Амабиле Джусти Я не искала любовь

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Переводчик: Тирамису

Редактор: Вероника Е. (1-4 главы) Дарья Молчанова (с 5 главы-Эпилог)

Перевод совместный групп: https://vk.com/club196340839

https://vk.com/book_fever

Перевод книги не предназначен для коммерческого использования и не несет никакой материальной выгоды. Любое копирование и размещение перевода без ссылки на группу и переводчиков ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Глава 1

Арон

Рассвет прервал мой обычный кошмар. Думаю, именно поэтому мне не хотелось, чтобы на окнах в квартире висели портьеры. Так что, если я ошибусь, заснув до того, как выставлю очередную цыпочку с которой трахался, в определённый момент солнце обнажит свои мечи и подрежет крылья этому проклятому сну.

Кто знает, по какому странному сплетению сознания и бессознательного это происходит со мной только тогда, когда я занимаюсь сексом. Все остальные пробуждения проходят более или менее спокойно, но если я сплю с какой-нибудь девицей, в моём сознании возникают образы, которые причиняют боль, выводят из себя и заставляют снова стать восемнадцатилетним, хотя мне уже тридцать два.

Я скидываю с себя цыпочку, ощущая лёгкую тошноту.

Чёрт возьми, кто эта штучка?

Прошлой ночью она показалась мне привлекательной. Я подцепил её в одном из тех клубов, в которые можно попасть, только если ты есть в списках. Девица была одета в обтягивающее платье и туфли на высоких каблуках. Я предложил ей выпить, а она взамен пообещала мне кое-что захватывающее. Через час она сдержала своё слово.

Теперь это бесформенная человеческая куча, к которой я больше не хочу прикасаться. Противно даже трогать. Корю себя за то, что заснул до того, как выпроводил её.

С другой стороны, на работе у меня выдалась ужасная неделя: по шестнадцать часов в день за контрактом на сто миллионов долларов, который чуть не сорвался. Добавьте сюда алкоголь и огромное количество дикого секса, — вполне естественно, — что я вырубился.

Естественно, но всё равно неприятно.

Я не хочу видеть женщин в своей постели после.

Я не хочу, чтобы они были под моей крышей, в моей квартире, дышали со мной одним воздухом, присутствовали в моей жизни.

Я встаю, переступаю через груды одежды, разбросанные, как трупы без костей. Куда я дел свои боксеры?

— Ты не похож на парня, у которого есть татуировки, — неожиданно говорит она.

— Вызову тебе такси, — отвечаю я. Мой голос холодный, надменный, из него сочится сильная брезгливость.

— А сколько их у тебя? — снова спрашивает она, уставившись на меня.

Цыпочка приподнялась на локте и смотрит на моё тело с таким видом, словно не прочь повторить вчерашнюю хореографию. Её светлые волосы, которые ночью казались золотистыми, теперь кажутся мне плохо прокрашенными, с тёмными корнями, похожими на запёкшуюся кровь. Цыпочка не вызывает у меня никаких желаний. Я уже дал. Больше не хочу ничего, кроме как избавиться от её загрязняющего присутствия.

Я надеваю боксеры и звоню в службу консьержей. Такси через десять минут.

— Лучше оденься, — предупреждаю её.

— Могу я хотя бы сходить в туалет и умыться? — саркастически спрашивает меня.

Мысль о ней в моей ванной перед моим зеркалом вызывает судороги, похожие на приступ острой язвы.

— Вон там гостевая ванная, — отвечаю я, указывая в направлении вне спальни.

— И для шлюх, — добавляет она, возможно, немного обиженно или снова с сарказмом.

— И для шлюх, — подтверждаю я, не обижаясь и не язвя: просто искренне.

Она быстро надевает трусики. У платья молния сзади, и вчера я быстро расстегнул её, но застёгивать сегодня не собираюсь.

Замираю в ожидании перед одним из окон, неподвижный, как статуя, пока не слышу звук шагов. Затем подхожу к девушке, имени которой не знаю. Она с горем пополам застёгивает молнию, а волосы с корнями цвета лакрицы уже расчёсаны. Направляясь к входной двери, она надевает пальто цвета розовой карамели. Перед самым уходом я протягиваю ей сто долларов.

— Я не шлюха, — уточняет она. — А если бы была, ты бы заплатил не менее двух тысяч долларов.

— Это на такси, а не за секс, — поясняю с предельной отстранённостью. — Если хочешь две тысячи, я выпишу тебе чек.

Какое-то время она смотрит на меня, нахмурившись, словно колеблясь между искушением принять сумму, которую заслуживает её сексуальное мастерство, или взять сотню и послать меня к чёрту. Наконец, она берёт сто долларов.

— Конечно, ты мудак, — комментирует она.

— Знаю, — говорю ей в свою очередь. Я мудак, и что?

Это сильнее меня. Я ничего не могу с собой поделать. Так же, как ничего нельзя сделать против атмосферного явления, которое повторяется с типичным для природы высокомерием. Попытаться противостоять своей природе — бесполезная трата энергии. Приходит время, когда правда выходит наружу, как настоящий цвет её волос, поглощает искусственную блондинку. Можно выдавать себя за кого-то другого, но это ложь с истекающим сроком годности, после которой остаётся ужасное чувство потерянного времени.

Поэтому я решил всегда оставаться только собой. Шлюха, которая отдалась мне без единого сомнения, не имеет права выносить моральные суждения и бросать обиженные взгляды.

Я тот, кто я есть, и вот дверь.

***

Несколько часов спустя, пока завязываю галстук, я не могу не думать о том, что в одном сегодняшняя девушка была права: моё тело представляет собой причудливое сочетание.

Глядя на меня со стороны в одежде от-кутюр, которую я ношу каждый день и не подумаешь, что моя кожа представляет собой палитру, полную племенных татуировок, пронзённых сердец, золотых черепов и невероятных монстров. Из-под идеально выглаженного воротника шёлковой рубашки выходит лишь одна деталь, конец узора (но его трудно заметить ночью в тускло освещённом клубе). Это клубок колючих вьющихся растений, чёрных, как смоль. Путаницей извилистых щупалец он поднимается от груди, почти полностью покрывая шею и касаясь виска. Мои довольно длинные светлые волосы скрывают наглое уродство от глаз не слишком внимательного наблюдателя.

Конечно, оглядываясь назад, я бы доверился тату-мастеру, который не выглядит как уголовник и не работает в маленькой убогой каморке. Я рисковал получить что-то посерьёзнее, кроме этой несмываемой гадости, то ли осьминога, возможно, растения, или, гибридного инопланетянина с летающей тарелки.

С другой стороны, в молодости совершаешь множество дерьмовых поступков, не задумываясь о том: как, почему или о том, что будет потом. В свою защиту скажу: тогда это не казалось ерундой, это было похоже на незаменимый опыт.

С подросткового возраста до начала учёбы в колледже я испытал весь список того, что парень в моей ситуации имеет право и обязан испытать.

Я имею в виду, — нельзя быть сыном типа богаче Креза, который, в свою очередь, сын другого парня, соперничающего с царём Мидасом, и не чувствовать необходимости послать их куда подальше. Полагаю, что все люди на земле, случайно родившиеся в богатых семьях, внезапно ощущают необходимость вести себя как неудачники, писая на трон, принадлежащий им по праву.

Я обоссался прямо на этом троне. Я так много всего натворил, что нужна отдельная история, чтобы рассказать об этом.

Я пил, когда мне не было и пятнадцати, и не просто пиво, а крепкую гадость, от которой мозг вылетал на орбиту. Я дрался по идиотским причинам, просто потому, что тусовался с какими-то придурками, которые были врагами других тупых придурков. Я воровал. Отсидел. Я продавал травку. Курил травку. Разрисовывал стены. Выдавал себя за фальшивого коммуниста, хотя ходил с новейшим BlackBerry и Harley VRSC. Я сказал отцу, что, возможно, я гей, хотя мне нравились только киски. Я натворил много всякой ерунды, чтобы насолить родным, включая дюжину татуировок, не все из которых были сделаны правильно, и я рисковал серьёзно заболеть или получить шрам на всю жизнь.

Теперь, когда мне тридцать два года, я оставил позади многое из этого дерьма. Например: воспоминания и грехи, но татуировки до сих пор на месте. Большинство из них оказываются спрятанными под одеждой, но эти чёртовы щупальца, полные шипов, их никак не спрятать. Они продолжают вылезать наружу и показывать миру, что, хотя я и притворяюсь шикарным адвокатом в итальянских костюмах за 20 000 долларов, раньше я был отменным засранцем.

Будь у меня дети, настала бы их очередь мочиться на трон и притворяться, что презирают его.

Не то чтобы я планировал их иметь: единственная женщина, ради которой я бы отказался от своего принципа — никакого секса без презерватива, даже если самая красивая женщина в мире раздвигает ноги прямо у тебя под носом, — больше не моя. Она ею была, ради неё я бы рискнул стать отцом. И не стану делать это ни с кем другим.

У меня столько женщин, сколько хочу, но ни из-за одной из них я не лишусь своей свободы, преимущества идти куда хочу и когда хочу, облегчения от бурного и лишённого обязательств секса и превосходного удовольствия думать только о себе. Время от времени у меня случаются более длительные отношения, которые столь же незначительны и лишены всякой сентиментальности. Это нормально. Я люблю себя, люблю свою жизнь, я люблю то, чем окружаю себя, и я люблю трахаться, не испытывая угрызений совести от ненужных эмоций.

Бросаю взгляд на циферблат Patek Philippe из белого золота и надеваю пиджак. Уже поздно, сегодня утром я плавал дольше обычного, потеряв счёт времени. После секса, и, главное, после того как обычный кошмар постучался в двери моей обнадёживающей рациональности, мне нужно было не менее сотни кругов, чтобы избавиться от всех шлаков. Сегодня утром, думаю, я сделал их сто двадцать. Бассейн был только мой. Я заплатил, чтобы никто не мешал, и растворил в воде весь мрак своей души. Закончив плавать, я почувствовал себя чище и свободнее. Однако сейчас ощущаю себя усталым, и меньше чем обычно хочу ехать на Лексингтон-авеню.

Я младший партнёр в самой известной юридической фирме Нью-Йорка. Мы зарабатываем около четырёх миллиардов долларов в год. Самый большой кусок достаётся моему дедушке, который до сих пор в седле и не собирается уходить на пенсию. Мой отец получает второй по значимости чек. Я не могу жаловаться на свои проценты, занимаясь исключительно слияниями и поглощениями компаний. Никто не может возразить против того, как эффективно я провожу сделки, но я ещё не стал старшим партнёром. У моих родителей осталась эта назойливая, не дающая покоя мысль, что мне ещё есть что им доказать. Что я не готов. И не сделал для фирмы всё возможное, даже если выставлять больше счетов я могу, лишь клонировав себя.

С этими мыслями я выхожу из квартиры, не запирая её на ключ. Здание охраняется лучше, чем Форт Нокс: повсюду камеры, служба консьержей с металлоискателями и вооружённая охрана у каждого входа. В конце концов, в небоскрёбе, расположенном в двух шагах от Центрального парка, живут только люди с большими деньгами, которым есть что терять.

Я спускаюсь на лифте на первый этаж. Вход в здание настолько роскошен, насколько вы можете себе представить: это одно из тех внушительных мест, которые искусно созданы, чтобы приветствовать и пугать одновременно. Элегантный, современный, с несколькими штрихами дорогущей старины, с цветочными ящиками, полными настоящих орхидей, настолько совершенных, что они выглядят ненастоящими, огромным персидским ковром цвета индиго и золота, который выделяется на белом мраморе. Добавьте абстрактные картины на стенах, и швейцара в ливрее с церемонными поклонами.

Однако такая красота не для всех, и любезность более фальшива, чем доллар из папье-маше. Она предназначена только для тех, кто её заслуживает — читай, — у кого большой счёт в банке. Если кто-то осмеливался переступить этот порог без поддержки солидного и гарантированного богатства, вежливый привратник превращался в семиголовую гидру. Его вежливость соответствует статусу стоящего перед ним: расчётливая любезность, хитрая услужливость, заученная слащавость, с набором искусственных улыбок, которые не доходят до глаз.

Для меня это подходит. Я пользуюсь услугами службы безопасности, службы уборки, крытым бассейном, тренажёрным залом и подземным гаражом. И я использую их, не ожидая в ответ искренние симпатии, как не ищу друзей. Я плачу, получаю взамен льготы, и этого достаточно.

Расстояние между Центральным парком на западе и Лексингтон-авеню минимально, но я всё равно беру одну из своих машин, которую по моему приказу перегнали из гаража на улицу. Чёрный Corvette Stingray быстро прибывает в пункт назначения.

На несколько минут я задерживаюсь на парковке в подвале небоскрёба, в котором находится юридическая фирма, и сжимаю кулаки на руле. Предчувствую, — сегодня надвигается буря. Это впечатление сложилось у меня не на нелепых догадках, а основано на точных подсказках, полученных за последние несколько дней с научной стервозностью. Мои отец и дед собираются надрать мне задницу. На этой неделе им предстоит решить, кого повысить до старшего партнёра. И Мишель Робер, француз, который пришёл в фирму после меня, хочет занять моё место. Я сын и внук, а эти два мудака ещё решают между мной и незнакомцем? Сегодня я точно буду в ярости.

Я оставляю машину в гараже и иду к одному из многочисленных лифтов.

— Арон, — меня внезапно окликает мягкий голос Люсинды Рейес. Женщина приближается ко мне в свойственной ей кошачьей манере. Люсинда адвокат по уголовным делам, на десять лет старше меня, и она никогда не упускает случая намекнуть, что с удовольствием позволит трахнуть себя. Она очень привлекательная женщина, но до сих пор я избегал ловить на лету её намёки. Я непоколебимый приверженец философии, — работа и удовольствие должны находиться на далёких друг от друга планетах, иначе рискуешь испортить и то и другое. Кроме того, даже если бы я не был так категоричен в вопросах секса, пуританских лекций отца и деда вполне достаточно, чтобы остудить меня. Когда оба в деле, они могут быть ужасно агрессивными. И поэтому я отвергаю Люсинду, несмотря на то, как она случайно трётся об меня, на декольте, которое не сдерживает пышные южноамериканские размеры, и на напускную серьёзность, за которой, несомненно, скрывается эффектная шлюха.

Сегодня утром сцена повторяется. На Люсинде элегантный костюм, и её огромные сиськи касаются моей руки, когда она приветствует меня. Мы говорим о том и о сём, но за этой бесполезной болтовнёй об обычных фактах её намерение всегда одно и то же.

Будь мы одни, она вела бы себя более откровенно. Но в лифте полно людей. Помимо нашей фирмы, в здании расположены многочисленные страховые и финансовые офисы и штаб-квартира крупного агентства недвижимости.

Внезапно мой взгляд упирается в шокирующий образ, похожий на диссонирующую ноту в симфонии с гармоничным ритмом. Не из-за того, что говорит или делает Люсинда; мой взгляд проходит мимо неё и задерживается на явно контрастирующей цели.

Посреди небольшой армии хорошо одетых засранцев, заполнивших огромный лифт, стоит очень необычная особа, привлекая моё внимание, приученное фиксировать детали. Я не был бы хорошим юристом, если бы не замечал всего диссонирующего как в мелком шрифте контрактов, так и в характеристиках окружающих меня людей.

Я не знаю, сколько лет этой, своего рода женщине: судя по маленькому росту, ей чуть больше тринадцати, но швейцары не позволили бы войти ребёнку без сопровождения взрослых. Так что, несомненно, она совершеннолетняя. Меня поражает не только неопределённый возраст, но и её мировоззрение. Мы все чопорные, уверенные в себе, а она похожа на беглую беженку, одетую как нищенка. Она странная — можно так сказать. Странное живое существо, выглядящая как добыча в клетке, полной драконов.

Люсинда что-то мне говорит про два билета на балет, которые у неё есть в Метрополитен-оперу в следующую субботу. Там показывают «Лебединое озеро», и она спрашивает, не хочу ли я пойти с ней. Меня отвлекает крошечная фигурка, которая исчезает за людской стеной.

— Будет очень увлекательно, — шепчет мне на ухо Люсинда. — Не для Одетты и Зигфрида, которые закончат как обычно, но для нас точно, после спектакля. Я когда-нибудь говорила тебе, что практикую новую дисциплину: воздушную акробатику? Делает тело очень упругим и как бы сказать, чрезвычайно гибким.

— Ты искушаешь меня, Люси. Но у меня складывается впечатление, что мы не сходимся во взглядах на некоторые вопросы, — провоцирую я, всё так же вполголоса.

— Тебе не нравится идея, что я акробатка?

— Мне не нравится мысль о том, что ты одинока.

— Если думаешь, что мне нужен парень, то ты не прав, — весело отвечает она.

— Я подозреваю, что тебе скорее нужен муж, — бросаю ей вызов, ироничным тоном. — Ты была замужем три раза, что подтверждает, — мы совсем не думаем одинаково. Я не желаю быть ничьим первым мужем, не говоря уже о том, чтобы стать четвёртым.

Не комментируя, Люсинда разражается смехом. Лифт всё больше пустеет, но маленькая плохо одетая беженка не двигается из своего угла. На первый взгляд, она ниже метра шестидесяти, выглядит так, будто сделана из хорошо подобранных веток, одета в тёмный костюм, несомненно, купленный в посредственном стоковом магазине, и носит нелепую шляпу-клош, натянутую почти до скул. Определённо жалкое зрелище, если только можно назвать «зрелищем» девушку метр с кепкой неопределённого возраста.

Когда становится более чем очевидно, что она намерена подняться на последний этаж, я не могу не нахмуриться. Она не может быть новым юристом или даже помощником юриста. Даже от секретарей мы требуем самых высоких стандартов.

Не то чтобы меня на самом деле волновали такие пустяки, на стойке администратора позаботятся об этом недоразумении и отправят обратно отправителю. Не моя работа заботиться о том, кто входит в офис: в случае сопротивления охрана убедит её убраться.

Лифт распахивается перед входом в Richmond & Richmond — две двери с инфракрасными датчиками из дымчатого стекла с выведенными золотым цветом именами партнёров. Холлу не в чем позавидовать Версальскому дворцу, а несколько штрихов напоминают интерьер космического корабля. Словно мостик Enterprise установили в тронный зал «Короля Солнца». Современное оборудование под потолками с фресками, пол из натурального тика рядом с большими окнами, разделёнными рамами медного цвета. Будь я главным, всё было бы агрессивно современным, без единой винтажной детали; но у дедушки другие вкусы.

— Если передумаешь, дай мне знать, — говорит мне Люсинда за мгновение до того, как мы расходимся по своим кабинетам, расположенным (буквально), по разные стороны офиса.

— Как только ты снова выйдешь замуж, возможно, — отвечаю я, — роль любовника подходит мне больше, чем роль мужа.

— Не сомневаюсь. В качестве мужа ты будешь катастрофой. Мне жаль ту, кто выйдет за тебя.

— Мне тоже, — соглашаюсь я. — Но к счастью, этой проблемы не возникнет.

Краем глаза я замечаю, что незнакомка подходит к стойке администратора — огромному овальному столу из цельного дерева, увенчанному хрустальной люстрой, настолько внушительной, что если бы она упала, то раздавила бы в крошки компьютеры последнего поколения и трёх секретарш, похожих на двадцатилетнюю Грейс Келли.

Девушка, или девочка-подросток, поскольку я до сих пор не могу определить, сколько ей лет, — на самом деле мозолит глаза. Мне даже кажется, что она слегка прихрамывает. На мгновение задерживаюсь, пробегая пальцами по стопке документов, которую одна из трёх Грейс только что вручила мне с приветствием и улыбкой и ожидаю, что кто-нибудь укажет незнакомке на то, что она ошиблась офисом и, вероятно, должна была остановиться семью этажами ниже, в офисе Global Insurance.

Вместо этого никто этого не делает.

Одна из секретарш бросает взгляд на экран своего компьютера, а затем предлагает девушке подождать. Последняя склоняет голову и идёт к ряду кожаных кресел. Я не могу следить за ней глазами (буду выглядеть как имбецил, заинтригованный без всякой причины), поэтому игнорирую её и посвящаю себя своим делам.

— Ваш отец и дед ждут вас в зале заседаний, — сообщает мне другая Грейс.

Обычно, когда они договариваются поговорить со мной вместе, эти двое планируют атаку небольшой мотивационной беседой. В последний раз такое произошло, когда я ещё учился в колледже. Я только что угодил за решётку за вождение в нетрезвом виде и хранение менее чем скромного количества марихуаны, и провалил подряд два последних экзамена в семестре. Дело не в том, что я не заслуживал нравоучений (на самом деле, я и сам был мастер). Однако это раздражало и вызвало внутри меня обычную бурю, полную «я свободен» и «если не нравлюсь вам таким, какой я есть, смотрите в другую сторону, потому что я не намерен меняться».

Я не был идиотом, не настолько, чтобы не осознавать, что переступил очередную черту по причинам, лишённых всякого смысла. Мои протесты были бесполезными, глупыми, как истерики ребёнка, который не знает, почему он пинает ногами, и всё же продолжает пинать с определённым усилием. Я вовсе не собирался жить бедным и мятежным, мне было наплевать на права пролетариата, и я ни за что на свете не отказался бы от трона, на который мочился. Ричмонд один и два, однако, считали, что именно они, своими авторитетными словами и убедительным примером, вернули меня на путь благоразумия. Дело было не в них: меня тошнило от запаха дыма, пота, краски из баллончика и крови того, чьё лицо я разбил, и в том, что я встретил Лилиан.

На этот раз я понятия не имею, какую именно лекцию они намерены мне прочитать, но это беспокоит меня вдвойне: потому что я на четырнадцать лет старше и считаю, что не заслуживаю этого.

Сохраняю бесстрастное выражение лица, я ещё несколько мгновений продолжаю проверять почту. Если Грейс номер какой-то думает, что я стану двигать задницей быстрее только потому, что Его Королевское Высочество и Его Светлость вызвали меня, она жестоко ошибается.

Девушка сидит на одном из кресел: она такого маленького роста, что подошвы ботинок едва касаются ковра. Какие там ботинки. Берцы из светлой кожи, заметно поношенные. Что делает хромой, неряшливый маленький монстр в офисе Richmond & Richmond, на последнем этаже самого высокого небоскрёба на Лексингтон-авеню?

В полном спокойствии дохожу до своего кабинета. Не могу отрицать, что это прекрасная комната, из окон которой можно увидеть южную сторону Центрального парка. Я оформил его по-своему, и он представляет меня больше, чем остальная часть офиса. Стол из тикового дерева, кресла цвета лесной зелени, а на полу — огромный ковёр Gabbeh различных оттенков серого и чёрного, своего рода мрачная радуга. Я выжидаю несколько мгновений, глядя на улицу, за эти стеклянные окна, возвышающиеся надо мной. Сегодня будет паршивый день, подтверждаю. Я должен немедленно сделать какую-нибудь глупость, иначе взорвусь. Я роюсь в ящиках стола, но не могу найти то, что ищу. Тогда нажимаю кнопку интеркома.

— Клэр, принеси мне Dunhill Blue, — приказываю своей секретарше.

— Сигареты? — спрашивает она озадаченным тоном. Я знаю, что она хочет мне сказать. Что я не должен курить в офисе. «Отцы-основатели» установили железный и почти священный запрет в этом отношении, и нельзя не только курить, но и мечтать об этом.

— Найди мне пачку, — повторяю более строгим голосом.

— Но.., — отваживается она.

— Принеси мне сигареты и избавь меня от своего мнения.

Я отключаю связь и сажусь в кресло. Примерно через двадцать минут в комнату входит Клэр. Она моего возраста, надменная, как греческое изваяние, в платье-футляре песочного цвета. Внутри платья-футляра ни хера нет, и она менее сексуальна, чем трость. Клэр работает на меня не менее шести лет, но не было ни дня, чтобы я сформулировал о ней менее чем добродетельную мысль. Думаю, именно поэтому мой дед рекомендовал её в качестве моего секретаря: безупречное резюме и сексапильность цикории.

Клэр вручает мне пачку сигарет, не очень уверенно и крайне осторожно, словно передаёт устройство, которое вот-вот взорвётся из-за неверного движения.

— Их купил посыльный, но хотела напомнить вам, что…

— Что здесь не курят и мои священные предки выразили решительное желание поговорить со мной? — спрашиваю я, открывая пачку.

— Очень решительное.

— Что за спешка?

— Похоже, они должны представить вас клиенту.

Я фыркаю, как раздражённый ребёнок, а не как напористый адвокат.

— Ладно, посмотрим, чего они хотят.

— Куда вы берёте эти сигареты? — Выражение ужаса появляется на лице Клэр, словно я веду самого сатану к благословенному алтарю.

— В зал заседаний.

Я направляюсь в проклятую комнату.

Как только переступаю порог, меня снова захлёстывает атмосфера французского замка, едва смягчённая несколькими современными уступками. Массивный стол из красного дерева, достаточно просторный, чтобы разместить три дюжины средневековых рыцарей, окружён стульями в стиле Людовика XV без подлокотников. Перед каждым сиденьем стоит ультрасовременный ноутбук, а в центре стола возвышается огромный канделябр с дюжиной перекрещивающихся элементов, что делает его похожим на перевёрнутого осьминога. Пол из чёрного дерева контрастирует с бесчисленным количеством портретов эпохи Возрождения, висящих на стенах. Короче говоря, это пространство, созданное дедом и одобренное отцом, который открыто игнорирует неудобство стульев, враждебные взгляды нарисованных персон и трудность смотреть на собеседника с одной стороны стола на другую из-за циклопического подсвечника, не испачканного ни единой каплей воска.

Они расположились по разные стороны стола, на единственных больших и удобных креслах, предназначенных исключительно для них. На мгновение я снова кажусь себе бунтующим подростком, который делал всё, даже откровенную чушь, лишь бы досадить.

— Ты опоздал, — указывает отец.

Нельзя отрицать, несмотря на свои почти шестьдесят лет, он красивый мужчина. Высокий, стройный, блондин, граничащий с белым, очень элегантный. Я через тридцать лет, если бы не настаивал на том, чтобы носить слишком длинные волосы, без огромной татуировки. Дедушка немного располнел, но по-прежнему наделён обаянием, весьма необычным для такого пожилого человека. Белоснежные волосы придают ему величественный и внешне безобидный вид.

— Нам нужно поговорить с тобой, парень, — говорит дедушка. — Присядь, пожалуйста.

В ответ я прислоняюсь к стене, между портретами двух неизвестных парней. Я остаюсь стоять и убираю волосы с лица. Локон, который обычно скрывает татуировку, сдвигается назад, и следы моего прошлого проявляются со всей своей грубой импульсивностью.

Я ничего не говорю, не поощряю их начать свою тираду, потому как, без сомнения, именно так и произойдёт.

Молча жду, пока они готовятся выдать мне кто знает какую речь. По правде говоря, я тоже готовлюсь. Достаю серебряную зажигалку, которая лежит у меня во внутреннем кармане пиджака, сигареты и прикуриваю одну.

— Арон! — в ярости восклицает отец.

— Пусть делает, — уступает дед.

Он знает меня лучше, чем отец. Дед знает, что подростковая часть меня, которая иногда проявляется вновь, как не совсем впавший в спячку зверь, нуждается в уверенности нарушения запрета. Он понимает — если дать мне разрешение, можно гораздо легче заставить меня остановиться. Но на этот раз я не поддаюсь, мне и правда нужно покурить, потому что нервничаю, догадываясь, — настоящая причина беседы в чём-то другом. Они собираются отдать должность старшего партнёра Роберту, обосновывая свой выбор оскорбительным для меня образом. Поэтому запрещено или нет, я не перестану курить свои Dunhill Blue.

— Полагаю, ты уже догадался, что мы собираемся тебе сказать, — замечает дедушка.

— Чтобы это понять, не нужно обладать особой квалификацией, — язвительно комментирую я между двумя глубокими затяжками. — Вывеска на фирме скоро изменится. И вместо третьего Ричмонда вы добавите Роберта.

— Это был трудный выбор, — продолжает дедушка.

— Да, я представляю, как вам было тяжело, — снова огрызаюсь я.

— Во всём виноват ты, — возмущённо уточняет мой отец. — Думаешь, мы не предпочли бы иметь тебя в качестве партнёра? Но твоё отношение неправильное. Если ты не изменишь курс, то никогда не станешь партнёром и рискуешь всё спустить псу под хвост.

— Каким образом я могу «всё спустить псу под хвост»? — взрываюсь я, зажав между пальцами горящую сигарету, с ещё более пылающим взглядом. — Вкалывая по шестнадцать часов в день, шесть дней в неделю? Зарабатывая больше всех, включая вашего грёбаного француза? Разруливая проблемы, созданные другими? Как-блять-я-всё-спущу-псу-под-хвост?

— Никто не отрицает, ты много работаешь и выставляешь для оплаты часов больше, чем кто-либо другой, — спокойно признаёт дедушка. — Но этого недостаточно. Недостаточно делать всё механически и без энтузиазма. В конечном итоге это поглотит тебя и разрушит проделанную нами работу. Твой отец и я боимся, что, когда нас не станет, ты всё разрушишь. Мы заботимся об этой фирме, посвятили ей всю свою энергию. Оборот важен, это то, что помогает нам выжить, но то, что движет нас к успеху, — это сложное переплетение факторов, куда входит не только желание заработать по десять миллионов долларов в конце года. Требуются амбиции, страсть, пыл. Ты должен чувствовать эту работу в своей крови, должен любить то, что делаешь, иначе твои отличные результаты сойдут на нет. Ты не сможешь поддерживать такой высокий темп, без чего-то, что подталкивает тебя изнутри. Тебе плевать на фирму, Арон. Единственное, что имеет значение для тебя, — это получение прибыли. Цель похвальная, но, повторюсь, этого недостаточно. Ты не вовлечён, делаешь свою работу с совершенством и эмоциональностью робота, но этого кажущегося совершенства недостаточно, чтобы сделать тебя партнёром. Даже если твои результаты превосходны, некоторые клиенты жалуются на твою холодность и отстранённую манеру ведения дел. Никто не хочет, чтобы ты стал нытиком, но ты должен понимать клиента, особенно если тот выписывает большие чеки, и давать ему желаемое, в том числе и с человеческой точки зрения.

— Ты даже не можешь притвориться! — вторит отец, гораздо прямолинейнее, чем дед. — Фишер и Ротшильд специально попросили меня найти другого юриста, который бы занимался слиянием их компаний. Знаешь, что мне сказал Эндрю Фишер? Что очевидно, тебе наплевать, а ему недостаточно того, что твои контракты безупречны. Ему нужен другой адвокат, который знает закон, но также понимает проблемы стареющего предпринимателя, который вот-вот потеряет бразды правления своим миром. Он старомодный человек и не выносит твоего ледяного подхода и тихой стервозности, с которой ты увольняешь три четверти его сотрудников. Цитирую его слова, Арон. Я знаю, что ты собираешься сказать, что обязательно найдётся кто-то, кому ты нравишься. Знай, что клиентов, готовых оценить твою холодность, становится всё меньше и меньше. Времена изменились по сравнению с тем, что было несколько лет назад. Во времена кризиса и жёсткой конкуренции нельзя оставаться на пьедестале. Недостаточно быть подготовленным; индивидуальный подход — вот та реальная переменная, которая приводит людей сюда, а не к Андерсону. Или наоборот.

Он специально упомянул этих мудаков при мне, не сомневайтесь. Потому что он знает всё. Знает, как сильно я ненавижу адвокатов Anderson & Anderson, как знает и причину моей ненависти.

Первое искушение послать их обоих подальше, давая понять, что когда я чего-то хочу, то сложно назвать меня холодным. Хотел бы я спросить у них, что мне делать. Составлять контракты, напевая? Восторгаться каждый раз, когда одна компания поглощает другую, умудряясь увеличить свои производственные мощности? Или сострадать в случае массовых увольнений?

Я не грёбаный священник! Я юрист, а юрист, особенно если он работает в сфере больших финансов, должен быть прагматичным ублюдком. Я пишу не романы, а серьёзные, точные соглашения, объединяющие интересы парней, которые не всегда решают объединить свои фирмы из симпатии, которые часто делают это только потому, что увязли по горло (они могут даже ненавидеть друг друга как заклятые враги), и чтобы предложить им оптимальное решение, надо быть внимательным и твёрдым. Полное отсутствие эмоций — неотъемлемое качество для бизнес-юриста.

Но я не намерен доставлять им удовольствие видеть меня злым и обиженным. Сохранение хладнокровия даже в этих обстоятельствах позволит мне показать им, что я намерен оставаться самим собой.

— Говорите так, будто вы не две акулы, — комментирую я. — Конечно, полагаю, это ваша заслуга, что умеете притворяться лучше, а я даже не пытаюсь. Я более искренний, но мне, очевидно, не хватает хорошего курса актёрского мастерства, а не вовлечённости.

— Ты будущее этой фирмы, — продолжает дедушка. — Ты должен был стать партнёром, а не Роберт. И ты будешь им, но не сейчас. Ты станешь им, когда продемонстрируешь, что тебе небезразлично то, что мы здесь делаем, а не только деньги. Наша ошибка заключалась в том, что мы заставили тебя получить юридическое образование. Результат — то, что мы имеем перед глазами. Талантливый молодой человек, которому наплевать на свою работу и который продаст фирму кому-нибудь другому, когда нас не станет.

Дедушка почти никогда не использует нецензурную лексику. Его тон и выбор слов — бесспорный сигнал тревоги.

— Вы меня увольняете? — спрашиваю я.

— Конечно, нет, — объясняет дедушка. — Только какое-то время ты будешь заниматься чем-то другим, чем-то, что бросит тебе вызов. Сфера слияний и поглощений гораздо прибыльнее, но в долгосрочной перспективе она имеет тенденцию превращать всех в грёбаные автоматы.

Ещё одно бранное слово, новый сигнал тревоги у меня, которую я стараюсь не демонстрировать. В конце концов, я ведь грёбаный автомат, верно?

— Я не буду посыльным Роберта, — заявляю я и не сомневаюсь, что из моего взгляда просачивается ненависть, которая не бывает у роботов.

— Ты будешь работать один, — уточняет отец тоном человека, который хотел бы понизить меня до мальчика на побегушках, но не может этого сделать. — Однако некоторое время будешь заниматься делами на общественных началах. И вести их будешь ты сам, не передавая своему помощнику.

— Что? — восклицаю я, потрясённый. — Я что, должен представлять нищих бесплатно?

— Что-то вроде этого, — замечает дедушка. — Юридическая помощь является обязательной по закону, и некоторое время ты будешь заниматься только этим. В частности, речь идёт об уголовном деле.

— Я не занимался уголовным правом, по крайней мере, шесть лет!

— Теперь ты снова начнёшь это делать, — говорит отец с почти торжествующим видом. — Конечно, ты всегда можешь отказаться и пойти работать в другое место. Может быть, тебя возьмут на работу в Anderson.

— Не бесись, — упрекает его дедушка. Затем он снова поворачивается ко мне. — Поверь мне, мой мальчик. Рассмотрение различных дел пойдёт тебе только на пользу. Это выявит в тебе другие качества. Вернёшься в зал суда, где отсутствовал долгие годы. И, возможно, у тебя появится эмпатия. Я никогда не чувствовал себя акулой, не в том смысле, который ты имеешь в виду. Моими первыми клиентами были обычные люди с обычными проблемами. Когда-то я и сам был таким. А у твоего отца такой порывистый характер, который является полной противоположностью холодности. Людям это нравится, Арон. Им нравится тот, кто понимает, и тот, кто горячится в нужный момент. Но им не нравится явное отсутствие души в твоих глазах. Прекрасные голубые глаза, но холодные, как айсберг. Загляни в свою душу. Не обязательно становиться идиотом, но, по крайней мере, постарайся не заставлять других чувствовать себя идиотами.

Сжимаю в пальцах сигарету, которая уже достигла фильтра. Медленными шагами пересекаю комнату, чтобы потушить её в единственной пепельнице, больше похожей на мраморную скульптуру, также никогда ранее не использовавшейся по своему назначению. Как только я подхожу, ярость, уже нарастающая во мне, несмотря на моё спокойствие, побуждает меня выплеснуть всё прямо на журнальный столик. Я энергично нажимаю окурком на дорогой антиквариат, оставляя неизгладимый чёрный след.

Затем я поворачиваюсь к ним. У отца такой вид, будто он сдерживает одну из своих лекций, наполненную дежурными фразами, высокопарными изречениями и насилием, просачивающимся из кажущейся мудрости. Взгляд дедушки более властный. Кивком он приказывает отцу заткнуться, давая понять, кто здесь главный.

— Полагаю, у вас уже есть для меня пара дерьмовых дел.

— Да, — подтверждает дедушка. — Дело, которое, несомненно, тебя заинтригует.

— Тебя заинтригует, ещё как, — повторяет мой отец. — Когда ты узнаешь о чём речь, поблагодаришь нас за то, что подумали о тебе. Если сделаешь всё правильно, то сможешь привлечь одного из Андерсонов к суду.

— Что?

— Не твоего Андерсона, — с ухмылкой продолжает отец. — Младшего брата. Но думаю, что создавать проблемы одному из них всё равно приятно, особенно за такие преступления.

— О чём речь?

— Сексуальные домогательства и попытка изнасилования.

— Клиентка уже здесь, — добавляет дедушка.

Он подходит к интеркому на столе и приказывает своему секретарю впустить ожидающего.

Мне хочется послать их к дьяволу, но я сдерживаю себя, потому что не могу смириться с мыслью, что отец считает меня неспособным справиться с таким делом. Будучи великим адвокатом по уголовным делам (которым он и является), я уверен, он уже предвкушает, как увидит меня неловко стоящим в зале суда, вынужденным опустить крылья, потому что, на самом деле, я не посещал судебные заседания уже очень давно. Более того, я хочу узнать больше о том, что сделал Джеймс Андерсон. Как бы его семья ни старалась держать это в тайне, он имеет репутацию посредственного адвоката, закоренелого развратника и серийного токсикомана. Засранцы, которые проводят каждую ночь своей жизни, напиваясь и балуясь кокаином, рано или поздно совершают серьёзные проступки.

Поэтому я молчу, когда дверь открывается. И молчу, даже когда в комнату входит призрачный клиент, и я понимаю, что это та самая незнакомка, которую мельком видел в лифте. И я молчу, даже задаваясь вопросом, не стал ли Джеймс Андерсон, помимо того, что он известный придурок, ещё и слепым или слабоумным.

Как он мог домогаться и даже пытаться изнасиловать такую девушку?

Глава 2

Джейн

Как только вижу Арона Ричмонда, прислонившегося к колонне со скрещенными на груди руками, мне хочется убежать.

«Не он. Только не он, пожалуйста. Не позволяйте ему заниматься моим делом».

Его взгляд, полный отвращения, подобен отравленному клинку. Мне следовало бы привыкнуть к таким взглядам: наряду с теми, которые выставляют напоказ ложную жалость, они исчерпывают то внимание, которое я получаю от людей. Я должна привыкнуть к этому, и обычно они скользят по мне как по маслу.

Именно, обычно.

Но сейчас ситуация далека от обычной. Презрительное внимание Арона Ричмонда ранит больше, чем любое подобное, испытанное мной раньше.

Я не должна была приходить, не должна была позволять Натану убедить себя попробовать этот путь. В свою защиту скажу, — я и не предполагала, что он может присутствовать (я проверяла, Арон ещё не старший партнёр и не занимается уголовным правом). Так почему он здесь?

Я хочу незамедлительно развернуться и уйти, но в итоге выйдет жалкая сцена, которая унизит меня, подчеркнув мою неуклюжесть.

На правой стороне лица у меня до сих пор виден старый шрам, который кажется мне трёхмерным монстром. Натан пытался убедить, что шрам не так ужасен и я сама искажаю его восприятие из-за своей неуверенности. Словно этого недостаточно, когда устаю, я немного прихрамываю из-за плохо вылеченной травмы связок. А когда сильно волнуюсь, возможно, потому что мышцы деревенеют, моя осанка становится неестественной, и я хромаю ещё больше.

Сейчас я сильно взволнована. А если развернусь без объяснений, да ещё хромая, то навлеку на себя насмешку одних и жалость других. Я могу вынести насмешки, но не жалость, от кого бы она ни исходила.

Гордость не позволяет мне отступить, как маленькому трусу. Я маленькая, но я не трус. И я не боюсь Арона Ричмонда.

Ну, вообще-то, я его немного страшусь. Не потому, что он такой же уродливый, как я. Уродство не является частью его жизни, как красота — частью моей. Высокий, светловолосый, элегантный. У него глаза цвета васильков. Арон, без сомнения, самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела.

— Присаживайтесь, мисс, — приглашает меня Спенсер Ричмонд (глава юридической фирмы и старший юрист).

Я продвигаюсь вперёд, и мне неприятен неравномерный стук моих ботинок по тщательно отполированному паркетному полу. Ещё мне ненавистна боль в ноге. Когда погода вот-вот изменится, это чувство обостряется. Может быть, завтра будет дождь.

Внутри меня дождь идёт уже сейчас.

Спенсер Ричмонд поднимается со своего кресла и приглашает меня сесть на его место. Я качаю головой и сажусь на стул ближе к двери. Ужасно неудобно, но я не собираюсь пересекать всю комнату, чтобы добраться до противоположной стороны этого циклопического стола. Как не намерена мириться с жалким обращением, приготовленным для инвалида. Я инвалид, но здесь по другой причине, и не выношу, когда мне указывают на мою немощь.

Возможно, я просто не могу вынести того, что Арон Ричмонд так навязчиво намекает о том, что я состою из древних ран. Думаю, всему виной его присутствие. Если бы был только старик, я бы прозаически приняла его доброту. Если бы Арон не смотрел на меня, я бы воспользовалась этим просторным креслом. Моё тело заставит меня заплатить с процентами за этот грех гордыни, но я не сдвинусь с места.

Мои ноги не касаются пола (если вообще можно сказать, что я сижу), поэтому я остаюсь на краю, нелепо застыв; ладони потеют, я непрерывно глотаю воздух, а сердце колотится.

— Вы хотите, чтобы присутствовала адвокат Люсинда Рейес? — переспрашивает пожилой адвокат. — Учитывая темы, которые будут затронуты, присутствие женщины может...

— Благодарю вас за чуткость, — перебиваю я с готовностью человека, желающего как можно скорее положить конец этой пытке, — но мне не нужна женская солидарность, и я хочу сразу перейти к делу. Кроме того, если я обратилась к вам, то только потому, что хочу добиться справедливости, и знаю, что справедливость в некоторых случаях проходит через боль. Мне знакома боль, и я ничего не боюсь. Так что давайте продолжим. Спрашивайте что хотите.

У Корнелла Ричмонда взгляд менее учтивый, чем у его отца, но уж точно менее тревожный, чем у его сына, который продолжает смотреть на меня с наглой бестактностью.

— Вашим делом будет заниматься адвокат Арон Ричмонд, — объявляет он. — У вас есть какие-либо возражения?

Я рискую широко раскрыть рот и выглядеть как умирающая рыба. Хотела бы ответить ему «да», сказать, что я многое имею против этого и против самой идеи иметь с ним что-либо общее. Но если я это сделаю, мне придётся объяснить причину моего упрямства.

Поэтому я сжимаю губы и качаю головой с кажущимся спокойствием. Сердце продолжает бить в барабан, но маска на моём лице остаётся бесстрастной.

— Хорошо, тогда мы оставим вас одних, — продолжает более пожилой. — Арон, можешь остаться здесь, нет необходимости идти в твой кабинет.

Внук стискивает зубы и прищуривается. Одной рукой он энергично хватается за спинку стула, и этого незначительного жеста мне достаточно, чтобы понять степень его несогласия. Арон не хочет иметь со мной ничего общего, он не хочет разбираться с моим делом. Я ему так противна, что мужчина предпочёл бы промыть глаза кислотой, но он вынужден остаться и не посылать меня в ад. Очевидно — главный не он. Пока нет. Похоже, что нож держат его отец и дед. Я только надеюсь, что этот нож не окажется в моём сердце.

Пожилой адвокат, который не мог не заметить нежелания внука, продолжает как ни в чём не бывало.

— Так вы сможете обо всём поговорить и определиться, что делать. Доверьтесь Арону с абсолютным спокойствием, мисс Фейри. Он сделает всё возможное, чтобы добиться справедливости.

Пока оба мужчины идут к двери, я снова чувствую себя во власти неопределённой, но очень сильной опасности; мне хочется сказать им об этом прямо, с безрассудной непосредственностью. Мне хочется закричать.

«Не уходите! Поручите меня другому адвокату! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

Затем у меня создаётся впечатление, что Арон читает меня, как открытую книгу. Он улавливает мой наивный дискомфорт, упиваясь мыслью, что я избавлю его от бремени разговора, который, без сомнения, бесит и отталкивает его в равной степени. И тогда возвращается гордость, чтобы дать мне пощёчину.

За моей спиной закрывается огромная массивная деревянная дверь, и впервые с тех пор, как вошла, я смотрю своему адвокату прямо в глаза.

— Вы уже закончили пялиться на меня? — спрашиваю с явным вызовом. Я снимаю шляпу, словно не боюсь, что мне будут смотреть прямо в лицо. Мы одни в этой огромной, царственной комнате. Мы одни, и я какая угодно, только не абсолютно спокойная.

Вокруг превращённой в тряпку шляпы я сжимаю кулаки, которые наполовину скрыты рукавами куртки. Мне хочется накрутить волосы на пальцы, как делаю, когда несчастна. Хочу поджать губы, как делаю, когда волнуюсь, но я остаюсь неподвижной, притворяясь сильной и уверенной, бросая ему вызов взглядом.

А взгляд Арона Ричмонда — это смесь тёмных эмоций. Его чуть прищуренные веки, надменный нос, который, кажется, нюхает воздух, как его нюхают молодые волки, длинные наманикюренные пальцы, обхватившие спинку кресла, жёсткость плеч, обтянутых пиджаком, который сидит на нём с совершенством второй кожи: всё выражает громкий контраст.

Арон подходит к столу, выбирая ближайшее ко мне кресло, которое раньше занимал его отец. Садится с непринуждённым высокомерием, а затем поворачивается в мою сторону. Мужчина разглядывает меня снова и снова, и пока он это делает, я заставляю свою руку оставаться на месте и не подниматься к лицу, не прятать трёхмерного монстра, который уродует меня с самого детства.

Я остаюсь неподвижной, отвечая на его грубый взгляд.

— Вы закончили? — спрашиваю снова. — Так что, возможно, мы сможем поговорить о моей проблеме.

— А что, у вас она только одна? Насколько могу судить, проблем у вас хватает.

Он не может об этом знать, не может видеть, не может слышать, но моё сердце разрывается. Моё глупое сердце не ожидало такой гадости. Я чувствую себя так, будто у меня между рёбрами хрустальный бокал, который только что разбился.

Я встаю с определённым намерением — уйти.

— Я поговорю с вашим дедушкой и найму другого адвоката. Я понимаю вашу полную незаинтересованность в рассмотрении моего дела, — заявляю я.

— Не думаю, что есть «дело», — неприятным голосом комментирует он. — Признайтесь, вы всё это выдумали, чтобы получить кучу бабла от Андерсонов. Не то чтобы я был против увидеть, как они барахтаются в грязи, заметьте. Но мы же знаем, что это ложь, верно? Как вы собираетесь обратиться к судье, и заставить его поверить, что Джеймс Андерсон, который обычно общается с элитными моделями, мог к вам приставать и пытался изнасиловать?

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, будто не уверена, что правильно услышала и поняла. Он действительно так сказал? Как это возможно, что он не понимает, какую причиняет боль?

— Ходят слухи, что адвокат Арон Ричмонд — засранец, но я не знала, до какой степени, — бормочу я.

Мой комментарий не смущает его ни на йоту.

— «Ходят слухи»… где? Сомневаюсь, что мы вращаемся в одних и тех же кругах, — комментирует он, почти смеясь.

— Я работаю здесь.

— Сколько ерунды за раз, — продолжает он провокационным тоном. — Однако я признаю, вы произносите всё с некоторой убеждённостью. Из вас получился бы отличный свидетель. Вы обладаете природной склонностью ко лжи.

— Я не лгу! Я здесь работаю! Вернее, я работаю в клининговой компании, отвечающей за уборку офисов, поздно вечером, когда никого нет, — Арон приподнимает бровь и убирает прядь волос с лица. Я не в первый раз вижу его татуировки, но они всегда оказывают на меня странный эффект. Выглядят свирепо, как затаившийся зверь. — И я не лгу о том, что со мной произошло. Именно потому, что я не красотка, вы должны понимать, — я говорю правду. Если только вы не полный идиот.

Вместо ответа, Арон тоже встаёт. Боже мой, какой он высокий. И как близко стоит. Я едва достаю ему до грудины. У меня дрожат ноги, и я не могу не пошатываться. Инстинктивно закрываю глаза, отклоняюсь назад и защищаюсь, скрестив руки на уровне лица, как делала в детстве. Я не утратила этой досадной привычки, хотя уже не ребёнок и опасность перестала быть единственным постоянным фактором в моей жизни. Несмотря на прошедшие годы и многое, что изменилось в моей жизни, каждый раз, когда кто-то приближается ко мне во властной манере, я снова становлюсь десятилетней и ужасно боюсь быть побитой. Не думаю, что Арон намерен причинить мне боль, по крайней мере, не физическую, но я не могу остановить спонтанную реакцию тела на старый рефлекс, застрявший в памяти о моей потребности выжить.

Мои веки всё ещё опущены, когда я чувствую пальцы Арона на своём запястье. Я открываю глаза и встречаюсь с его неожиданно тревожным взглядом. Он ослабляет хватку и делает пару шагов назад.

— Я не хотел вас обидеть, — говорит он. — Присаживайтесь.

Я сажусь, но не для того, чтобы послушаться его, а потому что у меня нет сил. Со мной такое часто случается: сильные эмоции выматывают меня больше, чем реальная физическая усталость. Я опускаюсь в кресло с ощущением, что вместо ног у меня склизкий рыбий хвост. И у меня такое чувство, что я вот-вот поскользнусь на полу.

Однако я не поскальзываюсь. Арон Ричмонд снова сжимает мое запястье, поднимает меня, как перышко, которым я и являюсь, и указывает мне на более удобное место в одной из двух вершин овального стола. Когда его пальцы касаются моей кожи, сердце пускается в бешеный галоп. Я отдергиваю руку, пугаясь мысли, что он может почувствовать мой учащённый пульс.

— Присаживайтесь сюда. Чем раньше вы перестанете выглядеть так, будто вот-вот сломаетесь, тем быстрее мы завершим эту неприятную встречу.

На несколько минут мы погружаемся в тишину. Моё сердце бьётся в горле, когда я сажусь в президентское кресло.

— Хорошо, теперь расскажи мне, что произошло, — внезапно просит он.

— Вы мне верите?

— На самом деле, если бы вы хотели придумать историю, то выбрали более крутую личность, — комментирует он. Арон как-то странно серьёзен, не похож на себя прежнего, лишён вызывающей злобы, почти мрачен. —Когда это произошло и что случилось. Как вы познакомились с Джеймсом Андерсоном?

— Компания, в которой я работаю, проводит уборку и в Anderson & Anderson до открытия офисов.

— Я исключаю, что Джеймс решит встать пораньше, чтобы пойти на работу. На рассвете, скорее, он возвращается после одной из своих бурных ночей. Я до сих пор не понимаю, как вы могли встретиться.

— Однажды рано утром я застала Джеймса Андерсона в кабинете брата; его рвало в вазу. Он был явно пьян. В тот... в тот раз он ничего мне не сделал. Просто глупые авансы, но я опрокинула на его голову ту самую вазу, в которую его стошнило, и он пошёл в ванную, дав мне время убежать.

— Есть идеи, что он там делал?

— Я не знаю, но он злился на свою семью. Пока его рвало, он сбивчиво бормотал что-то, говорил, что они разрушили его жизнь, сделали его несчастным, и ещё кучу не самых приятных слов о каждом из них. У меня было ощущение, что он хочет перевернуть вверх дном офис своего брата, а потом и отца, и вдруг он спросил меня, есть ли у меня динамит, чтобы всё это взорвать. От него воняло алкоголем. Я признаю... Сначала я почувствовала... Мне было немного жаль его.

— Вы его поощряли? Мне нужно знать, на случай, если Джеймс будет возражать, утверждая, что это вы пытались соблазнить его.

— Я должна быть безумной и гораздо более отчаянной, чем я есть, чтобы пытаться соблазнить пьяного мужчину, от которого пахнет рвотой. Даже будь он таким же красивым, как вы, я бы никогда не сделала такого!

Понимаю слишком поздно, — я сказала ему, что он красив. Я моргаю, потрясённая собственной смелостью. К счастью, Арон, похоже, не заметил упоминания, или, во всяком случае, не хочет зацикливаться на моей шутке: кто знает, сколько женщин постоянно говорят ему это, кто знает, сколько комплиментов он получает по поводу своей внешности. Мой слишком искренний комментарий должен показаться ему совершенно незначительным.

— Продолжайте, — просто говорит он.

— Мне было жаль его, вот и всё. Я... я знаю, каково это, когда тебя не ценят в семье. Полагаю, я... Я испытала некоторое сочувствие. Так что, думаю, я сказала ему несколько приятных вещей. К сожалению, из-за моей доброты он подумал, что я пытаюсь привлечь его внимание, и попросил меня..... чтобы... — Я краснею, как идиотка, и чувствую себя идиоткой, пока ищу не слишком вульгарный синоним для «отсосать». — Чтобы заняться с ним оральным сексом, — заключаю я, сжимая шляпу, а сердце, кажется, вот-вот пронзит грудь.

— И вот тут-то Джеймсу в голову попала его собственная рвота, — рассуждает Арон. Неожиданно он не делает никаких странных двусмысленных комментариев. Выражение его лица остаётся бесстрастным, как у величественной статуи.

— В точку.

— Что произошло дальше?

— Он вернулся на следующее утро. Я убиралась, а он... следовал за мной повсюду, куда бы я ни пошла, и не давал мне выйти из кабинета, чтобы присоединиться к коллеге на другом конце офиса. Он сделал несколько... несколько замечаний по поводу моей внешности. Но к этому я уже привыкла. Все это делают, вы все это делаете. Потом он сказал мне, что... он хотел бы узнать, каково это... заняться сексом... с не очень красивой девушкой, — На самом деле Джеймс так не говорил, он сказал: «вставить в пи*ду толчка», но я не могу заставить себя повторить эти слова в присутствии Арона Ричмонда. — Потом пришла моя коллега, и он ушёл.

— Вы рассказали ей?

— Я... нет… — признаюсь я.

— Вы поступили неправильно, она была бы полезным свидетелем. И что потом?

Несколько дней Джеймс не появлялся. Однажды утром, когда я уже собиралась уходить, закончив работу, до открытия офисов, он появился снова. Думаю, он снова пил, но не так много, как в первый раз. Он был вполне вменяем. Джеймс сказал, что, хоть я и ходячий ужас, всё, о чём он может думать, это я, он хочет… — Его точные слова были: «У меня постоянный стояк из-за тебя, маленькая бродяжка, я всё время мечтаю тебя трахнуть». — Причинить мне боль, вот.

— Он отпустил вас?

— На этот раз да, потому что снова услышал приближающиеся шаги моей коллеги.

— Когда была совершена попытка изнасилования?

— Месяц спустя. Я не работала там несколько дней, приходила только сюда. Ничего... здесь со мной никогда не случалось ничего плохого.

— В Richmond & Richmond мы не занимаемся сексуальными домогательствами к молодым девушкам. Что произошло через месяц?

— Я снова убиралась в Anderson & Anderson. Знаю, что вы собираетесь спросить: какого чёрта я не отказалась работать там?

Арон смотрит на меня пронзительным взглядом профессионала, который, тем не менее вызывает у меня тупую боль в груди.

— То, что могу сказать я — неважно, — холодно уточняет он. — Гораздо большее значение будет иметь то, что скажут адвокаты Джеймса. А они скажут, что вам понравилась идея «ухаживаний» со стороны сына босса. Они скажут, что такая бедная, непривлекательная девушка, как вы, воспользовалась предоставленной ей возможностью. Заверят, что вы принимали его ухаживания с намерением получить выгоду, но когда поняли, что Джеймс ничего вам не даст, решили заявить на него.

— Он не ухаживал за мной! — огрызаюсь я, покраснев от гнева. — Он приказал сделать ему минет, толкнул меня к стене и просунул руку мне между ног! Это не ухаживание! Если для вас это так, то у вас больное представление об ухаживании!

Я уже собираюсь встать, с твёрдым намерением послать всё к чертям, но Арон Ричмонд останавливает меня, ничего не делая, простым жестом и взглядом, более недовольным, чем мой.

— Я не говорил, что для меня это так, только то, что так будут утверждать адвокаты с его стороны. Чего вы ожидаете? Чтобы они заявляли, что счастливы быть опозоренными, потому что их малыш не может удержать достоинство в штанах? Они сделают всё, чтобы обвинить вас и выставить лгуньей. Понимаете ли вы, что, кроме ваших слов, нет никаких доказательств насилия, которому вы подверглись? Джеймс проникал в вас?

Его прямой вопрос, лишённый акцента, словно он спрашивал, какая погода была в тот день, заставляет меня дрожать.

— Н... нет, — бормочу я, всё больше смущаясь.

— Что помешало изнасилованию?

Я нервно наматываю прядь волос, кусаю губы и проглатываю миллион пустых глотков.

— Вы должны сказать мне... Кстати, я не знаю вашего имени.

— Джейн.

— Итак, Джейн, мне нужно знать, что предотвратило насилие. Возможно, вы предпочитаете написать это для меня, если не можете произнести вслух?

— Нет, конечно, нет. Я не ребёнок.

— Итак? Кто-то пришёл?

— Нет.

— Вы себя как-то защищали?

— Да.

— Хотите, я позову свою коллегу и вы расскажите всё ей?

Мысль о Люсинде Рейес, с которой Арон флиртовал в лифте, усиливает мою тошноту до предела терпимости. Поэтому я беру себя в руки и продолжаю. В конце концов, он мой адвокат, а адвокат — это как врач или приходской священник, верно?

Правда в этом я вовсе не убеждена. Особенно если речь идёт об адвокате Ароне Ричмонде, который совсем не похож на адвоката, не говоря уже о враче или приходском священнике. Но не рассказать ему — значит поступить как маленькая испуганная девочка. С другой стороны, как можно обсуждать определённые детали с мужчиной... с таким мужчиной? Если бы он был как Натан, милым, понимающим и совершенно асексуальным, я бы справилась без проблем, но Арон меня смущает, и не с сегодняшнего дня.

Вот уже почти год Арон Ричмонд стал моей второй самой большой пугающей мечтой. Он не знает и никогда не узнает, но в каком-то смысле его существование сделало мои дни лучше. До сегодняшнего дня. Пока Арон не уставился на меня, уже в лифте, словно желая понять мой странный тип женщины. А теперь перешёл к такому спокойному профессионализму, который, я знаю, не скрывает никаких достойных намерений, только желание убрать меня со своего пути, после того как напугал неосторожными вопросами, выдаваемыми за щепетильные.

— Он... Он положил меня на стол в кабинете... его отца, — шепчу я, с трудом, словно каждое слово — зеркало, по которому я лезу ногтями. — Я не... не могла двигаться. Он собирался... собирался... сделать это, но потом заметил... Он понял, что у меня месячные. — Думаю, я стала того же цвета, что и вино. Не просто красная, а бордовая. Ощущаю сердце повсюду, оно стучит громче, чем мои собственные слова. — Он... он сказал, что я отвратная, а потом попытался засунуть его в... в мой рот. В азарте Джеймс не заметил, что я схватила со стола степлер. Я притворилась, что сдаюсь, просто чтобы заставить его думать, что выиграл, а потом ударила по… ну, вы поняли. Джеймс закричал и ослабил хватку, а я убежала. И конечно, я больше не возвращалась.

Несколько мгновений с непостижимым видом Арон оглядывает меня. Не потому, что его взгляд не выражает никаких эмоций, а потому, что их слишком много, и я не в состоянии расшифровать. Отвращение при одной только мысли о том, что какой-то мужчина мог захотеть прикоснуться ко мне, да ещё таким отвратительным и жестоким способом? Неверие и сарказм по поводу моей реакции? Мужская идентификация боли, которую испытал этот негодяй?

Чего точно там не вижу, так это сочувствия ко мне. Не замечаю я возмущения и солидарности. Да и как он мог? Ни один мужчина не сочувствует женщине, которая подверглась преследованиям или изнасилованию. Каждый, даже тот, кто выдаёт себя за прогрессивного и чувствительного человека, в глубине души считает, что данная женщина, будь она красива или уродлива, одета как монахиня или шлюха, сделала что-то, чтобы заслужить это. Арон, конечно, тоже так думает. Несколько мгновений он смотрит на меня, нахмурив брови.

— Вы проткнули его пенис? — наконец спрашивает он.

— Я не задерживалась, чтобы внимательно осмотреть точное место, куда его ранила... но полагаю, что... Думаю, да.

— Плохо, очень плохо.

— Я должна была позволить ему продолжить? — восклицаю, даже кричу я. — Нет, конечно, нет! Начинаю понимать, что вы имеете в виду. Могут сказать, что помимо того, что я шлюха и лгунья, я ещё причинила и серьёзный вред здоровью, и обвинить меня в преступлении?

— Что-то в этом роде. Сколько времени прошло с момента события?

— Пара недель.

— Почему вы сразу обо всём не сообщили?

— Потому что я боялась. Я просто хотела забыть. Потом мой сосед, который также является моим другом, убедил меня, что... что такой мужчина, как Джеймс Андерсон, безусловно, привык к насилию над женщинами. И если я не хочу делать это для себя, я должна сделать это для других. Ради всех, кто не сообщил о нём в прошлом из-за похожего страха, и тех, кого он может изнасиловать в будущем, если я не вмешаюсь. И поскольку я не... У меня не очень хорошие отношения с полицией... Я решила обратиться сюда.

— Почему у вас не очень хорошие отношения с полицией?

— Это неважно.

— Всё важно. Если у вас есть судимость, и вы имеете криминальное прошлое, если вы по какой-либо причине были в тюрьме, Андерсоны могут использовать это оружие против вас, выставив...

— Проституткой, лгуньей, жестокой и преступницей?

— Да.

— И если бы у меня были... приводы... должна ли я... Должна ли я рассказать? Даже если они не имеют никакого отношения к... с этим делом?

— У вас есть криминальное прошлое, Джейн Фейри?

Мне кажется, что за один час жизни я состарилась на целый век. Не могу. Мне жаль других женщин, которые подвергались или будут подвергаться насилию со стороны этого негодяя, но продолжить я не могу. Я была готова к процессу, была готова к боли, но не к таким испытаниям и не к такой боли. Мне невыносимо возвращаться в прошлое, вновь проживать каждый момент моей истории, и мне невыносима мысль о том, что Арон Ричмонд будет разглядывать её вместе со мной.

— Прошу прощения, что отняла у вас время, — заявляю я и встаю.

— Вы отказываетесь от иска? — спрашивает он с видом человека, который спокойно это переживёт.

— Да. Полагаю, я переоценила свою готовность к тому, что меня будут препарировать, как убитое животное.

— Не хотите ли спокойно всё обдумать? — продолжает он без всякого энтузиазма. Звучат обычные, совершенно неискренние фразы, какие говорят неплатёжеспособному клиенту, который хочет убраться ко всем чертям.

— Не притворяйтесь, что вам не нравится мой отказ, адвокат Ричмонд. Может, я несовершенна физически, но мой мозг — да, он работает прекрасно. Я сразу поняла, что заниматься мной и моим делом это даже не самое последнее из ваших желаний. Я должна что-то подписать? Документ о том, что не желаю продолжать?

Его взгляд более пытливый, чем я ожидала и хотела бы.

— Вы боитесь, что мы будем копаться в вашей жизни? Что, чёрт возьми, вы натворили? Вы выглядите как фея, раненая юная фея, одна из тех, что изображают в книжках с картинками для романтичных девушек, а вместо этого скрываете тёмные тайны?

— Мои тёмные секреты больше вас не касаются.

Я должна во что бы то ни стало добраться до двери, не хромая. Просто обязана выйти из этой проклятой комнаты, не выглядя, как побеждённый ребёнок.

Или раненая фея.

Он правда так меня назвал?

Не монстр, а фея?

Не то чтобы это изменило моё отношение к нему, теперь, когда я намерена уйти с не слишком уязвлённой гордостью. Ощущаю его взгляд, прикованный к моей спине. Арон ничего не говорит, не пытается меня удержать. А почему он должен? Это дело pro bono, его время не оплачивается, и нет никакой выгоды останавливать меня.

Выйдя из зала, я снова надеваю свою верную шляпу. Я ухожу, пока меня никто не заметил. Переполненный лифт позволяет мне чувствовать себя защищённой. Я прячусь среди всех этих кривляющихся людей, как крошка среди высоких камней, и покидаю здание, как покидают лабиринт зеркал и огненных ходов, которые заставили меня смотреть на себя и которые могли меня сжечь.

«Дыши. Дыши. Дыши».

Сердце колотится. Возможно, и не так сильно, но ощущается часто-часто. Я только что рассказала Арону Ричмонду о том, что со мной произошло. Он спросил меня, проникал ли в меня мужчина. Это кажется невозможным.

«И всё же возможно, Боже мой, возможно».

Теперь мне предстоит ещё одна война. Мне придётся не только продолжить думать о Джеймсе Андерсоне и страхе, который я испытала, снова став жертвой. Теперь мне также придётся смириться с мыслью, что Арон Ричмонд может представить меня в ситуациях, о которых ему рассказала, и, возможно, посмеётся надо мной с сарказмом человека, не способного понять, каково это. С сарказмом мужчины, которому интересно не то что я чувствовала, а то, как это возможно, что Джеймс Андерсон, который тусуется с элитными моделями, оказал мне честь, желая изнасиловать меня.

В толпе пешеходов я двигаюсь как автомат. Чувствую себя маленькой инопланетянкой, немного похожей на робота, который скитается по тротуарам Верхнего Ист-Сайда, недоверчиво озирается по сторонам и задыхается, потому что не знает дороги, а воздух здесь чужой и не подходит для неё.

«Маленькая раненая фея».

Я должна перестать думать об Ароне Ричмонде. Хотя мысли о нём помогли мне не думать о худших вещах, но с этого момента я должна убрать их в архив. Ничего серьёзного не произошло, просто нужно освободить больше места в ящике, полном призраков моей жизни, и запереть на тройной замок.

К сожалению, несмотря на эти намерения, воспоминание о его взгляде сопровождает меня всю дорогу до станции метро. У него красивые глаза. Если смотреть на них вблизи, они кажутся сделанными из лепестков. Однако, лепестки, погружённые в лёд, лишены мягкости. Кусочки василька, оторванные и утопленные в морозильной камере. Я не думаю, что он жестокий мужчина, как Джеймс Андерсон, но не из-за доброты характера. Возможно, он просто умнее.

И всё же он мне нравится.

В первый раз я увидела Арона почти год назад, это было поздно вечером. Он остался работать в офисе после закрытия. Мужчина снял пиджак, рукава шёлковой рубашки были закатаны до локтей, воротник расстёгнут, галстук брошен на стол, взгляд устремлён на монитор компьютера. Я сразу заметила ту устрашающую татуировку. Да, она показалась мне жестокой — чёрное морское чудовище, щупальца которого поднимались к лицу, обвивали шею и тянулись к одному виску. Руки Арона тоже покрыты татуировками. Хотя стояла далеко, я узнала племенные знаки, также пропитанные первобытной дикостью, усиленной рельефными венами на мускулистых предплечьях.

Арон не заметил, что из темноты коридора я наблюдаю за ним через открытую дверь кабинета. Его светлые волосы, короче, чем сейчас, были зачёсаны назад. Я смотрела около десяти минут, как чёрное щупальце царапает его ухо. Мне казалось, что это щупальце ползёт и по мне, то пытаясь задушить, то приятно лаская.

Моё сердце забилось быстро, и я испугалась, что его грохот разнесётся в тишине пустынного коридора. Удары усилились, когда он встал и вытянул руки. Затем Арон зажёг сигарету и начал курить. Его губы целовали фильтр с чем-то сродни ярости. Мне хотелось стать этим фильтром. Биение моего сердца превратилось в бурю.

Мне нужно было уходить оттуда, иначе на этот раз он услышит. Я сделала шаг назад, с нетерпением человека, который хочет убежать, хотя за мной никто не гнался. Грохот падающего объекта показался мне похожим на перекат лавины камней. По правде говоря, вышло не очень громко, но достаточно, чтобы привлечь внимание Арона. Он поднял голову, затушив сигарету в пепельнице.

— Кто там? — спросил он властно.

Я помалкивала, кроме сердца, которое не хотело ничего слышать. Я уронила корзину для мусора, и сразу наклонилась, чтобы собрать разбросанные по полу вещи, именно тогда его голос пробился сквозь удары моего сердца.

— Это вы подняли шум?

Я осталась в том же положении — наклонившись и намереваясь поднять упавшее. Прошептала в ответ слабое «да». Я извинилась, продолжая стоять к нему спиной. Не хотела, чтобы Арон меня увидел. Если бы он посмотрел на меня с ужасом, меня бы поглотило унижение. Внезапно его голос стал ближе: он наклонился рядом со мной, чтобы помочь собрать всю макулатуру.

Я продолжала не смотреть на него, а лишь показывала часть своего скрюченного тела, погружённого в темноту лестничной площадки, надеясь, что Арон уйдёт. До моих ноздрей долетел его пряный парфюм и лёгкий запах выкуренной ранее сигареты. Я не могла поверить, что Арон Ричмонд, внук и сын владельцев юридической фирмы, помогает мне.

— Забудь про мой кабинет и не мешай. Мне нужно работать, — сказал он, вставая. Серьёзный, но не злой. Решительный, но не жестокий.

Я снова кивнула, не произнося ни слова. Если бы Арон решил задуматься обо мне, возвращаясь в свой кабинет, он мог подумать, что я немая или, возможно, умственно отсталая.

После этого я видела его снова. Арон часто задерживался в офисе допоздна. Пару раз он проводил видеоконференции с кем-то на другом конце света, где был день. Я наблюдала за ним (хотя шпионить более подходящий глагол), незаметно и не роняя предметов, с более укромных мест. Он всегда был элегантен, всегда серьёзен, всегда печален.

Любой другой назвал бы Арона просто погружённым в работу, но когда он делал паузу, когда тёр лоб, веки и щёки, на которых быстро отрастала щетина, когда он курил или смотрел на мир за окнами без штор (Манхэттен, полный огней, живой как никогда), Арон казался терзаемым чем-то: воспоминанием, предзнаменованием, сомнением, которое не касалось ни его работы, ни настоящего.

Когда не заставала его в офисе, я испытывала разочарование. Тогда спрашивала себя: есть ли у него женщина и был ли он с ней. На его столе не было фотографий, и я не стала доводить своё безумие до того, чтобы рыться в ящиках. Я была очарована, заинтригована, увлечена, но не сошла с ума.

Потом стала немного сильнее. Сумасшедшей, я имею в виду. Но это была не только моя вина: это была судьба.

Если бы однажды судьба не подала мне знак, я бы ограничилась тем, что тайком вечно созерцала его в кабинете, не пытаясь узнать о нём больше. Но потом произошло событие, и я не смогла остаться равнодушной к намерениям судьбы привести Арона Ричмонда в мою жизнь.

По выходным я работаю официанткой в небольшом греческом ресторане в Астории (район Куинс), недалеко от места, где живу. Не то чтобы я имела греческие корни. Мои родители и предки на протяжении многих поколений были скучными американцами. На мой взгляд, владельцы «Аркадии» тоже не греки: они больше похожи на жителей Нью-Мексико, чем на афинян, но меню ресторана типично эллинское.

В один из вечеров уик-энда несколько месяцев назад это случилось.

За столиком сидел он. Арон Ричмонд. Сначала я подумала, что это кто-то похожий на него или даже совсем не похожий, просто я видела его повсюду, потому что не могла выбросить из головы. Потом увидела, как Дорота расстёгивает блузку, красит губы помадой и обмахивается меню, словно её хватил внезапный тепловой удар.

