

— Потом ещё одна пара, у Лизаветы. Попадёшься — отчислят, — предупредила Маша.

В аудитории остались из-за Вити. Когда оказалось, что в расписании появилось «окно», он категорически отказался куда-то идти и занялся именно тем, чем должен был заниматься на лекции. Лиза не могла оставить его одного, а Маша старалась не отходить далеко от Лизы. Сашка остался по непонятной даже для него самого причине и теперь сходил с ума от безделья.

— Не отчислят, — уверенно сказал он. — Лизку же за окно не отчислили. Кто ж за два месяца до конца отчисляет? Кстати, здорово ты тогда всех напугала. Я сам чуть в штаны не наложил. Ты что правда бы прыгнула? Не страшно?

— Смешной ты, Кочергин, — засмеялась Лиза. — Главное не в том, чтобы иметь смелость прыгнуть, а в том, чтобы уметь убедить других, что ты сможешь это сделать.

— Ну, так неинтересно. Тем более из-за какой-то ерунды.

— Это не ерунда, — сказала Лиза.

— Дежурство по столовой, — пробормотал Витя. — Конечно ерунда.

Лиза нахмурилась.

— Это не ерунда, — повторила она. — Вы думаете, мне сложно со столов убрать или крошки смахнуть? Просто с такой якобы ерунды всё и начинается. Стоит только поддаться, уступить в мелочах, как постепенно тебя подпишут на что-то большее, а потом — раз и ты в клетке, ни на что не имеющий права.

— Не подписали бы, — возразил Сашка. — Мы скоро выпускаемся.

— Не в этом дело. Дело в принципе.

— Ну, да. И надо на окно лезть. Не хватало ещё разбиться из-за принципа.

Сашка поёжился, выглянул в окно — высота немаленькая. Жуть да и только! Внизу с коробкой подмышкой шагал Мишка Косолапов.

— Медведь вернулся! — радостно заорал Кочергин и принялся махать тому рукой. — Вот он только притащился из своей деревни и ничего ему не будет, что три дня не было. И чего он домой таскается каждую неделю?

— У него там девушка, — объяснила Маша.

— Боится, что уведут, — мрачно добавил Витя.

Маша обиделась. Вечно он чушь городит. Она истово верила в любовь. Когда разлука невыносима и расставание хоть на миг становится ужасным мучением. Испытать подобное ей ещё не удалось, но она твёрдо верила, что такое возможно и когда-нибудь и она окажется под властью этого чувства. Когда-нибудь, обязательно. Нужно только ждать и верить.

Медведь с шумом ввалился в аудиторию, задев по пути дверной косяк, стул и ближайший стол. Он был ужасно неуклюжим. Пот валил с него градом.

— Сдохнуть можно! — Мишка рухнул на стул рядом с Витей, а на стол водрузил большую картонную коробку. — Подарки вам привёз. Точнее Корке.

Витя поморщился. Он терпеть не мог подобных прозвищ.

— Ботинки, югославские, — продолжал Медведь. — Папаша привёз из командировки. Не разу не надевал, потому что стыдно.

— Нет такой страны, Югославия, — заметила Маша.

— Сейчас нет, а раньше была. Это он когда ездил-то!

— Так не пойдёт! — возмутилась Лиза, заглянув в коробку. — Я только его отучила всякую фигню носить, а тут ты со своей обувкой. Они же красные! Кто вообще носит красные ботинки? У тебя отец что, дальтоник?

— Так это когда было, — начал оправдываться Медведь. — Дефицит. Что было, то и схватил. А не нравится — выбросьте! Куда их теперь.

Вите ботинки сразу понравились. И цвет понравился, и круглый мысок, и толстая подошва. Они были прекрасны в своём уродстве.

— Я возьму, — сказал он, придвигая к себе коробку. — Спасибо, Миша.

— Ты конечно можешь их взять, — предупредила его Лиза. — Но наденешь только через мой труп. Ясно?

— Чего уж тут неясного, — вздохнул Витя.

— Ты смотри, — засмеялся Сашка. — А Лизка-то нашего ботаника каблуком прижала. Смотри, Корка, как бы она тебе хребет не сломала. Она может!

Лиза показала ему неприличный жест, Сашка рассмеялся, схватил Мишку за руку и потащил прочь из аудитории.

— Мы в парк! — закричал он. — Если что, подходите!

— Идиоты, — сказала Лиза. — Шуты и идиоты.

После подвинулась ближе и зашептала:

— У меня есть получше подарок. Мать уезжает во Владимир. Бабушка тяжело заболела, и она за ней ухаживать будет.

— Ты тоже поедешь? — спросил Витя.

— Зачем? Нервы себе портить? Она и так совсем плохая, не соображает ничего. Но прожить ещё долго сможет, так что мать не скоро вернётся. Понимаешь?

Он не понимал. И того, почему она не едет, и в чём заключается подарок.

— Вот! — Лиза достала из сумки длинный старомодный ключ. — Это тебе. Типа как в сопливых мелодрамах, знаешь? Будем жить вместе!

Вот всё и решилось. У Вити словно гора с плеч рухнула. Не нужно возвращаться домой, придумывать отговорки, чтобы остаться. Лиза сама приняла решение и, судя по её тону, не предлагала, а просто озвучила дальнейшие действия.

— Ключ древний, замку лет сто наверное, — пояснила Лиза. — Мать ни в какую менять не хочет. Говорит, советское — самое лучшее.

— Сто лет назад не было СССР, — отозвалась Маша. — И вообще, неприлично...

— Что неприлично? — засмеялась Лиза. — Это?

Придвинулась ближе к Вите, обхватила его за шею. Маша с грохотом вскочила, сгребла в кучу учебники и выбежала в коридор.

— Ревнует Машка, — констатировала Лиза.

— Завидует, — возразил Витя.

— Или так.

Они оба были правы, но лишь отчасти.

Глава 24

Маша всегда была полненькой, кругленькой как шарик. Мама не видела в этом ничего страшного. «Конституция такая», — говорила она. Может и так, но одноклассникам было не объяснить простую истину, заключавшуюся в том, что со своей полнотой Маша ничего не могла поделать. Её дразнили жиртрестиной и уродкой. Девочка плакала, рассматривая себя в зеркало, и пыталась худеть. Не получалось.

В подростковом возрасте её разнесло ещё больше, и Маша со вздохом констатировала, подходя к зеркалу, что стала «поперёк себя шире». В ход пошла тяжёлая артиллерия в виде диетологов, ограничении в еде и спорта. Маша действительно стала немного стройней, но заветных цифр достичь так и не смогла.

Мама её поддерживала, но страданий не понимала. Она и сама была крупной женщиной. Высокой, с толстыми ногами, объёмной грудью и крутыми бёдрами. При этом у неё была талия, шикарные густые волосы и высокая самооценка. Маша же хоть и весила намного меньше, была бесформенной. Тонкие и редкие волосы обрамляли круглое как блин лицо, и девушка была твёрдо убеждена, что она и в самом деле уродлива.

Как-то раз Надежда не выдержала, схватила дочь в охапку и едва ли не насильно отвела в магазин и салон красоты. Одетая в модное платье с прекрасным макияжем и шикарной причёской Маша выглядела нелепо.

— Ну, ты хоть улыбнись, — попросила мама.

— Зачем? Это не я. Чему радоваться?

— Знаешь, что я скажу? Я сегодня на улице видела одну женщину в коротеньких шортиках и крохотной маечке. Она была толстая-претолстая, с боков жир свисал.

— Уродство, — сказала Маша.

— Не спорю, — согласилась Надежда. — Но ты бы видела, как она шла! Как по красной дорожке. Я даже засмотрелась. Я это к тому говорю, дочь, что если ты сама не будешь чувствовать себя красивой, то никакие шмотки и макияж тебе не помогут. Вот тебя приодели, а ты не радуешься.

— Главное — душа, — возразила Маша. — Остальное всё наносное.

— Да кто же спорит? Душа конечно. Только вот чтобы твою душу разглядеть могли, надо, чтобы тебя заметили.

Маша не хотела верить маме, но ведь её и правда не замечали. Не дружили девчонки, не влюблялись парни. Хотя пара романов у неё всё-таки случилась.

Первым стал Ромка Краморов из соседнего подъезда, некрасивый с выпирающими зубами и уже в двадцать лет лысеющей макушкой. У него неприятно пахло изо рта, а ладони вечно были липкими. Но Машу внешний вид волновал мало. Она пыталась отыскать Ромкину душу, но за несколько неуклюжих упражнений в постели, по нелепой случайности названных сексом, обнаружить удалось лишь полную некомпетентность Краморова как любовника. Паршивая же его душонка проявилась в коротком монологе на лестничной клетке. Ромка объявил, что они расстаются, потому что Маша бесчувственное бревно и с ней ничего не возможно. Маша ничуть не расстроилась, переживая лишь о том, что вовремя не раскусила любовника и не бросила его первой.

А вот расставание с Антоном Нестеренко далось ей тяжело. Казалось, что он тот редкий, едва ли не уникальный случай, когда в одном человеке красивая внешность сочетается с не менее красивой душой. Антон был честен, умён, добр и невыносимо прекрасен. Своей внешностью парень пользовался вовсю: множество девушек побывало у него в постели. Он любил разных, идеальных и не очень. Антон экспериментировал, искал новые типажи, коллекционировал впечатления. А так как он был честным, то никогда не скрывал, что серьёзных отношений не ищет, что ему достаточно одной ночи, редко двух. Но девушки всё равно летели к нему как мотыльки на огонь, надеясь влюбить, перевоспитать, изменить.

Прилетела и Маша, убеждённая в том, что Нестеренко в неё влюбился. Как иначе? Она ведь не выглядела девочкой на ночь. Тихая серая мышка зачем она могла понадобиться такому шикарному парню? Он разглядел в ней добрую, милую, верную хранительницу домашнего очага. Так думала Маша, не подозревая, что с его стороны это всего лишь желание разнообразить свою сексуальную жизнь. Впрочем, он говорил ей об этом. Но Маша не слышала, пребывая в счастливых мечтах и фантазиях.

После того единственного раза с Антоном они больше не виделись. Маша ждала звонка, но он не звонил. Караулила его у дома, но так и не смогла его встретить. И лишь две недели спустя Маша почти случайно наткнулась на Антона в магазине. Он выбирал вино, а рядом суетилась смешливая брюнетка.

— О, привет, Маша, — улыбнулся Нестеренко. Он никогда не стеснялся бывших любовниц. — Как дела?

— Отлично, — умирая от неясной боли в районе сердца прошептала Маша.

— Вот и хорошо!

— Милый, кто это? — спросила брюнетка, окидывая взглядом неприметное серое платье девушки.

Антон наклонился к её уху и ответил так тихо, что Маша не расслышала. Брюнетка расхохоталась.

— Врёшь! — сказала она.

Маша решила провалиться сквозь землю.

С того дня у неё всё валилось из рук. Она читала учебник и не понимала ничего, голос преподавателя превращался для неё в монотонный шум, из которого невозможно вычленить ни слова. В довершении всего она дала списать одногруппникам неправильные ответы. Это стало последней каплей. Маша при всех разрыдалась. И в этот момент к ней подсела Лиза, погладила по спине, успокоила и сунула в карман две шоколадные конфеты. Так трогательно! После выяснилось, что они живут в соседних домах, обе любят ванильное мороженое и терпеть не могут шоколадного. Так зародилась их дружба.

Они не так много времени проводили вместе. Маша часто сидела вечерами одна, писала две курсовые или контрольные одновременно, думая о том, что нет ничего странного в том, что в это же время Лиза веселилась в клубе со своей подругой Никой. Всё логично, ведь Лиза любила шум, музыку и танцы, а Маше нравилось учиться. Одногруппники твердили ей, что нельзя настолько серьёзно относиться к учёбе. Кочергин утверждал, что в курсовых преподаватели читают только вступление и заключение. В подтверждение своих слов он приводил один полумифический пример: однажды пять человек с филфака вставили в середину своих работ одну и ту же фразу «а ручечку у брамсика мы обмотаем синенькой изоленточкой». Фраза осталась незамеченной, а шутники все до одного получили «пятёрки».

В эту историю Маша не верила и тщательно перепроверяла написанное. Ну, и что, что Лиза в это время веселится? Маше не сложно всё сделать. И к Нике Маша не ревновала. Зачем? Ника нужна лишь для развлечений, а вот когда Лизе становилось по-настоящему скучно, она шла к Маше. Приносила бутылку вина, большую упаковку мороженого, и подруги до поздней ночи пили вино и болтали обо всём на свете. Иногда к ним присоединялась Машина мама, и становилось совсем хорошо.

Но теперь у Лизы появился Витя, забравший львиную долю её времени. Этот странный молчаливый парень в нелепой одежде оказался к тому же настоящим грубияном. За что только она его полюбила?

— Ну, он нормальный, — ответила Лиза, когда Маша прямо спросила её о Вите. — Знаешь, с таким очень комфортно жить. Он не станет устраивать разборок, ревновать. Он тихий и уютный.

— Он некрасивый, — возразила Маша.

