Лора Ли Гурк

Каждый его поцелуй

Название: His Every Kiss/ Каждый его поцелуй

Автор: Laura Lee Guhrke / Лора Ли Гурк

Серия "Соблазнение (Guilty Series)" №2

Объем новеллы: Пролог и 21 глава

Дата выхода в оригинале: 2004

Переведено специально для группы: Любимая писательница - Лиза Клейпас

Перевод: Анна Воронина

Редактура: Ленара Давлетова, Елена Заверюха

Оформление: Асемгуль Бузаубакова

При копировании перевода, пожалуйста, указывайте ссылку на группу!

Скандально известный мужчина...

Все знают о Дилане Муре, о его блестящем таланте и жизни в бесконечном поиске удовольствий. Но никто и не догадывается, какие душевные страдания скрываются за показным безрассудством. Лишь одной женщине удаётся заглянуть в душу Дилана. Женщине, которая наводняет его сны и пробуждает страсть, как ни одна другая прежде.

Опозоренная и обездоленная, Грейс Шеваль не хочет иметь ничего общего с соблазнительным мужчиной, который её желает. Когда Дилан предлагает ей место гувернантки для своей новообретённой дочери, она понимает, что его истинные намерения порочны. И всё же ей трудно устоять перед этим харизматичным мужчиной, и она отвечает на его страстные поцелуи с пылом под стать его собственному. Смеет ли Дилан надеяться, что эта гордая, темпераментная красавица растопит лёд в его сердце?

Пролог

Благодарю мисс Терри Роджерс за помощь в написании этой книги. Мисс Роджерс имеет степень бакалавра в области музыкальных искусств и преподаёт игру на фортепиано в течение десяти лет. Она оказала мне неоценимую помощь в музыкальных аспектах этого романа. Терри, прими мою искреннюю благодарность.

Лондон, 1827 год.

Он сходил с ума. Будь проклят этот звон, этот мучительный звон. Пронзительный вой, который обжигал мозг как огонь. Непрерывный, неизменный звук медленно лишал рассудка. Вот бы заставить его замолкнуть. Но он никогда не утихал. Выругавшись, Дилан Мур откинул простыню и встал с постели. Обнажённый, он пересёк спальню, отодвинул тяжёлые парчовые портьеры и выглянул наружу. Небо было чёрным как смоль, стояла глубокая ночь, лишь фонарь на углу освещал пустынную улицу внизу. Всё было тихо, и только в голове не смолкал шум. Дилан уставился в окно, ненавидя каждого человека в Лондоне, который мог наслаждаться тишиной и спокойно спать в отличие от него самого.

Его метания разбудили Фелпса, и камердинер вышел из гардеробной, держа в руке зажжённую свечу.

– Опять не можете уснуть, сэр?

– Да.

Дилан резко вздохнул. Прошло уже три месяца. Сколько ещё ночей он будет мучиться таким беспокойным сном? Голова пульсировала, протестуя против нескончаемого звона и недостатка сна. Он прислонился лбом к окну, борясь с желанием разбить головой стекло и положить конец пытке.

– Настойка опия, которую прописал доктор Форбс... – Камердинер замялся, увидев свирепый взгляд хозяина, но беспокойство взяло верх. – Возможно, мне следует приготовить ещё одну дозу?

– Нет. – Валяться в постели в ожидании, пока подействует болеутоляющее, было невыносимо. Дилан отвернулся от окна и прошёл мимо камердинера в гардеробную. – Я ухожу.

– Я разбужу Робертса и велю ему подать карету к парадному входу.

– Мне не нужна карета. Я хочу пройтись.

– В одиночестве, сэр?

– Да.

Фелпсу даже в голову не могло прийти, что прогулка по Лондону в одиночку посреди ночи может считаться хорошей идеей, но выражение лица слуги никоим образом не выдавало его истинного мнения. Дилан делал всё, что ему заблагорассудится, и не камердинеру подвергать сомнению мудрость решений своего хозяина.

– Да, сэр, – сказал Фелпс и помог Дилану одеться.

Десять минут спустя Дилан распорядился, чтобы Фелпс вернулся в постель, а сам спустился вниз в полутьме, держа в руке свечу. Добравшись до кабинета, он подошёл к письменному столу и выдвинул ящик. Бросив взгляд на пистолет, Дилан решил взять его с собой. Человек, одиноко бродящий по ночному городу в дорогой одежде, напрашивался на неприятности, разумно принять меры предосторожности. Он зарядил оружие, сунул его в карман своего длинного чёрного пальто и покинул кабинет. По пути к входной двери Дилан миновал музыкальную комнату, но что-то заставило его остановиться. Возможно, на самом деле он нуждался вовсе не в прогулке. Он помедлил, а потом повернулся и вошёл в музыкальную комнату.

До несчастного случая Дилан проводил здесь много времени. Но лишь раз на мгновение потеряв бдительность, он упал с лошади, ударился головой о камень, и всё изменилось. Только через два дня левое ухо перестало кровоточить, и лишь через две недели Дилан оправился от сотрясения мозга. Всё это время он надеялся, что звон в ушах пройдёт, но, похоже, он только усиливался. В течение месяца после выздоровления Дилан приходил в эту комнату каждое утро как на работу. Садился за рояль и притворялся, что ничего страшного не произошло, он постоянно твердил себе, что недуг временный, дар не утрачен, и если только он попытается, то сможет снова сочинять музыку. В конце концов, Дилан отчаялся и сдался. С тех пор больше сюда не приходил.

Он медленно подошёл к огромному роялю фабрики "Бродвуд", глядя на отблеск свечи на полированной поверхности из орехового дерева. Возможно, за последние три месяца произошла волшебная перемена, и, когда Дилан коснётся клавиш, музыка зазвучит снова. Можно ведь попытаться. Поставив свечу в резной ореховый подсвечник, он поднял крышку рояля и сел на скамейку.

Дилан долго смотрел на клавиши, затем пробежал по ним пальцами, исполнив несколько нот менуэта, своего первого музыкального произведения. Вполне терпимо для семилетнего ребёнка. Но за прошедшие двадцать лет он сочинил девятнадцать симфоний, десять опер и столько концертов, вальсов и сонат, что сбился со счёта. Он родился в достатке, а благодаря своей музыке не только приумножил семейное состояние, но и добился славы и признания критиков. Но всё это меркло в сравнении с музыкой. Только она имела значение. Музыка, которую он любил.

Дилан взглянул на исписанный нотами листок, его собственный почерк показался ему незнакомым. Перед ним лежал отрывок из "Вальмона", его последней оперы, которую он написал по мотивам скандального романа "Опасные связи". Дилан закончил произведение за день до той судьбоносной осенней прогулки по Гайд-парку.

Он написал оперу меньше чем за неделю. Музыка всегда давалась ему легко. Мелодии просто рождались в его сознании, он слышал их в голове и записывал на бумаге – дар, который Дилан воспринимал как должное. Со всей ясностью он внезапно осознал правду. "Вальмон" – последнее, что он написал в своей жизни. Почему бы уже не признать действительность? Дилан больше не слышал музыку. Её заглушал звон в ушах.

Четыре разных врача диагностировали необратимые повреждения и сообщили Дилану, что ему ещё повезло полностью не потерять слух, а к звону в ушах со временем можно привыкнуть. Он со всей силы ударил пальцами по клавишам и поднялся на ноги. Создание музыки было страстью всей его жизни, целью существования. Теперь дар исчез. К этому Дилан никогда не сможет привыкнуть.

Он задул свечу и вышел из дома. На улице сгустился туман – типичное отвратительное явление для лондонской зимы. Дилан бездумно брёл сквозь этот туман, сосредоточившись на звуках своих шагов по булыжной мостовой. Он бесцельно шёл вперёд, очнувшись, только когда понял, что стоит перед театром "Палладиум" на Чаринг-Кросс.

Некогда популярный концертный зал давным-давно уступил место роскошному Ковент-Гардену. Владелец не предпринимал попыток вернуть "Палладиуму" былое величие, но Дилан дирижировал здесь своей первой симфонией десять лет назад, когда популярность "Палладиума" была на пике. Теперь это место почти не использовалось, и он не смог сдержать мрачной ироничной улыбки. Один к одному. Бывший концертный зал бывшего композитора.

Из-под двойных входных дверей пробивался слабый свет. Дилан нахмурился. Почему в столь поздний час внутри здания горят лампы? Он потянул за ручку одной из дверей и обнаружил, что она не заперта. Дилан шагнул внутрь.

– Здесь есть кто-нибудь? – прокричал он. Его голос эхом разнёсся по помещению и затих, ответа не последовало. Дилан пересёк просторное фойе и прошёл через одну из арок в зал. Несколько мерцающих сценических ламп освещали швабру и ведро на полу сцены, но в поле зрения никого не было.

Дилан снова крикнул в пустоту, но ответа по-прежнему не получил. Вероятно, уборщица забыла погасить лампы и запереть двери перед уходом. Вполне простительный поступок забыть запереть дверь, красть здесь всё равно нечего. Без действующих постановок в театре не осталось ни реквизита, ни костюмов, ни музыкальных инструментов. Но забыть погасить лампы – совсем другое дело. Оставленные без присмотра, они могли стать причиной пожара.

Он прошёл по одному из проходов, решив потушить их перед уходом, но, дойдя до оркестровой ямы, остановился. Яма была пуста, если не считать деревянной палочки на полу, оставленной последним дирижёром. Дилан внимательно посмотрел на неё, затем спустился по ступенькам вниз и поднял палочку с пола.

Он покатал дирижёрскую палочку между ладонями, вспоминая первый раз, когда здесь дирижировал, признание критиков и последовавший за этим успех. Скоро всё канет в лету. Люди уже начали судачить о его мрачном настроении и головных болях. Хотя лишь четыре врача и его камердинер знали о недуге, скрывать его вечно не получится. Когда Дилан перестанет выпускать музыкальные произведения после двух десятилетий плодотворного сочинительства, люди обо всём догадаются. Вскоре всем станет известно, что Дилан Мур, самый известный композитор Англии, утратил свой музыкальный дар.

Музыка была его жизнью. Придя в ярость от того, что лишился любимого поприща, он швырнул дирижёрскую палочку, и она с грохотом покатилась по деревянному полу оркестровой ямы. Что ему делать без музыки? Дилану придётся вечно страдать от этого невыносимого недуга? Коротать остаток своих дней, слушая один и тот же звук, звук, который никогда не менялся, не колебался и никогда не затихал?

Существовал лишь один способ всё прекратить. Эта мысль пронзила Дилана, как пробирающий до костей ледяной ветер, и он понял истинную причину, по которой взял с собой пистолет и пришёл сюда. Вполне закономерно умереть в концертном зале, где он впервые добился успеха, на пике славы, пока критики не успели разнести его в пух и прах, а друзья, не дай бог, не начали жалеть. Он сунул руку в карман пальто и достал пистолет.

Дилан закрыл глаза, поднял пистолет и приставил дуло к подбородку, намереваясь раз и навсегда заглушить звук, который монотонно прожигал ему мозг. Он взвёл курок. Так просто. Одно нажатие, и наступит тишина. Благословенная, райская тишина.

Внезапно откуда-то слева послышалась музыка. Дилан замер, безошибочно узнав первые ноты одной из своих сонат, лёгкого музыкального произведения для скрипки. Он открыл глаза и посмотрел на сцену, с удивлением обнаружив там молодую женщину, которая держала в руках скрипку.

Она играла на ходу, беззаботные звуки музыки не стихали ни на мгновение, пока женщина шла по сцене, а затем остановилась в центре, всего в нескольких футах от него.

Дилан рассматривал её в мерцающем свете лампы, который поблёскивал на густых светло-золотистых волосах незнакомки и медных пуговицах её тёмно-зелёного платья. Она была высокой, стройной, но фигуристой. И грациозной. Девушка едва заметно покачивалась во время игры, словно подхваченная лёгким ветерком. Слегка отвернув лицо в сторону и прижав подбородок к скрипке, она исполняла для Дилана его же собственное произведение. Девушка играла очень хорошо для столь молодого возраста, но его очаровало не её мастерство. В ней была какая-то таинственность. Она навевала ему воспоминания о фольклоре юго-западной части Англии, о детских годах в Девоншире и сказках о лесных нимфах, феях и магии. Залюбовавшись незнакомкой, он опустил пистолет.

Музыка затихла.

Она опустила скрипку и посмотрела на Дилана, у него перехватило дыхание. Никогда в жизни он не встречал столь прекрасной женщины. У неё были все данные, чтобы считаться классической красавицей: овальное лицо, правильные черты, кремовая кожа, губы, которые хотелось целовать. Но не её красота заставила что-то сжаться у него в груди, словно он впервые отведал лакомый кусочек изысканного блюда.

Нет, это были её глаза. Огромные, неописуемого светло-зелёного цвета, они будто дарили прохладу и умиротворение, как тень ивы. В её взгляде не читалось ни кокетства, ни женского интереса, лишь спокойствие с оттенком грусти. Девушка была молода, не старше двадцати, но глаза не имели возраста. Они не потеряют своей красоты, даже когда ей исполнится восемьдесят.

Она не сводила с Дилана пристального взгляда, но ничего не говорила. Они долго смотрели друг на друга. В тишине, невзирая на звон в ушах, Дилан внезапно услышал едва различимую мелодию, которая витала на задворках его сознания, начальные ноты новой композиции. Он изо всех сил старался вывести их на передний план в голове, но, как и туман за окном, за них было невозможно уцепиться. Чем сильнее Дилан напрягался, чтобы их расслышать, тем быстрее они ускользали. Через мгновение мелодия исчезла, и остался только вой.

Девушка наблюдала за ним ещё какое-то время, а затем опустила глаза на пистолет в его руке.

– Лучше вам этого не делать, – сказала она. – Я работаю здесь уборщицей, и в мои обязанности входит уборка театра. Если вы застрелитесь, мне придётся наводить за вами порядок.

Комментарий прозвучал прозаично и практично. Реплика шла в разрез с тем, что могла сказать мистическая лесная нимфа. Дилан чуть не рассмеялся.

– Верно подмечено. Где уборщица могла научиться играть на скрипке?

– Крайне неприятная для меня ситуация, – продолжила она, не отвечая на вопрос, – поскольку я не выношу вида крови. Поднялся бы жуткий скандал из-за пятен на полу. Знаете, кровь с дерева не вывести, и меня бы мгновенно уволили за то, что я позволила застрелиться Дилану Муру.

В её грамотной речи, совершенно несвойственной уборщице, слышался лёгкий корнуолльский акцент. Юго-Запад Англии. Значит, он оказался прав. Тембр её голоса был насыщенным, низким и мягким, он пробуждал в мужчинах эротические фантазии. Как простая уборщица могла обладать таким голосом?

– Вы знаете, кто я, – сказал Дилан, – но я вас не знаю. Мы встречались раньше?

– Конечно, я знаю, кто вы. В конце концов, я же музыкант. Я видела, как вы дирижировали в Зальцбурге в прошлом году, поэтому сразу вас узнала.

Что за нелепица. Уборщицы не посещают концерты в Зальцбурге и не играют на скрипке. Должно быть, ему это приснилось. Но не успел он задать вопрос, чтобы прояснить ситуацию, девушка снова заговорила:

– Если вы покончите с собой, я потеряю работу, а без рекомендаций не смогу найти новую и стану нищей. Ваша смерть принесёт боль и другим. Как же ваша семья, друзья и знакомые? У владельца театра останется на руках бесполезная собственность, потому что никто не захочет взять её в аренду и уж тем более купить.

Пока она перечисляла последствия его самоубийства в довольно очевидной попытке заставить Дилана почувствовать себя виноватым, её голос начал терять для него своё очарование.

– Вашим родственникам, – продолжила она, – придётся не только горевать по поводу вашей смерти, но и жить с позором вашего самоубийства. Но, с другой стороны, ваши переживания важнее, и я уверена, что последствия, с которыми столкнутся другие люди, не имеют для вас ни малейшего значения.

Последствия, с которыми могли столкнуться другие люди, даже не приходили ему в голову, а осуждение, скрывающееся за притворным сочувствием этой дерзкой молодой особы, раздражало.

– Это моя жизнь, – заметил Дилан, хмуро глядя на неё. – Почему я не могу с нею покончить, если захочу?

Она посмотрела на него со сцены, выражение её лица стало ещё более серьёзным.

– Потому что это неправильно.

– В самом деле? И кто вы такая, чтобы читать мне нотации? Мой ангел-хранитель, моя душа, чёртова совесть?

– Это неправильно, – повторила девушка.

– Чёрт возьми, женщина, я имею право покончить с собой, если захочу!

Она покачала головой.

– Нет, не имеете. Вы можете понадобиться для каких-то важных свершений.

На этот раз Дилан всё-таки рассмеялся, и его резкий смех эхом разнёсся по театру.

– Для чего я могу понадобиться? Возможно, чтобы спасать девиц, попавших в беду? – Он откровенно насмехался над ней, высмеивал серьёзный тон её голоса, терпеливое выражение глаз. – Убивать драконов? Для чего я нужен?

– Не знаю.

Она сделала несколько шагов и спрыгнула со сцены в оркестровую яму, приземлившись рядом с Диланом. Засунув скрипку и смычок под мышку, девушка протянула руку и взялась за дуло пистолета. Она осторожно вытащила пистолет из его руки, как будто зная, что он не станет сопротивляться из страха её ранить, будто зная, что он не пойдёт на такой риск. Девушка отвернулась и направила оружие в пустой зал, опустила курок, а потом положила пистолет в карман платья.

– Вам не кажется, что это бесполезно? – упрекнул он. – У меня дома ещё много пистолетов.

Она пожала плечами.