Дорота стала спорить с Артемидой, другой официанткой, о том, кто должен обслуживать тот столик, и поняла, что это правда: в ресторане действительно находился Арон Ричмонд, один, одетый в стиле кэжуал. Красивый, как слепящее солнце, и чувственный, как дьявол.

Я спряталась за перегородкой и ошеломлённо уставилась на него. Моё сердце пульсировало и билось так сильно, что казалось, оно выпрыгивало наружу и возвращалось обратно.

Я знала, что со мной произошло.

Это было просто смешно.

Отстойно.

Любовь с первого взгляда: вот что это было.

Бессмысленная влюблённость, потому что я ничего о нём не знала.

Притяжение, которое впервые за целую вечность заставляло меня пылать.

Cон наяву и с открытыми глазами.

Мечта каждой, судя по реакции Дороты и Артемиды.

Что Арон делал в «Аркадии»? Куинс — это не Манхэттен. Лонг-Айленд — это не Манхэттен. Даже в джинсах и джемпере он заставлял меня смотреть на него не отрываясь.

В конце концов к своему столику пошла Дорота. Когда она вернулась, не хватало только пены изо рта. Я подслушала их с Артемидой разговор в кладовке, и всё сводилось к тому, чтобы заметить татуировку, и плечи, и глаза, и «если он встанет, чтобы сходить в туалет, мы посмотрим на его задницу», и «по-моему, у него огромный член», и «с таким языком я бы позволила ему лизать меня где угодно», и другие фразы, похожие на те, что говорят мужчины, когда видят красивую девушку. Те, кто считает, что женщины более романтичны, не слышали пикантного разговора Дороты и Артемиды тем вечером.

Арон же ничего не сделал в ответ на сальные взгляды двух официанток. Думаю, он их даже не заметил. Поел, заплатил и ушёл. Арон выглядел грустным, а если не грустным, то глубоко задумчивым.

Мне захотелось приласкать его. Я бы с удовольствием последовала за ним. Но я ничего не сделала, только прячась, обслуживала свои столики, подальше от места, где сидел он. Я не переставала задаваться вопросом, почему Арон покинул Верхний Ист-Сайд и что хотела сказать мне судьба, приведя его прямо сюда. В мегаполисе почти девять миллионов жителей и такое количество ресторанов, что человек может прожить шестьдесят лет и каждый день питаться в разных местах. И всё же однажды вечером Арон оказался в ресторане, где работала я, по случайности, которая, возможно, не была случайностью, возможно, это был знак.

Совпадение, которое хотело дать мне какую-то подсказку.

Если бы у меня была другая жизнь, я бы попыталась с ним познакомиться. Будь я красивой или хоть немного интересной, я бы не стала просто шпионить за ним. Будь я той, кем хотела быть, у меня имелось бы мужество.

Но я не была той, кем хотела быть, моя смелость мертва, и Арон никогда не смотрел на меня так, чтобы мне не хотелось утонуть.

Мне оставалось только мечтать. А мечты нужно подпитывать.

Так я узнала, где он живёт. Роскошный и неприступный небоскрёб, непременно на последнем этаже. Иногда по утрам, прежде чем отправиться в офис, он выходил на пробежку в Центральный парк. Арон выглядел сексуальным даже в спортивном костюме, с надвинутым капюшоном и наушниками iPod в ушах. Интересно, какую музыку он слушал. Громкая музыка, подумала я. Тяжёлый рок. Музыка, способная отуплять мысли.

Я искала новости в интернете, набирая его имя в Google. Любовные похождения Арона были более известны, чем профессиональные достижения. У него не было недостатка в красивых женщинах. Попадались фото с актрисами и моделями, с известной писательницей, с телеведущей. Но всегда только короткие романы, временные и все они заканчивались, как костры из соломы. Не считая, конечно, отношений на одну ночь: о них в сети ничего не говорилось, но я уверена, — их было гораздо больше.

Если бы Арон однажды женился, то выбрал бы великолепную, культовую, богатую женщину, одну из тех, кто обычно сопровождает успешных мужчин. Или ему хватило бы красоты, и он наплевал бы и на культуру, и на деньги, потому как у него достаточно и того и другого. Конечно, ради красоты он не станет заключать сделку. Я уверена в этом так же, как была уверена в том, что схожу с ума, и то чувство (иногда тёмное, иногда невинное), состоящее из порывистого желания и немотивированной сладости, пожирало куски моей души.

Когда Джеймс Андерсон сделал со мной то, что он сделал, я возненавидела и Арона. Не знаю почему. Он никогда не прикасался ко мне. Он даже не знал, что в мире существует фея Джейн. И всё же мне хотелось убить их обоих.

Две недели я не ходила на работу, взяла больничный и заперлась дома. На две недели мне показалось, что я вернулась в прошлое, где меня пугал даже ветер, и тени, и звуки деревьев, качающихся в ночи.

Тогда я решила заявить на этого склизкого червяка, но лучше бы не делала этого.

Теперь я больше не увижу Арона Ричмонда, и я использую глагол «увидеть» в самом буквальном смысле.

Попрошу в клининговой компании отправить меня в какой-нибудь другой офис.

Я перестану думать о нём.

Нельзя вылечить одно зло, вылепив другое.

Глава 3

Арон

Сомнений нет, отец родился с единственной целью — доставать меня. Как только он узнал, что эта девушка, Джейн Фейри, решила отказаться от иска и уехала, сразу обрушил на меня такую лавину обвинений, что будь я менее толстокожим, мог задохнуться от чувства вины.

По его мнению, я ошибся.

Я напугал её.

Они не должны были оставлять нас наедине.

Определенно, я сделал это намеренно.

Может, я боюсь встретиться с Эмери Андерсоном?

С тем, как выгляжу, у меня имелась тысяча способов удержать её!

Всё, что от меня требовалось — посмотреть на неё так, будто она мне не противна, притвориться в человеческой причастности к её делу, пообещать, что она добьётся справедливости. И Джейн Фейри с закрытыми глазами доверила бы мне свою судьбу.

Вместо этого, я с самого начала дал ей понять, что она ужасна, и отпугнул.

К тому же я не смотрел дальновидно. Этот иск мог разорить Андерсонов. Их фирма — наш главный конкурент, а если бы нам удалось довести дело до суда, на нас бы обратили внимание. Мы бы предстали в образе хороших парней, защитников бедной девушки, которую несправедливо обидели. Андерсоны выглядели бы семьёй извращенцев.

Не знаю почему, но я не сказал этому придурку, что девушка что-то скрывает. Такое, что будь оно обнаружено, возможно, сделало бы менее очевидными как нашу победу, так и поражение Андерсонов. Возможно, Джейн уже участвовала в подобном деле? Уже пыталась одурачить папенькиного сынка ложным обвинением в изнасиловании? Или это что-то другое?

Честно говоря, я сомневаюсь, что она мне солгала. Когда Джейн подумала, что я хочу её ударить, у неё проявилась инстинктивная реакция человека, пережившего насилие. Реальное, конкретное, постоянное насилие, которое приучает бояться любого, кто приближается с минимумом ярости. Она бросила на меня испуганный взгляд, отпрянула назад, скрестила руки перед лицом, а затем опустила веки с видом отчаянной покорности, ожидая, что я сделаю что-то ужасное, от чего она не сможет защититься. Одна мысль о том, что Джейн ожидала этого от меня, да и от любого другого, вызывала у меня приступ тошноты. И я почувствовал себя мудаком за то, что сомневался, и за то, что ненавидел её только потому, что ненавижу отца и деда, а она — просто козёл отпущения.

Уверен, Джеймс Андерсон на самом деле сделал с ней то, о чём она призналась мне шёпотом. Но ещё я уверен, что Джейн Фейри хранит секреты, раскрытие которых может сделать девушку менее невинной, чем кажется.

Потому как глядя на неё видишь действительно невинный образ. Я не знаю, сколько ей лет, определённо чуть больше двадцати. Она тонкая и хрупкая, как стеклянная статуэтка. Самое абсурдное, что без этого шрама на правой щеке она была бы даже красивой. Большие тёмные глаза, пухлые губы и красивая шея.

Не знаю, почему я обратил внимание на её шею, как не понимаю, почему заметил и другие детали. Мне следовало остановиться только на уродующем её шраме. Но я обращаю внимание на всё. Всегда ищу подвох в сноске, создаю примечания, чтобы обойти правила, а красота её глаз, губ и шеи подействовала на меня как малозаметная оговорка об освобождении, вставленная в контракт висельника.

Отец убеждён: теперь Джейн обратится к другому адвокату, и это выводит его из себя. Я же уверен, — она ни к кому не обратится. Девушка поняла, что независимо от того, дойдёт ли дело до суда или закончится во внесудебном порядке, её таинственное прошлое всплывёт наружу. Чего она не хочет. Джейн хочет спрятать и похоронить, что бы это ни было.

Пусть делает, что ей заблагорассудится. Не мог же я привязать её к стулу, чтобы она не ушла. А что касается вежливости или даже «небольшого ухаживания» за ней, если воспользоваться отвратительной фразой Корнелла Ричмонда, когда он упрекал меня за то, что позволил Джейн уйти, то я не ухаживаю даже за цыпочками, с которыми трахаюсь, или богатыми клиентами. Невозможно и представить, чтобы я ухаживал за молодой девушкой ради преимущества, которое меня не волнует.

И я совсем не боюсь встретиться лицом к лицу с Эмери Андерсоном. Я только хочу, чтобы он и его семья держались от меня подальше, потому что, если столкнусь с ними снова, возможно, именно мне понадобится адвокат. В прошлом я избил его до полусмерти и чуть не убил, и хочу избежать повторения этого опыта.

***

Следующие два дня я держусь от офиса подальше. Мне не хочется ни поздравлять этого грёбаного француза, ни терпеть обвиняющие взгляды отца. Чем меньше я его вижу, тем лучше.

Свободное время я использую, чтобы пообедать с мамой в Лонг-Айленд-Сити, где она управляет художественной галереей. Не понимаю, как она умудрилась выйти замуж за своего бывшего мужа. У них абсолютно разные характеры, и не такие, что друг друга дополняют. Это был настоящий союз враждующих противоположностей. Они разошлись, когда я был ещё ребёнком; их брак развалился, не продержавшись и семи лет. Меня оставили с отцом, пока мама путешествовала по миру.

В детстве я терпеть её не мог, но не потому, что мама уехала, а потому, что не взяла меня с собой. Теперь я больше не играю роль зануды-сына, который вспоминает старые грехи. Время от времени мы встречаемся. Вместе обедаем. Мама рассказывает о последних организованных выставках и даёт советы по поводу современных работ, которые могу купить. Она знает, что я увлекаюсь абстрактными картинами и скульптурами. Я люблю искусство без чёткой формы, которое не говорит всем одно и то же, которое нельзя понять только одним способом и, конечно, не только глазами.

Встреча назначена в ресторане рядом с её галереей. Маме около пятидесяти, а одевается она так, будто ей двадцать, но причудливо, как художник. У неё голубые глаза, как и у меня, у нас схожие вкусы в еде, но, в отличие от меня, она всё ещё ищет любовь.

Мы здороваемся и садимся за стол. Едим без лишних разговоров, в ресторане под открытым небом, несмотря на то, что сейчас конец октября. Когда мы дошли до десерта, Мередит (Дит для своих друзей и для меня, кто уже много лет не называл свою маму мамой), уставилась на меня и спросила:

— Что Корнелл сделал на этот раз? Когда ты мне звонишь ни с того, ни с сего и приглашаешь на обед в рабочее время, я знаю, что ты хочешь насолить отцу.

— Я не настолько ребячлив, Дит, — заверяю я, хотя и не уверен в этом. — Но то, что он мудак, не вызывает сомнений. Иногда я думаю, что его земная миссия состоит в том, чтобы изо всех сил пытаться сломить меня. А моя задача — не сломаться, даже если он будет давить меня бульдозером.

— Главное, чтобы твоё решение не ломаться основывалось на правильных причинах.

— Это способ сказать мне, что я должен позволить ему сломить меня?

— Нет, милый. Просто иногда я задаюсь вопросом, является ли это стремление работать до изнеможения, производя в три раза больше, чем он когда-либо делал в твоём возрасте, достижением того, чего хочешь ты, или это просто показуха. Ты работаешь как сумасшедший в изматывающем ритме, у тебя даже нет достойной личной жизни...

— У меня прекрасная личная жизнь. Достойная — слово, которое даже не приходит мне в голову.

— Прыгать от одной женщины к другой — не значит иметь прекрасную личную жизнь. Влюбиться — да, почувствовать бабочек в животе — да, заснуть с женщиной, которая тебе нравится на самом деле — да. Или планировать совместное будущее.

— Для женщины, у которой за плечами неудачный брак и художника, рисующего работы, похожие на окровавленные, разорванные тела, ты произносишь речи, слишком похожие на фразы, встречающиеся в некоторых шоколадных конфетах.

Она расхохоталась, ничуть не обидевшись.

— Мои кровавые работы, по сути, представляют собой любовь. Я, несмотря на крах моего брака, не перестала верить в настоящую любовь, ту, без которой не можешь дышать и которая удовлетворяет сексуально больше, чем любая посредственная интрижка.

— Я отказываюсь вступать с тобой в определённые дискуссии, однако знай, — сексуально я очень удовлетворён.

Она смотрит на меня, как на наивного ребёнка, и жалеет с высоты неизвестно каких знаний и опыта совершенной любви.

— Ты думаешь, что это так, потому что никогда не мог провести сравнение между чисто плотскими отношениями, которые оставляют для себя то время, которое находят и часто даже отнимают что-то у тебя, и глубокими отношениями, которые не остаются на поверхности, а потрясают до глубины души.

— Дит, если ты собираешься пожелать мне снова испытать нечто подобное, позволь сказать тебе, чтобы ты отправлялась в ад. На этом фронте я уже побывал. Мне достаточно чисто плотских отношений, и я не желаю эмоций, которые потрясут меня до глубины души.

— Какая чушь! — говорит она со снисходительной улыбкой. — Ты никогда не был влюблён в Лилиан, если имеешь в виду это. Ты думаешь, что любил её, потому что она, несомненно, была прекрасна и вошла в твою жизнь в определённый период, когда ты чувствовал себя очень растерянным и очень одиноким. Это была и моя вина; я точно не намерена прятаться за соломинкой. Теперь, спустя столько лет, ты по-своему сублимировал эти чувства и страдания. Но это была не любовь, а лишь её плохая имитация. Если бы вы жили вместе, вы бы закончили, как твой отец и я. Вы бы поняли, насколько вы разные, но, прежде всего, как каждый из вас сумел выявить худшее в другом. Лилиан капризная, непостоянная и очень хитрая маленькая карьеристка. Ей нравилось держать тебя на грани, тебя и этого придурка Эмери. Слава богу, что ребёнок, которого она ждала, не твой, иначе это разрушило бы твою жизнь. Не появление ребёнка, а Лилиан, с её эгоизмом примадонны.

— Видимо, у тебя с отцом всё-таки есть что-то общее, — заявляю я. — Что ты знаешь о том, что произошло? Как ты смеешь судить о том, что я чувствовал и насколько это было для меня важно?

Несмотря на мой яростный взгляд, Дит не перестаёт смотреть на меня с нежностью.

— Дорогой, я не сомневаюсь, что это было важно для тебя. Важно в то время. Я появлялась нечасто, твоего отца было слишком много, ты не знал, что делать со своей жизнью. Ты начал заниматься ерундой, а потом появилась она, и ты почувствовал, что она тебя спасла. Но, смею надеяться, ты сам мог спасти себя. Ты никогда не был придурком, у тебя было мужество короля, а ошибки закончились. Она соблазнила тебя своими мягкими манерами и притворной миловидностью, и то же самое она делала с Эмери. В конце концов, она предпочла залететь от того, кого считала в то время скакуном-победителем. История доказала, что она ошибалась. Эмери никогда не будет тебе ровней. Ты победил его по всем фронтам. Вот почему я задаюсь вопросом, являются ли твои рабочие ритмы тем, чего ты действительно хочешь, а не способом доказать отцу и Лилиан, что они всегда ошибались на твой счёт и ты — чистокровный скаковой жеребец. Именно поэтому я надеюсь, что ты влюбишься и твоё сердце будет занято. Я боюсь, в противном случае эта ведьма попытается напасть снова. Ты видел себя в зеркале, мой мальчик? Ты считаешь, что выглядишь заурядно? А ты видел Эмери Андерсона? За четырнадцать лет он постарел на тридцать. Конечно, Лилиан помогла их уничтожить. Наряду с проблемами, создаваемыми его младшим братом, конечно.

Неприязнь мамы к Лилиан — история очень давняя. Время от времени Дит впускает её через окно в наших разговорах. Лилиан никогда не нравилась Дит. И хотя они редко встречались, мама всегда утверждала, что ей достаточно взгляда, чтобы оценить человека. Оглядываясь назад, можно сказать, — мама не ошиблась. Мне не было и 20, когда Лилиан познакомила меня со значением слова «боль». Она выбрала Эмери не потому, что любила его; то же самое можно сказать, если бы она выбрала меня. Она выбрала того из нас, кто казался более амбициозным и перспективным.

Дит не ошибается в этом. Но она ошибается, когда утверждает, что я не любил Лилиан. Полюбив её, я совершил ошибку. Но я любил Лилиан. Я был от неё без ума. Из-за неё я до полусмерти избил Эмери. И я никогда не буду испытывать таких чувств к кому-либо ещё, проживи хоть сто лет. В конце концов, жизнь показала мне это. Моё сердце — это камень без вибраций. Ни одна из женщин, с которыми у меня завязывались короткие отношения, не была для меня важной. Я не стремлюсь к глубоким историям, и мне плевать на планы. Просто живу настоящим, трачу деньги на то, чтобы окружить себя красивыми вещами, офигительно трахаюсь, и этого достаточно.

Разговоры Дит о Лилиан, пусть редкие и дозированные, как капельница, всегда похожи. Но мама впервые упоминает младшего брата Эмери, и это вызывает у меня любопытство, учитывая последние события.

Возможно, мама ожидает возражений по самым эмоциональным для меня вопросам, а я удивляю её, спрашивая, что она знает о маленьком негодяе. Я узнаю, что Винсент, художник, который в прошлом году выставлялся в галерее у Дит, какое-то время часто бывал в одном кругу с Джеймсом, и однажды разговорился о нём. Он рассказал ей о различных подвигах, совершённых этим засранцем.

Например, однажды вечером, уезжая с вечеринки, Джеймс сел за руль, несмотря на то, что был пьян и под воздействием наркотиков, что привело к неизбежной аварии. С ним в машине находилась подруга, которая после аварии осталась парализована ниже пояса. Джеймс же чудом остался невредимым. Этот мудак и его не менее мудаковатые родственники выписали большой чек семье девушки, которая была не в состоянии отказаться. Они также смазали нужные шестерёнки, чтобы новость не просочилась наружу. Что-то всё равно стало известно, но не в такой степени, чтобы доводить дело до суда.

Винсент, который был на той вечеринке и видел, как парочка выходила вместе, пытался предупредить девушку, что Джеймс — плохой парень, он избивает девушек, с которыми встречается, и если у него на шее не висит обвинение в изнасиловании, то только потому, что его семья зашила много ртов.

— Почему ты интересуешься этим маленьким монстром? — спрашивает мама.

В моём сознании появляется искалеченное лицо Джейн Фейри. Испуганные глаза. Неровный шаг. Её тело, которое, казалось, было сделано из тонких прутиков. Не могу не думать о том, что в молодости я тоже был засранцем, но я никогда не обижал женщин.

Вкратце рассказываю маме кое-что об этой странной девушке, не раскрывая её имени, словно это проблема, относящаяся к прошлому, с которым я не хочу иметь дело.

Дит смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— И ты позволил ей уйти? — с упрёком спрашивает она, растерянным тоном.

— Не вмешивайся, Дит. Не читай мне нотаций, как твой бывший муж. — И кратко объясняю ей причины, по которым отец хотел, чтобы я взял это дело. Мама наблюдает за мной с явным раздражением.

— Проповедь Корнелла цинична и затрагивает материальный аспект, моя же, напротив, думает только о бедной девушке. Ты уверен, что не пытался намеренно поставить её в неудобное положение, пока она не дала задний ход? Я знаю, тебе не нравится заниматься юридическими вопросами, отличающимися от привычных контрактов. Имея дело с людьми, а не с компаниями или банками, ты боишься, что твоя броня, воздвигнутая вокруг сердца, может треснуть.

— Как много ты знаешь, Дит, вернее, как много думаешь, что знаешь. Уверяю, она ушла по собственной воле и с определённой решимостью. Что я должен был делать? Заставить её?

— Убедить. Подбодрить. Заставить чувствовать себя в безопасности. Защитить её.

— У тебя очень нереалистичное представление о том, что обязан делать адвокат!

— Но у меня есть вполне реалистичное представление о том, что могла чувствовать эта девушка. Она пережила то, что пережила. Должно быть, она долго думала, прежде чем решиться на поступок — обратиться в вашу фирму, где ей пришлось столкнуться с твоей твёрдой незаинтересованностью. Для тебя это просто скучное дело (которое к тому же может вынудить тебя иметь дело с Эмери), в то время как для неё это драматический эпизод в её жизни. Будь осторожен, Арон. Будь очень осторожен. Я говорю тебе от чистого сердца.

— Ты слишком остро реагируешь! Ты её даже не знаешь, впрочем, как и я. Только я абсолютно уверен, — за её решением отступить стояли далеко не невинные мотивы. Чего мне следует остерегаться?

— Не превратись в засушливого обывателя, как твой отец. Его интерес к этой девушке мало чем отличается от твоей незаинтересованности. Вам обоим на неё наплевать. Отнеслись к ней как к пешке, которую нужно использовать, чтобы выиграть партию. Корнелл хочет поставить тебя на место и отрезать ноги конкуренту, а ты противоречишь ему любым способом, даже перешагивая через труп этой бедняжки.

— Ради всего святого, мама, теперь ты преувеличиваешь!

Я понял, что назвал её мамой. Я не делал этого с подросткового возраста, возможно, потому, что с тех пор она никогда не говорила со мной тоном, пропитанным изнурительным упрёком, который умеет выражать только мать, когда решает перестать вести себя как подруга. Тон, который она выбрала сейчас. И по какой причине? Ради незнакомки, которая решила не добиваться справедливости из-за неизвестно каких постыдных секретов?

Если Дит и ценит то, как я её назвал, она никак этого не показывает.

— Я не преувеличиваю, Арон. Будь осторожен. Я серьёзно. Если в своей постоянной войне против отца ты используешь то же оружие, что и Корнелл, то рискуешь стать таким же, как он. Но ты же не хочешь, чтобы это произошло, верно?

— Я никогда не буду таким, как он, — отвечаю с неуверенностью человека, который рассказывает сказку, в которую не верит. Тем не менее я должен верить в эту басню. Даже если боюсь, что впитал каждый атом его недостатков в свою ДНК, у меня всё ещё есть иллюзия, что я лучше него.

— Тебе не остаётся ничего другого, как доказать это, — продолжает Дит, вставая и отказываясь позволить мне заплатить за обед, решительно протягивая официанту свою кредитную карту.

Мой взгляд спрашивает её «как?» и одновременно сожалеет об этом вопросе.

— Найди эту девушку, — серьёзно настаивает она. — Извинись за свои манеры. Убеди её заявить на этого маленького монстра. Пусть она чувствует себя в безопасности. Короче говоря, используй свою совесть. А теперь прости меня, я должна вернуться в галерею, — она наклоняется, ласково проводит по моей щеке, затем застёгивает пояс плаща, такого же кроваво-красного, как и её вдохновенные работы. Но перед тем как уйти, добавляет:

— Если ты правда хочешь насолить отцу, не отвергай этот иск, Арон. Только веди дело по-своему. Сопереживать проблемам других — вот что отличает человека от мужчины.

***

Обычно нескольких слов Дит недостаточно, чтобы расстроить меня. Я сделан не из пористого материала. Обычно проповеди других (если позволяю кому-то их читать мне), от меня отскакивают. Однако, поскольку я не сделан и из ударопрочного внеземного материала, то временами не могу не чувствовать покалывания, на вкус похожего на дискомфорт. Поэтому несколько дней я чувствую себя некомфортно.

Злюсь, в небольшой степени, на Дит.

В основном злюсь на отца, который сообщил мне, что поручил Люсинде связаться с Джейн Фэйри. А мне (очевидно, неготовому разбираться с приятными тонкостями уголовного права), придётся заниматься выселением за неуплату и квартирным спором.

Думаю, именно по этим причинам я прошу своего секретаря разыскать Джейн Фейри.

Мне должно быть наплевать на неё и на всю вселенную.

Я должен продолжать выполнять свою обычную работу, и если её не оценят по достоинству, то должен и могу взять отпуск. Я даже могу поискать работу в другом месте. Найдётся сотня других фирм, готовых меня принять и сделать старшим партнёром, гораздо раньше, чем предполагают мои родственники. Меня не пугает мысль о более мелкой фирме с не самым выдающимся оборотом: удовлетворение оттого, что я пошлю к чёрту тех, кто низко ценит мои способности, превзойдёт размер любого чека.

Тем не менее я в бешенстве и не намерен брать отпуск, а решаю разыскать девушку. Очевидно, она не выходит на работу, но это не мешает узнать её адрес.

Итак, вопреки себе, в следующую субботу я оказываюсь в северной части Куинс, в районе, который агент по недвижимости назвал бы привлекательным, если не говорить ветхий. Таунхаусы, похожие на печенье, изъеденное временем и запустением, выстроились вдоль улицы, в тротуарах которой тонут корни немногочисленных пожелтевших деревьев, похожих на скульптуры из слоновой кости.

Не понимаю, я зашёл так далеко, чтобы доказать отцу и деду, что намерен противоречить им до смерти, или чтобы доказать матери, что моя совесть — незагрязнённый колодец.

Уверен в одном: остановившись перед самым уродливым домом из всех, я решаю уйти. Идея позлить Корнелла и угодить Дит — в любом случае ребячество. В обоих случаях это не говорит в пользу моего интеллекта и независимости.

Я уже собираюсь развернуться, когда дверь открывается.

— Вы кто? Вы кого-то ищете? — спрашивает меня старик. Я киваю ему, выражая намерение не отвечать, кто я и кого ищу, словно остановился случайно перед этим образчиком плохой архитектуры, и поворачиваюсь к нему спиной. — Вы Арон Ричмонд, верно?

Я вздрагиваю и снова оборачиваюсь.

— А вы? — спрашиваю его в свою очередь.

— Джейн живёт там, — сообщает он не отвечая. Пожилой мужчина указывает на то, что, несомненно, является входом в подвал, расположенный за коротким лестничным пролётом вниз. — Вы адвокат Ричмонд, верно? — настаивает он. Его взгляд, похожий на воду, немного подозрительный и чуть заинтригованный. — Просто феноменально, как вас описала Джейн. Я бы узнал вас даже в час пик на Таймс-сквер и без очков. Самый красивый мужчина в мире, сказала она, немного Трэвис Фиммел и немного мистер Дарси, и я не могу отрицать…

— Натан!

Вдруг в подвале как будто разбилось окно. Но окно не разбивалось. Это только голос Джейн Фейри, раздался так же пронзительно, как стекло, разбитое на сотни осколков. Из-под лестницы появляется её лицо, покрасневшее до ушей.

Я сразу же понимаю, — показаться, было последним из её намерений. Она подслушала разговор и вышла с намерением помешать своему соседу сообщить мне, что считает меня самым красивым мужчиной в мире.

С растрёпанными волосами, в коротких шортах и футболке, настолько мешковатой, что сползает с одного плеча, Джейн останавливается у подножия ступенек. Я смотрю на неё и не могу не обратить внимание на изящно длинную шею. Я не могу не заметить, что девушка без лифчика, и острые соски деформируют лёгкую ткань футболки. Я не могу не заметить, что, несмотря на ещё один шрам, который, как ветка, взбирается вокруг колена, у Джейн гибкие ноги. Я имею в виду, если бы у девушки не было столько отметин, если бы я мог её отфотошопить, удалив всё лишнее, Джейн Фейри определённо трахабельна.

— Чего вы хотите? — встревоженно спрашивает она, не поднимаясь по лестнице.

Поэтому к ней спускаюсь я. По мере моего приближения Джейн отшатывается, как испуганный щенок. Внезапно она возвращается в квартиру и почти захлопывает дверь у меня перед носом. За облупившимся дверным проёмом виднеется только часть её лица, прядь волос и рука.

— Что вы здесь делаете? — повторяет она свой вопрос.

Её страх вызывает у меня тошноту. Я не могу смириться с тем, что она так напугана, будто ожидает нападения с моей стороны. Не выношу такой паники в женщине. Предпочитаю шлюх жертвам.

— Я не желаю тебе зла, так что успокойся, — отвечаю я. — Если разрешишь войти, мы сможем спокойно поговорить.

— Нет! — восклицает она, явно разволновавшись. — Об этом не может быть и речи. Чего вы хотите? — настаивает она.

— Я пришёл узнать, не передумали ли вы.

— Нет, — повторяет она. — Я совершила ошибку и прошу прощения, если зря потратила ваше время. Я сообщила об этом и вашей коллеге вчера по телефону.

— Если опасаетесь, что из вашего прошлого могут всплыть наружу нежелательные детали, расскажите обо всём мне. Я связан профессиональной тайной, и мы оценим, есть ли там события, которые могут действительно навредить вам и...

— Нет! — снова кричит она; её голос срывается, будто петля душит горло. — Пожалуйста, уходите.

— Что такого ужасного вы сделали, Джейн? — спрашиваю я. И как только произношу это, едва называю её имя, я понимаю, что действительно хочу знать. Что мог сделать этот обиженный маленький лебедь?

— Ничего, что могло бы касаться вас, — бормочет она. — Забудьте, что я существую, — она замолкает, чтобы перевести дыхание и на мгновение скрывается за дверью.

— Это что-то серьёзное? — настаиваю я. — Вы кого-то убили?

Её испуганные глаза лани становятся ещё больше. Джейн приоткрывает губы, и я не могу не заметить какие они пухлые, бледные, но приятно полные. Эта девушка словно хороший фарфор, который ради развлечения кто-то топтал с силой и насилием. Почему, чёрт возьми, она никогда не думала о том, чтобы обратиться к пластическому хирургу?

Пока сам отвечаю себе, что операции такого рода стоят дорого, и у неё, вероятно, нет денег даже на приличный пластырь, Джейн не даёт мне времени на дальнейшие выяснения. Она со злостью закрывает дверь, как если бы я был назойливым продавцом. Сразу после этого раздаётся скрип заклинившей щеколды.

Несколько секунд я остаюсь на месте. Затем пожимаю плечами и не сдерживаю презрительной гримасы.

Как скажешь, Джейн.

Не жди, что я буду настаивать и дальше.

Твоя жизнь меня не касается, твои секреты меня не касаются, и пошли на хрен отец с дедом. А если Дит снова попытается заставить меня чувствовать себя виноватым за то, что не убедил тебя, я придушу её.

Если бы она позвонила мне в другое время, я бы снова отказался. Но сейчас, пока покидаю Куинс и Джейн Фейри в лохмотьях, звонок Люсинды кажется неожиданно желанным. Я соглашаюсь пойти с ней на свидание и на этот чёртов балет.

В тот же вечер мы с Люсиндой встречаемся перед театром, на площади Линкольн-центра. Оставляем пальто в гардеробе и идём к одной из центральных лож.

— Я не думала, что ты согласишься, — говорит мне Люсинда.

— Я тоже, — признаюсь я.

— Я слышала о Мишеле Роберте. Удар ниже пояса, я бы сказала.

— По яйцам Richmond & Richmond, но уж точно не по моим, — добавляю с видом человека, которому всё равно.

— На самом деле, я думаю, они совершили ошибку, — говорит она. — Мишель хорош, но не так хорош, как ты. Или я.

— Мир рухнет, прежде чем эти двое возьмут в партнёры женщину.

— Ты ошибаешься. Твой дед более современен, чем думаешь, настоящий зануда — это твой отец, — заявляет Люсинда с присущей ей решительностью. — И, говоря о решениях против течения, ты правильно сделал, что отшил девушку.

— О ком ты говоришь? — Я делаю вид, что не понимаю.

— Маленькая калека, которую собирался оприходовать Джеймс Андерсон. К счастью, она отказалась от судебного иска. На бумаге дело было выигрышное, но могло иметь неприятные последствия. В суде по делам несовершеннолетних на неё имеется закрытое дело. Андерсоны сделали бы всё, чтобы обратить это в свою пользу.

— Что в файле?

— Без мотивированного предписания получить доступ к записям невозможно, но это точно не будет кражей конфеты.

— Предполагаешь, что там сексуальное преступление. Но это может быть связано с чем угодно.

Соблазнительно скрестив ноги, Люсинда устраивается поудобнее в маленьком красном кресле.

— Арон, ты лучше меня знаешь, что это не имеет значения. Если закрадывается подозрение, что жертва не так уж невинна, как кажется, дело проиграно. Достаточно лишь тени сомнения, и никто ей не поверит. Риск в данном случае слишком высок.

Вскоре после этого, явно убеждённая, что мне наплевать, Люсинда меняет тему и начинает рассказывать о своей страсти к классическому балету.

— Мне нравится всё изящное, возможно, потому что я совсем неизящна, — объясняет она смеясь. Жестом она указывает на своё тело, обтянутое чёрным платьем, подчёркивающим изгибы, которые никак нельзя назвать грациозными. — А что привлекает тебя? Арон, что тебе нравится? Кроме красивых девушек и зарабатывания кучи денег.

— Ты уже дважды ошиблась, Люсинда. В порядке того, что мне нравится — деньги всегда стоят выше любой красивой девушки — и с попыткой поговорить, чтобы углубить наше знакомство. Мы просто должны трахаться, балета уже достаточно для вступления, не находишь? Пусть лебеди умирают, а потом перейдём к более интересным танцам.

***

Во время антракта Люсинда ждёт меня за одним из столиков в буфете театра. Я подхожу к бару, чтобы заказать два коктейля с шампанским. Я хочу пить и мне нужно размять ноги.

По какой-то причине этот спектакль привёл меня в плохое настроение. Почему-то я всё время думал о тонкой белой шее Джейн Фейри. По какой-то причине мне захотелось узнать, в чём заключаются её тёмные секреты.

Возможно, было бы лучше, если бы вместе с коктейлем из шампанского я выпил ещё и виски. Я заказываю виски и выпиваю одним глотком. Затем поворачиваюсь, чтобы с фужерами вернуться к столу.

В нескольких метрах передо мной стоит сама Джейн Фейри. Её недоверчивый взгляд устремлён мне в лицо, пригвождая на месте. Я не пьян. Выпитого виски точно недостаточно, чтобы у меня помутилось в голове, так что либо я сошёл с ума, либо это действительно она. Поскольку она не обычный субъект и уж точно не похожа на миллион других, это должна быть и правда она.

На ней очень простое розовое платье, напоминающее тунику, чёрное пальто и туфли на небольшом каблуке. Длинная прядь волос закрывает щёку. Девушка смотрит на меня, как на врага. Она остаётся неподвижной в метре от меня, в толпе публики, приоткрыв слегка накрашенные губы.

Затем так же молча Джейн поворачивается ко мне спиной и уходит.

Несколько секунд я испытываю удивление нахмурив брови и задаваясь вопросом: какого чёрта она здесь делает? Из всех дней именно сегодня, да ещё и прямо сейчас. И можно ли считать встречу с ней в таком большом городе, совпадением или это проделки судьбы.

От мыслей меня отвлекают духи Люсинды (какие угодно, но только не отрезвляющие), вместе с её мощным голосом, который призывает выпить коктейль, а затем вернуться в ложу для второй части спектакля. Она берёт меня под руку, касаясь своим пышным телом, пока мы спускаемся по лестнице, покрытой кроваво-красным ковром.

Я смотрю на ряды лож и партера и снова вижу «малышку». Джейн спускается, держась за перила. Затем, будто она знает, что я наблюдаю за ней, или словно боится этого, Джейн неожиданно поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим. Несмотря на расстояние, которое делает её маленькой, словно она кукла, я, кажется, снова улавливаю то волнение, которое отдаёт болью, гневом, страхом.

— Она в тебя влюблена, — неожиданно говорит Люсинда. Я вопросительно смотрю на коллегу. Она смеётся так, как смеются женщины, когда решают быть коварными. — Ты не замечал её раньше, потому что замечаешь только привлекательных женщин. Она сидела в одной из боковых лож. Когда малышка увидела тебя, она стала такого же цвета, как сиденья, и большую часть времени смотрела на тебя. Она сильно колебалась, стоит ли подходить к бару. Девушка стояла позади тебя, неподвижно, глядя тебе в спину, словно не знала, приблизиться или убежать. Не сомневаюсь: она отдала бы свою здоровую ногу и невредимую щёку за то, чтобы ты трахнул её. Однако я бы посоветовала тебе быть осторожным. Помимо ужасной внешности, она может быть убийцей-психопатом.

— С кем я трахаюсь — это моё дело, — комментирую я со скучающим спокойствием. — Но я точно не трахаюсь с такими, как она. И не исключено, что сегодня вечером я не буду трахать и таких, как ты.

— Если тебе не нравятся сильные женщины, то как тебе может подойти маленькая калека.

Я придвигаюсь ближе и говорю ей прямо в ухо. Мой голос — почти шёпот.

— Люсинда, мне нравится конкретная надежда использовать член, но я не из тех, кто любит прелюдии длиной в милю. Почти три часа балета равны трём часам поцелуев без языка. Мне тридцать два, а не пятнадцать, и моё представление об интересном вечере не включает балет. Я ошибся, решив сопровождать тебя. Мне наплевать на Одетту и Зигфрида, и сейчас я ухожу.

Глава 4

Джейн

Как только Арон уходит, я укрываюсь там, где пряталась раньше, хотя для этого больше нет причин. Под кроватью.

Только когда меня окутывает эта пыльная темнота, начинаю дышать нормально. Полагаю, что предпочитать темноту свету и тесные пространства свободным — это нормально. Никто (по крайней мере, ни один взрослый человек), не смог бы выдержать, оказавшись здесь, внизу. С закрытыми глазами, под матрасом, нависающим, как крышка гроба, и панической атакой на расстоянии миллиметра от сердца. Я же, напротив, прогоняю приступ паники именно так. Темнота, закрытые глаза, шум моего дыхания, похожий на звук прибоя.

Арон Ричмонд проделал весь этот путь.

Он раздобыл мой адрес и только что был перед моей дверью.

Арон узнал мой адрес, стоял за моей дверью, и Натан любезно дал ему понять, что я считаю его самым красивым мужчиной в мире.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Арон Ричмонд, убирайся с глаз моих долой.

Я больше не буду искать тебя, больше не буду преследовать тебя, больше не буду видеть сны о тебе. Я больше не буду ласкать себя по ночам, представляя тебя в своей постели, воображая вкус твоего языка и тепло твоих рук. Но ты исчезни, окей?

Я не могу позволить себе уйти с работы в клининговой компании, пока не нашла другую, но надеюсь, что это произойдёт скоро. Нелегко найти новую работу, а для меня это тем более непросто, ведь я устаю быстрее, чем другие люди.

Когда у меня получается выровнять дыхание, раздаётся звонок в дверь. Затем стук. Потом понимаю, что в дверь входит Натан, у которого есть дубликат ключа от моей квартиры.

— Можно мне войти, Джейн? — почтительно спрашивает он. — Ты в порядке, дитя?

Он останавливается на пороге, продолжая звать меня обеспокоенным голосом. Я выползаю из своего укрытия, хотя мне хочется остаться там подольше.

Натан Рейнольдс — добрый пожилой джентльмен, он сдал мне подвал за символическую плату и всегда относился ко мне как к другу и дочери. Натан не заслуживает, чтобы я злилась, потому что не может, просто не может заставить себя не быть честным. По-своему он нежно-взбалмошный старик. Ошибка моя, а не его.

Мне не следовало признаваться Натану в том, что я безумно влюблена в Арона Ричмонда. Шёл дождь, мы смотрели старый фильм с Фредом Астером и Джинджер Роджерс и говорили о любви — прошлой и потерянной. Натан рассказал мне о красивом юноше, которого встретил на итальянских каникулах, когда был молодым, и о том, что он никогда его не забывал, хотя с тех пор прошло шестьдесят два года. Рассказал мне о глубокой и запретной связи, о путешествии друзей, которое стало любовным путешествием, и об Италии, по которой передвигался автостопом, засыпая под звёздным небом.

Мне нечего было рассказать, ничего такого сказочного, никакого незабываемого первого опыта. Поэтому сама не зная почему, я рассказала ему об Ароне. Я не солгала и не сказала, что между нами что-то есть, только, что тайно им восхищаюсь.

Мне следовало промолчать, но было приятно поговорить с человеком, который не прилагал усилий, чтобы не рассмеяться мне в лицо, а только улыбался, с добротой дедушки.

Сейчас Натан улыбается так же, но с ноткой раскаяния.

— Я не должен был ему говорить, да, детка? — спрашивает он. Я качаю головой, кусая губы, всё ещё взволнованная от одной только мысли. — Как только увидел его здесь и понял, кто он такой, в моём сердце затеплилась надежда, что…

— Он пришёл убедить меня продолжить рассмотрение жалобы. Но меня не переубедить. Я ошиблась, послушав тебя, Натан. Знаю, твой совет был дан из самых лучших побуждений, но... мне следовало сначала хорошенько подумать. Я не хочу оказаться в центре разборок.

Даже он не знает точно, почему. Никто не знает. Я приехала в Нью-Йорк, чтобы забыться, слиться с толпой, стать тенью и не оказываться снова в центре сцены. Мне хватило сцены, той сцены, а теперь я хочу лишь оставаться за кулисами.

— Гомункулы такого сорта должны быть остановлены, дитя, — настаивает Натан, имея в виду Джеймса Андерсона.

— Не мной, — бормочу в ответ. — Я не... не могу. Пожалуйста, давай поговорим о чём-нибудь другом.

Натан смотрит на меня с видимым неудовольствием.

— Тогда давай поговорим об Ароне Ричмонде, — уступает, наконец. — Он на самом деле привлекателен. Если бы я был на сорок лет моложе, а он был бы геем...

— И если бы я была красивой и интересной.., — грустно улыбаюсь я, пожимая плечами. — Нет смысла рассуждать о «если».

— Ты прекрасна, Джейн.

— А ты близорук и не дальновиден. Мы можем не говорить об Ароне тоже? Скобки открыли и закрыли.

— Открытые или закрытые это решает судьба, — произносит он своим добрым тоном, который напоминает мне голос рассказчика в романтическом фильме. — Но пока я дам тебе передышку. Сегодня твой день рождения, я прав?

— У тебя слишком хорошая память, Натан. Я надеялась, что ты забудешь, — я правда надеялась на это. Не хочу вспоминать, когда я родилась. Это тот самый день, когда я чуть не умерла одиннадцать лет назад.

— Как я мог? У меня для тебя прекрасный подарок!

— Ты... всегда так добр ко мне. Ты не должен был, — бормочу растроганная.

— Детка, мне восемьдесят два года, не существует того, что я что-то должен или не должен делать. Я просто делаю то, что хочу. И, пока память меня не подводит, я намерен извлечь из этого максимум пользы. Мой подарок тебе очень понравится.

Натан копается в карманах своего твидового пиджака, из-под которого выглядывает яркая жилетка, достаёт конверт и протягивает мне.

Внутри — билет на «Лебединое озеро» в Метрополитен-оперу. Я с благодарностью смотрю на него, потом на этот белый прямоугольник, снова на Натана, и чувствую, как блестят мои глаза.

— Я бы предпочёл, чтобы ты пошла с красивым кавалером, — добавляет Натан. — Может, ты и на меня бы согласилась, но я не смог найти два места рядом, даже заплатив по цене золота.

— Не волнуйся! Всё в полном порядке! — совершенно искренне уверяю я. — Из меня в любом случае не получится хорошей компании. Я буду заворожённо смотреть балет, а мир вокруг может даже взорваться!

***

К сожалению, я не могу заставить себя смотреть спектакль. Мои глаза должны были быть прикованы к прекрасным движениям танцоров, но вместо этого они слишком соблазняются Ароном Ричмондом.

Каждый третий взгляд устремляется к нему, в сторону, примерно в десяти метрах от меня. Каждый третий взгляд фокусируется на собственных руках, нервно сплетённых вместе на фоне моего розового платья из индийской ткани. Один взгляд из трёх замечает запутанную мозаику цвета на сцене, но ни одно из этих мощных, грациозных движений не имеет смысла. Всё смешалось в бессмысленном калейдоскопе.

Почему он здесь? Так близко, такой элегантный и привлекательный?

Арон выглядит серьёзным или, возможно, немного скучающим. Ещё одна причина (словно всех остальных было недостаточно), выбросить его из головы. Я люблю балет, и если ему не нравится…

Тихонько смеюсь, и это горький смех от осознания того, какая я идиотка. Можно подумать, если бы Арон любил балет, мы были бы созданы друг для друга!

Я пытаюсь направить свой взгляд на сцену, но меня словно тянет невидимая нить, заставляя повернуться, чтобы рассмотреть его мужественный профиль, светлые волосы, зачёсанные назад, и татуировку, вызывающе выступающую из-под воротника пиджака-смокинга, надетого по-спортивному, без галстука.

Когда понимаю, что он с Люсиндой Рейес, я испытываю бессмысленный приступ ревности. Но ревность — не самая страшная эмоция. Моё сердце, и без того слишком похожее на несущийся под откос поезд, едва не взрывается, когда замечаю, как её глаза наблюдают за мной. Она заметила, что я смотрю, и улыбается мне с иронией, которая, возможно, не совсем ирония, а что-то вроде сострадания. Потом она возвращается к просмотру спектакля, а я вжимаюсь в кресло, надеясь, что Арон не обернётся, не увидит меня и не проявит такого же сострадания.

Почему я чувствую себя пятнадцатилетней с сердцем, готовым выскочить из груди? Почему каждая эмоция, которую я испытываю, становится сверхъестественным существом, способным поглотить меня? Может это из-за острой потребности в ощущениях, которые прикроют дыры моего одиночества? Возможно, потому, что когда ты действительно встретился со сверхъестественным существом, способным тебя поглотить, ты не можешь жить иначе и испытывать другие эмоции?

А может быть, просто потому, что мне никогда не было пятнадцати?

Мне никогда не было пятнадцати, или двенадцати, или одиннадцати, или девяти, или всех тех лет, из которых состоит жизнь. У меня никогда не было себя. Вот почему сейчас пытаюсь придумать себе интересную личность. Вот почему я придумываю вещи, сцены, моменты, которые связаны с Ароном Ричмондом. Какой смысл мечтать, если не мечтать по-крупному? Какой смысл представлять себя любимой, если не красивым мужчиной? В этих мечтах, в этих сценах и моментах я тоже такая. Красивая, я имею в виду. Красивая, желанная и, наконец, счастливая.

Это любовь, которой мне не хватало, и это любовь, о которой я мечтаю.

Однако я не настолько безумна, чтобы ожидать, что мечты сбудутся. И, прежде всего, я не так безумна, чтобы желать, чтобы мечты сбывались. Если мне уже не хватает дыхания только потому, что Арон рядом, только потому, что он существует, и наш воздух в определённые моменты соприкасается, что со мной будет, если он узнает о моём выпрыгивающем сердце, моих потных ладонях, моём огне и боли?

Поэтому я перестаю смотреть на него, задерживаю дыхание, дышу и снова задерживаю, пока пятнадцатилетняя внутри меня шлёт мне проклятия, потому что она хочет посмотреть на него снова.

В перерыве я понимаю, что у меня ужасно пересохло в горле. Поэтому иду в бар, чтобы выпить стакан воды.

Я чуть не врезаюсь в спину Арона. Боже мой, какая спина, а плечи и всё остальное. Блестящий пиджак смокинга не чёрный, а синий. Он составляет компанию глазам Арона, прилегает к его телу, словно нарисованный. Под ним надеты джинсы, которые так идеально сидят на бёдрах, что моя жажда усиливается вместе с глупой неспособностью сбежать немедленно, пока он не повернулся.

Он действительно поворачивается и мгновенно узнаёт меня.

Смотрит на меня с выражением удивления, раздражения и кто знает чего ещё. Признаюсь, я не уверена, так ли это на самом деле, возможно, его глаза — это просто зеркало, и в нём я увидела то, что вижу, когда смотрю на себя, и то, что думаю, когда думаю о себе. Конечно, я должна помешать Арону услышать, как разрывается моё сердце.

Поэтому решаю уйти. Я давно мечтала посмотреть этот спектакль, но сейчас мне хочется просто выйти, подышать или пройтись. Я иду так быстро, как только могу себе позволить. Но если не буду держаться за балюстраду, то рискую упасть с лестницы.

Надеюсь, он не смотрит на меня, надеюсь, он не смотрит на меня, надеюсь, он не смотрит на меня.

«Зачем ему смотреть на тебя, дура?»

А он, напротив, смотрит на меня. С вершины лестницы его глаза следят за моей неуклюжей походкой. Арон насмехается надо мной? Чувствует жалость или отвращение?

Я говорю себе, что мне всё равно, и почти в спешке покидаю театр. Дохожу до фонтана, который возвышается перед зданием, рисуя стебли яркой воды. Создаётся впечатление, что и они танцуют как умирающие лебеди. Я сажусь на край круглого бассейна, и ко мне прикасается влажный золотистый туман. Здесь всё кажется золотым: фасад здания, тротуар площади, сама вода, которая журчит и клонится, моё тёплое дыхание, сталкивающееся с морозным воздухом.

Я прижимаю руку к области сердца. Всё кончено, всё завершилось. Я больше никогда не увижу его и всерьёз перестану мечтать. Мечты ранят больше, чем их отсутствие. Когда ты такой, как я — мечтать означает пострадать дважды. Так что хватит, остановись раз и навсегда.

Я роюсь в сумочке, чтобы пересчитать оставшиеся у меня деньги. Надеюсь, на такси хватит. Я практически совершила пробежку, а к каблукам не привыкла и сомневаюсь, что смогу сделать больше десятка шагов не рухнув.

К сожалению, я переоцениваю себя. Как только встаю, чтобы покинуть площадь, через несколько метров моё колено протестует, лодыжка деревенеет, спина стонет.

Я падаю, и пока падаю, думаю, что это судьба. Лучше бы я провела этот унылый юбилей, как всегда — за просмотром старого мюзикла по телевизору, закрывшись дома. Почитала бы томик стихов, а потом заснула с двойной дозой успокоительного. Вместо этого я вышла и была наказана судьбой.

Я испускаю сдавленный крик и мне почти кажется, что тело движется, как в замедленной съёмке, чтобы заставить меня почувствовать запах страха, мгновение за мгновением, как в последовательности идеально освещённых кадров.

Я падаю, но... не падаю. Внезапно что-то останавливает падение моих костей. Приглушённый вопль превращается в настоящий крик, когда понимаю, что происходит.

Меня удерживают руки Арона Ричмонда.

Поддерживая, Арон стоит передо мной так близко, что я всем телом прижимаюсь к его тёмно-синему пальто. Это больше похоже на объятие, чем на спасение. И определённо грозит перерасти в нечто похожее на обморок, потому что, клянусь, на несколько мгновений я теряю способность жить. Не только двигаться, дышать и произносить осмысленные слова, а всё вместе, помноженное на тысячу. Меня охватывает внутреннее торнадо, которое вторгается свежим пряным ароматом, смешанным с запахом холода, и я стою неподвижно, сотрясаемая сердцебиением, которое шумит сильнее, чем вода в фонтане.

Уверена, Арон что-то мне говорит, его губы шевелятся, я смотрю на них, как на картину, но ничего не слышу, кроме этого бурного тамтама: шума моего дыхания и слишком быстрого бега крови.

— Всё в порядке? — до меня наконец доносится его голос, сначала растерянный, потом ясный.

— Д-да..., — заикаюсь в ответ.

— Вы чуть не упали.

Я киваю и отхожу. Даже если не хочется. Будь у меня возможность загадать на день рождения желание, я бы пожелала остаться вот так, ещё немного в тепле его прекрасного пальто. Чтобы мы с ним стояли рядом у мерцающего фонтана, парфюм Арона заставлял меня думать о лимонах, корице и мяте, а его руки не давали мне пораниться. Но мой день рождения никогда не был праздником, и я не имею права загадывать желания.

Поэтому я просто отхожу назад, надеясь больше не упасть. Поправляю пальто и укладываю волосы на правую сторону лица, закрывая щёку. Жест инстинктивный, и заставляет меня чувствовать себя ещё более хрупкой, но отказаться от него я не могу.

— Я... я потеряла равновесие, — бормочу в оправдание. — Спасибо за... за помощь, — стараюсь найти что-нибудь более действенное для ответа, оглядываюсь вокруг, будто воздух может дать мне подсказку, а потом решаю, что это бессмысленно. — Всего хорошего, адвокат, — завершаю я.

Дрожа, я делаю несколько шагов. Я не могу, не хочу, чтобы Арон видел, как я пошатываюсь, поэтому возвращаюсь и сажусь на край фонтана.

Он смотрит на меня взглядом, идеально подходящим для зала суда.

— Не думаю, что вам под силу, мисс Фейри, — сурово произносит он.

— Я в норме! — отвечаю я. — Прошу вас, уходите.

— У меня такое впечатление, что если оставлю вас здесь, то завтра утром мусорщики найдут вас окоченевшей в той же позе. Не думаю, что в вашем состоянии целесообразно носить каблуки и пробегать три лестничных пролёта.

— Что вам известно о моём состоянии? — огрызаюсь я. Какая-то часть меня глубоко унижена мыслью о том, что он считает меня старухой, способной ходить только в тапочках.

— Ничего, просто мне под силу делать выводы. Но так как я вам не нянька… если заверите, что с вами всё в порядке, я с радостью избавлюсь от хлопот.

— Я в порядке, — заявляю я, представляя себе реакцию мусорщиков, когда завтра они найдут мой одинокий окоченевший труп.

Арон скрещивает руки на груди.

— Я в состоянии понять, когда кто-то лжёт, а вы лжёте и нагло.

— Возможно, и так, но я всё равно считаю, — это не ваше дело.

— Это моё дело. Я не оставил надежду убедить вас подать иск против Джеймса Андерсона, и как ваш адвокат, не могу позволить вам умереть.

— Вы не мой адвокат, и что касается иска, я бы хотела, чтобы вы перестали о нём говорить.

— Я бы не добился того, чего добился, если бы позволял клиентам взять верх над собой.

— Я вас не понимаю. Мне показалось — вы были не рады взяться за моё дело, а теперь настаиваете. Мне звонила и ваша коллега. Что вы хотите от меня? Разве у человека нет права передумать?

— Любой человек имеет право передумать, я тоже. А теперь идёмте.

— Куда мне идти?

— Я провожу вас домой.

В знак протеста я плотно смыкаю губы.

— В этом нет никакой необходимости, — возражаю я, пытаясь придать своему голосу твёрдость.

— Я не понимаю причины этого всплеска гордости. Мне неинтересно оценивать вашу силу или слабость, мисс Фейри, я лишь хочу, чтобы вы не загнулись здесь и сейчас. Я не причиню вам вреда, если боитесь этого. Я лишь хочу знать, что вы в безопасности.

— И тем временем выяснить, что я скрываю?

Ироничная улыбка растягивает уголки его губ.

— Это вы сказали, а не я. Значит, признаёте, что что-то скрываете?

— Мы все что-то скрываем.

— И всем нам время от времени нужна помощь. Теперь ваша очередь. Воспользуйтесь моей доброй волей, я не всегда так доступен. Не обращайте внимания на то, что думаю, позвольте проводить вас и перестаньте вести себя так, будто я делаю непристойное предложение. Я не из тех мужчин, которые домогаются женщину против её воли.

— Я... Я никогда... Я никогда не думала о подобном! Не поэтому... это...

— Хорошо, тогда пойдёмте, — говорит Арон деловым тоном.

Он подходит ближе, протягивает мне руку. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, и прищуриваюсь, как это делают перед солнцем. Затем, без дальнейших раздумий, на грани сердечного приступа я принимаю его руку и чувствую, что лечу.

***

Другая девушка обратила бы внимание на его машину, тогда как я даже не знаю, что это за модель. Конечно, вне всякого сомнения, машина дорогая, словно вышла из фильма, но мне всё равно. Это мог быть и трактор, и рикша, и сани, запряжённые эльфами.

Я чувствую, что парю. Ощущаю себя пустой и лёгкой.

Я в машине Арона Ричмонда. Или на его тракторе, рикше или в его эльфийских санях.

«Я должна успокоиться. Я должна успокоиться. Я должна успокоиться».

Пристёгиваю ремень безопасности и молчу. Одной рукой я вцепилась в ткань платья, выдавая парадоксальное напряжение. Разжимаю ладонь и стараюсь не выглядеть на грани паники, но предпочитаю не говорить.

Не то чтобы Арон был особенно разговорчив. Я смотрю на его медленные, уверенные движения, на то, как он переключает передачи, на его изящные ладони, тыльную сторону которых избороздили чувственные вены. Мне интересно, есть ли в мужчине что-то некрасивое, неприятное или посредственное?

Машина покидает Манхэттен и доезжает до моста Роберта Ф. Кеннеди, а затем сворачивает на шоссе. Я пялюсь в окно справа от себя, чтобы не смотреть на него, даже краем глаза.

Внезапно, среди вечных огней этого никогда не спящего, никогда по-настоящему не затихающего города, Арон спрашивает меня с обескураживающей откровенностью:

— Какие секреты вы скрываете, Джейн Фейри?

— Вас это не касается.

— Я знаю, что на ваше имя есть закрытое дело, в котором упоминаются события, произошедшие, когда вы были несовершеннолетней. Не так давно, заметьте. Сколько вам лет? Или это тоже секрет?

— Вы... пытались... узнать... Вы не можете этого делать! Ваша настойчивость...

— Возмутительна? Бесчувственна? Даже вульгарна? Возможно. Но мне всё равно любопытно. Я не могу ассоциировать вас с насильственными действиями.

Робкое беспокойство, которое испытывала несколько минут назад, превращается в ярость, не вызывающую ничего, кроме страха. Я расстёгиваю ремень безопасности, будто хочу разорвать тот в клочья, хотя главное, что хотела бы сделать, это разорвать в клочья Арона за то, что позволил себе копаться в моей жизни.

— Остановитесь здесь, — приказываю ему, — я выхожу!

— На I-278? Даже не думайте об этом.

Я пытаюсь открыть дверь, но та заблокирована.

— Выпустите меня! — настаиваю я. Его ладонь с неожиданной нежностью ложится на мою руку. Я смотрю на его пальцы, кажется — они горячие и могут проникнуть сквозь ткань, обжигая мою кожу.

— Успокойтесь, — говорит он ободряющим тоном. — Я заблокировал дверь не для того, чтобы удерживать вас против вашей воли, а для того, чтобы вы не выскочили из машины на большой скорости и не попали под колёса. Не смотрите на меня так, будто у меня притязания, как у Джеймса Андерсона.

По правде говоря, я ни о чём подобном не думала. И меня удивляет, что не подумала об этом. Я злюсь на его бестактность, а не из-за страха, что он хочет причинить мне боль.

— Неужели вы решили подвезти меня только для того, чтобы разузнать побольше?

— И по этой причине. А ещё вы выглядели так, будто вот-вот сломаетесь.

— Поберегите свою жалость и позвольте мне выйти.

— Не здесь, говорю вам, это опасно. Какой вы странный человек, мисс Фейри. Обычно женщины не предпочитают совершать самоубийство на скоростной дороге, лишь бы не находиться со мной в машине.

— Я не... Меня не волнует, как ведут себя другие. Я просто хочу выбраться. Тот факт, что вы богатый, влиятельный и красивый, не даёт вам права делать всё, что ни заблагорассудится, не соблюдая границ, — Я краснею с неумолимой скоростью. Смотрю вперёд, на дорогу, на которую падает свет уличных фонарей и фар, растекаясь, как желтоватый дождь. Я держу пальцы на рычаге, открывающем дверь машины: причин для желания выйти и убежать стало вдвое больше.

Арон повторяет, заставляя меня смутиться.

— Красивый? — переспрашивает он. — Вы меня понизили? Мне помнится, вы считали меня самым красивым в мире... — Арон не выглядит ироничным или провокационным, он говорит об этом так, словно просто рассуждает о факте.

Решаю оставаться молчаливой и неподвижной. Я не делаю никаких дальнейших комментариев или жестов. Мы почти приехали, и я должна просто немного потерпеть эти эмоции, потому что через несколько миль всё закончится.

Внезапно движение на I-495 заставляет нас сбавить скорость. Затем Арон двигается, поворачивается, наклоняется ко мне. Я издаю тихий вздох, немного напуганная, немного удивлённая, фантазируя о невероятных вещах, которые оказываются невозможными. Мужчина просто поправляет мой ремень безопасности. При этом он прикасается ко мне, и я чуть не умираю, задаваясь вопросом: закрыла ли я глаза. Боже мой, я опустила веки и он заметил? Я не помню, сделала ли я это, дав ему понять, что ожидаю поцелуя?

Я кусаю губы, сжимаю кулаки под рукавами пальто и с нетерпением жду завершения поездки.

Спустя чуть больше часа после выхода из Линкольн Центр Плаза я замечаю свой дом, и мне кажется, что вижу землю после кораблекрушения.

— Спасибо, за поездку, — говорю я, готовясь выйти. Дверь открывается, я заставляю себя встать, не спотыкаясь и не падая. Он не должен видеть меня хрупкой, я хочу показать свою расторопность. Это нелегко, потому что тело собирается предать меня. Тем не менее я выхожу, с невероятной силой закрываю дверь, дохожу до тротуара и направляюсь в подвал. Я не оборачиваюсь, хочу, чтобы вечер поскорее исчез.

— Джентльмен провожает даму до дверей дома.

Я вздрагиваю, когда оборачиваюсь.

Рядом со мной снова Арон, хотя я не понимаю зачем. Чего он хочет? Почему он это делает? Почему он протягивает руку, чтобы помочь мне спуститься по ступенькам?

Жалость.

Милосердие.

Сострадание.

Добрый поступок вечера. Или, возможно, всей жизни.

Надежда на то, что, проявив доброту, я что-то ему открою, а затем позволю зарезать себя в зале суда.

Но я опираюсь на его руку. Моё колено почти не реагирует на нагрузку спуска. Я достаю ключ, вставляю в замочную скважину, приоткрываю дверь и уже собираюсь сказать Арону что-то, похожее на прощание, когда дверь самостоятельно распахивается, и как порыв ветра, на меня обрушивается неожиданный гул.

— Сюрприз! — восклицает Натан вместе с полудюжиной других людей; они выскакивают из немногочисленных углов моей маленькой квартиры. — С днём рождения, дитя!

Я недоверчиво моргаю, а Натан замечает позади меня Арона Ричмонда. Старик бесцеремонно подмигивает мне, хватает Арона за руку и заявляет:

— О, адвокат, вы тоже здесь! Заходите! Джейн исполнилось двадцать три года! Прекрасный возраст, вы не находите? Нам обязательно нужно отпраздновать!

***

Не будь ситуация такой трагичной, она была бы гротескной. Натан буквально затаскивает Арона в квартиру и знакомит с теми немногими друзьями, которые у меня есть. В основном это соседи, средний возраст которых около семидесяти лет и выше. Клянусь: я не знаю, смеяться мне или плакать.

Нельзя не назвать сцену комичной, когда почти двухметровый мужчина в смокинге и с волосами, непомерно длинными для буйного адвоката, пожимает руки группе маленьких, говорливых незнакомцев, которые по сравнению с ним выглядят как гномы. Но, к сожалению, эта сцена и драматически комична. Потому что более чем очевидно, Арон, несмотря на ироническую резкость, которой отмечено его выражение лица, — человек воспитанный, не говорящий всё, что думает, именно тогда, когда думает (по крайней мере, не всегда). И уж точно не сейчас. Уверена, он хотел бы сказать всему этому сборищу пожилых людей, заваливающих его вопросами, что он сожалеет, что довёз меня до дома, и кто знает, что бы отдал, чтобы развернуться и дать мне замёрзнуть до смерти перед фонтаном. Но Арон не воплощает это чувство в действиях и словах, которые покажут, насколько он действительно раздражён. Он позволяет моим гостям вести себя, как им хочется, несомненно, мысленно их проклиная, но его внешний вид невозмутим.

Я знаю это, вижу, как он ошеломлён всеми этими морщинистыми маленькими руками, тянущимися к нему, но мужчина не вздрагивает, не показывает презрения и отстранённости. Арон по-своему подыгрывает им. Когда миссис Клей, почти 80-летняя женщина, живущая романтическими романами, спрашивает его щебечущим голосом, не мой ли он парень, я прошу, молю все божества небес разверзнуть пропасть под моими ногами и поглотить меня навсегда. Я пробираюсь к Арону, намереваясь крикнуть «нет», которое будет слышно во всём Бронксе, но вынуждена остановиться.

Свет гаснет, кто-то везёт тележку с праздничным тортом, освещённым двадцатью тремя свечами, и моя спасательная операция упирается в обязанность проявить доброту к человеку, устроившему вечеринку, которую я не хотела.

Впрочем, я немного тронута.

Никто никогда не отмечал мои праздники, и хотя присутствие Арона заставляет чувствовать себя неловко, часть меня отчаянно благодарна за этот сюрприз.

Кто-то предлагает мне загадать желание, прежде чем задуть свечи.

— Дорогая, ты можешь попросить выйти замуж за этого красивого молодого человека!

Я даже не смотрю на этого красивого молодого человека, о котором идёт речь: я слишком боюсь встретиться с его испуганным взглядом или, более того, с той пустотой, которую он оставил, убегая. Однако теперь я знаю, о чём просить: чтобы Арон Ричмонд не поджёг дом со всеми нами внутри.

Когда снова зажигается свет, я замечаю Арона в глубине комнаты. Он выглядит суровым, скрестив на груди руки и прислонившись к стене. Один из моих соседей протягивает ему кусок торта. Отказываясь, Арон качает головой. Возможно, он ненавидит нас, хотя я не понимаю, почему он до сих пор не ушёл. Я прохожу мимо гостей, подхожу к нему с недоумением во взгляде, и киваю, чтобы он шёл за мной к входной двери.

— П-почему вы до сих пор здесь? — спрашиваю я.

— Меня пригласили на вечеринку, — отвечает он, с загадочной улыбкой.

— Уходите, вам не обязательно оставаться.

Арон устремляет на меня взгляд, от которого бросает в дрожь.

— У вас странные друзья, Джейн Фейри. Не то чтобы меня это удивляло, потому что вы тоже довольно странная. У меня не получается с вами определиться, что ещё более странно, потому что обычно я умею навешивать ярлыки на людей и редко ошибаюсь. В вас же есть что-то, что ускользает от моего понимания.

Я не хочу, чтобы он классифицировал меня, формулировал идеи, считал меня каким-то уродцем. Поэтому отрезаю:

— Спасибо, что проводили меня, можете идти.

— Вы делаете всё возможное, чтобы избавиться от меня, потому как боитесь, что я снова спрошу вас о вашем таинственном прошлом.

Джейн, маленькая девочка, которая так и не выросла, которая заикается и прячется, та, кто осталась привязанной к тем дням, тем событиям, той панике, отходит в сторону, уступая место женщине, которая ненавидит тех, кто смеётся над ней. Я могу быть уродливой или, что ещё хуже, ничтожной, но я не заслуживаю того, чтобы надо мной смеялись.

— В моём «таинственном прошлом» нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, — заявляю я, внезапно ожесточившись. — Возможно, сегодня вечером вам скучно, не понравился балет, подруга оказалась менее возбуждающей, чем ожидалось, и вы ищете альтернативное развлечение. Ну знайте, я не намерена становиться объектом чьего-то любопытства, или потакать вашему интересу, вызванному только желанием насолить своему отцу. Вы поэтому настаиваете, не так ли? До тех пор, пока ваш отец хотел, чтобы вы занимались моим делом, вы были категорически против. Едва поручили вашему коллеге связаться со мной, вы вдруг оказались заинтригованы моей историей.

Арон Ричмонд хмурится, его губы сжаты, ноздри слегка раздуваются.

— Вы думаете, что много знаете, мисс Фейри, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Вы ошибаетесь, я не... Я не настолько самонадеянна.

— У меня сложилось чёткое впечатление, что вы такая. За вашим покорным видом и повадками бабочки с порванными крыльями скрывается осторожная ведьма.

— А за вашим надменным видом и манерами лидера скрывается незрелый подросток!

Ярость Арона колет меня, словно она твёрдая, даже если мужчина не прикасается ко мне. Он едва приближается, наклоняется и говорит близко у моего уха. Его голос, хотя и почти шёпот, входит в меня с агрессивностью ножа, полного ржавчины.

— Но ты бы с удовольствием переспала с этим незрелым подростком, правда, маленькая Джейн?

Моя реакция быстрая и импульсивная. Одной рукой я закрываю лицо, а другой даю ему звонкую пощёчину. Я чувствую удар на фоне биения сердца и бешеного дыхания.

Понятия не имею, какого цвета у меня лицо — огненно-красное или мраморно-белое.

Я не знаю, какое выражение лица у Арона, я не смотрю на него, чтобы не узнать. Всё, что понимаю, это как указываю ему на дверь и больше ничего не добавляю и не позволяю ему сделать это в свою очередь.

Итак, я отворачиваюсь и возвращаюсь к своим странным друзьям, вечеринке, которую не хотела, к торту, который не буду есть, и к боли, которую изо всех сил постараюсь скрыть под своей кожей.

***

Нелегко обуздать любопытство группы пожилых людей. Они продолжают спрашивать меня, когда я выйду замуж за «того красавца», «того великолепного молодого человека», «того высокого сексуального блондина» и даже (после нескольких бокалов дешёвого шампанского), за «того, с ощутимым оттенком быка». Нелегко заставить их понять, что бык, о котором идёт речь — это мираж, как и то, что он проводил меня домой, больше не повторится, и в любом случае мне хорошо одной.

Это нелегко, потому как они не верят в одиночество. Они не верят в тишину. Может, они боятся тишины. Старость и тишина — заклятые враги.

Я люблю тишину и одиночество.

Мне нравится, когда никто не говорит мне, что и как делать. Например, когда есть, что есть, что носить и в какого Бога верить. Мне нравится приходить домой и не слышать зовущий меня голос, готовый бросить слова, полные упрёков. Мне нравится, что из-за скудной мебели мои шаги на деревянном полу отражаются эхом.

Мои соседи верят в большую любовь. Ту из сказок, другими словами. Про принцесс, заключённых в темницу драконами, и рыцарей, которые пересекают мир, чтобы спасти и защитить. О поцелуях, пробуждающих от глубокого сна.

Очевидно, они много любили и были любимы. Я же знаю, что любви не существует. По крайней мере, любовь не предназначена для меня. Никто никогда не полюбит меня. Я не создана для любви, я слишком много делаю неправильно, у меня нет таланта, я не смешная и не красивая. Это не принижение себя, это правда. Вот почему мне хорошо одной.

Однако время от времени и я предаюсь мечтам.

Арон Ричмонд был одной из самых смелых. Я осмелилась, раздвинула границы дозволенного даже в фантазиях. Я занималась с ним любовью. Мы вместе обедали. Мы вместе смотрели старые фильмы, которые я так люблю. Он любил меня с нежностью и страстью. Конечно, только в моём воображении.

Но мои мечты ничего не стоят, это банки с дыркой на дне, туфли из дутого стекла. Хрупкие, бесполезные, просроченные. Пришло время разбить стекло, выбросить банки и вернуть пустые фантики.

Поэтому, как только я остаюсь одна, я твёрдо решаю, что с завтрашнего дня попрошу клининговую компанию направить меня в какой-нибудь другой офис. Задача не из лёгких: я уже просила освободить меня от работы в здании, где располагается юридическая фирма Андерсонов, и не уверена, что мне снова пойдут навстречу.

В любом случае у меня больше нет намерения иметь дело с Ароном. Он ранил меня. Обидел тем, что плохо сказал правду.

Может быть, я на самом деле ведьма, внутри и снаружи.

Меня переполняют гнев и обида.

Я никому не доверяю.

Иногда, хотя мне стыдно в этом признаться, я действительно боюсь, что завидую. Я не хочу, чтобы так было, но когда вижу счастливые семьи или влюблённые пары, я завидую. Я смотрю на них и говорю себе, — они почти наверняка не счастливы и не влюблены, и утешаю себя, представляя, что они скрывают секреты, более разрушительные, чем мои. Словно такое возможно.