— Обычный. Так ты же сама говорила про душу, что лицо неважно. Передумала? Понимаешь, красавчики хороши только в книгах или сериалах для одиноких. В жизни от таких сплошные проблемы. У них же корона потолок царапает. Под них нужно подстраиваться, соответствовать. Другие женщины, опять же. Вон как у Нестеренко! Кто только через него не прошёл. Ты разве что не прошла.

— А ты? — внутри у Маши что-то горько заныло. Даже Лиза не верила, что он мог обратить на неё внимание.

— Ну, уж нет! — рассмеялась подруга. — Быть одной из — себя не уважать. Я в такие игры не играю!

— Ну, а как же любовь?

— Я думаю, что нет никакой любви! — ответила Лиза. — Страсть есть, расчёт тоже. А любовь придумали, чтобы свои грязные поступки оправдать. Вот и всё.

— Значит, ты с Витей по расчёту? — Маша не могла поверить в корысть подруги.

— Да я же говорю, что он нормальный. С ним удобно. Ну, что ты на меня так смотришь? Это же не на всю жизнь. Разонравится — брошу. Не переживай!

Но Маша так и не смогла успокоиться. Особенно после того, как Лиза подарила Вите ключ. Этот символический жест выбил из-под Машиных ног землю. Вечера с мороженым и вином сошли на нет, и одиночество принялось душить девушку с удвоенной силой.

Глава 25

Как хорошо, когда ничего не нужно решать, когда рядом есть человек, ответственный за твою жизнь. Тебе покупают одежду, готовят еду, задают направление. Как приятно плыть по течению и ни о чём не думать.

Семейной жизнью Витя наслаждался. Лиза руководила — он подчинялся. Она говорила, что нужно пойти работать в школу — он пошёл. Она настаивала на аспирантуре — он поступил. Она покупала ему серые невыразительные вещи — он носил. По вечерам покорно поглощал приготовленные Лизой блюда, ни разу не высказав собственных пожеланий.

Лишь однажды Витя решил проявить инициативу.

— Давай поженимся, — предложил он за ужином, обыденно и неромантично.

— Не сейчас, — ответила Лиза. — Я хочу шикарную свадьбу с белым платьем, лимузином и кучей гостей в богатом ресторане. У тебя есть на это деньги?

Денег не было.

— Но можно же просто расписаться.

— Просто я не хочу.

Витя знал, что мог бы позвонить сестре, и та бы в лепёшку расшиблась, но достала бы денег. Только от подобных просьб ему становилось плохо до тошноты. Больше разговоров о свадьбе он старался не заводить.

Жизнь тем временем текла своим чередом, скучная и однообразная. Работа в школе Лизу воодушевляла, Витю бесила. Он не мог понять, почему школьники не способны выучить хотя бы несколько немецких слов. Три рода — три артикля. Это же элементарно! И это они ещё склонения не проходили. Впору было хвататься за голову.

— Плевать! — говорила Лиза. — Это всего лишь работа. Ты своё дело сделал, урок провёл. А то, что им даром не нужен твой немецкий — не твоя проблема. Лепи всем четвёрки да и всё! Тем, кто хоть что-то соображает — пятёрки. И будет всем счастье. Лично я так и делаю.

Тогда он ещё сопротивлялся, спорил, твердил по сто раз одно и то же. Сдался гораздо позже, устроившись в институт. Там уже махнул рукой и последовал Лизиному совету. Впрочем, со студентами всегда проще. Они люди почти взрослые. А у школьников есть родители, которые звонят, пишут, приходят в школу и всегда считают, что учитель учит не тому и не так.

— Они же не все такие, — смеялась Лиза.

— Не все, — соглашался Витя. — Но эти каждый десятерых стоит. А у меня кроме них ещё бумаги, отчёты, планы. Писанины на полдня!

Домой он возвращался раздражённым до крайности и каждый раз заставал там Машу. Она окидывала его недовольным взглядом, здоровалась сквозь зубы, а когда он садился есть, уходила в соседнюю комнату и там всё время топала, пыхтела и вздыхала, чем перебивала весь аппетит.

— Чего это тебе дома не сидится? — поинтересовался однажды Витя, зло и почти наг грани истерики. — Работу найди! Мужика!

— Я работаю, — возражала Маша. — В издательстве, переводчиком.

— Вот и переводи!

— Я по ночам перевожу. Мне так удобней.

Потом Витя сказал, что она его достала. Маша поджала губы и едва не разревелась.

— Вить, ну ты чего? — сказала Лиза. — Пусть приходит. Не слушай его, Маня! Его на работе достали.

Вечером, когда подруга ушла, Лиза заговорила по-другому.

— Слушай, ну чего ты её гонишь? — начала объяснять она. — Ты пойми, что Маша — это не просто подруга. Это моё свободное время. Думаешь, я сама все эти и планы и отчёты пишу? Тетради проверяю? У неё времени вагон и желания тележка, вот она и помогает. А куртку зимнюю ты думаешь я на наши гроши купила? Маша одолжила на неопределённый срок. Она всё равно десять лет в одном пуховике ходит и ей не надо больше. Куда ей деньги девать? Понимаешь? Да я бы без неё диплом не написала! Ну, посидит у нас немного, пообщается. Тебе жалко что ли?

Вите стало противно.

— Я думал, у тебя принципы, — произнёс он с отвращением.

— Принципы, да. Только это тут причём? Я её не заставляю, не мучаю. Ей в только в радость. Так причём здесь принципы? К тому же мы подруги, а подруги должны помогать друг другу, иначе какая же это дружба.

— Односторонняя дружба получается, — пробормотал Витя, но Лиза всё равно услышала и начала кричать про чистеньких правильных (тут она сделала пальцами знак кавычек), которые ни на что неспособны, которых нужно водить как телка на верёвочке и подпинывать периодически в нужном направлении.

На телка он обиделся и собрался даже уехать домой в Подмосковье, но работа, бабка с её вонючей мазью, инертность и нежелание принимать последствия собственных решений его остановили.

Неделю спустя позвонила Катя и рыдая, рассказала, что бабушка умерла. Витя тогда удивился её эмоциональности, но сумел выдавить из себя соболезнования, а от поездки на похороны отказался.

— Слушай, — сказала ему тогда Лиза. — У тебя же квартира. Может, переедем в Подмосковье? Там и возможностей побольше и смена обстановки, а то живём последнее время как кошка с собакой.

«А ещё там нет Цыплёнкиной», — подумал Витя и согласился на переезд.

Лизин восторг, с которым она собирала вещи и покупала билеты, иссяк как только она ступила на платформу нового для себя города. Ступеньки вели в грязь, а у самого входа в вокзал разлеглась дворняга. Аккуратно обойдя собаку, они зашли в здание. По залу ожидания бродили голуби, выискивая на полу крошки, в углу спал на металлических креслах мужчина неопределённого возраста.

— Это Славик, — пояснил Витя. — Местный бомж. На вокзале живёт.

Лизе захотелось сбежать.

Как выяснилось позже первое впечатление её не обмануло. Жизнь не только не улучшилась, а начала катиться вниз с огромной скоростью. В городе было две школы, и лишь в одной из них нашлось место для учителя иностранного языка.

— Ты иди, — сказала Лиза Вите. — А я подыщу что-нибудь другое.

Он посоветовал устроиться на завод. Зарплаты там неплохие по местным меркам, опыт не требуется. Там полгорода работают и ничего.

— То есть я по-твоему пять лет училась, чтобы на завод пойти? — возмутилась она. — Ты мне ещё уборщицей предложи устроиться!

Витя пожал плечами: нет, так нет.

Лиза сидела дома и зверела. Возможности устроиться на работу, связанную с языком в этом городе не было. Оставалась Москва.

— Хорошая идея, — поддержал Витя. — Если подгадать время, то можно ездить на электричках. Всего полтора часа. Ну, или хочешь, я уволюсь и буду ездить, а ты на моё место пойдёшь.

Она сказала, что он идиот. Её идея состояла в том, чтобы продать обе их квартиры и переехать в Москву навсегда. Всё равно матери достанется бабкина жилплощадь, а Катя живёт у мужа. Витя был против. Ему претила мысль о том, что сестра может лишиться своей доли. Мало она жертвовала! Итак всю жизнь для других живёт!

Они снова начали ругаться. Он приходил вечерами домой, а она показательно звонила Маше и разговаривала с той до поздней ночи. Он из принципа не ел её еду и спал на диване.

Витя жалел о переезде. Если бы они жили в Твери, то ему было бы достаточно просто собрать вещи и уехать. Но что делать сейчас? Он же не может выгнать Лизу. Сомнениями Витя поделился с сестрой. Они шли по улице, Катя везла широкую коляску с годовалыми близнецами.

— Вы люди молодые, — сказала она. — Обязательств у вас нет. Если совсем невыносимо — расходитесь. Зачем друг друга мучить?

— Кто бы говорил! — Витя не удержался от колкости. — Сама-то не уходишь. Видел вчера твоего благоверного, сидел у магазина, водку глушил в компании таких же.

Сестра вздохнула:

— Это другое. У нас дети.

— И что?

— Им отец нужен.

— Боишься, что он с ними видеться не захочет, если разбежитесь? — усмехнулся Витя. — Ну, и пусть! Лучше уж никакого отца, чем такой. А вообще переезжай к нам!

— Ты это из человеколюбия предлагаешь или хочешь Лизу выжить? — поинтересовалась Катя. — Думаешь, не выдержит присутствия двух маленьких детей? Нет, Витя, так не пойдёт. Ты ей сам скажи, что думаешь. Просто возьми и скажи, там как решите, а у меня семья. Или хочешь, я сама с ней поговорю? По-женски?

Он не хотел. Он всё решит сам. Идя домой, он как мантру повторял слова, которые должен будет сказать. Не ругаться, не кричать, просто попытаться понять, что не так в их жизни. Может, и расставаться не придётся.

В квартире невыносимо пахло луком. Лиза сидела на кухне, макала в сахар луковицу и ела. У Вите защипало глаза. Что это? Сумасшествие? Или очередной способ его позлить?

— Не волнуйся, — обманчиво спокойным голосом произнесла Лиза. — У беременных так бывает. Тянет на всякую гадость.

Он потерял дар речи.

— Как?

— Как у всех нормальных людей. Четвёртый месяц уже.

В этот момент всё встало на свои места. Витя вдруг ощутил непривычное спокойствие. Пришла уверенность, что теперь-то всё будет нормально. Он не обрадовался беременности, просто отметил факт, что у них, как и у большинства людей, родится ребёнок. Это обстоятельство направляло жизнь в стандартную колею, объясняя беспокойство и вспышки гнева Лизы.

— Хорошо, — сказал он, не зная толком, что полагается говорить в таких случаях, развернулся и вышел.

Лиза выплюнула лук и тщательно прополоскала рот. Какой только гадости не наешься, чтобы добиться нужного эффекта! На самом деле тянуло её только на сладкое, больше всего на эклеры.

Глава 26

Вите не спалось. Он лежал, уставясь в темноту, и думал о Маше. Да и как о ней было не думать, если вот она, рядом, храпит за стенкой. Стоило Лизе позвонить и сказать, что ей страшно, как Маша тут же собрала вещи и примчалась успокаивать. Уже две недели живёт в качестве моральной поддержки.

— Пойми, мне так страшно, — говорила ему Лиза. — У меня первый раз такое, а с Машей как-то спокойней.

— У твоей Маши опыта ноль, — возражал Витя. — Посмотри на неё! Она наверняка ещё девственница. А про беременность ей откуда знать?

— Ну, она всё-таки женщина. К тому же, кто тебе есть готовит? Маша! В магазин кто ходит? Снова Маша. Убирается? Опять она! Так что ты на неё не очень-то нападай! Я со своим токсикозом к кухне близко подойти не могу. Будешь голодным сидеть без Маши!

Витя злился. Поесть можно и в столовой, а полы он и сам помыть в состоянии, не безрукий. Он снова попытался заснуть, но сон не шёл. Мощный храп сотрясал стены.

«Нос что ли у неё заложен!» — подумал Витя. — «Не женщина, а труба иерихонская!»

Он откинул одеяло и выбрался из постели. Стараясь не шуметь пробрался в коридор, а затем на кухню. Выпил два стакана ледяной воды из-под крана и почти успокоился.

«Ничего, — решил он. — Всего несколько месяцев, и она уедет. Главное, чтобы с ребёнком помогать не осталась».

Когда он вернулся в комнату, то обнаружил, что его место на кровати занято. Маша сидела рядом с Лизой и обнимала ту за плечи.

— Где ты ходишь? — обрушилась она на Витю. — Не слышишь, что жене плохо?

— А я оглох! От храпа! — не удержался от подколки тот. — Что случилось? Сон плохой приснился?

— Приснился! — рявкнула на него Маша и отвернулась.

— Ты представляешь, — всхлипнула Лиза. — Я только сейчас поняла, что в этом городе нет роддома.

— Так его никогда не было, — заметил Витя. Было бы из-за чего слёзы лить. — Всех в соседний город возят.

— Полтора часа по колдобинам?

— Почему полтора? Приснилось что ли? Два. Это если без пробок.

Лиза зарыдала:

— Меня не довезут! Растрясут по дороге и придётся в скорой рожать. А если что-то не так пойдёт? Что они сделают? В машине-то?