– У каждого есть свобода воли. Если вы снова попытаетесь покончить с собой, я не смогу вас остановить. Но я не думаю, что вы попытаетесь вновь.

Его удивил её деловой тон.

– Вы настолько в этом уверены.

– Уверена. Я слышала о вас достаточно. Вы не из таких людей. Совсем не из таких.

– Слышали обо мне? – Вопрос напрашивался сам собой. – И что же я за человек?

– Высокомерный, – тут же ответила она. – Настолько, что считаете, будто без вас мир музыки много потеряет. Упрямый. Одержимый. Ваша работа превыше всех и вся.

"Нелестное мнение, – решил он, – но абсолютно точное".

– К тому же вы сильный, – добавила она, – я думаю, вы найдёте в себе мужество жить дальше.

Он не знал, считала она так на самом деле или сказала это, чтобы заставить его передумать.

– Вы слишком много думаете для уборщицы.

Она проигнорировала это заявление.

– Теперь, когда худший момент позади, вы найдёте всевозможные оправдания, чтобы не прибегать к самоубийству, дабы прекратить страдания.

Дилан не нуждался в разговорах о своих страданиях.

– Вы ничего обо мне не знаете, кроме того, что слышали. Вы даже не знаете причин моего выбора.

– Не существует оправданных причин для самоубийства.

Её нравоучительная прямолинейность начинала приобретать характер проповеди.

– Бесспорно, ваше мнение основано на многолетнем опыте, – парировал он.

Девушка отвела взгляд.

– Почему? – пробормотала она раздражённо, почти яростно. – Почему все вы так жутко мучаетесь?

Дилан выгнул бровь в недоумении от вопроса и тона её голоса.

– Все мы? – переспросил он.

– Творческие люди. Музыканты, актёры, художники, поэты, композиторы. В этом нет необходимости, знаете ли.

– Вы сама музыкант.

– Я всего лишь профессионально играю. Я не виртуоз. У меня нет выдающегося таланта. – Она снова посмотрела ему в лицо, и Дилан понял, что эта женщина и её глаза ещё долго будут преследовать его во сне. – В отличие от вас, – проговорила девушка. – Вас можно считать великим.

– Всё это в прошлом. Я никогда больше не буду писать музыку.

Она не стала спрашивать почему. Её губы растянулись в довольно ироничной, кривой ухмылке.

– Будете. Когда-нибудь.

Она понятия не имела, о чём говорит, но прежде чем Дилан успел возразить, девушка отвернулась. Вытащив скрипку и смычок из-под мышки, она поднялась по ступенькам из оркестровой ямы на сцену, остановилась и посмотрела на него.

– Погасите лампы, когда будете уходить, хорошо?

Девушка направилась к левой кулисе, откуда вышла до этого. Не двигаясь, Дилан смотрел ей вслед и задавался вопросом, не попал ли он в какой-то странный сон.

Вдруг из ниоткуда до Дилана опять донеслась та таинственная мелодия, он закрыл глаза, напрягаясь, чтобы её расслышать. Первые ноты новой композиции дразнили, вселяя надежу, но оставались за пределами досягаемости, он не мог расслышать их до конца, не мог ухватить мелодию. Она снова растворилась в небытии. Дилан открыл глаза, но женщина, благодаря которой он вновь на мгновение почувствовал музыку, исчезла.

– Постойте! – крикнул Дилан. – Вернитесь!

Он поднялся по ступенькам и последовал за девушкой, но когда зашёл за кулисы, её нигде не было видно. Дилан прошёл по коридорам, окликая её, отдёрнул занавески в каждой гардеробной, но ни в одной из них не обнаружил незнакомки. Когда он добрался до чёрного входа и распахнул дверь, его встретил лишь клубившийся в переулке за театром туман, девушки и след простыл.

– Я даже не знаю вашего имени! – прокричал он.

Ответа не последовало. Женщина со своей скрипкой исчезла, а вместе с ними и мелодия в его голове. Дилан пытался изо всех сил расслышать мелодию, но её перебивал звон. Он снова остался наедине со своим мучительным недугом.

Дилан зажал уши ладонями, но всё было тщетно. Он не мог заглушить шум в голове руками. Существовал единственный способ это прекратить, но теперь уже слишком поздно.

Взревев от ярости и разочарования, он ударил кулаком по двери, даже не заметив боли. Девушка была права. У него пропал стимул для самоубийства. Дилан обругал её последними словами за то, что она отняла у него возможность выбрать лёгкий путь. Теперь он знал, что его судьба – жить с этой пыткой, пока не сойдёт с ума.

Глава 1

Лондон. Март 1832 года.

Страусиное перо щекотало нос, но Грейс Шеваль ничего не могла с этим поделать. Она водила смычком по струнам скрипки, пытаясь сосредоточиться на концерте "Осень" Вивальди, а не на огромном пере, которое наполовину выпало из шляпы и болталось у щеки. Грейс молилась, лишь бы не чихнуть.

Но беспокоило её не только перо. В бальных залах всегда было жарко, особенно на многолюдных благотворительных мероприятиях. Сегодня, ко всему прочему, проводился бал-маскарад, и костюм, который ей достался, причинял массу неудобств. Тяжёлый бархатный камзол разбойника с большой дороги превращал игру на скрипке в утомительное испытание. В камзоле, шляпе с плюмажем и кожаной маске она чувствовала себя, словно в духовке. Играя, Грейс несколько раз тряхнула головой, пытаясь отбросить страусиное перо с лица, не пропустив при этом ни одной ноты, но попытки не увенчались успехом. Дурацкая штуковина постоянно возвращалась на место и щекотала нос.

К её великому облегчению, Вивальди наконец закончился. Когда пары, танцевавшие кадриль, покинули бальный зал, Грейс положила скрипку и смычок на колени и выдернула страусиное перо из шляпы. Отбросив его в сторону, она открыла ноты на вальсе из оперы Вебера, который завершал сегодняшний вечер. Грейс снова подняла скрипку, и в этот момент к ней наклонился дугой оркестрант.

– Ты выдернула только половину, – тихо проговорил он. – Вторая так и торчит из шляпы.

– Чепуха, – огрызнулась она, прижимая скрипку к подбородку. – Ты наглый лжец, Тедди.

– Я не лгу, – ответил молодой человек, поправляя лавровый венок Цезаря на своих каштановых волосах. Затем он поднял смычок для виолончели, зажатой между колен. – Теперь перо торчит, как дымовая труба, только пушистая.

Грейс тоже подняла смычок.

– Я всегда могу понять, когда ты лжёшь. У тебя краснеют уши.

Он усмехнулся, и они начали играть. За последние три года Грейс столько раз выступала на балах, что знала большинство опубликованных вальсов наизусть, поэтому во время игры могла разглядывать танцующих.

В вальсе кружилась Королева Елизавета со своим партнёром Генрихом Вторым. И Елена Троянская с мужчиной, чей маскарадный костюм состоял всего лишь из чёрного смокинга и длинной чёрной накидки с золотой подкладкой. Он напомнил ей Мефистофеля, дьявола из трагедии "Фауст". Эти двое составляли поразительную пару, белая тога женщины резко контрастировала с тёмными одеждами и цветом волос мужчины. Когда они пронеслись мимо Грейс в вихре танца, она заметила, что партнёр Елены носил не по моде длинные волосы, собранные сзади в хвост, что не совсем соответствовало его образу. Мужчина не надел маску. Мельком взглянув на его лицо, Грейс от удивления вздрогнула и взяла резкую ноту. Когда она пришла в себя, пара уже исчезла из поля зрения, но Грейс безошибочно его узнала.

Это был Дилан Мур.

Ей никогда не забыть ту ночь, когда она встретила знаменитого композитора, впрочем, как и любой другой женщине, окажись она на её месте. Он был высоким неотразимым мужчиной. Глядя в его тёмные, почти чёрные глаза, казалось, будто смотришь в бездну, куда не проникали лучи света. Его решительный подбородок говорил о том, что он всегда получал желаемое, а циничная усмешка намекала на то, как быстро он этим пресыщался. Он был наделён богатством и высоким положением в обществе, он имел всё, что душе угодно, и он приставил к подбородку дуло пистолета.

Грейс до сих пор помнила, как у неё от страха засосало под ложечкой, пока она наблюдала за ним из-за тяжёлого бархатного занавеса в "Палладиуме". Той ночью Грейс тоже играла на скрипке, надеясь, что звуки сонаты Мура не заглушит пистолетный выстрел.

Этьен увёз её обратно в Париж всего через день, и она больше не встречалась с Муром, но много слышала о нём за те пять лет, которые последовали за их странной встречей. Всем от Парижа до Вены не терпелось обсудить последние новости о самом знаменитом композиторе Англии. Коих было предостаточно.

Его бурный роман с актрисой Эбигейл Уильямс стал притчей во языцех. Интрижка началась, когда Мур выпрыгнул из своей ложи в "Ковент-Гардене" и унёс Уильямс прямо со сцены в разгар спектакля. А закончилась, когда она застала его в постели с красивой китайской проституткой, которую он якобы выиграл в карточной игре. За последние пять лет Мур открыто жил с полудюжиной женщин, включая русскую танцовщицу и незаконнорожденную дочь индийского раджи.

Помимо новостей о Муре ходили и сплетни. Поговаривали, что во время несчастного случая на верховой прогулке он получил травму мозга и теперь медленно сходит с ума. Говорили, что он пьянствует и играет в азартные игры, употребляет опиаты и курит гашиш. Что сутками не спит, без конца дерётся на дуэлях, но только на шпагах, и скачет на коне с головокружительной скоростью, не важно катается ли по Гайд-Парку или берёт препятствия в загородном поместье. Поговаривали, что Мур не оставляет без внимания ни одно пари, всегда принимает брошенный ему вызов и не упускает ни одной возможности нарушить правила.

Мур и его партнёрша снова появились в толпе танцующих, на этот раз всего в нескольких футах от Грейс, и она сделала глубокий вдох, поразившись перемене, произошедшей в нём за пять лет. У него были всё те же широкие плечи и стройные бёдра, которые она запомнила, тело находилось в отличной физической форме, но вот выражение лица изменилось. Лицо оставалось красивым, но на нём безошибочно угадывались следы беспутного образа жизни. Неизгладимые морщины, которых не должно быть на лице мужчины тридцати двух лет, прорезали лоб и собрались в уголках глаз и рта. Вдруг вспыхнув от гнева, Грейс поняла, что слухи, судя по всему, не врали. Этот мужчина всегда вёл себя необузданно, но теперь он выглядел так, словно превратился в того самого бесстыдного распутника из сплетен.

Грейс не знала, как он пришёл к идее самоубийства пять лет назад, но помнила, что была уверена: новой попытки он не предпримет. И, похоже, оказалась права. Вместо смерти он выбрал другую крайность и пустился во все тяжкие, словно каждый день мог стать последним.

Несмотря на своё заявление, что больше никогда не будет писать музыку, Мур продолжил сочинять. Его опера "Вальмон", вышедшая четыре года назад, до сих пор не сходила с театральных сцен по всей Англии и Европе. А девятнадцатая симфония, опубликованная в прошлом году, хотя и не была так высоко оценена критиками, как предыдущая работа, всё же имела ошеломляющий успех. Правда, теперь он не создавал музыку с лихорадочной энергией прежних дней, за прошедший год он явил миру только одну сонату.

"Возможно, Мур просто слишком занят", – подумала она, заметив, как тесно он прижимает к себе Елену Троянскую во время вальса, как наклоняется, чтобы прошептать ей что-то на ухо. Скандальное поведение, особенно в публичном месте, вполне соответствовало его репутации.

В этот момент Мур посмотрел в её сторону, и она быстро опустила взгляд на ноты. Слава богу, шляпа затеняла её глаза, а маска скрывала лицо. Когда Грейс снова подняла взгляд, пара уже растворилась в толпе танцующих, чему она была несказанно рада. Конечно, это её не касается, но Грейс не покидало разочарование. Она спасла ему жизнь, а он тратил её на разврат и излишества.

Вальс закончился, пары покинули зал, чтобы приступить к ожидавшему их ужину, а музыканты начали собирать инструменты. Грейс выбросила Мура из головы и принялась убирать скрипку и смычок в футляр на бархатной подкладке. Как он живёт, или скорее растрачивает жизнь впустую, только его дело.

Грейс положила ноты поверх скрипки, затем захлопнула крышку футляра и застегнула пряжки на кожаных ремешках. Взяв футляр за ручку, она подхватила свободной рукой пюпитр.

– Встретимся за конюшней, – сказала она Тедди. – Здесь слишком жарко, мне нужен глоток свежего воздуха.

Он кивнул.

– В следующий раз, когда мы будем играть на бале-маскараде, я постараюсь найти тебе костюм поудобнее, – сказал с усмешкой Тедди.

– Сделай одолжение, – пылко согласилась она и отвернулась. – Принеси мне кусочек охлаждённого языка и ветчины с ужина. Хорошо, Тедди? – кинула Грейс через плечо, направляясь к выходу из бального зала. – Конечно, если сможешь обольстить одну из служанок, когда будешь уходить.

Грейс покинула бальный зал, оставив мужчин-музыкантов предаваться их обычным занятиям: заигрывать со служанками, которые помогали с ужином, угощаться остатками еды и украдкой срывать поцелуи. Свернув в сторону от парадной лестницы, которая вела вниз к главному входу в бальный зал, она прошла в дальний конец коридора. Как и слуги, наёмные музыканты пользовались чёрной лестницей. Она спустилась на первый этаж, затем выскользнула в прохладную лунную ночь.

Проходя мимо экипажей, запрудивших аллею, Грейс кивнула кучерам, которые ждали окончания бала, чтобы подать карету к парадному входу. Через конюшни она вышла к переулку позади, где собиралась подождать Тедди. Он жил недалёко от того места, где она снимала комнату в Бермондси, поэтому всегда провожал до дома.

Грейс поставила футляр и пюпитр у кирпичной стены, отделявшей конюшню от улицы за ней, затем принялась избавляться от неудобных деталей своего костюма. Она сняла шляпу, распустила длинные прямые волосы по спине, затем стянула маску и жилет, радуясь, что осталась только в бриджах, сапогах и белой льняной рубашке.

Хотя стояла ранняя весна, зима всё ещё не отступала. Дул лёгкий, свежий ветерок, остужая разгорячённое тело Грейс. После душного переполненного бального зала, она наслаждалась прохладой. К сожалению, ветер принёс с собой неприятные запахи Лондона. Даже в Мейфэре, даже в холодное время года некуда было деться от вони реки, гниющего мусора и угольной копоти, пропитавшей воздух.

Грейс закрыла глаза и прислонилась спиной к стене, с отвращением вдыхая окружавшие её запахи, мечтая оказаться в сельской английской глубинке, где провела детство. Ей вспомнился летний зной, от которого тянуло в сон, шум океана, жужжание пчёл и аромат роз. Но всё тщетно. Как нельзя вернуться в прошлое, так и обесчещенные женщины не могут вернуться домой.

Этьен обещал показать ей мир и не обманул. Грейс вспомнила обо всех красивых, интересных местах, куда свозил её муж за время их брака. В Париж, Зальцбург, Флоренцию, Прагу, Вену... во все европейские столицы, где Этьен слыл любимцем богатых покровителей-аристократов, а его картины берегли как зеницу ока.

Теперь оставалось только мечтать о лете за городом, розах и доме. Торгуя апельсинами и подрабатывая скрипачкой на балах, едва можно оплатить аренду крошечной комнатки и купить кусок хлеба, не говоря уже о поисках полноценного дома.

– Когда-нибудь, – поклялась Грейс в ночи, озвучивая своё самое заветное желание, – у меня снова будет дом, мой собственный загородный коттедж. Кремового цвета, – добавила она, – с голубыми ставнями и садом из роз.

– Могу я предложить ещё парочку оконных ящиков с васильками, геранью и плющ?

Шутливый вопрос прервал её грёзы наяву. Грейс открыла глаза, обнаружив всего в дюжине футов от себя никого иного, как самого Дилана Мура.

– И, возможно, – добавил он, – конский каштан?

Он стоял у стены конюшни, его длинные волосы теперь были распущены, с могучих плеч, будто тень, свисал плащ, на фоне которого едва выделялся белый шейный платок.

– И часто вы разговариваете сама с собой? – спросил Мур.

– Только когда знаю, что никто не подслушивает.

Мур не принёс извинений.

– Наконец-то я снова встретился со своей уборщицей. – Он шагнул в её сторону. – Я очень упорно старался вас найти. Искал повсюду. Я вернулся в "Палладиум", но вы покинули театр без предупреждения, и никто не знал, куда вы делись, или хоть что-нибудь о вас. Я всматривался в лица прохожих, отчаянно желая увидеть ваше. Я обращал внимание на каждую мойщицу полов. Я изучал лицо каждого скрипача, который попадался мне на пути. Я даже навёл справки в Гильдии Музыкантов. Всё безрезультатно.

– Зачем вы меня искали?

– Чтобы сообщить, как сильно я вас ненавижу, естественно.

Он бросил фразу небрежно, но Грейс почувствовала, что он шутит.

– Ненавидите? – переспросила она. – Но я спасла вам жизнь!

– Да, и я проклинал вас за это. – Мур сделал ещё один шаг в её сторону, выйдя из темноты на свет уличного фонаря позади Грейс. – Иногда, – продолжил он, – я пытался убедить себя, что выдумал вас, что вы плод моего воображения, рождённый в душевных муках и что я никогда не увижу вас вновь, потому что вас не существует. И всё же я так и не смирился с этой мыслью до конца. Я безумно хотел, чтобы вы оказались настоящей. Как бы ни старался, я не мог и дальше вас ненавидеть, хотя вы и спасли мне жизнь против моей воли.