Но именно последний комментарий Арона задел меня больше всего.

Потому как это мучительная правда. Он слишком много понял обо мне. Я хочу переспать с ним. Отчаянно хочу. Хотя бы один раз. Я бы хотела чувствовать себя красивой, желанной, нормальной. Но у меня этого нет, и это делает меня несчастной, завистливой, хрупкой и грязной.

Я одинокий человек, с огромным скелетом в шкафу. И я ведьма. Ведьма, жаждущая непристойных удовольствий.

По этой самой причине я никогда больше не должна его видеть. Даже на расстоянии.

Глава 5

Арон

— Сделай перерыв, — предлагает мне дедушка несколько дней спустя во время обеда в своём гольф-клубе с видом на мост Верразано.

Спенсер Ричмонд родился и долгое время жил в Бруклине и остался привязан к этому району города. Хотя дедушка прекрасно понимает, что человек его положения должен жить на Манхэттене, он не устаёт повторять, что когда отойдёт от дел, то, несомненно, переедет в Уильямсберг. Роскошная пенсия, если учесть, что на его банковском счёту больше цифр, чем ног у сороконожки, а обставленный дом, в котором он пока проводит только День благодарения, Рождество и любые праздники, стоит не менее пятнадцати миллионов долларов.

— Разве я не должен сначала разобраться с этим интересным делом жильцов дома? — спрашиваю с сарказмом и тоном человека, который предпочёл бы повеситься на колючей проволоке.

Дедушка смеётся, покачивая головой и своими длинными серебристыми волосами.

— В своё время я имел дело с многочисленными случаями такого рода, — замечает он, не подавая виду, что собирается поучать меня.

— Прими мои искренние комплименты, но я не пойду в грёбаный гражданский суд разбирать спор, достойный начинающего адвоката, да ещё и бесплатно, — протестую я. — Особенно если этого хочет кукловод-мудак твой сын.

Говоря это, признаюсь, я инстинктивно вспоминаю Джейн Фейри. По её словам, я этакий избалованный подросток, который в свои тридцать продолжает вести битвы капризного и мятежного пятнадцатилетнего.

Я прихожу в бешенство, думая об этой фразе, потому как знаю — маленькая ведьма всё поняла. Когда мне указывают на мою ошибку, вместо того, чтобы признать неправоту, я становлюсь тигром. Полагаю, такая позиция тоже незрелая, но мне всё равно. Сука, которая ничего обо мне не знает, и вероятно, скрывает гораздо более серьёзные проступки, не может себе позволить выплёскивать осуждение.

Спустя три дня мой гнев так и не прошёл. Спустя три дня я не сожалею, что так с ней говорил. По прошествии трёх дней мне и в голову не пришло извиниться перед ней.

Всё должно быть наоборот. И если уж на то пошло, то просить прощения должно это ужасающее ничтожество за неуважительное обращение ко мне, после того как я, к тому же был настолько любезен, что подвёз её до самого Куинса! Я проявляю к тебе жалость, а ты, маленькая сучка, даёшь мне пощёчину? Хотя её рука лишь пощекотала меня, жест был вульгарным и неуместным.

Ну, не более вульгарный, чем мои слова и их тон.

Вспоминаю, как она рассказывала мне, что Джеймс Андерсон пытался с ней сделать. Вспоминаю её сжатые кулаки. Панику, вытатуированную в глазах. Она выглядела испуганным ребёнком. Она и сейчас в ужасе, без сомнения. Свои коготки девушка выпускает, чтобы защититься.

То, что Джейн нужно было защищаться и от меня, вызывает в животе спазм. Я был чуть менее мерзким, чем Джеймс. Я не поднял на неё руку, но словами всё равно ударил. Не то чтобы это была неправда. Уверен, я нравлюсь ей так, как обычно нравлюсь женщинам, с самыми дикими желаниями. Но дело не в этом.

Суть в том, что я действительно незрелый мудак. В конце концов, она всего лишь несчастная неудачница, которую тянет ко мне; вероятно, у неё было очень мало секса и с мужчинами, не способными доставить ей удовольствие, даже если она сама пыталась задавать тон. Я повёл себя как вероломный придурок.

Филе «Веллингтон» вдруг кажется мне неаппетитным. Даже красное вино, «Каберне-Совиньон» за двести долларов, становится безвкусным.

— Арон, твой отец не отрицает, что ты очень хорош в своём деле, — продолжает дедушка. — Скажем так, нелегко признать, что ты менее хорош, чем кто-то другой, даже если этот кто-то — твоя собственная плоть и кровь. Корнелл всегда был очень конкурентоспособным. Он живёт с вечным страхом быть превзойдённым. Это не так уж необычно для отца и сына.

— Почему ты не живёшь с этим страхом?

— Потому что у меня не было сына, способного превзойти меня, — отвечает Спенсер Ричмонд с удовлетворением, малохарактерным для отца. — А тебе это под силу, но ты недостаточно стараешься. Не пойми меня неправильно: ты очень много работаешь и добиваешься отличных результатов, но, как я уже сказал, тебе следует вкладывать больше страсти. Если бы ты стал лучше меня, я бы гордился тобой. Но, к сожалению, ты не хочешь мараться. Уверяю, несколько безвозмездных судебных процессов по жилищным конфликтам в «грёбаном гражданском суде» пошли бы тебе на пользу. Ты станешь сильнее как юрист и как человек. Тот иск о преследовании был бы идеальным, впечатляющим. Корнелл передал его Люсинде Рейес, но она не подходит. Мужчина должен представлять женщину, подвергшуюся насилию, точно так же, как женщина должна защищать насильника. Это оказывает большее влияние на судей и, если дело дойдёт до суда, на присяжных.

— Суда не будет, дедушка. Девушка что-то скрывает.

— Знаю, я тебе говорил это с самого начала, в суде по делам несовершеннолетних есть закрытое досье на неё.

— Нельзя пойти в суд, не зная, что натворила эта девушка.

— О, но я знаю, что она сделала.

— Знаешь?

— Неужели ты думаешь, что у меня нет достаточных возможностей, чтобы получить всю нужную мне информацию, даже ту, которая недоступна простым смертным?

— Я в этом не сомневаюсь, — соглашаюсь я. — То, что ты не простой смертный, знаю уже несколько десятилетий, — я делаю паузу, делая глоток вина, мой взгляд устремляется на панораму Нью-Йоркского залива, что открывается за большими окнами ресторана клуба. — И что же она сделала? — спрашиваю наконец с напускным безразличием. На самом деле мне чертовски любопытно.

— Я не настолько бесчувственный, чтобы сплетничать об этом, — заявляет дедушка, дразняще хихикая. — Я и так уже достаточно форсировал события. Ты узнаешь об этом только тогда, когда официально станешь её адвокатом или когда у тебя будет достаточно знакомств, чтобы получить эти документы. Пока что я буду держать информацию при себе. Она очень интересная. Мисс Фейри через многое пришлось пройти.

— Ты надеешься, что я соглашусь представлять её? Этого не случится. Мне всё равно, не говоря уже о том, что у неё нет намерения возбуждать судебный процесс. И, даже если она сойдёт с ума и решит продолжить, а я потеряю разум и решу стать её адвокатом, уверен, что её «через многое пришлось пройти» не поможет ей в суде.

— Я не отрицаю, она совершила действия, которые назвать серьёзными — это выразиться мягко, но ты смог бы с этим справиться. Впрочем, нет смысла говорить на эту тему, поскольку никто из вас ещё не сошёл с ума.

— Ты покажешь эти документы Люсинде?

Дедушка не ответил на мой вопрос, но задал другой.

— Ты спишь с ней, Арон? Ты знаешь, что это противоречит политике фирмы?

— Твои «достаточные возможности» подглядывают и в мою спальню?

— Нет, как правило, меня не интересуют твои романы, юноша. Обычно, хочу пожелать тебе наслаждаться как можно больше не задумываясь. Но только не с Люсиндой. И не только потому, что она юрист нашей фирмы. Я был бы озадачен, если не сказать раздосадован, даже если бы она работала в другом месте. Она неподходящая женщина для тебя. И с этим я подхожу к главной причине моего приглашения на обед.

Я смеюсь со вспышкой сарказма.

— Ты пригласил меня в свой клуб, чтобы заставить бросить Люсинду? Напрасные усилия: мне на неё наплевать, и если хочешь знать, я даже не хочу с ней трахаться.

Дедушка одаривает меня довольной улыбкой.

— Рад этому, но я попросил тебя пообедать со мной по другой причине. Мне нужно поговорить с тобой более обстоятельно.

— Мне стоит волноваться?

— Тебе следовало беспокоиться, если бы я решил этого не делать, ведь это означало бы, что ты для меня недостаточно важен.

— Итак, позволь мне прояснить — ты собираешься прочитать мне лекцию, а я должен быть благодарен за это?

— Что-то вроде этого, — он снова улыбается, в своей манере, которая одновременно нежная и острая. Так улыбаются старые лисы, которые знают больше, чем дьявол. — Арон, я хочу, чтобы ты совершил квантовый скачок в своей работе. Но чтобы это произошло, ты должен, так сказать, снять с себя часть брони. Я надеялся, что ты сможешь браться за более сложные дела, чем те, какими занимаешься обычно, и что это разовьёт твою интуицию, чувство защищённости и в конечном счёте твою страсть к нашему ремеслу. Пока ты не будешь работать на кого-то, ты никогда не достигнешь своего максимума. Ты станешь таким, как твой отец. Он никогда не поднимался выше определённого уровня, потому что никогда не хотел защищать никого, кроме себя. Неудачный брак, слабые отцовские инстинкты, плохо скрываемый комплекс неполноценности сделали его посредственным человеком и посредственным адвокатом.

— А он знает, что ты о нём так думаешь?

— Если бы не знал, он не был бы так обижен на тебя. Ещё Корнелл знает, что я лучшего мнения о внуке, чем о своём сыне. У тебя есть превосходные качества, но ты рискуешь совершить те же ошибки, что и он. Арон, если хочешь стать лучшим, ты должен бороться за кого-то другого.

— О чём...

— Я стал тем, кто я есть, потому что рядом со мной была твоя бабушка. Не проходит и дня, чтобы я не скучал по ней. Она была той пружиной, которая помогла мне самоутвердиться. Если рядом с тобой никого нет, ты будешь довольствоваться тем, что имеешь, и не будешь двигаться вперёд. То, что ты имеешь, не так уж мало, но я хочу, чтобы эта фирма просуществовала дольше. Подводя итог, я хочу, чтобы ты влюбился, женился и родил детей.

Я снова смеюсь, испытывая всё больший шок и одновременно забавляясь всё сильнее.

— Это очень похоже на внушение 19 века! Из серии: «Если ты не женишься и не заведёшь детей, наш драгоценный род вымрет!» Ну, к чёрту род и фирму. В конце концов, наследники Мишеля Робера позаботятся об этом, верно? Вы предпочли его мне, значит, вы должны были признать, что его качества превосходят мои, и не в последнюю очередь его намерение произвести на свет значительное число потомков, желающих стать юристами.

— Я понимаю, ты до сих пор можешь быть раздражён нашим выбором. Могу это понять и рад, потому что это значит, — тебе не всё равно. Однако я повторяю, что ты ещё не готов. По крайней мере, не сердцем. Не брюхом, то есть. Мишель почти ни в чём тебя не превосходит, кроме одного: преданности фирме и профессии. Он вкладывает свою душу. К тому же он гей. Адвокат-гей, который страстно борется за права меньшинств, делает нас передовой фирмой, внимательной к меняющимся общественным настроениям. Нужно развиваться, мой мальчик. Работа на общественных началах и с ущемлёнными меньшинствами, даже если на первый взгляд кажется, что это отвлекает от заработка, в долгосрочной перспективе создаст имиджевую отдачу, которая будет работать в нашу пользу. Мир меняется, и мы тоже должны меняться. Однако, даже если Мишель усыновит двенадцать детей, все из которых соберутся пойти в юристы, я всё равно хочу, чтобы во главе фирмы стоял Ричмонд. Кровь не вода. Я говорю это не только для себя, но и для вас. Если ты не борешься за кого-то, значит, ты вообще не борешься.

— У меня нет желания сражаться. Я не собираюсь жениться, а что касается рождения детей, думаю, что стерилизуюсь именно для того, чтобы избежать риска. Как можно скорее сделаю вазэктомию, поскольку сама мысль о потомстве вызывает у меня отвращение. Это будет преимуществом, вот увидишь. Если кровь гуще воды, то может появиться ещё один неумелый придурок вроде моего отца.

— Корнеллу не хватало подходящей жены. Дит — прекрасная женщина, но она никогда ему не подходила. Ты знаешь, я обожаю твою мать. Культурная и красивая, она из Бруклина, как и я, и мы до сих пор обедаем вместе ради удовольствия пообщаться, но их связь была классической вспышкой на сковородке. Ты должен найти спутницу, с которой сможешь сформировать прочную связь, кто заставит тебя чувствовать потребность стать лучше.

— Дедушка, я никогда не женюсь, тебе нет смысла повторять этот бред.

— Из-за Лилиан? Потому что ты любил и можешь любить только её?

Я моргаю, глядя на него так, словно он вдруг стал врагом.

— Ты собираешься прочесть мне проповедь о том, что я никогда её не любил? Что я был просто глупым ребёнком?

— О, нет. Я собираюсь сказать тебе совсем другое: если ты до сих пор любишь Лилиан, почему бы тебе не принять её обратно?

— Что? — восклицаю я. Такого совета я не ожидал и не могу отрицать, что поражён.

— Их брак с Эмери — полная катастрофа. Даже камни это знают.

— Ты предлагаешь... что именно?

— Тебе не составит труда снова очаровать Лилиан, если ещё влюблён в неё. Или же ты можешь обнаружить, что это не так, и начать искать другую спутницу. Возьми полгода. Посвяти время только себе. Посети приличные места, а не только клубы, где полно высококлассных шлюх. Но найди женщину, которая заставит тебя захотеть завоевать для неё весь мир, родить от неё детей, и чтобы ты почувствовал, что не можешь без неё жить.

— Не я сделал тебя таким романтичным и сумасшедшим, дедушка. Немного да, но не до такой степени.

— Я стар, Арон. В моём возрасте человек становится многим сразу. Недостатки и достоинства усиливаются.

— Мне жаль разочаровывать тебя. Я ещё не настолько стар, чтобы быть романтичным и безрассудным.

— Но ты таким был. Я помню твоё отчаяние по Лилиан. Все эти годы ты ловко избегал личной встречи с ней. Она всё ещё красивая женщина, понимаешь?

— Знаю.

— Через несколько дней в «Плазе» состоится благотворительная вечеринка. Меня пригласили. Ты пойдёшь вместо меня, выпишешь чек на пятьдесят тысяч долларов и проверишь, волнует ли тебя Лилиан. Я точно знаю, что она там будет. Лилиан — президент ассоциации, организующей это мероприятие. Если при встрече с ней ты больше ничего не почувствуешь, начинай искать женщину, которая достойна родить мне правнуков.

— Мысль о посещении подобной вечеринки вызывает у меня почти такое же отвращение, как и мысль о женитьбе.

— Или это мысль увидеть Эмери вместе с Лилиан, вызывает у тебя отвращение? Его там может и не быть. Поговаривают, они живут в доме раздельно. Пара не разводится только потому, что это будет скандалом для их имиджа. Как видишь, они не эволюционировали, Арон. Они остались приверженцами старой идеи католической и консервативной семьи. Именно поэтому они пытаются скрыть и то дерьмо, которое совершил Джеймс. Так что прояви Джейн Фейри больше мужества, мы бы их раздавили. И мы раздавим их дважды, если ты вернёшь Лилиан. Это было бы большим удовлетворением.

— Я не боюсь Эмери. Мне на него плевать. Но я не пойду на эту вечеринку. И уж точно не буду ничего делать, чтобы вернуть Лилиан.

— Хочешь, чтобы действовала она? Ты прав, после того, что произошло тогда. Но ты, тем временем, покажи себя. Покажи ей вблизи, кто и какой ты, и какой у неё муж. Покажи ей, что она могла бы иметь и от чего отказалась. Ты один из десяти самых привлекательных холостяков Нью-Йорка, помнишь ту статью в TIMES? И сходи на эту вечеринку, Арон. Ты не пожалеешь, поверь мне. Если ты не хочешь сделать это для меня, сделай это против своего отца. В душе он надеется, что ты не заведёшь семью и всегда останешься безответственным человеком, которого можно критиковать. Если женишься, если у тебя родятся дети, если найдёшь источник вдохновения, который заставит глубже полюбить жизнь и работу, у него, по меньшей мере, будет приступ желчи!

***

Правда, все эти годы я ловко избегал встреч с ней, чему способствовало то, что она живёт в Нью-Джерси, а я не посещаю благотворительные вечера и другие подобные мероприятия. Но это не значит, что я потерял её из виду.

Лилиан.

Иногда она и Эмери появлялись на страницах газет, присоединяясь к избранным группам засранцев, во время предвыборной кампании того или иного политика. Пару раз мы были на одних и тех же вечеринках, хотя, как только я замечал её, сразу же уходил. Однажды случайно увидел Лилиан в том же ресторане, где проходил мой деловой обед. Какое-то время мы даже ходили в один и тот же спортзал. В то время я встречался с цыпочкой (моделью и актрисой), абсолютной нахлебницей, к которой не испытывал никаких чувств, и иногда мы трое пересекались во время тренировки.

Я не любитель устраивать шоу, но за те несколько месяцев, что длились мои ничего незначащие отношения с Ингрид и посещение спортзала, в моей жизни было самое большое количество страстных публичных поцелуев. Короче говоря, любая возможность была хороша, чтобы засунуть язык в рот немецкой супермодели, потрогать её задницу и дать понять любому, кто смотрел на нас (случайно или целенаправленно), что мы счастливы и секс у нас чертовски хороший.

Мы на самом деле отлично трахались, но я даже близко не стоял с ощущением «счастье». По большому счёту, я никогда и не знал, что это такое. В любом случае Лилиан делала вид, что не смотрит на нас. Но я уверен, — она смотрела. Иногда я специально проходил мимо неё полуголый и потный, мои татуировки громко кричали о том, какой я плохой парень, и при этом делал вид, что я даже не замечаю её. Тупая тактика, согласен, достойная незрелого подростка, которым меня считает Джейн Фейри, и кем я на самом деле являюсь.

Лилиан и я…мы больше никогда не разговаривали. Но я не забыл звук её голоса, потому что долгие годы постоянно вспоминал, как она говорила мне, что беременна от Эмери, и предпочитает его, и они скоро поженятся. Но мы больше никогда не разговаривали.

Я любил её. Дит может говорить что хочет, но я любил Лилиан.

Не знаю, что чувствую к ней сейчас: возможно, обиду. Может, просто хочу, чтобы она страдала, как страдал я. Возможно, хочу, чтобы она признала, что у неё сложилась дерьмовая жизнь с Эмери, что она заперта в клетку бесполезного существования первой леди, трахающейся только по субботам, всегда в одной и той же позе и со скучным мужчиной с крошечным членом.

Именно с таким едким настроем я наконец решаю посетить то благотворительное мероприятие. Я иду один, не прося никого сопровождать меня. Остальные девять самых желанных холостяков Нью-Йорка уже женились, поэтому я не сомневаюсь, что меня будут осаждать. Надеюсь, Лилиан заметит.

Зал для приёмов в «Плазе» настолько полон экзотических цветов, что если бы организаторы поставили менее дорогие букеты, то могли бы принести пользу ещё дюжине малоимущих, не устраивая этой пышной феерии. Я терпеть не могу подобные мероприятия. У меня всегда создаётся впечатление, что они являются скорее витриной для богатых людей в самой организации, чем для бедняков, кому они помогают. Предпочитаю выписать чек, не будучи вынужденным улыбаться кучке придурков, которые даже не знают, кому они помогают. Честно говоря, я тоже не знаю, по крайней мере, точно. Но я не претендую на роль спасителя страны. Поскольку Лилиан — президент ассоциации по защите женщин, полагаю, сегодня мы поддержим жертв жестокого обращения.

Пожимаю несколько рук и обмениваюсь парой слов со знакомыми. Моё присутствие вызывает удивление, обычно я чаще веду себя как медведь. Случаи, когда я посещал важные светские мероприятия, можно пересчитать на пальцах, и все они связаны с моими немногочисленными отношениями, длившимися дольше одной ночи. Затем я понял, что газеты публикуют фотографии, полные утверждений о помолвках, браках и даже возможных беременностях дежурной спутницы только потому, что она набрала полкило веса, и тогда я решил держаться подальше от всего этого. Я люблю проводить время вне дома, люблю путешествовать, но предпочитаю избегать эти витрины.

Поэтому удивление, которое меня окружает, неподдельно. Пара мамаш с дочками на буксире поощряют своих отпрысков, не давая мне передышки (с брачной целью, естественно). Мне нужно выпить, твою мать, просто необходимо. В трезвом виде я рискую прямо сказать им, чтобы отвалили, хотя и обещал вести себя «вполне прилично».

Я подхожу к столику, где подают шампанское.

— Дайте мне двойное, а лучше пятикратное шампанское, — говорю я официантке.

Пятикратное шампанское чуть не попадает мне не в то горло.

Официантка — Джейн Фейри.

Официантка — Джейн Фейри?

Я смотрю на неё, как сумасшедший на галлюцинацию. Она на меня смотреть избегает, но не потому, что смущена (хотя я уверен, что присутствует и это), а потому, что делает вид, будто я не существую; её взгляд проходит сквозь меня.

Только сейчас замечаю, что все официантки —женщины, обычные женщины, ни красотки, ни танцовщицы, вытащенные из клубов с приватными танцами. Они не начинающие модели и актрисы, никто из них, цитируя моего деда, не высококлассная шлюха. Они все как Джейн Фейри. Обычные девушки, даже уродливые, с лишним весом, ранами на лице более заметными, чем у Джейн.

Пока гадаю, что это за мероприятие и почему весь обслуживающий персонал состоит из настоящего парада несчастных, раздаются аплодисменты, побуждая меня обернуться.

В зал входит Лилиан. На ней длинное элегантное платье, изумрудно-зелёного цвета, как и её глаза. Светлые волосы распущены по плечам. Лилиан так же прекрасна, как и тогда. Нет, она красивее, чем тогда. Беременность придала мягкость её формам. Не исключено, она счастлива быть матерью, но сомневаюсь, что она счастлива быть женой, особенно этому тучному засранцу Эмери. Он входит сразу за ней, неся на себе балласт похуже, чем вес: типичное высокомерие Андерсонов.

Не знаю, как такое возможно, но даже если понимаю, как правильно Дит уловила мелочную психологию Лилиан Пэрриш, меня продолжает тянуть к ней, и я сожалею, что нам не выдалось возможности встречаться подольше. Я продолжаю её оправдывать и ненавидеть одновременно. Если бы мне было всё равно, я бы ничего не чувствовал. Внутри меня ещё жив грёбаный росток, протискивающийся из-под твёрдого слоя земли. Однако не без того, чтобы сначала заставить её заплатить. Это будет не так просто, Лилиан.

Я смотрю, как Лилиан занимает место в центре небольшой сцены. Я не слушаю всё, что она говорит, но сосредотачиваюсь на том, как она это делает. Лилиан уверена в себе, но не самоуверенна. Я не знаю, искренна ли та мягкость, с которой она говорит о жертвах жестоких мужчин, или это сочувствие, которого требует платящая аудитория: но, несомненно, Лилиан умеет сделать так, чтобы речь звучала правдиво. Она рассказывает истории женщин, на которых нападали не чужие люди, а члены семьи, чтобы помешать им быть свободными и независимыми, и объясняет, что они среди нас, что это могут быть наши соседи, матери друзей наших детей. Мы не подозреваем о существовании насилия и трагедии, пока очередной мужчина не причинит им видимых повреждений.

Пока она говорит, я не могу отделаться от мысли, что прежде чем выплёскивать осуждение на своих соседей, ей стоило лучше посмотреть, какое чудовище живёт у неё в доме. Возможно, Джеймс Андерсон и не обливал лицо девушек кислотой (правда не удивлюсь, если выяснится, что в итоге он сделал и это), но он определённо свинья и преступник.

Я инстинктивно поворачиваюсь к Джейн. Она наблюдает за мной, как и я за ней. Интересно, думаем ли мы об одном и том же? Она вздрагивает, когда понимает, что мой взгляд искал её и остановился не случайно.

Девушка отворачивается, роняет стакан. Наклоняется, чтобы собрать осколки. На мгновение я почти готов пойти и помочь ей, как вдруг вспоминаю тот случай в офисе, ночью, когда я помог уборщице собрать разбросанные бумаги. Это была она?

Это точно была она.

Джейн не появляется над столешницей, прячется внизу, и я больше её не вижу. Она вполне может просидеть там под предлогом поиска каждого крошечного осколка стекла до конца вечера или, по крайней мере, до тех пор, пока не будет уверена, что мой взгляд перестал её искать. Джейн до сих пор злиться на меня.

Нездоровый инстинкт подойти и поговорить с ней длится лишь мгновение. Неожиданный голос возвращает меня в реальность, вскоре после того, как шумные аплодисменты ознаменовали окончание речи на сцене.

— Арон, — Лилиан улыбается и пожимает мне руку. Она так близко, что на мгновение кажется, словно время утекло вспять. В те времена, когда быть гораздо ближе, чем сейчас, было правилом. На Лилиан насыщенный, безусловно, дорогой парфюм. В руке —кожаная папка с золотым логотипом её ассоциации.

— Лилиан, — отзываюсь я невозмутимым тоном.

— Не ожидала встретить тебя. Ты никогда не посещал подобные мероприятия.

— С каких пор тебя волнует, какие мероприятия я посещаю?

— Так было всегда.

— Ну а я не смогу назвать вечеринки, которые ты посещаешь.

— Знаю. Твоя жизнь... как бы это сказать... гораздо более насыщенная и весёлая, чем моя.

— Лилиан, не недооценивай себя, уверен, твоя тоже «насыщенная». Эмери не позволит тебе пропустить веселье.

— Ты ошибаешься. Я жена и мать, вот и всё. А ты... ты один из самых привлекательных холостяков Нью-Йорка. Я тоже читаю газеты. Арон, почему ты сегодня здесь?

— В качестве одолжения дедушке. Я пообещал ему выписать чек на пятьдесят тысяч долларов и притвориться хорошим. А почему ты здесь, Лилиан?

— Мероприятие проводит благотворительная организация, которую я возглавляю, и...

— Я имею в виду здесь, разговариваешь со мной. У тебя есть куда более интересные гости.

— Не такие интересные, как ты.

— Я вдруг стал интересным? Ты годами делала вид, что не знаешь меня.

— Когда мы пересекались, ты всегда был в компании. Кроме того, ты тоже не раз притворялся, что не знаешь меня.

— Полагаю, мы оба не были заинтересованы в том, чтобы вести себя по-другому. Мне просто интересно, что изменилось сегодня. Эмери перестал тебя развлекать? То, как он смотрит на нас сейчас, не намекает на симпатию.

Несколько мгновений мы оба молча смотрим друг на друга.

— Как думаешь, Арон, мы могли бы увидеться?

— Разве мы уже не делаем этого? Лилиан, я тебя вижу хорошо.

— Я имею в виду... позже... в другом месте.

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под «увидеться». Если это значит трахнуться втайне от твоего мужа-мудака, то мой ответ — нет. Не потому, что я стал чертовски нравственным, а потому, что нет никакого удовольствия в том, чтобы забраться в твою постель без его ведома.

Признаюсь, я испытываю определённое удовлетворение, когда Лилиан вздрагивает. Искра гнева искажает её доселе улыбающееся выражение лица. Её истинная сущность проступает за фасадом, как фреска, покрытая слоями белил. Затем маска снова берёт верх.

— Я просто хочу поговорить, — уточняет она. — Нам есть что сказать друг другу.

— Это скорее тебе много чего нужно сказать мне. Думаю, я сказал тебе всё, более или менее.

Лилиан кивает, хотя и не слишком радостно. Затем достаёт из папки визитную карточку и протягивает мне. — На обратной стороне я написала свой личный номер телефона, — объясняет она.

Затем, ничего не добавляя, Лилиан бросает мне взгляд (от которого на месте Эмери у меня разболелась бы голова, поскольку содержит намёк на возведение рогов), оставляет меня и идёт к другим гостям.

***

Как и ожидалось, благотворительный вечер превратился в настоящую осаду со стороны женщин, желающих закончить вечер менее скучным способом. И я, обычно презирающий таких самок, которые, казалось бы, охотятся за сексом, но на самом деле ищут мужа, делаю вид, что с радостью принимаю их внимание.

Сегодня я не буду трахать ни одну из них, но мне нравится, что в это верит Лилиан. Не знаю почему, или нет, знаю. Возможно, я предвкушаю удовольствие от того, как буду обращаться с Лилиан как с дерьмом, как она вела себя со мной; как буду унижать, а потом трахать до тех пор, пока от неё не останутся одни кости. Не исключено, что у меня до сих пор есть к ней чувства, возможно, моё сердце ещё не совсем охладело, но я не позволю чувствам снова сделать меня идиотом.

Девушки, представляющие женщин — жертв насилия, для которых мы выписываем большие чеки, подают нам ужин. Не могу не задаться вопросом, как Джейн получила свои травмы. Издевался ли над ней мужчина, когда она была ребёнком? Что сделало её таким неуверенным, нескладным существом, каким она является сейчас?

Не то чтобы она была такой уж нескладной, если подумать. Она обслуживает соседний со мной столик, и я не могу её не заметить. Сегодня на ней надеты удобные туфли без каблуков, она меньше хромает и двигается удивительно гармонично. Левый профиль, свободный от шрамов, совершенен, как у куклы. И даже её неуверенность в себе не столь монолитна: временами из неё просачиваются гнев и твёрдость, делающие Джейн похожей не на девушку, а на женщину.

Вдруг, пока сидящая рядом со мной цыпочка, рассказывает о том, как ей нравится делать добро для других, и опускает руку на моё бедро, раздаётся быстрый вскрик, привлекающий моё внимание.

Джейн только что пролила вино на одежду одного из обедающих. Она начинает извиняться, заикаясь и бледнея, и становясь похожей по цвету на розы с длинными стеблями, что стоят в высоких вазах, украшая центр стола. Гостю хочется осыпать Джейн оскорблениями, но он сдерживается, чтобы не показать, как мало его заботит судьба всех на планете женщин, подвергшихся насилию.

Я испытываю странное чувство раздражения, понимая, что Джейн дрожит. Несколько мгновений я уверен, что это реакция на грубость, пусть и сдержанную, со стороны белокожего мужчины, ставшего теперь фиолетовым, но потом понимаю, — источник расстройства Джейн в ком-то другом.

В зал только что вошёл Джеймс Андерсон. Он подходит к столику Лилиан и Эмери и садится рядом с ними, с медленными вялыми движениями человека, который (как минимум), только что выкурил косяк. Его не ждали и, похоже, он гость нежеланный. Лилиан хорошо играет роль прилежной хозяйки, которая не расстраивается из-за путаницы, но её взгляд сквозит раздражением. Они не зарезервировали для Джеймса место, и не сомневаюсь, предпочли бы, чтобы он лежал без сознания в канаве, а кто-то мочился на него, чем видеть родственника на этом мероприятии. Но предложение уйти создаст больше хаоса, чем добавление стула к столу. Джеймс оглядывается по сторонам, довольный созданным беспорядком, и выглядит так, будто веселится от души.

Джейн смотрит на него с удвоенным ужасом. Потому что увидела его и потому что только что поняла, — он тоже её заметил. Взгляд Джеймса сначала с сомнением (словно пытаясь собрать спутанные кусочки воспоминаний), а затем возбуждённо возвращается к Джейн. Теперь он гораздо веселее, чем раньше.

Я говорю себе, — это не моё дело, Джейн не захотела писать на него заявление, и её страх меня не касается. Повторяю это про себя, но у меня создаётся впечатление, что меня это вполне касается. И всё же я не могу встать посреди вечера, полного чванливых засранцев, которые больше похожи на меня, чем на неё, подойти к Джеймсу и надрать ему задницу на глазах у всех.

Это не моё дело, вопрос закрыт.

Так что на большую часть вечера я возвращаюсь к приставаниям женщин, сидящих рядом со мной, и взглядам Лилиан. Она пытается жонглировать между необходимостью сдерживать возможные экстравагантности своего шурина (который, я уверен, не чужд смущающих публичных проявлений), и всё менее отвлекаемым искушением посмотреть на меня.

Когда Джеймс, много выпив и мало съев, встаёт и странно быстрой походкой направляется к выходу из зала, я инстинктивно ищу взглядом Джейн.

Она тоже уходит, и более чем очевидно, что Джеймс намерен последовать за ней.

«Не моё дело, если Джейн выглядит испуганной. Я не собираюсь заботиться о ней. Я не её телохранитель, не её адвокат, не друг и даже не её мужчина. Пусть сама за себя постоит», — повторяю про себя словно мантры, но они не работают. Я мгновенно следую за ними.

«Плазу» вряд ли можно назвать маленьким пространством: это череда величественных залов, и я понятия не имею, где оказались эти двое. Сейчас вечер, народу не так много, как днём, но Джейн и засранец могут быть где угодно. Надеюсь, не вместе, чёрт возьми. Будь они вместе, Джейн определённо оказалась бы в опасности. Джеймс Андерсон не способен думать о последствиях своих поступков, об этом, спасая его задницу сомнительными способами, заботятся его родственники после того, как он совершит фигню. Джеймс не умеет нажимать на тормоза запретов, благоразумия или хотя бы хитрости. В конце концов, он спонтанный засранец, жаль только, что его спонтанность всегда связана с чужой кровью.

После нескольких напрасных кругов в этом лабиринте позолоченной лепнины я совершенно неожиданно вижу её.

Джейн.

Она входит в один из лифтов.

Я настигаю её за мгновение до того, как двери закроются.

Бледная, как лист бумаги, девушка прячется за группой гостей. Заметив меня, она отшатывается назад. Джейн жмуриться, а затем снова открывает глаза. Приоткрыв губы, она обеспокоено смотрит на меня, но потом снова опускает взгляд.

Я продолжаю задаваться вопросом, что я здесь делаю и почему взял на себя роль защитника незнакомки, которая к тому же не хочет, чтобы её защищали. Полагаю, мне немного её жаль; с видом мученицы она пытается спасти себя, хотя очевидно, что сделать это ей не по силам.

Лифт постепенно пустеет, и внезапно мы остаёмся одни. Она продолжает прислоняться к стене, устремляя взгляд к чему угодно, подальше от меня.

— Ты в порядке, Джейн? — спрашиваю после короткого молчания. И поскольку я не люблю ходить вокруг да около, то спрашиваю её ещё раз, прямо:

— Проблемы с мудаком?

Она резко поднимает взгляд. В её глазах кипит и сверкает ярость, чего я никак не ожидал. Челюсти стиснуты, линия подбородка напряжена, как мраморный осколок.

— О каком мудаке вы говорите? Один стоит напротив, — отвечает тихим, но сердитым голосом.

Мои губы кривятся в непроизвольной улыбке, ведомой неизвестно каким безумным инстинктом.

— Другой мудак, — объясняю я, косвенно принимая комплимент, — Джеймс Андерсон.

— Никаких проблем, — шепчет она.

— Почему уходите?

— На этот вечер не вы меня нанимали. И если предположить, что я должна дать кому-то объяснения почему ухожу, то явно не вам.

— У меня такое впечатление, что вы лжёте. У меня исключительный нюх на ложь.

— Наверное, сегодня простыли.

— Уверены, что Джеймс вас не беспокоил?

Она молчит несколько секунд, почти забившись в самый дальний от меня угол. Без каблуков она очень маленькая. Могу сжать и поднять её одной рукой, будь я настолько безумен, чтобы захотеть сжать и поднять её.

— Абсолютно, — наконец произносит она.

— И в любом случае, поскольку это не моё дело, вы ничего не скажете.

— В любом случае.

Признаюсь, её тон начинает выводить меня из себя. Я покинул ужин, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, а она реагирует так, будто я мерзкий червяк?

Ладно, вечеринка вряд ли получилась праздничной. Я ужинал шампанским и скукой, единственным удовлетворением вечера были далеко не безразличные взгляды Лилиан, и уходя, я сделал одолжение и себе. Но моя забота об этой кретинке была непредсказуемо искренней и не думаю, что заслужил такую враждебность.

— И вы готовы быть изнасилованной Джеймсом, только чтобы не позволить мне помочь? — вспылил я.

Широко раскрыв глаза, она приковывает меня взглядом. Потом покидает угол и подаётся вперёд, поднимая руку, будто хочет меня ударить. Я блокирую движение, сжимая тонкое запястье. Только сейчас замечаю, что её глаза блестят и опухли. Джейн плакала? Из-за меня? Из-за Джеймса? Что, чёрт возьми, произошло? Возможно, если я хочу завоевать её доверие, мне нужно самому успокоиться. Если не перестану вести себя как мудак, она продолжит вести себя, словно собирается драться с мудаком.

— Давайте разберёмся с этим, — продолжаю я. — Я прошу прощения за то, как разговаривал с вами у вас дома, а вы просите прощения за то, что даже на мгновение сравнили меня с тем человеческим дерьмом. — Ожидаю воинственной реакции, но Джейн медленно прикрывает глаза. Она кивает, но не так, словно убеждена в предлагаемом мире, а так, будто слишком устала, чтобы вести войну. — Мне показалось, что Джеймс вас преследовал. Вижу, что вы расстроены. Что-то случилось?

— Н-нет.., — заикается в ответ.

— Вы лжёте?

— Возможно.

— Почему вы не доверяете мне?

— Потому что вы не хотите узнать по правильным причинам.

— А какие причины правильные?

— Я не... Я не знаю, но не эти.

— Тогда скажите мне, что это за неправильные причины.

Она замолкает, а затем говорит всё сразу, скороговоркой.

— Доказать своему отцу, что смогли убедить меня. Чтобы досадить конкурирующей юридической фирме. В частности чтобы досадить адвокату Эмери Андерсону, поскольку более чем очевидно, вы намерены поиметь его жену. — Джейн не даёт мне времени на какую-либо реакцию, потому что тут же её тон становится менее резким. — Простите, я слишком остро отреагировала. Мне не следовало. Мне очень жаль... — При этих словах раскаяния, звучащих так искренне, двери лифта открываются. Джейн поворачивается ко мне, прежде чем выйти в вестибюль с фресками на потолке. — Спасибо за беспокойство, адвокат. Возможно, ваши мотивы не слишком благородны, но вы всё же пришли убедиться, что я в порядке. Это больше, чем я когда-либо имела. Я... всё равно благодарна. Вы по-своему проявили любезность.

Она протягивает руку, пожимает мою и убегает. Двери лифта закрываются, пока я хмурюсь и прежде чем успеваю что-то сказать или сделать.

Глава 6

Джейн

Агентство, которое нашло мне работу в клининговой компании, предложило обслуживать столики на благотворительном мероприятии. Там должны собраться большие шишки, и я смогу заработать в два раза больше, чем за месяц гораздо более напряжённой работы.

Мне сразу же показалось странным, что нанять хотят меня. Я не совсем трофей, который можно выставлять напоказ, да ещё в таком изысканном месте. Затем я понимаю: да, нужны официантки, но не только. Ещё требуются символы. Обычные женщины, которые кажутся жертвами извращённых мужчин. Это похоже на то, как если бы на вечер, посвящённый критическому переосмыслению сказки о Белоснежке, для создания более реалистичного эффекта наняли настоящих гномов. Не знаю, такое решение ошибочное или вполне осмысленное, но поскольку никому нет дела до того, насколько серьёзно я навредила себе, и мне срочно нужны деньги, после очень короткого размышления я соглашаюсь.

Мне не следовало этого делать.

Должна была подумать лучше и сказать «нет».

Но словно у жизни есть жестокий план. Такое ощущение, что я попала в лабиринт, из которого нет выхода: какой бы путь ни выбрала, я всегда упираюсь в одну и ту же непреодолимую стену.

Непреодолимая стена — это Арон Ричмонд.

Смотрю на него, и всё ускользает из рук. Я ненавижу его, но в животе у меня порхают бабочки. Я должна его игнорировать, но что-то, что не могу объяснить, заставляет меня чувствовать его присутствие, будто в этом зале, полном людей, есть только он.

Почему?

Откуда это наваждение?

Но главное: почему судьба не перестаёт меня дразнить? Это похоже на шутку, которая не вызывает у меня смеха, подножка кусачей судьбы, которой нравится меня мучить.

Я стараюсь делать свою работу, но неизбежно замечаю следующее.

На Арона смотрят все женщины.

Каждая из них хотела бы переспать с ним.

Но он хочет переспать только с одной.

С президентом ассоциации. Этакая Венера, смешанная с Юноной, она не сводит с него глаз. Пока они разговаривали, я кое-что поняла. Они давно знакомы, между ними есть скрытая энергия, которую, возможно, никто не заметил. Но я уловила, даже больше, чем следовало.

Это заметил и кое-кто ещё. Маленький пухлый мужчина — муж великолепной блондинки. Он смотрит на них всё понимая, пытаясь придать себе вид светского человека.

Кто этот пухленький человечек я узнала, слушая болтовню своих коллег по несчастью, и тогда у меня замирает сердце.

Эмери Андерсон. Брат Джеймса Андерсона. Это его жена. И Арон Ричмонд к ней неравнодушен. Что-то мне подсказывает, что в попытке убедить меня подать в суд на этого мерзавца, включена новая переменная. Не уверена, какая именно, от меня ускользает фундаментальная информация, а воображение не может ответить на всё. Но в том, как она вручает ему визитную карточку, то, как он берёт, и как за ними наблюдает её муж, есть ростки истории, попахивающей греческой трагедией.

Этот дедуктивный вывод усиливает моё недовольство. Я ревную. Мне нет смысла ревновать. Я должна быть равнодушной, закончить эту работу и перестать браться за новую на Манхэттене, чтобы не подвергать себя риску встречи с Ароном. Мне необходимо вычеркнуть из мыслей его, блондинку, её мужа и брата её мужа. К чёрту их всех, с их мелочными манёврами.

К сожалению, внезапно вечер становится ещё хуже.

В зале появляется Джеймс Андерсон, и я вдруг начинаю задыхаться. Хотя пространство вокруг огромное, цветущее, как оранжерея, элегантное, как дворец, я чувствую себя так, словно нахожусь в пещере из грубого камня.

Я выхожу из зала с намерением больше не возвращаться. Уволившись таким образом, я не получу свою зарплату, но мне всё равно.

Воспоминания об оскорбительных и жестоких словах Джеймса Андерсона и его руках на мне вызывают яростную тошноту. Я дохожу до одного из туалетов и ополаскиваю лицо. Смотрю в зеркало и ненавижу себя за то, что посмотрела на себя. Я делаю это редко и если освещение достаточно тусклое, позволяющее разглядеть только силуэт. В эти моменты обманываю себя, что я красива. В такие моменты в тени я вижу только очертания своего лица, форму губ, носа и волнистость волос.

Однако сейчас свет яркий, он пригвождает лицо, как прожектор.

Или это только моё восприятие. Кажется, что театральный софит безжалостно стремится выявить все мои недостатки. Может быть, свет на самом деле не такой уж грубый и жестокий, это просто банальный неон, который освещает меня, как и всех остальных. Он не хочет меня обидеть и его не волнует как быстро бьётся у меня сердце.

Я смотрю на себя… смело, я смотрю на себя. В жизни я преодолевала испытания и посерьёзнее, чем это. Я могу это сделать, я должна и хочу это сделать.

Сжимаю кулаки, сглатываю, а затем смотрю на девушку, которая смотрит на меня через зеркало. Шрам от ожога тянется от уха до скулы, он похож на молнию, и когда-то был красноватый, а теперь постепенно становится бледно-розовым. Я прикасаюсь к нему, он больше не болит, это часть меня. Поглаживаю по нему, словно хочу извиниться. Обычно, даже если не смотрю на шрам, я проклинаю и ненавижу его.

Мне почти хочется плакать. Не из-за изуродованного лица, а потому что понимаю, — я сама себе злейший враг. Если бы я увидела на улице девушку с похожим шрамом, то не почувствовала бы такого отвращения, которое Джейн испытывает к Джейн. Возможно, я бы даже не заметила. Может, если бы она оказалась прямо передо мной, я задумалась, что с ней могло случиться, но уж точно не стала бы убегать, как вампир убегает от солнца. Как я убегаю от зеркал и воспоминаний.

В подтверждение этого, как только в туалет входят две дамы, я прикрываю эту часть лица волосами. Жест автоматический, инстинктивная защита, хотя никто не обратил на меня внимания, никто не указал на меня пальцем.

Несомненно, настоящий монстр, от которого мне приходится защищаться, — это мой страх. Мне придётся много работать над этим. А пока я крадусь, будто в чём-то виновата.

— Вы посмотрите, кто здесь. — Меня блокирует рука, хватая за запястье, казалось бы, в дружеской манере, поскольку мы находимся на публике. Однако в его голосе нет ничего дружелюбного. — Мне казалось невероятным, что это можешь быть ты. Но это так. Знаешь, я могу подать на тебя в суд за нанесение телесных повреждений? У меня швы на члене, идиотка! Двадцать дней я не мог трахаться! — Я сопротивляюсь, но Андерсон сжимает сильнее. — Но всё же есть способ не позволить тебе гнить в тюрьме. И я уверен, ты знаешь какой.

Джеймс приближается ко мне с манерой, которая со стороны может показаться романтичной. Его дыхание пахнет алкоголем, фальшивая улыбка разит ядом.

— Отпусти меня, — говорю я, стараясь не показывать страха. — Или закричу.

— Пока ты можешь идти. Здесь слишком многолюдно. Я люблю уединение. Но скоро ты меня услышишь. Мой член полностью зажил, я уверен, ты захочешь убедиться в этом сама.

И в пренебрежительном жесте Джеймс отпускает моё запястье. Я не мешкаю, а сразу же убегаю. Уверена, у меня за спиной он смеётся, но мне всё равно. Как только замечаю лифт, я бросаюсь внутрь. Мне кажется, что во мне нет крови, а тело леденеет.

Затем кто-то вбегает за мной. Арон Ричмонд бросает на меня обеспокоенный взгляд. Моё присутствие не удивляет его, словно он знал, что я здесь.

Он искал меня?

Арон беспокоился обо мне?

Я снова чувствую тепло.

Я ненавижу Арона и в то же время благодарна ему.

Он искал меня.

Беспокоился обо мне.

Мне хочется взять его руку и поднести к своему лицу, хочется поблагодарить и заплакать в его ладонь, хочется сказать ему, что я что-то чувствую к нему, такое, что меня пугает.

Но я ничего такого не делаю. Признание ему в любви, не будет даже последним, что я сделаю в жизни. Показать Арону свои чувства, значит подвергнуть себя риску новых ран. Прояви я больше нежности, и моё сердце стало бы таким же, как и мои кости, и всё моё тело. Если буду более настоящей, я рискую принести в свою жизнь больше внутренних шрамов. Поэтому я сдерживаю все эмоции. Тише, тише, будь умницей Джейн, не улыбайся ему и не благодари, не позволяй почувствовать биение твоего сердца. Просто убегай.

***

— Что-то не так? — спрашивает меня Натан, пока у него дома мы смотрим по телевизору «Семь невест для семи братьев».

— Нет, всё в порядке, — лгу я, проглатывая попкорн.

— Ты уже несколько дней ведёшь себя тише, чем обычно. Ты никогда не была особо разговорчивой, но сейчас ты даже не слушаешь. Ты рассеянна. Что случилось? Дай угадаю... Это любовные муки? Если я не ошибаюсь, ты снова начала ходить на работу в Richmond & Richmond. Встретила снова того красивого молодого человека? Или... Дитя, я надеюсь, это не что-то более серьёзное.

Я пожимаю плечами, когда Адам Понтипи влюбляется в Милли и просит её выйти за него замуж после одного взгляда.

— Никаких любовных мук, Натан. Я не видела красивого молодого человека, о котором ты говоришь, и у меня нет никакого желания увидеть его снова. И ничего серьёзного не произошло.

Это не совсем ложь и не совсем правда. По вечерам я снова принялась за уборку офисов на Лексингтон-авеню, но Арона не видела даже издалека. Ничего более серьёзного не произошло: по крайней мере, ничего определённого. Я и сама чувствую себя странно: я чувствую себя странно потерянной, гораздо больше, чем моё обычное чувство потерянности. Гораздо больше, чем моё обычное ощущение себя не на своём месте в этом мире.

Для меня нормально передвигаться по городским улицам, как героиня фэнтези с мечом. У меня такой же хмурый и настороженный вид, как у персонажа мрачноватого средневекового сериала, который с самого рассвета должен быть на взводе, чтобы дожить до заката. Я живу так с самого детства; мне кажется, я никогда не расслабляюсь. Я никогда не спала закрыв оба глаза. Много раз видела сны с открытыми глазами, но очень мало — с закрытыми. Ведь чтобы увидеть сон с закрытыми глазами, нужно заснуть глубоко.

Поэтому страх, который испытываю в эти дни, должен быть мне знаком, но вместо этого я боюсь больше чем обычно. Страх за свой внутренний мир и страх за свою физическую безопасность.

Мне кажется, что за мной кто-то следит, хотя я никого не замечала. Когда ухожу с работы поздно вечером, я дрожу, пока не переступаю порог дома. Часто оборачиваюсь назад, убеждённая, что столкнусь с Джеймсом Андерсоном.

И потом, я скучаю по Арону.

Я удивляюсь, как такое возможно. Я даже его не знаю. Разговаривала с ним несколько раз и в основном с неприязнью. И всё же я скучаю по нему. Он больше не работает допоздна, и я подозреваю, что он вообще не работает. Кажется, никто не заходил в его кабинет уже несколько дней. Возможно, он в отпуске. Может быть, он в отпуске с Лилиан Пэрриш.

Он отдыхает с Лилиан Пэрриш, а я живу в ужасе, что не вернусь домой живой.

Но я не открываюсь Натану, иначе он снова начнёт уговаривать меня подать заявление на Джеймса Андерсона. Я всё ещё не хочу этого делать. Цена, которую придётся заплатить, будет слишком высока. Я просто должна быть осторожной. Джеймс точно не будет преследовать меня до смерти.

— Либо ты влюблена, — настаивает Натан, — либо боишься. Возможно, и то и другое.

— Ни то ни другое, уверяю тебя.

— Я не вчера родился, Джейн, ни в каком смысле. Тебя что-то беспокоит. И я знаю что. Твои рисунки говорят о многом.

— Ты видел мои рисунки? — спрашиваю, краснея.

— Ты была на работе и оставила окно открытым, и вся пыль с улицы грозила проникнуть в твою квартиру. Поэтому я воспользовался своим ключом и вошёл, чтобы закрыть его. Бумаги были разбросаны повсюду, я точно не шпионил.

Я прикусила губу.

— Это просто рисунки, — признаюсь я, снова пожимая плечами.

— Похоже, в последнее время твоя любимая тема — тот красивый молодой человек. Я насчитал по меньшей мере двадцать листов, посвящённых ему. Крупные планы, профиль, его руки, та странная татуировка, которая проходит у него за ухом. Это должно что-то значить.

— Рисуют то, что красиво, и ничего это не значит. Я могу начать рисовать радугу, если увижу одну и она меня зацепит.

— Ты никогда не видела радуги?

Я качаю головой. Чтобы увидеть радугу, нужно посмотреть на небо. В детстве я не могла этого делать, мне приходилось оглядываться назад. Я должна была остерегаться опасностей гораздо ниже неба. Повзрослев, выжив, я перестала в это верить. Я убедила себя, что радуга — это как лесные феи, которые показываются только особенным людям. Не мне.

Я живу в подвале с единственным окном, у меня в доме только одно зеркало, которое постоянно избегаю. Мне нравятся замкнутые пространства, рисую в полумраке, напоминающем XVIII век, люблю шум дождя и боюсь коварства солнца, которое всё освещает и ничего не скрывает. Радуга не может быть настолько смелой, чтобы противостоять моей тьме.

— Ты должна найти цель своей жизни, дитя, — настаивает Натан.

— У меня уже есть цель.

— И какая же?

«Выжить».

— Например, посмотреть этот фильм, — пытаюсь пошутить я. — Своими разговорами ты заставляешь меня пропустить самые любимые песни.

— Ты никогда не хотела ничего мне рассказывать о своей прошлой жизни. Я даже не знаю, откуда у тебя эта рана. Ты говорила о несчастном случае, но я с трудом в это верю. Я никогда не настаивал из уважения, но... ты никогда не думала с кем-нибудь поговорить об этом? Не со мной, конечно. С профессионалом. Признать, что не в порядке, может быть уже чем-то.

— Мне следует признать, что я сумасшедшая?

— Ты не сумасшедшая. Ты просто истощена. Измотана чем-то, что поглотило твою душу. Что-то, что ты прячешь в темноте. Хороший психотерапевт мог бы...

— Я не хочу никаких психотерапевтов, не хочу никаких социальных работников, я не хочу, чтобы кто-то вмешивался в мои дела! — взрываюсь я, порывисто вскакивая. — Прости, Натан, просто... Я уже проходила через это раньше. Психотерапия заставляет тебя вспоминать, а мне приходится делать всё, чтобы забыть. Пожалуйста, мы можем посмотреть фильм? И давай перестанем говорить обо мне.

Натан смотрит на меня взглядом, полным сострадания. Ласковое и искреннее сострадание, но всё же эмоция, которая заставляет меня чувствовать себя беспомощной.

— Мне невыносимо видеть столько боли в молодом человеке, — комментирует он.

— Я выгляжу молодо, но это не так, — отвечаю я. И я не лгу. На вид мне двадцать три, но на самом деле внутри я гораздо старше.

— Это не менее серьёзно. Я хотел бы помочь тебе, дитя. Знаю, что ты мне не позволишь. Пообещай, по крайней мере, что сама попытаешься помочь себе.

— Я всегда так и делала, не бойся.

— Ты слишком хорошее создание, и мне больно видеть, как ты страдаешь.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Потом увеличиваю громкость телевизора, чтобы Натан понял, — я хочу просто смотреть фильм. И я избегаю уточнять, что я нехорошая.

Я не хороший человек.

Хороший не сделал бы того, что сделала я.

***

Я постоянно говорю себе не бояться.

Не бойся.

Не бойся.

Не бойся.

Я же нахожусь не на улице в Бронксе в час ночи. Сейчас только десять вечера, я на Манхэттене, возле Центрального парка, и вокруг меня много безобидных на вид людей.

«Никто тебя не преследует.

Никто не следит за тобой.

Никто не следит за тобой».

И всё же меня не покидает это чувство.

На мгновение мне показалось, что я его узнала. Джеймс Андерсон стоит и курит сигарету, наблюдая за мной, как это делают хищники. Конечно, это не может быть правдой, должно быть, я спутала его с кем-то другим. Почему он должен так преследовать меня?

Тем не менее я не решаюсь спуститься в метро. Я остаюсь среди людей и постоянно оборачиваюсь. Вдруг звонит мой мобильный телефон. Звонок анонимный, но я отвечаю.

— Ты рада меня слышать, маленький урод? Мне удалось узнать твой номер. Ты чувствуешь, что за тобой охотятся? — говорит мне, несомненно, его жестокий голос.

— Почему ты не оставишь меня в покое? — восклицаю я. Мой голос, хотя и сердитый, скорее испуганный, чем злой, от мысли, что это действительно он, что он рядом, у него есть мой номер и он вынашивает гадкие намерения.

— Потому что ты необычайно сексуальна, и я хочу вы*бать из тебя всё дерьмо. Жди меня, я уже в пути. Сегодня вечером я сделаю тебе хороший подарок. И никаких степлеров, иначе я оторву тебе пальцы один за другим.

Я выключаю телефон, мои руки дрожат и потеют. Чувствую себя загнанной, как бедный заяц. Манхэттен перестаёт быть прекрасным островом, превращаясь в зубастую пасть, готовую меня загрызть. Только не снова, пожалуйста, только не сейчас.

«Не делайте мне больно».

Ускоряю шаг, как тот бедный заяц. Я не знаю, что делать, не знаю, куда идти, не знаю, кому позвонить. Мне нужно самой со всем разобраться и самой спастись.

Рассчитывать мне не на кого.

Не знаю, почему я делаю то, что делаю, как и не знаю, почему я иду туда, куда иду. Возможно, потому, что это достаточно близко и у меня не будет времени передумать, может быть, потому, что альтернативы у меня нет, или из-за того, что паника превратила мои мысли в руины. Я чувствую спиной дыхание Джеймса, словно он может протянуть руку и коснуться меня.

Через несколько минут я оказываюсь там, куда никогда не думала попасть. И пока шла, начался сильный дождь; я сразу промокаю до нитки, но не переставая передвигаю ноги по этому бессмысленному пути.

Останавливаюсь перед раздвижными дверями огромного здания, где живёт Арон Ричмонд. У меня кружится голова — от спешки или оттого, что сердце бьётся так, что затуманивает зрение, или от бессознательной смелости этого отчаянного выбора.

Я вдыхаю, облизываю с волос воду, выдыхаю и вхожу.

Успеваю сделать несколько шагов, как меня останавливает охранник с пистолетом на поясе. А очень элегантный швейцар, который мог вписаться ко двору Англии, одаривает меня совсем нецеремонным взглядом.

Эти мужчины заставляют меня чувствовать себя гораздо хуже, чем ничтожность. Отвратительно. Их взгляды то и дело пробегают по мне с головы до ног, задерживаясь на моей скромной внешности и изуродованной щеке.

Однако я больше боюсь Джеймса Андерсона, чем их. Поэтому я осмеливаюсь.

— Я хотела бы увидеть адвоката Арона Ричмонда. Не могли бы вы сообщить ему об этом?

— Не думаю, что это возможно, — говорит швейцар тоном шекспировского актёра, смешанным с тоном немецкого диктатора. — Когда адвокат ожидает кого-то, он сообщает мне заранее, а о вас он ничего не говорил. Пожалуйста, покиньте здание.

— Я не... У меня не назначена встреча, но... я должна с ним встретиться.

Швейцар снова смотрит на меня так, будто я сделана из навоза.

— Это невозможно. Я прошу вас уйти.

— Вам придётся вызвать полицию, чтобы заставить меня уйти, — твёрдо заявляю в ответ.

— Мы сделаем это с большим удовольствием.

— Не думаю, что вашим гостям понравится. Я подниму шум. Но если вы позвоните адвокату и предупредите его, что я здесь, и он... Если он не согласится со мной встретиться, я уйду без звука. Думаю, вам стоит попробовать.

В энный раз швейцар награждает меня презрительным взглядом. Затем снимает трубку и набирает внутренний номер.

Если он скажет мне уйти, нет, когда он скажет мне уйти, я столкнусь снаружи с Джеймсом Андерсоном. И с его умноженным гневом в придачу. Уверена в этом.

Голова всё ещё кружится. Я прислоняюсь к спинке кресла, чтобы не упасть и не превратиться в человеческую лужу.

— Адвокат Ричмонд, к вам пришёл... человек, который просит о встрече. Да, я сказал ему, что вы никого не принимаете, но настаивают. Речь идёт о женщине, да. Я знаю, каковы ваши директивы на этот счёт, но эта... э... дама настаивает, — Он смотрит на меня с победным видом человека, который собирается сказать мне, чтобы я шла к чёрту. — Ваше имя, мэм? — спрашивает, словно моё имя — незначительная переменная, и шансы на то, что я леди, более чем малы.

— Джейн Фейри, — шепчу я, понимая, что скоро снова окажусь под дождём, преследуемая голодным монстром, как в фильме ужасов.

Он передаёт моё имя Арону. Наступает тишина, от которой веет поражением. Моим, конечно же. Я отступаю на несколько шагов, сложив руки на груди, которая, кажется, вот-вот раскроется, чтобы моё сердце вырвалось наружу. Хватит ли у меня денег на такси? Сомневаюсь, придётся ехать на автобусе, это всё же лучше, чем метро, хотя....

— Мисс Фейри.

Я поднимаю взгляд на швейцара, который не перестаёт считать меня равной последней из отверженных.

— Я ухожу, не волнуйтесь.

Он хмурит брови, и выражение его лица становится более серьёзным. Наконец с сомнением и несмотря на своё нежелание, он не в силах поступить иначе:

— Адвокат сказал, что вы можете подняться.

***

Этаж пентхауса. Лифт, кажется, никогда не приедет. Мне хочется сбежать. Какого чёрта я натворила? А если Арон был с женщиной? Может, с Лилиан? Нет, будь он с ней, меня бы не пустили.

Почему он позволил мне подняться?

Задаю себе этот вопрос не менее пятидесяти раз, пока лифт продолжает свой путь. Я приглаживаю волосы, понимая, что это бесполезно (дождь превратил их в солому), поправляю локон на щеке, выпрямляю спину и пытаюсь успокоить сердце, которое бьётся так быстро, что готово получить инфаркт.

Что я здесь делаю?

Убегаю от Джеймса?

Я на самом деле убегаю от Джеймса?

Или мне нужен был предлог, чтобы снова увидеть Арона?

Утешаю себя отчасти тем, что не сошла же я с ума до такой степени. Джеймса я не представляла, его угроза до сих пор звучит у меня в голове. У меня не было другого выбора. Возможно.

Двери лифта открываются, и мне приходится прилагать исключительные усилия, чтобы не раскачиваться, как маятник часов. И не потому, что устала, а потому, что я ошарашена.

Арон стоит у двери своей квартиры. Он босиком, в мягких брюках, вероятно, от спортивного костюма, и белой рубашке, не застёгнутой до конца и даже немного влажной, что притягивает мой взгляд и сбивает дыхание.

Стою в растерянности, не зная, чего избегать взглядом, чтобы не выглядеть извращенкой. Нет ни одной его части, которая не вызывала бы у меня мучительные мысли. Даже угрюмый и одновременно удивлённый взгляд Арона разжигает мои желания. Я должна контролировать себя, должна сдерживать ритм дыхания, должна выкинуть из головы внезапно расцветший образ его языка, ласкающего мои губы. Я здесь не для того, чтобы мучить свои несчастные гормоны и разбитые мечты.

Двери лифта давно закрылись, а я стою неподвижно. На этом этаже находится только его квартира, и лифтом, который доставил меня сюда, может пользоваться только он или его гости. На практике это частный лифт, предназначенный исключительно для тех, кто живёт в пентхаусе.

Ощущаю себя неловко, поскольку с моей одежды падают мелкие капли на мраморный пол, который, кажется, высечен прямо из лунных камней. Я словно приклеиваюсь именно к этой точке мира, не делаю ни шагу в его сторону; у меня и в мыслях не было войти к нему в дом, хотела только поговорить о... «О чём именно?»

— Чему обязан честью вашего визита?

— Я... Я хотела сказать вам… кое-что.

— Кое-что? — переспрашивает с нажимом.

Я кусаю губы, делаю глубокий вдох, собирая необходимое мужество, а затем объявляю:

— Я решила изобличить Джеймса Андерсона.

— И как вы себя убедили?

Как ни странно, я объясняю Арону причину без каких-либо дополнительных условностей.

— Потому что он преследует меня, и другого способа защититься я не знаю. Либо я донесу на него, либо убью его.

Голос Арона становится менее ироничным, более мрачным и резким.

— В каком смысле он вас преследует?

Я рассказываю всё — начиная с угроз в «Плазе», постоянного ощущения, что меня преследуют, заканчивая сегодняшним телефонным звонком и уверенностью, что Джеймс намерен устроить мне засаду.

Арон хмурится, что-то бормочет, как бы сопровождая свою мысль, а затем приказывает:

— Входите.

— Я не... в этом нет необходимости. Я просто хотела сказать вам это и... и спросить, не одолжите ли вы мне... не одолжите ли вы мне денег на такси. Я верну вам, конечно.

— Сначала зайдите в квартиру. И не делайте такой шокированный вид. Если вы зашли так далеко, вы должны мне доверять, верно?

— Д-да.

— Продолжайте доверять. Я волк, который не кусает тех, кто не хочет быть укушенным. Проходите в дом. Нам нужно поговорить обо всём этом.

— Я не знаю...

— Я ваш адвокат, и уверяю вас, что хотя в своей жизни я натворил много дерьма, в профессиональном плане мне не может быть вынесено нареканий. — Ужасно смущаясь, я киваю и подхожу к двери. Арон отходит в сторону, чтобы пропустить меня. — Это мой дом, Джейн, а не ловушка. Если вы не прекратите сравнивать меня с Джеймсом Андерсоном, я могу подать на вас в суд за оскорбление.

— Я никогда не думала о таком!

— Вы подумали. Вы сравнивали меня со всеми самыми ужасными людьми, которых встречали в своей жизни. Я знаю. Это неважно. Просто отбросьте паранойю и входите.

— Я... Я промокла. Идёт дождь и... Я вижу, у вас красивые ковры, не хочу их испортить.

— Я тоже везде набрызгал. Когда позвонил швейцар, я был в душе.

Больше не протестую и быстро прохожу мимо него. Не хочу, чтобы Арон заметил румянец на моих щеках. Я представила, как он выходит из душа — ничего, кроме кожи, покрытой морем капель, похожих на бисер, — и не хотелось бы, чтобы мой адвокат понял, что я фантазирую о нём голом.

Квартира Арона даёт хорошее представление о нём. Это великолепное открытое пространство, полное окон с видом на Центральный парк, с тёмными паркетными полами, мебелью с угловатыми линиями, стилизованными скульптурами, абстрактными картинами, железными люстрами, явно ручной работы художника по металлу, и роскошными коврами разных оттенков серого. За окнами видны очертания террасы, опоясывающей всю квартиру. Всё просто, с роскошной и импозантной простотой, которая лишает дара речи.

Я останавливаюсь, и на этот раз очередь Арона пройти мимо меня и подойти к чёрному кожаному угловому дивану. Арон снова проводит рукой по влажным волосам и тщательнее застёгивает рубашку.

— Вы не присядете? — Я качаю головой. Прекрасно понимаю, что выгляжу как ребёнок-идиот, но я определённо не могу внезапно (и, вероятно, даже не за двадцать лет), превратиться в самоуверенную соблазнительницу. Всё во мне колеблется, всё во мне боится совершить ошибку. — Вы намерены стоять там? Боитесь испортить диван? — настаивает он. — Тогда сделаем так, — он снова проходит мимо меня и берёт меня за руку.

«Он взял меня за руку?»

Я опускаю взгляд на его пальцы, сжимающие мою ладонь, смотрю на них словно на галлюцинацию, пока в животе гнездятся бабочки, пульсируя, как незаживающие раны; они начинают смертельную атаку на мои лёгкие. На мгновение, мне кажется, что я не могу дышать. Арон ведёт меня в отдельную комнату. Это огромная ванная комната, облицованная мраморными плитами медового цвета со стеклянной душевой кабиной (в которой могла бы уместиться целая армия великанов), раковинами из обсидиана, шестиугольными зеркалами без рам, шкафом из чёрного стекла и огромной круглой ванной, вмонтированной в пол. Всё в этом доме выглядит так, словно готово быть запечатлено чванливым фотографом для ARCHITECTURAL DIGEST. Я всегда считала, что квартиры в этом журнале ненастоящие, искусно созданные, как декорации к фильму, в которых не может жить ни один реальный человек. Но эта квартира абсолютно настоящая, и Арон живёт в ней, без сомнения. В беспорядке лежат полотенца с его монограммой, рядом с раковиной стоит бритвенный станок, а в воздухе витает аромат геля для душа, тот самый, что исходит от него.

Какого чёрта он привёл меня сюда?

— Снимайте одежду.

— Что?

— Это не непристойное предложение, Джейн. Я просто не хочу, чтобы вы умерли от пневмонии. Вон там фен, есть чистые полотенца. Разденьтесь, высушитесь, завернитесь в одно и подайте мне вашу одежду. Я отдам в прачечную, чтобы...

— Это не... Неважно! — поспешно перебиваю я. — Всё в порядке, я останусь так. У меня не такое уж плохое здоровье, — вру я.

— Мы оба знаем, что это ложь. Перестаньте вести себя глупо. Я ни в коем случае не желаю причинить вам зла. Прошу, поверьте мне.

— Дело не в этом. Я вам верю. Только такой ненормальный, как Джеймс Андерсон, может иметь на меня дурные планы. Но вы не сумасшедший. Вы рациональны и, по-своему, хороший. Вам не нужно обижать слабую девушку ради развлечения. Конечно, я не боюсь, что вы что-нибудь со мной сделаете. Но я... мне всё равно неловко, так что не настаивайте. Если нужно, я высушу волосы, но больше ничего не буду делать.

— Как хотите, — соглашается он, и я остаюсь одна.

Я включаю фен и поспешно сушу волосы. На уровне шрама оставляю влажный локон, а затем выхожу из ванной.

Оглядываюсь вокруг, но Арона нигде не вижу. Затем меня зовёт его голос с расстояния, которое кажется околоземным.

— Я здесь, присоединяйтесь ко мне, — говорит он. Я пересекаю что-то вроде тысячи метров пространства, помноженного на бесконечный периметр высоких стеклянных окон без занавесок, пока не попадаю в огромную кухню из чёрного камня и стали. Арон возится с чайником. — Хотите чаю? — спрашивает он. И затем, не дожидаясь моего ответа: — Я не определился между чаем и коньяком, но у меня сложилось впечатление, что вы не пьёте алкоголь.

— Я не могу его пить, — говорю я и слишком поздно понимаю, что фраза прозвучит для него двусмысленно.

— Не можете или не хотите?

— Чай подойдёт замечательно, спасибо.

— Молоко или сахар?

— Ничего. Мне нравится как есть. Просто чай.

Несколько мгновений мы молчим, пока Арон наливает напиток в сверкающую чёрную чашку и ставит на овальный остров в центре кухни. Я подхожу и беру чашку обеими руками. Они слегка дрожат. Несколько капель капают на сталь. Я делаю пару глотков, и действительно, горячий напиток меня взбадривает.

— Сейчас мы идём туда? — спрашивает Арон, хотя это больше похоже на утверждение, к которому он добавил вопросительный знак просто ради гостеприимства. — Вы должны рассказать мне немного. Ведь вы понимаете, я не могу быть вашим адвокатом, не зная всего того, что вы не хотите, чтобы я знал. Мне нужна правда. Я обещаю вам, ничто из того, что вы расскажете, не покинет этот дом, если это не будет иметь отношения к причинам судебного обвинения. Но мне всё равно нужно знать, и не из мелочного любопытства. Будьте уверены, Андерсоны всё узнают, и вам нужно иметь наготове план Б, когда они коварно нападут.

Сглатываю и думаю, а может успею ещё уйти, отказаться от всего и отрицать до смерти, что у меня есть секреты. Затем я вспоминаю Джеймса Андерсона, его безумную жестокость, зло, которое он причинит мне, если не остановлю его, зло, которое он причинит многим другим девушкам, и решаю пересечь пылающий океан моих воспоминаний. Это заставит меня страдать, это убьёт меня ещё немного. Но, в конце концов, я уже почти мертва.

И я киваю, с ужасным чувством, что вот-вот расплачусь. Я не буду, это всего лишь момент слабости. Это всего лишь искушение, но я не поддамся. Я никогда не сдаюсь.

Я расскажу ему всё, даже если мне будет казаться, что кто-то вырывает у меня язык, сердце, клочки серого вещества и то немногое, что осталось у меня от жизни. Пусть Арон скажет мне потом, даёт ли такое бремя мне право желать осудить или убить кого-то другого, или, скорее, мне не следует убить себя, раз и навсегда.

***

— Это что-то связанное с вашей юностью, Джейн? — подбадривает меня твёрдым, но необычайно мягким голосом Арон.

— Это касается всей моей жизни, — бормочу под нос.

— У вас был отец или отчим, который... издевался над вами? — спрашивает он, надеясь (я уверена), помочь мне. По-своему Арон на самом деле хороший. Он старается говорить за меня, чтобы я отвечала только «да». Жаль, что предположение далеко от истины; даже самое живое воображение не может представить, что из себя представляет моя история.

— Нет. Я никогда не знала своего отца. Он умер, когда я была совсем маленькой, и я ничего о нём не помню. А моя мать не была... она была не из тех женщин, которые приводят мужчин в дом. Она была... очень религиозной. Фанатичной. У неё был только один партнёр, и других она никогда не искала. Ни один мужчина никогда не издевался надо мной.