Утром Лиза собрала вещи и вместе с Машей уехала в Тверь, поближе к нормальной медицине. Витя ощутил вдруг небывалую лёгкость. Причиной тому было вовсе не отсутствие Маши. Он вдруг осознал, что одиночество — хорошая в общем-то штука. У него словно крылья за спиной появились. В голове роились мысли о теме диссертации, и он думал о том, чтобы восстановиться в аспирантуре, если это возможно. То, что он уже полгода как бросил учёбу, не знал никто, даже Лиза.

Витя питался пельменями и готовыми блюдами из магазина. Иногда в охотку жарил себе картошку или куриные окорочка. Один раз даже сварил простенький суп с «паутинкой», за который Лиза его бы непременно отругала и со словами «зачем воду хлебать» не дала бы и половника. Она всегда любила сложные, многосоставные блюда, требующие долгой готовки, а Вите по большому счёту было безразлично, что есть. И этот простой куриный супчик, и пельмени, и жареная картошка воплощали в себе свободу есть, что хочется, которой у него давно не было.

В шкафу Витя отыскал красные ботинки, подарок Медведя, померил. Будто на него пошиты. Хорошо, что Лиза не выбросила как грозилась. Жизнь становилась всё радостней. Но всё же сказать, что он не скучал, было бы неправильно. Заходя после работы в пустую квартиру, он жалел, что не с кем поделиться проблемами в школе. Не с кем посмеяться над забавными ситуациями, спросить совета. Общение по телефону не давало полностью почувствовать полноту общения.

На выходных он ездил в Тверь, но часов вместе с Лизой было катастрофически мало. К тому же рядом постоянно маячила Маша. Редкие часы наедине лишь усиливали тоску. Ему очень хотелось, чтобы Лиза вернулась, но вместе с тем он боялся потерять обретённую свободу. О ребёнке Витя не думал вовсе. Он так и не смог осознать, что скоро станет отцом. Поэтому когда однажды поздно вечером ему позвонила Маша и сообщила, что Лиза родила девочку, он не сразу сообразил, о чём идёт речь.

— Девочка, три двести, — говорила она, а Витя никак не мог понять, что за числа она ему сообщает. — Слышишь? Девочка.

Зачем она повторяет про девочку? Разве они не знали с самого начала, кого ждут? На Витю начала накатывать злость, но ещё большей была растерянность. Что теперь делать? Ехать в Тверь? А как же работа? Билеты надо достать. Есть ли билеты? Да и чем он поможет, когда приедет? А ещё у него, у них, ребёнок. Настоящий живой ребёнок.

Маша вздохнула, и в этот момент Витя понял, что что-то не так.

— Ты чего развздыхалась? — спросил он грубо. — Случилось что?

— Случилось. Девочка. Три двести, — повторила Маша, потом шумно выдохнула. — Только она не совсем здорова. Но это ничего, это не главное, — затараторила она и говорила ещё добрых десять минут, объясняя и успокаивая.

Витя сидел на полув прихожей, понимая, что никуда не поедет. Ни сегодня, ни завтра, никогда. И больше всего на свете ему хочется, чтобы ничего этого не было: ни Маши, ни Лизы, ни новорождённой пока ещё безымянной девочки.

Глава 27

Лиза была уверена, что во всём виновата Маша. Это она убедила её оставить ребёнка. Стоило только заикнуться о том, чтобы сделать аборт, как Маша начала реветь. Она с жаром начала доказывать, что это убийство, что ребёнок внутри живой. А когда подобные доводы не помогли, сообщила, что аборт может сделать Лизу бесплодной.

— Я стану тебе помогать, — упрашивала по телефону подруга. — Буду вместо няни. Ну, пожалуйста, не надо его убивать!

Лиза с раздражением швырнула телефонную трубку. Всё так не вовремя! Но всё же слова Маши заронили в ней тень сомнения. Вдруг и правда она останется бесплодной? С одной стороны, сплетни необразованных баб, а с другой... кто знает, как повернётся? К тому же ребёнка легче родить и вырастить в молодости, пока ещё есть силы и здоровье. В голове вдруг возникли картинки счастливого будущего: маленькая девочка в красивых платьицах с бантами на голове. Или мальчик, умный не по годам, в тщательно выглаженной рубашечке. Бывают такие мальчики? Но нет, лучше бы это была девочка.

Тогда Лиза замечталась и поменяла решение. Но сказать Маше, что именно её мнение стало решающим, она не могла. Не стоит показывать людям, что они имеют на тебя влияние.

— Знаешь, — как можно более нейтральным тоном произнесла Лиза по телефону. — Я вчера ходила к врачу...

На другом конце провода обречённо вздохнула Маша.

— И он сказал, что мне нельзя делать аборт, — продолжила Лиза. — Придётся рожать.

Теперь почти год спустя она жаловалась подруге на свою разрушенную жизнь.

— Если ребёнок родится с патологией внутренних органов или пороком сердца, то ему можно сделать операцию, — рассуждала Лиза. — Глухому поможет слуховой аппарат, а если не будет конечностей — протез. Но вот что делать, когда ребёнок слепой? Что? Глаза новые не вставишь!

Маша слушала и ужасалась той прагматичности, с которой подруга размышляла о больных детях. Ни слезинки, ни вздоха, а голос если и дрожит, то от негодования и обиды.

«Это шок, — думала Маша. — Или послеродовая депрессия. Скорее всего депрессия».

Ей вспомнился разговор с мамой о недавно прочитанной книге по психологии, в которой утверждалось, что никто не обязан никого любить, в том числе родители детей и наоборот.

— Ерунда! — сказала тогда мама. — Если человек никого не любит, это неполноценность, болезнь, которой надо стыдиться, а не подводить под неё научную базу. Вот раньше всех учили за столом не чавкать, а теперь каждого, кто не выносит чавканья называют умным словом и лечить пытаются. Хотя всего-то и нужно некоторым научиться вести себя за столом. Любовь, Маня, она ведь не только в любви мужчины и женщины выражается. Есть любовь к миру вокруг, к животным, растениям, к собственному дому. Ко всему. Если любви нет, то жизнь становится пустой и серой. Вот подружка твоя, Лиза, она же никого не любит. Сразу видно.

Маша попыталась возразить. Но мама лишь отмахнулась:

— Точно тебе говорю. Она хорошая только тогда, когда ей выгодно.

— У меня даже молока нет, — продолжила Лиза, вырывая подругу из воспоминаний. — Потому что сама природа против этого ребёнка. Знаешь, что раньше такие дети не выживали, а сейчас медицина развитая, всех спасает.

— Соня, — поправила Маша. — Её зовут Соня. И она очень милая и подвижная. У неё очень умный взгляд.

— Какой взгляд! — не выдержала Лиза. — Какой! Она слепая! У неё не может быть никакого взгляда!

— Поедешь к Вите? — поменяла тему подруга. — Или ждать будешь?

— Знаешь, что он сказал? Приезжай. Одна. Иначе ничего не будет.

— Так ты поедешь?

— Ну, уж нет! — Лиза вскочила, заходила по комнате, сжимая кулаки. — Не будет по его! Никогда! Сам прибежит и умолять станет! А я уже посмотрю, принимать его или нет!

В соседней комнате заплакал ребёнок.

— Ну, вот, разбудила, — вздохнула Маша.

Потом она долго сидела в полутёмной комнате, смотрела на детскую кроватку и думала о том, как причудливо всё переплетается в жизни. Накануне она, выходя из дома, наткнулась на Нестеренко. Он выглядел так, как будто только что встал с кровати — помятый, со взъерошенными волосами.

— Маша, ты как? — спросил он.

— Нормально.

Он замялся:

— Мне друг сказал, у тебя ребёнок, — наконец произнёс он. — От меня?

— Дурак ты, Антон! У нас с тобой когда было? Сто лет прошло. Ты уже совсем в бабах своих запутался? Списки пиши с датами! Или твой друг не сообщил, сколько лет ребёнку? — очень хотелось ответить Маше, но вместо этого она сказала:

— Нет конечно, не твой.

А про себя добавила: «Твоего я убила».

Она и в самом деле считала, что совершила убийство, когда перешагнула порог того кабинета, когда решила, что не станет рожать, тем более от человека, которого едва знает. Ей было так страшно и стыдно, что она не сказала никому, даже маме. Накрыло потом: жуткое чувство вины. Именно поэтому Маша так кричала, отговаривая Лизу от ужасного шага. Бесплодие — ерунда. Она сама не верила в такие последствия, но нужно было что-то сказать, что-то страшное. Впрочем, Лиза умнее и хладнокровней. Она понимает, что там внутри был всего лишь набор клеток. Лиза бы не мучилась.

Но теперь есть Соня. Девочка, которая поможет искупить вину. Маша могла бы родить сама, но от кого? И зачем, если уже есть ребёнок, не нужный ни отцу, ни матери. Впрочем, они ещё могут одуматься.

«Это шок, — считала Маша. — И послеродовая депрессия. Точно депрессия».

Глава 28

Маша звонила каждый день. Иногда по два раза. Спрашивала, как он живёт, не мучает ли совесть? Сначала Витя отвечал, что живёт прекрасно, ни от чего не мучается, а она может передать Лизе, что та может приехать, если хочет. Одна.

Он даже переводил ей деньги для Лизы. Он ведь не сволочь, понимает, что та без средств. Маша соглашалась, что не совсем сволочь, но всё же ребёнку нужна полноценная семья. Спустя пару месяцев она довела его до того, что он швырнул телефонный аппарат о стену. Звонки естественным образом прекратились, и Витя задышал спокойней.

На новой работе в институте завкафедрой хвастался новинкой, сотовым телефоном, похожим на небольшой кирпич с длинной антенной. Теперь не обязательно быть привязанным к домашнему телефону. Красота!

— Эта красота полсумки занимает, весит кило, кучу денег прожирает да ещё к тому же теперь ни от кого не спрячешься, везде достанут, — мрачно констатировал Витя. Хорошо, что у него такого нет, а то бы Маша покоя бы не давала.

Он много думал потом, как его угораздило вляпаться в эту историю. Бесконечное количество раз он перебирал в уме всех своих родственников, выискивая среди них инвалидов и не находя ни одного, вздыхал с облегчением. Значит он не виноват. Дело не в нём. Но какой позор! Ведь каждому не объяснишь, не нарисуешь родовое древо. Витя с ужасом представлял себя идущим по улице с девочкой. Ему казалось, что все до единого будут смотреть на него, кто-то с осуждением, кто-то с брезгливостью, а некоторые с жалостью. Ещё не известно, что из этого хуже. Не важно будут они говорить или нет. В любом случае это пострашней школьных обзывательств.

С содроганием он думал о том, что Лиза может приехать не одна. Тогда уже не отвертишься, не сделаешь вид, что не имеешь никакого отношения к её ребёнку. Но Лиза не приезжала, и Витя начинал забывать и о ней и о собственной дочери. Лишь время от времени посылал деньги Маше, а она исправно их получала.

В тот день он снова надел красные ботинки, отыскал в шкафу зелёную рубашку и отправился в институт. Солнце светило, птички пели, а он чувствовал себя так легко как никогда прежде. Лекции пролетали на одном дыхании. Казалось, жизнь начинает сиять яркими красками, обещая счастье, а главное — свободу.

В середине дня Михаил Фёдорович спустил Витю обратно на грешную землю.

— Тебя там с собаками разыскивают, — сообщил он. — Девушка. Курочкина её зовут.

— Цыплёнкина, — машинально поправил Витя.

— Может и так. Телефон оборвала. Перезвони.

Старик подвинул к нему аппарат.

— Звони-звони!

Витя снял трубку, послушал гудки.

— Я номера не знаю.

— Вот, я записал, — Михаил Фёдорович любезно подал ему обрывок бумаги с неровными цифрами.

Витя неслышно выругался. Говорить с Машей ему не хотелось. Михаил Фёдорович стоял рядом, дышал в лицо луком.

— Отойду, — внезапно сказал он. — Не хочу мешать.

И отошёл на пару метров. Немецкая кафедра в то время занимала более просторное помещение с несколькими столами. Михаила Фёдоровича чрезвычайно заинтересовала стопка документов, сваленная на подоконнике. Витя набрал номер в надежде, что Маши нет дома.

— Алло! — раздалось в трубке. Конечно, куда ей деваться! Небось торчит безвылазно в квартире.

— Что ты хотела?

— Витя, здравствуй! — Машин голос дрожал.

— Что случилось? — повторил он.

— Лиза...

— Я кладу трубку!

— Послушай! — Маша всхлипнула. — Я так боюсь. Она такие вещи говорит. Говорит, что жить не хочет, что всё зря, что невыносимо...

Витя фыркнул:

— Цирк с медведями!

— Да нет же! Я и дневник её читала.

— Она ещё и дневник ведёт? Слушай, а от меня ты что хочешь? Я не психиатр.

Маша помолчала, потом вздохнула и произнесла:

— Витя, приезжай, пожалуйста! Поговори с ней. Просто поговори! Объяснись! Не захочешь оставаться — не надо! Просто я так боюсь.

Она всхлипнула, собираясь заплакать. У окна закашлял Михаил Фёдорович. Если бы не он, Витя давно бы бросил трубку.

— Не могу, — ответил он. — У меня работа.