– Но теперь, с течением времени, разве вы не рады, что живы?

– Рад? Боже, конечно, нет! – Его горячность поразила Грейс. Он опустил голову и сжал ладонями голову, как будто его мучала боль. – Боже милостивый, нет.

В его голосе прозвучала неподдельная мука. Грейс с состраданием посмотрела на Мура, но тут же отогнала от себя это чувство.

Ох, уж эти творцы!

На мужа ушло практически всё её сострадание.

Измученные творцы больше Грейс не привлекали.

– Бедняга, – сказала она. – Богатство, слава, связи, успех, приятная внешность и талант. Должно быть, вы очень страдаете.

Мур поднял голову, тряхнув своей длинной гривой, как беспокойный жеребец.

– Я действительно страдаю, мадам. Жизнь так чертовски утомительна, – небрежно растягивая слова, проговорил он.

– Не сомневаюсь, если учесть как скандально вы её проживаете, – фыркнула Грейс.

– Следили за новостями?

Его крайне порадовало это открытие, Грейс снова разозлилась.

– Да, и поэтому я знаю, что вы живёте так, будто мечтаете умереть, сэр. Смейтесь, сколько угодно, но я не вижу здесь ничего забавного. Если я ошиблась насчёт вас, если вы до сих пор хотите покончить с собой, тогда зачем теряете время, разговаривая со мной? – Она устала от всего этого, устала от попыток вразумить людей с артистическим темпераментом. Грейс давным-давно сбежала из той тюрьмы. – Проститься с жизнью не так уж и сложно. Почему вы этого не сделали?

– Из-за вас! – воскликнул он, поразив Грейс своей страстностью. В два шага он оказался на расстоянии вытянутой руки от неё. – Неужели вы так этого и не поняли? Из-за вас.

Он упёрся в стену двумя руками по обе стороны от Грейс, загоняя её в ловушку. Она напряглась, почувствовав внезапный укол страха. Грейс прижалась спиной к твёрдой кирпичной кладке и вздёрнула подбородок, встретившись с Муром взглядом. В золотистом свете фонаря его глаза казались непроницаемыми, как ночное небо без звёзд.

– Вы не можете перекладывать ответственность за свою жизнь и смерть на меня, сэр.

– Не могу? – Он наклонился ближе, его тёплое дыхание коснулось её прохладной щеки. – Вы, ваше лицо, голос, глаза... Боже, ваши глаза. Музыка, которая вас окружает. Всё это преследовало меня долгих пять лет. Надежда на то, что я когда-нибудь снова вас встречу, опять услышу вашу музыку, помогала проживать день за днём.

– Я? – Грейс ошеломлённо покачала головой. – Причём здесь я? О какой музыке вы говорите?

Он слегка отстранился, но не ответил. До них доносился шум оживлённой улицы неподалёку, он эхом разносился по переулку, пока они молча смотрели друг на друга. Замерев, Грейс ждала, не зная наверняка, как он поступит, если она пошевелится. Мимо них пронёсся весенний ветерок, смахнув ей на лицо прядь волос.

Она привлекла его внимание. Он поднял руку, чтобы убрать прядь прежде, чем это успела сделать Грейс. Внезапно что-то в нём изменилось. Тело расслабилось, выражение лица смягчилось, став впервые за вечер нежным.

– Вы так же прекрасны, как я и запомнил, – пробормотал он, коснувшись костяшками пальцев её щеки. – Так прекрасны.

Его слова взбудоражили Грейс. Совершенно неожиданно она почувствовала, как внутри неё вспыхнуло давно позабытое физическое желание. Оно пробудилось к жизни всего лишь от одного прикосновения Мура к её щеке.

Грейс резко вдохнула, пытаясь отогнать это чувство, но не смогла. Оно было похоже на тёплый солнечный свет, разливающийся по телу после зимнего сумрака. Она уже успела позабыть, на что похоже мужское прикосновение. Когда он прошёлся кончиками пальцев по её щеке и заправил выбившуюся прядь за ухо, Грейс чуть не повернула лицо, чтобы поцеловать его ладонь. Но сдержалась.

– Чего вы от меня хотите? – спросила она, пытаясь сохранить остатки разума, но его близость и водоворот собственных эмоций мешали мыслить трезво. – Вы пытаетесь меня соблазнить?

– Соблазнить? – задумчиво переспросил он, обводя кончиком пальца изгиб её уха. – Не могу придумать ничего, что доставило бы мне большее удовольствие. Вы меня опьяняете.

– Вы такой пылкий мужчина? – Грейс начала отводить взгляд, но он запустил руку ей в волосы, не позволяя отвернуться. Она уставилась в его тёмные, страстные глаза и на чувственный рот. Совершенно посторонний человек действовал на неё странным образом, тело охватили удивительные тепло и слабость. От ласк Мура она таяла, словно карамель на солнце. Следовало поднырнуть ему под руку и убежать, но Грейс не могла пошевелиться. – Вздор, – усмехнулась она, но её голос прозвучал низко и хрипло, он принадлежал женщине, которую соблазняют и ей это нравится. – Вы меня даже не знаете.

– У меня такое чувство, как будто знаю. – Он погладил подушечкой большого пальца её висок. – Когда я смотрю на вас, я слышу музыку.

Грейс слегка усмехнулась избитой фразе. Мог бы придумать что-нибудь получше.

– Кто бы сомневался.

Насмешка только его распалила. Он придвинулся к ней ещё ближе и, откинув её голову назад, прижал Грейс к стене всей тяжестью своего тела. Сердце начало биться чаще, тело охватила дрожь. Не от страха перед его стремительным натиском, к своему огорчению поняла она, а от предвкушения. Неудивительно, что в постели Дилана Мура побывало столько женщин. У него был настоящий талант их туда заманивать.

Он наклонил голову. Грейс даже не успела подумать, как уже приоткрыла губы навстречу его губам. Поцелуй был пылким и жадным, по всему телу побежали мурашки. Удовольствие оказалось столь острым, что она вскрикнула.

Он ласкал её язык своим, постепенно углубляя поцелуй. Тело Грейс будто жило своей собственной жизнью, она вцепилась в края его плаща, приподнялась на цыпочки и, словно бесстыдная куртизанка, с готовностью ответила на поцелуй. Она так давно не испытывала ничего подобного. Не жаждала с такой силой поцелуя, прикосновения, мужского тела. В этот момент она чувствовала себя по-настоящему живой. Грейс отпустила плащ и обвила руками шею Мура, прижимаясь к нему ещё теснее.

Он издал резкий, страстный стон, не прерывая поцелуй. Мур отпустил её волосы и провёл рукой по шее Грейс, ключице, лишь на пару мгновений задержавшись на груди, чтобы почувствовать через льняную рубашку биение её сердца кончиками пальцев, затем двинулся дальше, пока не добрался до талии. Он оторвал Грейс от стены, обнял одной рукой и приподнял, прижимая её бёдра к своим.

Полное безумие.

Тяжело дыша, Грейс отвернула лицо, чтобы прервать поцелуй. Она убрала руки с его шеи, но Мур её не отпустил. Он продолжал крепко прижимать её к себе, касаясь губами волос. Ноги Грейс болтались в нескольких дюймах от земли. Сквозь одежду она почувствовала его возбуждённое естество и пришла в ужас от того, что позволила мужчине, которого едва знала, так с собой обращаться, мужчине, который, по его собственному признанию, ещё недавно её ненавидел. Грейс снова встретилась с ним взглядом, пытаясь обуздать свои бурные эмоции.

– Отпустите меня.

Он слегка разжал объятия, она медленно сползла вниз по его телу и коснулась ботинками земли.

– Я услышал музыку в голове, когда впервые вас встретил. Сегодня в бальном зале, я узнал вас по этой музыке. Несмотря на дурацкие маску и шляпу, несмотря на вальс Вебера и окружающие голоса, я узнал вас по музыке, которая заиграла у меня в голове.

– Вы же композитор, – задыхаясь проговорила она. – Осмелюсь заметить, вы всё время слышите музыку. Какое это имеет значение? – Она положила ладони на его мускулистую грудь и попыталась оттолкнуть.

С тем же успехом можно было попытаться оттолкнуть стену, он не сдвинулся ни на дюйм.

– Вы не представляете, какое огромное.

Мур начал постепенно убирать руку с её талии, как раз в тот момент, когда в разговор вмешался возмущённый мужской голос.

– А ну отойди от неё!

Выглянув из-за спины Мура, Грейс увидела Тедди, который появился из-за угла конюшни и шёл к ним. На нём всё ещё был маскарадный костюм, под мышкой он держал свёрток с едой, в руках нёс виолончель в футляре и пюпитр. Он бросил их на землю и ускорил шаг.

Мур кинул через плечо взгляд на Тедди, но его нисколько не смутил разгневанный молодой человек.

– С вашим кавалером я сражаться не намерен, – сказал он, в его голосе вновь послышался сарказм. Мур снова посмотрел на Грейс. – Особенно, когда он одет в тогу.

Он ещё раз быстро её поцеловал и отошёл на приличное расстояние, тем самым дав Тедди возможность встать между ними.

Тедди заслонил её от Мура и сжал кулаки, посмотрев на композитора.

– Грейс, с тобой всё в порядке? – не поворачиваясь к ней, спросил он.

Тедди едва исполнилось восемнадцать, но он был готов защищать её от мужчины, который превосходил его ростом на добрых шесть дюймов и весил, по меньшей мере, на четыре стоуна больше. Грейс положила руку ему на плечо.

– Я в полном порядке, Тедди, – ответила она и посмотрела на Мура поверх плеча друга. – Он как раз собирался уходить.

Мур поклонился Грейс.

– Желаю вам спокойной ночи, – сказал он, игнорируя её спасителя. Мур развернулся и направился обратно к бальному залу, но вдруг остановился и оглянулся через плечо. – Мы с вами говорили об ответственности, – сказал он. – Китайцы считают, что если вы спасли человека от смерти, вы несёте ответственность за его жизнь. Мы ещё увидимся, Грейс. Клянусь.

Он отвернулся и зашагал прочь, ветер задрал край его плаща, и в свете фонарей блеснула золотая атласная подкладка.

"Не зря он выбрал образ Мефистофеля", – подумала Грейс. Она спасла ему жизнь из лучших побуждений, но когда фигура Дилана Мура растворилась в ночи, её посетило дурное предчувствие, и она задалась вопросом, правду ли говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Глава 2

Она существует. Дилан откинулся на спинку сиденья кареты и закрыл глаза. За прошедшие пять лет он практически убедил себя в том, что тогда в "Палладиуме" она ему привиделась. Что каким-то образом из отчаяния в душе родилась муза, которая уселась к нему на плечо, как пленительная фея, и дразнила обрывками нот, обещая полноценную симфонию. Но она оказалась настоящей.

В тот момент, когда Дилан увидел её вновь, он услышал ту самую музыку. Жаль, он не смог запомнить ноты, не смог ясно их расслышать, чтобы записать. Как бы Дилан ни старался, у него не получалось вызвать в памяти мелодию. Её заглушал звон в ушах, от которого у него разболелась голова, и шумное уличное движение на площади Пикадилли, по которой полз его экипаж.

Однако на этот раз музыка не исчезнет. Он отыскал свою музу, а вместе с ней и музыку. Теперь Дилан узнал о ней достаточно, чтобы установить её местонахождение. И лишь по этой причине он отпустил свою музу. Дилан знал, как найти её снова.

Зеленоглазая светловолосая Грейс. Необыкновенно красивая и удивительно страстная женщина. Когда он прижал её к стене и поцеловал, она почувствовала его возбуждение, поняла, к чему это ведёт и полностью отдалась ласкам. Как и Дилан. Его муза оказалась не робкой девственницей. Нет, она была женщиной, которая познала прикосновения любовника и наслаждалась ими. Оставалось только гадать, какую музыку она бы в нём пробудила, если бы они занялись любовью. Дилан намеревался найти способ это выяснить.

Карета остановилась перед игорным клубом в Сохо. Это заведение особенно нравилось Дилану, потому что дребезжащее пианино, симпатичные сводницы и шумные толпы мужчин заглушали все остальные звуки в голове. Здесь не утяжеляли кости, не кропили карты и не разбавляли спиртное. Самое главное, клуб всегда был открыт. В половине третьего ночи вечер Дилана только начинался.

В этот раз удача ему улыбнулась, и спустя шесть часов и две бутылки бренди он вышел из-за стола, где играли в баккару, на триста семнадцать фунтов богаче. Так, конечно, случалось не всегда. В следующий раз Дилан мог просадить все деньги, но исход мало имел для него значение. Азартные игры его отвлекали и только. Сегодня он жил исключительно ради развлечений и отвлечений, делая всё, лишь бы не сойти с ума из-за шума в голове.

Когда Дилан вернулся в свой дом на Портман-сквер, стрелки часов показывали начало десятого, что было для него привычным. Хотя особняк не отличался большими размерами, Дилан ради забавы напичкал его всевозможными современными удобствами и предметами роскоши. Ещё один способ отвлечься, ведь, по правде говоря, из всех материальных вещей только рояль имел для него значение.

Хотя тело и ныло от усталости, Дилан вернулся домой не для того, чтобы отправиться в постель. Ему никогда не удавалось выспаться, а после событий минувшей ночи любая попытка заснуть будет тщетной. Он оставил Робертса с экипажем ждать перед домом, намереваясь только принять ванну, побриться и переодеться в вечерний костюм, а затем снова уехать.

Когда дворецкий Осгуд открыл входную дверь, Дилан только успел войти в выложенное чёрно-белой плиткой фойе, как слуга сообщил:

– У вас был посетитель, сэр.

Дилан вручил ему плащ, шляпу и перчатки.

– Когда?

– Она приходила пару часов назад, сэр.

– Она? – Лишь несколько женщин могли нанести ему визит в столь возмутительно ранний час, но Дилан сомневался, что та единственная, которая вызвала его интерес, окажется среди из них. – Кто она?

– Монахиня, сэр. Католическая монахиня.

Несмотря на головную боль, Дилан не смог удержаться от смеха.

– Невероятно, что монахиня вообще решила нанести мне визит, но в семь часов утра – это просто немыслимо, – сказал он, пересекая фойе и направляясь к лестнице. – Неужели она хочет застать благотворителей в полусонном состоянии, чтобы собрать больше пожертвований?

– Она пришла не ради пожертвований, сэр, – крикнул ему вслед дворецкий. – А чтобы кое-что передать.

– Интересно что? – небрежно бросил Дилан через плечо, поднимаясь по лестнице. – Религиозные трактаты, я полагаю.

К его удивлению, дворецкий последовал за ним вверх по лестнице.

– Прошу прощения, сэр, – запыхавшись проговорил Осгуд, пытаясь не отставать от Дилана, который благодаря длинным ногам и нетерпению имел привычку перепрыгивать через ступеньку. – Но это нечто гораздо более значимое. Думаю, вам стоит увидеть самому. Немедленно.

Дилан задержался на втором этаже, положив руку на полированные перила из розового дерева на кованой лестнице, и повернулся посмотреть на слугу, который остановился несколькими ступенями ниже. Настойчивость Осгуда была в высшей степени дерзостью, а он никогда не проявлял дерзость.

– В самом деле? – пробормотал Дилан и начал спускаться по лестнице. – Твоя настойчивость пробудила во мне любопытство. Что принесла мне эта монахиня?

Дворецкий заговорил только, когда они опять спустились в фойе:

– Довольно трудно описать, но монахиня назвала это подарком, сэр. Хотя и сказала, что это и так всегда принадлежало вам.

Загадки забавляли Дилана.

– Ты меня заинтриговал, Осгуд. Раз так, неси немедленно.

– Да, сэр.

Дворецкий направился в заднюю часть дома, а Дилан пересёк широкое фойе и распахнул двойные двери в музыкальную комнату. Он подошёл к роялю и откинул крышку из орехового дерева, которая закрывала клавиши из слоновой кости. Прошло уже много времени с тех пор, как он пытался на нём что-нибудь сыграть. Дилан нерешительно положил руку на клавиши и медленно пробежался по ним пальцами.

"Вот они", – подумал он, несколько ошеломлённый. Это были те самые ноты, которые он слышал в присутствии Грейс.

Дилан не знал, почему при виде неё он слышал эти ноты или почему они никак не складывались в полноценную мелодию. Дилан не знал, почему в присутствии именно этой женщины он впервые за пять лет услышал хотя бы намёк на музыку. Единственное, что он знал наверняка, на этот раз ей от него не сбежать.

Лёгкое покашливание прервало его мысли, но Дилан не поднял взгляд от музыкального инструмента.

– Ну, и что это за подарок, который принесла мне монахиня, Осгуд? – спросил он, снова проигрывая те самые ноты.

Дворецкий не ответил. Дилан поднял глаза и обнаружил вместо слуги в дверном проёме небольшую фигуру. Маленькую девочку.

Он отодвинулся от рояля и уставился на ребёнка. Хотя Дилан плохо разбирался в детях, ему показалось, что на вид ей около восьми или девяти лет. Она была одета в сине-зелёное клетчатое платьице с белым воротничком в тон чулок, а в руках сжимала шерстяной свёрток. Он впервые в жизни видел эту девочку, но её длинные волосы и большие круглые глаза были такими же чёрными, как у него самого. Дилан выругался похлеще моряка.

Девочка вошла в комнату.

– Не думаю, что мне нужен отец, который ругается.

Отец? Он опять выругался.

Чёрные брови девочки подозрительно нахмурились, в её глазах Дилан явно не дотягивал до нужного уровня.

– Раз ты богат, значит, у меня будет своя комната?