— А кто же тогда? И как вы оказались в суде? Расскажите это, Джейн. Чем быстрее вы начнёте рассказ, тем быстрее перестанете заламывать руки.

Я осознаю, что судорожно переплела пальцы. Они не похожи на руки, а похожи на узлы, завязанные на верёвке. Я останавливаюсь, просовываю раскрытые ладони под ноги, по одной с каждой стороны и прижимаю их к холодной коже чёрного дивана.

— Моя мать была… женщиной с довольно чёткими идеями, — продолжаю я. — Точнее, ярая религиозная женщина. Только она требовала определённых стандартов не только от себя. Она хотела, чтобы я тоже... была идеальной. Совершенной во всём. Я бы отдала что угодно, чтобы быть идеальной, но... я не могла, ещё и потому, что наши представления часто расходились. Например, я хотела ходить в школу, но она заставила меня учиться на дому. Только по тщательно проверенным книгам, чтобы они не открыли мне неприличную информацию. Например: она была поборницей креационизма, слепо и пассивно верила в слова Библии. По её мнению, их не следовало толковать, а надо принимать такими, какие они есть. Никакого большого взрыва, никакой дарвиновской эволюции. Только строгий, но справедливый Бог, неукоснительный человек с белой кожей, который сотворил всё, указав пальцем со своего трона посреди неба. Я тоже верила в это, пока новая соседка не открыла мне глаза. Она переехала недавно, вдова средних лет и у неё была милая маленькая собачка. Мама согласилась, чтобы я помогала этой женщине с работой по дому и зарабатывала карманные деньги, которые сразу должна была отдавать. Думаю, в тот момент я и начала бунтовать. Мне было девять, когда придя в дом Кары (так звали соседку), я открыла для себя совершенно иной мир, чем тот, к которому привыкла. При её соучастии, вместо того чтобы заниматься домашними делами, я читала. Я много читала, книги всех видов. И, прежде всего, я танцевала. Кара преподавала танцы в недорогой частной школе, из тех, куда маленьких девочек отправляют, чтобы занять на пару часов в день, не ожидая от учениц, конечно, выдающихся достижений. Я танцевала, следуя её наставлениям, и мама об этом не подозревала. Иногда мама приходила неожиданно, чтобы проверить нас, но Рудольф, собака Кары, всегда лаял как сумасшедший, предупреждая. И я быстро надевала свой фартук, который, к счастью, мама требовала надевать во время работы по дому, и начинала подметать полы, пока Кара читала вслух отрывки из Библии. По словам Кары, я хорошо танцевала. Она говорила, что у меня идеальные линии, врождённая грация и природная склонность к самоотдаче и самопожертвованию. Не то чтобы я в это верила. Я танцевала, потому что мне нравилось. В течение трёх лет, втайне от матери, я танцевала с Карой. Три года мне удавалось всё скрывать, во всём остальном я вела себя как послушная дочь, у меня прекратились редкие маленькие истерики недовольного ребёнка в заключении. Однажды Кара сняла на видео, как я танцую. Когда увидела себя, я заплакала. Я была незрелой, но у меня на самом деле хорошо получалось. Я была в чём-то хороша. У меня был талант. Никогда я не была так счастлива, как в тот момент. А потом... потом мама узнала. Возможно, она уже начала подозревать. Однажды она притворилась, что идёт в церковь. Когда мама ходила в церковь, я надевала старые пачки Кары, потому что хватало времени переодеться до её возвращения. Я не знаю, где был Рудольф и почему он не лаял в тот день. Мама увидела, как я танцевала в гараже Кары в возмутительном платье. Но, прежде всего, она увидела меня счастливой. Она не могла терпеть счастье. Счастье было греховным, возмутительным, оно вело в ад. Дорога в рай была вымощена болью, а не улыбками. Поэтому, если я хотела попасть в рай, я должна была страдать. Так что, мама отвела меня домой и запретила снова видеться с Карой. Она сказала, что меня нужно наказать за ложь и непослушание. Она… делала это не в первый раз. Мама часто наказывала меня. Иногда она лишала меня еды, иногда воды. Иногда запирала меня в комнате на несколько дней, и я не могла выйти даже в туалет. Она говорила, что святые и мученики страдали гораздо хуже меня. Не то чтобы до этого момента моя жизнь была похожа на сказку. Мать могла быть очень прилежной надзирательницей. Она проверяла все мои вещи, иногда приходила внезапно, когда я спала, и рылась во всём, чтобы убедиться, что я не прячу что-то запрещённое. Комиксы или журналы, например. Косметику. Даже куклы с распутными чертами лица. В доме было много запретов: я не должна была слишком много улыбаться, не должна была выглядеть рассеянной, не должна была смотреть телевизор одна, не должна была есть греховную пищу. Шоколад, например, был грехом. Всё, что вызывало радость, было греховным. В тот раз наказание было менее символическим и более показательным. Она ударила меня палкой по спине. До этого она била меня по рукам, только если я задавала неуместные вопросы по Библии, например, спрашивала, как можно было создать мир за шесть дней и как Ной мог собрать всех животных мира в одну лодку. Но в тот раз она вышила на моей коже десять кровоточащих шрамов.

Я замолкаю, неподвижно уставившись на ковёр в центре комнаты. Арон тоже не издаёт ни звука, но я улавливаю его слегка затруднённое дыхание, характерное для человека, кипящего вопросами и эмоциями, но он сдерживается. Возможно, Арон боится, что любой комментарий остановит меня и лишит мужества. Он не знает, что я больше не боюсь. И не может догадаться, — я только что обнаружила, что мне нужна эта отдушина. Словно благодаря этому откровению, через маленькие щели начинает испаряться смертоносный газ, заполнивший все комнаты моей жизни. Поэтому я продолжаю, не глядя на Арона, глядя только внутрь себя.

— Потом… Потом Кара переехала. Случилось кое-что плохое… что заставило её уехать. Рудольф пропал на несколько дней, и однажды утром она нашла его мёртвым. Кто-то ударил бедолагу несколько раз по голове, с нечеловеческой жестокостью. Я... я всегда подозревала, что это была моя мать. Мне было двенадцать, и я начинала понимать, что она... была не просто бескомпромиссной женщиной. Она не была... здорова. Она не была нормальной. Но кому я могла об этом рассказать? Её окружение не поверило бы мне. Все считали маму безупречной и самоотверженной, женщиной, которой можно восхищаться, и я не знала никого другого. После того как застукала меня за танцами, мама ещё больше замкнулась в себе, контролируя меня маниакально. Мне запрещалось пользоваться домашним телефоном, нельзя было иметь мобильный телефон, смотреть телевизор или разговаривать с людьми. Я любила рисовать, получались скорее каракули, но они меня расслабляли. Мама нашла один из моих альбомов и сожгла его. Я… сходила с ума. Сильно похудела, очень мало и плохо спала и... Я хотела убежать. Да, я хотела сбежать. Но это был всего лишь сон. Однажды, когда только начался дождь, я собирала высушенные после стирки вещи, чтобы они не намокли, и увидела в саду Кару. Она сделала знак молчать, а когда подошла ко мне, сказала на ухо, что отправила копию того видео в Джульярдскую школу в Нью-Йорке. Там остались под впечатлением от моего природного таланта, и меня хотят прослушать. Мне необходимо было поехать в Нью-Йорк. В Джульярд, я! Я могла стать настоящей балериной! В тот день я поняла, что имела в виду мама, когда говорила, что счастьем вымощена дорога в ад. И правда, счастье заставило меня совершить очень глупый поступок, который бросил меня в огонь. Я пошла к матери и рассказала ей обо всём. Взволнованная, как ребёнок, показала ей письмо из Джульярдской школы. Это был мой день рождения, и я сказала ей, что только что получила прекрасный подарок. Она была на втором этаже дома. Гладила простыни. Мама сердито посмотрела на меня, сказала, что я никогда не стану шлюхой, затем ударила меня горячим утюгом по лицу и столкнула с лестницы. — Я на мгновение задерживаю дыхание, вспоминая потерю равновесия, падение и колющую боль в щеке. — Падая, я молила Бога о смерти. Но я не умерла, я оказалась на полу, моя коленная чашечка была разбита, лодыжка вывернута, а кожа горела, как в аду, в который я попала. Я не могла пошевелиться. Я увидела, как она спускается по лестнице. Мама всё ещё была в ярости и совсем не походила на человека, который хочет спросить, не ушиблась ли я, принести свои извинения и поздравить с днём рождения. Она отключила утюг и размахивала им как оружием. Тогда я тоже взяла оружие. Секатор для роз. Он лежал неподалёку. В садовой корзине. Я схватила его и воткнула ей в живот.

Впервые я решаюсь посмотреть на Арона.

Его выражение лица — чистый концентрат гнева и ужаса. Он молчит, ни о чём не спрашивает. Именно я, после нескольких минут молчания, спрашиваю его с горькой иронией:

— Что скажете, адвокат Ричмонд? Могут ли эти откровения мне навредить? Если вскроется, что я убийца матери, это может выставить меня в плохом свете перед присяжными?

Глава 7

Арон

Джейн могла бы просто рассказать мне факты, но она описала и свои эмоции. Вероятно, она поняла, сделав заявление — «моя мама не хотела, чтобы я стала балериной, поэтому я воткнула ножницы ей в живот» — не поможет мне понять её мотивы. Но она призналась во всём не только поэтому. Создаётся впечатление, что ей вдруг захотелось избавиться от вековых балластов.

— Что произошло дальше? — спрашиваю я, не отвечая на вопрос.

Джейн пожимает плечами. У неё такое выражение лица, которое я не могу назвать просто усталым, она на самом деле измучена, словно босиком взбиралась на покрытую льдом гору, не останавливаясь, чтобы адаптировать своё дыхание к изменению высоты.

— О том что произошло сразу после падения у меня спутанные воспоминания. Я сама позвонила в полицию и призналась, что убила свою мать. Помню их шокированные взгляды, когда полицейские прибыли с ревущими сиренами, будто поймали Лиззи Борден. Мы жили в маленьком городке в Арканзасе, мою маму все знали. Для соседей она была прекрасной женщиной, а я монстром. Затем настала очередь социальных работников. Вопросы за вопросами. Несколько дней я молчала. Абсолютно немая, казалось, я впала в кататоническое состояние. Тем временем мне сделали операцию на ноге, и я пролежала в больнице почти месяц. Когда меня выписали, я рассказала правду. Окружной прокурор, поборник справедливости любой ценой, решил преследовать меня. Он собрал показания всех людей, знавших мою мать, и выставил меня малолетней преступницей. Он утверждал, что я не выношу авторитетов, что я бунтарь, не принимаю здравые американские ценности. Он оправдывал мои раны на лице и сломанную ногу падением в результате вероятной ссоры, спровоцированной моим высокомерием. Поднялся вопрос о Джульярдской школе, о том, что мать была против моего поступления, и прокурор заявил, что я хотела отомстить за запрет. Он не отрицал, что мать ударила меня, но только для того, чтобы защитить себя во время потасовки. Правду перевернули с ног на голову. Обвинение требовало смертной казни за убийство первой степени, отягчённое родством.

Преднамеренное убийство, будто я уже какое-то время организовывала преступный план, чтобы наконец-то оказаться на свободе. К счастью, мой адвокат верил в меня. Он был новичком, но вложил в дело всю душу. Кара свидетельствовала в мою пользу о гнетущем климате, в котором я жила. К сожалению, это создало риск доказать идею преднамеренности, вместо того чтобы опровергнуть. Больше всего мне помогла... моя внешность. Моя застенчивость, испуганные глаза. Мои раны. Почему-то присяжные поверили, что я не притворяюсь. Что мои страдания были искренними. Что я была не способна убить мать, спланировав это со злым умыслом. Для них моя реакция не была запланированной. Конечно, они посчитали, что она была чрезмерной, но с непредвиденным результатом. Короче говоря, мы поссорились, а потом она умерла в ажиотаже событий: присяжные не признали самооборону, но предоставили мне смягчающие обстоятельства и постановили, что я не заслуживаю ни смертельной инъекции, ни пожизненного заключения. Меня приговорили к пребыванию в колонии для несовершеннолетних до моего совершеннолетия, без упоминания об этом преступлении в моём досье. На этом всё.

«На этом всё» после такой истории звучит для меня как лекарство из сахара для лечения рака в последней стадии. Бессмысленная ремарка, несоразмерная по умолчанию, почти гротескная.

— Вы не ответили на мой вопрос, адвокат, — настаивает Джейн. — Как это может мне навредить?

— Боюсь, во многом. Мне нужно прочитать судебные документы, чтобы вынести конкретное суждение. Я не понимаю только одного... Джейн, у меня создаётся впечатление, что вы недостаточно защищались. Вы пустили всё на самотёк, положившись на судьбу и заинтересованного, но недостаточно квалифицированного адвоката. Вы рассказали всю правду? Как интерпретировали ваши шрамы на спине?

— Я… я сказала, что получила их при падении…— Она впервые краснеет, как будто стыдится больше, чем во время рассказа о своей ужасной жизни. — Я хотела наказать себя: как ни посмотри, я убила свою мать. Я не должна была этого делать. Я чувствовала себя виноватой. Какое-то время я даже надеялась, что меня приговорят к смерти.

Я смотрю на неё, как смотрел бы на чужестранца, говорящего на непонятном языке. — Джейн, вы проходили психотерапию?

— Во время заключения — да. В тюрьме был врач. Но он мне не нравился. Он заставлял меня говорить о том, о чём я не хотела говорить. В какой-то момент он сдался и просто выписал лекарства, которые, по крайней мере, помогли мне успокоиться.

— А после этого? А теперь?

— Я не могла себе этого позволить. Терапия больше не оплачивалась государством, и мне пришлось бы платить за всё из своего кармана.

— Вы до сих пор принимаете психотропные препараты?

— Д-да. Время от времени. Их выписывает мой лечащий врач. Чтобы спать. Чтобы попытаться заснуть, по крайней мере.

— Поэтому вы не пьёте? Потому что продолжаете принимать лекарство?

— Да. И потому что не хочу терять контроль над собой. Никогда. Больше никогда.

— Теперь я задам вам ещё один вопрос, который покажется неуместным и грубым. Мне нужно знать, может ли ваша сексуальная жизнь подвергаться какой-либо цензуре. Если, например, появится парень, который будет готов засвидетельствовать, что вы...

— Шлюха?

— Женщина сексуально раскованной морали. Именно такое дерьмо имеет вес в суде о домогательстве и попытках изнасилования. Присяжные могут даже простить вам убийство матери. Но если выяснится, что вы лёгкого поведения, это будет ваш конец... — Она сглатывает, а затем отвечает, не глядя на меня, устремив взгляд на ковёр.

— У меня был только один парень, когда мне было девятнадцать. Только одни отношения. Моё сексуальное поведение практически отсутствует.

— Мы поговорим об этом позже, думаю, на сегодня достаточно ваших откровений.

— Значит, я могу написать на него заявление?

— Вы должны обличить его. Это будет непросто, бесполезно давать вам ложные надежды, и наверняка весь этот бардак всплывёт наружу. Они попытаются распять вас любым способом. Однако...

— Однако?

— Никто не будет распинать вас больше, чем вы сами себя распинаете, Джейн. Вы продолжаете себя винить. Считаете себя чудовищем, но это была самооборона.

— Присяжные с вами не согласились. Почему вы так уверены, что я... что я не хладнокровный убийца, которого изобразило обвинение?

— Потому что я здесь и разговариваю с вами. Потому что я встречал много людей, которые говорят чушь, но вы нет. Я чувствую, что вы сказали мне правду. Конечно, вам промыли мозги. Если и дальше не будете верить в себя, никто другой не поверит, — Джейн не отвечает, она бледна и очень устала. Она начинает вставать, но я останавливаю её кивком. — Я ваш адвокат, Джейн. И как ваш адвокат я должен сделать всё возможное, чтобы иск, который мы подадим, имел все разумные шансы на успех. Главное условие для этого — вы должны быть живой. А сейчас у меня такое впечатление, что вы вот-вот потеряете сознание. Так что я вас сейчас покормлю, и только потом вы пойдёте домой. Если выйдете сейчас, вам может стать плохо на улице.

Она вскакивает, взволнованная.

— Нет... нет необходимости! Я справлюсь! Мне бывало гораздо хуже, чем сейчас.

— Если хотите, чтобы я одолжил вам денег на такси, вы должны сначала поесть. Идёмте со мной на кухню.

На этот раз она смотрит на меня, как на чужака, говорящего на тарабарском языке.

— Джейн, я не хочу накачивать вас наркотиками, просто приготовлю тарелку спагетти. И я не допускаю никаких возражений. Так что идём на кухню и смиритесь с едой. Я человек решительный, но уверяю вас, как адвокат я могу быть настоящим тираном, не говоря уже настоящий засранец. Поэтому вы будете делать то, что я скажу.

Создаётся впечатление, что она готова запротестовать со всей горячностью, которую ей позволяет усталость, кажущаяся вековой, но затем Джейн сдаётся.

— Хорошо, — соглашается она. — Но не привыкайте к моей уступчивости. Мне страшно, я вымотана и устала. Но, если захочу, я могу быть большей стервой, чем вы, адвокат Ричмонд.

***

В своей жизни я никогда не готовил для женщины. Более того, я даже никогда не ужинал с женщиной у себя дома.

Когда это странное размышление всплывает в мыслях, я думаю, что Джейн — не женщина. Не в том смысле, который придаётся этому слову, когда оно сочетается со словами «ужин» и «мой дом». Обычно в этих терминах, объединённых в одном предложении, присутствует интимная и сексуальная валентность.

Несомненно, сексуальная валентность полностью отсутствует. Никто ни с кем не окажется в постели, ни сейчас, ни когда-либо. Не то чтобы Джейн не была по-своему привлекательной, это я уже обнаружил, когда посмотрел внимательнее на её губы, шею, грудь и застенчивую грацию жестов, которые, как теперь знаю, принадлежат несостоявшейся балерине.

Короче говоря, в девчонке есть что-то тайно чувственное, такое, что не проявляется сразу и сочетается очень гармонично. Не думаю, что Джейн знает, какая она. Желанная, я имею в виду. У неё нет ни малейшего представления о том, что кто-то может представить её обнажённой в постели. Джейн считает, что только такой сумасшедший наркоман, как Джеймс Андерсон, может испытывать к ней физическое искушение.

Я не испытываю искушение — возможно — но я не слеп. И вынужден признать, что в том, что я готовлю, а она наблюдает за мной, почти удивляясь, есть что-то интимное и по-своему знакомое. Я ненавижу визиты посторонних людей в мою квартиру, но присутствие Джейн меня не огорчает, не беспокоит, я не спешу её отпускать.

Знаю, было бы лучше, чтобы она ушла немедленно. Дать ей деньги на такси и выпроводить. Адвокат не должен готовить еду для клиента, особенно если этот клиент — неуклюжая девушка с явной подростковой влюблённостью. Серьёзный адвокат даже не принял бы её у себя дома, а перенёс встречу на следующий день в офис и не стал сокращать расстояние таким неэтичным образом. Но это я, до вчерашнего дня я занимался международными делами, мне впервые приходится иметь дело с таким человечным и таким ранимым клиентом. После её искренних признаний мне не хотелось отправлять её домой.

Ради всего святого, как я мог? Джейн открыла кусочек своего сердца, воспоминаний, страхов. Я не настолько бездушный, чтобы остаться равнодушным к такому доверию. И потом, она такая маленькая, такая худенькая, всегда кажется на грани срыва и заставляет меня стремиться защитить её. Только у дьявола не возникнет сострадания. А я хоть и мудак, но не дьявол.

С завтрашнего дня я буду защищать её единственным способом, который подобает адвокату, — эффективной юридической защитой.

Сегодня вечером я приготовлю ей спагетти, и мне плевать на этику.

Джейн всё время молчит, словно затаив дыхание. Я ни о чём не спрашиваю, мы и так уже достаточно поговорили. Это чертовски успокаивает. Она накручивает локон на пальцы и старательно прикрывает щёку. Мне хочется спросить её, думала ли она когда-нибудь о пластической операции, но этим могу перегнуть палку.

Накрываю на центральном островке кухни. Тарелки и столовые приборы слишком блестящие, и кажется, Джейн почти боится прикоснуться к ним. Но я не думаю, что тарелки и столовые приборы — главная проблема. Дело во мне. У меня такое впечатление, что если подойду ближе, то почувствую, как бьётся её сердце. На мгновение представляю, как одна из моих рук проскальзывает под её рубашку в поисках сердцебиения и касается её груди.

Ладно, лучше избегать подобных фантазий.

— Вы когда-нибудь думали о пластической хирургии? — спрашиваю я. Лучше некорректный, чем возбуждённый.

— Да, — бормочет она, странно не задетая моей назойливостью. — Но не думаю, что когда-нибудь прибегну к операции. Даже если бы у меня было много денег, я имею в виду.

— Признайтесь: вы думаете, что заслуживаете такой метки Каина?

— Заслуживаю.

— Нет никаких сомнений, ваша мать нанесла вам более серьёзный ущерб, чем тот, что виден. Мы должны что-то с этим сделать. Тем временем мои знаменитые спагетти карбонара готовы.

Она смотрит на меня так, словно я предложил ей огранённый алмаз.

— Спасибо, адвокат. Вы... вы хороший.

— Я не хороший, я практичный. Вы не умеете есть спагетти? — спрашиваю я. — Их не нужно резать. Вы должны делать это вот так.

Если бы мне сказали, что я проведу один из вечеров на кухне у себя дома, обучая напуганную девчонку, которая не попадёт в мою постель и к тому же является моей клиенткой, как свернуть спагетти идеальным итальянским способом, пока дождь бьёт по стеклу в абсурдно романтичной манере, я бы не поверил.

Но я вынужден в это поверить, и самое невероятное, что присутствие Джейн не раздражает меня. Возможно, она говорит мало, слушает так, словно излагаю жемчужины мудрости, но я не чувствую вторжения, как это бывает, когда кто-то входит в моё личное пространство.

В конце концов, она даже хочет помыть посуду.

— Я не заставляю гостей мыть посуду, — объясняю я, не сообщая ей, что у меня никогда не бывает гостей и эта практика появилась только сегодня. — Завтра это сделает уборщица.

— Я уборщица.

— Не здесь и не сегодня. И кстати говоря, вы должны избегать ходить на работу по ночам. Джеймс может подстроить вам ещё одну ловушку.

— Вы меня увольняете?

— У меня нет полномочий. Но я могу поговорить с отделом кадров и получить для вас отпуск.

— Нет. Мне нужно работать. Не только потому, что мне нужны деньги, но и потому, что иначе дома я схожу с ума. Физическая нагрузка помогает мне меньше думать.

— Вам придётся на время изменить свои привычки. Это для вашей безопасности, и, к сожалению, я не могу обещать, что буду принимать вас каждый вечер у себя дома.

— Я это прекрасно знаю! — решительно заявляет она. — И вообще, я сейчас уйду.

Мне хотелось бы приветливо улыбнуться ей, но я и так позволил себе слишком много исключений.

— Вы знаете, у вас волосы ещё мокрые, — Я просто комментирую.

— Д-да.

— Будет лучше, если вы хорошо их высушите перед выходом на улицу. Тем временем я попрошу швейцара вызвать вам такси и предоставить зонтик.

Она кивает и уходит, слегка прихрамывая. Джейн не идёт в ванную, а садится на край дивана. Я наблюдаю за ней некоторое время, и снова её профиль кажется мне похожим на кукольный.

Я отворачиваюсь и звоню консьержу по внутреннему номеру. Когда вешаю трубку, раздаётся звонок по мобильному телефону. Я отвечаю не глядя и вздрагиваю, узнав голос Лилиан. На мгновение, всего лишь мгновение, мне снова восемнадцать лет и куча жалких мечтаний.

— Ты мне не звонил, — бормочет она. — Прошла неделя, а ты мне не позвонил.

— Я не звонил тебе четырнадцать лет, — Отхожу вглубь квартиры, стараясь выглядеть бесстрастным и почти раздражённым, словно я занят чем-то более сочным, чем светская беседа. — Я не могу разговаривать с тобой по телефону. У меня гость.

— Это один из способов обозначить женщину.

— Речь может идти и о надувной кукле, но тебя это всё равно не касается.

— Я не виню тебя, Арон. Хочу сказать, ты злишься на меня, я понимаю. Я не очень хорошо вела себя в прошлом.

— Не переоценивай себя, Лилиан. Если предположить, что после всех этих лет я ещё держу злобу, это значит, что я мудак, — лгу я, прекрасно зная, что я и есть мудак, учитывая, что злость никуда не делась, твёрдая, как гора. — Ты и сейчас ведёшь себя не лучшим образом. Я же сказал тебе, что я занят. Одной женщины мне на сегодня достаточно. И тебе должно быть достаточно мужа.

— Эмери уехал в Калифорнию по делам. Он вернётся через несколько дней.

— А тебе нужно трахнуться. Но не со мной.

Несколько секунд она молчит. На месте Лилиан за этот вульгарный комментарий я бы послал куда подальше. Но она этого не делает. Она словно размышляет, восстанавливая дыхание, а затем говорит:

— Мы собираемся расстаться. Мы с Эмери расходимся.

Я горько смеюсь.

— Я не твой брачный консультант и не твой друг. Меня не интересуют эти откровения.

— Я просто хочу объяснить тебе кое-что, Арон. Мы можем встретиться?

— Будь осторожна, если твой толстый муж посадит тебе на хвост частного детектива и тебя поймают со мной, ты можешь не получить даже пенни алиментов. Я не сомневаюсь, Эмери заставил тебя подписать брачный контракт перед тем, как ты стала миссис Андерсон. И я не склонен к браку, если ты думаешь, что, избавившись от него, найдёшь меня готовым надеть тебе на палец ещё одно кольцо. Когда-то я был готов; но за столько лет люди меняются.

До меня доносится её вздох, то ли нетерпеливый, то ли страдальческий. Затем её голос, лишённый уверенности того времени, когда Лилиан делала расчёты, чтобы выбрать, какая партия будет наиболее подходящей для её мечтаний о славе, низкий или сдержанный голос, а может быть, более искусный в притворстве, бормочет:

— Я убеждена, что, если бы мы могли поговорить лично и спокойно, ты бы смог увидеть всё ту же девушку, как и прежде.

— Я занят, Лилиан. Спокойной ночи, — заключаю я и сбрасываю звонок, погружая в пустоту её попытку произнести памятную фразу.

Несколько мгновений стою неподвижно, нелепо взволнованный. Лилиан до сих пор умудряется не оставлять меня равнодушным. Её существование имеет вес и эхо. Мой сарказм — это месть и боль. Я достаточно исцелился, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы жить без злобы. И только когда перестану чувствовать эту войну внутри, это больное желание причинить ей боль в сочетании с ещё более больным искушением простить, я пойму, что всё кончено, что я совершенно новый человек.

Вношу номер Лилиан в чёрный список. Не навсегда. Всего на несколько дней. Чтобы заставить ещё немного помучиться. Затем иду в гостиную к Джейн.

И широко раскрываю глаза от удивления.

Джейн заснула на диване. Девушка рухнула набок как увядший цветок. Поза выглядит почти рассчитанной и гармоничной. Щека со шрамом полностью закрыта волосами, остальные локоны разбросаны по сиденью, длинная шея обнажена и кажется перламутровой на фоне чёрного цвета дивана.

Я смотрю на неё с недоверием в течение нескольких минут. Сначала думаю, что Джейн притворяется, но чувствую, она на это неспособна. Кроме того, у неё слишком ровное дыхание, нет никаких сомнений, — она спит на самом деле. Конечно, я должен её разбудить. Я был слишком добр, и я её адвокат, а не друг. Заплачу за такси, и сегодня с чистой совестью могу умыть руки.

Но вместо этого стою и наблюдаю за ней; и говорю себе, что это правильно, а откровения, должно быть, истощили её, и ела она только из уважения ко мне, но каждый кусочек проскальзывал ей в горло, как мрамор, что пережить всё это было, конечно, нелегко.

Поэтому я беру плед и укрываю Джейн. Затем звоню консьержу и говорю, чтобы отпустили такси. Я делаю всё это шёпотом, чтобы не разбудить Джейн, называя себя идиотом, у которого нет выхода, но при этом веду себя как денди с золотым сердцем.

Наконец, я думаю, что это ночь исключительных случаев.

Я противостоял Лилиан.

Я готовил для женщины и ужинал с ней за одним столом, не ожидая ничего взамен.

Я буду спать с женщиной под одной крышей, даже не пытаясь залезть ей под одежду.

Определённо, на сегодня достаточно.

***

Я просыпаюсь на рассвете с ощущением, что в дом проникли воры. Но это не грабитель, это Джейн.

Пытаясь выйти, она возится у двери, впрочем, безуспешно. У меня установлена электронная сигнализация; без кода вы не сможете ни войти, ни выйти.

— Эй, — окликаю всё ещё сонным голосом.

Джейн вздрагивает и оборачивается. Она смотрит на меня и вздрагивает ещё сильнее. Я помню, что заснул с голым торсом. Она краснеет и резко отводит взгляд от моего татуированного тела, словно, рассматривая меня, испытывает боль в глубине глаз. Только сейчас я понимаю, что брюки от спортивного костюма, в которых спал, выглядят натянутыми из-за моего естественного возбуждения после пробуждения. На этот раз вздрагиваю я. Не хочу, чтобы Джейн подумала, что я скрываю сексуальные намерения.

Вернее, мне стоит их скрыть. Ведь если учитывать мой характер, я их вообще не прячу. Если бы это была не Джейн, если бы не это хрупкое и беззащитное создание, способное краснеть со скоростью падающей на снег розы, я мог бы даже подумать об утреннем трахе. Но это она, её бледность отмечена видимым волнением, Джейн уже пережила все виды человеческой злобы, и я не хочу пугать её даже ироничной шуткой.

Поэтому я просто говорю:

— Всё в порядке, Джейн, я ввёл код сигнализации, поэтому вы и не можете открыть.

— Мне очень жаль, — шепчет она.

— За что?

— За то, что заснула здесь. Я не должна была, но вчера, клянусь, отключилась, не понимаю почему. Внезапно я почти потеряла сознание. Я так устала. Почему вы не разбудили меня?

— Вам было хорошо там, где были. Вы отдохнули?

— Да, я...

— Даже без снотворного?

— Даже без снотворного, — соглашается она, явно удивлённая.

— Вам снились кошмары?

— Ни одного.

— Сейчас я приготовлю кофе, — говорю улыбаясь, сам того не замечая.

Я должен набрать этот чёртов код и выпустить её, избавиться от странного присутствия, которое заставляет меня чувствовать себя ответственным. Джейн похожа на одного из ветеранов, переживших кровавую войну — любую кровавую войну — рассказывающего свою историю тем, кого там не было. И те, кто не был там и не пережил ничего подобного, не могут не чувствовать себя виноватыми.

Виноватым.

Нелепым.

Вот как я себя чувствую, когда мои грёбаные проблемы наваливаются на меня, словно валуны.

Вспоминаю её медленный голос, одновременно абсурдно отстранённый и почти умирающий, пока она рассказывала мне о своём прошлом.

Я до сих пор человек, это подтверждение. Мой дед хотел добиться такого результата? Столкнуть меня с чем-то, что всколыхнуло бы спящие струны моей души? Удалить меня от проверенной деятельности, которая оставляет меня холодным как труп?

Честно говоря, мне больше нравилось, когда я всё отсылал «роботу».

Этот тип чувствительного мудака начинает меня бесить.

Надеюсь, Джейн будет настаивать, чтобы уйти, и оставит в покое мою совесть, не привыкшую интересоваться кем-то, кроме меня самого.

Желаю себе этого, а обычный Арон надеется даже очень. Но этот как бы новый индивид с угрызениями совести снова говорит ей:

— У вас выражение лица оленёнка, которого чуть не переехала машина. Пойдёмте, выпьем кофе. Если бы я хотел навредить вам, я бы уже попытался.

— Не поэтому... — Джейн не заканчивает предложение, а я не прошу её закончить фразу. Она действительно похожа на оленёнка. Пока смотрю на неё — с большими глазами, взъерошенными волосами, губами, кажущимися ещё более пухлыми, возможно, ото сна, — в моей голове роятся мысли о губах на некоторых частях моего тела.

Лучше избавиться от этого бреда. Наверное, это из-за ночных кошмаров. Они не были похожи на обычные, но всё равно раздражающие. Очевидно, присутствие посторонней в доме, даже если я её не трахал, не успокаивает моё бессознательное. Обычно мне снится момент, когда Лилиан говорит мне, что собирается бросить меня и выйти замуж за Эмери, потому что беременна его ребёнком. Она говорит мне об этом без слёз, добавив, что я был важен, но для неё я неподходящий мужчина.

Обычно в таких снах моё сердце отбрасывается к стене, кровоточащим комком, который больше не бьётся и который я вырываю из груди руками. На этот раз мне снился секс с Лилиан. Карающий, грязный секс, жёсткий, как мой гнев, но как только я понял, что ей это нравится, и это то, чего она хочет, я резко остановился, заморозил её оргазм, отказавшись от своего, и отправил её в том же разочаровании. Сразу после этого мне приснилась Джейн. Она танцевала в театре из тончайшего стекла, и я мечтал снять с неё бальное платье, проникнуть в неё языком и пальцами, но она рассыпалась в моих руках за мгновение, а её осколки разлетелись повсюду, заставив мои татуировки кровоточить.

Должно быть, весь этот нереальный секс оставил во мне неудовлетворённость, которая заставляет меня воображать вещи без здравого смысла.

Когда Джейн идёт за мной на кухню, я не жалею, что она сразу не вернулась домой.

— Идите в ванную, я пока приготовлю кофе, — настаиваю я. — Примите душ, если хотите.

Мне хотелось сказать ей, что, несмотря на твёрдый тон, мои слова — это не приказ, а пожелание для её благополучия. Я хотел бы сказать ей, что, учитывая особую деликатность ситуации, забота о её деле не может быть отделена от заботы о ней как о человеке. Это две неделимые вещи. Хочу сказать ей, что я не привык к этому и блуждаю впотьмах, и невозможно не ошибиться, но я действую из лучших побуждений. Иначе вчера вечером, когда она неожиданно ворвалась сюда, я бы сказал швейцару не пускать её. Я хотел бы предложить ей довериться мне. Я хотел бы ещё раз извиниться за неудачную шутку несколько дней назад, которая сделала меня слишком похожим на Джеймса Андерсона.

Но вместо этого я просто иду в сторону пространства, где находится моя огромная кухня из чёрного камня и стали.

Джейн выглядит нерешительной, словно не хочет делать ничего, что похоже на подчинение моему приказу. Но она идёт в ванную, ничего не ответив. Я слышу шум воды, и всё это кажется абсурдным.

Я даже не направил её в гостевую ванную. Она убийца, бездомный щенок, ребёнок без сна, сложный клиент, женщина, с которой я не буду спать. Но я не спешу отвоёвывать своё пространство.

Пока заправляю кофемашину, я думаю, — это безумие, скорее всего, отвлекающий манёвр. Отчасти мне жаль Джейн, это правда, и я не против помочь ей. Но мне кажется, — я пользуюсь её присутствием сегодня и сейчас, чтобы не концентрироваться на Лилиан. По-своему это уловка. Как во сне, когда маленькая стеклянная Джейн заменила яркую и чувственную Лилиан.

В любом случае лучше разобраться с этим как можно скорее. Этим всем. Иск и Лилиан. Я хочу выиграть в обоих направлениях.

Шаги Джейн прерывают мои мысли. До меня доносится запах собственного мыла, и, обернувшись, я вижу её не менее помятую фигуру, чем прежде, с мокрым лицом и волосами.

— Я нашла зубную щётку в упаковке, разумеется, я за неё заплачу.

Я вскидываю бровь с ироничным выражением лица человека, который, если бы его заставили принять компенсацию за зубную щётку, предпочёл бы совершить самоубийство. Я протягиваю ей эспрессо и тарелку с ореховыми блинчиками.

— У меня есть греческий йогурт и финиковый джем, но могу приготовить вам и омлет.

— Вы... вы хорошо готовите, — говорит она, немного недоверчиво, будто это всё ещё кажется ей невозможным. Словно я, с моим лицом, телом, манерами и такими деньгами, не имею права знать, как приготовить карбонару или омлет.

Что ж, она не совсем не права.

— Я умею готовить карбонару и омлет, но дальше не продвинусь.

— Мне больше ничего не нужно, спасибо. Кофе достаточно, — бормочет она, продолжая смотреть на всё, кроме меня. Она делает глоток, затем ставит чашку на стол.

— Вы боитесь, что я вас отравлю?

— Эта ситуация... странная, я чувствую себя не в своей тарелке, думаю, я достаточно вас побеспокоила и.… я просто хочу домой.

— Я веду себя так, будто мне что-то мешает?

— Не совсем, но...

— Нет никаких «но», Джейн. Вы бы знали, будь это так. Дайте мне время переодеться, и я отвезу вас.

— Что...

— Нам нужно обсудить, что делать. Во-первых, вам нужно подписать доверенность, чтобы я имел доступ к записям вашего старого судебного процесса. Затем нам нужно поговорить с окружным прокурором. Но перед этим необходимо убедиться, что вы в безопасности. Вам совершенно необходимо найти работу поблизости от дома, и я думаю, что знаю, где её искать.

Правда, знаю. Идея пришла мне в голову внезапно. Поскольку в этой неразберихе отчасти виновата и она, она обязана мне помочь. Неужели своей тирадой она заронила во мне зародыш совести? Тогда ей стоит найти решение.

***

Дит смотрит на меня так, словно я какое-то чудо.

— Значит ты решил поступить так, как я предложила? Защитить эту девушку?

— Я её не защищаю, я просто её адвокат. Ты слишком преувеличиваешь.

Мама поворачивается в сторону Джейн, которая бродит по галерее, останавливаясь перед каждым из выставленных монументальных произведений. Сейчас Дит организует персональную выставку молодого художника, который пишет картины циклопических размеров, посвящённые мрачным и упадническим сюжетам. В большинстве это тёмные углы улиц, заваленные мусором, внутренности рухнувших домов, виднеющиеся сквозь уцелевший остов несущих стен, изъеденная термитами мебель в мрачных подвалах, груды разбитой посуды, пронизанные кровавыми лучами света. Похоже, Джейн это притягивает. Она робко пожала руку Дит, а затем словно сбежала в лабиринт залов (закрытых для посетителей в этот час).

— Она интересная девушка, — замечает Дит. — Если бы не шрам, она была бы очень красивой. Похожа на маленькую итальянскую Мадонну. В ней есть что-то милое и трагическое. И она явно влюблена в тебя.

— Не вмешивайся, Дит.

— Обещай мне, что будешь осторожен.

— По-твоему, всегда есть что-то, чего я должен остерегаться. Что на этот раз?

— Не позволяй её увлечению перерасти во что-то другое. Ты сказал, что она переночевала у тебя?

— Что я должен был сделать, выгнать её? Разве не ты мне предлагала ей помочь?

— Конечно, но тогда я не знала, как она смотрит на тебя. Ты должен помочь ей, и убедится, что она не теряет из-за тебя голову. Это будет нелегко, но я верю, ты справишься. Я просто не совсем понимаю, чем я могу тебе помочь.

— Найди ей занятие в галерее. Ей нужна работа.

— Ты действительно принял это близко к сердцу.

— Да ладно, Дит, посмотри на неё, ей бы посочувствовал сын Сатаны. У неё за плечами ужасная история. Ей предстоит изнурительный суд, на котором её будут препарировать и обращаться с ней как с сумасшедшей шлюхой. И она не может продолжать работать по ночам, иначе рискует, что этот мудак снова будет её доставать. Так что, раз уж я оказался в такой ситуации, то в том числе и благодаря твоему промыванию мозгов, из-за которого почувствовал себя виноватым, сотрудничай и дай ей какую-нибудь работу. Джейн живёт в двадцати минутах отсюда, так что сможет легко добираться до дома.

Дит делает нечто бесконечно странное: она протягивает руку и ласкает меня, словно я ребёнок.

— Я горжусь тобой, мой мальчик. О, я не сомневаюсь, что некоторые из твоих доводов по-прежнему ошибочны, но у меня такое чувство, что в глубине души ты действительно хочешь ей помочь. Хорошо, я постараюсь найти для неё какое-то занятие. Однако позволь мне повторить: не позволяй ей влюбиться в тебя. Я не знаю её прошлого, но не сомневаюсь, — она уже достаточно настрадалась. Джейн не заслуживает того, чтобы ей разбили сердце.

Я бросаю на Дит раздражённый взгляд.

— Меня не волнуют фильмы, которые она режиссирует. Я хочу докопаться до сути, заставить засранца заплатить, доказать твоему милому бывшему мужу, что он не единственный принц в гильдии, и устроить Эмери с его манией величия тяжёлые времена. Любые побочные эффекты меня не волнуют.

— А какую роль в этом уравнении играет Лилиан?

— Никакой.

— Уверен?

— Лилиан не имеет к этому никакого отношения. Она имеет отношение только ко мне.

На лице Дит появляется обычное выражение «я не согласна, но изо всех сил стараюсь не начинать войну, потому что я современная мать, которая не вмешивается». Она морщит нос, поджимает губы и изображает искусственную улыбку.

— Не буду спрашивать, что ты имеешь в виду, — наконец произносит она, — потому что боюсь ответа. Как я думаю, ты уже знаешь. А теперь также знаешь, что я думаю об этой маленькой грустной девочке.

Инстинктивно я поворачиваюсь к Джейн. Она неподвижно стоит перед картиной, которую я увидеть не могу. Сжав кулаки, Джейн словно загипнотизирована. Ведомый тем же инстинктом и из любопытства я подхожу к ней ближе, и не могу ни задаться вопросом, не является ли судьба чем-то вроде злого лучника, который пускает стрелы, предназначенные поразить самое больное место.

Картина — современная и значительно более мрачная версия «Урока танцев» Дега. Танцоры на картине расположены так же, как и в оригинальной работе, хотя они одеты в костюмы для джазового танца. У них более бунтарские позы и взгляды. Одна курит, другая с гримасой жуёт жвачку, третья с хулиганским взглядом. Танцовщица на переднем плане, та, что стоит спиной и на оригинальной картине одета в длинную белую пачку и огромный зелёный бант на талии, здесь обнажена.

Голая, лысая и худющая, как человек, выживший в концлагере или борющийся со смертельной болезнью. Из острых лопаток торчат кровавые обрубки двух обрезанных крыльев, одно короче другого. У ног балерины лежит ковёр из растрёпанных перьев, окрашенных в красный цвет.

Джейн дрожит. Должен ли я что-то сказать? Сделать жест? Только я понимаю, как сильно ранит Джейн этот образ, который, кажется, пришёл прямо из ада, посланный сюда проклятой душой её матери.

Бля, я должен перестать позволять состраданию преобладать над равнодушием. Это не я. Этот тип джентльмена, который вот-вот скажет что-то ободряющее, — неправильный инопланетянин. Не могу отрицать, в Джейн есть что-то такое, что вызывает желание утешить, но ей придётся найти другого утешителя. Я хотел узнать её прошлое, потому что мне это необходимо, но я не намерен идти дальше этой неожиданной поблажки. Кроме того, если продолжу быть любезным, я серьёзно рискую вызвать побочные эффекты, о которых говорила Дит. Меньше всего хочу, чтобы у девчонки возникали обо мне странные мысли. Это очевидно, я привлекаю её. Я не слепой и не идиот, а она не так хорошо умеет маскироваться, как ей кажется, но я верю, что это скоро пройдёт.

Я не прекрасный принц.

Я почти стал им в молодости. Но чувствительность заразила меня однажды, и больше никогда.

Я не могу внезапно превратиться в ангела-хранителя только потому, что у неё такие выразительные глаза и, кажется, она носит с собой крест, куда бы ни пошла. Я не могу беспокоиться за неё и называть себя чёртовым ублюдком за то, что неосознанно подвёл её к этой картине, где она посмотрела на себя с мёртвыми крыльями.

Делаю вид, что подошёл к ней из более практических соображений, чем реальные, и не заметил сюжета картины.

— Моя мать готова нанять вас. Поговорите немного с ней, чтобы понять, как и в какой роли вас использовать. Как и договаривались, я рассказал ей самый минимум, ничего конфиденциального о ваших секретах. Джейн, на этом я прощаюсь. Как только свяжусь с помощником окружного прокурора, я дам вам знать наши дальнейшие действия. Полагаю, домой вы можете вернуться одна. Я не собираюсь возвращаться на Манхэттен, проведу выходные в Хэмптоне.

Я не даю ей возможности добавить комментарий, даже поблагодарить, полагая, что, как бы она ни была шокирована, ей удастся произнести хотя бы слово, поэтому поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Знаете, я бы никогда не сказала, — говорит она, и её голос касается моей спины.

Я оборачиваюсь, озадаченный.

— Что? — спрашиваю, раздражаясь, потому что должен был похерить то, что она никогда бы не сказала, и притвориться, что я её не слышал.

Джейн улыбается мне, но это улыбка, запятнанная тайными слезами, которых нет, чёрт возьми: их там нет, но я, кажется, всё равно их вижу.

— Что вы парень из Хэмптона, — добавляет она.

Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но я запираю своё любопытство в коре отстранённости. Наплевать, что она обо мне думает. Поэтому я пожимаю плечами и, прежде чем уйти, бесцветным тоном комментирую:

— Вы слишком много думаете, Джейн. Успокойтесь, отдохните и не стройте обо мне никаких догадок. Вы серьёзно рискуете ошибиться, помяните моё слово.

***

Джейн не ошиблась, хотя я не знаю, как она это поняла.

В том, что я не парень из Хэмптона. Хочу сказать, по крайней мере, не в том смысле, в каком этот модный полуостров обычно воспринимается публикой. Место для богатых тунеядцев, владельцев вилл, которые большую часть времени необитаемы, за исключением выходных с июня по сентябрь, когда обязательно найдёшь себе подобных в тех же местах. Я богат, но я не тунеядец. Я из кожи вон лезу зарабатывая. И мне не нравится бывать на восточной окраине Лонг-Айленда, когда все остальные находятся там, сгрудившись, как нелепые павлины.

В этом сезоне, особенно из-за дождливой погоды последних дней, толпа покидает сцену.

Вилла, которой я владею, — это большой дом в колониальном стиле, расположенный недалеко от Саг-Харбора. Перед домом находится частный пляж, пятьсот метров в окружении забора.

Там, вдали от сумасшедшей толпы, я занимаюсь хобби, которое расслабляет меня и заставляет забыть мир. Я восстанавливаю старое судно. Я купил двухмачтовый парусник в аварийном состоянии и развлекаюсь тем, что восстанавливаю его самостоятельно.

Отец назвал меня сумасшедшим, когда узнал об этом: он бы больше ценил меня, купи я моторную лодку, на которой ходил бы как цирковой клоун, организовывая вечеринки, где заводил бы связи, повышающие мою власть. Я избегал указывать ему на то, что, каким бы необщительным я не был, он рискует лишиться власти, если покажу миру свою истинную сущность. Отчасти это уже произошло, учитывая то, что случилось в фирме. Я не артист и не милый сукин сын. Вернее, я сукин сын, без сомнения, но далеко не милый.

Я странный персонаж, такой вот я.

Я богат, но ни пиявка. Я унаследовал преимущество, но никогда не почивал на лаврах. Мне дали трон, я сел на него, но не оброс на нём плесенью.

Я люблю покупать красивые вещи, но не люблю делиться ими с другими. Я не люблю, когда на палубе яхты снуёт кучка придурков.

Сам ремонтирую парусник, и на палубе я был, есть и буду один.

Я работаю над судном почти год, и нелегко продолжать, когда у тебя есть только выходные, чтобы выпустить пар, после восьмидесяти часов, проведённых за изучением контрактов, обсуждением пунктов, проведением телеконференций со всем миром и непрерывной учёбой, чтобы идти в ногу с постоянно меняющимися правилами и постановлениями.

Я сильно отстал, но это меня не обескураживает: в каком-то смысле удовольствие от работы по восстановлению больше, чем удовольствие, когда представляю себя под парусом.

В течение недели дом приводит в порядок местная жительница. Я встречаю её сразу, как только выхожу из машины. Она сажает цветы по бокам каждого французского окна. Если бы зависело от меня, везде был бы только песок. Она создала сад, настоящий английский газон, который противостоит (не знаю как), чрезмерной солёности. Анне Фергюсон (так зовут женщину), около пятидесяти лет, и она клянётся, что она ведьма. Настоящая ведьма, из тех, что создают целебные снадобья, толкуют значение кофейной гущи, клянутся, что могут расшифровать голос ветра и разговаривают с кошками.

Я не верю во всю эту чушь, хотя и не сомневаюсь, — Анна разговаривает и с мухами, но мне достаточно того, что она честна, делает дом пригодным для жилья и в ожидании моего приезда наполняет холодильник.

При виде меня её глаза оживляются. Не знаю почему, но я ей нравлюсь. С тех пор как стал владельцем дома, а это почти восемь лет, она тысячу раз пыталась накормить меня жемчужинами колдовской мудрости, но я всегда сдерживал её пыл. Однако она не сдаётся и часто повторяет мне, что я слишком много работаю, что я красивый молодой человек, но у меня усталый вид старика, мне следует больше бывать на свежем воздухе и что я должен хоть раз решиться взять с собой красивую девушку.

На самом деле, я никогда никого сюда не приводил. Мои интрижки на одну ночь остаются на Манхэттене. Даже мои короткие отношения никогда не выходили за пределы города. Здесь есть только я, моя лодка, атлантический океан и, в лучшем случае, Анна Фергюсон и её болтовня.

Она перечисляет все блюда, которые приготовила для меня в количестве, способном накормить целую армию, а затем заявляет:

— И всё же я была уверен, что на этот раз вы приедете не один. Я приготовила двойные порции всего. У меня был вещий сон, что...

— Анна, вы знаете, что я думаю об этом. Если вы закончили, я не против побыть один.

— Такой красивый молодой человек, как вы, не должен быть один. Не со мной, конечно, хотя я не слепая и вполне способна восхищаться вашими достоинствами. Но вы могли бы как-нибудь приехать с красивой девушкой! Я знаю, у вас их много. В прошлом я видела вас в журналах с писательницей, и с моделью, и с телеведущей, и я вижу, какой эффект вы производите на молодых дам, которые иногда проплывают мимо на яхтах по океану. Но вы слишком много работаете, вам нужно отдыхать, взять длительный отпуск и посмотреть по сторонам. Вам тридцать два года, у вас нет недостатка в деньгах, вы прекрасны, как солнце, и заслуживаете счастья.

Избегаю сообщать ей, что для того, чтобы быть счастливым, я, конечно, не жду, пока распутаются таинственные узлы судьбы, придуманные её небылицами. Я уже счастлив, по-своему.

— Анна, у меня есть счастье, и оно значительно увеличится, как только вы уйдёте, — поспешно говорю я.

— Не уверена, — бормочет она. — Но я всё равно ухожу. Сначала, однако, я должна рассказать вам свой сон. Там были вы, адвокат, и вы падали с вершины маяка в Монтауке. Как часто бывает во сне, маяк был гораздо выше, чем в реальности, примерно такой же высоты, как гора Эверест. Пока вы падали и падали, вдалеке среди тумана, показался силуэт большой птицы. Сначала она напоминала птеродактиля. Потом, по мере приближения, стала орлом, затем ястребом, а в конце — чайкой. Птица схватила вас своими лапками и сразу превратилась в голубя. Белый голубь, не больше тех, что вылетают из шляпы фокусника, но очень сильный, которому удалось поднять вас обратно, прежде чем вы рухнули на землю. Это показалось мне очень значительным, согласны?

— Я ничего не нахожу, — сухо отвечаю я. — Неужели вам нечем заняться в другом месте?

В ответ Анна расхохоталась и направилась прочь, напевая.

Я даже на миг не задумываюсь над её словами. Это просто пустая болтовня. Кроме того, я приехал сюда не для того, чтобы думать. Напротив, я могу с уверенностью сказать, что мои утомительные, но в то же время расслабляющие выходные, пока я шлифую корпус старого парусника и с терпением миниатюриста восстанавливаю его целые части, призваны избавить меня от любых мыслей.

Итак, я переодеваюсь и ныряю.

Океан вечно холодный и ветреный. Риск подхватить пневмонию велик, но мне нужен этот солёный холод. Вдалеке я замечаю серферов, гоняющих по волнам под защитой гидрокостюмов. То идёт дождь, то появляется солнце. Когда я выхожу из воды, я чувствую себя заново родившимся.

Я позволяю себе упасть на песок, пока солнце вторгается в пространство, прогоняя дождь. Солнце холодное и кусачее, но мне этого достаточно. Возможно, мне стоит жить здесь. Может быть, к чёрту Манхэттен, работу, пентхаус на Централ Парк Вест и Джейн.

Какое, бля, Джейн имеет к этому отношение? Почему в списке появилось её имя? Её дело точно не займёт у меня бесконечно много времени, и если когда-нибудь решусь послать всё подальше, я не буду считать это жертвой!

Я встаю и подхожу к месту, которое выделил под верфь. На высоких деревянных опорах корпус парусника парит, как библейский ковчег. Инстинктивно я вспоминаю Джейн и провокационные вопросы, которые она задавала своей матери в детстве и за которые получала наказание в виде ударов по рукам, запертых дверей, постных дней и молчания.

Пора бы мне перестать думать о ней. Я думал о ней по пути сюда, задаваясь вопросом, правильно ли я поступил, оставив её у Дит, в безопасности ли она, будет ли ей комфортно в галерее. Я также думал о ней, когда Анна Фергюсон рассказывала о голубях. И я думаю о ней сейчас.

Лучше посвятить себя работе и погрузить свой мозг в спячку.

Но видимо, мой мозг не заслуживает покоя. Потому что прямо сейчас, прямо здесь, голос прибивает меня к измерению, в котором я не хочу находиться.

Я слышу своё имя.

Затем оборачиваюсь.

— Я перелезла через забор на пляже, — говорит Лилиан, стоя в дверях. Затем она пристально смотрит на меня, оглядывая с головы до ног. — Арон, ты хорошо выглядишь. Ты в опасной форме.

— Опасной для кого? — спрашиваю я.

Я знал, что у Андерсонов есть дом в округе, но в другом районе. К счастью, из-за наших разных социальных привычек я никогда с ними не встречался. Лилиан Пэрриш не из тех, кто приезжает в Хэмптон в ноябре, когда единственные живые существа вокруг —коренные жители маленьких деревень.

Но вот она здесь, в джинсах и пуловере, с распущенными светлыми волосами, в низких кожаных сапогах и розовой шали.

— Для меня, — заключает она, не отрывая взгляда от моего тела.

Я вхожу в дом, не приглашая её следовать за мной, и когда выхожу, на мне тоже джемпер и джинсы. Затем я возвращаюсь к своей яхте, но Лилиан не уходит.

— Не помню, чтобы приглашал тебя остаться, — говорю я, пока вожусь с какими-то инструментами.

— Я вынуждена нарушить правила, Арон, иначе твоя строгость помешает мне поговорить с тобой. Я давно знаю, что зимой ты приезжаешь сюда на выходные, но до сих пор мне не удавалось этим воспользоваться. Конечно, я не была уверена, что ты приедешь сегодня, но я попыталась. Думаю, ты заблокировал мой номер, потому что я пыталась дозвониться до тебя, но безуспешно.

Я сжимаю рукоятку ручной шлифовальной машины, а внутри меня бушует моя обычная ярость. Меня тошнит. Не могу смириться с тем, что Лилиан пришла сюда, делает всё, что хочет, что она решила бросить меня тогда, когда ей так захотелось, и решила вернуть меня обратно сейчас, когда ей приспичило. Я ненавижу её, хотел бы затрахать до слёз, и в то же время хочется приказать ей исчезнуть, больше не засорять моё пространство и не испытывать терпение.

— О чём ты хочешь поговорить со мной, Лилиан? — спрашиваю, не оборачиваясь. — Сделай это раз и навсегда и отвали.

Я слышу, как она приближается, но продолжаю игнорировать.

— Пожалуйста, Арон, посмотри на меня, я не могу говорить с твоей спиной, какой бы красивой она ни была, — просит она, теперь уже совсем близко. — Я... я просто хочу извиниться, — Смотрю на неё, словно хочу сжечь. — Ты пугаешь, когда так на меня смотришь. Если бы не знала, что ты самый добрый человек на свете, начала бы думать, не собираешься ли ты ударить меня этой штуковиной в руке.

— Лилиан, я был самым добрым человеком в мире. Ты устарела. Но я не буду бить тебя этой штукой. Это может сделать твой подонок шурин, а не я. Общение с человеческими отбросами немного сбивает тебя с толку.

В её взгляде появляется беспокойство, но не удивление, будто она не знает о проступках Джеймса.

— В каждой семье есть… свои проблемы, — очень дипломатично ограничивается она.

Я избегаю ярости, чтобы она не поняла, что собираюсь прижать к скамье подсудимых этот кусок дерьма как можно скорее или, как вариант, разобью ему лицо.

— Чего ты на самом деле хочешь, Лилиан? — я возвращаюсь к главному вопросу.

— Я сказала тебе. Хочу извиниться за то, как себя вела. Я сделала неправильный выбор. Я была глупа и наивна. Эмери никогда не был тем мужчиной, который мне нужен. Все эти годы... Я не была счастлива и всё время думала, что было бы, если бы...

На мгновение искушение швырнуть в неё шлифовальную машинку становиться непреодолимым. Затем я позволяю снова взять верх сарказму.

— Наивная — не то слово. Ты была оппортунисткой, Лилиан. Оппортунистка, расчётливая, сука и шлюха. Ты можешь сколько угодно говорить, что расчёта не было, но я уверен, ты обрюхатилась от Эмери, пока трахала меня, потому что боялась, что я никогда не стану великим адвокатом. Эмери был более традиционным, более готовым идти по стопам своей семьи. А тебе необходимо было отказаться от своей дерьмовой жизни, не так ли? Ты никогда не видела столько денег сразу, тебе казалось нереальным вырваться из твоей жалкой мелко-буржуазной прослойки, состоящей из торговцев, которые до этого были фермерами, а до этого скотокрадами. Но настоящим наивным дураком был я, а не ты. Меня очаровала твоя внешность, твоя притворная невинность, твои слова о любви, такие же лживые, как слова Иуды. Ты заставила меня страдать, я не отрицаю этого. Ты сделала меня тем, кто я есть сейчас. И такой, кто я есть сейчас, не знает, что делать с твоими извинениями. У меня сложилось впечатление, что они так же неискренни, как и твои обещания, и ты, несмотря на свою внешность целомудренной и утончённой принцессы, не утратила склонности быть правнучкой угонщика скота, меркантильной, расчётливой, стервой и шлюхой. А теперь проваливай.

Я ожидал оскорблённой реакции, но моя жесткость была встречена крещендо рыданий. Лилиан смотрит на меня со слезами на глазах. Она рыдает. Либо она великая актриса, либо на самом деле в отчаянии.

Несколько мгновений я ошеломлённо наблюдаю за ней.

Лилиан и правда выглядит очень печальной, её слёзы кажутся искренними. Несомненно, она могла стать экспертом и в этом, могла отточить своё искусство и научиться играть разные роли — хорошей жены, филантропа, утончённой примадонны и раскаявшейся стервы.

— Прекрати, Лилиан, — говорю ей. — Я не куплюсь на твои уловки.

— Мне очень жаль, Арон, — бормочет она, всё ещё всхлипывая. — Я не специально забеременела от Эмери. Это просто случилось. У меня не было другого выбора, кроме как выйти за него замуж. Ты бы хотел, чтобы у меня в животе был ребёнок от другого мужчины?

— Нет, — отвечаю я с абсолютной уверенностью.

— Видишь? Я выбрала его в силу обстоятельств. За эти годы я не испытывала недостатка в комфорте, и я люблю своего сына. Но Эмери... Я никогда не любила его. Я не говорю, что он плохой парень, как его брат, но... он непростой мужчина. Он всегда много требовал от меня, словно купил меня. Он требовательный человек, во многих смыслах. Я часто плакала, втайне сожалея о тебе. К сожалению, Эмери всегда очень старался казаться безупречным на публике и даже думать о том, чтобы уйти от него, было невозможно. Это помешало бы мне видеть Люка, моего сына. Однако сейчас кое-что изменилось. И я могу вернуть себе свободу, не опасаясь его мести.

— Я не знаю, что изменилось, Лилиан, и не хочу знать. Но на твоём месте я бы не стал обольщаться. Если кровь не вода, то месть всегда будет для него на первом месте. Ты можешь думать, что он у тебя в кулаке, но он всё равно тебя обманет.

— Не в этот раз, — заявляет она так же уверенно. — На этот раз у меня есть доказательства... — Она делает паузу, как бы сожалея о том, что сказала слишком много. Я понимаю, что Лилиан намекает на измену, возможно, уже энную, со стороны Эмери. И я чувствую, что измена — это ещё не всё. За этим должно быть что-то большее, чем муж, трахающий свою секретаршу. Что-то, способное заставить Лилиан поверить, что она держит верх и может получить то, что хочет, без возмездия. — Но я не об этом хотела с тобой поговорить, — продолжает она, придвигаясь ближе. — Я просто хотела извиниться и... спросить тебя, если мы... Если бы я попыталась поцеловать тебя, что бы ты сделал?

Она смотрит на меня, задрав голову. Щёки влажные, фарфоровая кожа гладкая, без каких-либо изъянов. Я могу это сделать. Могу поцеловать её. Я даже хочу.

Равнодушие — это даже не самая последняя из тех эмоций, которые я испытываю. Лилиан влияет на меня, беспокоит, заставляет вспомнить. Возвращает неуверенность, похороненную под слоями панциря. Я мог бы и хотел. Но за четырнадцать лет я натренировался прятать всё за панцирем, и единственное действие, которое разрешает разум, — это гневное отворачивание в сочетании с торжественным «пошла на х*й» и ложью, размером в три океана.

— Я встречаюсь с женщиной, — вру я с невозмутимостью человека, привыкшего обманывать без тиков.

Лилиан недоверчиво расширяет глаза. Кажется, она размышляет над этим вопросом. Затем пожимает плечами.

— Это не имеет значения, — заявляет она. — Ни одна из них никогда не имеет значения. Я следила за твоими историями, часто видела тебя с красивыми женщинами, но я всегда знала, что всё закончится.

— Она имеет, — поправляю я и спрашиваю себя, смогу ли я, играя в техасский холдем, облапошить даже чемпиона мира, с таким покерным лицом, как у меня. — И ещё какое.

— Ты с кем-то, кого... любишь? — спрашивает она всё более озадаченно.

— Уходи, Лилиан.

— Ты влюблён? — настаивает она.

— Это не касается тебя в любом случае.

— Нет, меня касается, потому что я более чем решительно настроена вернуть тебя. Арон, ты нужен мне. И я не намерена проигрывать одной из твоих интрижек на одну ночь. Я хочу тебя, и я верну тебя. И ты тоже хочешь меня. Твоя гордость велит тебе заставить меня немного пострадать, и я это принимаю. Это цена, которую я могу заплатить. Я заслужила, чтобы заплатить. Но после этого ты снова будешь моим. Никто не сможет отнять тебя у меня.

— Я тоже так думал, — мой немедленный ответ такой лаконичный, что кажется почти правдой. — Но ей это по силам. Бля, как верно, она сможет.

Лилиан корчит гримасу, которая делает её кислой и менее красивой. Она отшатывается, качает головой, и если бы у неё в руках была шлифовальная машинка, она бы непременно швырнула ту в меня.

— Я в это не верю, — продолжает она. — Я ухожу. Позволяю тебе снова заставить меня страдать, но я не верю ни единому слову. Ты любишь меня и будешь любить всегда.

— Я давно разлюбил тебя, и вполне возможно, никогда не любил.

— Посмотрим, — её последнее слово.

Лилиан уходит, нарочито медленно и чувственно, показывая мне свою мягкую попку, обтянутую узкими джинсами; бёдра покачиваются, как у дивы, волосы лежат золотой волной на розовом фоне шали.

Она уходит, а я остаюсь стоять, размышляя о своих чувствах, и особенно о том, почему между одной чушью и другой из множества тех, что я ей сейчас всучил, внезапно, как безумная шутка техника монтажа, вставляющего кадр, не относящийся к сцене фильма, в моей голове появилась Джейн, в короткой, но ослепительной вспышке, от которой стало больно глазам.

Глава 8

Джейн

Я вызываю у него жалость. Теперь, когда Арон знает мою историю, я больше не уродливая маленькая девчонка, к которой приставал полусумасшедший — возможно, даже полуслепой — а уродливая маленькая девчонка с трагическим прошлым из мыльной оперы, и только каменное сердце не найдёт его слезливым. Конечно, то, что испытывает жалость, а не ужас — это уже что-то. Короче говоря, Арон не считает меня монстром, потенциальной душевнобольной матери-шизофренички, бывшим ребёнком убийцей, с которой нужно быть начеку. Он принял меня в свой дом и почти наверняка не спал с заряженным пистолетом под подушкой, на случай, если у меня возникнет искушение воткнуть ножницы и ему в живот.

Арон оправдал меня. Не могу не быть благодарной ему за это. Он поверил в меня больше, чем я сама.

И Арон нашёл мне работу.

Его мать — очень добрая женщина. Она решила, что ей нужен ещё один помощник, и наняла меня. Сомневаюсь, что это правда, но мне так нравится в этой галерее, иметь возможность сотрудничать за кулисами выставки, что я не собираюсь ей противоречить.

Конечно, та картина меня напугала.

Как только увидела полотно, моё сердце остановилось. Оно на самом деле остановилось, я не преувеличиваю. На мгновение мне показалось, что герои картины, прорвав ткань и вымысел, шагнут на пол комнаты и окружат меня. На мгновение я испугалась, что из полумрака появится мама с горячим утюгом в руках.

Не думаю, что Арон подстроил нарочно. Но всё равно очень больно. Поэтому я избегаю проходить мимо этой картины, а если прохожу, закрываю глаза. Не хочу видеть себя, такую обнажённую, такую худую и такую одинокую.

Дит, так попросила меня называть его мама, дала мне несколько заданий, в общем-то, совершенно бесполезных. В том смысле, что их могла бы выполнить её настоящая секретарша, Дженна, исполнительная девушка в очках и с кожей цвета чёрного дерева, которую, конечно же, сын не навязывал Дит из жалости.

Она сказала, что у меня красивый почерк, и поручила мне написать адреса на приглашениях. Узнав, что у меня есть опыт работы с кейтерингом, Дит дала мне телефон кейтеринговой компании, чтобы я согласовала меню фуршета. Наконец, даже если нет ни одной веской причины, она всегда спрашивает моего совета по тому или иному поводу.

Как смотрятся вместе картины. Свет. Запахи. В каждом зале галереи будут распространяться ароматы, соответствующие возможным эмоциям от различных групп картин.

Прошло несколько дней без новостей об Ароне, в течение которых я не переставая думала о нём, как Дит решила спросить меня — что, по моему мнению, является грустным ароматом. Нужна подходящая эссенция, чтобы распылить её в том месте, где находится картина, которой я боюсь.

У меня вырывается спонтанный ответ:

— Что-то вроде дождя, снега, дров и рождественских свечей. Да, запах Рождества будет идеальным.

Только сказав, я понимаю, насколько абсурдно это звучит. Для всего мира Рождество пахнет радостью. Для меня же оно пахнет подавленностью, несовершенством, разочарованием и страшной усталостью.

Праздники, которые весь мир привык проводить в мире и любви, для меня всегда были мукой. Мама в этот период становилась более претенциозной, не терпела непослушную дочь, старалась направить моё настроение в заданное ею русло идеальных размеров и формы. Идеал, в котором не было ни много ни мало, он должен был быть ровно посередине.

Всё, от улыбок до поздравлений, и доброты в адрес нуждающихся, которых мы бесплатно кормили, — не должно было выходить за рамки ни одной из сторон. Те, кто делал слишком много — гордые, высокомерные, хвастливые; те, кто делал слишком мало — эгоистичные и поверхностные. Мне не следовало даже думать о том, чтобы наесться досыта. Никаких сладостей и никаких претензий к подаркам. Но если у меня блокировало желудок, и я не хотела есть, я превращалась в капризную девочку, которая думает только о себе. И если я выказывала неприязнь к священным текстам, призванным исправить моё непослушание, или к средствам для дома, которые лучше его уберут (вместо куклы или детской книжки), то я была неблагодарной, заслуживающей того, чтобы меня шлёпали по рукам или должна была драить полы языком.

Очень редко к нам приходили гости. В эти моменты мама становилась неузнаваемо весёлой, но стоило мне обмануться, что она изменилась, и ответить ей улыбками, как сразу же после ухода гостей начинался дождь критики и наказаний. Поэтому я вела себя хорошо, всё подавляла, была похожа на бессловесную марионетку.

На суде некоторые благочестивые друзья моей матери свидетельствовали, что я была скороваркой, которая вот-вот лопнет. Они видели, что я фальшива и подавлена. А моя доброта — притворство. Что я подчинялась, как повинуется прирученный лев с ненавистью к своему укротителю. Сравнение со львом было не лишним, но в моём случае это была не ненависть, а страх. Я жила с постоянным ощущением совершаемой ошибки. Я боялась дышать слишком много или слишком мало. Поэтому для меня Рождество всегда будет иметь вкус поражения, грусти, одиночества и детей, которые мечтают убежать, но не знают, как это сделать и куда идти.

Дит смотрит на меня предсказуемо нерешительно. Я встаю спиной к картине, неловко отвечая ей; хватит пары вопросов, чтобы понять, что я за псих.

— Всё в порядке, детка? — спрашивает она ласковым тоном.

— Да, — шепчу я, упрямо не оборачиваясь, чтобы не видеть огромную, похожую на скелет балерину, почти больше меня.

Я знаю, Дит хотела бы спросить меня, почему, когда я прохожу по этой части галереи, всегда выгляжу торопливой и скрытной. Она не делает это из вежливости, и моя замкнутость, как у дикобраза, не располагает к вопросам.

Скорее, это у меня на языке вертится вопрос. Хочу спросить уже почти неделю, но пока так и не решилась его задать. Теперь, может, чтобы не дать начать разговор ей, возможно, потому что моё любопытство стало безотлагательным, я решаюсь.

— У вас есть какие-нибудь новости о вашем сыне? — Могла бы и сама позвонить ему, он оставил свою визитку, которую я не раз вертела в руках, но дальше так и не пошла. — Просто… Хочу сказать, я хотела бы знать, потому что... он должен был сообщить мне кое-что…

— Он болен, — ответила Дит. — В прошлые выходные Арон ездил в Хэмптон, купался в океане, будто сейчас июнь, а на обратном пути понял, что ему нехорошо. У него высокая температура, но он не хочет идти к врачу и не терпит, когда я суечусь вокруг него с материнской заботой. Как только ему станет лучше, он обязательно сделает то, что обещал.

Я киваю со смятением в сердце. Мне жаль, что он болен. Мне жаль больше, чем следовало бы для человека, который никто, и я чувствую себя настолько потерянной, что не держу это в себе. Я ничего не говорю, но видимо, выражение моего лица выражает ужасную меланхолию, потому что это замечает Дит. Она собирается что-то сказать, когда незнакомый мне голос отвлекает её внимание.

В галерею только что вошёл мужчина и окликнул Дит. На вид ему около тридцати, высокий и худой, с длинными чёрными волосами, половина которых собрана на затылке в высокий хвост, а остальные распущены до середины спины. Одет необычно: в редингот с большим количеством нашивок, обтягивающие чёрные кожаные брюки и высокие армейские ботинки. Вокруг глаз тёмная подводка, вдоль одной мочки ряд серёжек и одна рука усеяна кольцами. Не могу назвать его красивым, но в нём есть что-то очень сексуальное. За исключением волос, он похож на Дэвида Боуи из фильма «Лабиринт».

Они с Дит здороваются, начинают разговаривать, и я сразу понимаю, что это художник. Картины его. Костлявая балерина с вырванными крыльями была написана им.

Я уже собираюсь уходить, как Дит знакомит меня с ним. Лучше бы она этого не делала, но у Дит мания вовлекать меня во все дела и не оставлять в стороне.