— Я тебя отпускаю, — отозвался Макарычев. — На три дня. Хочешь на пять. Спокойно займёшься своими проблемами.

Витя снова выругался, уже громче. Интересно, что она успела наплести старику?

— Хорошо, — сказал он. — Завтра приеду.

На следующий день, выходя из поезда, Витя сто раз пожалел о своём согласии. Не хотелось видеть ни Лизу, ни Машу, ни тем более ребёнка, имя которого он пытался забыть. Маша встретила его у вокзала, потная, запыхавшаяся с растрёпанными волосами, будто вспомнила о его приезде в последний момент и всю дорогу от дома бежала, боясь не успеть.

— Пойдём быстрей! — задыхаясь произнесла она. — Лиза не отвечает. Закрылась в квартире и молчит.

— Кто сказал, что она там? — ответил Витя, а про себя подумал, что это видимо хитроумная игра, в которую его втягивают всеми доступными способами. Неужели, он и в самом деле им так нужен?

— Свет горит, — парировала Маша. — Ну, пойдём же!

Он не двинулся с места.

— А где... — слова застряли у него в горле.

— Сонечка с моей мамой, — поняла невысказанный вопрос Маша. — Так ты идёшь или нет?

Подъездную дверь заклинило.

— Плохой знак, — решила Маша.

— По моему, это значит то, что нечего нам здесь делать, — Вите хотелось развернуться и уйти. Ну, что за дурацкая причина! Свет горит, никто не отвечает. Ушла и забыла выключить, а они тут двери ломают.

Спустя добрых полчаса удалось попасть внутрь. Лампочка в подъезде не горела, пахло тушёной капустой, мочой и собачьей шерстью. Маша буквально взлетела на третий этаж (с её-то комплекцией!) и принялась жать на кнопку звонка.

— Не открывает! — сообщила она подошедшему Вите.

— Нет никого, вот и не открывает. Она тебе ключ не давала?

Маша покачала головой. Витя вздохнул и выудил из кармана связку. Ключ от Лизиной квартиры так и остался у него. Снимать его с кольца было неудобно. К тому же он, большой и тяжёлый, служил отличным брелоком.

— Проникновение в чужое жилище, — пробормотал Витя, распахивая дверь, окинул взглядом коридор и остановился на пороге как вкопанный.

— Не входи! — прохрипел он пыхтевшей сзади Маше.

Ему долго потом будет сниться красная туфелька, тонкая и такая хрупкая лодыжка с мертвенно-бледной кожей, распахнутые остекленевшие глаза и кровь. Кровь на краю унитаза, на белом кафеле, на тёмных волосах. Рядом с вытянутой рукой пузырёк с таблетками.

— Лиза! — позвал он. Как будто она могла его услышать.

— Лиза! — крикнул он громче, подавив желание дотронуться до неё, встряхнуть за плечи, разбудить. К горлу подступила тошнота.

— Да что там случилось? — Маша отодвинула его в сторону. — Лиз, вставай давай! Мы пришли! Лиз? Хватит дурака валять!

Маша наклонилась, дотронулась до плеча подруги и тут же дёрнулась словно от удара током.

— Нет, — прошептала она, зажимая рот. — Это неправда. Неправда. Всё не так. Всё должно было быть не так.

И зашлась в истерическом смехе. Витя отступил к двери. Пытаясь собраться с мыслями, шагнул в кухню. На столе лежал лист бумаги, заполненный аккуратным Лизиным почерком: не могу больше жить... виноват Витя... жизнь кончена...

Он схватил листок, скомкал и сунул его в карман. На полу привалившись к стене билась в истерике Маша.

— Всё должно было быть не так, — повторяла она. — Должно не так...

Она всё повторяла и повторяла эти слова. Витя вышел в подъезд, вдохнул затхлого воздуха, вернулся в квартиру, вызвал скорую и милицию. Маше сделали укол успокоительного и увезли в больницу, а его после короткого формального допроса отпустили на все четыре стороны.

Следующие три дня Витя пил. На четвёртый приходил в себя, а уже на пятый как ни в чём не бывало явился на работу.

— Всё в порядке? Уладил свои дела? — спросил Михаил Фёдорович.

— Всё отлично, — соврал он.

Жизнь вернулась в прежнюю колею.

Глава 29

Машина мама утверждала, что в жизни полно случайностей, от которых никто не застрахован. В детстве Маша ей верила, но позднее, став взрослой, она поменяла своё мнение. Прочитанные книги по эзотерике убедили её в том, что всё в мире взаимосвязано. Увлечение неведомым прошло, чтобы проявиться вновь после самого трагического происшествия в её жизни.

Проклятая заклинившая дверь всё не выходила у неё из головы. Что если именно она виновата в случившемся. Если бы заранее предугадать, предотвратить, не тратить драгоценные минуты. Что если бы тогда Лиза осталась бы живой? Глупости! Дверь наверняка ничего не решала.

Что же тогда? Что если сама Маша виновата во всём? Не стоило делать аборт. Тогда она бы не стала уговаривать Лизу оставить ребёнка, Сонечка бы не родилась и ничего этого не было бы. От осознания собственной вины хотелось выть в голос.

— Всегда виноват тот, кто решился на самоубийство, — возражала мама, не верившая ни в какие вынужденные обстоятельства в том числе в доведение до самоубийства. — Каждый ответственен за свою жизнь. Точка.

Вот только мама не владела всей информацией. Она не знала про то, что Маша так отчаянно отговаривала подругу от аборта по одной простой причине: она не хотела, чтобы Лиза мучилась потом угрызением совести, как до сих пор мучилась сама Маша. И самое главное: мама не знала, что на самом деле Лиза умирать не собиралась. Буквально месяц назад она устроилась на работу в частный лицей, в чём ей несказанно повезло: в лицее долго не могли найти учителя немецкого, потому на отсутствие опыта у Лизы просто закрыли глаза.

У Маши тем временем жизнь стремительно покатилась вниз. Погружённая в воспитание ребёнка, она то и дело отказывалась от новых переводов и в конце-концов лишилась работы. Если бы не мама, идти ей по миру с протянутой рукой. Кое-что подбрасывала Лиза, Витя исправно присылал свою долю. Можно было жить, не шикуя. Только вот сил, моральных и физических становилось всё меньше.

— Сонечку нужно водить к врачам, — заикнулась как-то Маша.

— Я не могу, — тут же отговорилась Лиза. — У нас знаешь, как строго? Уволят — глазом не моргнёшь! Давай ты будешь с ней ходить! Я доверенность напишу или что там надо? У тебя же мать в опеке работает. Пусть она устроит.

Мама устроила, и Маша со всем рвением, на которое только оставались силы, принялась обследовать девочку.

— Давай съедимся! — предложила она подруге. — Зачем таскать ребёнка туда-сюда.

Так они стали жить вместе. Но очень скоро Лиза звонила и говорила, что вечером после работы поедет к себе. Ей хочется отдохнуть.

— Хорошо, — соглашалась Маша, которой хотелось отдохнуть никак не меньше. Вот только бежать было некуда. Хорошо ещё в выходные приезжала мама, иначе было бы совсем невыносимо.

В то воскресенье Лиза заявилась ни свет ни заря, возбуждённая с счастливой улыбкой. Она сказала, что у неё есть план. Накануне она ездила к матери, делала последние приготовления, и теперь можно приступать к его выполнению.

Маша ничего не поняла и спросила, больше из вежливости, чем из реального интереса:

— Как бабушка?

— Жива, бодра и весела! Только не соображает ничего.

Лиза порылась в сумке и достала небольшую баночку.

— Вот, её таблетки стащила. Будем Витю возвращать.

Понимание к Маше так и не пришло.

— Ты его до сих пор любишь? — поинтересовалась она.

— Нет конечно!

— Тогда зачем возвращать? И как ты это собралась делать?

— Послушай, — начала объяснять Лиза. — Мне этот Витя до лампочки. Вот только он жизнь мне испортил. Как и ты, кстати.

— Я? — поразилась Маша. — Как я...

— Да ладно! Я на тебя не сержусь. Если только чуть-чуть. Ведь это ты меня уговорила оставить ребёнка. Плакала, умоляла.

— Я не хотела, чтобы твоя жизнь превратилась в ад, — прошептала Маша. — Это же убийство. Знаешь, после такого жить не хочется.

— Ты-то откуда знаешь? — Лиза замерла, вгляделась в лицо подруги. Потом вдруг расслабилась, засмеялась. — Да нет, тебе откуда знать. Ты мужика-то голого хоть раз видела? Вживую?

Она засмеялась. Признание застряло у Маши в горле.

— Ладно. О Вите. Этот козёл всё испортил. Понимаешь? Я же из-за него девчонку забрала. Ещё в роддоме хотела отказаться, а тут он, завёл свою шарманку: откажись да откажись!

— Так в чём проблема? Он же тоже её забирать не хотел.

— А в том, Маша, что у меня принцип. Помнишь? Никому не подчиняться. Уступишь в мелочи, и из тебя начнут верёвки вить. Понимаешь? Я сама должна была отказаться. Сама! А не потому что он меня заставил. А вот теперь я сделаю всё, чтобы он вернулся. И вот тогда уже я его брошу, но так, чтобы мало не показалось, что бы всю жизнь потом его чувство вины грызло. Понимаешь?

Маша не понимала. Зачем усложнять то, что на самом деле выеденного яйца не стоит? Выдумывать сложные комбинации ради принципа, которого никто и не поймёт и не заметит? По мнению Лизы план был прост. Инсценировать попытку самоубийства, в предсмертной записке обвинить Витю и сделать так, чтобы именно он обнаружил почти бездыханное тело. Им завладеет чувство вины, и он тут же окажется в крепких Лизиных руках. И тогда уже она начнёт вить из него верёвки.

Машу волновали детали. Ещё моральный аспект. Но детали всё же больше.

— Я не стану пить таблетки, — уверяла Лиза. — Ну, может, одну глотну для реалистичности. Остальные в унитаз высыплю. Скажешь ему, что ключа нет. Пусть своим открывает. Если он свой выбросил, то ты всегда сумеешь «отыскать» запасной. Вспомнишь, что он у меня под ковриком лежит. Ерунда.

— Что если он к тебе не вернётся?

— Вернётся. Я его как облупленного знаю. Но если вдруг нет, что вряд ли, то вина его точно изведёт. Поверь! Да ты не бойся! Всё нормально будет! Потом, как всё закончится, девчонку у себя оставишь навсегда. Я подпишу, что надо. А не хочешь, в детдом отдай! Мне всё равно.

Звучало так просто. Просто и жестоко. Маша корила себя за то, что приложила руку к смерти подруги. Не нужно быть детективом, чтобы понять, что именно произошло в тот злополучный день. Цепь случайностей. Или всё же закономерностей?

Во-первых, дверь. Не подъездная. Дверь туалета. Лиза всегда открывала её нараспашку и не закрывала. Дурацкая привычка. Машу напрягал вид унитаза, а Лизу подобные мелочи не волновали.

Во-вторых, ковёр. Точнее два кусочка ковролина, лежавшие в коридоре внахлёст. Об этот дурацкий ковролин всегда спотыкались. Маша словно наяву видела, как Лиза идёт высыпать таблетки в унитаз, цепляется за край мыском туфли и падает. Будь дверь туалета закрыта, она бы отделалась обыкновенной шишкой.

Выходит, никто не виноват? Лишь цепочка случайностей? Или сама Лиза? Или Маша, отговорившая от аборта? Или Витя, сбежавший от больного ребёнка? Маша не могла отыскать ответа.

В конце-концов она снова позвонила Вите. Несмотря на то, что мама помогла оформить опеку над девочкой, у Сони всё-таки был отец. И у него должен быть шанс воссоединиться с ребёнком.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Маша.

— О чём? — Витя тяжело вздохнул. На заднем фоне слышались голоса. Кто-то отчётливо произнёс: «У меня два окна в среду! Безобразие!»

— Приезжай! Это не телефонный разговор.

Он снова вздохнул:

— Не могу. У меня работа. Говори сейчас!

— Я тебе билет куплю.

— Да есть у меня деньги!

Два дня спустя они стояли на лестничной клетке, в квартиру Витя заходить отказался, и Маша пыталась убедить его забрать себе Соню.

— Не получается? Да? — он пытался спрятать боль за ехидством. — Поигралась и хватит? Тебе, значит, тяжело, а другим легко будет?

— Вить, ты не понял...

— Чего не понял? Что ты хочешь навязать мне эту девчонку? Жизнь испортить?

Маша стояла, опустошённая и непонимающая.

— Это же твой ребёнок!

— Я его не хотел! Такого не хотел!

— У неё есть имя, — прошептала Маша. — Её зовут Соня.

— Пойми же наконец, — говорил ей Витя. — У нас же всё случайно произошло, мы не хотели. Это же ты истерики закатывала, требовала рожать. Получи и распишись! А мне не надо. Ну, я же понимаю, что тебе тяжело. Отдай государству. Он лучше позаботится, у него есть ресурсы. Если тяжело.

— Мне не тяжело! — решительно произнесла Маша.

— Тогда какого чёрта ты устраиваешь этот спектакль?

Ещё пару минут они стояли молча. Маша никак не могла осознать услышанное.