Вместо ответа Дилан обогнул девочку и вышел. Неподалёку от музыкальной комнаты в ожидании топтался дворецкий.

– Осгуд, пойдём со мной.

Дворецкий закрыл двери музыкальной комнаты, оставив маленькую девочку внутри, и последовал за хозяином через фойе в гостиную напротив.

– Да, сэр?

Дилан услышал скрип и, оглянувшись, увидел, что двери в музыкальную комнату снова открылись. Из-за одной из них показалось детское личико, девочка уставилась на Дилана, вцепившись маленькими пальчиками в деревянный край. Он закрыл дверь гостиной, прячась от любопытного взгляда ребёнка, затем повернулся к дворецкому.

– Кто это, чёрт возьми? – спросил он, указывая большим пальцем через плечо.

– Я полагаю, её зовут Изабель, сэр.

– Меня не волнует, как её зовут! Я хочу знать, что она здесь делает. Ты совсем потерял рассудок, раз принимаешь бездомных детей, которых приводят ко мне монахини?

Дилан перешёл на повышенные тона, и Осгуд бросил на него извиняющийся взгляд.

– Сестра Агнес сказала, что Изабель – ваша дочь, и отныне ребёнок будет жить с вами. Она говорила так, как будто всё уже обговорено заранее.

– Что? Я ни с кем ни о чём не договаривался.

– Я пытался убедить в этом монахиню, – поспешил заверить его Осгуд, – зная, что если бы это было так, вы бы сообщили мне о приезде Изабель. Но монахиня объяснила, что проделала длинный путь из приюта Святой Екатерины в Меце, чтобы привезти к вам дочь. Корабль обратно во Францию отходит в течение часа, и у неё нет времени ждать...

– Мне плевать, даже если она поступила на службу в британский флот и направлялась в Вест-Индию. Я никогда раньше не видел этого ребёнка и даже не слышал о нём. И ты прав: если бы я о чём-то договорился с той монахиней, я бы тебя предупредил. Боже милостивый, о чём ты думал? Любая женщина может переодеться монахиней и, пока меня нет дома, подбросить своего ребёнка мне на попечение. Я не первый и не последний, кто попадал в такую ловушку.

– Изабель очень похожа на вас, сэр.

– А это здесь при чём?

– Извините, если я вас оскорбил, – ответил дворецкий с таким видом, будто его огорчала одна только эта мысль, – но я не знал, что делать. Сестра Агнес отказалась забрать девочку с собой и не стала ждать, пока вы вернётесь. Я же не мог вытолкать такую малышку на улицу, сэр? Чтобы она пала жертвой всевозможных бандитов и злодеев? Она же всё-таки ваша дочь.

– Она не моя дочь! – взревел Дилан. – Эта монахиня предоставила хоть какие-нибудь доказательства моего отцовства? Хоть что-то?

Осгуд слегка раздражающе откашлялся, как делают все дворецкие, когда собираются сообщить хозяевам новости, которые те не желают слышать.

– Она оставила письмо и попросила передать его вам. – Он полез в карман пиджака и вытащил сложенный лист пергамента. – Предполагаю, что в нём упоминаются доказательства.

Дилан взял письмо из рук дворецкого, сломал восковую печать и развернул его. Оно было от матери-настоятельницы женского монастыря Святой Екатерины в Меце, при котором имелся сиротский приют. Преподобная мать заявляла, что девочка, Изабель, родившаяся в 1824 году, была дочерью француженки по имени Вивьен Моро, которая умерла от скарлатины шесть недель назад. На смертном одре мисс Моро дала клятву Марии, Пресвятой Богородице, что отец её ребёнка – Дилан Мур, английский композитор. Мать-настоятельница утверждала, что раз женщина исповедовалась Богу, она не могла солгать.

– Конечно, не могла, – пробормотал Дилан, прочитав это последнее лукавое предложение и подумав, что монахини, видимо, начинают развивать в себе чувство юмора, причём извращённое.

Он вернулся к письму. Мисс Моро также заверила мать-настоятельницу, что Мур – богатый человек, который возьмёт на себя всю ответственность за воспитание и уход за своим ребёнком. И дала денег на билет до Англии, чтобы сестра Агнес могла передать Изабель прямо в его руки. На этом письмо заканчивалось. Каких-то доказательств отцовства или связи с Диланом в нём не упоминалось.

Дилан сложил письмо и сунул его в карман, затем отвернулся от Осгуда и начал расхаживать по комнате, мысленно повторяя имя женщины.

Вивьен Моро. Это имя ничего ему не говорило. Дилан попытался вспомнить, что происходило в его жизни девять лет назад. В то время он как два года закончил Кембридж и гастролировал по европейским столицам, исполняя фортепианные произведения и дирижируя симфониями собственного сочинения. Тогда ему исполнилось двадцать три. После феноменального успеха своей третьей симфонии он был заносчив, чертовски похотлив и купался в женском внимании. Сегодня Дилан всегда имел запас "французских писем", но в те дни он был слишком молод, беспечен и не беспокоился о предохранении. Дилан вполне мог стать отцом и не знать об этом. И, возможно, не единожды.

С другой стороны, он мог и не знать эту Вивьен. Иначе, зачем ей ждать столько времени, чтобы заявить о его отцовстве? Всё это могло быть просто выдумкой женщины, которая отчаянно пыталась обеспечить будущее своего ребёнка. Дилана знали по всей Британии и Европе. Имея представление о его богатстве, успехе и, надо признать, дурной репутации, любая женщина могла объявить его отцом своего ребёнка и потребовать помощи.

Мать-настоятельница не упоминала в письме ни о месте, ни о дате, ни о встрече. Не упомянула она и о вещах или письмах, которые могли подтвердить связь Дилана с Вивьен Моро. По сути, единственным доказательством его отцовства служил цвет глаз и волос девочки. Он даже не смог вспомнить мисс Моро, поэтому не собирался брать на себя ответственность за её ребёнка. Дилан пристроит её в приёмную семью в сельской местности, но не более.

Приняв решение, он направился к выходу из гостиной. Но стоило Осгуду открыть дверь, Дилан обнаружил, что девочка больше не выглядывает из-за дверей музыкальной комнаты, теперь они были настежь распахнуты, а она сидела за его огромным роялем и играла необычное произведение, которое он раньше не слышал. Музыка лилась из-под её умелых пальцев с лёгкостью, не свойственной ребёнку столь юных лет.

Дилан остановился в дверях музыкальной комнаты и слушал игру девочки, пока не стихла последняя нота. Когда она повернулась и посмотрела на Дилана, словно ожидая услышать мнение о своих способностях, он его высказал:

– Ты удивительно хорошо играешь для маленькой девочки.

– Я играю удивительно хорошо и для взрослого, – без ложной скромности ответила Изабель. Он едва не улыбнулся. Что за дерзкий ребёнок.

– Ты прекрасно говоришь на английском, – заметил Дилан.

– Ты англичанин. Мама решила, что я должна выучить английский, раз уж ты мой отец.

Она замолчала, повисла неловкая пауза. Девочка говорила о его отцовстве с абсолютной убеждённостью. В отличие от неё, он не был в нём так уверен. Может ли мужчина вообще быть в уверен в своём отцовстве?

Он взглянул на шерстяной свёрток, который она развернула на ковре, и на его содержимое – стопку нот.

– Я не узнаю произведение, которое ты только что исполнила, – сказал Дилан, – но оно оригинальное и довольно красивое. Кто его сочинил?

Девочка подняла на него свои большие чёрные глаза и не моргая ответила:

– Я.

***

Для богатых и привилегированных людей "утренними" считались визиты после трёх часов дня. Дилан, однако, не принадлежал к числу тех людей, которым в достижении цели мешали какие-то условности. Ему срочно требовалось нанести один визит.

За неимением идей, что делать с миниатюрным музыкальным гением, Дилан оставил его на попечение Осгуда. Затем он принял ванну, побрился, переоделся в утренний костюм чёрного цвета – согласно своему извращённому вкусу – и уехал. Дилан оставил инструкции дворецкому, чтобы тот разместил девочку в комнатах на третьем этаже, где раньше располагалась детская, и попросил кухарку приготовить ребёнку что-нибудь поесть.

Немногим позже одиннадцати Дилан прибыл в Эндерби, поместье лорда и леди Хэммонд недалеко от Лондона. Дворецкий сообщил, что виконтесса дома, но, возможно, ещё не принимает гостей. Слуга тактично и в то же время многозначительно кинул взгляд на напольные часы в фойе и указал на поднос для визитных карточек. Но Дилан не собирался уходить, оставив визитку, поэтому сказал, что подождёт ответа виконтессы.

Дворецкий знал, что композитор был другом леди Хэммонд и её брата, герцога Тремора, и что они считали Дилана практически членом семьи. Слуга забрал плащ, шляпу и перчатки Дилана, передал их горничной и проводил его вверх по огромной лестнице в гостиную.

Гостиная в Эндерби выглядела очень по-женски. Обивка мебели и общее убранство в нежных пастельных оттенках розового и шалфейного, замысловатая белая лепнина и цветочный орнамент на стенах заявляли красноречивее любых статей в бульварных газетах о том, что лорд Хэммонд редко здесь появляется. Впрочем, как и в любом другом месте, где присутствовала его жена. Разлад между Виолой и её мужем длился уже восьмой год, о чём уже перестали даже судачить в обществе. Её брат часто говорил, что, будь его воля, голова Хэммонда давно красовалась бы на пике на Лондонском мосту. Дилан так и не признался ни Энтони, ни Виоле, что был хорошо знаком с виконтом-отступником. Как говорится, рыбак рыбака...

За последние несколько лет они провели много времени за одними и теми же игорными столами и выпили вместе не одну бутылку бренди. Но Виолу никогда не обсуждали.

Дилан плюхнулся в обитое полосатой парчой кресло и ущипнул себя за переносицу большим и указательным пальцами. Этим утром звон в ушах стоял такой громкий, что ему казалось, будто череп раскалывается надвое. Он давно смирился со своим недугом. Дилан полез во внутренний карман пиджака за маленьким синим флаконом, который всегда носил с собой. Вытащив пробку, он сделал глоток настойки опия, затем закупорил бутылку и положил её обратно в карман. Это поможет продержаться до того момента, пока ему не удастся немного поспать.

Однажды даже опиаты перестанут действовать, как и женщины, бренди, гашиш или игорные клубы. Настанет день, когда все безрассудные поступки, которые он совершал просто ради забавы, больше не будут отвлекать его от нестихающего шума. Вот тогда-то он и лишится рассудка.

Если только музыка не сумеет его спасти. За пять долгих лет Дилан не написал ни одного нового произведения. Чтобы пресечь сплетни, он время от времени публиковал старые композиции, но этим всё и ограничивалось.

Вот бы снова начать сочинять, тогда его жизнь обретёт смысл. Та женщина, Грейс, таила в себе ключ к его спасению, хотя он и не знал почему. Раньше Дилан не верил в муз. Да и не нуждался в них. Единственное, что он знал наверняка сейчас: ему необходимо её отыскать. Более того, она должна оставаться рядом с ним до тех пор, пока Дилан не напишет композицию, на которую она его вдохновила. Он не растерял своих амбиций, поэтому надеялся на симфонию, хотя скорее всего из-под его пера выйдет соната или концерт. На данный момент любое произведение, которое ему удастся написать, станет чудом.

Мысли о музыке вызвали в памяти произведение, которое сыграла Изабель. Не каждому под силу исполнить такую быструю и замысловатую мелодию. Если её действительно сочинила девочка, то, возможно, в её жилах и, правда, течёт его кровь.

Вздохнув, Дилан откинул назад волосы. Какие тут могут быть сомнения? Хоть он и не помнил её матери, девочка определённо была его дочерью. Всё в нём воспротивилось этому факту, но с правдой не поспоришь. Он понял это, как только услышал её игру на рояле, как только увидел гордый и высокомерный взгляд чёрных глаз, когда она заявила, что сама сочинила произведение. Его накрыла волна жалости к девочке. С ним в качестве отца её не ждало ничего хорошего. Он не подходил для такой роли. Дилан о себе-то едва мог позаботиться.

Он отправит её к родственникам за город, а когда она подрастёт – в школу. С ним она определённо жить не сможет.

– Дилан!

Услышав удивлённый возглас, он поднялся на ноги, в гостиную вошла леди Хэммонд. Виола была такой же женственной, как и окружающая её обстановка. Она обладала миниатюрной, стройной фигурой, сливочно-белым цветом лица, золотистыми волосами и тонкими чертами лица. В утреннем платье абрикосового цвета Виола выглядела прекрасной, как восход солнца. Она протянула к нему руки, чтобы поприветствовать, он подошёл к ней.

– Ещё только одиннадцать часов утра, – улыбаясь сказала она и сразу же мило зевнула. – Дорогой, в столь безбожно ранний час я готова принимать только тебя.

Виола непринуждённо позволила давнему другу расцеловать себя в обе щёки, затем села на белый ситцевый диван напротив полосатого кресла, в котором только что сидел Дилан.

– Что привело тебя ко мне в гости? – спросила она.

– Прошу прощения за столь ранний визит, – ответил он, возвращаясь на своё место, – но уверяю тебя, что это вопрос жизни и смерти. Я полагаю, ты была одной из дам, которые устраивали благотворительный бал прошлым вечером.

– В пользу лондонских больниц? Я плохо себя чувствовала и не смогла присутствовать на балу, но да, я участвовала в организации. Ты был там?

Виола явно удивилась, ведь благотворительные балы не соответствовали представлениям Дилана о развлечениях. Хотя он и нечасто бывал на подобных мероприятиях, он знал, что она всегда включает его в списки приглашённых, поскольку знаменитое имя Дилана привлекало любителей музыки и читателей бульварных газет. Они посещали балы в слабой надежде встретиться с композитором, тем самым помогая собрать на благотворительность больше денег.

– Был, – подтвердил он. – Прихоть, полагаю. Если я время от времени не появляюсь на таких мероприятиях, начинают ходить слухи о том, что я наконец-то пал слишком низко. Я пришёл к тебе, чтобы узнать об одном скрипаче.

– Скрипаче? – Она рассмеялась. – Дилан, только ты мог заявиться в такой час, чтобы узнать о музыкантах на балу, посчитав это важным.

– Меня интересует один конкретный музыкант. Она была одной из четырёх скрипачей, в костюме разбойника и в маске, скрывающей глаза.

– Женщина?

– Её зовут Грейс. Как мне её найти?

– Господи, понятия не имею! – весело воскликнула Виола. – Что всё это значит? Скрипачка в костюме разбойника. Как интригующе! Она так красиво играла, что тебе захотелось пригласить её участвовать в своём следующем концерте, или она просто заинтересовала тебя как женщина?

Заманчивая идея, но он отмахнулся от неё.

– Ни то, ни другое, – солгал Дилан и посмотрел серьёзным взглядом в смеющиеся карие глаза Виолы. – Дорогая подруга, ты даже представить себе не можешь, насколько это для меня важно.

Виола понятия не имела о его недуге, но, должно быть, на его лице отразилось отчаянье, потому что она мгновенно перестала веселиться.

– Я могу спросить мисс Тейт. Полагаю, она должна знать.

Поднявшись на ноги, виконтесса подошла к колокольчику у стены и дёрнула за шнурок. Через несколько мгновений прибежал лакей.

– Стивенс, пожалуйста, найди немедленно Тейт и пришли её ко мне.

Примерно через пять минут в комнату вошла личная секретарша Виолы.

Виконтесса попросила её разузнать о музыкантах с бала накануне вечером. Секретарша ушла и вернулась через несколько мгновений с листком бумаги в руке.

– Оркестр из восьми человек был нанят через городскую Гильдию музыкантов, миледи, – сказала она, передавая листок Виоле. – Вот имена оркестрантов.

Виола отпустила мисс Тейт и просмотрела список.

– Ты уверен, что посещал мой благотворительный бал? Все оркестранты – мужчины. Вот имена четырёх скрипачей: Сесил Ховард, Эдвард Файнс, Уильям Фрейзер и Джеймс Бродерик.

– Виола, я видел её. Разговаривал с ней. – Целовал, добавил про себя Дилан. Воспоминание о его музе всё ещё было свежо в памяти. Её нежная кожа, жаркие объятия, страсть, которая разгорелась как только он к ней прикоснулся. – Она была одета как мужчина, но поверь мне, это женщина. Я должен её найти.

Дилан посмотрел на Виолу. Горячность, с которой он сделал последнее заявление заставила её встревожиться. Учитывая его переменчивые настроение и поведение в течение последних пяти лет, он знал, что Виола склонна беспокоиться о нём гораздо больше, чем требовалось.

– Со мной всё в порядке, – заверил он её. – Можешь не сомневаться, мне незачем выдумывать женщин.

– Конечно же, нет! – Виола подошла, встала рядом с его креслом и нежно положила руку ему на плечо. – Но я не могу не беспокоиться о тебе, о твоём... – Она замешкалась, подбирая слова.

– Эксцентричном поведении, – предложил он. – Если выражаться тактично.

Она сжала его плечо.

– Энтони и Дафна тоже беспокоятся о тебе. Как и Йен...

– Йен? – Дилан рассмеялся при упоминании старшего брата и поднялся на ноги. – Йен слишком занят, мотаясь по Континенту, чтобы обо мне беспокоиться. Сейчас он на каком-то конгрессе в Венеции разрешает дипломатический кризис гигантских масштабов. Хорошо, что он был послушным мальчиком и стал послом. Семье не нужны две паршивые овцы.

Он забрал у Виолы список имён и положил в карман, затем поднес её руку к губам и поцеловал.

– Спасибо, виконтесса. Я в неоплатном долгу перед тобой.