Художника зовут Томас Мур. Думаю, это сценический псевдоним. У него странные зубы, немного острые, и загадочная неуловимая улыбка. Он смотрит мне в лицо, но не задерживается на шраме. Томас протягивает руку, и я замечаю, что на костяшках его пальцев вытатуированы кельтские руны.

— Знаешь, нашей Джейн не нравится эта картина, — восклицает Дит, когда я, кивнув, собираюсь исчезнуть. — Каждый раз, проходя мимо неё, она закрывает глаза или отводит взгляд.

Художник хмурится. Он не выглядит раздражённым, просто заинтригованным.

Не думаю, что Дит знает, как больно мне упоминать об этой картине и заставлять себя смотреть на неё. Думаю, она просто считает, что я страдаю патологической застенчивостью, или слишком чувствительна, а слишком реалистичная кровь на крыльях танцовщицы выбивает меня из колеи. Или, по крайней мере, я надеюсь, что это так. Надеюсь, Арон ничего не рассказал ей обо мне. В глубине души я знаю, что нет. Уверена, Дит много обо мне рассуждает, но не имеет никакой определённой и прямой информации. Возможно, она надеется, что, поговорив с художником, я смогу снять то странное напряжение, которое охватывает меня, когда даже тень от рамы этой циклопической картины касается моей на полу.

— Тебе не нравится, Джейн? — доверительно спрашивает он.

— Не..т, всё не так, — заикаюсь я. Возможно, я покраснела, может быть, побледнела, моё тело точно не может заткнуться. — Мне нравится, хотя... Просто больно. Обжигает, как солнце, пойманное в линзу, если... если ты соломинка под этой линзой.

На этих словах я убегаю. Я хочу домой. Хочу уехать отсюда. Хочу в моё успокаивающее ничто, в мои голые стены, в мою скудную мебель, в тот тусклый свет, который ухитряется заглянуть в мой подвал.

А потом мне нужны новости об Ароне.

Я скучаю по нему больше, чем по человеку, который должен быть никем, но по какой-то причине становится всем.

***

Я стою у здания уже час, как дура или как сумасшедшая. Наверное, и то и другое.

В минуту наглости я даже попыталась позвонить ему. Телефон звонил, Арон не отвечал, и смелость умерла после первой попытки.

Итак, я тревожно заламываю руки в двадцати метрах от входа в небоскрёб, где живёт Арон. Я хочу знать, как он, и боюсь лишний раз спросить об этом у Дит. Иногда, мне кажется, она может прочитать на моём лице всё, что думаю о её сыне. Иногда она смотрит на меня с подозрением, иногда — с недоумением, иногда — с беспокойством. Я больше не буду её спрашивать, иначе в следующий раз она скажет что-нибудь вроде: «Не влюбляйся в него; у тебя больше шансов добиться взаимности от героя романа, сошедшего со страниц и ворвавшегося к тебе в дом во плоти, чем от Арона».

И вот я — безумная и оцепеневшая — стою рядом с его домом, пока не заходит солнце.

Как только вижу, что мои ноги движутся в направлении холла, полного мудаков, готовых снова одарить меня надменным рентгеновским взглядом, задаюсь вопросом, когда я двинулась туда. Я этого не осознавала, но решаю не останавливаться.

Швейцар и портье верны себе, но вынуждена признать, — их взгляды хоть и полны раздражения, но его меньше, чем в прошлый раз. Возможно, потому, что я лучше одета, может, у них было доказательство того, что жилец с верхнего этажа не изгнал меня, как смертельный вирус, а, наоборот, отнёсся ко мне с уважением, когда уходила неделю назад. Факт остаётся фактом — их возражения не столь резкие.

Они делают необходимый телефонный звонок, но никто не отвечает.

— Я знаю, Арон Ричмонд болен, — говорю я. — Поэтому я и пришла к нему. Мы друзья, — вру я, но, возможно, лгу правильно, потому что человек в костюме дворецкого великого князя только бормочет что-то невнятное и снова безуспешно пытается набрать внутренний номер. — Может, он упал в обморок, — добавляю я с искренним беспокойством. — И если с ним что-то случится, а вы не дадите мне подняться, то это будет ваша вина.

И тогда, не дожидаясь дальнейших возражений, пока меня попытаются остановить, я вхожу в лифт пентхауса. По пути наверх я ожидаю, что всё заблокируют, свет погаснет, или лифт начнёт падать со скоростью ракеты, но ничего подобного не происходит. Я добираюсь до нужного мне места без шума.

Арон не стоит перед входной дверью, ожидая меня, как в прошлый раз. Массивная чёрная дверь закрыта. Звонка нет, и я пытаюсь постучать. Дерево очень прочное, поэтому я стучу сильно. На седьмой решительный удар костяшками пальцев дверь неожиданно открывается.

Передо мной появляется мужчина, похожий на полуголого йети. На нём треники и ничего сверху, длинная борода и дикий взгляд.

— Какого хрена вам всем надо? — рявкает он.

Как только он замечает меня, то делает мне честь, не добавляя к своему удивлению злости. Сомневаюсь, что его успели предупредить по телефону о моём приходе, возможно, Арон продолжал не отвечать, может, он отдыхал и не хотел, чтобы его беспокоили, и, конечно, он даже не собирался вставать, чтобы подойти и открыть дверь, но на какое-то мгновение, настолько маленькое, что оно вызывает зависть у атомов, мне кажется, что он даже рад меня видеть.

Но, конечно, я заблуждалась, потому что взгляд, который он бросает на меня мгновение спустя, мрачен и сокрушителен.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает он, грубоватым жестом поглаживая свои щёки. Эта светлая борода, ничто по сравнению с бородой дровосека. Но по сравнению с его обычно хорошо выбритым лицом, растительность придаёт ему неопрятный, дикий и мужественный вид, что непропорционально увеличивает скорость, с которой бьётся моё и без того не слишком спокойное сердце.

— Я пришла узнать, как вы себя чувствуете, — бормочу я, и мой голос звучит совсем тихо, почти поглощается захлёбывающимся сердцебиением. — Ваша мать сказала, что у вас температура и... Я хотела узнать, не нужно ли вам... что-нибудь.

Он прищуривается, его голубые глаза покраснели, под веками появились тёмные круги от усталости.

— Если и так, не понимаю, чем вы можете мне помочь.

Я заглядываю через его плечо — мимолётного взгляда достаточно, чтобы оценить обстановку. Большое помещение пентхауза, которое я помнила таким же опрятным, как дома в журналах о дизайне и мебели, сейчас в беспорядке, как пазл, который ребёнок с удовольствием разбирает и топчет.

— По грубым прикидкам уборщица не появлялась больше недели, — говорю я. — Вижу вашу разбросанную одежду, остатки еды и немного пыли на мебели. Я могу прибраться, если позволите войти. А потом, если разрешите, если у вас есть ингредиенты, могу приготовить для вас особый бульон, овощной, но очень сытный, который готовила для меня моя мама.

— Ваша мама готовила для вас бульон? Когда? В перерывах между порками?

Я могу обидеться, могу разозлиться или оскорбиться. Но ничего этого не делаю, а отвечаю на правду правдой.

— Когда она хотела убедиться, что я поправлюсь, чтобы не ухаживать за мной дольше, чем необходимо, и чтобы не платить за вызов врача на дом. Она часто говорила мне, что у меня здоровье, как у слабого котёнка. Её бульон и вправду помогал мне выздороветь, так что не беспокойтесь, я не хочу вас отравить.

Арон приковывает меня взглядом, из которого не исчезает раздражение. Но, несмотря на этот взгляд, говорящий мне «уходи», в нём есть что-то, что взывает о помощи. Я знаю это, чувствую. Я умею распознать звук такой тишины. Могу понять, кому плохо, даже если человек не хочет этого признавать. Я не думаю, что дело только в том, что у Арона жар, что он мало ел и судя по разбросанным на мебели бутылкам, пил. Лихорадка дала ему официальный повод отпустить тормоза, но в душе я чувствую, что настоящий удар ему нанесло что-то другое, нежели холод океана.

— Уходите, Джейн, — возражает он более усталым тоном.

— Нет, — отвечаю, неожиданно осмелев. — Я не уйду. Не после того, как набралась смелости подняться сюда. Я целый час ждала снаружи, всё думала и думала, правильно ли я поступлю, побеспокоив вас. Теперь знаю, что я права. А теперь отойдите в сторону и дайте мне войти.

Я прохожу мимо Арона, даже толкаю его, прикоснувшись к его руке, твёрдой, как резное дерево, избегая задерживать взгляд на груди и слишком низко сидящих на животе трениках, обнажающих тень интимных светлых волос. Не знаю, с какой смелостью я это делаю, с какой наглостью, с каким мазохизмом. Ноги трясутся, живот сводит судорогой, голова кружится, душа разрывается, но я захожу. Я делаю это. Я просто это делаю.

Оборачиваюсь, а он всё ещё там, в дверях, недоверчиво смотрит на меня.

— У вас ещё есть температура?

— Вы понимаете, что я могу вызвать охрану?

— Да, но вы так не поступите. Лучше примете горячую ванну. Не душ, а именно ванну. А я пока приберусь и проверю, есть ли у вас дома ингредиенты для бульона.

— Вы сумасшедшая. Маленькая нелепая сумасшедшая. И на кой хрен вы заплели эти нелепые косички?

Я инстинктивно подношу руку к волосам, смущаясь. Не знаю, зачем я так завязала волосы, оставив лицо слишком открытым. Не стоило. Выгляжу как ребёнок: изуродованный ребёнок. Первая моя реакция — убежать. Отступить, уклониться, исчезнуть. Распустить волосы, снова всё спрятать, никогда не возвращаться, избегать даже рождения. Но я считаю до пяти, а потом до десяти, и не иду на поводу у страха и трусости. Я не могу всегда убегать. Я не хочу убегать сейчас.

— А зачем вы отрастили такую длинную бороду? — грубо отвечаю я. — Вы похожи на дедушку Хайди.

— Вы пили, Джейн? Или этот наглый балаган — результат уговоров моей матери?

— Ваша мать не имеет к этому никакого отношения. И я не высокомерна. Я переживаю за вас. И ещё злюсь. Вы должны были появиться и сказать, когда у меня состоится встреча с помощником прокурора, а вместо этого исчезли.

Вообще-то, я ни секунду не думала о помощнике прокурора. Но это хорошее оправдание для того, чтобы не говорить, что все эти дни я думала только о нём.

Я решительно вхожу в гостиную. Вокруг царит неразбериха, и на кухне не меньший хаос, чем в других местах. Никто не прибирался. Всё навалено как попало, словно это не пентхаус за десять миллионов долларов, где живёт богатый манхэттенский адвокат, а нора в студенческом городке, где устроился студент-первокурсник, ловко жонглируя вечеринкой, косяком и попыткой подготовиться к экзаменам.

— Можно я открою кладовку? — спрашиваю я.

Его ответ звучит так близко, что заставляет меня вздрогнуть.

— У меня такое впечатление, что, даже если отвечу «нет», вы всё равно сделаете то, что хотите. Вы и меня собираетесь искупать?

Я кусаю губы и, вероятно, краснею. Мне стало жарко как в аду, с колотящимся о рёбра сердцем, волнением от этого спектакля, и его телом в нескольких метрах от меня.

— Н-нет, — заикаюсь я. — Об этом вы позаботитесь сам.

Арон смотрит на меня, неподвижный, мрачный.

— Я теряю вас из виду на неделю и вместо феи встречаю ведьму? — спрашивает он.

— Примерно как и я. Вместо герцога, вижу бродягу, — Арон смеётся. Совершенно неожиданно — смеётся. — У вас ещё держится температура? — спрашиваю снова.

— Не знаю.

— А градусник у вас есть?

— Этого я тоже не знаю.

Я колеблюсь мгновение, мысли витают вокруг меня, словно они отделились, как будто они облака и планеты, сделанные из пара. Затем, с тем же туманным чувством, будто это у меня сейчас высокая температура, я подхожу к Арону и касаюсь рукой его лба. Моё сердце не бьётся: оно ревёт сильнее, чем дракон.

«Что я творю?»

— Я не... Я не думаю, что у вас жар. Вы принимаете лекарства? Спрашиваю, потому что... Я видела несколько открытых бутылок пива и вина и...

— Я только пил, никаких таблеток. Что ещё вы хотите знать? Что я ел? Что мне снилось? О чём думал? И какой следующий шаг? Спросите, трахался ли я? — Он останавливается, снова потирает бороду, делает гримасу, в которой чувствуется физическая боль и гнев, а затем бормочет более спокойным голосом:

— Извините, Джейн. Я мало общаюсь. В последние дни я не в лучшей форме. Пожалуй, я приму ванну.

***

Спустя полчаса Арон появляется вновь. Он умылся, побрился, волосы влажные, одет в джинсы и рубашку с длинными рукавами того же цвета, что и его глаза, под которыми видны тёмные круги. Выглядит уставшим после недели, полной мрачных мыслей.

— Вы и правда навели порядок? — спрашивает, оглядевшись по сторонам. — Не нужно было, вы не моя уборщица, я, кажется, уже говорил об этом.

— Я и не ваш повар, но бульон вам сварила. В нём не совсем те ингредиенты, что в оригинальном рецепте, но всё равно пойдёт вам на пользу.

Он всматривается в меня с очень серьёзным выражением.

— Джейн, зачем вы пришли сюда? — снова спрашивает он, как бы требуя другого ответа на тот же вопрос, что и раньше. — Даже моя мать не появлялась на пороге с таким упорством.

— Я сказала вам, что волновалась.

— Волновались за меня? С чего бы это? Мы два чужих человека, и если со мной что-нибудь случится, вы спокойно найдёте другого адвоката, который возьмёт на себя ваше дело.

— Это неправда.

— Вы бы нашли, Джейн.

— Я не это имею в виду. Для меня неправда, что... что мы два незнакомца. То есть мы такие, но… — Понимаю, я должна сдерживать порыв, который заставляет меня говорить, недосчитав даже до пяти, прежде чем сказать ему то, что думаю. Знаю, я похожа на сумасшедшую, на ту, кто берёт на себя недозволенные тайны, на ребёнка, который не может определить границы дозволенного. Знаю, но не могу остановиться. Внутренняя война, которую вела ещё на улице, перед входом в здание (идти — не идти, подниматься — не подниматься, рисковать — не рисковать), закончившаяся победой моей безрассудной стороны, сделала меня смелой. Поэтому я даже не считаю до пяти, а просто говорю. — Простите, если кажусь вам самонадеянной, но... у меня сложилось впечатление, что... что вы... несмотря на ваши уверенные манеры, деньги, успех и все те приятные вещи, которые у вас есть, у вас не так много друзей. Мне... известно, что такое одиночество, и я могу распознать его в других. И я не имею в виду то одиночество, которое нам нужно, то, которое мы ищем. Вы, порой, кажетесь одиноким. Словно... словно вас так сильно предал близкий человек, что вы больше никому не можете доверять. Вот как это для меня, поэтому я хорошо различаю сигналы.

Проходит несколько бесконечно долгих минут, и у меня складывается впечатление, что Арон вот-вот ответит мне грубостью, и я вылечу из этого дома, из его жизни за то, что позволила себе такую бессовестную самоуверенность.

— Позвольте мне понять. Вы хотите сказать, что мы с вами похожи?

— Да, очень, — отвечаю я. — Мы из двух совершенно разных миров, у нас несравнимый жизненный опыт, но... мы пережили разочарование оттого, что нас не любят те, кого мы любили. По крайней мере... это чувство... я испытываю… глядя на вас.

На этот раз его раздражение менее сдержанное и более очевидное.

— Что даёт вам право так выражаться? Только потому, что я знаю вашу историю, вы предположили, что имеете право знать мою? Так не бывает. Я ваш адвокат и имею право знать, что вас касается, прежде чем предпринимать юридические действия. Вы не имеете права знать что-либо о моей личной жизни.

— И всё же у меня есть право знать, — протестую я. Мне кажется, мои щёки цвета пламени, но я решаю продолжить свои рассуждения, даже если это почти разрывает мне сердце. — Не интимные подробности, конечно. Но у меня есть право знать — что вас так сильно беспокоит, если вы готовы снова попасть в ловушку боли, сдобренной пивом и жалостью к себе. Потому что это может сделать вас менее эффективным адвокатом.

— Разве адвокат не может заболеть?

— Да, может.

— Судя по вашей речи, похоже, нет.

— Я... простите, я не это имела в виду.

Выражение его лица сейчас откровенно враждебное.

— Я знаю, что вы имели в виду. Захотели засунуть нос в мои дела. Боюсь, я не очень хорошо обозначил границы между нами, мисс Фейри. Пожалуйста, выслушайте меня: если в вашу голову хоть на мгновение закралась иллюзия, что мы можем стать друзьями или даже чем-то большим, избавьтесь от неё, иначе вам будет больно. Вы мне не противны как человек, вы милая, спокойная, даже интересная. Сегодня вы были добры. Навязчивая, но добрая. Вы по-своему милая. Но между нами никогда ничего не будет. Я ваш адвокат, и точка. Признаю честно, ваша история не оставила меня равнодушным. Я хочу вам помочь, и это я тоже признаю. Если я смогу помешать Джеймсу Андерсону снова причинить вам вред, буду счастлив не только как адвокат, но и как человек. Однако это всё. Поэтому больше не приходите ко мне, не беспокойтесь о моём физическом и психическом состоянии и не пытайтесь выяснить причины моего расстройства. Я был болен, у меня была температура. Всё прошло. У вас нет оснований опасаться, что я буду менее эффективным адвокатом, но если считаете, что я не справляюсь с этой задачей, вы можете нанять другого адвоката.

Наши взгляды на мгновение сталкиваются. Жаль, что у меня нет привычки не опускать взгляд, не уступать, не передавать другим в руки рукоятки ножей и револьверов. И раскалённые утюги. Я родилась неудачницей и выросла проигрывая.

Поэтому я проигрываю снова. Я была идиоткой. Я не должна была приходить. Почему я это сделала? Что подсказывал мне мой разум? Почему ностальгия сделала меня такой беспечной?

— Ладно, — соглашаюсь я, не совсем понимая, на какое из неприятных предложений отвечаю.

Больше я ничего не уточняю и не добавляю. Даже не попрощавшись, поворачиваюсь к нему спиной и ухожу.

***

В задней части галереи находится небольшой дворик, который ещё несколько дней назад не использовался. Поскольку он оборудован навесом, то там организовали склад для хранения мелких товаров. Это была моя идея — устроить здесь фуршет для сопровождения дебютного показа работ Томаса Мура. Идея сразу понравилась Дит, чуть меньше — рабочим, которым пришлось устанавливать всё практически в рекордные сроки.

В этот утренний час в галерее только уборщицы, поэтому я чувствую себя комфортно. Всё тихо и приглушённо, картины не смотрят на меня, я не смотрю на них и направляюсь прямо к открытой площадке, превращённой теперь в настоящий сад, с вьющимися растениями и беседкой. Это прекрасный уголок, почти готовый к большому событию. Не хватает только специальных ролл-апов на стенах с репродукциями некоторых картин Томаса, которые будут подсвечиваться сзади, создавая нагнетающую атмосферу.

Поскольку дворик пуст, я укрываюсь здесь, присев на край горшка большой пальмы.

Прошлой ночью я спала мало и плохо. Не перестаю спрашивать себя, почему мне так неспокойно. Впервые за много лет я позволила какой-то проблеме так сильно мучить меня. Моя история научила меня одному: не стоит беспокоиться по пустяковым причинам. Ничто и никогда не сравнится с болью от издевательств, ненависти и почти убийства собственной матерью. Если я пережила такое зло, то ничто другое уже не сможет меня поцарапать.

Однако я всё равно чувствую свежие царапины.

На самом деле, гораздо больше, чем просто царапина.

Чувствую себя лишённой мечты, которую заслужила продолжать взращивать. Даже если знала, что она никогда не сбудется, я заслужила наивное право верить в неё ещё какое-то время.

Без понятия, что теперь думает обо мне Арон. Мне стоит плюнуть, но я не могу. Кроме того, я продолжаю беспокоиться о нём. Он был расстроен, я исключаю, что для него привычно превращаться в бомжа. Он производит на меня впечатление человека контролирующего, рационального, заботящегося о своём имидже, который не рискнёт оказаться на обложке бульварного журнала из-за того, что ходит по улицам, как бездомный. Бездомный, не лишённый обаяния, но всё же наиболее близкий к противоположности самого себя, которую только можно представить. В таком виде Арон, конечно, не вышел бы из дома; однако он открыл мне дверь, и на моём месте мог быть кто угодно.

Он сказал, что я могу искать другого адвоката, но я не хочу. Или он, или ничего. Так что ничего. Пожалуй, я покончу со своим страхом перед Джеймсом Андерсоном. Всё равно в Нью-Йорке пробуду недолго. Я приехала в этот город полтора года назад, и поставила себе максимальный срок пребывания — два года. Уже тогда я понимала, что через какое-то время мне захочется поменять место. Или придётся поменять. Если ты привязываешься к месту, если строишь отношения с людьми, ты не можешь лгать о себе. Наступает момент, когда нужно открыться. Единственный способ избежать этого — не заводить друзей и стать гражданином мира. Собрать свои вещи и переехать в другое место.

Когда уеду из Нью-Йорка, мне будет больнее, чем ожидалось. С другой стороны, о том, чтобы остаться, не может быть и речи. Я исключаю, что Арон расскажет кому-либо о моём прошлом. Уверена, профессиональная тайна или нет, он будет держать всё при себе. Но тот факт, что он знает, привязывает меня к нему и делает побег ещё более болезненным. Когда кто-то знает твои самые сокровенные тайны, твои самые глубокие страхи, твои самые страшные кошмары, не так-то просто уйти, потому что уйти — значит отказаться от части себя. И хотя Джейн не нравится Джейн, мне было приятно обманывать себя, думая, что я нравлюсь ему.

Вытираю слезу глупее чем я, когда голос заставляет меня подпрыгнуть.

— Джейн, верно?

Я оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает Томас Мур. Он одет в длинное двубортное пальто с золотым шитьём, военные ботинки, а причёсан, как Джек Воробей, с банданой. На веках — лёгкий слой карандаша, щеки, как и подобает художнику, покрыты небритостью, минимум трёхдневной.

Я встаю, порывисто, как ребёнок, пойманный за шалостью.

— Извините, — говорю я, хотя, наверное, ничего не сделала, чтобы заслужить признание вины. Просто я привыкла. В детстве я постоянно извинялась, мне казалось, я вечно поступаю неправильно, даже дышу неправильно. В тюрьме я унизила своё достоинство до предела. Склонённая голова, никаких протестов, минимум слов. Чтобы выжить там, нужно было либо звучать мощно, либо стать невидимым. Я выбрала невидимость. Поэтому я постоянно извиняюсь, краснею, как школьница, и считаю себя самым незначительным колесом в любой повозке.

— Мне сказали, что я найду вас здесь.

— Вы искали меня? — удивлённо спрашиваю я.

В ответ он присаживается на край того же терракотового горшка.

— Да. Дит сказала, вы приходите очень рано утром, и что лучшее время для разговора с вами — сейчас.

— О чём вы хотели поговорить? — Мой голос звучит немного пронзительно и, возможно, испуганно.

Томас Мур улавливает мой дискомфорт и тут же начинает успокаивать.

— Ничего серьёзного, Джейн. Мы можем перейти на ты? Этот официоз утомляет.

— Х-хорошо.

— Моё настоящее имя — Моррис Грегсон. Приятно познакомиться. — Он протягивает руку и энергично сжимает мою. — Я немного наблюдал за тобой, знаешь?

— Почему? — спрашиваю я, всё больше настораживаясь.

— В тебе есть что-то, что мне нравится. Что-то, что стимулирует моё вдохновение. Что-то, напоминающее поэзию. Ты обладаешь необыкновенной драматической силой. В тебе есть изящество детской сказки и тьма готической истории. Ты бессознательно чувственна. Каждый раз, наблюдая за тобой, я замечаю разные нюансы. В двух словах: я хотел бы тебя нарисовать.

— Ч... что?

— Это не повод, скрывающий гнусные намерения. Можешь спросить у Дит, я уже поговорил с ней. Я обещал ей ещё десять картин на следующий год. Большинство из тех, что выставлены, уже проданы. Людям нравится моё искусство. И ты нравишься мне. Я хотел бы увековечить тебя на одном из своих полотен.

Я смотрю на него широко раскрыв рот. С одной стороны, я ошеломлена, с другой — встревожена. Я не хочу, чтобы кто-то пытался приписать смысл моему молчанию и даже очарование моей боли.

С другой стороны, я почти польщена. То, что такой хороший художник увидел во мне что-то интересное, заставляет меня чувствовать себя живой.

Однако мой ответ только один.

— Извините, но я не могу. Ваше... Твоё предложение делает мне честь, но я вынуждена отказаться.

— Почему нет? Я не попрошу позировать обнажённой, если ты этого боишься.

— Дело не в этом. Я никогда не соглашусь на такое.

— Я так просто не сдамся, — говорит он. — Я буду настаивать снова. Не так часто я нахожу темы, которые мне безумно хочется увековечить. Джейн, у тебя есть что-то особенное, и я буду настаивать снова. А пока я надеюсь увидеть тебя на вечеринке в субботу.

— Я не... Я не знаю, — признаюсь я и это правда.

— Ты не должна бояться показывать себя только из-за этого шрама. Уверяю, если кто-то посмотрит на тебя по-настоящему, то сразу же забудет про него. Я не из тех, кто делает много комплиментов. Я эгоистичен и капризен, эгоцентричен и неудовлетворён, но я знаю, что мне нравится. Мне нравишься ты. Я знаю, ты помогла организовать это мероприятие, поэтому я ожидаю, что ты будешь. Теперь пойду и скажу Дит, что я проиграл битву, но намерен выиграть войну.

Я остаюсь одна на том же месте, неподвижная, пока не оживает суета и не прибывают флористы, чтобы заполнить беседку сине-фиолетовыми цветами «когтей дьявола» (Прим.пер: Гарпагофитум распростёртый).

Я недоумеваю: неужели такой хороший художник попросил меня стать его моделью?

Неужели он попросил меня? Джейн Фейри?

Он сказал, что я интересная?

***

Лучше было бы ничего не говорить Натану о вечеринке в художественной галерее и странном предложении Томаса Мура. Не будь я такой дурой, мы бы сидели перед телевизором и смотрели «Всё о Еве» или другой старый чёрно-белый фильм.

Вместо этого я оказываюсь в его квартире в окружении полудюжины соседей, которые ласково читают мне нотации.

По их мнению, я должна пойти. Я попросила выходной в «Аркадии», где продолжаю работать по выходным, и нет смысла оставаться дома. Мне следует надеть красивое платье. Я должна накраситься и выйти. По их мнению, я должна согласиться позировать. Меня окружает банда шумных и бесстыжих стариков, которые воображают, что увидят меня в невероятных приключениях.

Мои возражения не принимаются во внимание.

Разве у меня нет подходящего платья?

Миссис Миллисент готова одолжить мне своё прекрасное винтажное платье, в котором она блистала на балу дебютанток пятьдесят лет назад и которое хранится у неё до сих пор.

Я не умею делать макияж, и у меня нет даже помады?

У миссис Кармен есть племянница — косметолог, и она готова позвонить ей, чтобы та приехала и привела меня в порядок.

Как, я не знаю, что задумал Томас Мур?

Но именно это делает его предложение интереснее и романтичнее, более смелым.

Я чувствую себя подавленно. Протест только разжигает их твёрдое намерение промыть мне мозги.

В итоге я соглашаюсь, по крайней мере, по поводу вечеринки в галерее. Почти наверняка Арона там не будет. В разговоре с Дит я выяснила, что он предпочитает абстрактное искусство и никогда не участвует в персональных выставках фигуративных художников. Я уже догадалась об этом, увидев его ультрасовременный дом, полный непонятных скульптур и картин. Тем лучше, так я буду меньше волноваться.

Когда вижу платье миссис Миллисент, я не могу не думать о том, как оно прекрасно. Сшито из шелкового муслина небесно-голубого цвета, с пышной нижней юбкой, которая делает его похожим на длинную балетную пачку. Декольте довольно низкое, но спина прикрыта своеобразной накидкой, которая соединена с юбкой тонким шифоновым поясом, как это часто делалось в платьях шестидесятых.

Я бы никогда не осмелилась надеть такое чудо. И продолжаю думать об этом, пока племянница миссис Кармен почти час возится с моим лицом и волосами. Я позволяю ей, хотя знаю, что даже чудо не сможет сделать меня презентабельной.

Наконец я соглашаюсь примерить платье, но настаиваю, чтобы при этом никто не присутствовал. Не хочу, чтобы кто-то видел шрамы на моей спине.

Я смотрю на себя в зеркало, и мне хочется плакать. Не потому, что я ужасно выгляжу, чёрт возьми. Потому что я выгляжу... я выгляжу... ну, я выгляжу красивой. Выгляжу как любая девушка, молодая и уверенная в себе, готовящаяся к вечеринке.

Вероника практически полностью замаскировала мой шрам макияжем. Не думала, что такое возможно, и всё же мой дефект остаётся на заднем плане, искусно затенённый, скрытый причёской, в которой густая прядь волос почти приклеена к одной стороне лица. Волосы собраны на затылке, оставляя открытой шею и половину лица. Мои губы выглядят ещё полнее. Глаза больше. Ресницы длиннее.

Я начинаю дрожать, потому что понимаю, — это на самом деле я, и я не уродина. Это открытие не вдохновляет, а пугает меня. Я чувствую себя растерянной и чужой. Как ни парадоксально, ощущаю себя ещё более одинокой и потерянной. Я не хочу идти на эту вечеринку. Хочу смотреть по телевизору «Всё о Еве». Я хочу вернуться в свою скорлупу, под кровать, в свою тьму.

Но нет никакой возможности противостоять этой банде семидесятилетних, способных вытолкать меня из дома, насильно отправить в галерею или завалить изнурительными лекциями, пока не поступлю, как они хотят.

Итак, я иду.

Окей, я иду.

Джейн Фейри идёт на вечеринку.

Не на приём в Версальском дворце, но всё же на публичное мероприятие, полное людей и сердец, которые не будут биться так быстро, как моё.

Я иду, но знаю, что всё время буду задыхаться.

Надеваю пальто, удобные балетки, запираю неуправляемую стаю бабочек в животе и иду.

***

Впервые посещаю вечеринку в качестве гостя, а не официантки или уборщицы. Я могу бродить среди людей, как это делают обычные гости, которым не нужно подавать напитки и еду или мыть пол и туалеты.

Я беспокоюсь, нервничаю, но в то же время испытываю приятное волнение. Я никогда не чувствовала себя нормальной, не имела возможности слиться с людьми, не опасаясь, что кто-то наблюдает за мной, как за каким-то странным животным.

Макияж, причёска, платье — всё маскирует и защищает меня. И я прошу только об этом — остаться незамеченной. Вдохнуть немного этого воздуха, притвориться такой же, как они. Я не собираюсь задерживаться на вечеринке надолго. Мне достаточно немного побродить, вдыхая разливающиеся в каждом зале ароматы (они все разные), послушать голоса, почувствовать себя частью чего-то, во что я внесла свой вклад.

Гостей много. Рядом с большинством картин висит красная наклейка «продано», в том числе и с картиной, которая меня пугает. Персональная выставка прошла успешно.

Вдруг моё дыхание, и без того затруднённое эйфорией, грозит превратиться в сиплый хрип.

В полумраке соседней комнаты в центре толпы я замечаю светлые волосы. Светлая мужская грива у кого-то, кто не самый низкий в комнате.

В мире много высоких мужчин со светлыми волосами. Это не обязательно должен быть он. Он не участвует в подобных мероприятиях. Он предпочитает абстрактное искусство.

«Дыши, Джейн, дыши».

Когда высокий светловолосый мужчина перемещается, когда вместе с волосами и ростом материализуются голубые глаза и внушительное тело, обтянутое чёрным смокингом, и когда ко всему этому добавляется татуировка, которую трудно скрыть, она прорастает из груди и поднимается к виску, всё ломается — дыхание, сердце, ноги, эйфория — всё преображается, всё становится желанием и отчаянием.

И тут Арон замечает меня. Он задерживает на мне внимание. В его руке бокал шампанского, он уверен в себе, красив как бог грома, молнии и бури из скандинавской мифологии. Он — Тор в смокинге.

Он разглядывает меня, хмурится, словно пытаясь понять, чем я отличаюсь. Он приближается ко мне. Шагов через двадцать он будет стоять рядом. Что я скажу, что сделаю, удастся ли мне выглядеть спокойной, равнодушной, или выразить презрение?

Внезапное унизительное подозрение разрушает чары. Арон точно наблюдает за кем-то позади меня. Этот внимательный и напряжённый взгляд не может быть направлен на меня, возможно, за моей спиной стоит красивая, высокая, сексуальная девушка.

— Ты здесь, Джейн.

Перед моими глазами внезапно материализуется Моррис. Он встаёт между мной и видением Тора — нет, Арона, — который остаётся на заднем плане.

Если до этого у Морриса были убраны волосы, как у Джека Воробья, то теперь он накрашен, как Джек Воробей. На нём не пиратский костюм, а неожиданно — смокинг, цвета переливающейся бронзы. Моррис оригинален, как и подобает художнику, но улыбается мне, как улыбаются друзьям.

Он протягивает мне бокал шампанского, берёт за руку и уводит.

Уходя, я замечаю позади себя высокую сексуальную девушку, одетую в красное, чуть ли не полностью обнажённую благодаря глубокому вырезу на пышной груди. Арон, несомненно, смотрел на неё, а она, в свою очередь, увидев его, пожирала глазами. Возможно, Арон даже не заметил моего присутствия. По сравнению с ней я какой-то тощий смурфик, и уж точно не могу похвастаться её уверенностью и убеждённостью быть центром мира.

Поэтому, стараясь не выдать своего разочарования, я следую за Моррисом, куда бы он меня ни повёл.

Глава 9

Арон

Это она?

Джейн?

В ней появилось что-то другое.

Не взгляд. Взгляд — её, губы — её, и эта беспокойная манера поправлять волосы, чтобы сделать занавес.

Шаг — её, шея — её, ключицы, грудь, которую не совсем прикрывает платье, руки, кисти. Она накрашена. Её шрам менее заметен, а губы кажутся ещё больше благодаря помаде.

Ладно, лучше выпить это чёртово шампанское. Я допиваю напиток, ставлю фужер на поднос проходящего мимо официанта и беру ещё один. И наблюдаю за Джейн, не позволяя ей понять, что заметил её.

Она выглядит счастливой. Нервничает, несомненно, нервничает, но и по-детски радуется. Интересно, участвовала ли она когда-нибудь в подобном мероприятии? Джейн двигается, словно парит. Она красивая, чёрт возьми. Похожа на фею. Не на одну из этих великолепных фей, не на богиню, а на маленькую лесную нимфу, созданную из коры и цветов, испачканную землёй и мхом, неуклюже передвигающуюся среди листвы.

Через несколько минут она меня замечает. Джейн широко раскрывает глаза, смыкает губы, и с её лица исчезает счастье.

Мысль о том, что это я радикально изменил выражение на её лице, сделал мрачной и неуверенной, вызывает у меня ощущение, будто я её ударил. Неужели её внутренний свет выключил я? Не слишком ли резко я повёл себя, когда она пришла ко мне домой?

Что я должен был сделать?

Пойти за ней и извиниться?

Извиниться за что?

Ладно, она проявила заботу, и, возможно, я мог быть менее агрессивным. В последнее время, к сожалению, не могу сохранять спокойствие. Ощущаю постоянное беспокойство, меня посещают странные мысли, и это сильнее, чем обычно, сказывается на моей способности понимать, когда нужно выразить себя более спокойно. Это влияет на мою способность знать, как правильно выразить себя. Когда правильно оценить доброту и сказать «спасибо».

Правда в том, что мне очень хотелось извиниться перед Джейн. Последовать за ней из моей квартиры и сказать спасибо. Я почти сделал это, клянусь. Это искушение, эта потребность вымолить у неё прощение, впустить девушку в свой дом, чтобы она ходила по нему, прикасалась, даже готовила, заставляют меня злиться не только на неё, но и на себя. Вероятно, я огрызнулся на Джейн, чтобы наказать её за то, что она заставила меня захотеть, чтобы она осталась. Я ускоряю шаг, чтобы приблизиться к ней, хотя и не знаю зачем.

Но неожиданно художник, которому посвящён вечер, нечто среднее между пиратом и денди, с которым Дит познакомила меня полчаса назад, доверительно берёт Джейн за руку и уводит.

Я смотрю, как они уходят вместе. И злюсь ещё больше, чем раньше, хотя до сих пор не понимаю почему.

— Арон, ты увидел что-нибудь, что тебя заинтересовало? —восклицает Дит, положив руку мне на плечо.

— Да, — импульсивно отвечаю я.

— Никогда бы не подумала, что тебе нравится такое искусство. Я даже не думала, что ты придёшь сегодня, — продолжает она счастливым голосом.

— Я тоже так не думал, — бормочу я, пригубив шампанское.

— Поторопись, если тебе что-то нужно, иначе это может достаться кому-то другому.

Я быстро оборачиваюсь и с сомнением смотрю ей прямо в лицо.

— Что ты имеешь в виду?

В ответ на мой хмурый взгляд она, мягко говоря, лучезарно улыбается.

— Если тебя заинтересовала картина, купи её, пока не купил кто-то другой. Спрос на них очень высок. Томас — гений.

— Иначе ты и не скажешь. Ты ведь получаешь процент от продажи.

— Чем обусловлен этот циничный вывод? Ты прекрасно знаешь, я никогда не принимаю у себя артистов, которые мне не нравятся и чьё творчество не волнует все фибры моей души. Томас очень хорош, он полон страсти и чувств, его техника безупречна, но не перегружена множеством правил, и он рассказывает истории, которые пронзают душу. О, и я думаю, что он влюблён в Джейн. Разве это не замечательно?

Я не комментирую. Не могу сказать ничего, кроме опасного сарказма.

— Кто тебе это сказал? — спрашиваю я через несколько мгновений, хватая на лету ещё один фужер шампанского.

— Он сам. Кажется, это была своего рода любовь с первого взгляда. Меня не удивляет: она прекрасна, а он — художник и умеет видеть не только внешность. Тебе не кажется, что они созданы друг для друга?

— Не знаю! — почти огрызаюсь я.

— Надеюсь, ему удастся убедить Джейн позировать для портрета. У неё есть много качеств, спрятанных под поверхностью неуверенности в себе. Она чуткая, внимательная, умеет слушать и имеет отличные идеи. Думаю, я попрошу её остаться в галерее, чтобы работать со мной, даже после того, как ты уладишь другой вопрос.

— Он собирается написать её портрет?

— О да, Томас почти ни о чём другом не говорит.

— А она... Она согласилась?

— Пока нет. Знаешь, она очень скрытная. Живёт прячась; она не хочет, чтобы за ней наблюдали. Но я верю, в конце концов ему удастся убедить Джейн. Уверена, Томас сможет раскрыть всю её красоту.

— Это будет до того, как он её трахнет, или после? Чёрт возьми, мама, я отправил Джейн сюда, чтобы защитить, а не для того, чтобы найти ещё одного мудака, который распустит свои руки!

— Томас не мудак, и если он когда-нибудь протянет руки, то только потому, что Джейн сама этого захочет. Если она согласится, то это будет хорошо до, после и во время: ты так не думаешь?

Я так не думаю.

То есть я так думаю, но сейчас сосредоточен только на величественном бесновании, которое заставляет меня сжимать кулаки. В трёх грубых словах: меня всё зае*ало. Просто так, без мотива. Не задумываясь о причинах.

— Пусть трахаются после того, как мы решим то, что ты назвала «другим вопросом». Сейчас мне нужно, чтобы Джейн сосредоточилась на более важном. Портреты и секс будут потом, — жёстко говорю я.

Дит продолжает мне улыбаться раздражающе ослепительной улыбкой.

— Я не думала, что ты придёшь сегодня, тем более что ещё несколько дней назад был болен, — продолжает она. — Как получилось, что ты передумал?

— И почему ты достаёшь меня тремя тысячами вопросов? — спрашиваю я.

— Не знаю, сегодня мне радостно. Я заметила кое-что, что заставило меня улыбнуться и задуматься.

— Я не спрашиваю тебя — что, хотя очевидно, тебе хочется мне рассказать, а возьму ещё фужер шампанского. Картины ужасны, художник — мудак, похожий на плевок из парка развлечений, но алкоголь приличный.

— Ты более едкий, чем обычно, дорогой. Отдых от работы не идёт тебе на пользу. Ты уже видел работы Томаса, если они не для тебя, зачем пришёл? Думаю, в твоём погребе есть более достойные вина.

— Я выпил почти всё на прошлой неделе, — сухо возражаю я и отворачиваюсь от Дит и её странной, вкрадчивой весёлости, от которой у меня начинается крапивница.

Заметить Джейн не так-то просто, но мне нужно найти Томаса, или как там, мать его, зовут, что гораздо менее сложно. В такой одежде и с этими волосами это легко.

Они по-прежнему вместе, сидят в беседке во внутреннем дворике. Разговаривают, сидят близко друг к другу. Он склонился над ней, она застенчиво смотрит вниз, на каменную плитку, руки на коленях. Джейн не смотрит ему в лицо. Это может означать, что он ей слишком нравится или совсем не нравится.

Я склоняюсь к последнему и приближаюсь к ним.

Не говорю «добрый день» или «добрый вечер», не спрашиваю разрешения, не кашляю, чтобы объявить о своём присутствии.

— Нам нужно поговорить, — обращаюсь к Джейн, нависая над её маленькой фигуркой. С такой высоты мне видна её грудь. И, судя по всему, Томасу она тоже видна.

Джейн вздрагивает, а художник бросает на меня непристойный взгляд.

Он узнал меня, знает, — Дит — моя мать, но его это не волнует. В определённом смысле я его не виню, мне тоже было бы всё равно, если бы кто-то пришёл и потревожил меня, пока я с девушкой, которая мне нравится; я мог показать выражение лица ещё менее дипломатичное, чем у него. Рационально я это понимаю, но сейчас мне плевать на логику. Мне просто нужно с ней поговорить.

Джейн выглядит озадаченной. Возможно, какая-то её часть хотела бы отправить меня куда подальше, но другая часть сопротивляется правилам хороших манер. А может быть, ей не терпится избавиться от Томаса, и я даю ей отличный повод.

Но факт остаётся фактом: она встаёт и следует за мной.

В галерее слишком много народу, несколько человек перехватывают меня и пытаются заговорить. Несколько человек — красивые женщины. В другое время я бы остановился, но сейчас быстро здороваюсь и направляюсь к выходу. Джейн идёт рядом со мной, от неё пахнет тальком и цветами. Внезапно, чтобы избежать очередного захвата кем-то, кто мешает, разделяет нас, я хватаю девушку за запястье и притягиваю к себе. Чувствую, как она вздрагивает и сопротивляется, но это длится лишь мгновение.

— Возьмите пальто, мы уходим, — говорю решительно.

Я ожидаю категорического отказа, но она соглашается.

— Я соглашаюсь только потому, что мне тоже есть что вам сказать, а не из-за вашего тиранического тона.

При мысли, что мой «тиранический тон», как она его назвала, — это ещё один звук в её жизни, полной приказов, вызывает во мне желание закидать себя камнями.

Почему эта чёртова девчонка всегда заставляет меня чувствовать себя виноватым в чём-то? Неужели я всю оставшуюся жизнь буду извиняться перед ней за то, что рисковал причинить ей какую-то боль?

Иметь дело с ней всю оставшуюся жизнь — это не вариант, поэтому часть уравнения уже не имеет смысла.

Как только мы оказываемся на улице, Джейн заговаривает первой, скороговоркой, словно боясь в ожидании потерять мужество.

— Невозможно отрицать, что вы хам, адвокат Ричмонд. Однако, признаюсь, я зашла слишком далеко. Мне не следовало приходить в ваш дом. Этого больше не повторится. Но всё же, планируете ли вы по-прежнему вести моё дело, или мне действительно нужно искать другого адвоката?

— Я вчера был у одного из заместителей окружного прокурора, — отвечаю я.

— П-правда?

— Она хочет поговорить с вами и выяснить, есть ли основания для судебного преследования. Она защищает права женщин, особенно в случаях сексуального насилия, домогательств и преследований. Судя по всему, она уже несколько лет пытается прижать Джеймса Андерсона. Этот мудак изнасиловал трёх девушек. К сожалению, он всегда выбирает бедных и отчаявшихся, и в итоге они соглашаются на деньги, предложенные его семьёй, чтобы снять с себя обвинения. Я заверил её, что тебя не купят. Конечно, это будет нелегко, но...

— Адвокат Ричмонд, — перебивает Джейн. — Никогда больше не делайте этого.

— Что?

— Вы обратились ко мне на «ты». Ни с того ни с сего. Я бы избегала этого. Это слишком конфиденциально... — Она замолкает, плотнее укутываясь в пальто, которое едва защищает от ветра, дующего с Ист-Ривер, и смотрит на меня. — Если в вашу голову хоть на мгновение закралась иллюзия, что мы можем стать друзьями или даже чем-то большим, избавьтесь от неё, иначе вам будет больно.

Джейн использовала мои слова, которые сказал ей, когда она пришла ко мне домой, чтобы навести порядок и приготовить суп.

Я одариваю Джейн едкой улыбкой.

— Когда вы правы, вы правы, — признаю я.

— Вы говорили мне о помощнике прокурора. Вы рассказали ей что-нибудь о.… о моём прошлом?

— Это сделаете вы, мисс Фейри, — я провокационно подчёркиваю вы и мисс. Джейн понимает. Она выпячивает губы, слегка надувая. Они красные, как коралл. Я сердито отвожу взгляд.

Джейн кивает и слегка склоняет голову.

— Ну, раз уж мы более-менее всё сказали, я пойду.

— Галерея в другой стороне.

— Я не вернусь в галерею, а пойду домой, — Я хмурюсь, представляя, как она идёт девять миль. Словно прочитав мои мысли, Джейн продолжает: — Я не парализована, мне немного трудно ходить, и я пройдусь, пока не устану. Обычно это несколько миль. Потом поймаю такси. Но сначала хочу прогуляться вдоль Ист-Ривер, мне это нравиться. Не то чтобы это вас интересовало, так что извините за отступление.

— Гулять ночью по Лонг-Айленд-Сити в одиночку не очень благоразумно.

— Уверяю вас, в этом районе гораздо спокойнее, чем в любом другом районе Манхэттена. Со мной никогда ничего не случалось, и я сомневаюсь, что Джеймс Андерсон настолько самоотвержен, что покинет Верхний Ист-Сайд, чтобы преследовать меня здесь.

— Джеймс Андерсон — не единственный засранец в округе. Я провожу вас.

— Это любезно, но, как я уже говорила, я хочу прогуляться.

— Я пойду с вами.

Она так дрожит, что кажется, будто вот-вот упадёт. Я не уверен, но мне кажется, она краснеет.

— Не нужно. Я делаю это каждый вечер, когда выхожу из галереи.

— В другие вечера вы, твою мать, так не одеваетесь.

Матерное слово скорее для меня. Почему я продолжаю вести себя так, будто её безопасность — моя проблема? Джейн способна постоять за себя, она это не раз демонстрировала. А у меня есть дела поважнее, чем сопровождать девушку, которая ходит по улицам Куинса со скоростью улитки, и которой ясно дал понять, что не хочу переступать границы профессиональных отношений.

Провожать её домой — это не переходит грёбаную черту?

В чём смысл моего стремления?

Я не знаю, пока не знаю, возможно, никогда не узнаю, а может быть, узнав, — пожалею, что сделал это.

Дело в том, что я не оставляю её одну.

Я показываю ей дорогу, сделав своеобразный ироничный поклон.

— После вас.

— Повторяю…

— Вы не можете запретить мне идти по общественной улице. Если мне нравится любоваться горизонтом Нью-Йорка с этого ракурса сегодня вечером, то вас это не касается.

Она хватает прядь волос между пальцами и накручивает, будто это цветная ленточка на упаковке. Надувает губы, которые становятся ещё более пухлыми. Интересно, а Джейн осознаёт, насколько она чувственна, невинна и обольстительна? Вряд ли она это понимает. Она не может представить, что творится у меня в голове.

Мысль, что и Томас заметил это, что он тоже сумел пробиться сквозь пелену её несовершенства, заметить непреднамеренный эротизм её медленных, изящных жестов, мягкую теплоту голоса и сформулировать мысли, схожие с моими, о нежной теплоте всего остального, необъяснимым образом выводит меня из себя.

В раздражении я ухожу, а она остаётся на шаг позади. На мгновение, мне кажется, что Джейн не отступит, чтобы её оставили в покое. Или она передумала и решила вернуться в галерею, чтобы продолжить свою интрижку с Томасом?

Её голос устраняет все сомнения.

Она не говорит ничего особенного.

Джейн просто говорит:

— Спасибо, — И восемнадцатилетний придурок во мне даже осмеливается улыбнуться.

***

Если бы не то, что я притормаживаю, чтобы не оставить Джейн далеко позади, мы бы действительно выглядели как два человека, случайно оказавшиеся на одной дороге. Через некоторое время она начинает хромать всё заметнее. Не предупреждая, Джейн садится на одну из скамеек, стоящих вдоль балюстрады, с видом на канал.

Я прислоняюсь к перилам, спиной к воде, переливающейся свинцовым цветом.

Что я делаю?

С какой стороны ни посмотри, я гуляю с девушкой.

Я.

Арон Ричмонд.

Тридцати двух лет.

Адвокат с панцирем на душе и атрофированным сердцем.

Я гуляю с девушкой.

Не делал этого уже лет четырнадцать.

Последний раз, когда я бесцельно гулял, я был с Лилиан. Я сказал ей, что люблю её. Мы были вместе полгода. Пока она не переспала с Эмери.

Теперь у меня есть цель, я не собираюсь делать никаких романтических признаний, но это не отменяет того факта, что всё это странно.

Вообще-то, самое странное происходит дальше.

— Вы поели, Джейн? — спрашиваю неожиданно.

Она резко поднимает голову.

— Нет.

— Я тоже не ел, и голоден, как волк.

— Вы можете идти, я вызову такси и...

— Вы не хотите поужинать со мной?

— Ч-что? — спрашивает она, округлив глаза.

— Я в долгу перед вами. Вы заботились обо мне. И ваш бульон был вкусный.

— Вы... вы его выпили?

— Он поставил меня на ноги. Так что я у вас в долгу. В районе Митпэкинг, на террасе Standard Hotel, есть ресторан, который...

— Нет.

— Нет?

Она качает головой, глядя на реку. Несколько мгновений она выглядит обеспокоенной, растерянной, раздражённой. Такое со мной происходит впервые. Чтобы женщина отказалась от моего приглашения. Признаюсь, я тоже раздосадован.

— Я угощу вас ужином, — продолжает она.

— Это я должник, а не вы.

— Неправда. Я обязана вам всем. Так что теперь вы пойдёте со мной.

— Куда?

Джейн одаривает меня опасно яркой улыбкой. На неповреждённой щеке я впервые замечаю ямочку.

— Тут недалеко, я не могу позволить себе ужин в Standard Hotel, — она поднимается со скамейки и указывает на что-то неподалёку. Очередь людей, передвижной киоск, карикатурный рисунок сэндвича на крыше оранжевого фургона. Джейн снова улыбается мне. — Могу я предложить вам хот-дог, адвокат Ричмонд? Уверена, вы привыкли к совсем другой пище, и ваш модный наряд больше подходит для ресторана на крыше Манхэттена, но могу вас заверить, вы не разочаруетесь. Иногда для того, чтобы вкусно поесть и насладиться захватывающим видом, вовсе не обязательно подниматься на террасу эксклюзивного отеля. Вкус и красота могут таиться где угодно.

***

Чёрт возьми, они могут притаиться где угодно. Вкус и красота. Хот-дог наивкуснейший. Я не ел таких лет сто, на улице, пачкая руки, как мальчишка. Профиль небоскрёбов на Манхэттене впечатляет даже отсюда. А Джейн... её профиль пока она ест, более эффектен, чем скайлайн.

Простая, тихая, умиротворяющая.

Кроме моментов, когда она слизывает горчицу с губ, а затем с пальцев.

В этот момент она совсем не умиротворяющая.

Мы по-прежнему мало разговариваем. Всё ещё похожи на прохожих, случайно встретившихся в одном месте.

Но вдруг ни с того ни с сего, я нарушаю молчание вопросом:

— Это правда, что Томас Мур хочет написать ваш портрет?

— Да, — простодушно признаётся она.

— Думаете согласиться?

— Нет. Он уже написал мой портрет, хотя и не знает об этом. Я — то существо на картине с танцорами, израненное и растерзанное, с кровью на обрубках крыльев и торчащими лопатками. Не хочу, чтобы он видел что-то другое.

Мне не жаль, что Джейн не хочет быть изображённой, но я против того, что она думает о себе только в определённых терминах. Только как о чём-то сломанном и никогда не собранном вновь. Мне чертовски жаль.

«Почему мне жаль?

Вернее, почему мне жаль так сильно?»

— Скоро нам снова придётся открыть тему психотерапии, Джейн.

— Не сейчас, — со вздохом шепчет она. — Вы знаете, что картина продана? Интересно, кто захотел обладать этим… смотреть на эту вещь. Видеть эту постоянную боль.

На мгновение я задумываюсь над ответом.

— Тот, чьи крылья никогда не отрывали, и кто не знает, каково это на самом деле. Или тот, кто знает, что это такое, и находит эту постоянную боль по-своему очищающей. Вот что делает искусство, Джейн. Оно помогает исцелиться или почувствовать себя менее одиноким. Или это может быть кто-то, у кого есть мотив, о котором мы не знаем.

— Надеюсь, это будет второй тип покупателя. Тот, кто сможет понять, что он не одинок, нас много таких с обрубками вместо крыльев. Вы предпочитаете абстрактное искусство, верно? У вас дома я видела странные и прекрасные работы, на первый взгляд не поддающиеся расшифровке.

Я наблюдаю за Джейн; она постоянно отводит взгляд на воду, кажется, что девушка делает всё возможное, чтобы не смотреть на меня. Понимаю, она делает это для того, чтобы я не смотрел на неё. Старается скрыть свою раненую половину в укрытии, созданном гримом и тенью. Мне хочется подойти ближе и развернуть её лицо к себе, потянув пальцами за подбородок.

Но я этого не делаю. Уже слишком, что я стою здесь, и мне наплевать на её шрамы, видимые или скрытые, и говорю с ней о том, о чём не говорю ни с кем.

— Абстрактное искусство принадлежит только мне. В нём есть красота, которую не все понимают, а те, кто понимает, делает это по-своему. Мне нравится ценить то, что для кого-то является чистым безумием. Это помогает мне чувствовать себя менее банальным.

— Поэтому вы помогаете мне? Потому что я нестандартна? Ведь я тоже как абстрактная скульптура. У меня непостижимая красота! — Она горько смеётся, словно шуткой ранила больше себя. — В любом случае вы не были бы банальны, даже если бы любили натюрморты с вазами, полными цветов и фруктов.

Когда я уже собираюсь сделать очередное замечание, звонит мобильный телефон. Я достаю его из кармана и смотрю на дисплей. Лилиан. Я подавляю ругательство, но лицо всё равно выдаёт меня в мимолётной эмоции. Я отклоняю вызов, и через мгновение получаю сообщение.

Пожалуйста, позвони мне. Мне нужно тебя увидеть. Я под твоим домом.

— Бл*дь, — бормочу я.

Джейн ни о чём меня не спрашивает, она продолжает пить молочный коктейль из трубочки, созерцая реку.

Я пишу сообщение Лилиан.

Ты можешь уйти, меня нет дома, и я не знаю, когда вернусь.

Она отвечает сразу.

Я буду ждать тебя.

Сердито бросаю ей вызов.

Тогда ты будешь ждать до рассвета.

Ответ огорчает меня и злит одновременно.

Ты ждал меня четырнадцать лет. Я могу подарить тебе восход солнца.

Мне хочется выбросить мобильный телефон в реку. Я снова блокирую её номер. Затем убираю телефон обратно в карман.

Только теперь Джейн спрашивает меня:

— Всё в порядке?

— Нет, — молниеносно и искренне отвечаю я.

Она встаёт со скамейки и бросает стакан с молочным коктейлем в урну.

— Я вызову такси, адвокат, — говорит она. — Идите решать свою проблему.

— Мне не хочется её решать. Не сейчас. Мне просто хочется повеселиться и не думать.

— Мне... мне очень жаль. Что вы расстроены, я имею в виду. Уверена, если вернётесь в галерею, то найдёте много способов развлечься и не думать.

Она не ошибается. Чуть больше двух миль отделяют меня от уверенности в том, что смогу выбрать себе развлечение на ночь из множества молодых женщин в галерее, которые даже не делали вид, что не замечают меня. Могу поймать такси для Джейн, попрощаться и отправиться обратно. Я могу снять любую цыпочку и поехать с ней домой. Могу сделать так, чтобы Лилиан меня заметила. Могу много чего сделать, и всё это если не улучшит, то, по крайней мере, не ухудшит моё самочувствие.

Но я ничего не делаю. Ничего характерного для меня. Ничего, что сделал бы другой Арон. Не будет киски, что подцепил взглядом и трахнул не глядя.

Я выхожу на улицу и действительно останавливаю такси. Открываю дверь, позволяю Джейн сесть.

Потом сажусь и я.

— Полагаю, сегодня тебе снова придётся меня терпеть, — говорю ей и называю таксисту её адрес.

Она не ругает меня за то, что снова обратился на «ты». Я сделал это без объяснений и разрешения, будто что-то вдруг свело нас вместе.

Джейн молчит, возможно, не дышит. Она передвигается к окну, застыв, как маленькая статуя. И судорожно сжимает юбку, как в первую нашу встречу, когда рассказывала мне о нападении Джеймса.

Мы молчим всю поездку — четверть часа, которые кажутся веком. Я расплачиваюсь с таксистом, мы выходим, я легонько сжимаю ей локоть в нескольких шагах от лестницы, ведущей в подвал.

— Мне кажется, ты неправильно поняла мои слова, — говорю я успокаивающим тоном.

— Нет, — возражает она. — Я всё поняла.

— И что же ты поняла? — спрашиваю с сомнением.

— Что сегодня ты грустный, — продолжает она, тоже обращаясь на «ты». — Этот телефонный звонок причинил тебе боль, возможно, открыл старые раны, может, заставил задуматься о решениях, которые необходимо принять. Ты не хочешь идти домой, не хочешь возвращаться в галерею. В конце концов, сегодня вечером ты не хочешь быть самим собой. Я так далека от твоей жизни, от всего, что напоминает тебе о ней, что идеально подхожу для того, чтобы не думать или, если уж на то пошло, меньше думать. Так что, если хочешь, можешь остаться ещё немного. Я, мой маленький дом и моё ничтожное ничто готовы подарить тебе ещё немного забвения.

— Ты меня пугаешь, Джейн.

— О нет, не сегодня. Платье милое, и у меня странный блестящий лак в волосах. Сегодня я не такая уж и страшная.

— Я говорю не о твоей внешности, чёрт возьми. Но тот факт, что... ты мыслишь как ведьма. Ты влезаешь в мою голову, как будто... как будто всё знаешь.

— Полагаю, для тебя это комплимент.

— Для меня, так и есть.

— Тогда и забвение, которое тебе предложу, будет в моём стиле. Не думаю, что я подходящий объект для твоих обычных развлечений.

— Я бы никогда не предложил тебе ничего подобного! — восклицаю я ложь с бесстыдством опытного негодяя. — Ничего, если я буду обращаться на «ты»? Ты пока не подражаешь моей прошлой нотации.

— Было бы смешно обращаться на «вы», пока смотрим фильм по телевизору и поедаем карамельный попкорн.

— Это и есть то забвение, которое ты мне предлагаешь?

— Да. Ничего больше. Бери или уходи.

Я смотрю на неё. Размышляю об альтернативах. Лилиан или другая цыпочка с кричащей красотой. Дикий секс. Обычный Арон, который получает всё, что хочет, а потом избавляется от этого.

Я, наверное, сошёл с ума. Возможно, эта девчонка, и правда, ведьма? Другого объяснения нет. Потому что единственное слово, которое говорю:

— Беру.

***

Будь она моей женщиной, чёрт возьми, я бы вытащил её из этой дыры. Если бы она была моей женщиной, я бы купил ей нормальный дом, и мебель, и одежду, и драгоценности, и...

Но она не моя женщина. Этого никогда не случится. Я не хочу, чтобы она ею стала. Я просто хочу переспать с ней. Но если сделаю это, то причиню Джейн боль во всех смыслах. Так что хватит больных фантазий.

Дом хоть и небольшой, но чистый и уютный. Диван удобный. Телевизор работает. Отсутствие мебели скорее плюс, так как пространство не уменьшается. Звук хлопающей кукурузы на сковороде действует гипнотически.

Джейн уходит на кухню, а затем возвращается с пластиковой миской, полной попкорна в карамели, бумажными салфетками и двумя бутылками кока-колы.

— Прости, у меня нет ни пива, ни алкоголя, — извиняется она. — Ты всегда можешь уйти, — она протягивает мне бутылку и салфетку. — Ты привык к другой роскоши, — продолжает она, но не выглядит опечаленной этой уверенностью.

Я смотрю, как она устраивается на этом же диване. Не могу отделаться от мысли, что эта девушка — загадка. Мать с детства угнетала и избивала её. Правосудие предало. Джеймс Андерсон чуть не изнасиловал. И она доверяет мне.

Джейн включает телевизор. Выбирает чёрно-белый фильм с актрисой, которая уже лет сто как умерла. В комнате тускло, единственный свет исходит от телевизора.

Я делаю глоток колы и ставлю бутылку на пол. Нас разделяет миска с попкорном, наполненная до краёв.

Что я здесь делаю? Почему я не там, где находился всегда и где мне лучше быть? И почему я не хочу находиться там, где мне лучше быть?

Прилагаю усилие, чтобы смотреть на экран и проявить интерес к фильму, полному сцен разных оттенков серого, в котором люди большую часть времени танцуют чечётку, и перестать задаваться вопросом, почему я чувствую себя виноватым. Не то чтобы это было легко, чёрт возьми: вся моя философия об отношениях между адвокатом и клиентом полетела к чертям.

Рассеянно опускаю руку в миску. И задеваю пальцы Джейн. Она вздрагивает, как от удара током. Миска подпрыгивает, повсюду сыплется снег из мягкого липкого попкорна; им забрызганы даже её волосы и платье.

— Фу-ты, — говорит она, не слишком раздражаясь, просто слегка смущаясь. Джейн трясёт волосами со рвением промокшего щенка, пытаясь привести себя в порядок. — Наверное, надо сделать ещё, — продолжает она и опускается на колени на пол, чтобы собрать этот странный снег.

То же самое делаю и я.

Фильм продолжает рассказывать историю, которую я не знаю, пока мы стоим на коленях на ветхом ковре. Я в смокинге стою на коленях на ветхом ковре, в доме, похожем на обувную коробку, с девчонкой, полной сложных тайн, которая предложила мне хот-дог и бутылку кока-колы. Я, должно быть, сошёл с ума. Это не я здесь. Парень с руками, испачканными карамелью, не может быть мной.

Внезапно я замечаю у неё в волосах зёрнышко кукурузы. Я протягиваю руку, чтобы убрать его. Никто не говорит, кроме актёров в фильме на заднем плане. Даже моя совесть молчит, пылает, но не дышит.

Мы оказываемся ближе — на четвереньках, как кошки. С таким наклоном туловища Джейн не может спрятать свою грудь, которая выглядывает между шелковой драпировкой декольте, что свисает вперёд, как зияющий карман. Соски похожи на фарфоровые наконечники. От холода или возбуждения? В доме не холодно, значит?.. Из ямочки у основания её шеи медленно стекает капля пота. Эта единственная капля кажется мне самым похотливым из всех, что я когда-либо видел.

Джейн не осознаёт этого и продолжает уборку.

У меня даже нет оправдания, что пьян. Я трезвый, но всё равно мудак. Если бы я мог... если бы я только мог... Я бы уложил Джейн на ковёр, полный скрипучего попкорна, и целовал, словно так и должно быть, словно это нормально, правильно. А потом трахать её до рассвета.

Но я бы сотворил херню.

Горе тому, кто будет иметь дело с девушкой с таким прошлым и таким настоящим. Неуклюжая 23-летняя, как подросток. Хрупкая, как стекло.

Горе тебе, если не можешь ничего ей пообещать, не можешь ничего ей дать, не можешь быть для неё ничем, кроме сиюминутного опыта.

Не могу я делать с ней то, что делаю с другими. Они знают, мои намерения, и делают то же самое со мной, причём никто не выигрывает, и никто не проигрывает.

Поэтому я собираю разум, как если бы он был раскатанной по земле вещью, и найден спрятанный в пыли.

— Уже поздно, Джейн, я лучше пойду.

— Окей, — лепечет она. Джейн встаёт, а я инстинктивно помогаю, протягивая ей руку. — Я сама могу, — протестует она уворачиваясь.

Я провожу рукой по волосам, стараясь казаться спокойным, не выдать искушения, которое на несколько мгновений полностью затуманило рассудок. Стараюсь не дать ей понять, что оказался на грани и готов был вести себя как тот говнюк Джеймс Андерсон.

Нет, не как он. Если бы она не захотела меня, я бы остановился. Может, я и придурок, но не подонок.

— Увидимся в понедельник у помощника прокурора, — это последнее, что говорю я, прежде чем уйти.

— Хорошо, — последнее, что говорит она.

Затем Джейн исчезает за дверью своего дома, похожего на обувную коробку.

Досадно, но, как ни странно, именно внешний мир мне кажется меньше.

***

Домой я не еду. Не собираюсь рисковать встретить Лилиан (на тот случай, если обещание дождаться меня не блеф). Сомневаюсь, что она настолько глупа, чтобы ждать всерьёз, но даже малейшей вероятности достаточно, чтобы заставить меня пойти в другое место.

Я чувствую себя неуверенно, как тот подросток, который ещё живёт во мне и время от времени напоминает, что я не повзрослел, а только двигаюсь вперёд. Если бы встретил Лилиан у дома, я мог впустить её, и мы оказались бы вместе в постели. Сегодня я уже боролся и не думаю, что устою перед дальнейшими провокациями.

Не то чтобы Джейн меня провоцировала. Она ничего не делала. Она просто существовала, и это делает всё ещё более непонятным. Обычно я не замечаю ничем не выделяющихся женщин. Слишком много усилий. Джейн не провоцировала меня, она не обладает той красотой, что обычно меня привлекает, и поэтому не понимаю, почему она мне нравится.

Единственный способ перестать задаваться вопросами и не изводить себя «почему» — отправиться в ночной клуб. В Виллидже недавно открылся один, и сейчас это самое модное место, там живая музыка и танцпол. Меня не интересуют музыка и танцы, честно говоря, я ненавижу хаос, но в данный момент это единственное лекарство от искушения думать.

Попасть внутрь не так-то просто. Для других. Вышибала тут же открывает передо мной красный шнур.

Шум — это то, что мне нужно. Музыка не оглушает, а отдаётся эхом между рёбер. Длинная, блестящая барная стойка из цельного дерева окружена людьми, заказывающими коктейли. Типичный клиент — чванливый мудак с кучей денег. Типичный клиент — это я. Нет ни одной девушки, которая не выглядела бы как модель. Нет ни одного мужчины, который выглядел бы как заурядный офисный работник, зарабатывающий тридцать тысяч долларов в год. Идеальное место, чтобы отвлечься от девушки, которая не похожа на модель и всё же застряла в мыслях.

Я заказываю «Манхэттен», а затем неразбавленный виски. Пара девушек пытаются соблазнить «классический костюм». Мне ещё не приходилось — никогда — самому заводить разговор с женщиной.

Так продолжается почти час: ко мне подходят цыпочки, я предлагаю им выпить, они предлагают закончить вечер у них, осознанно показывая свои буфера. Я инстинктивно вспоминаю Джейн, когда она наклонилась, чтобы собрать попкорн.

Ещё виски, пожалуйста.

Затем, оглядевшись по сторонам, я окончательно понимаю, что моя миссия — не думать, забыться, стереть всякую видимость ясности — сложнее, чем ожидалось.

Среди группы придурков находится самый настоящий мудак.

Джеймс Андерсон. Почти наверняка обкуренный и пьяный. Он сидит за столиком, на коленях у него девушка. Твою мать, совсем мелкая. Ей уже есть двадцать один? Должны быть, если её пустили, но выглядит она, как сильно накрашенная шестнадцатилетняя.

У меня руки чешутся. Хочется подойти к этому придурку и реально разбить ему лицо, на глазах у всех. Мне хочется схватить его за шею и сломать ему нос о стену.

Быстро обдумываю возможные последствия. Я определённо принесу вред Джейн и жалобе, которую она намерена подать. У засранца появится ещё один повод прикинуться преследуемой жертвой. Конечно, я могу загнать его в угол без зрителей, и тогда ему понадобится пластический хирург.

Я встряхиваюсь.

Откуда во мне этот инстинкт мести? Джеймс Андерсон всегда оставлял меня равнодушным. Я давно знал, что он идиот, избалованный папенькин сынок, который тратит свои карманные деньги на кокаин и шлюх. Но я никогда не испытывал такой яростной потребности заставить его заплатить за проступки. Не по отношению к нему. Моя ненависть всегда была направлена на Эмери.

Мысль о его руках на Джейн вызывает у меня оскал, но я остаюсь на месте. Сначала я отделаю его в суде, а потом буду ломать ему зубы один за другим.

Я оборачиваюсь, возвращаю своё внимание к красивой девушке, которая настойчиво рассказывает мне о себе, а потом задаёт вопросы, спрашивает, один ли я, не хочу ли проводить её в квартиру в Сохо.

Времени ответить ей у меня нет.

Тошнотворный голос заставляет меня снова обернуться.

— Ты её трахаешь? — Джеймс Андерсон смотрит на меня красными, водянистыми глазами наркомана. — Маленькая калека, я имею в виду. Я не раз видел, как она заходила в здание, где ты живёшь, и...

Намерение сохранять нейтралитет исчезает, как пар. Моя реакция мгновенна, импульсивна и порывиста. Я бью его с такой силой, что он шатается и падает на пол. Из носа и рта у него течёт кровь. Надеюсь, я выбил ему несколько зубов.

Я приближаюсь к нему и говорю со зловещим спокойствием.

— Будь осторожен в своих словах и поступках, придурок. Или в следующий раз я сделаю тебе очень больно.

Я оставляю его на полу, скорченного и истекающего кровью. Не все заметили эту сцену, слишком много хаоса вокруг, да и не совсем это была драка, так как Джеймс тут же упал как подкошенный. Свидетели нашей перепалки отреагировали с безмятежным спокойствием тех, кто — либо не хочет вмешиваться, либо привык наблюдать за оживлённым обменом мнениями.

Я в ярости, хотя по моему виду этого не скажешь. Не видно, что я хотел его убить. Незаметно и то, как я расстроен.

Какого чёрта я так защищаю Джейн? Почему меня тревожит до такой степени, что всё моё спокойствие начинает расшатываться?

Я должен перестать думать и действовать так, будто она моя ответственность. Я должен перестать думать и вести себя так, словно она мне небезразлична, кроме как по работе.

Проклятье, мне нужно прекратить.

Поэтому, когда прежняя молодая женщина, ничуть не напуганная происходящим (более того, даже более возбуждённая), повторяет своё приглашение пойти к ней домой, я не колеблюсь.

И соглашаюсь.

Лучше трахнуть незнакомку, чем идти домой и рисковать трахнуть Лилиан.

Но, прежде всего, лучше трахнуть незнакомку, чем постоянно представлять, как трахаю Джейн.

Глава 10

Джейн

— Ты хочешь о чём-то поговорить со мной, дитя моё? — спросил Натан.

Я качаю головой, надевая пиджак единственного костюма, который у меня есть. Тот самый, который был на мне, когда я впервые разговаривала с Ароном.

Арон.

«Перестань думать о нём.

Перестань, перестань, перестань».