— Витя, — сказала она почти неслышно. — Пожалуйста...

— Мне не нужен хомут на шею! — закричал он. — У меня вся жизнь впереди! Я жить хочу, а не тащить на себе эту ношу!

— Витя, пожалуйста. Хотя бы на время. Не навсегда.

Она была убеждена, что несколько месяцев вместе с Соней пробудят в нём любовь. Он ведь просто её не видел, откуда же ему знать, какая она замечательная.

— Дура! — сказал словно выплюнул. — Может, мне ещё на тебе женится?

И тут Маша всё поняла.

— Как же вы меня достали! — выкрикнула она в сердцах. — И ты и Лиза! Что ж вам не живётся нормально! Принципы дурацкие! Завихрения в мозгу! Всё что-то крутите, вертите, выдумываете! Думала, что я замороченная, так вы меня переплюнули! Не понимаю я вас!

— Нет больше Лизы, — поправил Витя. — Нет.

И едва не заплакал. Маша закрыла рот рукой, чтобы не закричать. По её щекам потекли слёзы. В этот момент дверь квартиры открылась, и на пороге возникла высокая полная женщина. Витя попятился.

— А, это он! — презрительно произнесла она. — С этим всё ясно. Трус. Так боится, что его обидят, что старается лишних телодвижений не совершать. Только люди всегда найдут за что зацепиться, не убережёшься.

Витя сказал, что она совсем его не знает и судить не может.

— А я наслышана.

— Мама людей насквозь видит, — Маша почти успокоилась. — Я ей верю.

Витя повернулся и побежал. Он бежал и чувствовал небывалую свободу, потому что впереди была целая жизнь, а эти ничего никогда не докажут.

— Пойдём, дочка, — Надежда обняла Машу за плечи. — Плевать на него. Сами справимся.

Глава 30

Впервые это колючее и обидное слово Соня услышала в восемь лет. Она знала его и раньше, но никогда не думала, что имеет к нему отношение. Девочка заходила в лифт, крепко держась за руку бабушки, когда вслед за ними втиснулась в кабину Лотошина.

— Можно ехать! — распорядилась она.

Бабушка усмехнулась, возмутившись королевским тоном соседки, но промолчала и нажала на нужную кнопку. Лотошина уставилась на Соню. Выглядела девочка неважно: растрёпанные чёрные волосы, дырявые колготки, перекошенное пальто и грязь на щеках. На макушке виднелись остатки листвы.

— Ужас! — с осуждением произнесла соседка. — Но что взять с сиротки?

Бабушка сказала Соне заткнуть уши, а после подробно объяснила, кому и куда следует пойти со своим мнением. Ещё и ногой топнула. Лифт тут же остановился.

— Жрать надо меньше, — прошептала, вжавшись в угол, Лотошина. — Вон уже и лифты не выдерживают.

Бабушка и правда была большой и надёжной как скала. С ней никогда не страшно. А соседка глупая. Дожила до старости, а не знает, что сирота — это тот ребёнок, у которого никого нет. Он очень несчастлив, потому что живёт в детском доме или у чужих жестоких людей, которые заставляют его работать и почти не кормят.

Стоя в застывшем лифте, Соня старательно вспоминала всех, кто её любил. Во-первых, мама, так рано ушедшая из этого мира. Маша всегда странно говорила, что она ушла, как будто это произошло по её желанию. Соня знала, что мама болела. Если бы она могла остаться, то непременно осталась бы.

Вместо себя мама оставила Машу, большую и тёплую, пахнущую детским мылом и такую родную. Ей помогала её собственная мама, Сонина бабушка, у которой был муж дядя Слава, который ни в коем случае не дедушка. Он ведь не папа Маши. Ещё есть настоящая бабушка, мамина мама, которая живёт со своей мамой в другом городе. На этом месте Соня сбилась. Столько мам! И всего один папа. Который жил в другом городе и никогда не приезжал.

— Он тебя бросил! — безжалостно говорила бабушка. — Потому что слабак и трус!

— Не слушай её, — убеждала Маша. — Твой папа просто не может приехать.

— Он в тюрьме? — пугалась Соня.

— Слабак и трус! Говорю же! — звучало с одной стороны.

— Он просто не всё осознал! — неслось с другой.

И вот теперь в лифте, задумчиво покусывая палец, Соня думала о том, что папа не сможет осознать и приехать, если не будет знать, какой замечательной выросла его дочка. Но как только узнает, сразу появится.

Маша встретила их ахами и охами. Впрочем как случалось всегда после прогулок.

— Ужас какой! — тихо произнесла она. — Колготки, пальто... а заколку ты где посеяла?

— Спокойно! — как обычно защитила бабушка. — Ребёнок познаёт мир. Как иначе понять, что такое листва, если не нырнуть головой в кучу? А дерево потрогать? В луже повозиться?

— Я такой не была, — ответила Маша. — Эта же просто чертёнок! Я вчера закрыла глаза и попробовала пройти пару метров. Так испугалась! Эта же несётся как ненормальная! Ничего ей не страшно!

— Ты другой случай, — бабушка понизила голос, но Соня всё равно услышала. — Ты видела. Хотя бегать ей надо прекращать. Расшибётся.

Вечером Соня подошла к Маше и сказала, что у неё есть дело на сто миллионов.

— Прямо на сто? — рассмеялась Маша. — Откуда ты только берёшь такие выражения?

— Только не смейся. Я хочу написать письмо папе.

— Зачем?

— Ну, он же не знает, какая я. А мы напишем и всё-всё расскажем. Понимаешь?

— Глупая идея, — Маше хотелось забыть про Витино существование. Всё равно ничего не изменишь.

— Ну, давай напишем! Пожалуйста!

Маша сдалась. Вместе они сочинили слегка наивный, но проникновенный текст. Написанное от имени Сони письмо не давило на жалость, не просило и не требовало ответа. «Я буду писать тебе раз в неделю и рассказывать, как я живу, — выводила на тетрадном листке Маша. — Можешь мне не отвечать. Но если ты не захочешь получать писем, то так и напиши, и я перестану. Просто хочу, чтобы ты знал, как у меня дела».

Можно было ничего не посылать, но Маша не могла обмануть девочку. С того самого вечера раз в неделю она опускала конверт в почтовый ящик. Ответных писем не было.

Однажды в дверь позвонили. Но это был не папа. На пороге стояла женщина с двумя девочками, ровесницами Сони. Женщина сказала, что её зовут Катерина и она сестра папы. А девочки — её дочки, Оля и Юля.

Широко раскрытыми глазами они смотрели на шумную, не останавливающуюся ни на минуту Соню.

— Тише, тише! — сказала Юля. У неё был тоненький дрожащий голос. — Нельзя шуметь. Тебя накажут!

— За что меня наказывать? — смеялась Соня.

— Когда мы шумим, папа злится, — объяснила Оля. — Он швыряет вещи и кричит. Мы так его боимся.

Соня замерла. Она и не подозревала, что в семье может кто-то кричать и швырять вещи. Маша всегда вела себя тихо, ругалась конечно, но как-то мягко, не повышая голоса. Бабушка наоборот разговаривала громко, могла и выругаться при случае, но всегда по делу и только по отношению к посторонним, таким как Лотошина.

— А ещё он Лайку на улицу выбросил. Потому что она ему спать мешала, — Юля заплакала.

— Лучше никакого папы, чем такой, — добавила Оля.

Соня так и не сумела подружиться со своими двоюродными сёстрами. Они приезжали ещё несколько раз, но всегда сидели на диване, прижавшись друг к другу, мало говорили и больше не откровенничали.

С Катериной у Сони сложились близкие отношения. Они много разговаривали обо всём на свете, звонили друг другу по телефону, делились тайнами и желаниями. Делилась в основном Соня. То, что Катерина называла своими секретами, на секреты не походило. Даже Соня понимала, что говорится это для поддержки. Всего лишь способ сблизиться, не более.

— Папа, какой он? — спросила однажды Соня. Ей уже исполнилось шестнадцать, и она продолжала писать письма, теперь уже самостоятельно печатая на компьютере.

— Обычный. Вредный немного и упрямый как баран.

— Бабушка говорит, что он трус и слабак.

— В мире всё непросто. Нет чёрного и белого, плохого и хорошего.

— Глупые слова, — сказала Соня, — Если человек бросил своего ребёнка это плохо? Или хорошо?

— У всего есть причины? — вздохнула Катерина.

— Трусость и слабость?

— Не только. Я же, говорю, всё непросто.

— Но ведь причины могут быть плохими или хорошими? Или нет?

Катерина молчала.

— А если человек орёт на детей и выбрасывает на улицу собаку, это хорошо или плохо? Тоже есть причины? — не унималась Соня. — Может, ну, его, этого человека? Может, если бы папа остался со мной, он бы также делал?

— Откуда ты это берёшь? Какая собака? Кто орёт?

— Да так, пьяница один.

Катерина сухо попрощалась и положила трубку, а сидевшая рядом Маша сказала, что Соня переходит границы, что она ещё маленькая, чтобы судить других людей и что в мире всё непросто. А ещё хорошо бы перезвонить и попросить прощения.

Никакого прощения Соня просить не стала просто потому что не чувствовала себя виноватой.

— Меня бесит! — ответила она. — Бесит, когда издеваются. Я Оле-Юле обещала не рассказывать их маме о том, что им плохо. Они, видите ли, не хотят, чтобы она расстраивалась. А они, значит, могут! Я и не говорила. Мягко намекнула.

В то время «бесит» было её любимым словом. Внутри всё кипело, заставляло, как говорила бабушка, бросаться грудью на амбразуру несправедливости. К тому же её жутко раздражало молчание отца. Ну, хотя бы на одно письмо мог бы и ответить. В Сониной голове роились странные мысли: А что если папа её не бросал? Что если Маша и бабушка забрали её, потому что слабак и трус не может воспитать ребёнка? Вдруг Маша не отправляет писем, а выбрасывает их в помойное ведро? И что если папа не возвращается, потому что не знает, где его дочка?

Соня вспомнила, как дарила отцу подарки. В девять лет слепила из пластилина семейство слоников и отдала Катерине. В двенадцать связала шарф. Его тоже отдала. Маша смеялась, что цвет неподходящий — ядрёно жёлтый. Соня плохо понимала, что такое цвет, а уж ядрёный тем более. Просто нитки, которые она выбрала, были толстыми. Считать петли — одно удовольствие.

Катерина утверждала, что передала всё папе. Только одну небольшую деталь опустила. Соня услышала её разговор с Машей.

— Как я могла сказать, что это от неё, — говорила тётя. — Он бы в помойку выбросил. Я и сказала, что это моё творчество.

Соня уже хотела ворваться в кухню и устроить скандал, но в квартиру зашла бабушка и с самого порога начала громко возмущаться по поводу оставленного соседями мусора на лестничной клетке. Сонин пыл угас, но обида осталась.

Теперь в шестнадцать она чувствовала себя идиоткой, которую водят за нос. Следующее письмо она решила отнести на почту сама. Маша удивилась, но конверт отдала, поверив истории о том, что Соня хочет научиться ещё большей самостоятельности. Подумаешь, письмо в ящик сунуть! Она прекрасно с этим справится!

Первым делом Соня отправилась к живущему двумя этажами выше Егору. Они давно не общались, ограничиваясь коротким «Привет!» при встрече, но раньше играли вместе во дворе с другими ребятами. Те дни и в самом деле были счастливыми. Соня вспоминала о них с тоской и нежностью. Никто из ребят, а было их человек десять, её не дразнил. Только подходили ближе, останавливались, дыша в лицо фруктовой жвачкой и интересовались:

— Ты правда ничего не видишь? Почему? А это не больно?

Потом брали за руку и водили по двору, приглашали в игры, подстраиваясь под её ситуацию. Тогда Соня не верила, что дети бывают злыми и жестокими. Ей было десять или одиннадцать, когда Маша Степанцова заявила, что не станет с ней дружить, потому что она дефективная.

— Это моя мама так сказала, а ещё она общаться с тобой запретила!

Маша была во дворе главной. С ней не хотели ссориться, поэтому и перестали звать гулять и принимать в свои игры. Один Егор попытался продолжить общение. Только Соня не приняла его дружбы, раскричалась и заявила, что ей не нужна его жалость и что она прекрасно проживёт без всех них, сама по себе.

Сейчас, пять лет спустя, Егор шумно дышал на пороге квартиры, не представляя, что могло понадобиться от него Соне.

— Дело на сто миллионов, — сказала она. — Прочитай адрес.

И протянула ему конверт.

Егор прочитал.

— Спасибо, — поблагодарила Соня. — Я ещё зайду.

Она самостоятельно дошла до почты, нащупала ящик у входа, опустила письмо и принялась ждать. Ждала месяц. Ответ так и не пришёл.

«Значит, Маша не врёт», — подумала она.

Но чувство, что что-то не так продолжало её терзать.

«Нужно самой поехать к отцу и всё выяснить», — решила Соня.

На следующий день она снова появилась на пороге квартиры Егора.

— Снова дело на миллион? — спросил он.

— Оно самое. Мне нужно, чтобы ты поехал со мной в Подмосковье.