– Но я же ничем не помогла.

– Напротив. – Дилан отпустил её руку, поклонился и направился к двери. Хотя едва ли он смог бы объяснить это Виоле, но она только что сделала для него больше, чем могла вообразить.

Глава 3

Грейс тащила корзину с апельсинами по Лондонскому мосту под проливным дождём. Она целыми днями продавала апельсины на углу Ладгейт-Хилл и Олд-Бейли по пенни за штуку, и в такую холодную и сырую погоду, как сегодня, работа становилась очень тяжёлой. К счастью, Грейс уже двигалась в сторону дома.

Корзина была почти полна, значит, на этой неделе у Грейс не получится рассчитаться с миссис Эббот. Благодаря вчерашнему балу она выплатила половину долга по аренде за прошлые три недели, а оставшуюся сумму обязалась отдать домовладелице в пятницу вместе с предоплатой за следующую неделю. Невыполнимое обещание на данный момент, поскольку в кармане у Грейс лежало не больше шести пенсов.

Шесть пенсов не произведут впечатления на миссис Эббот.

Домовладелица позволила ей остаться только потому, что в течение предыдущих шести месяцев Грейс платила аренду каждую неделю точно в срок. К тому же она не шумела, не водила к себе джентльменов и ни на что не жаловалась. Но милосердие миссис Эббот не безгранично. К пятнице, до которой оставалось всего два дня, оно иссякнет.

Грейс весь день пронизывал страх, он нарастал с каждым проходившим мимо неё человеком, потому что в такие дни, как сегодня, люди больше заботились о том, как бы не промокнуть, чем о покупке апельсинов. Мрачному настроению Грейс поспособствовал и недостаток сна прошлой ночью, поскольку после бала ей выдались на отдых всего пара драгоценных часов.

Грейс свернула на Сент-Томас-стрит, направляясь в сторону своего жилища на Крусификс-лейн и плотнее закуталась в плащ, защищаясь от дождя. Её комната не отличалась комфортом, по сути это была всего лишь крошечная мансарда в доме на краю трущоб, зато чистая, пристойная, с хорошими крепкими замками на дверях. Самое главное, комната была только в распоряжении Грейс ещё на целых два драгоценных дня.

Грейс содрогнулась при мысли о том, что случится, если она не сможет заплатить долг. Миссис Эббот выставит её вон, тогда у неё не останется выбора, кроме как снова переехать в один из этих ужасных пансионов, где женщины теснились в одном помещении, как сардины в консервной банке. Можно продать единственную ценную вещь, которая осталась у Грейс, – скрипку, но это не дальновидное решение, потому что музыка приносила неплохие деньги, когда удавалось найти работу в оркестре. Это случалось нечасто, поскольку Грейс не являлась членом Гильдии музыкантов.

Деньги, которые дал ей брат, когда она приезжала домой прошлой осенью, уже давно закончились. Мать с отцом умерли, и Джеймс оказался единственным из ныне живых родственников, который хотя бы согласился с ней увидеться. Встреча не увенчалась успехом. Он велел ей покинуть Стиллмут и никогда не возвращаться. Грейс подозревала, что брат дал ей деньги, только чтобы избавиться от неё поскорее.

Она крепче сжала ручку корзины и ускорила шаг, спасаясь от непогоды и сгущающихся сумерек. Грейс не хотела продавать скрипку или возвращаться в "консервную банку". Мысль о проституции вызывала у неё тошнотворный страх. Единственный вариант – написать Джеймсу и умолять о помощи.

Или стать натурщицей.

Грейс никогда не скромничала и не испытывала тщеславия по поводу своей внешности. Она была красива, и принимала сей факт, как принимала другие неоспоримые факты жизни. Великий Шеваль сначала влюбился в её красивую внешность, а его друзья и ученики постоянно просили разрешения нарисовать Грейс. Должны и в Англии найтись заинтересованные художники. Конечно, ей придётся позировать обнажённой, поскольку обычный гонорар в виде бесплатной еды и непристойных предложений, её не устраивал. Чтобы расплатиться с миссис Эббот, Грейс понадобятся старые добрые фунты.

Она никогда не позировала без одежды никому, кроме Этьена Шеваля, поэтому перспектива её тревожила, в особенности потому, что придётся иметь дело с напористыми мужчинами и их ожиданиями, не имеющими ничего общего с искусством, но лучше так, чем проституция.

В животе заурчало. Грейс съела лишь несколько кусочков языка и ветчины с бала прошлым вечером и апельсин утром, этого было, конечно, мало, чтобы продержаться целый рабочий день. Она прижала свободную руку к животу. Под шерстяным плащом и платьем отчётливо прощупывались рёбра, вряд ли художникам сейчас захочется писать её обнажённую натуру. Им нравились модели с пышными формами и красивыми изгибами, а Грейс была очень худенькой.

Завтра она напишет Джеймсу, но даже если он и отправит деньги, за два дня им не дойти. А пока Грейс попытается заработать позированием. Если не получится, тогда придётся заложить скрипку. Если Джеймс откажется выслать ей деньги, останется только заняться проституцией.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Грейс подумала о своём загородном коттедже. Она представила себе его соломенную крышу, мансардные окна и голубые ставни. В плохие, унылые дни, как сегодня, когда она боялась думать о суровых реалиях своей нынешней жизни, фантазии вселяли надежду, что отыскать такой коттедж возможно. Прошло так много времени с тех пор, как у неё был дом.

Они с Этьеном исколесили весь континент, куда только их не забрасывали художественные прихоти мужа. Поначалу совместная жизнь казалась грандиозным романтическим приключением, и первые два года были самыми счастливыми в жизни Грейс. Она не могла точно сказать, когда именно всё пошло наперекосяк, но где-то на третьем году начала проявляться тёмная натура её мужа. Жизнь с Этьеном превратилась в ад, но, господи, как же сильно она его любила. Гораздо дольше, чем следовало.

Он умер два года назад, и теперь Грейс с трудом могла вспомнить, что побудило приличную семнадцатилетнюю девушку из Корнуолла опозорить свою семью, сбежав с французом, которого она знала всего неделю. Оглядываясь назад, спустя годы после того, как любовь умерла, тот факт, что Шеваля очаровал цвет её глаз, уже не казался таким романтичным.

Когда Грейс свернула на Крусификс-лейн, уже стемнело. За полквартала от своего съёмного жилья она заметила роскошный экипаж неподалёку, но была слишком поглощена собственными мыслями, чтобы задаться вопросом, откуда ему взяться в этом районе. Грейс остановилась перед входной дверью, не желая заходить внутрь и сталкиваться с домовладелицей, что неизбежно приведёт к стычке, но она уже промокла насквозь, на улице холодно, а простудиться ей сейчас никак нельзя. Грейс покорно вздохнула и вытащила из кармана ключ.

Чья-то рука коснулась её плеча. Грейс подпрыгнула от неожиданности и испуганно вскрикнула, выронив ключ. Он со звоном ударился о булыжники. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Диланом Муром.

– Вы! – воскликнула Грейс, не понимая, то ли её охватила паника от его внезапного появления, то ли облегчение от того, что он не оказался головорезом, который вознамерился украсть её драгоценные апельсины. – Что вы здесь делаете?

– Пришёл повидаться с вами, естественно. Что ещё мне делать в Бермондси?

Грейс уставилась на него под проливным дождём, ветер трепал края их плащей. Она вспомнила его слова о том, что они встретятся вновь и крепче сжала ручку корзины, напуганная тем, как быстро сбылось его предсказание.

– Как вы меня нашли?

– Ваш друг Тедди состоит в Гильдии музыкантов. – Мур наклонился, чтобы поднять ключ, который лежал возле её ног, а затем снова выпрямился. – Парень не хотел ничего рассказывать, но передумал, завидев блеск соверена. Его героические попытки защитить вас растворились в одно мгновение, и он дал мне ваш адрес.

Грейс не удивилась. Всё-таки Тедди был так же беден, как и она.

– Вы заплатили ему целый фунт, чтобы узнать, где я живу? Зачем?

Вместо ответа Мур протянул ей ключ и сказал:

– Не могли бы мы продолжить дискуссию в помещении, где тепло и сухо?

Грейс не пошевелилась, и он продолжил:

– У меня есть к вам деловое предложение.

Деловое предложение от мужчины. Она уже знала, о чём пойдёт речь.

Мур услышал, как Грейс хмыкнула.

– Я лишь хочу, чтобы вы меня выслушали, – сказал он.

– Выслушала? – возразила она. – Так теперь светские люди это называют?

Его рот изогнулся в улыбке.

– Я просто хочу с вами поговорить. Я заплачу за ваше время. – Он оглядел её поношенный шерстяной плащ, корзину с апельсинами и добавил: – Похоже, вы нуждаетесь в средствах.

– Вы заплатите мне только за то, что я вас выслушаю? – скептически переспросила она, памятуя прошлую ночь. Ему хотелось с ней не только вести беседы.

– Только за это. Даю слово. – Он откинул мокрую прядь волос с лица и оглядел убогие домики вокруг. – Пятёрка в этом районе – приличная сумма.

Неоспоримый факт, и ответ на все её молитвы. Пяти фунтов хватит, чтобы полностью оплатить долг домовладелице и купить приличной еды. Кроме того, холодный ветер пронизывал мокрую одежду насквозь, и у Грейс уже стучали зубы. Она сдалась.

– Так и быть, – согласилась Грейс и вставила ключ в замок.

Мур проследовал за ней в прихожую, закрыв входную дверь. Грейс направилась к лестнице.

– Даю вам ровно пятнадцать минут, – прошептала она через плечо.

Он громко рассмеялся, Грейс обернулась и прижала ладонь ко рту Мура в отчаянной попытке заглушить его смех.

– Тише, – предостерегла она, бросив опасливый взгляд в сторону коридора, который вёл в гостиную миссис Эббот.

– Не уверен, что пятнадцать минут стоят пяти фунтов, – пробормотал Мур. Его чёрные глаза, которые всё ещё искрились весельем, уставились на неё поверх ладони.

В его устах самое невинное предложение звучало непристойно. Тепло его губ заставило Грейс отдёрнуть руку. Она повернула её ладонью вверх и выразительно посмотрела на Мура.

Он вытащил чёрный кожаный бумажник из внутреннего кармана плаща, но не успел его открыть, потому что им помешали.

– Добрый вечер, миссис.

Грейс поморщилась, услышав неприятный голос и обернулась. Из коридора вышла невысокая седовласая домовладелица.

Миссис Эббот пристально посмотрела на Дилана, он беспечно улыбнулся в ответ. Она бросила долгий, проницательный взгляд на бумажник с деньгами в его руке, затем оглядела его высокую фигуру, рассматривая его дорогую, хорошо скроенную одежду и превосходную обувь. Её ничуть не смущало, что капающая с него вода забрызгала весь пол.

Через мгновение миссис Эббот вновь обратила внимание на Грейс. Когда она заговорила, её голос по-прежнему звучал прохладно, по-деловому, но в нём проскальзывали примирительные нотки.

– Вы знаете правила, мадам. Никаких джентльменов в съёмных комнатах. И, учитывая сумму, которую вы мне задолжали, включая предоплату за будущую неделю, как я могу сделать для вас исключение?

Задавая этот вопрос, миссис Эббот бросила на Дилана лукавый взгляд. Грейс собралась ей ответить, но не успела, Мур вытащил пятифунтовую банкноту.

– Я прекрасно понимаю, в каком затруднительном положении вы оказались, дорогая моя, – сказал он, протягивая ей деньги. – Полагаю, это поможет преодолеть все разногласия.

Не успев возразить, Грейс в смятении увидела, как обещанную ей Муром пятёрку выхватила миссис Эббот.

– Несомненно, сэр, – заверила его домовладелица, на глазах превратившись в заботливую хозяйку.

– Стойте! – воскликнула Грейс с упавшим сердцем. – Вы всё не правильно поняли. Этот мужчина не...

– Хорошо, – перебил её Дилан и обратился к домовладелице, засунув бумажник с деньгами обратно под плащ. – Долг этой леди перед вами теперь погашен, и внесена предоплата за следующую неделю. Остальное можете оставить себе при условии, что я смогу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится.

Грейс возмущённо хмыкнула. Дилан и миссис Эббот обменялись взглядами, не обращая на неё никакого внимания.

– Мы поняли друг друга? – спросил он домовладелицу.

– Да, несомненно. Вам что-нибудь понадобится утром, сэр? Разумеется, горячая вода и чай. Не хотите ли позавтракать? Я могу подать горячие тосты с маслом. Ещё бекон и почки, если пожелаете.

Дилан окинул Грейс взглядом и очевидно счёл, что она не доедает. Он снова повернулся к миссис Эббот.

– Мне ничего не нужно, но вы можете принести ей полноценный завтрак, если вас не затруднит. Всё, что она пожелает. – Он улыбнулся домовладелице. – Мне нравится делать её счастливой.

Миссис Эббот улыбнулась в ответ.

– Я поняла вас, сэр.

– Превосходно, – сказал Дилан. – А теперь оставьте нас.

Не переставая ухмыляться, домовладелица присела в реверансе. Грейс подумала, что сгорит со стыда.

– Что вы наделали! – взорвалась она, как только миссис Эббот скрылась из виду. У неё чесались руки запустить ему в голову апельсином.

– Я заплатил ей, потому что это было целесообразно. Только и всего. Почему вас волнует, что она подумает?

– Потому что теперь миссис Эббот считает, будто я приму любого мужчину, которого она решит послать ко мне в комнату, – парировала Грейс, её начинало тошнить от одной этой мысли. – Пока находится в доле.

– Нет, она так не поступит. Не теперь.

– Почему? Потому что вы заплатили ей на три фунта больше, чем я задолжала, чтобы получить возможность приходить и уходить, когда вам заблагорассудится? Вы не имели права так поступать, и я по-прежнему надеюсь, что вы заплатите и мне те лишние три фунта.

Он издал нетерпеливый возглас.

– Где ваша комната? Я не собираюсь вести разговоры там, где ваша непристойная домовладелица может нас подслушать.

– Если она и повела себя непристойно, это ваша заслуга. Благодаря вам она считает меня проституткой!

– Нет, она считает вас содержанкой.

Грейс невесело усмехнулась.

– А есть разница?

– Определённо. Содержанки стоят дороже. И у них только один покровитель. Поскольку вы находитесь под моей защитой, можете не опасаться других джентльменов, которых может к вам послать домовладелица, по крайней мере, на данный момент. Дайте ключ.

Конечно, он был прав. Грейс протянула ему ключ.

– Последний этаж. И вы не мой покровитель. И никогда им не станете.

Мур не ответил. Он направился вверх по лестнице, Грейс последовала за ним по пятам. Оказавшись у двери её крошечной комнаты, Мур отпер замок, а когда они вошли внутрь, закрыл за ними дверь, повернул засов и вернул Грейс ключ.

– Ну вот, теперь мы можем поговорить наедине.

Именно это её и настораживало. Не сводя с Мура взгляда, она поставила корзину с апельсинами у двери на единственный стул в комнате. Он был ветхим, и на нём уже облупилась краска. Грейс повесила плащ на крючок на стене и положила ключ в карман юбки.

Мур тоже снял мокрый плащ и бросил его поверх корзины с апельсинами. Затем снял перчатки, оглядывая окружающую обстановку: балочный потолок, старую, обветшалую мебель, узкую проржавевшую кровать под окном и тонкий соломенный матрас.

Он бросил перчатки на плащ и снял пиджак. Затем развязал галстук и потянулся к верхней пуговице рубашки.

– Вы решили, что я уже приняла ваше непристойное предложение ещё до того, как его сделали! – вскричала Грейс. – У меня и в мыслях не было его принимать. Убирайтесь.

– Я ничего не решил, – ответил он, проигнорировав её приказ уйти. – Грейс, вы понятия не имеете, как раздражают насквозь промокшие галстук и высокий воротничок. Поскольку я заплатил за это время, то намерен провести его в комфорте. Вот и всё. – Он расстегнул две другие пуговицы на рубашке, разгладил жилет и расправил манжеты. – Возможно, нам следует присесть?

– Когда кроме как на кровать присесть больше некуда? Думаю, не стоит.

Он пожал плечами и обошёл Грейс.

– Стойте, если хотите, но я не спал два дня и намерен присесть.

Она настороженно наблюдала за тем, как он воплощает слова в действия. Должно быть, Мур прочитал в её глазах растущее опасение, потому на его красивом опустошённом лице появилось почти нежное выражение.

– Грейс, я дал вам слово.

Она прижалась спиной к двери.

– Переходите к делу.

Он откинулся назад, перенося вес тела на руки, и сказал то, чего она ожидала услышать меньше всего.

– Что вы знаете о работе гувернантки?

Глава 4

Грейс уставилась на бесстыдника, развалившегося на её кровати.

– Гувернантка?

– Да, для моей дочери. – Он искоса взглянул на Грейс. – Вы удивлены. Ожидали предложения другого рода?

– Если и так, вряд ли меня можно за это винить. У вас и правда есть дочь?

– Да. Изабель восемь лет.

– Но... – Грейс замолчала, издав смешок. Бред, да и только, особенно учитывая, какое предложение она ожидала услышать. – Вы ничего обо мне не знаете и собираетесь доверить своего ребёнка?

– Вы спасли мне жизнь. Меньшее, чем я могу отплатить, – это спасти вас от нищеты. Музыканты, с которыми я разговаривал, прекрасно о вас отзывались.

– Но почему вы решили, что я гожусь на роль гувернантки?