— С чего ты взял? — отвечаю я, глядя на себя в зеркало. Племянница миссис Кармен подарила мне тональную основу и научила её растушёвывать, чтобы не выглядеть так, будто я ношу маску из папье-маше. Шрам стал гораздо менее заметен; меня это радует и огорчает одновременно. Это я и не я. Смогу ли привыкнуть к этой новой версии Джейн, приспособлюсь к тому, что время от времени буду нравиться себе и стану собой снова только ночью, как Золушка, вдали от праздника. В любом случае нет риска, что меня кто-то увидит. В моей истории нет принца, который будет искать меня с туфелькой.

— Может с того, что я видел, как Арон Ричмонд выходил из твоего дома ночью в прошлую субботу? — произносит он в форме вопроса, но это, несомненно, утверждение. Утверждение, сопровождаемое нахальной улыбкой.

Я краснею, но, к счастью, тональный крем маскирует достаточно, чтобы всё скрыть.

— Не о чем говорить, — комментирую я, пожимая плечами.

— Не о чем говорить? — смеётся он. — Нет, милое дитя, сейчас ты сядешь, соберёшься с мыслями и всё мне расскажешь! Не деликатные подробности, конечно, но хотелось бы знать всё остальное. Я должен знать, радоваться мне или тревожиться.

— Нет пикантных деталей! И нет причин для радости, как нет причин для тревоги. Мы просто смотрели вместе телевизор, ели попкорн, а потом он ушёл.

— По-моему, он не из любителей попкорна! — воскликнул Натан, почти возмущённо. — И он также не кажется мне парнем, который согласится провести вечер без пикантных деталей с девушкой, которая ему не нравится.

— Значит, ты делаешь вывод, что я ему нравлюсь? — На этот раз моя очередь смеяться, даже если в моём смехе слышна нотка горечи. — Нет, Натан, всё не так. Ему просто нужна было... перевести дух.

— Перевести дух от чего?

— Ни от чего, абсолютно ни от чего. Я полагаю... что он влюблён в женщину... в замужнюю женщину. У них очень сложная история, и иногда он кажется переполненным беспокойством. Они знают друг друга с детства, потом она вышла замуж за другого, но Арон... он никогда её не забывал.

Я не рассказываю Натану, как я пришла к таким выводам. Не рассказываю ему, что уже начала делать выводы на благотворительном вечере, но убедилась в этом, когда в последний раз была у Арона в квартире и прибиралась.

Окей, я немного покопалась.

Я была не в меру любопытна и бестактна.

Когда я снова складывала книги на журнальном столике перед диваном, то увидела, как со страниц «Правил секса» Брета Истона Эллиса, выпали фотографии. Я всё поняла. На снимках, сделанных фотоаппаратом Polaroid, были они вдвоём. Совсем юные. Они, несомненно, любили друг друга, хотя подозреваю, в основном он любил её.

Боже, как они были молоды и как прекрасны. Арон выглядел менее мускулистым и носил короткие волосы, но даже тогда его самоуверенность окутывала его юность тёмным, бунтарским сиянием. Лилиан выглядела как принцесса: почти такого же роста, как и он, фарфоровая кожа, безупречный макияж, шелковистые волосы, и ничего лишнего.

— Дитя, я бы не беспокоился, никто не любит разогретый суп, — заявляет Натан.

— Это не разогретый суп, а большая любовь, которая возвращается, — поправляю Натана. — Но даже будь это не так, я всё равно ничего не значу. Я же говорила, — я просто странная девушка, которая своими причудами отвлекает его от более важных вещей. Но мысли у него всегда сосредоточены на этой женщине. Из-за неё он напился, из-за неё заболел и пытается от чего-то сбежать, но не может.

— Надеюсь, у него получится. Убежать, я имею в виду. Когда ты убегаешь от чего-то, это значит, что есть опасность.

Я снова пожимаю плечами, глядя на себя в зеркало, досадуя на свою ужасную худобу по сравнению с чувственной сладострастностью Лилиан Пэрриш. Я чувствую себя глупо, испытывая эту ревность, немотивированную по двум причинам: сравнение с Лилиан выставляет меня не только как неудачницу, но и как униженную, и даже если бы не было Лилиан, Арон считал бы меня не более чем бедной девушкой, которую нужно защищать, чтобы заглушить свою совесть.

— Я просто надеюсь, что с ним всё в порядке и он счастлив. Арон неплохой человек, Натан. Думаю, он на самом деле хочет мне помочь, даже если это просто из жалости. Так что не могу сказать тебе ничего особенного. За исключением того, что сегодня утром я разговариваю с помощником прокурора.

— Арон за тобой заедет?

— Нет, конечно, нет! Поеду на метро. Надеюсь... что оно того стоит. Иногда... мне кажется, что кто-то следит за мной, шпионит. Может, это просто галлюцинация, но...

Меня передёргивает. Не знаю, возможно, это результат страха и травмы, но у меня постоянное ощущение, что моя тень на дороге — принадлежит не только мне.

— Боишься, что это тот негодяй?

— Да. Натан, он не нормальный. Он вбил себе в голову, что должен причинить мне боль, и... рано или поздно ему это удастся, если я его не остановлю. К сожалению, я боюсь, что фактов, которые собираюсь сообщить помощнику прокурора, будет недостаточно. У меня нет свидетелей, я не пошла сразу заявлять на него, он даже не причинил мне физического вреда, у меня нет документа из травмпункта, подтверждающего нападение. У меня вообще ничего нет.

— У тебя есть твоё слово. И его плохая репутация.

— Сомневаюсь, что этого достаточно.

Тем более что у меня репутация тоже плохая. Не думаю, что судья, у которого есть голова на плечах, поверит девушке с историей насилия в прошлом. Дело, основанное на столь шатких предпосылках, никогда не дойдёт до суда. Я уже знаю, Джеймс Андерсон не проведёт в тюрьме ни одного дня. Я уже знаю, что мои обвинения будут для него в лучшем случае лёгкой щекоткой. Но я хочу попробовать. Хочу иметь возможность сказать себе, что я сделала всё, что могла. Больше не собираюсь прятаться за своим прошлым, внутри своих воспоминаний, за страхом, что кто-то другой всё узнает.

Полагаю, — это благодаря Арону. То, что он всё знает и не смотрит на меня, как на какое-то неприглядное существо, совершившее ужасные проступки, придаёт мне смелости. Я глупая, знаю, и не менее хрупкая, чем раньше, но я верю, что его дружба — это трамплин, благодаря которому я могу нырнуть в жизнь, чтобы восстановить и мою дружбу. Понемногу за раз.

Пока размышляю, оставить ли пиджак расстёгнутым, посмеиваясь над собой, ведь застёгнутый или нет, он всё равно остаётся дешёвой одеждой на манекене-калеке, я слышу трель сообщения на своём мобильном телефоне.

Номер Арона.

Сердце замирает и пробивает потолок дома.

Жду тебя снаружи. Поедем к Мелинде вместе.

Мой разум одновременно фиксирует слишком много вещей. Слишком много всего. Я не могу дышать. Боже мой, он снаружи. Он заехал за мной. Он всё ещё обращается на «ты», словно такая объединяющая нас близость — это установленный факт. Арон ждёт меня. И он называет помощника прокурора по имени. Ладно, по крайней мере, с ней он переспал.

Когда Натан замечает на дороге машину Арона, то одобрительно свистит.

— Ни один адвокат, дитя моё, не станет делать это ради своего клиента, поверь мне.

— Пока что я его единственный клиент. Он в творческом отпуске и занимается только моим делом, — объясняю я, но сердце не собирается успокаиваться. — Может, у него было свободное время?

— Дай мне поговорить с ним две минуты, и уверяю, я пойму, если...

— Нет! — протестую я. — Спасибо за отеческую тревогу, но в этом нет необходимости. И чтобы ты понимал, что я имею в виду, когда будет время, найди в интернете Лилиан Пэрриш и посмотри на её фотографии. Венера Боттичелли, переплетённая с Шарлиз Терон, всегда будет для любого недостижимой соперницей. После того как увидишь её, скажи мне, веришь ли ещё в разогретый суп.

— Красота — это ещё не всё. Но ты должна сама это понять. И в любом случае я считаю тебя маленькой жемчужиной.

— Да, из дешёвой бижутерии, — с иронией говорю я за мгновение перед тем, как выйти с бабочками в животе и сердцем, умоляющим мою душу сбавить темп, иначе оно рассыплется на осколки.

***

Арон такой серьёзный, что меня охватывает трепет. Я почти жалею, что он заехал за мной. Похоже, он сделал это по необходимости, и ему неприятно находиться рядом. Часть меня хочет вжаться в роскошное сиденье из чёрной кожи, а другая часть — ударить Арона.

Но внезапно я снова начинаю его любить.

— Я сержусь не на тебя, Джейн, — говорит он, словно уловив мой дискомфорт из-за своего плохого настроения. — Просто... У меня многое на уме.

— Мне... мне очень жаль. Ты не должен был меня забирать. Я бы доехала на метро.

Он на мгновение замолкает, а потом сердито бормочет:

— Боюсь, этот придурок следит за тобой.

Я сглатываю, и это похоже на глотание камня. Одно дело — впечатление, другое — получить подтверждение от человека, который уж точно не провидец.

— Как... откуда ты знаешь? — спрашиваю его и одновременно задаю себе миллион других вопросов. Причина его хмурого настроения в этом? Не думаю, что такое возможно. Арон не может дуться из-за меня. Наверняка произошло что-то другое.

— Я встретил его пару ночей назад. Кажется, я сломал ему зуб.

От шока у меня открывается рот.

— Ч... что?

— Мне не следовало этого делать, но мудаков, которые мешают мне, когда занимаюсь своими делами, я не выношу. А потом я немного выпил.

Арон рассказывает мне очень короткую историю, которая включает в себя как он только что предложил коктейль девушке в баре, не знаю какого клуба, к нему подошёл «мудак» и спровоцировал. Произошла потасовка с Джеймсом, который тут же упал на пол.

Должно быть, я действительно схожу с ума, потому что из всего сказанного Ароном, вместо того, чтобы зациклиться на словах Джеймса и опасности, которую они представляют, именно упоминание о девушке, для которой Арон покупал выпивку, вонзается в мою плоть, как очередь из автомата. А осознание, что речь идёт о том же вечере, когда он заходил ко мне домой, заставляет себя почувствовать грустной и опустошённой.

Неужели он ушёл подцепить какую-то случайную цыпочку в ночном клубе?

«Но он ударил Джеймса. Он сделал это ради тебя. Он защищал тебя!»

Нет. Арон просто был раздражён, потому как не выносит, когда к нему пристают придурки, пока он занимается своими делами. Особенно, я полагаю, если его дела совпадают с интересами красивой девушки, которой можно купить выпивку и сразу после этого закончить вечер. Уж точно не собирать попкорн с пола.

Я мрачнею, молчу, смотрю в окно. Удары сердца перестают быть признаком эйфории и становятся следствием опустошения.

Арон тоже молчит. Краем глаза и частично в отражении в стекле я вижу его: рука вытянута на руль, светлые волосы зачёсаны назад, воротник серого пиджака, галстук, ноги обтянуты брюками дорогого костюма, сшитого на заказ. Его пряный парфюм приятно наполняет салон и вместе с тишиной располагает к беспрерывным размышлениям.

Его.

Мои.

Как бы мне хотелось, чтобы он рассказал о себе, как это сделала я. Знаю, этого никогда не случится, а если бы и случилось, я бы, наверное, пожалела, что загадала такое желание. Потому что он почти наверняка рассказал бы мне о Лилиан и обо всех женщинах, которые не являются ею и которых ему недостаточно.

И вдруг ни с того ни с сего, Арон спрашивает меня:

— А у тебя нет подруги, к которой ты могла бы переехать на время?

— Нет, — сухо отвечаю я. — Мои соседи мои друзья.

— Но ещё они пожилые люди, и в любом случае вы не живёте вместе. Этот придурок — психопат.

— Я могу сама о себе позаботиться, я делаю это всю жизнь.

— Если бы можно было позаботиться о себе и не убивать кого-то другого, было бы лучше.

Его замечание, высказанное грубым тоном, задевает меня настолько, что на мгновение становится трудно дышать. У меня почти возникает искушение открыть дверь и выйти из машины на ходу, как уже делала раньше. Может быть, он вспомнил об этом, а может, я повторяю тот жест — незаметно наклоняюсь вправо, совсем немного отстранюсь от него, символически ухожу от его слов. Арон убирает руку с руля и хватает мою.

Продолжая вести машину, он поворачивается ко мне.

— Извини меня, Джейн. Я продолжаю грубо себя вести. Не обращай внимания на мои слова, — моё напряжение хоть немного, но спадает. — Я не считаю тебя убийцей, ты знаешь, только отчаянным и смелым существом, которое защищалось единственным возможным способом. Я просто не хочу, чтобы ты была вынуждена повторить этот опыт. Поэтому мы должны найти решение, которое на какое-то время тебя обезопасит.

— Нет.

Он продолжает смотреть на меня недоумевая.

— Я никогда не получал столько «нет», как от тебя.

— Моя безопасность не твоя забота. Пожалуйста, не беспокойся об этом больше.

— Я не могу.

— Почему?

Мы приехали на Манхэттен и, похоже, направляемся в сторону зарезервированной парковки рядом со зданием суда. Арон плавно переключает передачу, и его последние слова совпадают с прибытием к месту назначения.

— Потому что несмотря на то, что ты сделала, ты самый невинный человек, которого я когда-либо встречал. Невозможно знать тебя и не хотеть тебе помочь. Только психопат может желать тебе зла. А я хоть и бываю иногда настоящей сволочью, но я не психопат. Я не хотел заниматься твоим делом, оно было навязано мне, но теперь я намерен докопаться до сути. А докопаться до сути означает также предотвратить изнасилование Джеймсом или то, что тебе придётся убить его, чтобы защитить себя. И в первом, и во втором случае больше всего пострадала бы ты, а я не настолько близок к аду, чтобы желать подобного.

***

Мелинда Грей — авторитетная, но не авторитарная сорокалетняя женщина. Она уверенно приветствует Арона, и у меня нет сомнений — в прошлом они были вместе. Она ясно даёт понять, что добиться справедливости будет нелегко, но обещает, что это не будет невозможным.

Объясняет мне, что по новому закону (очень строгому в отношении сексуальных преступлений), жертва насилия не обязана доказывать, что не давала согласия, а вот агрессор должен доказать, что его получил. И то, что я ударила его степлером по пенису, причинив очевидные повреждения, — явный признак того, что согласия не было. Конечно, есть риск, что эта деталь будет использована против меня, но верно и то, что если я нанесла ему травму там, значит, он был голый, и я не получала удовольствия от происходящего.

В процессе рассказа выясняется, что в тот проклятый вечер, хотя я ничего не рассказывала своей коллеге, всё же поведала ей, что мне плохо и нужно срочно уйти домой, а она спросила меня, почему я расстроена и плачу. Я ответила неопределённо, но, несомненно, Кристина вспомнит тот вечер.

Как и ожидалось, к сожалению, моё прошлое может мне навредить. Даже если меня признали виновной в убийстве второй степени, а не в умышленном убийстве, тот приговор демонстрирует, что мне не чужды бурные реакции. Присяжные не поверили в самооборону и признали меня виновной. Молодая девушка, убившая свою мать в порыве эмоций только потому, что та хотела помешать ей стать балериной, могла превратиться в женщину, которая сначала соглашается на секс с мужчиной, а в самый прекрасный момент пришпиливает ему пенис.

Когда Мелинда (имевшая доступ к моему досье), видит разочарование у меня на лице, она говорит мне решительным тоном:

— Я не из тех, кто сдаётся. Будет назначено предварительное слушание, чтобы выяснить, достаточно ли у нас доказательств и какие контр доказательства намерен представить истец. Судья определит, есть ли основания для судебного разбирательства или дело следует прекратить. А пока не меняйте свой внешний вид и манеру поведения. Эта мягкость, хрупкость и полное отсутствие у вас злобы будут в нашу пользу. Теперь я перейду к несколько нескромному, но существенному вопросу. Могу ли спросить о вашей сексуальной жизни? Если сторона истца покопается, у них есть шанс найти любовников, которые засвидетельствуют, что вы сексуально агрессивная женщина?

Я краснею так сильно, что чувствую, как горят щёки. В комнате присутствует Арон (сидит чуть позади меня). Я уже рассказывала ему об этом, но всё равно продолжаю ужасно смущаться.

— Н-нет, — бормочу я. — У меня был только один... всего один парень... четыре года назад. Мы были с ним очень недолго, а потом всё закончилось. С тех пор у меня никого не было.

— Продолжайте в том же духе, избегайте отношений в этот период. Ведите безупречную жизнь. Тем временем ваш адвокат будет просить запретительный судебный ордер, чтобы Джеймс Андерсон не приближался к вам и прекратил преследовать. Но эти меры не всегда эффективны: проверить их соблюдение практически невозможно. К каждой жертве преследования не приставишь полицейского, и часто их игнорируют, что приводит к известным результатам.

— Смерть преследуемого?

— Также, — таков её прямолинейный ответ.

В последующий час мои показания протоколируются, и я вынуждена повторить всё сначала. При этом возникает ощущение, что я рассказываю о жизни другого человека. Когда всё заканчивается, я физически измотана.

Хотя и не прилагала никаких усилий, кроме умственных, я хромаю больше чем обычно. Арон большую часть времени молчал, предоставив мне говорить, и продолжает молчать, даже когда выходим из здания. Не отрицаю, его присутствие меня очень ободряло. В те моменты, когда теряла голос, я чувствовала его руку на своём плече.

Но сейчас мне нужно отстраниться. Мне нужно побыть одной. Подумать, убедиться, что я поступила правильно, а не совершила глупость, которая вернётся ко мне бумерангом.

И мне отчаянно нужно перестать надеяться, что Арон Ричмонд заметит меня и увидит во мне женщину, а не несчастного промокшего под дождём птенца, которого нужно защищать, чтобы чувствовать себя хорошо.

Поэтому, когда мы оказываемся за воротами и он спрашивает меня, всё ли со мной в порядке, а из-за его голубых глаз даже воздух, которым дышу, кажется голубым, я поворачиваюсь к нему спиной и торопливо спускаюсь по широкой лестнице.

Он догоняет меня, останавливает.

— Тебе больно, притормози!

— Я в порядке.

— Тебе нужно попить, и не только воды. Ты бледная, как труп. Может, коньяку.

— Я ничего не хочу, правда. К тому же — я не пью алкоголь, и если попробую на голодный желудок, мне будет только хуже.

— Тогда я угощу тебя обедом.

— Нет.

— Твои «нет» похожи на заевшую пластинку. Тебе нужно поесть. Здесь неподалёку есть ресторан, где...

— Нет, — повторяю я. — Мне просто нужно немного тишины и покоя. Увидимся на предварительном слушании. Серьёзно, Арон, тебе не стоит беспокоиться обо мне.

— Не убегай, Джейн.

— Я не убегаю. И не хочу показаться неблагодарной. Я благодарна за всё, что ты для меня делаешь. Но... мне нужно побыть одной, и я не сомневаюсь, что у тебя есть куда более интересные дела, чем нянчиться со мной.

Смотрю на него с улыбкой. Я не могу не улыбаться тому, кто хочет мне помочь, но это вынужденная улыбка, а макияж, скрывающий мой шрам, скрывает и мою искренность. Меня пугает не только мысль о том, что я снова должна открыться на слушаниях. Я готова: я приняла решение и дойду до конца, так или иначе. Меня больше пугает мысль о том, что рано или поздно всё закончится, и я потеряю право иметь дело с Ароном.

Но я должна начать привыкать к этому, поэтому лучше пока создать между нами дистанцию. Как бы там ни было, у него всегда будет красивая девушка, для которой можно купить выпивку. Или что ещё лучше, у него будет Лилиан.

Поэтому, не давая ему времени на другие предложения, которые искусят и напугают меня и заставят чувствовать себя, как обычно, на краю пропасти, я, не давая себе труда выдохнуть от усталости, выхожу на дорогу и ловлю такси. Не совсем привычное для меня действие. Я ожидаю, что таксист проедет и не обратит на меня внимания.

Но машина подъезжает, как в кино, останавливается, забирает меня, и всё происходит чудесным образом быстро.

Арон, честно говоря, и не пытается меня остановить. Он стоит неподвижно на предпоследней ступеньке перед дорогой, и угрюмо смотрит на меня. Последний жест, который вижу, прежде чем отвернуться от него, — Арон надевает солнцезащитные очки, вынутые из внутреннего кармана пиджака.

Эта картинка останется со мной навсегда.

Высокий, элегантный и решительный, окутанный светом.

Мы никогда не были так далеки друг от друга, как сейчас. Он, несомненно, принадлежит к миру, слишком отличному от моего, и чем скорее я начну понимать это, тем скорее начну залечивать раны в своём сердце.

***

— Джейн, можно с тобой поговорить? — спрашивает Дит через несколько дней.

В галерее суетятся рабочие, унося уже проданные картины Морриса.

— Конечно, — бормочу в ответ. — Я тоже хотела с тобой кое о чём поговорить.

— Тогда ты первая.

— Ах... окей... хорошо, — я сглатываю, немного смущаясь. Не хочу говорить ей, что должна сказать, но это необходимо. — Я думаю... Я думаю, что мне придётся оставить эту работу. Я прекрасно проводила время, но... Думаю, ты найдёшь себе в помощники кого-то более квалифицированного, чем я.

— Ты очень квалифицирована, — вежливо возражает Дит. — На самом деле, прочитав твоё резюме при приёме на работу, я задавалась вопросом, почему, имея диплом по литературе, курсы рисования и зная итальянский и испанский языки, ты стала работать уборщицей. Не то чтобы в этом было что-то плохое, любая честная работа заслуживает уважения, но почему ты не стремилась к большему?

Я избегаю упоминать, что поступила в колледж в Теннесси, благодаря программе государственной поддержки несовершеннолетних бывших правонарушителей. То же самое произошло и с курсом рисования. Если в течение всего срока заключения ведёшь себя хорошо (и даже становишься образцом праведности), государство финансирует подобные проекты, показывая, что верит в твою полную реинтеграцию в общество. Конечно, я не окончила Гарвард. Колледж был маленьким и неважным, но всё же я приложила усилия и получила высшее образование, находясь в тюрьме. В исправительном учреждении я также выучила итальянский и испанский языки. Для тех, кто хотел заполнить своё время и избежать неприятностей, учёба была единственным решением.

Стремление к чему-то большему, чем работа уборщицей, слишком сильно раскрыло бы меня. Мой работодатель, кем бы он ни был, стал бы больше меня изучать, и разбилась бы моя надежда остаться незамеченной. Стремление занять низшую ступеньку помогло мне спрятаться. Никто не копается в прошлом уборщицы.

Конечно, ничего такого я не рассказываю Дит.

— Мне нравится простая, незамысловатая жизнь, и я не особо амбициозный человек. Поэтому не думаю, что смогу остаться здесь надолго. Тебе нужен... более представительный и уверенный в себе сотрудник. Дженна подходит больше, она организована и эффективна.

— Дженна работает у меня уже некоторое время, она, конечно, хорошо организована и работоспособна, но ей не хватает воображения, и когда ей не нравится художник, она не стесняется дать ему это понять в слишком грубой форме. Я не могу терпеть подобное. Ты же, напротив, добра и чувствительна. Знаешь, что тебе нравится, но никогда не выставляешь это напоказ в ущерб объективности. Именно об этом я и собиралась поговорить: хочу спросить тебя, не согласишься ли занять её место? К этому предложению я добавлю ещё одно — провести День благодарения и последующие выходные в моём доме в Саутгемптоне и... позировать для Морриса. Однако сейчас я в полном замешательстве.

Её недовольство кажется искренним. Инстинкт кричит мне, чтобы я согласилась, приказывает не отказываться, по крайней мере, на этот раз. Возможно, я продолжу встречаться с Ароном даже после окончания судебного процесса.

Но в чём смысл, если не в том, чтобы усилить мою неспособность обладать им? Куда может привести меня тайная страсть, разжигаемая взглядами украдкой? Притворяться, что моё сердце не разрывается при каждой встрече с ним, будет непомерным усилием!

Я не могу позволить себе такую опасную смелость. Не могу остаться. Это будет слишком больно.

— Прости, Дит, но я... я не могу остаться. А что касается Морриса, думаю, он найдёт другой интересный объект для своего творчества.

— Это будет не так просто, как ты думаешь. Он подвержен бурной влюблённости художников. Сейчас он без ума от тебя. Не в романтическом смысле, я думаю, у него творческий пыл. Он попросил меня убедить тебя. Если Томас не сможет написать твой портрет, то пострадает вся его последующая работа. Он пообещал, — если ты захочешь, работа не будет выставлена на продажу. Но он должен её создать. Я надеялась, что ты передумаешь и сделаешь это в качестве личного одолжения.

— Он тоже будет в Хэмптоне?

— Я пригласила его вместе с небольшой группой близких друзей.

— А... Арон?

— Точно не знаю. Обычно праздники Арон проводит с дедушкой. Но если хочешь, чтобы он присутствовал, я могу настоять и он приедет.

— Нет! — восклицаю я, вернее, кричу, тоном человека, который считает возможное появление Арона Ричмонда на любом мероприятии равносильным присутствию ядовитой змеи.

— Чем вызвана такая яркая реакция против его присутствия? Что-то случилось? Он плохо себя вёл?

— Нет! Он... он всегда очень милый. И я сказала нет только для того, чтобы... Я имею в виду, если он празднует со своим дедушкой, мне было бы неловко отрывать его ради... ради себя.

— А я думаю, ему бы это понравилось. Арон заботится о тебе, и ему будет не по душе отставка от тебя.

— Он... Он не мой опекун. Я сомневаюсь, что он будет возражать.

— Ему будет что сказать по этому поводу. Арон воспринимает твою ситуацию очень близко к сердцу.

— Я могу позаботиться о себе сама, и хотя ценю его заботу... я... ненавижу его сострадание. Он должен заботиться обо мне только... только в зале суда. Всё остальное его не касается. — И снова мысль о его жалости вызывает во мне очень странную боль, состоящую из уныния, но и из злобной гордости. — Если Арону... Если ему нужно почувствовать себя лучше, пусть... пусть пойдёт в питомник и позаботится о щенках, которые нуждаются в помощи. Я... Я не какой-нибудь несчастный брошенный зверёк, — Быстро поняв, что выразилась слишком резко, я спешу извиниться. — Прости меня, Дит. Вы все были так добры ко мне. Я буду благодарна вам вечно. Никто не был так внимателен... я имею в виду, давно. Но я не могу здесь больше оставаться. Я должна... я должна сделать это одна. Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться.

— Сердиться, нет, дорогая. Наверное, мне грустно, потому что не хочу так легко с тобой расставаться. Могу я попросить тебя подумать об этом? Может, ты останешься при том же мнении, но... пообещай мне взять несколько дней на размышление, прежде чем дать окончательный ответ? Давай, я задам вопросы ещё раз, а ты ответишь — «Я подумаю?» Не хочешь заменить Дженну в качестве моего ассистента, провести уик-энд Дня Благодарения в моём доме в Хэмптоне и позировать Томасу?

Думаю, я обязана предоставить Дит этот шанс. В конце концов, это правда, — она была добра ко мне, наняла несмотря на мою не слишком артистичную внешность, не просила меня прятаться за кулисами, советовалась со мной, привлекала и уважала меня, защищала. Так что я нисколько не жалею, что даю ей то, о чём меня просит.

— Я подумаю, — тихо отвечаю я, растроганная, потому что никто ещё не заботился обо мне так сильно.

До того, как Арон посвятил своё сострадание моему невзрачному существованию, никто.

***

Я продолжаю работать в «Аркадии». Работа идёт мне на пользу. Не только для моего кошелька, но и для настроения.

Вообще-то, для моего плохого настроения.

Она сдерживает его, отталкивает. Работа разбивает его, не давая ему громко звенеть и рождать эхо, которое отдаётся в голове, доводя меня до какого-то изощрённого безумия. Безумие безответной любви. Девичье безумие. Безумие сожаления. Безумие от страха снова увидеть его и понять, как сильно я по нему скучаю. Арон больше не появлялся, даже в галерее.

Я живу по-прежнему — занимаюсь делами, стараюсь не думать. Ресторанная суета, быстрота подачи блюд и невозможность отвлечься — именно то, что мне нужно.

Вдруг пока передаю заказ повару-греку, я чуть не сталкиваюсь с Доротой и Артемидой, которые прибежали из зала в полном восторге.

— Он вернулся! — восклицает Дорота, обмахивая лицо ламинированным меню.

— Интересно, кто эта? — вторит ей Артемида, немного надувшись.

Я уже собираюсь спросить, о ком они говорят, но даже не успеваю закончить мысль. Я знаю, о ком они говорят. Вернее, подозреваю. Надеюсь, я ошибаюсь.

Пусть я ошибаюсь.

Пусть я ошибаюсь.

Пусть я ошибаюсь.

Я выхожу из кухни, сердце не просто в горле. Оно повсюду. Я и есть сердце.

Выглядываю из-за перегородки с эллинскими узорами, что разделяет зал, и вижу их.

Арон и Лилиан сидят за одним из самых укромных столиков. Арон и Лилиан вместе. Они разговаривают и прекрасно дополняют друг друга, оба блондины, оба красивы. У них одинаковое прошлое, одинаковый опыт, и великая любовь, никогда не угасающая, хранимая слоями горячего пепла. Они — две стороны одной идеальной медали.

Внутри меня всё болит. Мне кажется, что меня вот-вот вырвет едой, которую съела семь реинкарнаций назад, когда была ещё лягушкой. Не то чтобы сейчас я стала принцессой: что-то от лягушки осталось. Клянусь, у меня тошнота, от которой сводит кишечник.

Делаю несколько шагов назад, возвращаюсь на островок перед кухней. Дорота и Артемида недоуменно смотрят на меня, а потом первая заявляет:

— Ты жёлтая, как лимон. Я обслужу твои столики, а ты отдохни.

— Нет, их возьму я, у тебя уже есть четыре! — нетерпеливо перебивает Артемида.

Прежде чем осознать смысл их слов, мне нужно упорядочить свои мысли. Я слишком сосредоточена, чтобы не расплакаться, как безнадёжная дура.

Арон и Лилиан выбрали один из моих столиков. Мне самой придётся идти и обслуживать их? Представиться с весёлым, но профессиональным выражением лица, спросить, что они намерены заказать и пожелать хорошего ужина? Я не могу этого сделать.

Обе коллеги смотрят на меня, призывая сделать выбор. Кому же доверю свой столик, учитывая, что я не в состоянии обеспечить достойное обслуживание?

— Я обслужу, как и запланировано, — говорю уверенным тоном. Моя твёрдость удивляет их, но больше всего она удивляет меня.

Я уверенная снаружи, пока внутри всё дрожит от сомнений.

Захожу в туалет для персонала, смотрю на себя в зеркало. Достаю из сумки пудру, освежаю слой на щеках, проверяя, на месте ли макияж и если ещё способен замаскировать шрам, превратив его в не слишком навязчивого гостя. Немного светлой помады телесного цвета. Взмах расчёской. Поправляю заколку со стразами, что удерживает волосы на одной стороне. Глубокий вдох. Два глубоких вдоха.

Потом выхожу из туалета, беру два меню, а Дорота и Артемида смотрят на меня и, уверена, желают мне споткнуться и сломать нос.

Но я осторожна, двигаюсь медленно, стараюсь не хромать, хотя очень устала после двух часов беготни по ресторану. Выхожу в зал, выпрямляю спину и улыбаюсь.

Они так близко. Разговаривают доверительно-тихо. Я ещё успеваю вернуться. Пока они не подняли лица и не увидели меня, я могу исчезнуть и сказать Дороте и Артемиде, чтобы кинули жребий, решая, кто должен меня заменить.

Но я продолжаю двигаться вперёд. Я всего в нескольких метрах от его роскошных волос, синих глаз, похожих на синеву сапфиров, льда, моря, синие цветы… всех этих синих вещей вместе взятых. Я нахожусь всего в нескольких метрах от их возрождённой связи, которая убила меня.

— Добрый вечер, я ваша официантка. Могу я дать вам наше меню?

Арон резко поворачивает ко мне лицо. Он узнал мой голос и теперь узнал меня.

Он ничего не говорит, только смотрит на меня в изумлении.

Я имела преимущество заметить его первой и получила время опомниться от неожиданности, поэтому могу позволить себе роскошь выглядеть спокойной и ничуть не расстроенной этой случайной встречей.

По крайней мере, могу с уверенностью сказать, что встреча со мной не оставила его равнодушным. Арон продолжает смотреть на меня. В одной руке он зажал меню, которое я протягиваю ему, брови нахмурены, будто хочет задать вопрос, который не задаст.

— Вернусь через несколько минут, — добавляю я. — Так, у вас будет время выбрать с комфортом.

Сразу ухожу за перегородку, скрываясь. Один вдох. Три вдоха. Шесть глубоких вдохов. Я могу это сделать. О боже, нет, я не могу.

Поэтому я делаю то о чём, боюсь, буду жалеть, но без чего сейчас не обойтись. Иду в кладовку, наливаю себе бокал греческого вина и выпиваю одним глотком.

На несколько секунд у меня буквально перехватывает дыхание. Быстро дышу, дышу, дышу. Но потом мне становится легче. Вино вкусное. Очень вкусное. Почти...

Я считаю в обратном порядке, чтобы убедиться, что я всё ещё в сознании: десять девять восемь семь шесть пять четыре три два один, и, наконец, возвращаюсь к их столику.

Улыбаюсь более спонтанно, чем раньше, возможно, из-за вина. Арон, напротив, совсем не улыбается. Мне хочется сказать ему, что мужчина, который идёт на свидание с любимой женщиной и демонстрирует такое мрачное выражение лица (совсем не романтичное), должен задать себе два вопроса о чувствах, которые связывают его с дамой, с кем он разделяет трапезу. Короче говоря, он, похоже, больше стремится показать, что зол на меня, по неизвестным мне причинам, чем пленён чарами Лилиан. На ней, конечно, нет обручального кольца. Оно было на благотворительном вечере, но сейчас она его сняла. То ли Лилиан собирается расстаться с мужем, то ли спрятала на время в сумке, чтобы не выглядеть распутной?

В любом случае Арон смотрит на меня больше, чем на свою спутницу. Недобро. Как будто ему не выносимо моё присутствие. Я пытаюсь вспомнить, сказала ли я или сделала что-то настолько серьёзное, чтобы вызвать такую злость, но мои мысли затуманены первыми эффектами вина. Мне жарко. Голова кружится. Чувствую эйфорию и сонливость одновременно.

Беспрестанно улыбаясь, принимаю заказ и ухожу на кухню.

Дорота и Артемида окружают меня, выспрашивая, выяснила ли я, кто эта женщина с белокурым красавчиком.

— Как ты думаешь, они вместе?

— Ты не видела, есть ли у них обручальные кольца?

Потом они замечают, что я краснолицая, чрезмерно улыбчива по моим меркам и склонна к лёгкой глупой томности.

— Ты пила? Но ты же никогда не пьёшь! Ты не можешь пойти и упасть! Я об этом позабочусь, — возражает Дорота.

Артемида пресекает её претензии в зародыше.

— Тебя ждут два столика. Или, может быть, они заслуживают меньшего внимания, потому что клиенты неприятные?

— Смиритесь, — говорю я с удивившей меня твёрдостью. — Столик мой, и я вполне способна о нём позаботиться.

Не знаю, так ли это, но я вдруг рискую уронить тарелку с салатом на Лилиан. Я не делаю этого специально, клянусь. Арон помогает мне избежать беспорядка. Он хватает меня за запястье и останавливает.

Он ничего не говорит, просто продолжает разглядывать с тем неодобрением, которое выказал бы по отношению к необычному и раздражающему существу. Я ненавижу его, потому что он заставляет меня чувствовать себя дефективной, виноватой, словно меня здесь не должно быть, будто я помешала ему, как будто я помеха. И я даже не понимаю почему. Ничто не оправдывает столь суровое выражение.

Могу понять удивление, но почему такое раздражение? Может быть, он подумал, что я хочу навредить его красавице?

Нет, он был раздражён уже до этого момента.

Я ненавижу его, ненавижу, ненавижу.

Мне хочется размазать по его лицу заказанную им мусаку, проткнуть его роллом сувлаки и завершить всё это, вылив ему на голову соус цацики.

Вместо этого я вежливо обслуживаю его и ухожу. Сразу же после этого я прошу Артемиду позаботиться о ней.

Не хочу снова столкнуться с этим непонятно на что обиженным взглядом. Я запираюсь в маленькой комнате, где мы, девушки, переодеваемся, и опускаюсь на пол, прислонившись к одной из стен. Так и остаюсь, свернувшись калачиком, от желудка к горлу поднимается кислота, ноги подкашиваются.

Значит, они снова вместе? Не думаю, что он пригласил бы её на ужин, пусть даже в небольшой ресторанчик в Астории, который наверняка не посещает ни её семья, ни их друзья, будь между ними лишь тайная связь. Значит ли это, что они решили жить в открытую?

В моей голове властно и яростно сменяют друг друга вопросы. У меня нет ответа ни на один из них. Их не последовало бы ни будь я трезвой, и тем более сейчас, когда я немного навеселе.

Когда выхожу из комнаты, то узнаю, что Арон и Лилиан уже ушли. Он также оставил щедрые чаевые. Артемида предлагает разделить их, но я говорю, чтобы оставила всю сумму себе. Мне ничего не нужно, особенно деньги.

Мне следует остаться после закрытия, чтобы помочь навести порядок, но я прошу разрешения уйти пораньше. Алкоголь, который теперь циркулирует в крови, превратил меня в какую-то глупую куклу, и я даже икаю. Я не совсем лишилась способности рассуждать, но если не пойду домой, не лягу и не посплю, то рискую упасть в обморок, или меня вырвет, или даже меня вырвет и потеряю сознание.

Как только выхожу, я мельком вижу на расстоянии то, чего лучше было бы не видеть. Арон и Лилиан. Они стоят на противоположной стороне дороги, недалеко от его машины. Они целуются.

Тошнота усиливается до невозможности. Я сжимаю кулаки так сильно, что руки затекают. Не желая больше смотреть на это зрелище, бегу в противоположную сторону, к станции метро. Всего две остановки не в подземке; через десять минут я буду дома. Будь я менее уставшей и не такой пьяной, пошла бы пешком. Но я слишком устала, слишком пьяна и, главное, слишком грустная. Чувствую себя, словно во мне что-то остановилось: возможно, время, также мечты, и ещё надежды.

Прибывает поезд, а моя прострация достигает своего апогея. Одновременно с приступом икоты, головокружением и рвотным позывом со вкусом розового «Каненас» я делаю ошибочный шаг вперёд.

Я слишком поздно понимаю, что сейчас упаду на пути и меня размажет. Понимаю, но не могу лететь назад.

А может быть, и могу.

Потому что вдруг что-то тянет меня к платформе; стремительная сила вытягивает меня, как в сцене, прокрученной назад, и поезд только задевает нос.

Потом меня крепко хватает рука, и разъярённый голос говорит близко с ухом:

— Тебе не следует ездить в метро ночью! Особенно если ты пьяна!

***

Я смотрю на него с определённо глупым выражением лица.

Арон.

Что он здесь делает?

Разве он не должен быть с Лилиан?

Разве они не целовались несколько минут назад?

— Что... что... что... что... — заикаюсь я. По крайней мере, икота прекратилась.

— Ты чуть не оказалась под поездом! — продолжает он. — Ты говоришь, что можешь о себе позаботиться, но это неправда! Если бы меня здесь не было, ты бы сейчас лежала месивом!

— П-почему ты здесь?

— Это самое важное? Установить, почему я здесь? А не осознать, что ты могла умереть?

Я пожимаю плечами, словно такая альтернатива не является большой потерей. Мне следовало бы ужаснуться при мысли о том, что я едва избежала ужасного конца, но я чувствую себя странно отрешённой. Может быть, виноват алкоголь, может, дело в том, что я не считаю свою жизнь такой уж ценной.

В конце концов, если я умру, кого это будет волновать? Есть ли на свете человек, кто почувствовал бы себя потерянным без меня? Разве хоть одна живая душа будет по мне скучать, причём ощутимо и глубоко? Кто-то будет опечален, кто-то, возможно, будет оплакивать мою судьбу, но кто будет переживать моё отсутствие с искренним отчаянием?

Боюсь, что никто. В конце концов, если Джейн не волнует Джейн, почему это должно волновать кого-то ещё?

— Спасибо за вмешательство, — смущённо бормочу я. — Но сейчас я пойду домой. Я не очень хорошо себя чувствую.

— Я вижу, что тебе нехорошо. Пойдём со мной. Я отвезу тебя.

Мысль о том, чтобы сесть в одну из его машин вместе с Лилиан — она сидит впереди, красивая и раздутая, как богиня, а я сзади, загаженная, как мешок с мусором, и не так уж далеко от острой потребности в рвоте, — вызывает у меня желание добровольно броситься под поезд.

Поэтому, воспользовавшись моментом, когда Арон ослабляет хватку на моей руке, я вскакиваю в вагон за мгновение до закрытия дверей. Он остаётся снаружи, на возвышении, и смотрит на меня с видом человека, который хотел бы убить собственными руками.

Я смотрю на него так, будто это в последний раз. Как будто вместо того, чтобы находиться в вагоне метро, в двух остановках от дома, я стою на палубе океанского лайнера, который унесёт меня на другой конец света.

***

Когда выхожу из поезда, мне кажется, что я растаяла. Уничтожена. Устала. Зрение размыто.

Людей немного, но создаётся впечатление, что вокруг целая армия.

Неожиданно я даже на кого-то натыкаюсь.

— Извините м...

Резкий голос Арона, словно неожиданное бряцание саблей.

— Сегодня ты действительно хочешь меня разозлить, Джейн, — он прижимает меня к себе так, что трепещет каждая моя клеточка, но продолжает говорить со мной властным тоном. — А теперь перестань убегать.

Арон зажимает моё запястье между пальцами. Не причиняя боли, но и не давая мне шанса вырваться.

— Что ты хочешь? — бормочу, заикаясь. — Ты решил принять участие в... конкурсе на... на самого милосердного адвоката года?

Он отвечает не отвечая.

— Я не знал, что ты работаешь в том ресторане, — говорит он. — Это был сюрприз.

— Не слишком приятный сюрприз, по-видимому. Но можешь не волноваться, если... если ты боишься, что я расскажу кому-нибудь о тебе и... о миссис Андерсон, — я не называю её Пэрриш, а сознательно использую фамилию мужа, чтобы подчеркнуть тот факт, что она замужем. И шлюха.

Я никогда в жизни не была вульгарной. Религиозное воспитание, привитое матерью, влияет на меня даже после её смерти, но я не могу думать о Лилиан и не становиться сквернословом. Стерва и шлюха. Я даже не знаю её, не знаю, такая ли она на самом деле, может, она самая лучшая женщина на свете, но сам факт её существования и что Арон её любит, заставляет меня ненавидеть Лилиан.

— Я ничего не боюсь, — презрительно возражает Арон. — А теперь пойдём.

— Я пойду одна, мне не нужен твой эскорт. Ты мой адвокат, а не опекун, — протестую, пытаясь освободиться, но тщетно. — И скоро ты перестанешь быть и моим адвокатом.

— Но тебя шатает! С каждым шагом кажется, что ты вот-вот рухнешь на землю!

— Я даже могу превратиться в леопардовый коврик, но тебя это всё равно не касается!

Он продолжает удерживать меня, и в какой-то момент его хватка на моём запястье соскальзывает вниз, нарушает границу, и его ладонь сжимает мою ладонь. В животе разливается яркий жар: это не просто бабочки, это орда доисторических существ, дышащих огнём. Но жар не останавливается на животе, он тоже нарушает границу, тает, проникает ниже, как греховный ликёр.

Боже мой, как я хочу этого мужчину.

Я люблю и желаю его так, как никогда в жизни.

Я должна держаться от него подальше.

Только бы он отпустил мою руку…

Почему он не отпускает мою руку?

Мой дом находится всего в нескольких сотнях метров от станции метро, но Арон настаивает на том, чтобы я села в его машину. Лилиан там нет. Её нет в спортивном «Ягуаре» насыщенного чёрного цвета, модель которого я не знаю. Куда она подевалась? Уехала?

Мы проезжаем небольшое расстояние в молчании. Мне кажется, что Арон изредка оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Я вижу своё отражение в стекле, освещённом фонарями, и понимаю почему. В вагоне поезда я немного поплакала, тайком, прикрывая лицо рукой, будто совершала что-то предосудительное, хотя рядом почти никого не было. Тушь размазалась, и на макияже образовались глубокие потёки. После Лилиан, я последнее, на что захочет смотреть мужчина.

Добравшись до места назначения, я открываю дверь с поспешностью человека, который хочет убежать. Арон всё ещё удерживает меня.

— Ты должна быть осторожна, Джейн, — говорит он серьёзно, но без раздражения. Арон, скорее, задумчив, чем-то озабочен, чем-то озадачен, чем-то опечален, и поскольку я не такая идиотка, чтобы воображать, что причина во мне, я понимаю, что всё зависит от неё.

Не знаю, почему Лилиан сегодня ушла, я не знаю, что между ними произошло, но вижу, что произошедшее его расстроило. И расстроило его настолько, что он пришёл искать меня. Когда вы цепляетесь за последнюю спицу в колеснице, это означает, что вы терпите крушение.

Поэтому я говорю что-то глупое (действительно глупость), только для него. Что-то, что причиняет мне боль, но для меня ещё больнее видеть, как грустит он.

— Если ты влюблён, не упускай свой шанс, — тихо говорю я.

Он вздрагивает. Не могу разглядеть его в темноте салона, но я чувствую движение, выражающее его удивление.

— О чём ты говоришь?

— О ней. Лилиан. Я ещё на благотворительном вечере в «Плазе» почувствовала, что между вами существует связь. Я знаю, это не моё дело, как и то, что касается меня за пределами суда, тоже не твоё дело. А ты всё равно этим занимаешься. Иногда мне кажется, что мы понимаем друг друга. Что мы могли бы... могли бы быть друзьями. Но даже если нет... позволь мне сказать тебе следующее: если вы любите друг друга, к чёрту её мужа и будьте вместе, не скрываясь. Жизнь слишком коротка и полна неизвестностей, чтобы тратить её впустую, убегая от тех немногих возможностей быть счастливыми, которые выпадают на нашу долю.

Несколько секунд Арон молчит, но это молчание тяжёлое и почти хлещет меня по спине, как это делала мама, когда кричала. Потом произносит то, чего не ожидала, и это парализует меня и даже ранит сильнее, чем порка.

— Я любил Лилиан безумно и отчаянно, когда мы были юными. Она ушла от меня, заставив адски страдать. Долгие годы я думал, что отомщу, что буду мучить её, когда придёт время. Потому как знал, — это время придёт. Но теперь... мысль о мести улетучилась, и я чувствую себя идиотом, который бессмысленно жил обидой. Я на самом деле чувствую себя идиотом, который потратил время впустую. Четырнадцать лет ненависти. Это очень долгий срок.

Его злая печаль душит меня. Я хочу протянуть руку и коснуться его руки. Но сдерживаю себя. Не могу ласкать его, когда он говорит, что безумно и отчаянно любит не меня, а другую.

— Любовь сильнее ненависти. У вас будет возможность наверстать упущенное время. Я уверена... всё будет хорошо.

И снова его низкий, тёплый голос ударяется о стены салона и эхом отдаётся в моей груди.

— Ты так думаешь? Я не уверен. У меня такое чувство, что моя жизнь определённо разваливается на части.

— Может быть, это потому... что она ещё не развелась. Это как бы сдерживает вас, заставляет… заставляет тревожиться. Когда она будет свободна, всё будет лучше. Вы оба будете свободны.

Я жду, что Арон скажет что-то ещё о Лилиан, но он удивляет меня:

— Почему ты плакала, Джейн? Почему ты пила?

«Потому, что я люблю тебя безумно и отчаянно».

— Иногда со мной такое случается. В последнее время чаще, чем обычно. Я не пью, сегодня это исключение. У вина был такой красивый цвет, словно жидкий рубин. Когда думаю о предварительном слушании и обо всём, что ждёт меня впереди, мне хочется вернуться назад и ничего не делать. Вот почему я плакала. Потому что не могу вернуться.

— Ты можешь вернуться, отозвав жалобу. У тебя ещё есть время это сделать.

— Самое безумное, что я не хочу этого делать. Мне бы хотелось сделать это и не делать одновременно. Знаю, я сумасшедшая, это невозможно понять.

— Однако я всё прекрасно понимаю.

Я широко открываю дверь, и Арон тоже собирается открыть свою, чтобы следовать за мной.

— Нет, Арон, пожалуйста, не выходи из машины, — останавливаю его. — Ты довёз меня до дома, этого достаточно. Ты очень заботишься обо мне, и за это я всегда буду тебе благодарна. Но сейчас я должна... Мне надо пойти домой, принять холодный душ, чтобы устранить все следы похмелья, и, возможно, меня вырвет. Я не хочу иметь зрителей. — Мысленно бью себя кулаком по голове, представляя, что у него возникнет образ моей блевотины. Я, с этим лицом, макияж смешан с солью слёз, пока прилипаю к унитазу. Я ненавижу себя, ненавижу себя, ненавижу себя. Не то чтобы это что-то меняло, но я всё равно себя ненавижу.

— Будь осторожна, Джейн, — повторяет Арон, и это последнее, что он мне говорит.

Я киваю и выхожу. Закрываю дверь и не оглядываюсь. Укрывшись в своей крохотной допотопной квартирке, я чувствую себя одинокой, как последняя особь официально вымершего вида.

Глава 11

Арон

Я не могу быть влюблен в Джейн.

Я влюблен в Лилиан.

Было бы нелепо, если после четырнадцати лет мучительных воспоминаний я обнаружил, что больше ничего не чувствую. Это было бы абсурдно и гротескно. Я не могу потратить более пяти тысяч дней своей жизни, думая о женщине, ненавидя и боготворя её, представляя себе момент, когда снова буду обладать её телом, чтобы внезапно забыть про неё. Забыть из-за девчонки, на которую не оглянулся бы и не посмотрел на улице. Я не мог перестать думать о Лилиан из-за Джейн.

Необходимо найти решение, иначе я сойду с ума.

Возможно, самое лучшее — это воссоединиться с Лилиан.

Я позвоню ей, мы немного поговорим о нас, о прошлом, об ошибках, которые мы совершили, а потом я приглашу её пойти со мной на свидание. Я дам ей понять, что готов заключить перемирие, что она мне нужна, и когда она снова станет моей, я обязательно почувствую, как во мне вспыхнет былая страсть.

Таким образом, Джейн исчезнет, как исчезают кошмары, когда их вытесняет счастье. Её губы перестанут наводить меня на мысли о похотливом сплетении языков. Я перестану представлять, как она танцует для меня, а единственной одеждой на ней будут розовые пуанты. Перестану представлять, как беру Джейн за руку, заставляю лечь везде, где есть свет, чтобы лучше видеть её, чтобы видеть её целиком, как вхожу в неё, одновременно неистово и нежно. Пот и поцелуи. Крики наслаждения и вздохи перед тем, как заснуть.

Я остановлюсь обязательно.

Я должен прекратить это.

Мне следует перестать беспокоиться о ней.

Мне нужно перестать постоянно интересоваться, как она, что делает, в безопасности ли, не побеспокоил ли её Джеймс снова, боится ли она или храбрится, какова на вкус её кожа и не прикасается ли она к себе, думая обо мне.

Потому что если я не остановлюсь, то услышу в голове тревожный сигнал, который предвещает очень серьёзную проблему.

«Арон, у нас проблема».

***

Я веду Лилиан в греческий ресторан, где был несколько месяцев назад. Там хорошая кухня, само заведение простое, не из тех роскошных мест, к которым привыкла Лилиан, так что могу проверить её искренность. Если начну сразу с шикарных мест и дорогих подарков, у меня останется сомнение, что за маской раскаяния до сих пор скрывается продажная Лилиан, которая предпочла мне Эмери по чисто экономическим причинам.

И чтобы подкрепить своё намерение дать ей понять, что я не буду рыцарем на побегушках и намерен держать нож за рукоятку, мы добираемся до «Аркадии» каждый на своей машине.

Выбираем уединённый столик, садимся и разговариваем. Лилиан сообщает, что Эмери покинул их дом в Нью-Джерси и переехал в квартиру в Нью-Йорке. Они официально расстались, но его эта ситуация далеко не устраивает. И если бы он узнал, что мы встречаемся, то начал бы против меня войну.

— Думаешь, меня волнуют войны Эмери? — иронично спрашиваю я.

— Он гораздо хуже, чем ты себе представляешь, Арон. Эмери совсем не тот человек, каким кажется. Но не будем сейчас говорить о нём. Давай лучше поговорим о нас. Я была рада, что ты мне позвонил. Что заставило тебя передумать?

— Мне надоело ходить вокруг да около «нас». Ты знаешь, что я думаю о прошлом. Мне необходимо понять, что будет дальше, — говорю, отчасти искренне. — Прежде всего, кем мы стали. Быть вместе — это возможность или иллюзия.

— Это реальность, Арон. Я уже говорила тебе и скажу снова: я совершила ошибки, которые не повторю. Ты... ты был моей запретной мечтой все эти годы. Я ни на минуту не переставала желать тебя.

Уже собираюсь спросить, не посещала ли её эта мысль даже тогда, когда она была в постели с Эмери, но появление официантки заставляет меня прерваться.

И у меня перехватывает дыхание.

Что, чёрт возьми, судьба пытается мне сказать?

Что нет смысла строить планы, потому что всё предрешено?

Конечно, встреча с Джейн не оставляет меня равнодушным. Я смотрю на неё с кажущейся злостью, которая отчасти является гневом, но в то же время и беспокойством.

Мне невыносимо, что я не могу контролировать свой разум и не имею контроль над своей жизнью. Меня бесит, что судьба вдруг подло, решила испортить все мои усилия и ввергла в полную растерянность.

Не должно быть такого. Я должен просто удивиться, увидев её.

Вместо этого я потрясён и, несмотря на то, что рядом со мной прекрасная женщина, которая не только является любовью всей моей жизни, но и приползла ко мне, я не могу оторвать глаз от маленькой официантки в бело-голубой одежде, которая приносит нам ужин.

Что со мной происходит?

— Ты в порядке, Арон? Ты стал неразговорчивым, — спрашивает Лилиан, ковыряя салат.

— Это одна из моих особенностей, с которой тебе придётся смириться, если мы решим, что есть смысл дальше двигаться вместе, — говорю я, хотя смысл нашего совместного движения вперёд имеет тенденцию ускользать от меня прямо сейчас. — Я немногословный одиночка. Мне нет дела до благотворительных вечеров и улыбок, адресованных тому или иному влиятельному мудаку. В прошлом я пытался притворяться тем, кем не являюсь, но у меня это вызывало тошноту.

Лилиан накрывает своей ладонью мою руку.

— Мне они тоже надоели. Я не против мысли о небольшом уединении. Кроме того, нам так много нужно сказать друг другу и так много сделать, что у нас будет мало времени на общественную жизнь, не находишь? Но ты не слушаешь меня, Арон. Ты отвлекаешься. Что-то не так?

Не так то, что Джейн выпила. Она никогда не пьёт, но сейчас она выглядит так, будто выпила что-то покрепче кока-колы. У неё остекленевшие, влажные глаза человека, который немного пьян.

Это меня бесит. Хочу сказать ей, что если она не согласилась выпить со мной, то тем более не должна делать это во время работы. Меня это взбесило, потому что мне должно быть безразлично, что пьёт Джейн Фейри, что делает Джейн Фейри, что думает Джейн Фейри. Мне должна быть безразлична уверенность в том, что она устала, страх, что у неё из рук что-то выпадет, грусть, которую я, кажется, вижу за её макияжем и улыбкой.

Остаток вечера я стараюсь посвятить Лилиан. Я мало говорю, в основном говорит она. Лилиан рассказывает мне о своём сыне Люке, который, по её словам, самый умный в мире. Упоминания об этом мальчике, из-за которого она ушла от меня, не вызывают у меня никакой неприятной реакции. Это должно навести меня на мысль о том, что я чувствую и чего хочу. Но на данный момент для меня важнее всего понять, где сейчас Джейн. Другая официантка обслуживает нас и приносит счёт. Джейн, похоже, исчезла.

Выйдя из ресторана, Лилиан берёт меня за руку.

— Я не дура, Арон, — начинает она. — Я понимаю, что твои мысли витают в другом месте. Весь ужин ты был задумчив и угрюм. Временами казалось, что ты вот-вот сломаешь столовые приборы, так крепко ты их сжимал. Когда официантка чуть не уронила на меня содержимое тарелки, ты чуть не сломал ей запястье. Что происходит? Что тебя беспокоит? Это из-за женщины, о которой ты мне рассказывал?

— Какая женщина?

— Ты сказал, что есть кто-то... кто-то важный. Я думала, это ложь, сказанная, чтобы отомстить, но... это правда?

Лилиан подходит ближе, она почти такая же высокая, как и я, ей не нужно задирать голову, чтобы поцеловать меня. Её тело прижимается к моему, я обхватываю ей плечи одной рукой, а другой удерживаю лицо. Вот что мне следовало сделать сразу. Поцеловать её.

Её губы мягкие и чувственные. Я прижимаю Лилиан к себе крепче, надеясь почувствовать ту искру, которая раньше зажигала меня, когда я не хотел быть нигде, кроме как с ней и внутри неё. Когда её дыхания было достаточно, чтобы возбудить меня, и того, как она касалась моих волос, и того, как смотрела на меня из-под ресниц, полузакрыв веки.

Но кроме воспоминаний, быстрых, как сцены в короткометражном фильме, в которых вижу, каким я был, что делал, чего хотел и каким мудаком был, ничто не заставляет меня гореть, ничто не мешает мне желать оказаться в другом месте.

— Хочешь зайти ко мне? — спрашивает Лилиан. — Люк сейчас у моих родителей. Я обещаю, что заставлю тебя забыть любую другую женщину, которая могла соблазнить тебя. Ты не пожалеешь.

— Не сегодня, Лилиан, — твёрдо отвечаю я. — Ты не получишь меня так просто только потому, что попросишь.

— Ты хочешь заставить меня страдать ещё больше. Хочешь отомстить по полной. Я не могу не дать тебе и этого. Я в долгу перед тобой. Но не говори мне, что у тебя есть кто-то ещё, потому что я не верю.

— Лилиан, я ничего не скажу тебе, кроме того, что мне пора уходить.

— Сейчас? То есть прямо сейчас? — спрашивает ошеломлённая. — Ты занят или пытаешься держать меня в напряжении?

— И то и другое.

— Понятно, вот почему ты предложил приехать на разных машинах. Ты уже планировал не отвозить меня домой. Думаю, мне придётся пройти через многое, прежде чем услышу от тебя признание, что ты всё ещё меня любишь.

— Ты даже не представляешь, через сколько.

— Я же скажу сразу. Я люблю тебя, Арон. Я никогда не переставала любить тебя.

— А я перестал тебя ненавидеть, — это единственное признание, которое даю.

Когда Лилиан уезжает, несколько разочарованная (ведь я так и не попытался её остановить), я снова вхожу в ресторан.

Он почти закрывается, немногие клиенты, что остались, увлечённо болтают, атмосфера более расслабленная. Одна из молодых официанток, самая симпатичная, замечает меня и останавливается посреди зала.

— Добрый вечер, — говорит она, глядя на меня со знакомым мне выражением лица. Озорная, остроумная, притворная наивность. Сексуально доступная. — Вы что-то забыли? Я могу вам помочь?

— Где Джейн? — обрезаю я.

Вторая официантка тоже подходит, как раз вовремя, чтобы услышать мой вопрос.

— Джейн? — спрашивает она, более чем озадаченная, и совершенно недоверчиво.

— Девушка, которая обслуживала мой столик: Джейн. Или у вас здесь не одна Джейн? — добавляю нетерпеливо.

— Нет, только одна, но... вы ищете именно Джейн? Я имею в виду, ту самую Джейн?

— Если вы перестанете повторять её имя и скажете мне, где она, мы сменим эту заевшую пластинку.

Обе девушки ошеломлённо смотрят друг на друга.

— Она сделала что-то не так? — спрашивает одна.

— Если хотите подать жалобу... — предлагает другая.

— Ничего подобного. Я просто хочу знать, где она. Чтобы отвезти её домой.

— Вы хотите проводить Джейн домой? — Тон более симпатичной девушки почти шокированный.

— Почему? — настаивает её коллега, также ошеломлённая таким поворотом событий.

Они, очевидно, считают невозможным, что Джейн, эта Джейн, могла привлечь моё внимание. Мне хочется сказать им, что я тоже задаюсь вопросом, почему? Почему не могу выбросить Джейн из головы, в силу каких невероятных чар я не в доме Лилиан, а здесь, спрашиваю о ней.

— Да, — отвечаю сухо. — Я пытался ей позвонить, но, кажется, её мобильный телефон выключен.

— У вас есть номер мобильного Джейн?

— Значит, вы уже знакомы?

— Заезженная пластинка становится слишком заевшей. Здесь можно получить ответ?

Мне на помощь приходит владелица ресторана.

— Она почувствовала себя плохо и ушла раньше. Думаю, Джейн поехала на метро. Остановка в трёхстах метрах, — сообщает она.

Я улыбаюсь ей, недобро смотрю на её сотрудников и выхожу из помещения, злясь на Джейн, переживая за Джейн и, возможно, влюблённый в Джейн.

***

Я отвёз Джейн домой и был на грани того, чтобы сказать ей, что хочу её. Я почти сказал ей: «Знаешь, ты стала похожа на навязчивую идею. Или не знаю, как называется эта штука, но она мешает мне спать по ночам и думать, когда бодрствую. Я встретился с Лилиан, но смотрел только на тебя. Я поцеловал её, но ничего не произошло. Ни черта не произошло. Я последовал за тобой, потому что мне нужно было быть с тобой, прикасаться к тебе, говорить с тобой. А теперь я просто хочу твой рот». Я почти сделал это, клянусь. И Джейн дала отличный совет, как мне вернуться к Лилиан и любить её до конца дней. Отличное предложение, пришедшее как раз вовремя, чтобы не дать мне выставить себя на посмешище.

Конечно, с того самого дня я стал похож на идиота, но, по крайней мере, только перед самим собой. Только я знаю, насколько я неспокоен. Я снова начал курить как сумасшедший, занимаюсь спортом больше, чем может выдержать тело, изнуряю себя до тех пор, пока кости и кровь не начинаю гореть. Плаваю, бегаю, играю в сквош, и я ни с кем не трахался. Ни с Лилиан, ни с другими женщинами.

— Как дела, мой мальчик? — спрашивает дедушка, отвлекая меня от размышлений. — Когда ты начал так много курить? Ты больше времени проводил в саду с сигаретой, чем в доме с семьёй. Не то чтобы я винил тебя, твой отец, когда приступает к делу, может быть очень утомительным. Женщина, с которой он пришёл, вызывает крайнюю скуку.

Делаю очередную затяжку Dunhill Blues в полумраке крыльца его особняка на 6-й авеню в Бруклине. Передо мной раскинулся сад, который невозможно представить в нью-йоркском доме. Чтобы иметь столько акров зелени, дедушка скупил все окрестные участки и засадил их таким количеством деревьев со всего мира, что это больше похоже на королевский ботанический сад при дворце, чем на частный парк городского дома.

Дедушка не ошибается, он никогда не ошибается. Он осторожен, как волк. С момента, как приехал сегодня после обеда, я выкурил почти целую пачку сигарет. Я никогда не был заядлым курильщиком. Выкуривал сигарету время от времени или в моменты сильного стресса. Сегодня я побил рекорд.

На его вопрос я не отвечаю, поскольку честно не смогу, а ложь он заметит и станет вытягивать из меня правду, которую выпускать из себя я не хочу. Поэтому я отвлекаю его внимание от причин моего беспокойства и переключаю на отца.

— Тебе не нравится мисс де Морнэ? Могу сказать, что у неё есть всё необходимое, чтобы стать новой миссис Ричмонд. Она родственница английского графа, вдова, унаследовала от мужа кучу денег, её дети живут в Европе, так что они не будут сильно беспокоить, и у неё очень хороший пластический хирург. По приблизительным подсчётам, на ней успешных операций на триста тысяч долларов. Чего ты ещё хочешь?

— Если считаешь, что для меня это женский идеал, значит, ты забыл, кем была твоя бабушка, — протестует он почти обиженным тоном. — Грейс, как и я, возникла из ничего. Она была практичной, решительной, бесхитростной женщиной. Мы не дворяне по рождению, Арон, мы строили своё состояние пенни за пенни, учась и работая. Я ненавижу женщин, которые наследуют состояние и ничего не делают, чтобы стать лучше. Когда мы говорили о греческой мифологии и я упомянул о суде Париса, она хихикнула, подумав, что речь идёт о Париже и о влиянии французской моды на следующие весенне-летние коллекции. Она сколько угодно богата, выглядит презентабельно, но она глупа.

— Тогда она идеальная женщина для твоего сына.

Дедушка ехидно хихикает.

— По крайней мере, она не поставит его в неловкое положение и всегда будет зависеть от каждого его слова. Корнеллу это необходимо. С Дит ему было неловко на публике, потому что люди сразу же тянулись к ней, к её интеллекту, к её свету, который неизбежно затмевал его. С миссис де Морней, или Лулу, как она предпочитает себя называть, подобного эффекта солнечного затмения никогда не будет. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Что за вопрос? — спрашиваю я, будто пропустил его мимо ушей.

— В чём дело? Почему ты такой невротик? Я надеялся, что после отдыха от работы ты будешь выглядеть более расслабленным, а не напряжённым, как чёртова резинка.

Как всегда, когда дедушка использует выражения, менее изящные, чем обычно, это означает, что он серьёзен, у него появились чёткие идеи, и он твёрдо намерен загнать меня в угол.

— Это ты хотел, чтобы я ввязался в дерьмовые проекты, — отвечаю я, в свою очередь не склонный к дипломатии. Не после двадцати сигарет за четыре часа. Не после ужина, во время которого я ел очень мало или совсем ничего, и вынужден был слушать высокопарный смех новой партнёрши моего отца.

— Думал, ты на самом деле заинтересовался тем делом и теперь следишь за ним с удовольствием. Я знаю, что скоро будет назначено предварительное слушание. Я разговаривал с Мелиндой.

— Ты всегда на шаг впереди, дедушка. Ты мог бы разобраться со всем этим делом, сидя за своим столом, но вместо этого решил поиздеваться надо мной.

— Я сделал тебе подарок, мой мальчик, просто ты ещё не знаешь об этом. Мелинда сказала, что Джейн Фэйри может отлично выступить перед присяжными, что она очень чувствительная и умная девушка. Она сделала то, что сделала в прошлом, в целях самозащиты, хотя присяжные из арканзасских фанатиков всё равно её осудили. И очевидно, ты принял её историю близко к сердцу. Но я уже знал об этом. От Дит я знаю, что ты устроил Джейн на работу к ней в галерею.

— Проклятье, дедушка, а есть что-то, чего ты не знаешь? — бурчу я, откровенно разозлившись.

— Не новость, мы с твоей мамой часто встречаемся за обедом. И неизбежно разговор заходит о тебе. По её словам, мисс Фейри настоящая жемчужина. Она игнорирует историю девушки, и я, конечно, не рассказывал ей. Тяжёлая история, одна из самых жестоких, с которыми мне пришлось столкнуться за всё время работы в этом бизнесе, полном зверских историй. Я думаю, что Дит взяла Джейн под своё крыло. Как, по-твоему, пройдёт слушание? Есть шанс победить эту свинью Джеймса Андерсона?

— Не знаю. Зависит от того, какую чушь они придумают в своё оправдание.

Некоторое время мы молчим, пока дедушка не бросает на меня ласково-заискивающий взгляд.

— Ты встречался с Лилиан?

Настала моя очередь сверкнуть едкой ухмылкой.

— Разве ты не знаешь и этого? Я считал само собой разумеющимся, что ты знаешь все подробности моей жизни за последние два месяца.

— Арон, я не нанимаю частных детективов, чтобы они следили за моим внуком. Я знаю только то, что мне подсказывает интуиция, и то, что узнаю из нашего общего круга знакомых.

— Дедушка, ты недостаточно удивлён, поэтому ты всё знаешь. Из-за длинной белой бороды ты выглядишь невинным, но ты проницательнее лисы.

Спенсер Ричмонд смеётся, снова похлопывая меня по спине.

— Я знаю, что она разводится с Эмери. В нашей среде невозможно не знать. Я предположил, что ты воспользуешься этим.

— Это она воспользовалась. Я не сделал ни шагу. Я ни для кого не буду это делать. Тот, кто не хочет меня и толкает в объятия другого, может смело отправляться в ад.

— Лилиан толкнула тебя в объятия другой?

Кончик моей сигареты светится в темноте ноябрьской ночи. Парк простирается так глубоко, что, кажется безграничным и позволяет мне смотреть на всё, не глядя ни на что. Затягиваюсь, задерживаю дым, выдыхаю. Внутри меня бушует буря, которую я плохо скрываю. И то, что курю, как ненормальный, говорит о моём безумии.

— Мы изучаем, — говорю я неопределённо. — Мы с Лилиан изучаем друг друга. Посмотрим, что из этого выйдет.

— И это лишило тебя аппетита? Ты почти ничего не ел за ужином, у тебя под глазами огромные тёмные круги. Создаётся впечатление, что ты висишь на волоске от нервного срыва, который может взорваться в любой момент.

— Идиотская болтовня Лулу не улучшила моего настроения, — отвечаю неопределённо.

— Ты умеешь менять тему, но я более искусен в упорстве. Арон, я хочу знать, как ты. Я беспокоюсь о тебе.

— Я в порядке, у тебя нет причин для беспокойства. Я просто немного напряжён, но ничто не одержит верх над моим разумом. Ничто и никто. В конце концов, победа будет за мной.

— Не буду спрашивать, в какой битве ты сражаешься, касается ли это Лилиан, работы или чего-то ещё, но я уверен, — в конце концов ты победишь. Возможно. Однако вместо того, чтобы проводить День благодарения здесь, тебе лучше было бы провести его с матерью. Ты бы расслабился больше в Хэмптоне с Дит и той странной компанией, которую она собрала, а не здесь с твоим старым дедом.

— Ты знаешь, проблема не в моём старом дедушке. Ты всегда был и будешь самым молодым, с самыми современными и смелыми идеями, самым дальновидным из всех. Проблема в твоём несимпатичном сыне, который на протяжении всего ужина постоянно находил шпильки в мой адрес. Тот факт, что в прошлом году я выставил счётов на большую сумму, чем он, не может ослабить его критику, и это начинает меня раздражать. Однако я не думаю, что мне понравилась бы странная банда Дит. Иногда она собирает действительно абсурдные личности, с которыми мне неинтересно знакомиться.

— С некоторыми из них ты уже знаком. Я точно знаю, что она пригласила своего сегодняшнего протеже, художника, чьи работы выставлялись на последней персональной выставке, и эту девушку, Джейн Фэйри… — Сигарета дрожит в моих руках и почти обжигает пальцы. Джейн в доме Дит? И Томас Мур тоже там? — Ты же знаешь, какая у тебя мама, со всеми этими штучками про большую любовь, страсть, предначертанными узами судьбы и так далее. Не то чтобы я не соглашался с её фаталистическим подходом, я по-своему очень романтичен. Однако — и я уверен, ты и Мелинда также разделяете эти доводы — девушке следует пока избегать встреч с мужчинами. Ей и так будет трудно доказать свою правоту без того, чтобы Андерсоны вытащили из шляпы доказательства сексуальной интрижки с полусумасшедшим художником. Я сказал об этом и Дит, но, по её мнению мисс Фейри и этот парень Томас предопределены, и она сделает всё возможное, чтобы они были вместе.

Сохранять спокойствие нелегко. Совсем непросто. Если бы крыльцо освещалось сильнее, дедушка увидел бы, как сжались мои челюсти, как сузились веки, как на лбу собрались морщины. Он бы увидел мой гнев в сочетании с тенью смущающего замешательства. Джейн и Томас вместе? Она согласилась позировать для портрета, или как? И почему, приглашая меня, Дит не упомянула о её присутствии? Она в общих чертах рассказала о милой компании, но больше ничего не сказала. Может, она не хотела, чтобы я приехал? Может, она хочет, чтобы Томас мог свободно общаться с Джейн?

Мысль о том, что эти двое вместе, заставляет меня закипать от злости.