— Это надо обмозговать, — Егор заскрипел шкафом, зашуршал пуховиком. — Пойдём на улицу, пройдёмся!

Они прогуливались по двору, и Соня рассказывала свою историю.

— Понимаешь, — говорила она. — Я бы могла поехать в Москву. Это не так сложно. Там везде метро и автобусы, не заблудишься. Правда, народу много. Это меня может сбить, но зато есть у кого попросить помощи. Этого я не боюсь. Но в Подмосковье ехать страшно. У меня есть немного денег, на билет хватит. Но меня могут не пустить одну в поезд. Или могут? По любому нужен проводник, желательно совершеннолетний. Маше с бабушкой я ничего говорить не хочу. Придумаю какую-нибудь экскурсию.

Егор откашлялся.

— Во-первых, у тебя наверняка бесплатный проезд, — сказал он. — Во-вторых, экскурсия не прокатит. Нужно придумать что-нибудь реалистичное. И в-третьих, я бы с тобой поехал, но тебе же совершеннолетний нужен, а я вообще-то твой ровесник.

— Я думала, ты уже в институте учишься, — удивилась Соня.

— Учусь. Я в начальной школе вундеркиндом был. Несколько классов перескочил.

— Значит, ты у нас гений?

— Нет, я потом перерос, стал просто отличником. Но ты не бойся! Дело мы твоё обмозгуем и придумаем лучший вариант.

С того дня они стали часто созваниваться.

— Пойдём обмозгуем? — говорил один из них, и они шли гулять. Постепенно разговоры о Сонином отце сменились на разговоры о музыке и книгах. Егор с удивлением узнал, что Соня слушает очень много аудиокниг, что ей нравятся те же авторы, что и ему и музыкальные предпочтения у них во многом схожи.

Так они и гуляли в течение года и догулялись до пылких признаний в любви и робких поцелуев в подъезде. Два года спустя они поженились. А ещё через год у них родился сын, Фима. Несмотря на то, что Соня упорно продолжала писать отцу, поездка в Подмосковье была позабыта.

Машина душа пребывала в унынии. Выдав замуж Соню, она погрузилась в тоску. Молодые супруги переехали в квартиру, доставшуюся Соне после смерти матери, а Маша не в силах терпеть тишину и одиночество переехала к маме.

Надежда полгода назад похоронила мужа, и жила теперь одна. Дочь она встретила с радостью, но сразу предупредила:

— Маня, ты как хочешь, но когда я найду себе мужчину, ты съедешь.

Маша замерла от удивления:

— Что значит твоё «когда»? Ты снова замуж собралась?

— Ещё добавь в твоём-то возрасте! — засмеялась Надежда. — Что поделать, не люблю жить без мужчины.

— Думаешь кто-то клюнет? — удивилась Маша. — Ты уже четверых похоронила.

— Дай бог, пятый меня похоронит, — Надежда погрустнела. — А давай, Маня, устроим соцсоревнование. Кто первой замуж выйдет, а? Хочешь?

— Соц — это социалистическое?

— Социальное! Не вечно же тебе в девках сидеть!

«Вечно у мамы всё легко и просто», — думала Маша, вспоминая тот разговор. Идти замуж было боязно и непривычно, но и одиночество давило на грудь, а ещё пресловутое людское мнение. Маша подумывала о том, чтобы перестать работать дома, а найти работу в офисе или даже в магазине. И общения через край, и возможность познакомиться с подходящим мужчиной. Нервов, впрочем, тоже больше.

Но и это мысль была позабыта. Внимания требовал маленький Фима. Ирина, мать Егора, помогать невестке отказывалась.

— Она хочет быть как все? — говорила она. — Так пусть будет. Сами решили рожать, никто их не заставлял. Хорошо ещё ребёнок здоров, а если бы ему передалось? Но ведь это и через поколения проявиться может.

— Бедные дети! — вздыхала Ирина. Так ей было жаль будущих потомков. С выбором сына ни она, ни муж не согласились, но в прямой конфликт не вступали.

Так что Маша затолкала мысль о новой работе и замужестве в дальний угол своего сознания и поселилась с молодой семьёй. Ей казалось, что временно. Но год шёл за годом, и Маша оставалась с ними. Лишь раз возникло недопонимание. Маше показалось, что Егор недоволен её присутствием, что он зол и раздражителен именно из-за неё, а не из-за проблем на работе. Из неё вдруг словно выпустили весь воздух. Она почувствовала себя ненужной, вышла в прихожую, опустилась на пуф и неожиданно сама для себя заплакала.

— Маша, что у вас случилось? — Егор выглянул из комнаты, подошёл, сел рядом. — Что-то болит? Скорую вызвать?

Она убедила его, что всё в порядке. Просто нервы шалят.

— Кажется, пора и честь знать, — сказала Маша. — Буду обратно переселяться.

Егор сразу всё понял.

— Зачем вам переселяться? Разве вам с нами плохо? Фима вас так любит. И Соня тоже. — он замялся. — И я люблю. Оставайтесь.

— Как же ей с тобой повезло, — совершенно искренне сказала она. И осталась.

Пару лет спустя, когда Фиме исполнилось пять лет, отмечали его день рождения. Часть праздника с друзьями, игровым центром и кафе осталась позади. Дома за столом собрались самые близкие: Соня с Егором, его родители, Маша со своей мамой. Пили чай, и в этот момент на Машу снизошло ощущение безграничного счастья. И стало уже неважно, что она толстая и некрасивая, что мужа у неё нет и возможно уже никогда не будет. Главное — Соня с Егором, такие молодые и радостные и маленький мальчик, называющий её бабушкой.

Своим счастьем Маша наслаждалась целых пять дней. А в субботу случилось неожиданное — приехал Витя. Счастье моргнуло, как моргает лампочка, и погасло.

Глава 31

В первом корпусе пахло сыростью. Виктор не любил бывать в этом старом деревянном здании. Говорят, именно с него началась история института. Но сейчас он скрипел, грозя завалиться набок, а в дождливую погоду в нём ещё и несло сыростью.

Первый корпус, что символично, занимал истфак. Его много лет пытались переселить, но декан факультета Рыков, ровесник Макарычева, стоял за здание насмерть. Студенты его поддерживали, не желая менять свой сырой и холодный склеп на тёплые аудитории.

Ходили слухи, что на самом деле истфаковцы настоящие вампиры, а Рыкову уже больше ста лет. Он бессмертен, хотя и подвержен старческим изменениям организма. Виктор, считавший слухи глупыми выдумками, и сам порой подумывал о чём-то подобном. Вот и сегодня, проходя по полутёмному коридору, он наткнулся на затаившегося в стенной нише парня. Тот стоял с раскрытой книгой (истфаковцы все как один предпочитали бумажные) и читал.

— Артём! — Виктор от неожиданности отскочил в сторону. — Ты хотя бы видишь, что написано?

— Прекрасно вижу, — Артём улыбнулся.

Виктору почудились блеснувшие в полумраке клыки, потянуло перекреститься. Привидится же такое!

На истфаке Виктор преподавал латынь. Это было непривычно и неожиданно. Также неожиданно он вместе с женой остался в небольшом городке Тверской области вместо того, чтобы поселиться в Твери.

Больше года назад он зашёл в свою подмосковную квартиру и решительно, боясь передумать, спросил у жены, не хочет ли она изменить свою жизнь и поехать жить в Тверь.

— Если ты хочешь, — ответила она.

— Но у тебя здесь работа, дети. Не боишься, что они станут скучать?

— Они же ещё маленькие! — засмеялась Юля. — Вот что ты запомнил из своего пребывания в детском саду?

— Печёнку! — ответил Виктор. — Я терпеть не мог печёнку и складывал её в кармашек рубашки.

— А воспитателей помнишь?

— Не помню.

— Вот и они не вспомнят, — Юля вздохнула. Всё-таки ей было грустно от этой мысли. — А работу я везде найду. Не переживай!

Катерина к идее переезда отнеслась скептически.

— Вот так сразу? — спросила она. — Возьмёшь и уедешь? После стольких лет?

— Не веришь в меня? — вздохнул Виктор. — Думаешь, я слабак. А ведь всё изменилось.

— Понимаю, — Катерина замолчала, раздумывая, говорить или нет, а после добавила:

— Ты пойми, Соня не такая как Яна. Она другая.

Виктор замер. Быть не может!

— Значит, ты ездила туда, за моей спиной, — попытался возмутится он, но вышло слабо и беспомощно.

Катерина кивнула.

— Тогда рассказывай! — он опустился в кресло. — Всё рассказывай! Не стану же я читать те письма! Их слишком много.

Они проговорили несколько часов. В основном говорила Катерина, Виктор лишь иногда вставлял пару слов. Ночью ему снилась Маша с вилами и её мать с огромным молотом. Они стояли у входа в подъезд и пытались не пустить его внутрь.

Неделю спустя Виктор беспрепятственно зашёл в подъезд — дверь была приоткрыта и подпёрта кирпичом, так что звонить в домофон не пришлось. Но его ждали. Катерина наверняка предупредила. Выстроились в прихожей: из окна что ли следили?

Маша, едва ли не вдвое растолстевшая за прошедшие годы, белобрысый парень с веснушками, подпирающий стену.

«Егор», — промелькнуло в голове Виктора.

Он смотрел на этих двоих, боясь повернуть голову, потому что там стояла она, его дочь. Он шумно сглотнул, переступил с ноги на ногу, всё ещё не смотря на Соню. А она внезапно дёрнулась как от удара током, сделала два осторожных шага в его направлении, замерла, прислушиваясь, и бросилась ему на шею.

В первый момент Виктор решил, что она станет его душить, но вскоре услышал тихие всхлипывания.

— Почему ты не приехал раньше? — спросила она. — Почему? Почему?

И ударила его в грудь кулаком, маленьким, но твёрдым. У Виктора перехватило дыхание.

— А вот я с вами разговаривать не собираюсь, — неожиданно резко произнёс Егор. — Вы подлец, и прощать вас не надо. Не плачь, Сонь, не стоит он того.

Вслед за Соней зарыдала Маша, из комнаты выбежал маленький мальчик и, метаясь от Сони к Маше, уговаривал:

— Мама, не плачь! Бабушка, не плачь!

Потом и сам разревелся. Происходящее походило на финал дешёвой мелодрамы. Сейчас пойдут титры, и зрителям станет ясно, что жили они после этого долго и счастливо. Только в жизни всё иначе.

— Виктор Семёнович, — из воспоминаний его вырвал голос Артёма. — Вы меня слышите?

Виктор ещё раз взглянул на Артёма и конечно никаких клыков не обнаружил. Привидится же такое!

— Слышу, слышу! — ответил он. — Вы прекращайте в темноте читать, а то скоро совсем в китайца превратитесь! Видел я, как вы уголки глаз вверх тянете, фокус настраиваете. У самого наверняка минус три, не меньше!

— Минус два, — вздохнул Артём. — Здесь везде полумрак, лампочки слабые. Другие нельзя — проводка старая.

— И что вы держитесь за свою хибару!

— Это история. Здесь всё ей пропитано.

Отчасти Виктор был согласен. Он заходил в главный корпус, новый и сияющий, бывал и в других корпусах, чуть более обшарпанных. Но везде ему казалось, что он лишний, недостойный новой жизни. И всё вокруг ему чуждо и отвратительно, несмотря на внешнюю красоту.

Он не любил и истфак, но всё же было здесь одно место, которое манило — кабинет декан, огромное пространство, заставленное книгами. Своей библиотеки в корпусе не было, поэтому все ходили за книгами в кабинет Рыкова. Учёта Аристарх Сергеевич не вёл, полагаясь на совесть студентов.

Здесь же на длинном столе у стены стояли три больших советских термоса. Рыков заваривал в них шиповник, угощая всех желающих. Виктору сразу вспомнился Макарычев с его кипятильником.

«В старости любые причуды выглядят милыми», — подумал он и представил себе как из соседнего корпуса бегут с горячими чайниками толстые женщины из столовой, чтобы успеть заварить живительный отвар. Виктор дёрнул головой. Новое место работы развивало его воображение. Но откуда всё-таки берётся кипяток, если в деревянном корпусе запрещены любые электроприборы?

— Прошу, витаминизируйтесь, друг мой! — Аристарх Сергеевич вынырнул из-за стопки книг, аккуратно сложенных на его столе.

Виктор покорно подошёл к одному из термосов, подставил чашку (с некоторых пор здесь появилась его личная) и нажал на круглую кнопку сверху.

— Позвольте предложить лимончик! — Аристарх Сергеевич в мгновение ока оказался рядом с Виктором и опустил ему в чашку жёлтый ломтик. — Шиповник плюс лимон и никакие болезни вам больше не страшны! — добавил он, расплываясь в улыбке.

Виктор отхлебнул кислого напитка и скривился:

— Песочка бы.

— Нет-нет! Сахар убивает полезность! — Аристарх Сергеевич подскочил к столу, покопался в бумагах и без предисловий начал:

— В десятой школе освободилось место учителя немецкого. Хорошая школа, с углублённым изучением языка. Кому иному я бы советовал, но вам туда идти не стоит. Не для вас работа в школе. Впрочем, если хотите...

Он замолчал, взглянув на Виктора.

— Вы мне работу подыскиваете? — поинтересовался тот.