– Вы играете на скрипке, значит, вероятно, у вас были учителя музыки. Вы умеете читать ноты. Вы сказали мне, что видели, как я дирижировал на концерте в Зальцбурге. Хотя вы и работали уборщицей, а теперь продаёте апельсины на улице, я сомневаюсь, что ваше материальное положение всегда было таким тяжёлым, как сейчас. Судя по тому, как вы двигаетесь, ходите, говорите, могу предположить: вы женщина дворянских кровей. Из Корнуолла. Я понял это по вашему говору. Думаю, у вас тоже в детстве имелась гувернантка.

Все его предположения попали в цель. То, что мужчина, особенно этот, дал такую точную оценку её личности, привело Грейс в замешательство.

– Я и не знала, что меня так легко разгадать.

– Не легко. Просто я из тех, кто многое подмечает.

– В женщинах. Да, я в курсе. – Всё же Грейс заинтересовала ситуация с его дочерью, поэтому она спросила: – Разве нанимать гувернантку положено не матери ребёнка?

Выражение его лица не изменилось.

– Мать Изабель умерла.

– Вы, несомненно, можете найти профессиональную гувернантку через знакомых или агентство. Зачем предлагать эту должность мне?

– Потому что я так хочу.

– Осмелюсь заметить, что для вас это всегда веская причина.

Мур улыбнулся. И эта порочная улыбка говорила исключительно о непристойных намерениях.

Грейс повидала мир, побывала замужем за страстным, искушённым мужчиной. Она знала всё, что касалось акта физической любви между мужчиной и женщиной, но по какой-то необъяснимой причине улыбка Дилана Мура заставила её покраснеть.

"Боже мой, – с тревогой подумала она, – я не краснела с тех пор, как была совсем юной".

– Гувернантка, как же, – пробормотала Грейс.

Мур вытянулся во всю длину на кровати и подпёр рукой щёку. С растрёпанными, рассыпавшимися по плечам волосами, едва проступающей щетиной, загадочными тёмными глазами, обрамлёнными роскошными чёрными ресницами и этой улыбкой, он выглядел во всех отношениях дьявольским кутилой из бульварных газет. И он это знал. У него напрочь отсутствовало чувство стыда.

– Грейс, – тихо произнёс он, словно пробуя имя на вкус. Будто лаская. Её щёки вспыхнули ещё сильнее, а скованность в теле сменилась другим ощущением. Так же неожиданно, как и прошлой ночью, внутри разгорелся пожар.

– Я порядочная женщина, – опрометчиво выпалила она.

Мур и глазом не моргнул.

– Я не утверждал обратного.

Грейс скрестила руки на груди и сделала глубокий, успокаивающий вдох, желая откусить себе язык за то, что сказала то, чего не следовало.

– Если я соглашусь стать гувернанткой вашей дочери, какое вы предложите мне жалование?

К её великому облегчению, улыбка исчезла с его губ. Мур сел прямо на кровати.

– Прежде чем мы это обсудим, я должен предупредить, что имеется подвох. В дополнение к вашим обязанностям гувернантки у меня будут и другие требования.

В ответ она цинично скривила губы.

– Ну-ну.

– Я принимаю вас на работу исключительно на своих условиях. Это означает, что я могу уволить вас, когда захочу, но вы не сможете уволиться по собственному желанию.

Грейс сощурила глаза.

– Это не приём на работу, а заточение в рабство.

Она следила за Муром, пока тот оглядывал её маленькую комнатку на чердаке. Он был дьявольски наблюдателен. Грейс знала, что от его внимания не ускользнёт, насколько убого она живёт. Мур заметил два поношенных платья, висящих на крючках на стене – два единственных её платья, не считая уродливого в зелёную клетку, которое было сейчас на ней. Он увидел скромные остатки угля в ведре рядом с камином. Подметил дешёвый матрас и потрёпанное одеяло и не забыл, что она не в состоянии заплатить аренду.

Мур указывал на очевидное, не произнося ни слова, но, несмотря на его предложение, Грейс отказывалась зависеть от его прихоти, если на кону стояло её выживание.

– Я соглашусь на такие условия, только если будет обозначен срок.

– Ладно. – Он посмотрел на неё и через мгновение сказал: – Один год. После истечения этого срока я полностью выплачу вам жалование, на которое мы договоримся. До тех пор вы не получите ни пенни. Я не допущу, чтобы вы подкопили денег и через пару месяцев меня покинули.

– Почему? Неужели... в наши дни так сложно найти гувернантку?

– Скажем так, когда я за что-то плачу, то хочу, чтобы всё было по-моему.

Грейс не хотела ходить вокруг да около. Если он делал ей пристойное предложение, она его примет. Если нет, напишет брату.

– И за что, по-вашему, вы платите?

– За услуги гувернантки. – Когда она не ответила, он продолжил: – Поскольку вы настроены говорить откровенно, я признаюсь, что пришёл сюда с другим намерением, но вас точно не устроит предложение стать моей любовницей. – Его улыбка стала обаятельной, он явно хотел задобрить Грейс. – Я честно предупреждаю вас, что попытаюсь изменить ваше мнение на сей счёт, а пока предлагаю вам место гувернантки моей дочери.

– Понятно. По крайней мере, вы честны со мной. Если попытаетесь, как вы выразились, изменить моё мнение на сей счёт, а я всё равно откажусь, что тогда?

– Тогда вы откажетесь. – Его тёмные глаза слегка сузились. – Я не стану вас ни к чему принуждать, если вы об этом беспокоитесь.

"Прошлой ночью ему не пришлось меня принуждать", – с досадой подумала она.

– Почему я? – спросила Грейс. – Такой мужчина, как вы, без труда отыщет себе любовницу.

– Вы необычная женщина. Я уже говорил прошлой ночью, что слышу музыку, когда вы рядом.

– Ну, сказали и сказали, – усмехнулась она. – Вы же не имели этого в виду на самом деле.

– Как раз имел. Когда вы рядом, я слышу музыку. Вы меня вдохновляете.

Господи. Она закрыла глаза и мысленно перенеслась на склон холма в Корнуолле, где рядом с ней находился совсем другой мужчина, но который хотел от неё того же самого. Глаза мужчины были голубыми, а не чёрными, и они смотрели на неё поверх холста, а внизу под утёсом плескалось море.

Этьен называл Грейс "моя муза". Этьен Шеваль, величайший художник своего времени, считал обычную английскую девушку из ничем не примечательной сельской семьи источником вдохновения и гениальности, а когда всё изменилось, обвинил в неудачах и разбил сердце.

– Не нужно делать такой вид, будто я веду вас на казнь, – сказал Мур, прерывая её воспоминания.

Сухой комментарий заставил Грейс открыть глаза. Образ Этьена тут же исчез, его вытеснил куда более реальный мужчина, сидевший перед ней. Порочный, потрёпанный и очень даже живой.

– Зачем Дилану Муру понадобилась муза? – спросила она.

– Почему вам ненавистна сама идея ею стать?

Грейс посмотрела на него, не в силах этого объяснить. Она чувствовала, что история повторяется, но не знала почему. Грейс совсем не походила на типичную любовницу творческого мужчины. Она была практичной, вдумчивой, приличной, и не будоражила воображение.

"Как странно, – подумала Грейс, – два гениальных человека разглядели во мне что-то такое, что пленило их воображение и вдохновило на создание произведений искусства".

Она этого никак не могла понять, потому что считала себя абсолютно заурядной.

Грейс знала, что муз не существует. На место смятения пришла сильная, всепоглощающая усталость.

– Ничего не получится.

Лицо Мура исказилось от боли, но тут же опять стало непроницаемым.

– Получится. Должно получиться.

Грейс вздохнула. Переживающий творческий кризис деятель искусства в период затишья в карьере хотел найти лёгкий выход из ситуации. Хотя это и была идеальная возможность решить свои материальные трудности, принять предложение Мура означало бы заковать себя в цепи. Она не хотела иметь ничего общего с творцами и их искусством.

– Спасибо вам за предложение, мистер Мур, – поблагодарила Грейс, качая головой, – но я вынуждена отказаться. Я не могу дать вам то, чего вы хотите. Вы обещали мне пять фунтов за то, что я вас выслушаю, два из которых вы отдали моей домовладелице от моего имени. Я бы хотела получить остальные три, пожалуйста. А потом прошу вас уйти.

Она думала, что он откажется ей заплатить или начнёт сердиться, спорить и задавать утомительные вопросы, но он ничего подобного не сделал. Сидя на её кровати, Мур внимательно изучал Грейс проницательным взглядом своих глубоко посаженных глаз. Грейс всё ждала, секунды тянулись, а он так и не пошевелился.

– Я прошу вас уйти, – сказала она, нарушая неловкое молчание.

– Голубые ставни, – пробормотал он, не отрывая пристального взгляда от её лица. – И множество роз.

Грейс будто получила удар под дых. Он озвучил её сокровенное желание. Она глубоко вздохнула. Чёрт бы побрал этого мужчину.

– Загородный коттедж с садом, – продолжил он. – Если он вам нужен, Грейс, я могу всё устроить.

Конечно, может. Она должна была догадаться, что дьявол станет искушать её исполнением заветного желания.

– Так вышло, что у меня как раз есть такой коттедж, – продолжал он. – Боюсь, ставни там не голубые, но это можно исправить. И, если мне не изменяет память, в саду растёт много роз.

Грейс прижала руку ко лбу, подумав о своей опозоренной семье и славе Дилана Мура. Живи она с Муром под одной крышей даже в качестве гувернантки, люди всё равно подумают о ней худшее. С другой стороны, её репутация и так безвозвратно испорчена, да и какое это имело значение? Оставшиеся родственники уже от неё отреклись. Глупо отказываться от такого предложения. Очень, очень глупо. Её броня начала понемногу трескаться.

– Только не говорите, что коттедж находится в Корнуолле, – сказала она.

– Нет, в Девоншире, – ответил Мур. – Он находится на территории моего поместья. Коттедж ваш, если вы согласитесь отработать на меня следующие двенадцать месяцев. Однако условия останутся прежними. Вы не сможете уволиться, пока я не разрешу, и я заплачу только по окончании года. Я оформлю коттедж на ваше имя и выплачу всё причитающееся вам жалование.

– Какое вы предлагаете жалование?

– Тысяча фунтов вас устроит?

– Тысяча фунтов? В качестве годового жалованья гувернантке? Вы, верно...

– Сошёл с ума? – Мур неожиданно выпрямился и поднялся с кровати, двигаясь плавно и осторожно, словно хищное животное. Он пересёк крошечную комнату, Грейс невольно сделала шаг назад, и её каблук ударился о дверь.

– Я не сошёл с ума. По крайней мере, пока. – Мур остановился едва ли не в футе от Грейс. – Я хочу вас и не делаю из этого секрета. Надеюсь, со временем вы почувствуете то же самое и согласитесь стать моей любовницей на то время, пока это будет устраивать нас обоих. Если это произойдёт, я осыплю вас гораздо более роскошными подарками, чем простой коттедж и тысяча фунтов, не сомневайтесь. Если же вы решите остаться только гувернанткой на предстоящий год, то так тому и быть. Имейте в виду, что я никогда бы не сделал столь щедрого предложения ни одной другой женщине. Только вам.

– Почему я? – выкрикнула Грейс в отчаянии, задавая вопрос не только Муру, но и великому Шевалю. Этьену, который уже не сможет ей ответить, да никогда и не мог.

Мур, один из величайших композиторов человечества, не смог ответить на этот вопрос. На его лице промелькнуло замешательство, подобное тому, которое испытывала Грейс.

– Я не знаю, – хрипло прошептал он. – Я не могу этого объяснить.

Грейс обошла его и пересекла комнату, увеличивая между ними расстояние. Как она могла согласиться? Как могла отказаться?

Грейс кинула на него взгляд через плечо. Тонкие льняные рукава его белой рубашки и золотые пуговицы на жилете в чёрно-бежевую полоску выглядели такими дорогими и элегантными на фоне неровной выцветшей стены её комнаты. Мур ожидал, что Грейс сделает то, чего не смогли его деньги, положение и талант. Излечит его от отчаяния. Грейс потерпит неудачу, и он её возненавидит, но что делать. Он предложил ей единственный шанс достойно выбраться из нищеты, и она собиралась им воспользоваться.

– Я согласна.

– Значит, по рукам! – Мур направился к двери, на ходу застёгивая пуговицы на рубашке. Он взял со стула галстук, поднял воротничок и обернул влажную полоску шёлка вокруг шеи.

– Какие предметы должна изучать ваша дочь? – спросила Грейс, когда Мур подошёл к зеркалу в жестяной рамке на стене рядом с дверью. Пока он завязывал галстук, наклонившись, чтобы видеть отражение своих рук в искривлённом зеркале, она продолжила: – Я могу обучить её игре на скрипке, но поскольку я не сильна в игре на пианино, боюсь...

Её прервал резкий взрыв смеха. Мур выпрямился, искоса взглянув на Грейс, взял со стула пиджак и натянул его на себя.

– Изабель и так уже прекрасный композитор, лучше, чем я был в её возрасте. Она превосходно играет на пианино. Полагаю, не помешало бы научить её играть на скрипке. – Он сделал паузу, задумчиво нахмурившись. – Если только она уже не умеет. Учитывая её таланты, я бы не удивился.

– Вы не знаете, умеет ли ваша дочь играть на скрипке?

– Не знаю. – Он не стал вдаваться в подробности. – Я оставляю на ваше усмотрение выбор учебной программы. Думаю, вам лучше знать, в каком образовании нуждается маленькая девочка. – Мур вытащил из кармана пиджака визитку и бросил её в корзину с апельсинами. – Надеюсь, вы сможете приступить к своим обязанностям уже завтра, – продолжил он, кладя в корзину три фунта по одной банкноте. – Буду ждать вас в одиннадцать часов утра.

– Это же полное безрассудство! – воскликнула она, всё ещё не в силах до конца осознать происходящее. – Платить за работу гувернантки столько, сколько платят любовнице.

– Безрассудство – это часть жизни, не находите? – Набросив на плечи плащ, он потянулся к дверной ручке.

Грейс проследила за тем, как он повернул её и вышел.

– Что, если я окажусь ужасной гувернанткой? – крикнула она ему вдогонку.

– Это не имеет ни малейшего значения.

– Значит, нанять меня в качестве гувернантки – это всего лишь предлог, чтобы поселить в вашем доме? Ваша дочь здесь действительно ни при чём?

Мур остановился в дверном проёме и, повернувшись, посмотрел на Грейс.

– Ни при чём. – С этими словами он отбыл, закрыв за собой дверь.

Грейс в замешательстве уставилась ему вслед. Её снедали противоречивые чувства. С одной стороны, она испытала неимоверное облегчение от того, что у неё появилась работа, еда и надёжная крыша над головой. Грейс не верилось, что по истечении одного короткого года её ждали собственный дом и тысяча фунтов в придачу. Она будто попала в сказку.

Её не беспокоила работа гувернантки. Будучи старшим ребёнком в семье, Грейс многое знала о том, как присматривать за детьми, и уж с воспитанием восьмилетней девочки точно справится. Её беспокоил работодатель. Своевольный, высокомерный и переменчивый, как английский весенний день. Дилан Мур был одержим своей музыкой и находился в творческом кризисе. Она взглянула на кровать, представив, что он так и лежит, развалившись на матрасе, изучая её своими чёрными смеющимися глазами. Ни одна женщина не могла устоять перед его порочным обаянием.

"Когда я смотрю на вас, я слышу музыку. Вы моя муза".

Он в это верил, а Грейс знала, что для творческих людей музы имеют большое значение. Она долго стояла в задумчивости, размышляя о Фаусте, который продал душу дьяволу, чтобы исполнить своё самое заветное желание. Приняв предложение Мура, не совершила ли она ту же ошибку.

К тому времени, когда экипаж Дилана въехал на Портман-сквер, дождь перестал лить как из ведра и лишь слегка моросил. Войдя в дом, Дилан вручил Осгуду плащ и сообщил, что гувернантка дочери прибудет в одиннадцать часов утра. Затем он велел, чтобы в его комнату принесли бутылку бренди, и спросил об Изабель.

– Горничная уложила её в постель больше двух часов назад, сэр.

– Превосходно, – ответил Дилан и с облегчением отправился наверх. Возможно, он и являлся отцом девочки, но понятия не имел, что с ней делать. Хорошо, что ему не придётся растить её самому. Большинство родителей из числа его знакомых не занимались воспитанием своих детей. Они отдавали их на попечение нянь, репетиторов и гувернанток, а затем отправляли в школу. Дилан собирался поступить таким же образом. В детстве после смерти матери он видел отца всего несколько минут в день. А после того, как Дилана отправили учиться в Харроу – пару часов дважды в год. Если ему суждено быть отцом, он намеревался не отступать от этой традиции.

К тому времени, когда Дилан добрался до второго этажа и направился по коридору к своей комнате, Фелпсу уже сообщили о его прибытии. Камердинер ждал у двери спальни, с ужасом наблюдая за приближением хозяина. Не успел Дилан пройти и половины коридора, как бедняга начал сетовать на мокрые волосы и одежду, которые грозили непременно привести к лихорадке.

Дилан прошёл мимо Фелпса в спальню, проигнорировав благоразумный совет камердинера: выходя на улицу, брать с собой шляпу и зонт. Слуга помог ему избавиться от мокрой одежды, и, поскольку было всего десять часов, предложил на выбор несколько вечерних костюмов, но Дилан его остановил.

– Погода слишком мерзкая, – сказал он. – Я останусь дома.

Дилан переоделся в шаровары, накинул любимый халат из плотного чёрного шёлка с вышивкой в виде красного дракона. Выйдя из спальни, он встретил в коридоре лакея, который нёс ему бренди. Проходя мимо слуги, Дилан забрал бутылку с подноса и спустился вниз, в музыкальную комнату, где направился прямиком к роялю.