Но я должен контролировать себя, не хочу, чтобы дедушка читал меня и внутри, и снаружи, и везде. Не хочу, чтобы он ясно увидел то, что я сам боюсь увидеть. Поэтому я просто комментирую с притворным безразличием:

— У вас с Дит, конечно, бывают очень странные разговоры. Представлял вас обсуждающими искусство и культуру, а вместо этого вы — сплетники.

— Мы с твоей мамой говорим о многих вещах. Тебя удивит, насколько мы близки. Она дочь, которой у меня никогда не было, и я скажу тебе, что она мне нравится больше, чем мой сын. А теперь, однако, пойдём в дом. У меня есть отличный скотч, который я хочу, чтобы ты попробовал и …

Я перебиваю его, резко и не совсем вежливо.

— Не думаю, что задержусь у тебя надолго.

— Ты не переночуешь здесь?

— Я... нет. Я просто вспомнил, что у меня есть ещё одно обязательство.

— Очень странно, что у тебя другие планы, ведь ты проводишь День благодарения со мной уже тридцать два года и всегда остаёшься на ночь.

Но почему он так чертовски внимателен ко всему?

— Извини, но мне пора, — повторяю я, и это мои последние слова перед тем, как покинуть крыльцо, и дом, и удушающее чувство, что я должен сделать что-то кардинальное, пока не сошёл с ума.

Что-то конкретное: поехать к маме, попытаться выяснить, что происходит между Джейн и Томасом, и разбить ему зубы и яйца, если он хоть пальцем к ней прикоснулся.

***

К месту назначения я прибываю через два часа, в полночь. Если бы подумал, что найду тишину спящего дома, я бы разочаровался. Но я этого и не ожидал: когда у неё гости, Дит никогда не ложится спать раньше рассвета. В отличие от своей городской жизни, отмеченной рабочим ритмом, не включающим в себя безудержные развлечения, в Хэмптоне, собирая компании артистов, Дит не позволяет себе никаких правил. Всё сводится к импровизации: делает что-то, когда хочется, ест, когда голодна, и спит, когда хочет спать. Обычно ночь посвящена вечеринкам, разговорам, кострам на пляже, смелым культурологическим дискуссиям между полярными противоположностями на любую тему и любому занятию, которое она и её гости находят интересным.

Поэтому я не жду ни сна, ни тишины.

В каком-то смысле я оказался неправ.

Не потому, что Дит спит — она в гостиной, перед французским окном, выходящим на пляж, пишет одну из своих кроваво-красных картин, — а потому, что в доме нет той суматохи, которую я ожидал. Кажется, кроме неё здесь никого нет.

Когда мама открывает дверь и приглашает меня пройти за ней в гостиную, то не выглядит удивлённой моим присутствием.

— В итоге ты решил приехать, дорогой? Как прошёл ужин с дедушкой?

Я рассказываю о её бывшем муже и новой спутнице, которую он нам подсунул, но пока говорю, я неспокоен, как ребёнок. Мои слова служат лишь для того, чтобы заполнить пространство, пустоту, и как можно дольше сдерживать потребность спросить, где Джейн. Я оглядываюсь по сторонам, наливаю себе полстакана миртового ликёра, который Дит присылают прямо из Италии и который никогда не пропадает из её бара, смотрю в сторону дверей, ищу следы постороннего присутствия.

К счастью, она сама даёт мне все объяснения.

— Наверняка ты удивляешься, почему такая тишина. Очень необычно для моего дома. Как правило, в это время кто-то играет на гитаре, а кто-то приглашает других окунуться голышом в океан. Дело в том, что на этот раз нас мало. Я подумала, что Джейн не очень понравится такая неразбериха и ей будет некомфортно в компании эпатажных артистов. Поэтому я пригласила только Томаса. Они сейчас на пляже.

— На пляже? — мой прямой вопрос, брошен, как щелчок кнута, и тоном, непохожим на простой разговор. От него попахивает непреодолимой потребностью знать, о чём, бля, она говорит.

— Да, — отвечает абсолютно спокойно. — Они гуляют. Мы поужинали, потом они ушли, а я начала рисовать, — Дит смотрит на меня, улыбается и спрашивает, не голоден ли я. — Ты похудел, любовь моя. Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю? Даниэлла ещё не спит и может приготовить тебе пасту или стейк. Если предпочитаешь десерт, есть отличный «Захер».

— Благодарю тебя, но я не голоден.

Дит садится в кресло, потягивается, а затем бормочет вкрадчивым тоном:

— Я знаю, почему ты передумал и приехал.

— Знаешь? — раздражённо спрашиваю я.

— Я видела её сегодня днём, на улице. Лилиан, я имею в виду. Я была вынуждена с ней заговорить, потому что обо мне, можно сказать всё, кроме того, что я грубая. Так вот, я узнала, что она рассталась со своим мужем, находится в процессе развода и в последнюю минуту решила провести День благодарения в этих краях, вместе с сыном. Ты приехал встретиться с ней? — спрашивает, как бы разочарованная самой мыслью о том, что я сделал такой выбор.

Я всё равно не стал бы ей отвечать. Не сказал бы, что понятия не имел, что Лилиан здесь. Я бы не сказал, что не разговаривал с ней с того вечера в греческом ресторане, и не потому, что она этого хотела, ведь она всё время звонила мне, а я не отвечал. В любом случае я не стал бы ничего рассказывать. Если бы я мог говорить.

Но я не могу.

Внезапно нас прерывает тихий голос.

— Можно? — спрашивает Джейн, входя в комнату через французское окно.

Я сижу в кресле. В руке рюмка с ликёром, в глазах выражение, которое я хотел бы назвать равнодушным, но уверен, — оно какое угодно, только не спокойное. Возможно, отвращение, а возможно, высокомерие и немного стервозности.

Я смотрю на Джейн, но не здороваюсь. Делаю глоток мирта, откидываюсь в кресле и веду себя так, словно её присутствие не имеет значения.

Думаю, моё отношение дестабилизирует её. В последний раз, когда мы виделись, она говорила со мной о дружбе, давала советы как обозреватель колонки «дела сердечные», и полагаю, Джейн не ожидала такой отстранённости.

Широко открыв глаза, она немного хмурится и сомневается, и мне чертовски нравится. Джейн мне нравится, это точно. Она слегка накрашена, на ней красная плиссированная юбка в стиле «девочка из школы», плотный белый джемпер и огромный шарф, выполняющий роль накидки. Юбка короткая, под ней длинные непрозрачные носки выше колен, такие же чёрные, как ботинки из лакированной кожи.

Бля, она мне безумно нравится.

И мысль о том, что ей нравится Томас, мучает меня.

— Дит, Моррис хочет тебе кое-что показать, — тихо говорит Джейн. Она называет его настоящим именем, и эта демонстрация близости сводит меня с ума. — Он увидел ракурс. На пляже есть дом, который по-особому светится при свете звёзд, и Моррис хочет узнать, не подойдёт ли тебе в качестве фона для одной из его ночных картин. Он фотографирует его, но хотел бы, чтобы ты увидела вживую.

Дит радостно вскакивает на ноги.

— Конечно, дорогая. Уже иду. Составишь компанию Арону, ты не против?

Затем Дит выходит из комнаты и исчезает в темноте.

Джейн неподвижно остаётся на месте. В этой одежде, с бледным лицом, большими глазами и длинными ресницами она похожа на куклу. Почему я сразу не заметил, как она красива? Почему сначала она показалась мне непривлекательной? Я позволил ввести себя в заблуждение этой неуместной раной, её неровным шагом, её застенчивостью, и не обратил внимания на гармонию всего остального. Не обратил внимания на её грацию, на неотразимую миловидность, на то, как она сталкивается с призраками сложной жизни, на смелость, с которой рычит, защищаясь. На её непроизвольную чувственность, которую теперь хорошо вижу, я вижу слишком хорошо, и это меня глубоко возмущает.

Томас был менее слеп, чем я. И я был большей сволочью, чем Томас. Это бесит меня вдвойне, заставляет чувствовать себя глупым и бездарным второгодником, одним из тех придурков, которые смотрят на абстрактную работу и видят лишь обрывки вместо силы, элегантности, эмоций и вызова.

Я пью миртовый ликёр, пока она стоит рядом с дверью, и мне хочется сказать ей: «Подойди, садись ко мне на колени, не оставайся в стороне».

Но вместо этого я говорю лишь:

— Итак, ты будешь позировать для портрета. В конце концов обычное женское тщеславие взяло верх.

Её смущённый и нежный взгляд становится опасной пороховой бочкой.

— Если бы я решила позировать, то сделала бы это не из тщеславия, — огрызается, и она так непредсказуемо порывиста, что мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не встать, не обнять её и не раскрыть её губы своим языком. — Я бы сделала это с надеждой. Надеждой на то, что такой великий художник, как Томас, сможет разглядеть во мне что-то такое, чего не вижу я, что-то за пределами этой маски. Тщеславие… я не знаю, что это. Ничто из того, что я собой представляю, не вызывает у меня гордости, и если ты не понял этого обо мне, то ты ни хера не понял... — И тут же подносит руку к губам, словно хочет остановить очередное ругательство, чтобы оно не преследовало то, что уже вырвалось. От этого жеста мне ещё больше хочется её поцеловать.

Я встаю, ставлю бокал на столик и приближаюсь к ней с медлительностью, не соответствующей ритму моего сердца.

Она отступает мелкими шажками, плиссированная юбка шуршит по бёдрам с шелестом, почти похожим на тонкий вздох. Шарф сползает с плеча и свисает в сторону, открывая целомудренный вырез белого джемпера и ямочку у основания шеи.

Путь Джейн к отступлению преграждает стена. На ней висит картина с изображением моей матери, самая плотская из возможных, тёмно-красная в пастозной технике, с мазками настолько насыщенными, что на холсте они стали трёхмерными. Я подхожу к Джейн и останавливаюсь напротив, при этом выражение моего лица не перестаёт быть хмурым.

— Нам нужно решить одну проблему, — заявляю негромко и наклоняясь, чтобы говорить с ней вплотную.

— Какую... какую проблему? — заикается она.

— Прежде всего, я хочу знать, что происходит между тобой и Томасом. И не надо нести чушь, что это не моё дело, а касается только тебя, и я не имею права вмешиваться, потому что ты прекрасно знаешь, что это не так... — Она ничего не говорит, от изумления широко раскрывает глаза, прикрывает удушливо губы, ёрзает в своих лакированных ботинках, юбка продолжает шептать, как атласная. Я продолжаю говорить, придвигаясь всё ближе и ближе. Через секунду и миллиметр мои губы коснутся её уха. — Тебе не нужны глаза художника, чтобы узнать о себе больше. Тебе могу сказать я. В тебе больше красоты и больше души, чем я когда-либо видел в мире. Ты не монстр, за которым ты прячешься от страха. Ты вызываешь во мне желание защитить тебя, а я никогда никого не хотел защищать. В каком-то смысле ты заставляешь и меня открывать свою собственную красоту и душу. Я пугаю тебя, Джейн? — Она кивает, её щёки того же цвета, что и юбка в школьном стиле. — Почему?

— Я не... Я не знаю, что... что ты от меня хочешь.

Я слегка хрипло вздыхаю.

— Ты удивишься, если скажу, что я и сам не знаю? Я чертовски запутался. Хочешь помочь мне разобраться, Джейн?

Не целовать её — это усилие, граничащее с болью. Мне хочется протянуть руку и коснуться её везде. Но я не должен и не могу. Не сейчас, когда мои мысли полны «почему» и не в месте, где нет уединения, когда она дрожит, как только что проросший листок, такой нежный и юный, ещё не знающий, как трудно пережить ветер.

Её ответ, однако, превращает меня самого в совсем юный листок.

— Да, — шепчет она, — я хочу помочь тебе понять это.

Я улыбаюсь ей, будто она только что подарила мне солнце, но в это время снаружи раздаются голоса.

Я отстраняюсь от Джейн, делаю шаг назад и провожу рукой по волосам. В ноздрях у меня ещё стоит аромат её талька. И я всё ещё испытываю желание прикоснуться к ней.

В этот момент входят Томас и Дит.

Взгляд Дит устремляется ко мне со скоростью удара хлыста. На меня смотрит не Дит, не подруга, с которой можно свободно болтать о чём угодно, а мать, далёкая от подруги, куда более традиционная, чем когда-либо за тридцать два года жизни. В общем, злая мать.

Джейн говорит, что устала, извиняется и собирается лечь спать. Томас смотрит на неё так, словно она ему небезразлична на самом деле, и это высвобождает во мне нового собственнического монстра.

Когда они оба уходят, я резко спрашиваю Дит:

— Что это такое? Надеюсь, они остановились не в одной комнате!

Дит улыбается мне ангельской улыбкой.

— Они разделят спальню только по своей воле, если захотят, а не потому, что я выделила им обоим одну комнату. Однако на данный момент, похоже, у них нет такого намерения. Скорее, я хотела бы знать, каковы твои намерения. Мне кажется, я что-то прервала или ошибаюсь?

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — вру я.

— Ты всё прекрасно понимаешь. Ты и Джейн ведёте себя не совсем как адвокат-клиент. Ничего не хочешь мне об этом рассказать?

— Нет, я бы сказал — не хочу, — сухо отвечаю я. — И я был бы признателен, если бы ты тоже избегала этого.

Дит подходит ко мне ближе, сохраняя на лице выражение больше похожее на материнское, чем на дружеское.

— Если ты запутался, постарайся прояснить мысли. Я не позволю тебе причинить боль этой девушке. Не позволю тебе прикоснуться к ней, если только на ладони не лежит твоё сердце.

— А на ладони у Томаса оно лежит? — вызывающе спрашиваю я.

В ответ Дит улыбается мне, и к ней возвращается частичка подруги.

— Ты предсказуемый дурак, дорогой. Верю, что надежда есть. А сейчас, однако, иди и отдохни. Я приготовила для тебя комнату.

Я не могу не смотреть на неё с недоумением.

— И когда ты это сделала?

Дит недоуменно пожимает плечами.

— Несколько часов назад. Несмотря на небольшое расстояние между Саутгемптоном и Саг-Харбором, я была уверена, — ты не захочешь ехать к себе домой и предпочтёшь остаться на ночь у меня.

Мой взгляд остаётся скорее растерянным, чем убеждённым.

— Но как ты узнала, что я приеду?

Она разражается смехом, а потом заявляет весело:

— Не знаю… шестое чувство?

Глава 12

Джейн

Я не согласилась позировать для Морриса, но приняла приглашение поехать в Хэмптон к Дит. Не знаю, почему я изменила своё решение. После того как увидела, как Арон целует Лилиан, что-то во мне выключилось и одновременно включилось что-то другое. Я решила, что не буду замыкаться в себе, буду выходить из дома, не буду превращаться в ёжика. Я перезвонила Дит и спросила, есть ли у меня ещё время принять её приглашение.

Хотя портрет я всё равно не хочу. Я добилась большого прогресса, могу смотреть на себя без прежнего страха, могу терпеть себя, могу жить со своими недостатками. Я могу принять эту ущербную, чудаковатую Джейн, которая наблюдает за миром, не глядя ему в лицо, но я требую, чтобы мир вёл себя так же, чтобы он не зацикливался на моём существовании, чтобы смотрел на меня, но при этом не видел.

После ужина Моррис приглашает меня на прогулку. Я соглашаюсь, потому что люблю темноту и море.

Некоторое время мы молчаливо идём по пляжу. Потом он рассказывает мне кое-что о себе, о своих начинаниях в живописи, и когда упоминает о своих очень религиозных родителях, которые хотели видеть его священником и чуть не умерли от сердечного приступа, когда поняли, что у них есть сын, который хочет быть художником, склонен нарушать большинство заповедей и ходит в одежде бунтаря, я не могу не проникнуться его историей и не задуматься, есть ли в мире сын, который оправдывает ожидания своих родителей.

— Никто из нас не рождён для того, чтобы оправдывать ожидания других, — заявляет Моррис спокойным тоном человека, пришедшего к непреклонному выводу. — Каждый из нас должен удовлетворять только себя. Прежде чем мы это поймём, нам предстоит много битв. Мы испытываем вину, считаем себя чудовищами только потому, что преследуем мечту быть счастливыми даже за счёт счастья других людей, мы повторяем свои шаги, чтобы нас моделировали, потому что нас учили, — следует почитать отца и мать, и неважно, если мы обесчестим свою мечту... И тогда, к счастью, самые упорные из нас становятся самими собой. Мы становимся теми, кем были рождены быть. Для чего ты родилась, Джейн? Я не спрашиваю, что ты любишь делать. Я спрашиваю, кем ты любишь быть?

Его вопрос пугает меня. Кто я? Кем я люблю быть?

Я настолько привыкла выживать, что никогда не задумывалась о жизни, о планировании, о желаниях. Я как будто никогда не представляла себя в будущем. У меня не было никаких мечтаний, разве что, на короткое время, заниматься танцами.

С некоторых пор то и дело, робко и болезненно, в моих мыслях появляется мысль о завтрашнем дне. Она пугает меня до смерти, потому что я ничего не могу сделать, у меня ничего нет, я никто. Но в то же время она волнует меня, потому что я могу всё, могу иметь всё, я могу быть всем. Всем, чем я захочу. Даже если и не знаю чего. Слишком много альтернатив может быть таким же удушающим, как и полное отсутствие выбора.

— Я не знаю, — искренне отвечаю я. И тут предложение вылетает из моих уст, и я не могу его остановить. — Я бы хотела, чтобы меня любили.

— Это обычное желание, но у меня сложилось впечатление, что для тебя оно фундаментальное.

— Мне хотелось бы понять, что значит быть важным для кого-то: на самом деле важным.

Говоря это, я думаю об Ароне. Я всегда думаю об Ароне. Он помог мне расколоть мой панцирь, осторожно постукивая по нему изнутри. Я люблю его так сильно, что мне достаточно того, что он счастлив с другой. Это убивает меня, но этого достаточно.

— Остановись прямо там! — неожиданно восклицает Моррис. Я замечаю, что он стоит чуть позади и наблюдает за мной. Он смотрит на меня на фоне дома, такого белого, что похож на песочный замок. Моррис поднимает руки, соединяет большие и указательные пальцы, как бы создавая рамку, и говорит:

— Если бы я только мог изобразить тебя...

— Я уже сказала тебе «нет», — бормочу в ответ.

— Это ты не хочешь или Арон?

— Что... что?

— Он показался мне ревнивым. На выставке он позвал тебя, искал и увёл в очень собственнической манере.

— Нет, ты сильно ошибаешься! — восклицаю я, почти шокированная таким заблуждением.

— Ты ему нравишься, но ты об этом не знаешь, верно? Не знаешь, потому что у тебя нет достаточной уверенности в себе. Ты думаешь, что недостойна такого красивого мужчины. Но, возможно, это он тебя недостоин. Может, среди вас двоих, ты самая интригующая, завораживающая и загадочная.

— Между мной и Ароном ничего нет, — настойчиво повторяю я, ужасно смущаясь.

Моррис дружелюбно улыбается.

— Если это Арон стоит у тебя на пути, пусть знает, — я не хочу изображать тебя с целью соблазнить. Когда я говорю, что ты интересная, я действительно это имею в виду. Это не отговорка обкуренного придурка-художника, чтобы затащить девушку в постель. В тебе есть эмоциональная интрига, которую иногда я улавливаю, а иногда она от меня ускользает. Ты привлекательна и загадочна, но я не хочу ничего, кроме как изобразить тебя на полотне. Моя картина, та, с уроком танцев, тебя напугала, да? А знаешь, что её купил Арон?

Я теряю дар речи. Смотрю на Морриса так, словно мне только что открыли истину, слишком причудливую, чтобы быть правдой.

— Арон... купил... её?

— Купил. В той картине было что-то от тебя, я уверен. Что-то, что он хотел скрыть от взглядов других людей и одновременно от тебя самой. Что-то, что он хотел получить для себя. Подумай только, эта картина стала предметом спора между ним и другим клиентом, и Арон завысил цену втрое. Никто не покупал мои работы за такие деньги. Дит тоже была озадачена. Похоже, Арону не нравится фигуративное искусство, но, когда я сложил два и два, я нашёл в этой картине частичку тебя, и именно поэтому он хотел её купить. И не сомневаюсь, Дит тоже всё поняла. Так что не надо говорить, что между вами ничего нет. На мой взгляд, всё ещё впереди.

Меня бросает в дрожь, но не от холода. Я содрогаюсь от сказанных слов. Арон купил картину с балериной. Почему он так поступил? Интерпретация Морриса — это промах, или, возможно.....

Он снова обращается ко мне, уже более весёлым, почти ликующим тоном.

— Пожалуйста, Джейн, ты не могла бы вернуться в дом и пригласить Дит прийти посмотреть на этот великолепный вид? И пообещай мне только одно: ты останешься в доме и насладишься великолепным видом там.

— Не понимаю, о чём ты говоришь.

— Думаю, у Дит гости. Я мельком увидел, как кто-то вошёл через французские двери.

— Тогда мне не стоит туда возвращаться.

— Напротив, ты должна. Иди, дорогая, позови сюда Дит, а потом перестань бояться и прыгай, ведь жизнь только одна.

***

Я очень плохо сплю. Неспокойно ворочаюсь, временами засыпаю, а потом просыпаюсь с сердцем в горле. Перед самым рассветом, потрясённая слишком реалистичным сном, в котором мы с Ароном занимались любовью, я встаю и начинаю взад-вперёд ходить по комнате. Я дохожу до стены, потом возвращаюсь к стене напротив с тревогой, от которой перехватывает дыхание.

Вспоминаю слова Арона.

Вспоминаю его губы, которые были так близко.

Я вспоминаю его грудь, прижатую к моей.

А потом я начинаю вспоминать снова, и снова, и снова.

Он в соседней комнате, я уверена в этом.

Я чертовски боюсь того, что хочу сделать.

Мне страшно, но у меня только одна жизнь.

А его слова...

И его губы...

Наступает рассвет, я быстро принимаю душ и торопливо одеваюсь. Надеваю джинсы, футболку, немного крашусь.

Я собираюсь совершить самый безумный поступок в своей жизни. Сердце ревёт в ушах, я знаю, что буду жалеть об этом, но отступать не собираюсь.

Затем я открываю дверь и почти кричу.

Арон стоит перед моей комнатой, одетый так же, как и вчера, только без пиджака и галстука и с почти полностью расстёгнутой рубашкой. Его татуировки выглядят резкими, мрачными, рычащими. У него усталый, растрёпанный вид, который только способствует тому, что он выглядит более диким и сексуальным. Длинные волосы взъерошены, и он смотрит на меня с изумлением, похожим на моё.

— Можно войти? — спрашивает низким голосом.

Я молча киваю. Он шагает вперёд, а я отступаю, ноги дрожат, дыхание учащается, словно хочет превратиться в хрип при беге в гору.

Арон оказывается в комнате, я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, обхватив себя руками, чтобы поддержать, иначе я поскользнусь, упаду, развалюсь.

— Куда ты собралась? — снова спрашивает он.

Я не отвечаю ему сразу. Молчу и наблюдаю за ним, втайне сильно ущипнув себя за руку. Может быть, это всё-таки сон. Может, я глубоко заснула, пока вертелась в постели, и мне всё это привиделось.

Я щиплю больнее.

Арон смотрит на меня с выражением не меньшей тревоги, чем у меня.

Тогда я набираюсь смелости, хватаю его за лацкан, заставляю держаться поближе ко мне и говорю:

— К тебе.

Его хмурый взгляд превращается в ослепительную улыбку. Арон придвигается ближе, его обнажённая грудь видна между отворотами рубашки, застёгнутой на одну пуговицу. Протягивает руку. Опускает ладонь мне на шею, под волосы. Он стоит и смотрит на меня с улыбкой, пахнущей солнцем.

— Почему?

— Чтобы... продолжить разговор, который... который мы начали накануне. Ты... Ты сказал, что... что мне нужно тебе помочь понять, чего ты хочешь... от меня.

— Я так сказал.

— Я готова... помочь тебе.

— У меня бардак в голове, Джейн. Непостижимый бардак, поверь мне.

— Это неважно.

— Не имеет значения? — переспрашивает он.

— Нет. Главное — желание понять.

— Мне кажется, ты не представляешь, что значит для меня желание понять.

Сглатываю, продолжая держать свою панику под контролем. Неужели я действительно думаю о чём-то настолько рискованном? Неужели я и правда собираюсь сказать ему то, что собираюсь? Как это возможно, — я не собираюсь отступать? Как возможно, что я предвижу риск, на который пойду, и пропасть, в которую неизбежно упаду? Куда делся мой страх? Почему на смену ему пришло это отчаянное желание?

— Да нет, я понимаю, — заявляю я. — Я тебе нравлюсь, хотя ты не совсем понимаешь, в каком смысле. И чтобы понять это, тебе недостаточно знать меня лучше на словах. Нужно... попытаться задействовать ощущения. Чтобы понять, нравлюсь ли я тебе... нравлюсь ли я тебе во всех отношениях. Если бы я тебе не нравилась, твои идеи были бы яснее. Если бы я тебе не нравилась, у тебя было бы подтверждение того, что единственная женщина, которая тебе действительно дорога, — это Лилиан.

Арон смотрит на меня с интенсивностью наведённого прицела.

— Джейн, кажется, ты живёшь в своём собственном мире, почти нереальном и невозможном, и всё же ты всё понимаешь. Иногда ты и правда похожа на ведьму.

— Я не ведьма. Я просто наблюдатель и мыслитель. В любом случае… согласна. — Я не говорю ему, что сама идея оказаться вместе с Лилиан, в роли неизвестной переменной в невероятном уравнении, уже кажется мне необыкновенной. Если Арон не знает, что чувствует ко мне, значит, он не знает, что чувствует и к ней. Если я сделаю паузу и подумаю об этом, если я действительно сосредоточусь на фильме с Ароном Ричмондом, Лилиан Пэрриш и собой, то ущипнуть себя за руку будет недостаточно. Я должна ударить себя по голове, чтобы убедиться, что не сплю.

— Согласна? — спрашивает он.

— Да, всё в порядке. Я же сказала, что помогу тебе понять. Я готова.

— Такое впечатление, что ты готова пожертвовать собой. С какой стати ты соглашаешься, Джейн?

Я прикусываю губу, нервно играю прядью волос, а потом шепчу:

— Потому что я уже знаю, что ты мне нравишься. И я имею в виду не только твою внешность. Это... Я имею в виду, что это очевидно, сияет, и видно всем. Я уже говорила тебе: мне кажется, у нас с тобой много общего. У тебя, несмотря на твою внешность, и у меня, несмотря на мою внешность. И в любом случае знай, я никогда больше не пожертвую собой. Я больше никогда не буду заставлять себя страдать. Я больше никогда не буду бояться. Я буду делать только то, что хочу. А я хочу сделать это, даже если абсурдно, опасно и, возможно, аморально. Так что, повторяю, я согласна.

Хватка Арона становится более энергичной. Его рука прижимает меня к его груди. Затем, с властной нежностью, от которой у меня дрожат ноги, он целует меня.

Его губы опускаются на мои, его язык пробует меня, мои мысли затуманиваются. Бабочки, бабочки, бабочки. В меня вселяется кипящая истома, и если бы Арон не придерживал меня, закинув руку за шею и обхватив другой рукой за талию, я бы поскользнулась, упала, сорвалась.

— Ты в порядке? — вдруг спрашивает он.

Возможно, он понял, что я почти мертва, не могу дышать, что у меня подгибаются ноги и я не умею целоваться?

— Д-да, — лепечу я.

— А ты раньше с кем-нибудь целовалась?

— Н-нет, — продолжаю шептать растерянно.

— Но ты говорила, что у тебя был парень.

— Да, но я его не целовала, и он меня не целовал.

Арон слегка удивлённо охает.

— Позволь уточнить, твой первый раз…

— Мой первый и единственный раз.

— Твой первый и единственный раз был с парнем, который даже не поцеловал тебя?

— Да.

— Он тебя заставил?

— Нет, нет, ничего такого. Просто... я попросила его не целовать меня. Это казалось слишком... слишком интимным.

— А секс — нет?

Я снова кусаю губы и качаю головой. Трудно заставить людей понять. Мне стыдно затрагивать эту тему. Но если не попытаюсь объяснить, Арон будет считать меня ещё более странной.

— Поцелуи — это более глубокая вещь. Потому что ты видишь человека, он перед тобой, перед твоими глазами, ты чувствуешь его запах, его дыхание, язык, слюну, губы. Секс вне поля зрения и вне сознания, ты чувствуешь только оттенок боли, даже не невыносимой, у него презерватив, и он не прикасается к тебе по-настоящему. В поцелуе соприкосновение более навязчиво, и если тебе это не нравится, то может ранить гораздо сильнее.

Арон несколько мгновений молчит, как бы обдумывая смысл моей смелой теории.

— Если ты даже не хотела его целовать, почему ты занялась с ним сексом? — спрашивает, немного раздражённый.

— Потому что я отчаянно хотела быть похожей на других девочек. Я только что вышла из колонии. Казалось нормальным иметь парня, заниматься с ним сексом.

— Ты хоть получила от этого удовольствие?

— О нет, совсем нет, но это было неважно, я даже не придала этому значение. Мне просто хотелось обмануть себя, что на несколько минут какой-то парень нашёл меня привлекательной. Вот как было. После этого мы попрощались, без ожиданий и обид.

— Бля, Джейн.

— Что, бля?

— Бля всё. Бля, потому что ты сделала это дерьмо. И бля, потому что это был твой первый поцелуй.

Я понимаю его точку зрения. У него есть сомнения. Он понял, что я неопытна. Может быть, Арон опасается, что я буду страдать больше, чем ожидал, или что я придам этому событию слишком большое значение.

Конечно, я буду страдать, позже, когда он поймёт, что всегда желал только Лилиан. И, конечно, я придам событию значение. Это будет мой настоящий первый раз. Я буду вспоминать об этом в будущем, если у меня будет будущее. Но я не скажу ему об этом.

— Да, но ты не волнуйся, — говорю я небрежным тоном, вынырнувшим неизвестно откуда, из какого-то неизведанного уголка моей души. — Я ничего не поставлю на пьедестал! Не бойся, что по неопытности я придам всему преувеличенную символическую ценность, и заставлю тебя сделать то же самое. Я уже говорила, что не против того, чтобы ты сам разобрался, чего хочешь от меня. Я прекрасно понимаю, ты можешь прийти к более чем очевидному выводу: я тебе не нравлюсь и в лучшем случае мы сможем быть друзьями.

— Мы не сможем быть просто друзьями, Джейн, я всё больше и больше убеждаюсь в этом.

— Так... Ты хочешь сказать, что тебе... Тебе понравилось целовать меня?

— Я собираюсь сделать это снова. Это даст тебе подсказку.

И он делает это снова. Арон снова целует меня и обнимает так крепко, что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.

Пока мы целуемся, мы бессознательно двигаемся к кровати. Когда я понимаю, что моё положение изменилось с вертикального на горизонтальное, я не могу не почувствовать страха. Я лежу на спине, Арон возвышается надо мной, и от его пристального взгляда меня отделяет лишь тонкий слой макияжа. Я не могу назвать себя беспринципной соблазнительницей, сердце бьётся, бьётся, бьётся, а потом перестаёт биться, а потом снова начинает колотиться в горле.

— Не волнуйся, мы не собираемся ничего здесь делать, — бормочет Арон, словно прочитав мои мысли. — Моя мать отрежет мне ноги, если узнает.

— Почему Дит так поступит? Мне не двенадцать лет, я не под её опекой, и сама принимаю решения.

— Ты под её опекой, поверь мне; в определённом смысле так и есть. Ты появилась в её жизни, понравились ей как человек, и теперь ты — часть того, что она называет «своей эмоциональной семьёй». В неё входит больше людей, с которыми у неё нет кровных связей, чем настоящих родственников. Дит заботится о тебе и ей бы не понравилось...

— Я... я рада, что она заботится обо мне, — отвечаю тихо, — но я не понимаю, почему она должна отрезать тебе ноги.

— Потому что она считает тебя слишком невинной, — он останавливается, внезапно встревоженно глядя на меня. — Ты невинна, Джейн. Моя мать не ошибается. Может быть, ты не готова… Возможно, мы сейчас сильно облажаемся.

— Нет! — восклицаю я и тоже сажусь на край кровати. Я собираюсь сказать то, что никогда не думала, что скажу. — Если ты передумал, потому как понял, что я тебе не нравлюсь, это прекрасно, я, конечно, не могу тебя заставить, но... все остальные причины... это... чушь собачья, вот. Мне двадцать три года, и у меня, может быть, не так много сексуального опыта, но я гарантирую тебе, что я уже не ребёнок. И вообще, если хочешь знать, я никогда им не была. Я не невинна. У меня есть абсурдные, опасные и аморальные желания, потребности и мысли. И ты мне чертовски нравишься. Так что прекрати.

Арон смотрит на меня несколько мгновений. Потом улыбается.

— Может, уедем? На машине мы доберёмся до моего дома максимум за полчаса.

Ноги трясутся, обрыв всё ближе и глубже, но мой ответ прост:

— Поехали.

***

Мы покидаем дом Дит, даже не предупредив её. Пока едем те десять миль, что разделяют Саутгемптон и Саг-Харбор, дальше на север полуострова, мой разум — чистый лист. Я не могу думать, за исключением одной-единственной, повторяющейся мысли, которая размножается во мне, как вирус.

«Я еду к Арону домой.

Я собираюсь переспать с Ароном».

В какой-то момент именно Арон нарушает тишину и прерывает эту мантру, которая восхищает и мучает меня.

— Джейн, ты в любой момент можешь сказать «нет», — успокаивает меня. — Нет всему, чего ты не хочешь. Даже на саму мысль о том, что моя тень может коснуться тебя. Нет такого момента, после которого уже невозможно будет повернуть назад. Окей?

— Окей, — бормочу я, но уже знаю, — ничего подобного не произойдёт. — Арон... зачем ты купил картину Морриса?

Он крепче сжимает руками руль.

— Этот придурок напел?

— Он не придурок, и не думаю, что это информация формата государственной тайны.

Арон резко переключает передачу, заставляя машину визжать.

— Тебя он интересует? — спрашивает, не глядя на меня.

— Конечно, интересует, — уверенно отвечаю я. — Он отличный художник и хороший парень. Может ты... не мог бы ты сказать мне, почему купил эту картину?

— Потому что она мне нравится.

— Она отличается от того искусства, которое ты ценишь обычно.

— Я могу передумать, если что-то красивое попадётся мне на глаза.

— Ах, хорошо.

— Похоже, ты разочарована ответом.

— Нет, ты ошибаешься, это хороший ответ.

— Что ты хотела, чтобы я сказал? Что купил картину, потому что она заставляет меня думать о тебе? И потому что я заметил, когда она постоянно находится у тебя перед глазами, ты страдаешь, а я не хочу, чтобы тебе было плохо?

— Н-нет, если это неправда...

— Я не знаю, в чём правда, Джейн. Всё, что вращается вокруг тебя — часть тайны, которую мне предстоит разгадать. Я же сказал, — я в поиске. Мне понравилось. Я купил. Сейчас это всё, что могу тебе сказать. Скорее, ты скажи мне одну вещь. Что значит, я не выгляжу как парень из Хэмптона?

— Это не было оскорблением, клянусь. Я имела в виду, что, хотя ты и богат, ты не кажешься мне глупым засранцем, как большинство людей в определённых кругах. Не то чтобы все люди были такими, Дит, например, не такая, но у неё великолепный дом, и она точно не может назвать себя бедной. И ты тоже любишь окружать себя красивыми вещами, но делаешь это для себя, для услады глаз. Ты сдержан и глубок. Даже когда ты... когда ты появлялся на страницах журналов... со своими девушками, которые...

— Это были не мои девушки. Это были женщины, и точка.

— Ну, когда тебя фотографировали с этими знаменитыми женщинами на некоторых светских мероприятиях, ты выглядел... ты выглядел как большой мудак.

Арон смеётся, на мгновение поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и ещё одно мгновение, столь же мимолётное, сколь и сильное, одной рукой ласкает мою ногу. Мгновение, клянусь, мгновение, которое заставляет всё моё тело воспламениться.

— Я раньше был до ужаса мудаком, — подтверждает он. — Ты покупала эти журналы?

Лучше не говорить ему, что я покупала их специально, чтобы посмотреть на него. И рассматривала тайком.

— Время от времени.

— И ты поняла это, только взглянув на фотографии?

— Более или менее.

— Ты не очень далеко ушла от реальности в том, что касается моей конфиденциальности. Что касается глубины, то, боюсь, я более поверхностен, чем ты себе представляешь.

— Это неправда, и у меня есть тому доказательства.

— Доказательства?

— Да. Ты заметил меня. Ты посмотрел на меня. Ты увидел меня. Будь ты поверхностным, ты бы даже не заметил моего существования. Я не трофейная женщина. Тем не менее, по-своему, я тебя заинтересовала. Для меня это доказательство.

***

Этот дом тоже дворец для простых принцесс. Вся его обстановка роскошна, даже более роскошная, чем в городском пентхаусе. И это мне в нём нравится: Арон утончён. Он мог бы щеголять богатством, но то, чем он владеет, сдержанно и красиво.

Как только мы входим в дом, сразу же встречаем женщину средних лет, которая поливает растения.

— Адвокат Ричмонд! — восклицает она. — Вот уж не ожидала вас увидеть! Разве вы обычно не проводите День благодарения у своего дедушки? — Не думаю, что она ожидает ответа, её слова — весёлое подтверждение надёжной горничной, знающей привычки своего работодателя. — Я не смогла приехать вчера, поэтому заехала сегодня, чтобы поработать в саду…

Потом она замечает меня, и её и без того весёлый взгляд становится почти ликующим.

— Самое время! — восклицает женщина. Затем она осматривает меня со смутным недоумением, как бы удивляясь, как такой мужчина, как Арон, привыкший к сливкам женской красоты, может находиться в моей компании.

Я отступаю, глупо оцепенев от ужаса, пока не понимаю, что совершила ошибку и судила о намерениях женщины сквозь фильтр своего страха. Потому что она широко улыбается, демонстрируя все зубы, которые ей дала природа, и выглядит воодушевлённой и растроганной, будто стала свидетелем какого-то чуда.

— Приготовить вам вкусный завтрак, дорогая? — спрашивает меня. — Вы выглядите так, словно спали мало и плохо.

— Кофе, — отвечает Арон, — и что-нибудь из тех вкусных и высококалорийных блюд, которые вы умеете готовить. Но потом вы идёте домой. И не нужно возвращаться.

— Можете на это рассчитывать! — восклицает женщина и, сняв садовые перчатки, идёт в глубь виллы.

— Миссис Фергюсон немного назойлива, но это можно пережить, — комментирует Арон. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Он берёт меня за руку. Жест настолько спонтанный, что у меня перехватывает дыхание. Я следую за ним и в тысячный раз за последние несколько часов задаюсь вопросом, закончится ли этот сон, проснусь ли я в синяках от жестоких щипков и что почувствую, когда пойму, что ничего не было реальным.

А пока я наслаждаюсь своим тягучим сном.

Мы пересекаем сад и попадаем в большую пристройку. Здесь я чувствую себя Ионой перед китом. Только кит — не огромное китообразное, а гигантских размеров частично отреставрированный парусник, возвышающийся на крепких подпорках. Я сразу понимаю, что Арон его ремонтирует. Он мог бы купить новое, полностью исправное судно, с командой, но вместо этого выбрал для возрождения кусок хлама.

— Реставрация занимает у меня много времени, — поясняет он. — Потому что я всё делаю сам.

Я стою неподвижно и рассматриваю линии этого чуда. Представляю, как Арон шлифует поверхность — без рубашки, татуировки движутся при каждом его движении. А потом вижу, как Арон управляет парусником в открытом море, с ветром в волосах. Интересно, будет ли с ним кто-нибудь?

Я не вижу себя на этом судне. Знаю, что я — временный эксперимент. Не сомневаюсь, сейчас Арон искренен, он меня не обманывает, но это ненадолго. Моя смелость и самооценка очень далеко ушли от абсолютного нуля, но если я обернусь, то всё равно увижу этот ноль. Он смотрит на меня как всевидящее око, похож на ухмылку, и бросает мне вызов, как напоминание, заставляющее трепетать. Я не собираюсь возвращаться в мир, созданный моей матерью, в котором я ничего не значила, ничего не умела и ничего не хотела, но мне ещё предстоит пройти долгий путь.

Не отрывая пальцев от дерева, я осторожно поглаживаю корпус, следуя по его периметру. Внезапно меня останавливают руки. Обнимают сзади. Его руки.

— Иди сюда, — шепчет он.

Арон разворачивает меня и целует. Перед своим парусником, который однажды отправит его в кругосветное путешествие неизвестно с кем, он целует меня. Обхватывает моё лицо, прижав одну из ладоней к шраму, и целует меня. На мгновение, когда его язык проникает в меня, будто ему нравится это делать, словно он и правда наслаждается этим, я вижу себя на палубе этого судна. Джейн на ветру и солнце, счастливая, любимая.

Затем сон взрывается.

Внезапно, как аневризма.

Внутри строения что-то падает. Что-то издаёт резкий шум. Мы с Ароном отрываемся друг от друга и смотрим в одну сторону.

Неподалёку от нас, рядом с какими-то инструментами, о которые она, вероятно, споткнулась, стоит Лилиан.

Она потрясена. Она шокирована так же, как расстроилась бы я, если бы мужчина, которого люблю и который, как считала, любит меня в ответ, целовался с кем-то другим. Я и есть та самая другая.

Но она не сердится. Её глаза — озёра. Лилиан плачет, чего я бы никогда не сделала не потому, что не хочется плакать, а потому что не привыкла делать это, по крайней мере, на людях. Какой бы несчастной или отчаявшейся я ни была, я плакала, только когда оставалась одна, ночью и тихо. Плакать на глазах у других это неприлично, испорчено, неблагодарно по отношению к Богу. Даже сейчас я всё ещё следую этой установке.

Очевидно, у Лилиан не было матери, которая использовала её как воск для лепки, или чтобы смять. Потому что Лилиан плачет открыто, не боясь, что Бог поразит её.

— Лилиан, проклятье, — ворчит Арон, отстраняясь от меня. Я вижу, что он тоже шокирован этим внезапным присутствием того, кто не устраивает сцену, а просто выглядит как разочарованная и безутешная девчушка. И красивая. Лилиан прекрасна, даже когда плачет.

Я понимаю, невозможно оставаться равнодушным перед такой печальной богиней. Я знаю и не жду, что Арон будет вести себя так, словно её нет, или прогонит.

— Ты... ты больше мне не звонил, — бормочет Лилиан. — Ни слова. Разве я не заслуживаю слова, Арон? Я позволила тебе всячески оскорбить меня, приняла твой гнев и обиду, я согласилась с тобой, я тысячу раз извинилась. Неужели я не заслужила от тебя ни слова?

Арон нервно проводит рукой по волосам. Присутствие Лилиан смутило его и нарушило все его равновесия, всё сказанное и все сомнения.

Внезапно абсолютный ноль, который я оставила позади себя, приближается. Я вижу его глаза и ухмылку более отчётливо. Я прислушиваюсь к напоминанию о том, кто я и что я.

Никогда я не смогу сравниться с этой достойной романа любовью.

Я делаю несколько шагов назад, Арон — несколько шагов вперёд, к Лилиан. Он подходит к ней и говорит с ней тихим голосом. Я не слышу, что он ей говорит. Через некоторое время она опускает голову ему на грудь. Он обхватывает её за плечи.

Думаю, я увидела достаточно.

Я двигаюсь назад, как креветка, и выхожу из пристройки. Арон даже не замечает этого. Солнце, согревающее сад, не греет меня, оно кажется холодным, словно это не просто ноябрьское, а больное солнце. Я натягиваю куртку, поднимаю шарф, ускоряю шаги.

Миссис Фергюсон стоит на полпути между домом и пристройкой. Не знаю, была ли она свидетелем последней сцены из фильма: слёзы Лилиан, Арон, бросившийся её утешать, и я, ставшая тенью на заднем плане. Судя по выражению её лица, я бы сказала, что да.

И на этот раз я не плачу. Скорее я улыбаюсь ей, хотя при этом почти чувствую, как мышцы лица скрипят, словно ржавые металлические детали. Я улыбаюсь ей, потому что она грустная. Я улыбаюсь ей, потому что не хочу, чтобы она поняла, — у меня нет желания улыбаться. Откровенные слёзы — это для див, а я статист.

— Я ухожу, — сообщаю ей как можно более естественно.

— О нет, дорогая, останься, я испекла тебе маффины, — разочарованно говорит она.

Мне хочется спросить её, почему. Она ведь меня даже не знает. Почему она выглядит почти такой же убитой, как и я?

— Спасибо, — благодарю я, но не добавляю «в другой раз», потому что ясно, — другого раза не будет.

Я прохожу перед ней и иду мимо неё, к дому, а оттуда к выходу.

— Не уходи, — увещевает она.

Я оборачиваюсь, смотрю на неё с той капелькой любопытства, что осталась у меня между обрывками отчаяния.

— Почему вы хотите, чтобы я осталась?

— Потому что вы первая девушка, вошедшая в этот дом с тех пор, как я здесь работаю, и, думаю, вообще за всё время. Это должно что-то значить.

— Это ничего не значит, — отвечаю, пожимая плечами. — И вообще, теперь здесь и Лилиан Пэрриш.

— Да, но миссис Пэрриш пришла, перебравшись через забор на пляже. Вы вошли вместе с ним через парадную дверь.

Я не в настроении останавливаться на этих тонкостях. На данный момент знаю только то, что прошло пять минут, Арон всё ещё с ней, и он даже не понял, что меня больше нет в пристройке. Какими бы дикими ни были мои фантазии и надежды, это не бездонные ямы.

Поэтому я просто добавляю:

— Приятно было познакомиться.

И ухожу.

***

Я ловлю такси, которое везёт меня на ближайшую железнодорожную станцию.

Сразу же нахожу поезд обратно в Асторию.

Кажется, судьба хочет увезти меня как можно дальше отсюда.

Я оставила свой багаж в доме Дит, но ни за что на свете не вернулась бы туда. Я хочу побыть одна, совершенно одна, Джейн и я. Мы с Джейн смотрим из окна поезда, который везёт нас обратно. Трёх часов в пути мне хватит, чтобы подумать.

Однако через десять минут мои мучительные размышления и невысказанные слёзы прерывает звонок мобильного телефона. На дисплее высвечивается имя Арона.

Я не отвечаю.

Раз, два, пять раз, без остановки. Я не отвечаю.

Я не отвечаю, потому что мне грустно и потому что злюсь. В обоих случаях он поймёт, что я люблю его, а это последнее, что я хочу, чтобы он понял.

Но потом приходят сообщения.

Джейн, ответь мне сейчас же.

И снова:

Пожалуйста, ответь мне!

И сразу после:

Джейн, мне нужно с тобой поговорить!

В какой-то момент я понимаю, что веду себя как глупый ребёнок. И напуганный. Я должна ему ответить, не могу зарыть голову в песок.

Поэтому, с сердцем в горле, перезваниваю.

Он отвечает после первого гудка. Арон говорит не банальное: «Привет», а задыхаясь:

— Ты где?

— В поезде.

— Возвращаешься в Асторию?

— Да.

— Я догоню тебя на машине.

— Нет.

— Ты всегда мне говоришь «нет», чёрт возьми!

— Это неправда. Ещё я говорила «согласна», но, оглядываясь назад, «нет» было бы лучше. Я позвонила, чтобы сказать тебе, что... что наш эксперимент окончен. Я не хочу... выставлять себя на всеобщее обозрение, чтобы… ты смог разобраться в своих чувствах.

— Почему ты передумала? Из-за Лилиан? Из-за того, что я отошёл на минутку, чтобы поговорить с ней? Тебе не кажется, что я в долгу перед ней? Что мне следовало сделать, прогнать её?

— Если и есть на свете человек, который никогда не будет указывать другому, что ему делать, так это я. Мне столько раз говорили, что и как делать, что знаю, насколько это может быть ненавистно. Я просто... поняла, что не достаточно сильна для.... для этой игры. Я думала, что да, но это не так. Моя кожа до сих пор мягкая, Арон, и ты причинишь мне много боли. Я не готова рисковать страданиями. Мне достаточно намёка на риск, только тень опасности, чтобы я отступила. Дело не в Лилиан, а в тебе. Я не думаю, что ты... Я не думаю, что ты мне подходишь, вот и всё. Может быть, мы не похожи. А может, мы слишком похожи, и нам обоим нужен кто-то, кто дополнит нас. Может быть, ты мне недостаточно нравишься. Возможно…

Возможно, я несу полную чушь. Я говорю это, потому что во мне сидит страх, который распиливает меня на пополам. Потому что я до смерти люблю Арона и знаю, что он никогда не полюбит меня так. Потому что независимо от того, хочет он по-прежнему быть с Лилиан или нет, простил он её или нет, призрак той недостижимой любви всегда будет витать между нами (если мы вообще когда-нибудь будем существовать). Я думала, что справлюсь с этим, что мне достаточно иметь его, чтобы забыть обо всём остальном, но это не так.

Я ни для кого не была первой. Я никогда не чувствовала себя незаменимой для кого-либо, не в том смысле, в котором хотела, не так, как если бы я была плотью, кровью, костью, лимфой и воздухом. Меня всегда использовали, эксплуатировали, лепили, били, откладывали в сторону и забирали обратно, как предмет, лежащий на полке. Теперь я претендую на то, чтобы быть не просто первой, а единственной. Единственная, кого выбрал тот, кто хочет только меня и знает это с самого начала, и ему не нужны никакие странные доказательства, чтобы понять это.

Я не могу рисковать новой травмой. Это меня убьёт. Я не думаю, что смогу подняться обратно, закончу как бедная брошенная собака, которая позволяет себе умереть на дне колодца, потому что у неё не хватает сил выкарабкаться, чтобы спасти свою жизнь. И никто не придёт за ней. Никто не спустится в эту дыру, чтобы протянуть ей руку помощи. Потому что это не является ничьим приоритетом.

На другом конце линии наступает тишина, которая уже говорит мне обо всём. Затем звучат слова, которые озвучивают реальность.

Сухие, бессмысленные и стервозные.

— Окей, если ты так считаешь.

— Да, я так думаю.

— Предполагаю, нам больше нечего сказать друг другу. Может, вернёмся к роли адвоката и клиента, или я тебе и в этой роли не нравлюсь?

— Нет... адвокат ты хороший.

— Какая честь. Тогда увидимся на предварительном слушании.

— Как только узнаешь день и время, дай мне знать.

— Я попрошу своего секретаря позвонить тебе.

Он не говорит ни «пока», ни «прощай». Он просто прерывает звонок.

Я сворачиваюсь калачиком на сиденье поезда и смотрю на мир за окном. Я в отчаянии, ощущаю себя мешком, полным обломков, мешком, который, если его потрясти, скрипит, дребезжит и даже плачет.

Но я нет. Я к этому не привыкла. Вокруг так много людей. Нельзя плакать на людях. Плакать это для трусов. Плакать — это испорченность. Плакать — это оскорблять Бога. Он может наказать меня таким образом, что мне будет очень плохо.

Как будто я могу чувствовать себя хуже, чем сейчас.

Глава 13

Арон

— Разве я не заслуживаю слова, Арон? — спрашивает меня Лилиан.

Я хотел бы ответить «нет».

Она не заслуживает от меня ни слова.

И так бы я ей и сказал, если бы здесь, перед ней в слезах, стоял другой Арон. Тот, кто годами культивировал обиду и месть. Тот, кто жил с половиной сердца и одержимостью.

Но этот Арон другой, этому Арону жаль, и сожалеет он потому, что она ему больше не дорога. Мне следует радоваться и послать Лилиан раз и навсегда куда подальше, сильный от свободы, завоёванной слишком поздно. Но я не могу.

Потому что, наряду со многим другим, во мне проросла совесть, снисходительность, терпение, о которых я и не подозревал. Словно что-то или кто-то посадил семена эмоций, которые я никогда не пытался вырастить раньше.

Я подхожу к Лилиан; она продолжает плакать. Потом опускает голову мне на грудь, и я, после минутного колебания, думаю, что могу поддержать её объятием. Признаю: это жест, который исходит не от сердца, а только от головы и той совестливости, снисходительности и терпения, которые я научился проявлять на практике.

— Да, — отвечаю я, — но, боюсь, это не те слова, которые ты хочешь услышать.

— Разве моих извинений тебе было недостаточно, разве я недостаточно унизилась? Что мне остаётся делать: пресмыкаться? А кто это была? Мне кажется, я уже где-то её видела! Ты... Ты целовал её так... будто она тебе небезразлична!

— Она мне не безразлична. И нет, ты не должна пресмыкаться, Лилиан. Ты не должна унижаться, ты вообще ничего не должна делать. Ты ничего не можешь сделать.

— Что это значит? Ты влюблён в неё?

— Что бы ни чувствовал, я не обязан посвящать в это тебя.

Лилиан делает несколько шагов назад и смотрит на меня с ошеломлённым выражением лица.

— Подожди! Вот где я её уже видела! Она работает официанткой в греческом ресторане! Ты... ты уже знал её? Или вы встретились потом? Я не понимаю. Она совсем не в твоём вкусе, она ничтожна!

Боюсь, моё терпение не так уж и выносливо, потому что взгляд, которым я смотрю на Лилиан, больше похож на взгляд старого мстительного Арона, чем на взгляд нового милосердного Арона.

— А теперь уходи, — приказываю ей, — и больше не перелезай через этот чёртов забор.

— Так... так вот как всё закончится? Без объяснений?

— Лилиан, я не знаю, ты прикидываешься или не понимаешь на самом деле. Какое объяснение я должен дать тебе? Всё это твоё творение. Ты трахалась с Эмери, чтобы захомутать его, вышла за него замуж, родила от него ребёнка, прожила с ним более или менее счастливо четырнадцать лет. А потом в один прекрасный день тебе вожжа под хвост попала (правильно это или нет, мне всё равно), и ты вспомнила, что, в конце концов, мой член был лучше. И ты снова переходишь в атаку, снова пытаешься залезть мне в штаны. И ты преследуешь меня. Плачешь. Ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен. Но я тебе ничего не должен. Уже много, что я здесь с тобой разговариваю. Мне неинтересно навёрстывать упущенное время. Мне неинтересно встречаться с тобой. И не потому, что я тебя ненавижу, не потому, что я хочу отомстить и заставить тебя почувствовать то, что чувствовал я. Поверь, я давно отбросил эти глупые манёвры. Мне уже не восемнадцать, я повзрослел и не хочу быть с тобой просто потому, что ты мне безразлична.

Лилиан выглядит почти на грани помешательства. Если бы перед ней появилось мифологическое чудовище, она бы отреагировала на это с меньшим ужасом.

— Всё ради... этой?

Эта мания называть Джейн «этой» с явным презрением начинает действовать мне на нервы.

— Я уже сказал тебе, что не обязан отвечать на твои вопросы. Я позволил тебе извиниться, надеясь, что тебе станет легче. Но, очевидно, твои извинения были фальшивыми. Они были лишь инструментом, позволившим обойти мой гнев, и вторгнуться в моё пространство. Ты никогда по-настоящему не верила в свои слова. Если бы ты была искренна, ты бы включила мой отказ в число возможных исходов. Вместо этого ты вообще не рассматривала этот вариант. Ты думала, что достаточно будет нескольких слезинок, и я снова стану твоим рабом... — Мой взгляд, я знаю, стал мрачным, а голос хриплым, создавая впечатление угрозы. — Но ты помнишь восемнадцатилетнего мальчишку, тогда как сейчас перед тобой мужчина тридцати двух лет. И уверяю тебя, мы с ним разные. Гораздо больше, чем можешь себе представить. Однако теперь меня достало. Ты думаешь о том, чтобы уйти? Дорогу ты знаешь.

Я отхожу назад и смотрю на неё, скрестив руки на груди.

Я ненавидел Лилиан долгие годы, но на этот раз ненавидит она. Если бы она могла, то испепелила бы меня.

— Ты одурел из-за такой… фиговины, — язвительно комментирует она.

— Да, — просто отвечаю я.

Лилиан поворачивается ко мне спиной. Я иду за ней, уверенный, что Джейн вышла из пристройки и ждёт меня в саду, и опасаясь, что Лилиан может сказать ей что-нибудь неприятное. Но Джейн там нет. Когда Лилиан уходит с пляжа, как незнакомка, которой она была и всегда будет, я вхожу в дом.

Я прохожу мимо Анна Фергюсон, которая выглядит ещё мрачнее, чем Лилиан.

— Где Джейн?

— Она ушла. Наверное, ей не понравилось шоу.

— Не впутывайтесь в это, и вы! — бурчу я. — Куда ушла?

— Понятия не имею. Я бы хотела знать, но она мне не сказала.

Меня охватывает новая боль. Она имеет привкус одиночества, страха, может быть, паники.

Я не хочу потерять Джейн.

Последние несколько часов, с тех пор как поцеловал её, были лучшими за всю мою жизнь.

Не имея возможности прикоснуться к ней сейчас, прямо сейчас, раньше, чем сейчас, порождает во мне ощущение, словно я не дышу.

Я звоню ей на мобильный, она не отвечает.

Я звоню ей, она не отвечает.

Я пишу ей, она не отвечает.

Я хожу туда-сюда по саду, по траве, которая слишком зелёная, слишком живая, слишком пустая. Мои руки дрожат, я смотрю на них, и они дрожат (клянусь).

Когда она перезванивает мне, я хочу немедленно присоединиться к ней. Но она говорит «нет». Потом она говорит что-то ещё, а потом говорит, что я ей недостаточно нравлюсь.

Скажи ей, Арон, что этот дерьмовый эксперимент никогда не был настоящим!

Скажи ей, что это всего лишь уловка, придуманная твоей гордостью, чтобы не признаваться сразу в своих чувствах!

Скажи, что тебе пришлось придумать способ дозировать правду с помощью пипетки, потому что если бы ты открыл её сразу, то почувствовал бы себя влюблённым мудаком.

Скажите ей.

Я думаю, думаю, думаю, пока моя голова не взрывается, но не говорю этого.

«Я ей недостаточно нравлюсь».

Эта фраза резонирует во мне с ритмом похоронного звона.

Неужели всё кончено?

Что такое конец, если всё ещё даже не начиналось?

Я не знаю.

Знаю только, что за эти несколько минут я скучаю по Джейн больше, чем по Лилиан за четырнадцать лет.

***

Я ей недостаточно нравлюсь.

Я ей недостаточно нравлюсь. Арон Ричмонд недостаточно нравится Джейн Фейри.

Арон Ричмонд недостаточно нравится Джейн Фейри!

Повторяю про себя эту фразу, я рву её, собираю заново, ненавижу и я ненавижу Джейн. Жаль, что на самом деле я не ненавижу её, но я в бешенстве и это правда.

Мне хочется позвонить ей, потребовать, чтобы она сказала мне всё в лицо, попытаться выяснить — не врёт ли она, надеяться, что она врёт, но если я это сделаю, то погублю свою гордость, а гордость — слишком неприязненный враг. Непреодолимее, чем очень высокая стена.

К тому же если она не лжёт, каким идиотом я буду выглядеть?

Я умоляю об объяснениях?

Я не делал этого даже в восемнадцать лет, и уж точно не стану делать сейчас!

В конце концов, искать её было бы бессмысленно. Между нами практически ничего не было. Два поцелуя в мире Арона Ричмонда это ничто. Чёрная дыра, по сравнению с ними, — самый большой калейдоскоп во Вселенной.

Два поцелуя, да ладно.

Подаренные девчушке.

Фиговине, как назвала её Лилиан.

Какое мне дело?

Поэтому, когда узнаю о дате предварительного слушания, я поручаю связаться с ней своему секретарю. Я не звоню Джейн ни чтобы узнать, как она, жива ли, будет ли там и почему перестала работать в галерее Дит.

Я в курсе этого, потому что мать достаёт меня днями напролёт.

— Что ты сделал с Джейн? — спрашивает Дит по телефону. — Она уволилась с работы и не захотела давать мне никаких объяснений.

— Судя по твоему тону, такое ощущение, будто я её убил и сбросил в колодец! Прекрати, я ничего ей не делал. У неё должны быть свои причины, которые не обязательно должны совпадать со мной.

— А я, напротив, уверена, что они совпадают. Вы уехали вместе на рассвете, а до этого не менее часа ты провёл в её комнате. Или хочешь сказать, что у Даниэллы были галлюцинации?

— Прежде всего хочу тебе сказать, что Даниэлла должна заниматься своими делами. Чем она занимается? Шпионит за твоими гостями, чтобы выяснить, трахаются ли они?

— Во-первых, она ни за кем не шпионила. Она случайно проходила мимо и видела, как ты вошёл к Джейн и ушёл с ней. И потом…что это вообще значит? Я же просила тебя не трогать Джейн, если ты не прочистишь мозги...

Подражая Дит, мой тон становится полным ярости.

— Эти жизненные уроки ты должна была преподать мне, когда мне было двенадцать, а не в тридцать два! Но, если я правильно помню, тогда ты была слишком занята, путешествуя по миру. Прекрати, правда, иначе, думаю, я тоже начну тебя пилить и напоминать обо всех твоих недостатках, заставляя почувствовать себя дерьмовой матерью. Пока что я тебя от этого избавлял, но время есть всегда. Что касается Джейн, не волнуйся, я ей ничего не сделал.

Несколько секунд Дит молчит, словно размышляя над моими не слишком добрыми словами. С другой стороны, и она наговорила мне таких же.

— Не уверена. Возможно, в твоём мире это пустяк. Но в мире Джейн это буря. Ты знаешь, что я люблю тебя, Арон, но ты не умеешь обращаться с женщинами.

— Что? — кричу я, не определившись — рассмеяться или послать Дит подальше. — Я не умею обращаться с женщинами? Ты понимаешь, насколько ты абсурдна?

— О, я говорю не о сексе. Для вас, мужчин, всё сводится к этому. Если вы драконы в постели, значит, умеете обращаться с женщинами. Я имею в виду глубокое понимание женской натуры, и в этом я не сомневаюсь, ты несовершенен. Четырнадцать лет, которые ты мог использовать для развития своего эмоционального интеллекта, чтобы стать всесторонне развитым мужчиной, ты потратил впустую, рыдая над воспоминаниями об этой маленькой сучке Лилиан Пэрриш! Но... только не говори мне, что она имеет к этому отношение! Не говори мне, что ты вернулся к этой лживой гадюке!

— Для матери, которая первые двадцать пять лет жизни своего сына занималась только своими делами, я бы сказал, что ты заходишь слишком далеко.

С той стороны линии доносится печальный вздох, заставляющий меня ненавидеть себя за столь агрессивные высказывания (даже если я этого не говорю).

— Я думала, что заслужила прощение, но, видимо, это невозможно. Мне жаль, что меня не было рядом. Ладно, я вела себя как эгоистка. Твой отец был настолько невыносим, что ради того, чтобы удалиться от него, я пожертвовала тобой. Я была неправа. Нельзя вернуть прошлое и сделать его лучше, но можно не ухудшить настоящее и сделать всё, чтобы будущее было светлым. Но для этого нужно перестать причинять боль другому. Я больше не буду причинять тебе боль, Арон. А что насчёт тебя? Ты обидел Джейн? Не физически, я знаю, что ты этого не сделаешь, но её сердце?

Я чувствую себя скороваркой, которая вот-вот взорвётся. Дит меня не видит, но я — живой образ дикого гнева. Я не могу себя сдержать и лопаюсь, как та кастрюля с кипятком.

— Почему ты считаешь, что это я её обидел? Разве она не могла меня обидеть? Говоришь, что нельзя сделать настоящее хуже, но ты определённо делаешь его гораздо хуже, разговаривая со мной так, будто я паршивый сатир, обидевший невинного ангела! Но что, если это я чувствовал себя дерьмово? Что, если это моё сердце было разбито?

Я останавливаюсь, ошеломлённый, понимая, что сказал слишком много. Удивляюсь себе и своей порывистости. Меня расстраивает моя нефизическая боль, состоящая из эмоций, которые вторгаются в меня до такой степени, что я больше не могу их сдерживать.

Голос Дит внезапно становится мягким, материнским до тошноты, и я благодарю Бога за то, что она решила путешествовать по миру и не читала мне лекции о жизни, когда я был подростком.

— О, мой мальчик! — восклицает она. — Мой мальчик влюбился! Не то чтобы я не подозревала об этом, сокровище, но то, что ты говоришь так открыто.... Я тронута, я хотела бы обнять тебя, моя ненаглядный.

Дит мне почти больше нравилась, когда называла меня грязным соблазнителем.

— Дит, не распаляйся. Ты не можешь не переборщить, так или иначе. Я… мне нужно закончить разговор.

— Нет, подожди, расскажи мне, как ты? Что между вами произошло? Это, несомненно, недоразумение, потому что я не видела раньше, чтобы женщина смотрела на мужчину так, как Джейн смотрит на тебя. Она без ума от тебя, малыш.

— Если ты ещё раз назовёшь меня «малыш», меня стошнит. А в остальном: все женщины смотрят на меня так. Но это не значит, что им до меня есть дело. Я просто тот, с кем можно потрахаться.

Я прерываю звонок.

Может, я даже заблокирую номер, чтобы Дит оставила меня в покое.

Я настаиваю, чтобы все оставили меня в покое.

В любом случае кого я хотел бы услышать, всё равно не звонит. Я бросаю взгляд на дисплей мобильного телефона не менее ста раз в день, возможно, сотни раз недостаточно. Не появляется ни разу имя, которое меня интересует. Только занозы в заднице. Так что идите все к дьяволу.

Мне никто не нужен, лишь я сам.

У меня есть моя жизнь, мои деньги, мой успех, моя внешность. Я плаваю, бегаю, играю в сквош. Выхожу по вечерам и трахаюсь с кем хочу.

Мне точно не нужна Джейн, чтобы дышать и не думать о своём будущем, как о бесполезном навсегда.

***

Мы все находимся на предварительном слушании за закрытыми дверьми, и держать себя в руках совсем непросто.

Обеспокоенное выражение лица Мелинды не предвещает мне ничего хорошего.

Слушание дела возглавляет самый придурочный судья. Колтон Тру. Мужской шовинист. Расист. Его решения против женщин печально известны. Этот крепко пьющий, краснолицый кусок дерьма отклонял дела с неопровержимыми доказательствами. Он всегда выносил решение об отказе в иске, считая травмы и угрозы жестоких мужей простыми супружескими стычками. Что оправдывает выражение Мелинды. Хуже уже быть не может. Не имеет смысла и брать самоотвод, нет никаких юридических оснований для замены Тру, и мы ничего не добьёмся, только разозлим его. Поэтому в данный момент лучше сделать хорошую мину при плохой игре.

Джеймс Андерсон выглядит как крутой засранец. Возможно, он втянул дорожку кокаина перед тем, как войти в зал суда, потому что глаза у него красные и дикие, а сам он выглядит сумасшедшим. Он не перестаёт пялиться на Джейн. Я готов разбить ему лицо посреди слушания.

Эмери, не меньший засранец, чем его брат, стал толще и потливее и кажется пропитан насквозь злобными эмоциями. Его глаза говорят сами за себя. Он ненавидит меня. Если бы Эмери мог подсыпать яд в мою минеральную воду, он бы это сделал. Яд, который приносит самую мучительную смерть из всех возможных.

Джейн. Как только увидел её сегодня утром, моё сердце проснулось, словно животное, что находилось в спячке до сегодняшнего дня, и забилось как у пятнадцатилетнего. Я хотел спросить, как она себя чувствует. Почему такая бледная и худая. Почему я так по ней скучал. Да, я бы хотел, чтобы она мне всё объяснила.

Почему я так скучал по тебе, Джейн? Почему несмотря на все попытки, я уже десять чёртовых дней не могу ни с кем переспать? Ты, кто понимает так много, можешь мне объяснить и это?

Я ничего ей не сказал, не хотел расстраивать. Заметно, как с огромным трудом она контролирует дискомфорт, отвращение, желание убежать. Видно, что она пытается задать тон, но хочет утонуть. На ней синий костюм. Она накрасилась, но не слишком сильно. У неё вид человека, кто вчера, оставшись в одиночестве, плакал, не переставая, но сегодня не прольёт ни слезинки.

После слушания, как бы оно ни прошло, я поговорю с ней. Расскажу ей всё о своих чувствах. Я пробовал это игнорировать, называть другими именами, которые никогда не подходят. Я пытался вести себя как мудак, которому наплевать на всех, кроме себя. Я пытался снова полюбить своё эгоистичное одиночество. Но не смог. Как только ты попробовал вкус «мы», «я» — становится миром, в котором жить невыносимо. Поэтому я расскажу ей всё. Возможно, создам ещё больший беспорядок, но я поговорю с ней без всяких отговорок.

Ну а пока я здесь с твёрдым намерением защитить Джейн.

Если они тронут её, я убью их. Если они оскорбят её, я убью их.

Заместитель прокурора перечисляет имеющиеся в нашем распоряжении доказательства, которых, увы, очень мало, среди них: справка из отделения скорой помощи с датой попытки изнасилования, где указано, что Джеймс поступил с повреждениями пениса, и показания фельдшера, согласно которым этот засранец заявил, что его ранила «маленькая сучка, которая не хотела ему давать». Кроме заявления коллеги Джейн, которая видела, как в тот вечер Джейн уходила с работы расстроенной, к делу приобщены показания под присягой некоторых людей, кто не имеет прямого отношения к делу, но они могут свидетельствовать о плохой репутации подозреваемого.

Немного, но этого было бы достаточно, чтобы дойти до суда, будь судьёй предварительного слушания кто-то другой. В настоящем суде, с присяжными, Джейн выиграла бы, я уверен. Обычные люди поверили бы ей, признали её добросовестность, невиновность, хрупкость и, без сомнений, навесили бы на Джеймса Андерсона ярлык наркомана. По его лицу видно, что он нанюхался не меньше часа назад.

К сожалению, судья Колтон Тру.

Просматривая список доказательств, представленных Эмери в защиту брата, Тру незаметно ухмыляется, из чего уже можно догадаться, о чём он думает.

Мне тоже дали копию. Я прочитал список, и мне хочется убить кого-нибудь по-настоящему.

Они прибегли к обычному защитному приёму. Жертва, которая не такая уж и жертва и в конечном итоге оказывается шлюхой. К делу прилагаются показания под присягой Дженны Грандалл (бывшей помощницы моей матери) и Лилиан. Буквально потрясённый, я закатываю глаза. Лилиан заявила, что видела нас в компрометирующих позах на публике, и готова повторить всё на судебном заседании, если Джеймсу предъявят обвинения.

Безжалостные уродливые суки!

Дженна хотела отомстить за своё увольнение, но Лилиан оказалась гораздо злее и подлее. Неужели она снова встала на сторону Эмери в отместку за мой отказ? Или он поскупился на алименты, и она выторговала более высокую сумму, предложив это откровение?

Третьи показания, предоставленные защитой, это соломинка, которая сломала спину верблюду. Не только для меня, но и для Джейн. Как только она читает имя человека, давшего последние показания в протоколе, она вздрагивает и бледнеет ещё больше.

Я наклоняюсь к ней и хватаю за руку.

— Что происходит? — спрашиваю шёпотом. — Кто такой этот Марк Арунделл?

Голос Джейн едва слышен.

— Тот... тот парень, с которым...

— Парень для секса без поцелуев?

— Да.

— Что он мог сказать, чтобы навредить тебе? — Она не отвечает мне и кажется, находится на грани срыва. Я бегло просматриваю остальное. — Сколько из этого правда? — спрашиваю её снова.

Парень утверждает, что познакомился с Джейн в колледже. Якобы она буквально умоляла его о сексе. Настойчиво и вульгарно. Она чуть не изнасиловала его, если верить словам этого засранца.

Джейн качает головой, её глаза остекленели и выглядят несчастными.

— Мало, очень мало. Я... я не умоляла его. И не заставляла. Просто... я сделала предложение, вот и всё. Я сделала первый шаг. У меня не было иллюзий, что я найду кого-то, кто... полюбит меня. Мне просто нужен был тот, кто захотел бы меня. Но это неправда... это неправда, что здесь написано. Я никогда не делала этого раньше. Он... он выставляет меня...

— Не дрожи, Джейн. Никто на суде не поверит в эту чушь, — говорю ей. Я не добавляю, что мы почти наверняка не дойдём до суда, потому что судья во всё это верит.