— Нет, не для вас школа, — Аристарх Сергеевич будто не слышал. — А вот на немецкой кафедре тоже место освобождается. Юля Веркина, бедняжка, предпоследняя стадия. Да. Не сегодня-завтра. Что ж, все мы не вечны. Туда можете смело идти. Это вам подходит.

— Что за предмет? — поинтересовался Виктор. — Теоретическая грамматика? Лексикология? История языка?

— Нет-нет! Теория у Яночки Мирошник. И она их не уступит. Так читает лекции! Влюблена в своё дело. На её лекциях всегда аншлаг, мест не хватает. Особенно на истории языка.

«История языка? Серьёзно?» — подумал Виктор, но вслух ничего не сказал.

— Юля Веркина преподавала немецкую литературу, — огорошил Аристарх Сергеевич.

— Литературу? Мне? — Виктор презрительно фыркнул. — Разве это стоит изучения?

— Не любите книги?

— Считаю чтение ерундой, занимающей время, — ответил Виктор и тут же поправился:

— Я имею в виду художественную литературу.

Рыков засмеялся:

— Вы напомнили мне сейчас юнца, отрицающего общепризнанные истины. Разве литература не делает нас лучше? Грамотней? Не позволяет узнавать новое? Мало кто осилит научную или даже научно-популярную литературу, а художественная просветит по поводу истории, например. Возьмём, к примеру... что там проходят по немецкой литературе? Например, Анну Зегерс, «Седьмой крест». Разве недостаточно прочитать роман, чтобы ощутить весь ужас нацизма?

— Но ведь это выдумка! — Виктор не хотел уступать.

— Почему? Разве не было концентрационных лагерей? Жестоких комендантов? Изощрённых пыток? Попыток побега?

— Конкретно этих не было!

— Но могло бы быть!

— Для чего читать о том, что могло бы быть, если есть исторические источники? — возразил Виктор. — Вам как историку...

— Мне как историку понятно одно, — перебил его Аристарх Сергеевич. — Лучше всего люди запоминают то, что задевает их чувства. Повторюсь, исторические документы не всякий осилит да и скучны они, голые факты не рождают сочувствия и понимания. Имена людей в них безлики, оттого и истории их не так остры и реалистичны. В художественной литературе всё иначе. Представьте себе человека, читающего «Седьмой крест». Словно наяву он видит жестокого коменданта, радуется во время побега семи пленных, возмущается, когда узнаёт, какую ужасную пытку приготовили сбежавшим. С замиранием сердца он следит за тем, как ловят очередного беглеца, как подводят его к кресту. И когда на свободе остаётся лишь один из них, переживания достигают своего пика. Спасётся или нет? И чем станет седьмой крест? Надеждой? Или местом пытки? Поверьте, после такого человек уже не сможет забыть написанное. Быть может, ему станет интересно или он вовсе не поверит в случившееся. Тогда он отправится за теми самыми источниками, чтобы изучить и понять.

— Но может и не отправиться.

— Может. Не страшно. Он возьмёт другую художественную книгу на тему. Или не возьмёт. Но прочитанное всё равно запомнит, потому что невозможно забыть то, что пропущено через сердце.

Глава 32

Пропустить через сердце — слишком высокопарное выражение для историка. Виктор не понимал, как в учёном человеке со множеством наград и премий может уживаться подобная сентиментальность. Другое дело — Юля, утверждавшая что город проник в её душу и расставание с ним вызовет мучительную боль.

Сюда переехали по ошибке. Просматривая вакансии, Виктор зацепился взглядом за «тверской» в названии института, а «областного» не заметил. Им требовались преподаватели, достаточно много, но вот немецкая кафедра укомплектована. Может быть, латынь? Уже несколько лет не могут закрыть эту вакансию. Всё время кто-то совмещает, а это неудобно. Виктор решился на латынь, но потом увидел «областной» и адрес в пятнадцати минутах на электричке от Твери.

Юля настояла съездить и посмотреть. Город чем-то неуловимо напоминал родной город Виктора, и в то же время разительно отличался. Снова педагогический институт, старые здания. Вот только старость здесь иная: степенная, уважительная. Вместо обшарпанных советских зданий дореволюционные дома с лепниной. Обширный частный сектор радовал глаз резными наличниками и жизнерадостными цветами. Даже небольшая обшарпанность смотрелась иначе, придавая особый шик здешним постройкам. Аварийных домов в городе не было, так же впрочем как и новостроек. Юля была в полном восторге. Да что там говорить, Виктору самому понравился город. Решили остаться.

В Тверь Виктор ездил два раза в неделю: на буднях и в выходные. Каждый раз ему казалось, что с него заживо сдирают кожу. Дело было не в Егоре, который демонстративно избегал общения и не в Маше, которая по мнению Виктора смотрела на него волком. Всё всегда начиналось прилично, а заканчивалось скандалом. Соня его не принимала.

— Хороший папенька, — говорила она. — Двадцать семь лет его носило, а теперь приехал: любите меня! Многого хочешь! Где ты был все эти годы?

Виктор, прибитый её, в общем-то справедливыми словами, молчал. А она подначивала:

— Что? Язык проглотил?

Маша вздыхала:

— Сразу видно, чья дочь. Никакого ДНК не надо.

— Ну, чего молчишь? — не унималась Соня.

— Да что ты хочешь от меня? — не выдерживал Виктор. — Ты же сама мне писала! Зачем писала, если я такой плохой?

— А я не тебе писала, а воображаемому отцу, нормальному! Считай это психотерапией.

— Значит, я ненормальный отец?

— Нормальные детей не бросают!

Каждый раз одно и то же. Те же слова, те же эмоции. После последней фразы Виктор вскакивал, выбегал в прихожую и начинал судорожно одеваться.

— Давайте пить чай! — провозглашала Маша, и он раздевался, проходил в кухню, и они втроём пили чай. Соня не носила тёмные очки, и её невидящий взгляд проникал Виктору в самую душу, будоражил её, колол невидимыми иглами. Он не выносил, когда она на него «смотрела». Иногда Виктор успевал выйти в подъезд, ещё реже на улицу, но постояв в одиночестве несколько минут, всегда возвращался, заходил в кухню, садился за стол и пил чай.

В выходной скандалили редко: дома был Фима, обожавший нового дедушку. К тому же, по выходным с Виктором часто приезжала Юля. Фима называл её бабушкой, и Юля смеялась. Она и бабушка? Немыслимо! Мальчик не понимал причин её смеха.

— Бабушка — это жена дедушки? — спрашивал он. — Ты жена дедушки? Значит, бабушка.

Юля снова начинала хохотать, а разве можно ругаться, когда кому-то так смешно? Виктор не мог да и Соня тоже, отделываясь едким сарказмом, ранившим не меньше грубости.

— Да что ей от меня нужно? — жаловался Виктор по телефону сестре. — Мстит она мне что ли?

— Дед, ты пойми, столько лет прошло, — вздыхала Катерина. — Их просто так не сотрёшь, не забудешь.

Каждый раз Виктор обещал себе, что больше не вернётся в ту квартиру, но каждый раз приезжал и позволял сдирать с себя кожу.

После разговора с Аристархом Сергеевичем о художественной литературе Виктор задумался о том, что старик не так уж и неправ и что наверняка есть в книгах тот самый ключик к пониманию других людей, что права была и Анна Николаевна, утверждавшая, что у Виктора негибкое мышление.

После работы он зашёл в библиотеку и взял несколько книг: «Седьмой крест» Анны Зегерс, «Страдания юного Вертера» и Фауста Гёте. Нужно же было освежить в памяти программу курса немецкоязычной литературы.

Читать начал с Зегерс.

«Vielleicht sind in unserem Land noch nie so merkwürdige Bäume gefällt worden wie die sieben Platanen auf der Schmalseite der Baracke 3», — прочитал он первое предложение и задумался. Знакомые слова с трудом обретали смысл. Виктор перечитал медленнее и перевёл про себя: «Возможно, ещё никогда в нашей стране не были срублены такие удивительные деревья, как семь платанов перед бараком номер три».

«И в самом деле негибкое мышление!» — усмехнулся Виктор и вдруг осёкся. Дело всё-таки не в мышлении, каким бы оно ни было, а в том, что за многие годы он потерял чувство языка. То самое, что позволяет неосознанно складывать слова в предложения и читать, не переводя в уме с иностранного языка на родной.

Чем по сути он занимался долгие годы? Твердил заученные наизусть лекции, которые никогда не правились и не изменялись. Разговоры со студентами и вовсе нельзя учитывать: простые фразы, обыденные слова, не менявшиеся годами шаблоны и обороты речи.

На душе стало гадко. Виктор отшвырнул Зегерс, схватился было за «Вертера». Ещё хуже! Слишком много метафор, сложносочинённых предложений.

— Гёте читаешь? — он и не заметил, как пришла Юля. — Ужасное чтение. Нет, написано конечно хорошо, но этот Вертер...

Виктор с удивлением посмотрел на жену.

— Ты читала? — спросил он.

— Конечно. На русском естественно.

— Так о чём книга?

— О мазохисте, — ответила Юля. — Человек вместо того, чтобы уехать и попытаться зализать свою рану, сближается с безответной любовью и ковыряет, ковыряет...

— Не знал, что ты любишь читать, — Виктор и в самом деле был удивлён. — Никогда не видел тебя с книгой.

— Вить, но сейчас же не обязательно читать бумажные. У меня есть планшет. С него и читаю.

— А мне не говорила.

— Правда? — Юля задумалась. — Ну, да, не говорила. Я думала, ты и так всё видишь. К тому же, тебе ведь это неинтересно.

«Вот так мы и живём, — с горечью подумал Виктор. — Вроде бы вместе, но ничего друг о друге не знаем. Словно чужие. А я ещё Соню хочу понять. Юлю и то не смог».

Весь вечер он читал «Седьмой крест», принципиально в оригинале, продираясь сквозь текст и через несколько часов вздохнул с облегчением: его мозг не так уж и заржавел. Только толка в чтении Виктор так и не увидел.

— Понимание, — ворчал он. — Какое тут понимание! Откуда оно возьмётся! Я так и не понял, как к ней подступиться.

— Ты же не про Соню читаешь, — засмеялась Юля. — Вот если бы она сама написала книгу, тогда...

«Письма!» — подумал он. — «Есть же письма! Настоящая исповедь, автобиография».

В выходные Виктор поехал к Катерине, высыпал на пол письма из мешка, разложил по датам и принялся читать. Перед его глазами проходила жизнь маленькой девочки, шумной и непоседливой. Она никогда не плакала, любила апельсиновый джем и запах осенней листвы в парке. Девочка обожала слушать аудиокниги, а самую любимую «Волшебник Изумрудного города» знала практически наизусть.

Она никогда не чувствовала себя одинокой и несчастной. Виктор поражался тому, что несмотря ни на что его дочь сумела сохранить жизнелюбие и интерес к миру, оставаясь при этом прямолинейной и чересчур эмоциональной.

— Ну, как, дед, понял хоть что-то? — поинтересовалась Катерина.

Виктор пожал плечами. Говорить на тему дочери ему не хотелось.

— Ко мне вчера Паша приходил, — продолжила сестра. — Просил прощения.

— Только не говори, что ты его простила!

— Не простила. Пока.

— Что это значит твоё «пока»? — разозлился Виктор. — Опять к алкашу своему вернёшься?

— Простить не значит вернуться. Вот смотри, ты попросил прощения, а Соня же тебя не простила? А если бы простила, то это вовсе не значит, что она продолжила бы с тобой общаться. — Катерина посмотрела на него долгим немигающим взглядом.

— Не простила... — Виктор осёкся. Он вспомнил вдруг, как почти год назад впервые за долгие годы приехал в Тверь. Зашёл в квартиру, молча выслушал рыдания Сони, справедливый упрёк Егора. Потом они все сидели в комнате, и Виктор сумел выдавить из себя слова о переезде и о том, что скоро они будут чаще видеться. Всё.

Потом встал и ушёл. И в последующие встречи он так и не произнёс самых важных слов. Он не объяснил случившегося в прошлом, не попросил прощения. А разве можно простить того, кто не просит?

— Я должен идти, — сказал он сестре. — Мне нужно бежать.

Показалось вдруг, что если он как можно быстрее не поговорит с дочерью, то случится что-то страшное.

В поезде Виктор дочитывал «Седьмой крест». Ему было важно знать, спасётся ли последний из беглецов. Как там говорил Аристарх Сергеевич? Надежда? Или мучительная смерть? Если финал книги счастливый, то, может, и у него всё получится? Впрочем, это всего лишь суеверие.

Глава 33

Порой самые простые действия требуют огромного напряжения. Всего-то и нужно — сказать пару слов: «Прости меня!». Но слова отчего-то никак не хотят произноситься. А после приходит понимание, что только ими не отделаешься.

Сначала была Маша. Она открыла дверь, растрёпанная, с красными словно от долгого плача глазами. Виктор сразу почуял неладное.

— Ты пила, что ли? — поинтересовался он.

— Чуть-чуть, — Маша прищурившись, показывала пальцами то самое «чуть-чуть». — Полстаканчика красненького.

— Да тебе пробку достаточно понюхать и улетишь! Знаю я тебя!