Он зажёг лампу и сел на скамью, уставившись на пюпитр, где лежал одинокий лист бумаги всего с дюжиной нот. Благодаря Грейс скоро их станет гораздо больше. Дилан свято в это верил, хотя и не мог объяснить почему.

Он снова глотнул бренди и положил свободную руку на клавиши. Закрыв глаза, Дилан несколько раз сыграл те самые ноты, стараясь заглушить все остальные шумы и сосредоточился на женщине и музыке, которая захватывала его воображение всякий раз, когда его муза находилась рядом.

– Почему ты постоянно играешь одни и те же ноты?

Дилан открыл глаза, повернул голову и увидел Изабель, которая растянулась на коричневой бархатной кушетке в дальнем углу комнаты. В полутьме явственно выделялась её белая ночная рубашка. Когда Изабель подалась вперёд и попала в свет лампы на пианино, он увидел, что за щекой она держала мятную палочку. Дилан даже не знал, что в доме есть конфеты.

Он нахмурился.

– Я думал, ты в постели.

Ничуть не испугавшись, Изабель тоже нахмурилась.

– Меня разбудил твой камердинер, – с мученическим видом пожаловалась она, размахивая перед ним мятной конфетой. – Разве можно заснуть, когда он без остановки причитает о твоих мокрых волосах прямо напротив моей комнаты?

– Что ты делала в спальне напротив моей? Твоя комната в детской, на третьем этаже.

– Я переехала. На третьем этаже совсем нет мебели.

– Слугам следовало принести мебель из другой спальни.

– Я велела им не утруждаться. Мне не нравится детская. Наверху слишком жарко.

Дилан чуть не рассмеялся, но вовремя догадался, что, когда ребёнок лжёт, отцу полагается напустить на себя суровый вид.

– Сегодня совсем не жарко. По правде говоря, на улице довольно прохладно.

– Может быть, сейчас, – ответила она, – но через несколько месяцев погода изменится, и было бы глупо обустраиваться наверху, чтобы потом переехать, тебе не кажется?

Если Изабель уже удалось убедить слуг позволить ей спать в комнате за пределами старой детской, Дилан подозревал, что в будущем она ещё наломает дров. У Грейс будет полно работы.

– Я нанял тебе гувернантку.

– Фу. – Изабель скорчила рожицу и откусила кусок мятной палочки. – Какой ужас! – воскликнула она, пережёвывая конфету. – А нельзя, чтобы вместо неё у меня появился свой мажордом?

– Мажордомы есть только у принцесс. А у обычных маленьких девочек – няни и гувернантки.

– Знаю, и это так странно. Я бы хотела быть принцессой. Тогда я смогла бы всеми командовать. Даже тобой. – Она взмахнула перед ним огрызком мятной палочки. – Дай мне нормальную спальню, или я заточу тебя в башне, – нараспев провозгласила Изабель со всем величием, на какое была способна восьмилетняя девочка. Дилан ухмыльнулся, и она засунула конфету обратно в рот. – Кроме того, – продолжила Изабель уже обычным голосом, – гувернантки ужасные. Они скучные и носят некрасивую одежду. Заставляют складывать цифры, кудахтают и суетятся, когда ты не штопаешь свои чулки.

Дилан поверил ей на слово.

– Эта гувернантка не такая.

– Она хорошенькая?

Хорошенькая? Едва ли это слово подходило женщине, которая преследовала Дилана во сне в течение пяти лет.

– Полагаю, она хорошенькая, – ответил он, поднося ко рту бутылку бренди.

– Она твоя любовница?

Дилан поперхнулся.

– Ради бога, откуда ты вообще знаешь о таких вещах? Не важно, – тут же добавил он, спохватившись, что вряд ли можно обсуждать подобную тему с ребёнком. – Думаю, тебе пора спать.

– Можешь мне рассказать. – Она положила подбородок на колени, посасывая конфету, и посмотрела на него с мудрым скептицизмом. Дилан не хотел даже задумываться, где она его приобрела.

– Она не моя любовница, – ответил он, убеждая себя в том, что это правда, во всяком случае, в данный момент. – И мы больше не будем заводить эту тему. Иди спать.

Изабель соскользнула с кушетки, но вместо того, чтобы направиться к двери, встала рядом с Диланом.

– Я не устала. Можно мне сыграть с тобой на рояле? Мы могли бы сыграть с тобой в четыре руки.

Он покачал головой, но Изабель продолжала настаивать.

– Я не буду отставать, правда-правда, папа.

Папа. Ему совсем не понравилось это слово. Оно подразумевало привязанность, которую Изабель никак не могла испытывать к Дилану, и ответственность, которую он не хотел на себя брать. Нужно сказать ей, чтобы она его так не звала.

Она положила руку на клавиши и сыграла несколько нот наугад.

– Я только что придумала, – сообщила Изабель. – Мне нравится. Думаю, это серенада, как считаешь?

– Возможно.

– У тебя ведь есть поместье за городом? – спросила она и сыграла ещё несколько нот. – Фруктовые сады. Груши и яблони. В местечке под названием Девоншир. Я читала об этом. – Изабель остановилась и встретилась с ним взглядом. – Я прочитала о тебе всё.

Дилан не знал, что сказать. Большую часть того, что о нём писали, ребёнку читать не следовало. Внезапно почувствовав неловкость, он отвёл взгляд и уставился на детскую ручку на рояле. Изабель опустила другую руку на клавиши и продолжила импровизировать.

– Папа, мы можем как-нибудь туда съездить? – спросила она. – Я никогда не была в деревне.

– Изабель...

– Было бы здорово поехать за город и завести пони.

В её голосе послышались печальные нотки, Дилан посмотрел на Изабель, её взгляд был полон тоски и надежды.

Недолго думая, он наклонился и поцеловал её в висок, этот небрежный знак внимания он выказывал всем женщинам с неуместными желаниями.

– Мне нужно работать, а тебе – спать. Мы поговорим о пони в другой раз.

Изабель нехотя отошла от рояля.

– Если мне не понравится гувернантка, можно я её уволю?

– Нет.

Она остановилась у выхода.

– А ты уволишь её ради меня?

– Нет, – без обиняков ответил он.

– Значит, любовница. – Она кивнула с мудрым видом, несвойственным восьмилетней девочке. – Так я и подумала.

С этими словами она ушла, а Дилан уставился ей вслед, раздосадованный предположением Изабель, хотя и не мог к нему придраться. Будь его воля, предположение стало бы правдой.

Из уст маленькой девочки подобные рассуждения звучали обескураживающе. Дилан сомневался, что ребёнок вообще должен иметь представление о любовницах. Но, что он знал о детях?

Ничего. Тем больше причин отправить Изабель в школу, когда год закончится. Это и к лучшему. Если бы не её дар к музыке, он бы отослал её к родственникам, как первоначально и намеревался, но музыкальные способности следовало развивать. Талант Изабель гарантировал поступление в музыкальную консерваторию в Германии или Италии.

"Я прочитала о тебе всё".

Слова Изабель его обеспокоили, ничего хорошего она не могла о нём прочитать. Он был тем, кем он был, и не собирался за это извиняться. Дилан безжалостно отбросил все тревоги в сторону.

Всё, что он задумал, к лучшему. В течение предстоящего года Изабель будет под присмотром гувернантки, Дилан получит свою музу, а Грейс обретёт безопасное будущее. Он допил бренди, убеждая себя в том, что это идеальное решение для них всех.

Глава 5

Когда Грейс прибыла в дом Дилана Мура на следующий день, она не знала, чего ожидать, но, имея представление о владельце дома, пришла к выводу, что удивить её ничего не сможет. Но ошиблась.

– Вы любовница моего отца? – внезапно раздался голос откуда-то сверху, прервав церемонию в фойе, на которой дворецкий представлял Грейс слугам.

Все замолчали. Грейс запрокинула голову и посмотрела на девочку, которая перегнулась через кованые перила лестницы. В представлении та не нуждалась.

У Изабель были те же тёмные глаза, что и у её отца, тот же волевой подбородок и, очевидно, та же манера при необходимости прямолинейно высказывать свои мысли. Она стояла на цыпочках, косы свисали вниз, а нарисованный бело-голубой небосвод над её головой резко контрастировал с чёрными волосами.

Грейс было нелегко удивить, но дерзкий вопрос маленькой девочки порядком её изумил. Она опустила взгляд на бесстрастное лицо дворецкого Осгуда, окинула взглядом прислугу. Никто не произнёс ни слова. Идеальный персонал, знающий своё место. Все слуги притворились, будто слились со стеной. Грейс не знала, сложилось ли у них о ней то же мнение, что и у Изабель, но понимала: развеять подобные предположения придётся своим поведением, а не словами.

– Осгуд? – Она посмотрела на дворецкого, затем перевела взгляд на маленький саквояж у своих ног.

Он сразу понял намёк и подал знак лакею, чтобы тот отнёс её саквояж наверх. Молодой человек повиновался, и дворецкий снова переключил внимание на Грейс.

– Хозяин желает встретиться с вами сегодня днём в четыре часа, – поклонившись, сообщил дворецкий и покинул фойе вместе с пухлой низенькой экономкой, миссис Эллис. Горничные и лакеи тоже разошлись, оставив Грейс наедине со своей новой ученицей.

Она снова посмотрела на свисающую с перил, девочку.

– Меня зовут миссис Шеваль, – представилась Грейс. – А вы, должно быть, мисс Изабель Мур. – Она помолчала, затем добавила: – Но, возможно, я ошибаюсь. Её отец сказал мне, что Изабель – юная леди, а юные леди не задают бестактных вопросов.

Девочка отстранилась от перил и начала спускаться.

– Тактичными считаются только вопросы о погоде, дорогах и здоровье. – У подножия лестницы она добавила: – Но именно бестактные помогают что-то выяснить.

Утверждение было не лишено смысла. Губы Грейс дрогнули.

Изабель остановилась перед ней, запрокинув голову.

– Вы собираетесь отвечать?

– Конечно, нет. Воспитанные люди не отвечают на подобные вопросы.

– А папа ответил. Он сказал, что вы не его любовница, но я не особо поверила.

– Разве ты не веришь отцу?

Изабель пожала плечами.

– Взрослые лгут, – прозаично ответила она, её тон почему-то растрогал Грейс. – Нужно выяснить, из таких взрослых мой отец или нет. – Изабель сделала паузу и сощурила глаза, будто обвиняя. – Вы тоже можете лгать.

Грейс не знала, что делать с этими детскими заявлениями и вопросами, но, взглянув в лицо Изабель, поняла одну вещь. Несмотря на циничные слова и житейскую мудрость, девочка опасалась своей новой гувернантки.

– Я не лгу.

– Посмотрим, – скептически ответила Изабель. – Если вы его любовница, я скоро выясню.

– Подобные темы неприлично обсуждать. Полагаю, ты и сама это уже знаешь. Кроме того, вопросы такого рода – личное дело твоего отца.

Лицо Изабель ожесточилось, что было совершенно не свойственно маленьким детям.

– Не правда! – выкрикнула она с такой яростью, что Грейс вздрогнула. – Это и моё дело тоже. Я больше не позволю такому случиться.

Вот оно что. Непрерывная череда любовниц. Грейс прониклась состраданием к ребёнку, чей отец был повесой, мать умерла, а воспитанием никто не занимался.

– Я сама не позволю этому случиться, – глядя ей в глаза, пообещала Грейс.

В ответ Изабель лишь хмыкнула, явно не воспринимая всерьёз заверения Грейс.

Потребуется время, чтобы изменить её мнение. Грейс решила пока сменить тему.

– Мне бы хотелось увидеть детскую, – сказала она. – Будь добра, покажи мне её.

Изабель сжала зубы и скрестила руки на груди.

– Да будет вам известно, я не хочу никаких гувернанток.

– Хочешь ты этого или нет, – весело ответила Грейс, – но она у тебя уже есть.

Изабель отвернулась и направилась к лестнице.

– Посмотрим. Долго вы не продержитесь. Как и все остальные.

Грейс собиралась продержаться всего лишь год.

– Все остальные? – переспросила она, когда они с Изабель начали подниматься по лестнице. – Сколько у тебя было гувернанток?

Изабель остановилась, Грейс последовала её примеру. Девочка молча сосчитала на пальцах, затем подняла глаза и лукаво улыбнулась, точь-в-точь как и мужчина, который произвёл её на свет.

– Вы тринадцатая. Повезло же вам.

"Господи, – подумала Грейс, – дай мне сил. Во что я ввязалась?"

Сон был для Дилана драгоценным и непредсказуемым ресурсом, для обретения которого обычно требовались вспомогательные средства. Прошлой ночью, несмотря на то, что он два дня не отдыхал и выпил почти бутылку бренди, у него так и не получилось успокоить свой разум настолько, чтобы вздремнуть. Даже к восходу солнца Дилан не смог уснуть без помощи трубки гашиша и нескольких глотков настойки опия.

Когда он проснулся, его ждала расплата. По какой-то дурацкой причине Фелпс решил раздвинуть шторы, и Дилана разбудил скрежет колец, скользящих по деревянному карнизу. Он открыл глаза, от яркого света его голову пронзила невыносимая боль. Надо же было сегодня случиться одному из тех редких дней, когда в Англии светит ослепительное солнце.

Дилан со стоном перевернулся на живот.

– Господи, что ты делаешь? – пробормотал он, закрывая лицо подушкой. – Задвинь эти проклятые шторы обратно.

– Добрый день, сэр, – поприветствовал камердинер с раздражающей жизнерадостностью человека, который ничего не знал о разного рода излишествах и их последствиях. – Не желаете позавтракать?

Позавтракать? Язык словно прилип к нёбу, Дилан чувствовал себя словно путник в пустыне, а мысль о еде вызывала рвотные позывы.

– Нет, – проговорил он сквозь зубы. – Если я уловлю лишь запах копчёной рыбы в этой комнате, то разжалую тебя в лакеи и найму себе нового камердинера. А теперь дай мне отдохнуть.

– Прошу прощения, сэр, но сейчас четверть четвёртого, а у вас назначена встреча на четыре часа. Я предположил, что вы захотите умыться и побриться, поэтому приготовил ванну. Она уже ждёт.

В данный момент Дилана не заботили ни ванна, ни бритьё, ни назначенная встреча, как и многое другое. Всё, чего он хотел, это провалиться обратно в сон, вернуться в своё единственное тихое убежище. Он поглубже зарылся в подушки и попытался снова заснуть, но не успел. Его верный спутник уже был тут как тут и взялся за своё, гул в голове напоминал неисправный камертон, неспособный достичь идеальной высоты тона. Дилан опять застонал, потянулся за второй подушкой и прижал её к уху, но все попытки заглушить гул оказались тщетны.

– Мне передать миссис Шеваль, что вы хотите отложить встречу?

Дилан не знал никого с таким именем. Кроме того, в его нынешнем состоянии даже женщине не под силу привести его в чувства.

– Кому?

– Гувернантке Изабель. Полагаю, вчера вечером вы предупредили Осгуда о том, что она прибудет сегодня утром, и вы хотите встретиться с ней в четыре часа, чтобы обсудить её обязанности.

"Значит, её фамилия – Шеваль", – сонно подумал Дилан. Ему никогда не приходило в голову, что она может быть замужем. Кровать в её съёмной комнате выглядела слишком узкой для двоих. Даже если Грейс и замужем, жила она одна. Возможно, осталась вдовой, или разошлась с мужем. Независимо от её нынешнего положения, она была женщиной с опытом. Как он и предпочитал.

В полусонном состоянии Дилан постарался сосредоточиться на ней и улыбнулся. Грейс. Имя ей шло. Когда он представил, как обнимает её стройное тело, кладёт ладонь на упругую грудь, идеальной небольшой формы, то непроизвольно вцепился рукой в край подушки. Гул в голове немного утих, вместо боли Диланом овладело возбуждение. Он вспомнил пухлые податливые губы и страстный поцелуй. Дилан не ожидал, что в тот вечер сумеет пробудить в ней такое желание, но сюрприз оказался поистине приятным.

К ней уже давно не прикасался мужчина. Он был в этом уверен и жаждал исправить. Если бы Грейс оказалась сейчас рядом с ним в постели, Дилан отыскал бы все тайные местечки, прикосновения к которым доставляли ей наибольшее удовольствие и ласкал бы их до тех пор, пока она не потеряла бы над собой контроль, а потом вошёл бы в неё, и единственными звуками в его голове остались бы неистовые крики блаженства.

– Я могу сказать ей, что вы плохо себя чувствуете, – раздался из гардеробной степенный голос Фелпса, разрушив самую яркую эротическую фантазию Дилана. Усилием воли он подавил в себе возбуждение и поклялся, что скоро воплотит фантазию в жизнь.

Через несколько минут он отпихнул в сторону подушки с покрывалом и встал с кровати. В тот же момент череп пронзила острая боль, Дилан сжал голову руками.

Из гардеробной вышел Фелпс и увидел на лице хозяина гримасу боли.

– Может быть, чашечку чая? – предложил камердинер. – С мятой. Это обычно вам помогает, сэр.

Чай был последним, в чём нуждался Дилан.

– Фелпс, я ненавижу чай, – пробормотал он, потирая лицо ладонями. – Ты работаешь на меня тринадцать лет. И прекрасно знаешь, как сильно я ненавижу чай.

– Тогда ромашковый отвар? Или кофе?

Ромашковый отвар звучал ещё хуже чая. Кофе, по крайней мере, он сможет... пережить.

– Да, распорядись, чтобы подали кофе наверх. Я выпью его, пока принимаю ванну. И пошли горничную передать миссис Шеваль, что я встречусь с ней в музыкальной комнате.