— Арон, у меня кончается воздух, — бормочет она.

— Дыши, держись, — успокаиваю я. — Если уйдёшь сейчас, ты покажешь, что боишься.

Джейн храбро кивает, а я избегаю прикасаться к ней (обнять или взять за руку), чтобы не доказать судье, что это правда, — она соблазнила меня, пусть даже и не тем грязным способом, который представляет себе его извращённый разум.

Она покорила меня.

Она преобразила меня.

Она сделала меня своим.

Я никогда не смогу быть ничьим другим, потому что я без ума от неё.

Я влюблён в неё.

Я-люблю-Джейн.

Какой прекрасный момент осознать это. В зале суда, посреди толпы придурков, делающих всё возможное, чтобы уничтожить её. Прямо сейчас, когда я не могу ничего сделать или сказать, если не хочу усугубить и без того висящую на волоске ситуацию.

Пока Эмери излагает судье свои доводы, мой гнев нарастает, пока полностью не затмевает свет разума.

Засранец с добродетельным видом, словно Джеймс — это настоящая жертва ухищрений шлюхи, заинтересованной в получении материальных выгод через секс, заявляет, что это Джейн соблазнила его брата.

— Джейн Фейри обвела его вокруг пальца, но поскольку она неудачница и имеет историю насилия в прошлом, она без всякой причины ударила его. Женщина, убившая в детстве свою мать, — какие гарантии равновесия она может дать? Разве она не соблазнила также Марка Арунделла, университетского однокурсника на год младше её? Я не думаю, что это совпадение — Марк Арунделл тоже хорошо обеспечен. И как заявила Дженна Грандалл, не повторяла ли Джейн Фейри ту же схему с Томасом Муром? Свидетельница несколько раз видела их в интимной и доверительной обстановке, вплоть до того, что ему даже захотелось написать её портрет. У меня нет намерения судить людей по внешности, для меня важны факты и совершаемые действия, и именно в свете последних я задаю себе законный вопрос, предлагая Вашей чести оценить внимательно: как могла такая девушка с внешностью, которую нельзя назвать привлекательной, привлечь внимание всех этих мужчин, красивых, богатых, классом, заведомо более высоким, чем у неё, если не с помощью искусства и лести хищника, что совершенно несовместимо с её претензиями на роль жертвы? — Эмери поворачивается ко мне, окидывает меня язвительным взглядом. —Арон, разве ты тоже не переспал с ней? А ведь тебе обычно нравятся шлюхи, не так ли?

Наступивший хаос сравним с библейской неразберихой в Вавилонской башне. Судья не может удержаться от того, чтобы не отчитать Эмери за использованную лексику; Мелинда решительно возражает против этой произвольной и спекулятивной реконструкции; Джейн встаёт с бледным лицом, как человек, которому осталось жить недолго, а я понимаю, что у меня нет выбора.

Бывают в жизни моменты, когда нужно поступить правильно, даже если это, вероятно, тебя погубит. Бывают моменты, когда справедливость должна уступить место мести.

Так, в разгар предварительного слушания я перепрыгиваю через стол защиты, добираюсь до Эмери, хватаю его за лацкан пиджака и наношу удар такой силы, что, уверен, у него ломается челюсть. Эмери смотрит на меня с ненавистью, как я смотрел на него четырнадцать лет назад, когда он забрал Лилиан. Тогда его выражение лица было торжествующим, теперь же оно налилось синевой, и я не уверен, что это только потому, что он всегда тот, кто никогда не отступает от своих идей. Я знаю, что он думает. Что я собираюсь отомстить и вернуть женщину, которая когда-то была моей. В другой раз я бы сказал ему, что если он и истолковывал неверно реальность в жизни, то никогда не искажал её так сильно, как сейчас. Но повод неподходящий, да и, думаю, у нас не будет возможности поговорить о том, о чём мне больше не хочется говорить. Поэтому я просто бью его, как он того заслуживает, и в этот момент понимаю, что не мщу за Лилиан. Я причиняю Эмери боль не за то, что он сделал в тот день в прошлом, а за то, что он сделал в этот день в настоящем. За то, что обидел Джейн, напугал её, позволил себе судить её.

Эмери кричит, кровь хлещет из его губ, из носа, от испытываемой боли, что удовлетворяет меня до глубины души. Затем, через мгновение, когда Эмери падает на пол, не в силах даже защитить себя, я посвящаю себя его брату, человеческому дерьму, кто продолжал смотреть на Джейн с вызовом и злобным желанием на протяжении всего слушания. Я снова бросаю его на пол, как в ту ночь в клубе, и обрушиваю на него шквал ударов такой силы, что, если бы кто-нибудь не остановил меня, если бы я не почувствовал на себе решительные руки двух офицеров, которые тянули назад, я бы непременно оставил его мёртвым там, где он находится.

Я знаю, что произойдёт сейчас. Я отдавал себе отчёт в тот самый момент, когда решил действовать так, как действовал. Но я бы снова так поступил. Более того, возможно, я бы сделал это гораздо раньше.

Пока двое охранников удерживают меня, пока кто-то говорит кому-то другому вызвать скорую помощь для этих двух полумёртвых засранцев, я ищу глазами Джейн. Её нет в зале суда, она ушла, надеюсь, ещё до того, как поднялась шумиха.

— Позаботься о Джейн, посмотри, куда она делась, — говорю я Мелинде в тот самый момент, когда судья с удовлетворением человека, выполнившего свой долг наказанием преступника, объявляет:

— Дело, по которому было назначено слушание, прекращается. Доказательства в пользу истца расплывчаты и носят чисто косвенный характер, их недостаточно для судебного разбирательства. А вы, адвокат Ричмонд, проявили свои дурные качества во время одного из моих слушаний, и приговариваетесь к шести месяцам тюремного заключения за неуважение к суду!

***

— Ты сошёл с ума! — восклицает мой отец в тюремной комнате для свиданий. — Как тебе пришло в голову совершить подобное? И прямо на глазах у судьи Тру! Это доказательство того, что сделать партнёром Мишеля Робера было лучшим решением! Даже в шестнадцать ты не был таким идиотом!

Я встаю и киваю охраннику, чтобы он разрешил мне вернуться в камеру. Лучше буду сидеть в одиночной камере в стиле Алькатраса или даже приговорён к каторжным работам, чем останусь здесь и буду терпеть истеричный гнев отца. Для меня достаточно того, что мне на самом деле придётся отсидеть шесть месяцев, от первого до последнего, без всякого сокращения срока. В сущности, я могу считать себя счастливчиком, учитывая, что в прошлом судья Тру осудил за неуважение к суду заявителя, имевшего наглость, зевнуть ему в лицо.

— Куда ты идёшь, Арон? Нам ещё нужно поговорить, — упрекает меня засранец, благодаря которому я появился на свет.

— Ты уже всё сказал, причём о вещах, на которые мне наплевать, так что я ухожу. Даже уборка туалетов будет предпочтительнее, чем оставаться здесь с тобой.

— Не понимаю, как твой дед может говорить, что у тебя есть высшие качества. Ты до сих пор панк, которому нравятся шлюхи. По крайней мере, Лилиан была красивой, а вот эта... Если уж на то пошло, ты мог бы почитать о её прошлом и нравственности!

Я наклоняюсь к нему. Отец не коротышка, он почти такого же роста, как я, но сейчас я похож на дерево, а он на червяка.

— Я уже в тюрьме, — предупреждаю, — если надеру тебе задницу, моё положение не сильно изменится, так что заткнись.

Отец выглядит настолько потрясённым, что теряет своё пресловутое благоразумие.

— Так это правда, ты влюбился в эту девушку? Без сомнения, Арон, ты сошёл с ума. Интересно, нет ли в семье твоей матери генов безумия? Было бы лучше, продолжай ты работать бизнес-адвокатом. Ты был роботом, но лучше робот, чем мудак.

Я подхожу к двери, в моём взгляде сквозит испытываемое презрение.

— Когда-нибудь я попытаюсь понять, почему ты на меня злишься. Почему никогда не упускаешь возможности унизить меня и указать на мои невыносимые для тебя недостатки. Какая неразрешимая проблема сидит у тебя в закостенелом мозгу, что не позволяет даже случайно проскользнуть доброму слову. Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас я должен думать только о себе. Не приходи ко мне больше. Иначе эти шесть месяцев могут стать пожизненным заключением.

***

У дедушки противоположная реакция, и он не может удержаться от смеха.

— Прости меня, Арон, мне, наверное, следовало подражать возмущению твоего отца и выложить весь сборник твоих недостатков как юриста и как мужчины, но я не могу. Мысль о том, что благодаря тебе этот наглец Колтон Тру стал ещё краснее, просто уморительна. Я бы радовался ещё больше, если бы ты ударил и его. Корнелл думает, у меня слабоумие, раз я так говорю. По правде говоря, Колтон Тру заслужил быть поколоченным в тёмном переулке так, что, возможно, его эго наложит в штаны. Ты знаешь, что около тридцати лет назад во время одной из вечеринок, когда Тру ещё был адвокатом, он осмелился сделать нежелательные знаки внимания твоей бабушке? Через несколько дней он обнаружил свою прекрасную новую машину с кузовом, отрихтованным кувалдой.

— Это была клюшка с перламутровой ручкой? — спрашиваю я, имея в виду его изысканный набор для гольфа.

На его лице появляется издевательски шокированное выражение.

— Я бы никогда не решился на подобное варварство, — отвечает он. — Испортить такую ​​превосходную клюшку. Для таких подвигов всегда предпочтительнее бейсбольная бита.

— Если кто-нибудь нас услышит, ты будешь следующим, кто отправиться в тюрьму, — замечаю я, совершенно не волнуясь.

— Это не тюрьма строгого режима, мой мальчик, и мы не террористы. Однако я уверен, достаточно назвать имя Колтона Тру любому другому судье, чтобы получить полное оправдание и медаль за гражданскую доблесть.

— В любом случае теперь я знаю, откуда у меня это.

— Я всегда тебе говорил, что не родился графом. Я родился уличным мальчишкой, который стремился к социальному искуплению, но, хотя я и зарабатываю деньги, в моей крови всегда будут улица и простые люди. Именно поэтому мне так жаль ту девушку, Джейн Фейри. Она не заслужила, чтобы с ней обращались как с грязной девкой. Показания под присягой, представленные на слушаниях, полная чепуха, и только такая предвзятая и продажная свинья, как Колтон, мог принять их во внимание. На суде их бы уничтожили один за другим... — Дедушка делает паузу, глядя на меня менее воинственно, почти с глубоким соучастием. — Ну… почти все они были ерундой. Кроме одного, видимо. Значит, Дит не ошиблась. — Я хмурюсь, и, хотя ни о чём его не спрашиваю, на моём лице появляется озадаченность. — Дит была уверена, что ты влюбился в мисс Фейри, но ещё не осознал этого. У твоей матери определённо есть свой нюх. Она приходила к тебе? Джейн, я имею в виду.

Я отрицательно качаю головой. Она не приходила и не связывалась со мной. Дит искала Джейн всеми возможными способами, даже ездила к ней домой, разговаривала с мистером Рейнольдсом и с владельцами греческого ресторана, но ничего не добилась. Джейн переехала, возможно, сменила город. Она не оставила адреса для пересылки и даже выключила свой мобильный телефон.

Она не уехала. Она сбежала. Из города, что причинил ей боль, от меня, кто не смог её защитить и не знал, как её любить. Слушания и вся ложь, которую ей пришлось услышать о себе, наверное, нанесли ей последний удар, который она смогла выдержать. Я уверен, Джейн не смогла выдержать ещё одной боли и нового предательства со стороны правосудия.

Я способствовал тому, чтобы она ощутила боль. Своей глупостью. Мне следовало позвонить ей раньше, когда я мог, когда у меня было время, а не позволять своей гордости управлять мной. Я испугался, идиотский страх, как у имбецила, которому никогда не приходилось сталкиваться с реальными проблемами, а потом, чтобы сделать себя крутым, превратил четырёх ящериц своей жизни в драконов.

Никогда не прощу себя. Я скучаю по ней. Здесь у меня есть время подумать. У меня есть время пофантазировать. Нам было бы прекрасно вместе. Я знаю это, как знаю и то, что не забуду Джейн даже через четырнадцать лет.

— Ты нашёл кого защищать, — комментирует дедушка. — Помнишь, что я тебе говорил? Найди женщину, ради которой будешь работать, бороться, стремиться стать лучше, и твоя жизнь изменится.

— Что толку в том, что я нашёл её, если уже потерял? — рычу в ответ.

— Ты не потерял её, это невозможно.

— Не придумывай всякую чушь о том, что она всегда будет в моём сердце. Я не изменился до такой степени, чтобы довольствоваться романтической ностальгией. Я не знаю, что делать с мечтой. На самом деле, необходимость довольствоваться мечтой бесит меня ещё больше.

— Каким бы старым и каким бы романтичным я ни был, я всё ещё юрист, и предпочитаю факты мечтам, мой мальчик. Ты не можешь её потерять, так было бы, если бы Джейн умерла. Но она жива. Она точно жива где-то там, и ты её найдёшь. И тогда ты станешь лучшим адвокатом в мире.

Мои кулаки сжимаются, они словно железные молоты.

— Где-то там? — восклицаю я со злостью человека, у которого связаны руки. — Если «где-то там», о котором ты говоришь, был только Нью-Йорк, он уже стал бы гигантским стогом сена. Но, боюсь, Джейн действительно уехала за пределы города, начала в другом месте, и это уже грёбаный триллион стогов сена!

***

На свободу я выхожу совершенно другим человеком. Я был бы им в любом случае, даже без тюрьмы, но тюрьма с её ритмами, молчанием и злостью так глубоко зарылась в меня прежнего, что я превратился в нечто, имеющее другую форму и суть.

Прежде всего, форма. Не имея возможности плавать или заниматься упражнениями на свежем воздухе, я сосредоточился на тяжестях. Если раньше я был молодым адвокатом в идеальной форме, с несколькими татуировками, спрятанными под сшитыми специально для меня костюмами, то теперь я выгляжу как классический зэк с татуировками на виду, десятью килограммами лишних мышц, львиной гривой, длинной бородой и спортивным костюмом массового производства.

Затем — суть. Моя природная интроверсия превратилась почти в мизантропию. Если я верил, что время заставит меня забыть Джейн, (а я, признаться, надеялся, что так и будет), то вынужден признать, что время ни хрена не помогло. Я не ожидал, что шесть месяцев сотрут мою память и эмоции, но хотя бы сгладят острые углы. Но нет: я постоянно врезаюсь в эти грёбаные края и причиняю себе ещё большую боль, чем раньше.

Но как ни странно, я по-прежнему хочу быть юристом. Я не собираюсь становиться байкером-бунтарём или завсегдатаем худших баров Бронкса. Я стану адвокатом по уголовным делам. Хочу вернуться в залы судебных заседаний, где стирается грязная, жестокая жизнь людей и где судьям вроде Колтона Тру, к сожалению, позволено неиствовать.

И я хочу найти Джейн.

Меня не волнует, что это сложно. Я хочу знать, где она, как живёт, хотя бы это. Я не хочу, чтобы она была моей. Я просто хочу, чтобы с ней всё было в порядке.

Эмери и Джеймс не донесли на меня. Я не знаю, какой расчёт стоит за этим. Они точно не воздержались по доброте душевной. Не то чтобы меня волновало это. Меня реально бесит только то, что Джеймс не умер и, скорее всего, продолжает мучить какую-нибудь другую девушку, попавшую в его лапы.

А вот новость о том, что адвокат Арон Ричмонд выбил всё дерьмо из адвокатов другой стороны и получил шесть месяцев за неуважение к суду, просочилась и распространилась повсюду. Мне всё равно, что думают люди. Полагаю, у многих будет такое же мнение, как у моего отца, кто продолжает верить, что у него сумасшедший сын, а отец страдает слабоумием. Но я уверен, что найдётся ещё немало тех, кто, выражаясь фразой моего деда, захочет вручить мне медаль за отвагу.

Конечно, швейцар и охранник дома, где я живу, выглядят очень озадаченными. Они проводили уважаемого джентльмена, похожего на герцога, и сейчас встречают какого-то пирата-викинга с бородой, превосходящей бороду дровосека.

Оба смотрят на меня с откровенным шоком, после минутного колебания, когда почти блокируют меня, словно я незнакомец, пытающийся пробраться внутрь.

Поднимаюсь в пентхаус, где нахожу идеальный порядок. Служба уборки продолжала работать даже в моё отсутствие. Я балую себя джентльменской роскошью: горячей ванной, которая длится не менее часа. Затем бреюсь — не настолько, чтобы снова стать безволосым, как в юности, но достаточно, чтобы снова увидеть своё лицо. Кажется, что контуры стали жёстче. Кажется, у меня больше морщин. Мне кажется, что прошло больше шести месяцев. Это невозможно. Невозможно так сильно измениться за шесть месяцев. Мне хочется, чтобы кто-нибудь успокоил меня, поклялся, что время не бежало в три раза быстрее, что я не сбился со счёта и не оставил больше кусочков себя по пути.

Только тогда я захожу в спальню.

Огромная картина, изображающая танцевальный класс в современном ключе, занимает и сжимает пространство. Несколько месяцев она находилась в галерее, хотя и не выставлялась на всеобщее обозрение. Я попросил Дит доставить картину сюда к моему возвращению. Я попросил поставить в мою спальню, чтобы полотно не оказалось передо мной сразу же. Чтобы предвкусить ожидание и боль.

И на самом деле боль пришла сразу после ожидания.

Видеть её чертовски больно, но эта боль особая, такую испытывает несчастная дворняга, закиданная камнями, старая и больная.

Джейн с оторванными крыльями. Выпуклые лопатки. Кровь на перьях. Представление о ней такой не просто разбивает мне сердце. Это убивает моё сердце.

Как она сейчас?

Где находится?

Выросли ли у неё крылья?

Научилась ли она снова летать, танцевать, жить?

Думает ли она иногда обо мне?

Звонок внутреннего телефона прерывает эти грустные размышления.

Портье сообщает, что посыльный несёт мне пакет.

— Вам просила передать молодая леди, когда... э-э... когда вы вернётесь из.... того места.

— Молодая леди? Какая молодая леди? — Мой голос становится хриплым, полным предвкушения.

— Та, что навещала вас пару раз в прошлом. Она приезжала сюда несколько месяцев назад и оставила для вас пакет. Я пропустил его через металлодетектор, кажется, в нём нет ничего опасного. Молодая женщина была вашей гостьей, так что я не считаю, что нарушил какие-то правила, оставив у себя этот предмет, и...

Моё сердце собирается по кусочкам, когда я приказываю ему:

— Немедленно доставьте мне эту чёртову штуку, что бы это ни было!

***

В упаковке два предмета.

Картина.

Письмо.

Картина, очевидно, написана Томасом Муром, стиль его. На картине изображена Джейн. Она согласилась написать свой портрет.

Поначалу то, что она позировала ему, вызывает яростную ревность. Когда появилась эта картина? Было ли что-то между ними? Дит не знала или скрыла от меня?

Потом я сосредотачиваюсь на портрете, и для всего остального не остаётся места, кроме неё, — Джейн, — сожаления, что пожирает меня, потребности, поглощающей сожаление, и любви, которой я не ожидал.

Томас изобразил Джейн в виде балерины, и это снова грызёт мою печень, потому что я понимаю, — она рассказала ему о себе, возможно, сказала, что узнала себя в раненой танцовщице на другой картине.

Только эта танцовщица торжествует.

Маленькая, хрупкая, стройная, с глазами, волосами и губами Джейн. На ней фиолетовое платье-пачка, которая не пачка, а очень странное нечто среднее между стальными доспехами и платьем из листьев. Джейн не танцует, у неё нет типичной позы балерины, несмотря на пуанты.

За её спиной можно различить очертания трона. Не изящного кресла, а царского трона с золотом и пунцовой обивкой. Непонятно, сидит ли Джейн или собирается встать: она слегка наклонилась вперёд, словно хочет заглянуть за пределы холста, в мир зрителя, в реальное пространство, что окружает, нарисованное на картине.

За её спиной красиво раскинулись два крыла, но не израненные, а упругие и стремительные. Кажется, будто они шевелятся, а одно пёрышко вырвалось и сейчас приземлится у меня на полу. Она улыбается, Джейн с портрета, улыбается так чувственно, что непривычный к такой плотской, такой физической ревности, в мою печень снова вонзаются когти.

Тут же вскрываю конверт и обнаруживаю внутри два листа, написанные от руки. Я читаю, и сердце бьётся так, словно я не мужчина, только что вышедший из тюрьмы и похожий на дикого зверя, а хрупкий мальчишка.

Не знаю, будет ли тебе приятно получить моё письмо, и, главное, не знаю, будет ли тебе приятно получить картину. Я даже не знаю, будет ли тебе до меня дело и захочешь ли ты что-нибудь вспомнить.

Если захочешь, это мой подарок. Если нет, можешь делать с картиной что хочешь.

Я решила написать свой портрет не из тщеславия, а чтобы проверить свою смелость. Потому что мне нужно начать не бояться.

Ты протянул мне руку помощи.

Ты был первым, кто не увидел во мне монстра. Я говорю о внутреннем монстре, об убийце, о маленькой психопатке, о той у кого бог знает какие жестокие мысли. А потом ты перестал замечать и мой шрам, я знаю. А потом ты избил Джеймса Андерсона и сделал это ради меня. Ты попал в беду из-за меня.

Спасибо тебе, Арон, правда.

Я знаю, что ты из кожи вон лез, чтобы стать моим другом, знаю, что ты испытывал ко мне сострадание и нежность, и я знаю, что тебе нравилось целовать меня, хотя я никогда ни с кем раньше не целовалась и почти наверняка была ужасна. Я знаю, что по-своему ты любил меня.

Если теперь у меня есть силы противостоять моим самым страшным кошмарам, тем, которые заставили меня чувствовать себя неадекватной в жизни, то это также благодаря тебе.

Я не знаю, увидимся ли мы ещё. Мне больно говорить «прощай», поэтому ничего не напишу.

Я даже не сказала Дит, которая была так добра ко мне и которая не знала о портрете, если тебе интересно. Это был наш с Моррисом секрет. И если тебе интересно и это, то нет, между ним и мной ничего не было. Я согласилась позировать, приходила к нему домой, но ничего не было.

Ничего и не могло произойти.

И не потому, что он не способен разглядеть во мне какую-то красоту: он показал её на картине. Ты заметил, какая красивая и крутая эта девушка? Ты видел эти прекрасные крылья? Ты заметил, что у неё нет шрамов?

Ничего не произошло и не потому, что он не показался мне привлекательным, интересным, выдающимся. Моррис подарил мне картину, он не просил платы, он сохранил тайну, сделал меня красивой, потому что его сердце тоже прекрасно.

Но ничего не могло случиться, потому что... Я люблю тебя.

Вот, я сказала это.

Я люблю тебя.

Это неправда, что ты мне недостаточно нравишься.

Я не знаю, насколько тебя могут волновать мои чувства, не знаю, что будет между тобой и Лилиан, не знаю, насколько ты изменишься после шести месяцев в тюрьме. Я не знаю ничего, кроме этого: я люблю тебя.

Ты всегда будешь здесь, где здесь — это сердце, желания, память, мечты.

Ты всегда будешь во всём, за что я буду цепляться, чтобы не упасть, когда мне снова станет страшно.

Глава 14

Джейн

Слушание как напалм на рану. Я уже была эмоционально сломлена, я была стеклом, которое кто-то резал алмазным остриём, и то, что происходит, разбивает полностью.

Я как обычно сбегаю, как раз в тот момент, когда Арон набрасывается на другого адвоката, мужа Лилиан.

Я сбегаю и отправляюсь жить в мотель. Любой. Не хочу, чтобы кто-то искал меня и разговаривал со мной. Я запираюсь в безымянной комнате, практически не принимая пищи, в течение времени, которое, мне кажется, бесконечным, хотя проходит всего несколько дней.

Затем я возвращаюсь домой, чтобы забрать свои вещи.

Натан пытается остановить меня. Затем он пытается понять и говорит:

— Так ты уезжаешь? Не делай этого, дитя. Не позволяй местам и событиям вытеснять тебя: оставайся и сражайся.

— Я устала от борьбы. А ещё я немного устала от самой себя. От своей эмоциональности, от постоянного ощущения, что я — камешек в центре циклона. Так не должно быть. После всего, что пережила, я должна была стать очень сильной, а вместо этого, когда падаю, мне больно, как в первый раз.

Я считаю правильным рассказать Натану обо всём, что мне пришлось пережить, чтобы он полностью меня понял. Он слушает молча. Не делает никаких замечаний, не выдаёт больше жемчужин мудрости о том, как лучше всего преодолевать боль, и наконец говорит мне нечто, явно не имеющее отношения к моей истории.

Он говорит:

— Я прочитал в бульварном журнале, что Арона Ричмонда приговорили к шести месяцам за неуважение к суду. Он избил адвоката ответчика до такой степени, что сломал ему челюсть, а твоему преследователю несколько рёбер. Я не сторонник физического насилия, ты знаешь, я за диалог и прощение, но тебе не кажется, что Арон сделал это ради тебя? Не думаешь, что он хотел по-своему защитить тебя? Ты не одна, Джейн. У тебя есть я и многие другие друзья. А теперь у тебя есть он. Ты не одна. Не убегай снова.

От потрясения, я прижимаю руку к губам. Не могу не думать о том, что Арон сидит в тюрьме из-за меня.

Я причиняю боль другим, даже не желая этого.

Я либо убиваю их, либо создаю им проблемы.

Ещё одна причина уехать.

Мне жаль это делать, как никогда в жизни, жаль терять кого-то. Я буду сильно скучать по ним всем.

Но я не могу остаться.

Я должна освободить их от своего присутствия, а себя — от потребности в них. От потребности в нём. Как людям нужно видеть, слышать, осязать, чувствовать запах, вкус. Я буду чувствовать себя человеком, потерявшим сразу все чувства.

Однако выбор нового пути — единственное решение.

***

Я переезжаю в этот мотель. И перед отъездом из города мне нужно кое-что сделать. Я звоню Моррису и говорю, что готова позировать для портрета. Но он не должен будет выставлять его. Ему придётся отдать портрет мне. И пока пишет, он не должен ничего говорить Дит.

Он соглашается без возражений. Мы встречаемся у него дома, не разговариваем, не ведём себя как друзья, мы становимся только художником, который рисует, и моделью, которая не модель, а девушка, что сидит, положив подбородок на одну руку, с грустным, застенчивым видом человека, который не понимает, почему художник кажется таким вдохновлённым тем ничтожеством, которым она себя считает.

Пару раз я рискую поддаться искушению навестить Арона. И не поддаюсь только потому, что боюсь, вдруг он сожалеет о своём поступке, учитывая, где сейчас находится, и встреча со мной не доставит ему удовольствия. Вдруг это напомнит ему, что я ошибка и случайность?

Но я хочу подарить ему картину.

Не знаю почему.

Может быть, потому, что какая-то часть меня надеется, что я ошибаюсь и Арону будет приятно напоминание обо мне.

В конечном счёте это тоже смелость, и если я хочу походить на изображённого Моррисом самоуверенного ангела с крыльями, готовыми подтолкнуть его к полёту, мне придётся начать бросаться в пустоту без страховки.

***

Я никогда не делала этого раньше.

Путешествовать, я имею в виду.

Между детством, заключённым в навязанные матерью правила, и юностью, когда сама стала заключённой в тюрьме, я всегда считала, что мир очень мал. Я не могла представить себе величия, потому что никогда его не видела.

Я училась в небольшом колледже в маленьком городке в Теннесси, жила в паре тихих малонаселённых городков на границе Огайо и Пенсильвании, но потом начала чувствовать себя угнетённо.

Поэтому я переехала в Нью-Йорк.

Многие говорят, что мегаполисы подавляют человечность маленьких, бессильных существ вроде меня. Те, кто так говорит, не знают, насколько сокрушительными могут быть города в человеческом масштабе, где каждый знает каждого, хотя на самом деле никто никого не знает.

Мне было хорошо в Нью-Йорке именно потому, что я была для него никем. То, что заставляло других чувствовать себя чужими, позволяло мне чувствовать себя свободной. У меня не было прошлого, и город не волновало моё настоящее. Для Нью-Йорка я была такой же девушкой, как и все остальные, а не Джейн Фейри, которая-убила-свою-мать.

Теперь всё кончено.

Прошлое вернулось, чтобы раздавить меня, и даже Нью-Йорк стал очень маленьким. Уехать просто необходимо.

Поэтому на ту небольшую сумму, что мне удалось скопить, я учусь путешествовать.

И тем временем размышляю с постоянной тревогой. В некоторые дни мне кажется, что в моей голове звучит эхо «да», в другие «нет» разбивает о стену все соблазны.

Я сделаю.

Нет, не поеду. Если я это сделаю, то умру.

«А почему, если ты не сделаешь этого, ты будешь жить?»

Смелость и трусость сменяют друг друга, и в некоторые ночи победу одерживают слёзы.

Останавливаясь в мотелях, иногда достойных, а чаще убогих, в одиночестве комнат, обставленных бедной потрёпанной мебелью, где за окнами, закрытых ржавыми ставнями, свет от машин течёт как река, я кутаюсь в одежду на кровати и плачу. Никто меня не видит, никто меня не слышит.

Я плачу и думаю обо всём сразу, каждый чёртов раз.

Вчера, сегодня.

Я никогда не думаю о завтрашнем дне, будто он не что-то возможное и реальное.

Арон.

А потом снова вчерашний день.

Моя мать с ножницами в животе.

Боль от ударов деревянной палкой по спине.

Дни рождения без свечей и, по сути, без дней рождения.

И снова Арон, который учит меня есть спагетти.

Его мягкие, глубокие поцелуи.

Его голубые глаза, слишком голубые, слишком интенсивные, чтобы забыть.

Его татуировка, напоминающая осьминога с шипами.

Моя мать, похожая на осьминога с шипами.

Утюг, от которого у меня шипит кожа.

Танец.

Рудольф с размозжённым черепом.

Арон обхватил ладонями моё лицо.

Его парусник без имени.

Море мыслей крадёт покой у сна.

Я часто протягиваю руку в темноте.

Мне нужен Арон.

Боже мой, я хочу прикоснуться к нему.

Я не должна была уезжать.

Я была права, что сбежала.

Окей, я поняла, я схожу с ума.

***

Дождливый весенний вечер, в котором превалирует «да».

Признаюсь, перед тем, как принять решение, я немного выпила. По пути я остановилась в баре и выпила пива.

Я останавливаюсь под проливным дождём посреди дороги и чувствую, как кружится голова.

Если бы всё выглядело по-другому, возможно, это было бы не так тяжело. Если бы я не узнавала это место, воспоминания вернулись бы с меньшей силой. Но, не смотря, что прошло более десяти лет, ничего не изменилось. Всё та же улица в районе, который надеялись назвать жилым, а на самом деле это скопление скромных, амбициозных домов, окружённых жалкими маленькими садиками. Мне кажется, даже выбоины в асфальте не изменились.

Я специально ждала дождь, чтобы никого не было рядом. Некоторое время стою на месте, пока мимо меня проходит маленькая Джейн. Она двигается сгорбленная и молчаливая, она не знает, что такое радуга, малышка вырывает сорняки, собирает бельё, моет окна и никогда не поднимает голову к небу. Клянусь, я вижу её, сменяются времена года, всегда в одном и том же фартуке. Время от времени, пока мать слишком занята помощью бедным, чтобы обратить на неё внимание и отругать за остановку, напоминая, что время бесценно и те, кто тратит его впустую, оскорбляют бога, Джейн заглядывает в конец длинной, прямой, без деревьев и красоты улицы, и гадает, как там будет, что будет за горизонтом, а потом возвращается к вырыванию сорняков голыми руками.

Мой желудок и сердце сжимаются, пока я иду вперёд. Я обхожу дом сзади, где помню разбитое окно, которое так и не починили. Тогда там вставили кусок фанеры, и кусок фанеры там и сейчас.

Я знаю, где нужно нажать, чтобы деревянная панель, пропитанная непогодой и изношенная временем, поддалась. Любой мог войти сюда тем же способом, но я сомневаюсь, что кто-то вообще этого хотел. Это маленький городок, религиозный до суеверия. Даже вор не решится проникнуть в проклятый дом. Думаю, что после того, как полиция закончила расследование, сюда больше не ступила ни одна тень.

Я просовываю руку внутрь и открываю французское окно. Мгновение я колеблюсь, но потом меня подталкивает дождь. Более сильный ливень пропитывает спину до костей, и я захожу внутрь.

Дрожь, сотрясающая меня, возможно, вызвана холодной водой, а возможно, домом и воспоминаниями, которые он скрывает. Вокруг темно, и когда нажимаю на выключатель, ничего не происходит. В противном случае я бы удивилась. У меня в сумке есть маленький фонарик, и я включаю его. Луч света освещает моё прошлое, белую деревянную кухню, лестницу, ведущую наверх. Лестницу, с которой я упала и у основания которой убила мать.

Я останавливаюсь по эту сторону порога, не делая больше даже шага. Рука дрожит, и луч света трясётся. Я позволяю себе опуститься на пол. Так и замираю — прижавшись спиной к стене, подтянув колени, направив фонарь на пыльный плинтус.

Всё вокруг грязное, тёмное, заброшенное. Всё здесь поглощено злом.

Я упираюсь лбом в колени, закрываю глаза, а дождь бьёт по дому, как удары розгами, которыми орудовала мать. Вода проникает через французское окно, образуя небольшую лужу возле входа.

Мне всё равно, промокну ли я, заболею ли, умру. Мне на всё наплевать. Я сижу так, маленькая статуя с зажмуренными глазами, плачу, как плачут те, кто делает это только втайне.

Примерно через час, так и не сумев покинуть порог, я встаю и ухожу.

***

Мама постоянно говорила, что я хилая, как котёнок. А она ненавидела кошек. И собак тоже, и вообще любых других животных. Она с каким-то диким удовлетворением убивала муравьёв и пауков, сбивала гнёзда ласточек, потому что они пачкали внутренний дворик. Она утверждала, что животные бездушны, и Бог создал их только для того, чтобы они кормили и служили нам, а со слугами нельзя предаваться тщеславным заигрываниям. Тех, кто бесполезен и даже вреден, нужно уничтожать.

Насчёт животных она была не права: в глазах Рудольфа, в глазах ягнёнка, принесённого в жертву на Пасху, и даже в движениях бабочки, которая однажды по ошибке залетела в окно моей комнаты, я видела больше души, чем во многих людях. Уж точно больше, чем в ней.

Но в отношении меня она была права. У меня было и осталось хрупкое здоровье.

Достаточно было попасть под дождь тёмной майской ночью, чтобы я заболела. Опасаюсь, заболела серьёзно.

Я тащу себя в комнату мотеля, где остановилась и, охваченная лихорадкой, бросаюсь на кровать. У меня нет сил даже на то, чтобы раздеться и надеть сухую одежду. Голова кружится.

У меня очень высокая температура, я могу судить об этом по галлюцинациям, витающим вокруг меня.

Моя мать, которая заставляет меня пить её бульон, даже если я не хочу, потому что иначе нам придётся платить за вызов врача на дом, а она не находит деньги среди бобовых стеблей.

Рудольф с разбитой головой, который тем не менее лаем предупреждает меня о том, что скоро придёт мама и мне следует перестать радоваться. Огромные муравьи в агонии от инсектицида. Я танцую с двумя пришитыми ногами и без рук. Куски радуги, измельчённые ножницами, с которых капает фиолетовая кровь. И Арон.

Мне снится, как Арон заключает меня в свои объятия. Его руки сильные и крепкие. Он раздевает меня, а потом мне снится, как меня обволакивает вода, сначала едва тёплая, а потом всё горячее и горячее. Затем Арон кладёт мне на язык белый жемчуг, а на лоб мою шёлковую корону. Потом он ложится рядом со мной, и я прошу его присмотреть за моей матерью, за гигантскими муравьями, которые мучаются, и за радугой, рассыпающейся на острые, как стекло, осколки. Он просто говорит:

— Я здесь, никто не причинит тебе вреда, — и я ему верю.

Мне так нужно кому-то верить.

Мне так нужно доверять и засыпать, зная, что, когда я проснусь, мир не рухнет на меня.

Поэтому, даже зная, что это всего лишь сон, я отдаюсь ему с силой верующих, с верой, которая, уверена, более угодна богу. Вера простых душ, которые прощают и просят прощения.

***

Я открываю глаза после целой жизни, полной цветных кошмаров.

Нет, были не только кошмары, ещё был Арон, который любил меня, и эта часть была приятной.

Я всё ещё в мотеле.

Сейчас день судя по бледному солнечному свету, проникающему сквозь жалюзи.

Я забралась под простыни, переоделась, хотя не помню, чтобы делала что-то из этого. Помню, как легла в мокрой одежде и это последний момент, который зафиксировало сознание. После этого небытие. Сейчас на мне футболка и шорты, и я не знаю, когда их надела.

Растерянно оглядываюсь вокруг и задаюсь вопросом, когда я открыла чемодан, когда достала из мини-холодильника воду и шоколад, а главное, откуда я взяла то, что выглядит как жаропонижающие таблетки, миску с холодной водой и марлю.

Я беру прозрачную баночку и подношу ближе к глазам.

Парацетамол.

У меня был с собой парацетамол?

Этого я тоже не помню.

Подношу ладони к вискам. Лихорадка прошла, но голова словно зажата в железном ящике. Я слышу звон в ушах и странное журчание, такое же, как.... как вода в душе.

Я морщусь, зажимаю уши руками, а потом поспешно отпускаю их, надеясь, что этот странный шум пройдёт. Но он не проходит. Кажется, что кто-то... кажется, что кто-то моется рядом в душе.

Конечно, я до сих пор сплю и вижу сон.

Я встаю с кровати, точнее, с кровати встаёт Джейн, которая не может проснуться. Я наблюдаю за ней и воспринимаю её со стороны, как зритель нового сна. Она слабая и вялая, пошатываясь, идёт к ванной. Ей интересно, кого она встретит и что увидит: гигантских муравьёв, мать с утюгом в руке или какой-то сюрприз? Не родит ли её больной разум очередную абсурдную галлюцинацию?

Ванная комната маленькая, в ней скудный душ, прикрытый белой занавеской. За занавеской кто-то есть.

Что мне снится?

Если отдёрну занавеску, не закричу ли я от ужаса?

Я отдёргиваю занавеску.

И я кричу.

Но не от ужаса.

В моём сне Арон.

В моей ванной.

Голый в душе.

Вода льётся на него, капает с длинных светлых волос, ласкает грудь и спину, повторяет линию ягодиц, пробегает рябью по животу и тут же исчезает.

Мой взгляд безнаказанно копирует живопись воды.

Я смотрю на его волосы, задыхаюсь, следую скульптурным линиям груди, задерживаюсь на его животе и попе, судорожно ловлю ртом воздух вокруг его живота, а затем теряю сознание.

За мгновение до того, как я упаду на пол, Арон из сна бросается ко мне, сжимает в своих влажных объятиях, а затем спрашивает тоном ласкового упрёка:

— Неужели я так уродлив, что заставляю тебя упасть в обморок, Джейн?

***

Он не был уродливым, нет.

Он был невероятно красив.

Арон был ужасно сексуален.

В реальности, я никогда не видела его голым. Но сон был подробным и реалистичным. Очень подробно и реалистично.

Мне бы хотелось видеть такие сны чаще.

Я ёрзаю в постели, со вздохом произношу его имя.

— Я здесь, Джейн.

Широко распахнув глаза, я так резко сажусь, что кружится голова.

— Осторожно, иначе снова потеряешь сознание.

И-что-происходит?

Я оборачиваюсь, и вот он, рядом со мной.

Боже мой, как реально выглядит Арон.

На нём боксеры и красивая татуированная кожа, небольшая борода, волосы влажные, длинной до плеч.

— Мне больше нравился прежний сон, — говорю я, — когда ты был голым.

— Это не займёт много времени, малышка, если хочешь, — говорит он одновременно ироничным и нежным тоном. — В любом случае ты не спишь, и я тебе это докажу.

Арон наклоняется надо мной, а я падаю спиной на кровать, ошеломлённая этой слишком реальной нереальностью. Он придвигается ближе, касается губами моих губ. Затем открывает их языком. Одна его рука скользит мне под футболку и ласкает грудь. Дрожь. Трепет. Мурашки. Его язык и рука вызывают ощущения, которые невозможно представить. Я никогда не чувствовала ничего подобного, никогда в жизни, и моё воображение не может зайти так далеко.

— Как думаешь, я настоящий? — спрашивает он, пока та же рука тянется вниз, приподнимает резинку моих шорт и осторожно пробирается между ног. Он ничего не делает, просто проводит пальцами по моей коже.

— Ммм, — бормочу я, всё ещё не веря.

— Ты нездорова, недостаточно здорова, чтобы вынести всё остальное и окончательно не потерять сознание, но мы это компенсируем. Сейчас ты должна отдыхать.

Я смотрю на него, всё больше и больше изумляясь.

— Неужели это и правда ты? Как такое возможно?

— Возможно всё стоит только захотеть. Как только увидел картину и прочитал твоё письмо, я понял, что если не буду тебя искать, то сойду с ума.

Я протягиваю руки, касаюсь его, словно мой разум продолжает плыть по морям чудес. Его тело кажется сделанным из металла, настолько он твёрд и мускулист. Я могла бы утонуть в нём, настолько я мала. Я счастлива, и я боюсь, и не дышу, и впервые в жизни я дышу глубоко.

— П-правда? — заикаюсь я. Я прижимаюсь к нему ещё крепче и клянусь, клянусь, клянусь, я никогда не была так счастлива.

— В своём письме ты написала, что хочешь найти в себе силы встретиться со своими самыми страшными кошмарами, с которых всё началось. Я предположил, что ты приедешь сюда. Здесь не так много отелей, и после нескольких попыток я тебя нашёл. Хозяину сказал, что я твой адвокат, и если он не откроет мне твой номер запасным ключом, я подам на него заявление за препятствование осуществлению прерогатив адвоката.

— И существует преступление с таким названием?

— Нет, но это произвело фурор. А мой неприглядный вид дополнил сцену. Теперь я тоже бывший заключённый.

— Мы что, оба были осуждены?

— Да, малышка.

— Ты оказался в тюрьме из-за меня, — с горечью бормочу я.

— Я оказался там из-за этих двух придурков и продажного судьи. И сделал бы это ещё тысячу раз. Ты в моей голове, Джейн, ты испортила моё ясное мышление, выпустила хищника, готового на всё, чтобы защитить тебя. Я провёл шесть дерьмовых месяцев, но не из-за самого тюремного заключения, а потому что не знал, где ты. Я боялся за тебя, за твою безопасность, за твоё душевное спокойствие. Думал, что схожу с ума, клянусь. Чем ты занималась последние месяцы? Где была?

Я рассказываю ему о своих бесцельных странствиях. Арон слушает меня. Он слушает и целует меня. Временами его язык прерывает меня и проникает в меня. Временами его руки забывают, что я недостаточно здорова, чтобы вынести всё остальное, и ласкают меня, словно желая дать мне попробовать вкус того, что будет позже.

Я висну на его губах, буквально отчаянным образом. Я висну на его губах и боюсь, что всё закончится, и это в конце концов окажется сном. Я проснусь и снова окажусь одна, в лихорадке на неприбранной кровати в мотеле, а он будет далеко, с другой женщиной и другой жизнью. Так что тем более стоит наслаждаться сном, получать удовольствие от его поцелуев и покалывания кожи, желая большего.

— Я... я в порядке, Арон, — бормочу. — Я могу... то есть... Я хочу...

— Я нашёл тебя промокшей от дождя, ты лежала на кровати и дрожала от холода. Я устроил тебе горячий душ и попросил принести сухие одеяла. Я вышел на минутку за лекарствами, но тебе было нехорошо, малышка, совсем плохо. Я испугался. Так что отдыхай и будь умницей. Будет время, обещаю тебе, быть непослушной. Ведь я не уйду.

— Почему? — импульсивно спрашиваю я. — Ты... можешь иметь кого хочешь... Почему бы тебе не уйти?

Ещё один поцелуй развеивает мой испуганный вопрос. Ещё больше ласк стирают все мои мысли. Затем, без сомнения, возвращается лихорадка. Я горю. Огонь распространяется по моему лицу, когда ответ Арона заставляет дрожать каждую клеточку в теле.

— Потому что я люблю тебя, Джейн.

***

Никто обо мне не заботился… никогда. Я не привыкла к этому и почти чувствую себя виноватой. Несколько дней мы с Ароном остаёмся запертыми в номере мотеля. Я счастлива, так счастлива, что мне страшно. В некоторые моменты говорю себе, что это не может быть правдой. Но потом я смотрю на него, прикасаюсь к нему и не сомневаюсь, — Арон здесь.

Мы вместе едим, вместе спим, и когда мы спим, в полумраке этой крошечной, далеко не элегантной комнаты, которая кажется мне залом дворца, я смотрю на него. Боже мой, что это за мужчина. Я касаюсь пальцами его губ.

Эти губы — мои.

Эти ресницы — мои.

Это тело — моё.

Ну, так сказать, моё.

Мы никогда... Я имею в виду, мы никогда не занимались любовью. Мы вместе спали, обнимались, целовались, но дальше этого, дело не шло.

— Арон, — тихонечко зову я. Надеюсь, он проснётся и надеюсь, что нет. Хочу задать ему вопрос, но от одной мысли об этом меня бросает в дрожь.

— Джейн, — бормочет он, открывая глаза. — Что происходит?

— Можно тебя спросить?

Он слегка хмурится, словно в недоумении.

— Вопрос жизни и смерти?

— Как... как ты догадался?

— Сейчас три часа ночи, ты давно в задумчивости, и тон у тебя озабоченный. Давай, выкладывай.

Я сглатываю. От проезжающей по дороге машины, сквозь жалюзи в комнату проникает волна света. Я смотрю на его силуэт, очертания мускулов, норвежского типа светлые волосы, и думаю, что Арон — действительно самый красивый мужчина в мире. Вопрос возникает спонтанно, испуганный, но необходимый.

— Как ты можешь говорить, что... что любишь меня, если... если я тебе не нравлюсь?

Арон широко раскрывает глаза и смотрит на меня так, словно я только что произнесла ересь, достойную приговора к сожжению на костре.

— Что ты выдумываешь?

— Ты... ты никогда не пытался... Я уверена, что со всеми остальными тебя и не надо спрашивать. Но я просто... я не думаю, что нравлюсь тебе в этом смысле, вот и всё.

— Никогда не слышал столько глупостей одновременно.

— Тогда почему... почему ты обращаешься со мной так, будто я... сделана из стекла?

Арон приближается и обхватывает ладонями моё лицо.

— Потому что я не хочу причинить тебе боль своей порывистостью! Думаешь, я не желаю тебя? Я мечтаю о том, чтобы каждый грёбаный день делать с тобой всё законное и незаконное. Но потом я делаю шаг назад, думаю, что на тебя уже нападали, причиняли боль и чуть не изнасиловали, и я не хочу усугублять твои кошмары. Я хочу, чтобы со мной ты чувствовала себя в безопасности.

Я высвобождаюсь и встаю с кровати.

— Хорошо, — бормочу я, но чувствую горечь.

Арон тоже встаёт с кровати и подходит ко мне. Он берёт меня за руку и притягивает к себе с такой лёгкостью, что это почти похоже на танцевальный шаг.

— Нежная и неуверенная Джейн... Не выпускай на волю голодного демона внутри меня, я могу причинить тебе боль.

— Я хочу... чтобы мне было больно с тобой. Больно и хорошо, и всё, что разрешено и запрещено. Иногда я думаю, что... будь я такой, как Лилиан, у тебя не было бы всех этих угрызений совести.

— Будь ты похожа на Лилиан, меня бы здесь не было, — говорит он раздражённо. — Я здесь потому, что ты похожа на Джейн. Чем скорее это вдолбишь себе в голову, тем скорее перестанешь чувствовать себя неуверенно, — он стучит меня по лбу костяшками пальцев, мягко, но многозначительно. — Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств, как к тебе.

Я кусаю губы и от досады надуваю губы.

— Не говори того, о чём можешь пожалеть. Ты и о Лилиан говорил то же самое, а теперь она тебе безразлична.

Арон крепко обнимает меня, наклоняется и говорит прямо мне на ухо. Голос у него низкий, но твёрдый.

— Мне было восемнадцать, и я был настоящим придурком. Меня ослеплял театр, который устраивала Лилиан, чтобы показать себя не такой, какой она была на самом деле. Я любил не её, а то представление, которое у меня сложилось о ней. И впоследствии я чувствовал только злость на то, как она со мной обошлась. Это была уже не любовь, а уязвлённая гордость и сентиментальная незрелость. Теперь я мужчина, который знает и уверен в своих чувствах и желаниях. А ты не стерва, которая носит маски. Ты открытая книга, твои эмоции правдивы, порой жестоко правдивы. Твоё сердце сделано из золота, даже если считаешь себя жестоким монстром и убийцей. Тебе придётся смириться со своим прошлым, с тем, что ты сделала, но прежде всего с тем, что тебе пришлось сделать, и я тебе помогу, но ещё тебе придётся обратиться за помощью к хорошему психотерапевту. Об этом мы ещё поговорим. А пока знай, — ты моя прекрасная малышка Джейн, ты ужасно чувственная и я хочу тебя как безумец.

Я поднимаю лицо и хочу плакать, но от радости. Все слёзы, которые пролила в прошлом, были только от горя. Я никогда не испытывала такого странного чувства, как желание плакать от счастья.

Чувствую, как они капают на щёки. Я плачу перед Ароном. Я плачу перед кем-то. Это впервые.

Он берёт меня за руку и ведёт к кровати.

Я продолжаю плакать от радости, пока его руки освобождают меня от одежды. Я задерживаю дыхание, пока он раздевается сам. Я чуть не умираю от приятного напряжения, когда чувствую его руки на своём теле. Голова кружится в тот самый момент, когда он целует каждый из моих шрамов. На лице, на колене, на спине. Когда его пальцы проникают между моих ног, я нахожусь в серьёзной опасности умереть от сердечного приступа, настолько быстро бьётся сердце.

После тысячи поцелуев и бесконечного количества ласк Арон отстраняется, чтобы что-то взять из своего чемодана. Он достаёт новую упаковку презервативов, и я не могу удержаться, чтобы не сказать ему тоном, одновременно смущённым и ироничным:

— Похоже, ты приехал сюда с довольно чёткими идеями.

Арон стоит передо мной, обнажённый, с эрегированным членом, как чувственный бог, и раскатывает презерватив ужасно эротичным способом. Всё во мне становится жидким и томным.

— О да, Джейн. У меня были очень чёткие представления, а теперь они стали кристально ясными... — Он подходит к кровати, возвращается ко мне, оказывается на мне сверху. — Если я сделаю тебе больно, скажи мне, — шепчет он, проникая в меня, порывисто-сладко. А потом только стремительно.

Я в раю. Наши руки переплетены высоко на подушке, пока его тело скользит по моему телу. Он целует меня, проникает, целует.

Мне хочется издать звук удовольствия, но я боюсь. Мне стыдно. Я задерживаю дыхание и задыхаюсь, мои губы запечатаны от страха совершить ошибку. Быть настолько собой, без щитов.

Но я и правда открытая книга, потому что Арон замечает это, смотрит мне в глаза и говорит:

— Наслаждайся, Джейн, делай это свободно. Не держи всё в себе. Кричи, стони, плачь, будь собой. Никто тебя не осудит, никто тебя не контролирует. Оскорбляй меня, если хочешь. Ты можешь делать то, что чувствуешь, всегда и навек.

Затем я позволяю дыханию взять ритм, какой оно хочет. Я отпускаю себя. Я доверяю. Я становлюсь собой.

Его руки, сковывающие мои запястья, позволяют мне наконец-то почувствовать себя свободной.

***

На следующий день я намерена снова отправиться в тот дом. Не могу назвать своим домом это странное место, полное призраков. Но мне всё равно необходимо туда зайти, я должна кое-что сделать, что-то взять. Это будет мой последний поступок, прежде чем те стены сожрут черви.

Арон настаивает, чтобы сопровождать меня, и я не возражаю.

Пока мы едем в машине, я спрашиваю:

— Джеймсу Андерсону это сойдёт с рук? Это единственное, что меня тяготит. То, что он на свободе и может погубить других девушек. Всё остальное я переживу, но то, что он не будет наказан — нет.

— Ему это не сойдёт с рук, Джейн. Несколько дней назад произошло нечто, что частично примирило меня с Лилиан. Нет, не напрягайся. Послушай меня. Похоже, что пока её детектив следил за Эмери в поисках доказательств измены, чтобы использовать их при разводе, он обнаружил гораздо больше. Лилиан могла бы шантажировать и получить взамен всё его состояние, но она решила передать всё прокурору. Думаю, она чувствовала себя дерьмово после того, что сделала, пытаясь навредить мне через тебя. А может, мысль о том, в каком мире вырастет её сын и какие плохие примеры он будет иметь, убедила её действовать. Эмери частенько посещал проституток, но это не самое главное. Раскрывая грязные трюки Эмери, детектив уличил в них и его брата. Он обнаружил сообщения, которые Эмери удалил со своего мобильного телефона. Лилиан решила, что они принадлежат любовнице, и поручила детективу восстановить переписку. Но смски принадлежали Джеймсу, который однажды ночью обратился к Эмери за помощью, сразу после того, как изнасиловал и едва не убил девушку. Он безрассудно назвал её имя, местонахождение, рассказал о том, что натворил и просил брата приехать, чтобы разобраться во всём. Мелинда без труда нашла девушку и убедила её заявить на него. Когда об этом стало известно, другие жертвы тоже набрались смелости и последовали её примеру. Джеймс окажется в тюрьме на долгие годы, да и репутация Эмери, конечно, будет подмочена, — Арон пожимает мою руку, подносит её к губам. — По словам Дит, это был очевидный финал. Она сказала, что никто не сможет причинить вред ангелам, если все Небеса не объединятся, чтобы справедливость восторжествовала.

Неужели Небеса и правда собрались вместе, чтобы помочь мне после стольких страданий? Не верю я в такие вещи, но... если вспомнить всех друзей, которых нашла, если вспомнить Арона, если вспомнить мужество, с которым мне удавалось жить, даже когда хотела умереть, я прихожу к выводу, что, возможно, Бог простил мою вину.

Возможно, Бог — не тот ужасный инквизитор, о котором говорила моя мать.

И я не чудовище.

Теперь мне просто придётся столкнуться с ещё одним препятствием.

К сожалению, сейчас не вечер, и дождя нет, и улица далеко не пустынна. Как только мы выходим из машины, все взгляды устремляются на нас: из-за окон, из садов и с тротуаров. Они сделали бы это в любом случае, по отношению к любому незнакомцу, но через несколько мгновений воспоминания с одинаковой силой врезаются и в меня, и в них.

Они узнают меня без особых усилий. Слышу гул их голосов в своей голове. На самом деле я их не слышу, это лишь впечатление, но уверена, за занавесками своих безгрешных домов они считают меня похожей на блудницу-убийцу, которая ходит плевать на могилы своих жертв.

И тут вдалеке я замечаю пожилую даму, быстро приближающуюся к нам из одного из коттеджей в конце длинной прямой улицы, за которой я наблюдала в детстве, как наблюдают за горизонтом с пляжа. Она смотрит на меня, делает жест в мою сторону. В руках у неё что-то похожее на палку. Не уверена, но думаю, она мать одной из моих главных обвинителей, тех, кто клялся и лжесвидетельствовал, что я организованный убийца, что во мне кипит обида и моя мать была святой на земле. То, что она до сих пор жива, просто чудо, учитывая, что тогда она была уже очень стара. Чего она хочет?

Мне хочется прокричать всем, что я не рада тому, что сделала, что часть меня умерла навсегда, что я спасала свою жизнь, прервав жизнь своей матери, но я не хотела этого делать. Мне хочется крикнуть им, чтобы они простили меня, перестали ненавидеть и относиться ко мне так, будто я нарушила все заповеди.

Арон также замечает приближающуюся старуху, скрюченную и в то же время воинственную.

— Не убегай, Джейн. Не бойся, — уговаривает он, чувствуя моё желание сбежать.

— Пожалуйста, не сейчас, пойдём в дом. Умоляю тебя.

Я тащу его в сторону чёрного хода, он следует за мной. Мы входим в дом и закрываем фанерную доску, как можем.

При дневном свете то, что казалось мне мрачным местом, проявляет свою самую банальную сущность: пыльный, разваливающийся, пахнущий затхлостью старый дом.

Я смелее, чем несколько дней назад. Рука Арона продолжает сжимать мою, пока я брожу по комнатам, не дрожа. По крайней мере, не слишком сильно. Я ничего не говорю ему. Он ничего не говорит мне. В молчании мы идём по этому месту воспоминаний. Поднимаемся по узкой лестнице, пока не доходим до того места, где раньше была моя комната.

Уже тогда она казалась мне маленькой, а теперь это беличья нора, дыра в дереве, коробка из-под обуви. Я оглядываюсь вокруг: кровать, шкаф, окно без балкона, защищённое решёткой, чтобы воры не могли войти, а Джейн — выйти. На случай если ей захочется использовать дерево как трамплин для побега.

Я отпускаю руку Арона, хотя его взгляд не покидает меня. Я чувствую, как он вцепился в мою спину и волосы.

Он не понимает, зачем мы пришли, не понимает, что я делаю. Это ритуал, который принадлежит исключительно мне.

Я становлюсь на колени на полу и начинаю постукивать по длинным половицам, пока не слышу глухой отзвук.

Из-за пыли и мусора всё становится ещё сложнее, но в конце концов мне это удаётся. Я поднимаю деревянную доску и обнаруживаю свой маленький тайник тех лет.

Сокровище до сих пор здесь.

Сокровище маленькой девочки, такое же жалкое, как мои тогдашние мечты.

Камни в форме сердечек, все кривые, ни один из них не был настоящим сердцем, но в моём воображении они были идеальными.

Страницы из книг. Они взяты не из тех томов, что были у нас дома. Я никогда не знала, из каких текстов их вырвали. Моё сердце разрывалось от мысли, что есть люди, которые выбрасывают книги, и когда случайно находила страницу, что вылезала из плохо закрытого мешка, или лежащую на земле, или используемую обёрткой для чего-то другого, я завладевала ею, терпеливо разглаживала, сушила, если она была влажной, а затем прятала. Я собрала сорок две штуки. Не так уж много, но мне казалось, что я владею чем-то вроде Александрийской библиотеки Арлекина. Я прочитала их все, эти страницы, не зная, как начинались и заканчивались истории, в которые они входили, и компенсировала пробелы своим воображением.

Мои рисунки. Наивные каракули, изображающие мир, полный света, без правил, без запретов, без обязательств никогда не плакать и не улыбаться слишком часто. Животные, прежде всего. Ласточки, бабочки, насекомые. Рудольф перед смертью. Мои руки. Мои ноги в пуантах. Белая лебединая пачка.

Ещё я нахожу маленькую видеокассету, которую подарила мне Кара. Ту, на которой я танцевала. Ту самую, благодаря которой в Джульярде захотели меня прослушать и которая стала причиной всего.

Нет, рано или поздно это всё равно должно было случиться.

Рано или поздно что-то спровоцировало бы мою потребность сбежать и мамину потребность остановить меня.

Рано или поздно кто-то из нас умер бы. Скорее всего, я. Нам не суждено было выжить вместе.

Я собираю всё в рюкзак, который принесла с собой. Затем подхожу к Арону.

— Мы можем идти, — говорю ему.

Я знаю, в моих глазах застыли слёзы, я много раз кусала губы и судорожно накручивала волосы в пальцах.

— Подожди, — шепчет он. — Ты всегда связывала эти места со своим несчастьем, но теперь у тебя возникнет ассоциация с чем-то более приятным.

Он обнимает меня и целует. Он страстно целует меня в каждой комнате. В каждой комнате он говорит мне, что любит меня.

Когда мы выходим на улицу, надежда на то, что прежняя старушка сдалась и ушла, сталкивается с раздражающей реальностью. Она ждёт меня в заросшем саду. Женщина так искривлена, что похожа на тонкий ствол дерева, сломанный молнией надвое, но в её глазах есть что-то жизнеутверждающее.

Она подходит ближе, и тут я замечаю деталь, которая сметает облако. Всего одна, но это уже что-то. То, что на расстоянии показалось мне палкой, на самом деле ветка цветущего персика.

— Ты Джейн? — спрашивает она. — Та самая Джейн?

— Да, — шепчу я, всё ещё не совсем уверенная. Она могла захотеть ударить меня в любом случае и не нашла более близкого или эффективного оружия.

— Это для тебя, — продолжает старушка, чьё имя я не помню, хотя моё она помнит очень хорошо. — Это с моего персикового дерева. Когда оно даст плоды, я дам тебе и их.

Не зная, что сказать, я беру веточку, усыпанную крошечными ярко-розовыми цветочками.

Она делает это за меня.

— Мне почти сто лет, дитя, — продолжает она. — Моя дочь умерла от рака несколько лет назад. Но я до сих пор здесь. Я часто думала о тебе и всем рассказывала, но никто мне не верил. Они говорили, что я старая и слабоумная и ничего не понимаю. Но я всегда всё понимала.

— Что... что?

— Что она, твоя мать, не была хорошей. Она была злой. Однажды я видела, как она забила до смерти собаку, ударив по голове. Она не была доброй, и хотя она притворялась, что кормит бедных, и знала все стихи библии, я уверена, когда она умерла, бог захлопнул перед её лицом ворота рая, — Старушка одаривает меня кривой беззубой улыбкой. — Это твой парень? Я рада за тебя, дитя, он красивый и у него добрые глаза. Я счастлива, что ты вернулась. Я много лет ждала, чтобы сказать тебе об этом. Повезло, что ты вернулась до моей смерти. Иначе я бы не умерла спокойно.

Не добавив больше ничего и не дождавшись моего ответа, дама с неизвестным именем поворачивается ко мне спиной и уходит.

Она идёт по той же дороге, что и раньше, бодрым шагом, медленнее, возможно, устала, но, как ни странно, больше не горбится. Я смотрю ей вслед, пока она не возвращается в свой сад. Потом я смотрю в конец улицы, и горизонт уже не кажется мне крайним пределом небольшого пространства, а отправной точкой всего остального мира.

Тогда я обращаюсь к Арону.

— Может, пойдём?

— Куда хочешь, — отвечает он.

Эпилог

Год спустя

— Джейн? Где ты? — громко позвал он, отходя от штурвала парусника.

За несколько недель до этого они спустили на воду судно Libertà, и ему показалось, что Джейн нравится ходить под парусами. Он научил её основам мореплавания, и она показала себя необыкновенной спутницей, с которой можно ходить в море.

Ну а для жизни она была просто невероятным компаньоном. После их возвращения из Арканзаса Джейн переехала к нему. Не было момента, когда Арон не задавался вопросом, как он жил раньше. Он плохо помнил пустую жизнь тех дней, когда ничто не имело содержания, а форма была ширмой, скрывавшей тщету дней, которые проходили, не совершая ничего значимого.

Теперь всё, даже самое банальное действие, приобретало значение вехи. Он стал адвокатом по уголовным делам. Занимался не только важными делами, но и мелкими спорами, от которых раньше у него просто слабели колени. Он распрощался с былыми щедрыми заработками, но ему было всё равно. Дед обещал ему, что скоро сделает партнёром, но даже это не имело для него значения. Всё, что его действительно волновало, — это Джейн.

Жаль, что в последние несколько дней она вела себя странно.

Джейн продолжила работать с Дит в галерее, с энтузиазмом относилась к тому, что делала, но в последнее время выглядела нервной, беспокойной, временами меланхоличной.

И сегодня, хотя в океане дул приятный ветер, а плавание проходило гладко, как по шёлку, она спустилась под палубу, оставив его одного.

Арон добрался до неё в полном смятении. Обнаружил Джейн сгорбленной на полу, с бледным лицом и остекленевшими глазами.

— Джейн, малышка, в чём дело? — спросил он, всё больше проникаясь ужасным предчувствием надвигающейся катастрофы. — Немного морской болезни?

— Да, — пробормотала она, и её щёки цвета как у мертвеца не отрицали этой истины.

Однако Арону показалось, что это ещё не всё. Он увидел, как Джейн стала накручивать на палец локон и поджала губы — так она делала, когда была опечалена или чем-то обеспокоена.

Инстинктивно в Ароне проснулся прежний ревнивый парень. И во много раз сильнее, так как ревновал он часто.

Ей нравился кто-то другой? Кто-нибудь из художников, которые постоянно тусовались в галерее Дит? Или он ей уже надоел?

Проклятье, что?

Арон сел рядом с ней, прислонившись к той же стенке.

— Окей, колись, — сказал он. — Ты не можешь больше скрывать от меня правду.

— Откуда ты знаешь... что я от тебя что-то скрываю?

— Ты всё ещё открытая книга, любовь моя. Или, может, я больше не имею права называть тебя так? Может быть, ты собираешься открыть мне тайну, которая разрушит то, что я считал идеальной жизнью?

Джейн смотрела на него с неподдельной тревогой.

— Я не... Я не знаю... Мне тоже нравится наша жизнь, и я счастлива, но...

— Но кто-то вот-вот нарушит наше чудесное равновесие, — при этих словах он почувствовал, как в сердце кольнуло, словно в грудь вонзилось остриё невидимого лезвия. Он почувствовал боль в сердце, потому что Джейн, казалось, кивнула в задумчивости. Он увидел это в её глазах, и ещё страшнее было то, что вместе с этим невольным признанием он уловил нотки затаённого счастья. Она изменила ему и, в конце концов, была счастлива это сделать.

Неужели всё кончено?

Великолепный год, который умер таким образом и в таком месте?

Неужели она полюбила кого-то другого?

Он попытался представить себе, кто из этих художников мог бы её очаровать, но не смог продвинуться дальше смутных догадок.

Теперь укачивало его.

Внезапно он почувствовал, что его тошнит.

— Давай, колись, — повторил он уже менее примирительным тоном.

— Арон, ты всегда говорил, что свобода для тебя — это всё, верно?

— Я так и говорил.

— Поэтому так ты и парусник назвал. Потому что свобода предшествует любви, а без свободы не может быть любви.

— Я помню это, Джейн, переходи к делу, не ходи вокруг да около, боясь причинить мне боль.

«Ты причинишь мне боль. Ты уже убиваешь меня, просто этим ожиданием.

Что ты собираешься мне сказать? Что считаешь себя свободной любить другого?»

— Так что то, что я собираюсь тебе открыть, не воспринимай как способ... То есть, это произошло, но... Я не делала этого специально, понимаешь.

— Джейн, ты собираешься перейти к сути? Ты заставляешь меня потратить годы жизни. Скажи мне, что происходит.

Она сглотнула, а потом выдала на одном дыхании:

— Я беременна.

На мгновение Арону показалось, что он уже пережил этот кошмар, шестнадцать лет назад.

«Я беременна.

Ребёнок принадлежит Эмери.

Я не делала этого специально, но так получилось.

Мы поженимся.

Прощай, Арон».

В течение нескольких минут он чувствовал, как в его сердце и тело вливаются потоки чувств, все отрицательные, все мучительные, такие, что ломают даже мужество героев. Голова была словно набита липкой ватой, и тошнота, чёртова тошнота, имитирующая морскую болезнь целой пьяной бригады.

Задыхаясь от усилившегося дежавю и отвращения, он резко спросил:

— Чей он?

У Джейн расширились глаза, а её бледные щёки приобрели цвет свежей крови. Она встала и в шоке отшатнулась от него.

— Как...? Что это за вопрос? Что за грёбаный вопрос? Ты называешь меня шлюхой? Он твой, придурок, и от одного того, что ты сравнил меня с Лилиан или принял за шлюху, которая трахается с тобой, а потом ещё с кем-то на стороне, мне хочется ударить тебя!

Ветер, надувший паруса и очистивший небо от туч, освободил и душу Арона. Он улыбнулся. Улыбнулся, как идеальный идиот и был полным идиотом.

— Ты заставила меня умереть! На мгновение мне показалось, что.... Прости, я — мудак!

— Ты и есть! Можно сказать, это точно! Ты мудак! — крикнула она, и в её глазах пылал гнев.

Арон обнял её, крепко прижал к себе и к мягко скрипящей перегородке.

— Я так люблю тебя, Джейн, и так счастлив, что иногда боюсь всё потерять. Когда ты начала так двусмысленно, я представил себе абсурдные вещи. Но почему ты начала так чертовски двусмысленно?

— Потому что мы никогда об этом не говорили. О том, чтобы завести ребёнка, имею в виду. Судя по твоим разговорам, я всегда думала, что ты не готов стать отцом. И ещё я боюсь, что ты можешь подумать, что я сделала это специально, чтобы... заставить тебя остаться со мной, заманить тебя в ловушку, заставить жениться на мне или что-то в этом роде! Я не такая, я не такая.

— Шшш, — прошептал он ей на ухо. — Тише, Джейн. Не говори больше глупостей, иначе я буду вынужден наказать тебя так, что тебе понравится.

Она облегчённо хихикнула.

— Какое же это наказание, если мне понравится?

— Я могу наказывать тебя только приятными наказаниями, тем более сейчас.

— Значит, ты не злишься и не разочарован?

— Как я могу злиться или разочаровываться? Я-тебя-люблю. Хочешь, скажу это на других языках? Хочешь, прокричу это в мегафон в зале суда? Хочешь, я вызову заклинание, которое заставит тебя жить в моём сознании хотя бы день, почувствовать, что я чувствую, что думаю о тебе и насколько ты фундаментальна?

— Я не хочу, чтобы ты почувствовал себя несвободным.

— Даже если бы я был заключённым, я бы никогда не был заключённым с тобой. Никогда. С тобой я чувствую себя свободным. Я не думал о том, чтобы стать отцом, это правда. Но сначала. Если мать ты, то стать отцом тоже замечательно. Поэтому ты была расстроена последние несколько дней?

— Я не знала, как ты это воспримешь.

— Полагаю, года терапии недостаточно, чтобы излечить твою неуверенность в себе, она слишком глубоко укоренилась. Но уверяю тебя, этот год любви исцелил меня. Я новый мужчина, и этот новый мужчина научится менять подгузники. Если я согласился быть шафером на свадьбе моего отца с Лулу, значит, я смогу всё!

— Не думай, что я не боюсь. А вдруг я не понравлюсь малышу? Может, мне стоит подумать о пластической операции, пока он или она не стали достаточно взрослыми, чтобы задаваться вопросом, какого чёрта у его или её матери на лице!

Он поцеловал тот самый шрам, о котором говорила в тревоге.

— Мы говорили об этом. Ты спросила, каково моё мнение по этому вопросу, и я ответил, что решать придётся только тебе, но по правильным причинам. Правильные причины никогда не будут касаться других, а только самой себя. Неправильно делать это, чтобы понравиться мне, и не только потому, что ты мне уже безумно нравишься. Неправильно делать это, чтобы угодить ребёнку, который ещё не родился и который, если в нём есть часть моей ДНК, будет считать тебя самой красивой в мире. Не лучшая причина делать это ради людей, чтобы они не смотрели на тебя как-то странно, пока ещё не знают тебя. Потому что потом, уверяю, шрам исчезает, и те, кто тебя любит, видят только тебя, без изъянов. Ты чертовски сексуальна, Джейн, но ты и так это знаешь. Или ты думаешь, что я ревную, потому что сумасшедший? Или что мне хочется заниматься с тобой сексом четыре раза в день, ради жертвоприношения?

Джейн рассмеялась и игриво толкнула его в грудь.

— Думаю, это случилось в один из тех четырёх раз в день. Полагаю, в какой-то момент чрезмерного увлечения мы забыли об осторожности.

— Это не неосторожность, когда ты занимаешься сексом с любимым человеком, когда у тебя стабильные и интенсивные отношения и ты не наивный ребёнок. Это не безрассудство. Может быть, это неосознанная воля. Возможно, это судьба. Что бы это ни было, это прекрасно. А теперь, прежде чем мы поднимемся обратно, как насчёт того, чтобы отпраздновать это событие?

— Я не могу пить, я беременна, — сказала она с весёлой гримасой.

Арон обхватил ладонями её лицо, коснулся языком её губ, а затем прошептал:

— А кто говорил о выпивке?

Конец