Маша пробормотала нечто невразумительное и, пошатываясь, побрела в комнату. Виктор последовал за ней.

— Ты же гад, Витя, — сказала ему Маша. — Чего припёрся. Жили мы без тебя, жили. Я себя практически уравновесила, почувствовала счастливой, и тут ты нарисовался.

Она тяжело плюхнулась в кресло.

— А я-то тут при чём? — возмутился Виктор. — Я каким боком к твоему счастью?

— А мы с тобой одинаковые. Трусы мы. И предатели. Только у тебя есть шанс всё изменить, а у меня нет. Я на тебя смотрю и сразу вспоминаю. Антон Нестеренко. У нас с ним только раз и было. Один раз. Я так испугалась потом, до смерти испугалась. Думала, как я учиться буду, жить. Мне всего восемнадцать. Даже матери не сказала, помчалась в больницу. Думала, всё забуду. А потом накрыло.

— Подожди, — Виктор подошёл ближе. — Ты что аборт сделала? Ну, ты даёшь! Я думал, что всё ещё...

— Старая дева? — Маша усмехнулась. — Нет, Витя. Плохо же ты меня знаешь.

— А сейчас почему слёзы льёшь? Сделала и сделала. Не первая и не последняя. Или ты в религию ударилась?

— Не ударилась. Просто, знаешь, я думаю иногда, что был бы у меня сын. Взрослый, красивый как его отец. Да и жалко его, конечно. А самое гадкое, знаешь что? То, что я это из трусости сделала. Стоило только подумать, принять взвешенное решение и сделать. Это совсем другое дело. А я сломя голову неслась, от страха себя не помнила.

Виктор в волнении заходил по комнате. Не хватало ещё и эту успокаивать.

— Не ты ли мне говорила, — произнёс он. — Что мы с Лизой всё крутим в голове что-то, теории разные строим, принципы выдумываем, жизнь усложняем, что всё намного проще? А теперь и сама завернула так, что не распутать. Чего ты ноешь-то?

— Мне скоро полтинник стукнет, а у меня никого нет.

— У тебя Соня есть. И Фима. Мать твоя ещё. Я, между прочим, пришёл тебе спасибо сказать, за то, что ты Соню воспитала. Да, я вчера много думал, и понял, что я тебе благодарен. Только сейчас уже не хочется ничего говорить.

— Ну, и гад же ты, Витя! — не выдержала Маша. — Все мы гады: я, ты, Лиза. Соня с Егором лучше нас, честнее. Они ничего не боятся...

Маша повернулась на бок, нелепо скорчилась в кресле и захрапела.

— Да, наворотили мы дел, — чуть слышно сказал Виктор, накрыл Машу пледом и остался дожидаться Соню, а то мало ли что может взбрести в голову нетрезвой женщине в расстроенных чувствах.

С дочерью ему удалось поговорить только вечером. Соня стояла, повернувшись к окну. Виктору пришло в голову, что она встала так специально, чтобы показать своё пренебрежение, нежелание слушать. В конечном счёте она же в любом случае его не видела, так зачем отворачиваться?

— Я хочу тебе что-то сказать, — он облизнул пересохшие губы, переступил с ноги на ногу. Всё-таки говорить со спиной не так и приятно.

— Я хочу сказать, — повторил он. — Нет, не сказать. Объяснить. В общем, тогда, много лет назад я поступил как сволочь. Права твоя бабушка: я трус. Тогда я испугался до самых кишок. Я не знал, что и как с тобой делать...

Соня усмехнулась. Ему показалось, что она произнесла что-то вроде «тоже, что и со всеми», но он не был уверен.

— В нашем городе есть гимназия для незрячих, — продолжал Виктор. — Не только гимназия, целый городок: театр, кинологи, предприятия всякие. Туда даже из других городов приезжают учиться. Но я никогда ни с кем из них не пересекался. Они все жили за «линией», за железной дорогой. И я не представлял себе, какие они... вы... я думал, что это стыдно, позорно иметь такого ребёнка. А ещё мне казалось, они... вы никогда не сможете жить полноценной жизнью, что мне придётся всегда быть рядом, водить тебя за ручку, потому что ты будешь неспособна ни на что.

— Вы? — с усмешкой произнесла Соня. — Как будто мы с другой планеты прилетели, у нас жабры, рога на лбу или что? Ловко ты делишь! Даже в твоём городе разделили, загнали в гетто, и все довольны. Так?

— Ты перегибаешь конечно, причём здесь гетто, — Виктор смутился. — Просто так сложилось. Никто же не запрещает...

Он замолчал. Заметил про себя, что часы на стене тикают слишком громко, с каждой секундой забивая гвоздь в его мозг. Голова болела нестерпимо.

— Но я не поэтому тебя бросил, — как же трудно давались ему слова. — Я говорил, я трус. У меня очень высокий болевой порог. Мне будут пилить ногу, а я лишь засмеюсь от щекотки. Я другую боль не выношу. Если бы кто-то стал смеяться, унижать, ещё хуже жалеть, я бы с ума сошёл. Самое смешное, знаешь что? Всем плевать, а если кому-то и захочется позлословить, то он всегда найдёт повод. Ещё я понял, что ты самая обычная девчонка, такая же, как тысячи других, и тебя не нужно всегда держать за руку и обслуживать. Ты и сама способна на многое. Все вы способны на многое, даже на то, на что я сам неспособен. Прости меня! Я должен был приехать раньше. Правда прости! Если бы я мог вернуться в прошлое, то никогда бы не поступил так.

Соня молчала. Виктор подошёл к ней и осторожно положил руки ей на плечи. Стоило обнять, но он не решился. От Сони пахло детским мылом и свежескошенной травой. Должно быть, шампунь с травами.

— Уходи! — резко сказала она.

Виктор отпрянул.

— Уходи! Иначе я за себя не ручаюсь!

Он попятился, не веря своим ушам. Развернулся и почти бегом покинул комнату.

Этого следовало ожидать. На что он надеялся? Неужели его слова способны зачеркнуть долгие годы одиночества? Но она же писала ему письма, надеялась на встречу. Что же произошло? Когда детская наивная мечта в далёкого папу сменилась на обыкновенную привычку? Или это была не привычка, а способ его помучить?

В любом случае должно было стать легче. Гордиев узел разрублен, и можно спокойно дышать. Только отчего-то не получалось вдохнуть полной грудью. Прошла неделя, а Виктор никак не мог заставить себя забыть Соню, а особенно маленького Фиму, который любил своего дедушку вопреки всему. Он словно не замечал его мрачности и немногословности и каждый раз радостно прибегал обниматься, радуясь каждой встрече.

Виктор знал, что никогда больше не вернётся в ту квартиру. Юля, возможно. Она очень привязалась к мальчику и было бы жестоко запрещать ей его навещать. В Подмосковье он тоже не поедет, иначе Катерина опять начнёт играть в благородство и съедет, наверняка к вновь прощённому Паше. Да и стоит ли уезжать?

Нет, он останется. Будет читать лекции в институте. Может быть, устроится в школу. Почему бы и нет? Мало ли что говорил этот Рыков. Литературу точно преподавать не станет — не его. По вечерам будет читать книги, чтобы мозг окончательно не заржавел да и язык не забылся. Новая жизнь, новые увлечения. А в Тверь он ездить перестанет.

На десятый день выяснилось, что Виктор ужасно скучает по дочери, по её смеху, голосу, по трогательному запаху детским мылом, даже по её горячности и грубым словам и то скучает. Чувство это было настолько непривычным, что он не мог спать, чувствуя как внутри него копошится тоска. Огромных усилий стоило не побежать на вокзал. Прогоняя его, она выразилась однозначно, а он сделал всё, что мог.

Через две недели Виктор позвонил Маше.

— Как Соня? — осторожно спросил он. — Расстроилась?

— Она никогда не расстраивается, — сообщила Маша. — Она злится.

— Долго?

— Дня три злилась, потом молчала. Сейчас уже ничего, нормально.

Виктор положил трубку. Насколько было бы проще, если бы его дочерью оказалась Яна. Чудесная сказка с удочерением и случайной встречей. Он вздохнул и набрал новый номер.

— Слушаю, — голос Яны звучал обеспокоенно. — Что-то случилось?

— И это мне вместо здравствуйте, — проворчал скорее по привычке Виктор. — Что могло случиться?

— Не знаю. Просто вы никогда мне не звоните.

— Звонил два месяца назад.

— Да? Тогда здравствуйте! — исправилась она. — Тут Лёша рядом. Я поставлю на громкую?

— Чем занимаетесь? Как погода? — Виктор не знал, о чём спрашивать, а поговорить хотелось.

— Погода отличная. Много снега. Мне конечно не очень удобно передвигаться, а папе нравится.

— И Ольге! — раздался в трубке Лёшин голос. — Вон они во дворе дурачатся, снеговика лепят. Смешной такой снеговик!

Виктор возмущённо фыркнул: снеговик! В их годы!

— О, она в него снежком кинула! — продолжал вести репортаж Лёша. — Теперь он в неё. Упал! Пойти поднять что ли? А, нет, сам встал! Отряхиваются! Смеются!

— Вам бы комментатором устроиться, — не сдержался Виктор. — Хорошо получается. А падать в таком возрасте чревато. Можно и не встать. Доведёт эта Ольга вашего отца.

— Всё такой же вредный, — вздохнула Яна. — И переезд не помог. Не ладится у вас ничего, да?

— Ладится, ладится, — ответил Виктор и поспешил попрощаться.

Где она только такие слова берёт? Кто из молодых сейчас говорит «ладится»? Он живо представил себе небольшую старомодную кухоньку Залесских, румяные от мороза лица Владимира Николаевича и Ольги, кипящий на плите чайник, смех. Его охватила зависть. Почему он сам не может расслабиться и беззаботно смеяться? Лепить снеговика на улице и бросать снежки? Там, внутри него что-то сломано, быть может, с рождения. И зачем тогда жить? Ради кого?

Зазвонил телефон. «Соня» высветилось на экране. Виктор ответил, приготовившись к худшему.

— Пап, привет! У меня к тебе дело на сто миллионов, — затараторила в трубку Соня. — Ты когда приедешь? Мы с Фимой скучаем. И Маша про тебя спрашивает. Просто я подумала...

— Послушай, — перебил её Виктор. — То, что я сказал в тот раз...

— Что? Что? Ничего не слышно. Так ты приедешь?

— Так ты меня простила?

— Что? Не слышу. Знаешь, тут во время некоторых слов помехи появляются. Может, не стоит их говорить?

— Может и не стоит. Я завтра приеду, обязательно. У меня выходной.

— Будем ждать. Целую.

Два часа спустя Виктор стоял в коридоре, уставившись на ботинки.

— Что случилось? — поинтересовалась Юля.

— Ботинки разорвались. Представляешь? Лопнули посерёдке, даже не по шву разошлись.

— Неудивительно. Им лет сколько? Тем более ты их зимой носишь. А они разве для зимы предназначены? Выбрось!

— Обязательно. Ты знаешь, о чём я подумал? Эта моя рубашка жёлтая. Её тоже выбросить надо. И штаны зелёные, и беретку. Мне кажется, я в них глупо выгляжу. Нужно купить что-нибудь подходящее возрасту, более классическое. Сегодня же этим и займусь.

Эпилог

Ясное январское солнце освещало город. Виктор Семёнович Короткин ступил на территорию института, отметив про себя, что новые классического покроя брюки очень подходят к его образу, а вот тёмно-коричневые ботинки слегка жмут. Ярко-жёлтый шарф портит картину, но снять его невозможно: несмотря на растянутые петли от него веет теплом и уютом.

У первого корпуса яростно спорил с кем-то по телефону Аристарх Сергеевич.

— Только через мой труп! — кричал он. — Это памятник архитектуры. Я грудью за него встану! Мы все встанем! Так и передайте!

Мимо промчалась Яна Мирошник, удивительная женщина, преображающая мир вокруг себя и умеющая сделать интересным даже такой скучный предмет как теоретическая грамматика.

— Прекрасно выглядите! — заметила она, не сбавляя темпа. — Жалко, что не улыбаетесь. Улыбайтесь! Это всё изменит!

— Виктор! — заметил его Аристарх Сергеевич. — Доброе утро! Видел, что вы вчера взяли в библиотеке «Трёх товарищей». Как вам Ремарк?

— Грустно, уныло, все пьют.

— Времена такие были, иначе не получалось. Вы заходите ко мне после занятий и Ремарка прихватите. Обсудим за чашечкой, пошиповничаем! А Яночка вам правильно сказала: улыбайтесь! Это всегда красит человека.

— Чему улыбаться? — возразил Виктор.

— У Ремарка и то веселились, несмотря ни на что. А у нас, поверьте прожившему долгую жизнь старику, времена не такие уж и плохие. Впрочем, вечером обсудим.

В кармане зажужжал телефон: голосовое сообщение. Виктор включил запись. «Пап, слушай, ты завтра приедешь? У меня к тебе дело на сто миллионов. После расскажу».

— Конечно приеду, — ответил в никуда Виктор и улыбнулся, совсем немного, уголком рта. По-другому он не умел.

1 Кафедра, дословный перевод с немецкого «учебный стул»