Обнажённый, он прошёл через гардеробную в соседнюю комнату, где его ждала огромная медная ванна с горячей водой.

Приняв ванну, побрившись и выпив кофе, Дилан почувствовал себя значительно лучше. Когда часы пробили четыре, он спустился в музыкальную комнату, где его ждала Грейс. Дилан остановился в широком дверном проёме, наблюдая за ней.

Она стояла за его роялем, не замечая Дилана и смотрела на исписанный листок на пюпитре, затем сыграла несколько нот. Если бы она только знала, что была воплощением тех нот. Интересно, что бы она подумала, если бы он ей рассказал.

Дилан впервые увидел Грейс при дневном свете. Солнце лишь подчеркнуло сияние и мягкость её кожи. В волосах, уложенных в плетёный пучок, поблескивали золотистые и карамельные пряди. Из простой причёски не торчали перья, ленты или дурацкие палочки с фруктами, не выбивались локоны, завитые горячими щипцами. Хотя отсутствие нелепых модных украшений, вероятно, объяснялось бедностью, он был этому рад, потому что её волосы в них не нуждались. Если бы Грейс их распустила, то они бы напоминали жидкое золото. Густые, тяжёлые и блестящие.

Дилан вспомнил свою недавнюю фантазию. Когда Грейс стояла прямо перед ним, было намного тяжелее совладать со своим мучительным желанием. Он вошёл в комнату.

Она заметила движение и подняла взгляд. Её глаза оказались ещё более ясными и зелёными, чем он думал. Их цвет подчёркивало тёмно-бордовое платье, одно из тех двух, которые висели на стене в её съёмной комнате. Оно было поношенным и немного свободно сидело на стройной фигуре, акцентируя внимание на том, как бедно жила Грейс.

– Вы сказали мне вчера, что не обучены игре на пианино, – сказал он, закрывая за собой двери. – И всё же вы играете.

– Прошу прощения, – сказала она и убрала руку с рояля. – Я понимаю, что инструмент композитора – это священный предмет. Я ни в коем случае не хотела на него посягнуть.

– Не переживайте, я не столь ревностно отношусь к своему инструменту. – Он подошёл к ней. – Если вы хотите сыграть, в шкафу есть ноты.

Дилан указал на картографический шкаф из красного дерева прямо за ними, где хранились опубликованные ноты, но Грейс покачала головой.

– Я говорила всерьёз, я бы не стала мучить вас своей игрой на пианино. Я всегда предпочитала скрипку.

– Приносите скрипку в музыкальную комнату, чтобы практиковаться всякий раз, когда появится возможность. Вероятно, мы могли бы сыграть с вами вместе.

Предложение не вызвало у Грейс восторга.

– Полагаю, вы хотели встретиться со мной, чтобы обсудить дело, ради которого меня наняли, – проговорила она на манер, подобающий гувернантке: чопорно, отрывисто и чётко. Дилану тут же захотелось сорвать с неё эту благопристойную маску.

– Так и есть. – Он присел на скамейку и жестом предложил ей сделать то же самое. Когда она повиновалась, Дилан добавил: – Какие игры предпочитают гувернантки?

Она посмотрела на него с упрёком.

– Я думала, вы хотите поговорить об Изабель.

– Естественно, – сказал он с притворным удивлением, бездумно нажимая на клавиши рояля и наблюдая за Грейс. – Что ещё нам обсуждать? Разве вы не собираетесь включить время для игр в учебное расписание?

– Для Изабель, конечно. – Дилан рассмеялся и она, покраснев, отвела взгляд.

– Рад слышать, – сказал он. – Игры – это важно.

– Ваша дочь показалась мне очень умной девочкой.

– Даже чересчур, – согласился он, продолжая нажимать на клавиши в случайном порядке. Дилан закрыл глаза и сосредоточил все свои чувства на женщине рядом с собой, ожидая, надеясь что-нибудь услышать. Хоть какой-нибудь намёк на музыку.

Он так явственно ощущал её присутствие, будто они касались друг друга. Закрыв глаза, Дилан слегка повернул к ней голову и уловил в воздухе какой-то приятный запах. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь лёгким, нежным ароматом грушевого масла, который навеял ему воспоминания о Девоншире и доме.

– Изабель прекрасно играет на пианино, – сказала Грейс. – Это вы её научили?

– Нет. – Дилан не помнил, чтобы она носила этот аромат прошлой ночью или в тот роковой вечер в переулке. Он открыл глаза и бросил на Грейс косой взгляд из-под ресниц, умышленно играя двухоктавную гамму. – Мне нравятся ваши духи, – сказал он, его предплечье находилось всего в паре дюймов от её груди, пока он пробегался пальцами по клавишам рояля. – Почему вы не пользуетесь ими постоянно?

Выражение её лица, обращённого к нему в профиль, ничуть не изменилось.

– Это мыло, а не духи.

– У меня в поместье производят грушевое мыло. Как и в поместье брата.

– Да, горничная, которая принесла его, чтобы я могла освежиться, упомянула об этом. – Её ничуть не смущала ни близость Дилана, ни интимный предмет гигиены, который они обсуждали. – Мистер Мур, – сказала Грейс, – если вы не хотите говорить о своей дочери, я оставлю вас наедине с вашей музыкой.

Она начала было подниматься со скамьи, но он остановил её, любезно предупредив:

– Если вы пошевелитесь, Грейс, я вас уволю.

Она снова опустилась на скамью рядом с ним.

– Это шантаж.

– Шантаж – довольно грубое слово, – ответил Дилан. Глядя на неё и улыбаясь, он вернулся к гамме. – Я бы назвал это рычагом воздействия.

– Пожалуйста, не... – Грейс осеклась, прикусила губу и отвернулась от Дилана. Через мгновение она проговорила: – Я бы предпочла не обсуждать с вами такие интимные темы, как моя личная гигиена.

Ему нравился её голос. Даже когда она пыталась выразить неодобрение, что, по правде говоря, у неё не получалось. Интересно, знала ли об этом Грейс. Её голос успокаивал и звучал мелодично, словно журчание лесного ручья.

– Хорошо. Давайте обсудим то, что вы хотите, – закрыв глаза, проговорил Дилан.

– В детской пусто, – сказала она, – и Изабель сообщила мне, что её комната находится на втором этаже. Маленькие дети должны спать в детской. Будет ли приемлемо переселить Изабель туда? Вместе с няней, естественно.

– Переселяйте, если хотите, но у неё нет няни. Вам придётся её нанять.

– Хорошо. Могу ли я приобрести подходящую мебель для детской?

– Например?

Грейс принялась перечислять всё, что требовалось для детской комнаты: мебель, книжные полки, чайный столик, грифельные доски, буквари, книги, игры, головоломки, карты, и по мере того, как она говорила, шум в его голове начал стихать. Дилан перестал играть и просто слушал её голос.

– У Изабель очень мало одежды, – продолжала Грейс. – Всего два дневных платья, а третье – для воскресных выходов. Я бы хотела отвести её к портнихе. Вы не имеете возражений?

– Никаких. Пусть Осгуд оформит счета на имя Изабель у соответствующих модисток и покупайте для неё всё, что ей необходимо. И обставьте детскую на ваш вкус. Список магазинов на Бонд-стрит, где у меня есть счета, спросите у Осгуда. Что касается спальных мест, я надеюсь, вам понравилась ваша собственная комната?

– Да, она прекрасна.

– Вам что-нибудь нужно? Если да, то вам стоит лишь сказать Осгуду или миссис Эллис.

– Спасибо. – Она снова сменила тему, как только разговор зашёл о ней самой. – Я хочу составить для Изабель учебный план, но для этого мне нужно знать, что она изучала до сих пор.

– Не знаю. Думаю стоит спросить об этом Изабель.

– Я спросила.

Учитывая его собственный опыт, было нетрудно догадаться, чем закончилась беседа Грейс с его дочерью.

– И?

– Она не захотела обсуждать своё предыдущее обучение, но без колебаний рассказала мне, чем хочет заниматься отныне. Изабель не желает изучать математику и категорически против коллекционирования бабочек или изучения немецкого языка. Что касается остальных женских навыков, скажем так: она от них не в восторге. Изабель хочет играть на пианино и сочинять музыку. И больше ничего.

– Она исполнила для вас что-нибудь?

– О, да. Сонату, два концерта и серенаду, всё собственного сочинения. Говорит, что начинает работу над симфонией.

Дилан почувствовал прилив гордости, что было довольно странно, поскольку он едва знал Изабель.

– Она очень талантливая девочка.

– Так и есть, но я подозреваю, что её главный талант заключается в способности добиваться своего. – Она сделала паузу, затем иронично добавила: – Видимо, во многих отношениях она похожа на своего отца.

Дилан рассмеялся. Грейс неожиданно тоже. Он повернулся к ней, залюбовавшись улыбкой, осветившей её лицо.

– Впервые вижу, как вы улыбаетесь.

Не долго думая, Дилан протянул к ней руку.

Как только кончики его пальцев коснулись её щеки, улыбка тут же исчезла. Он замер, глядя в необыкновенные глаза Грейс, зелёные и прекрасные, как сама весна. Весна – время, когда природа обновляется, всё вокруг расцветает. Вот бы и Дилан смог почувствовать себя новым человеком.

Он всю жизнь барабанил по клавишам пианино, поэтому пальцы стали мозолистыми, а девичья кожа на ощупь была неимоверно нежной. Он обхватил ладонью щёку Грейс. Коснулся большим пальцем её губ. Его овеял восхитительный аромат груши, шум в голове превратился в приглушённый гул, а затем и вовсе затих. Несколько благословенных мгновений Дилан не слышал абсолютно ничего.

Он закрыл глаза. Перестал дышать. И не шевелился. Дилан так давно не слышал тишины, что забыл, на что она похожа. А похожа она была на рай.

Она попыталась открыть рот, но Дилан не дал.

– Тихо, – сказал он резким шёпотом. – Не сейчас. Не разрушай.

Дилан ощущал её дыхание на своём пальце, весь в ожидании. Он хотел вычерпать из неё музыку и перенести на бумагу. Хотел попробовать Грейс на вкус, хотел почувствовать покой, который снизойдёт на него после.

Шум возвращался. Отчаянно пытаясь его заглушить, Дилан убрал большой палец и приподнял её подбородок. Шум становился громче, но в тот момент, когда его губы коснулись её, это перестало иметь значение. Господи, какая же она сладкая. Словно мёд.

– Нет, – приглушённо проговорила она, но он расслышал и открыл глаза.

Грейс соскользнула со скамейки у пианино и оказалась вне его досягаемости. Она попятилась от него, отходя к противоположному концу длинного рояля. И молча уставилась на Дилана.

– Грейс, – как можно ласковее проговорил он. – Вернись.

Она покачала головой, сделала два шага назад и развернулась. Затем распахнула двери и ушла. Он не стал ей препятствовать.

После себя она оставила грушевый аромат и кое-что ещё. Дилан машинально опустил руку на клавиши и рьяно сыграл быстрый, напряжённый отрывок, но не тот, который всегда слышал в присутствии Грейс, а суровую серию нот в тональности до минор. Он понял, что только что создал вступление к первой части симфонии. Мужской лейтмотив. Музыка, вдохновлённая Грейс пять лет назад, была женским лейтмотивом, который должен последовать за мужским.

"Конечно", – подумал он и подошёл к столу за пером, чернилами и нотной бумагой. Он вернулся с письменными принадлежностями к роялю и принялся импровизировать на основе тех нот, которые только что сыграл.

Теперь идея казалась совершенно очевидной. Мужской и женский лейтмотивы. Он использует их на протяжении не только первой части, но и всего произведения. Симфония, олицетворяющая любовный роман.

С творческой точки зрения идея была отличной, но ещё больше он жаждал воплощения в жизнь своей фантазии. Даже во время работы Дилан не мог перестать думать о Грейс, об аромате её кожи, изгибах тела, вкусе поцелуя. Снова и снова он мучил себя мыслями о ней. Если у него и оставались какие-то сомнения по поводу вдохновения, которое она в нём пробуждала, к концу дня они исчезли полностью.

Дилан отложил перо и уставился на исписанные нотами листки, разбросанные по крышке рояля. У него появилась музыкальная структура для первой части произведения, первое реальное доказательство того, что он всё ещё может творить, но он с радостью обменял бы это у богов на ещё одно мгновение с Грейс, её поцелуй и тишину.

Глава 6

Чтобы обставить пять пустых комнат пришлось составить длинный список покупок. Грейс вытащила карандаш из-за уха и в конце перечня мебели добавила два шкафа.

– Я не понимаю, почему я должна спать наверху, – обиженно сказала Изабель, стоя рядом с Грейс. Её расстроило, что и гувернантка, и отец сошлись в едином мнении: восьмилетней девочке место в детской.

– Посмотри на это с другой стороны, – ответила Грейс, прижимая листок со списком к стене, чтобы добавить в него доску и мел. – У тебя самые большие апартаменты в доме.

Кинув взгляд на Изабель, она увидела, что детское личико просветлело.

– А ведь и правда, – согласилась Изабель. – Даже больше, чем у папы. Но лишь потому, что у меня нет ни братьев, ни сестёр, иначе пришлось бы делиться. Можете включить в список нотную бумагу? Много-много?

– Твой отец велел купить всё, что нам понадобится. Я думаю, что немаловажно всегда иметь под рукой много-много бумаги для записи нот.

– Я так же.

– Я тоже, – поправила Грейс и вновь обратила внимание на свой список. Какой бы талантливой ни была Изабель, ребёнку с таким интеллектом требовалось более основательное образование, чем большинству других детей, иначе ей станет скучно. К тому же ей необходимы и другие интересы помимо музыки. Грейс добавила к своему растущему перечню покупок набор акварельных красок, принадлежности для рисования, детский обеденный набор посуды, чайный сервиз и счёты.

Изабель посмотрела на список.

– Зачем нам рыболовные снасти?

– Я подумала, что мы могли бы сходить в Гайд-парк и выловить каких-нибудь крошечных насекомых из пруда. А если у нас появится микроскоп, то мы сможем очень близко их рассмотреть.

– Зачем?

Грейс поняла, что биология не привлекает Изабель, и сменила тактику.

– Прогулки в парке необходимы, чтобы дышать свежим воздухом.

– Я всю жизнь гуляю по паркам. Они все выглядят одинаково.

Грейс посмотрела на свою подопечную.

– Правда? – спросила она, заметив, что Изабель внезапно погрустнела.

– Я бы лучше съездила в папино поместье за городом. Там есть пони. Мне Молли рассказала.

– Молли?

– Третья горничная. Она сказала, что папино поместье называется Найтингейл-Гейт, и там есть фруктовые сады. Яблони, груши, сливы. И дом стоит прямо на берегу моря. Я никогда не видела моря, ну, разве что когда пересекала Ла-Манш.

– Море чудесное, – сказала Грейс. – Я выросла на мысе Лендс-Энд.

– Лендс-Энд? Это значит на самой-самой окраине Англии?

– Да. Из дома моих родителей открывался вид на океан. – Грейс захлестнула неожиданная волна тоски по дому, но она отогнала её от себя. Показав Изабель список, она спросила: – Может быть, ты хочешь что-нибудь добавить?

Изабель ещё раз перечитала список и покачала головой.

– Нет. Нам и так нужно купить кучу всего. Придётся ходить по магазинам несколько дней.

– Я никак не могу понять, почему здесь ничего нет. Я знаю, что у тебя было довольно много гувернанток, так почему же детская пуста? Тебя отправили учиться в школу?

– Нет, у меня всегда были гувернантки, во всяком случае, до монахинь.

– До монахинь? У тебя католическая семья?

– Мама была католичкой, наверное, но она никогда не ходила на мессу или на какие-то подобные мероприятия. Папа – англичанин, поэтому я не думаю, что он католик. По правде говоря, – задумчиво нахмурившись, добавила Изабель, глядя на Грейс, – я не могу представить, чтобы папа вообще был верующим, а вы?

Разве что существовала гедонистическая религия.

– Если у тебя были гувернантки, почему в детской пусто?

Глаза Изабель расширились от удивления.

– Разве отец вам не рассказал? Я приехала всего три дня назад. Я родилась во Франции, в Меце. Мама умерла три месяца назад от скарлатины, и мне пришлось отправиться в монастырь. Сестра Агнес привезла меня сюда, чтобы я жила с папой, и мне здесь нравится гораздо больше. Не думаю, что отец меня ждал.

– Ты живёшь с отцом всего три дня? Он ничего подобного мне не рассказывал.

– Я никогда его не видела до того, как попала сюда, но я многое о нём знаю. В газетах постоянно пишут о его похождениях. Вы знали, что он выиграл проститутку в карточную игру? Она была его любовницей до вас.

– Изабель!

– А ещё он курит гашиш. Я сама видела прошлой ночью. У него в комнате лежит стеклянная трубка. Голубого цвета.

Как ребёнок вообще понял, что это гашиш? Грейс задумалась, как следует реагировать на подобные высказывания маленькой девочки. Что сделала бы гувернантка Грейс на её месте? Хотя вряд ли миссис Филберт приходилось иметь дело с такими детьми, как Изабель, или с такими мужчинами, как Мур.

– Достаточно, Изабель.

Плутовка невинно посмотрела на Грейс.

– Вас это беспокоит?

Грейс догадалась, что целью Изабель было вывести её из себя.

– Нет, но должно беспокоить тебя. Я думала, ты не хочешь, чтобы у твоего отца были любовницы, а сама так легко о них рассуждаешь.

Изабель нахмурилась, явно недовольная тем, что её гувернантка отреагировала не так, как она ожидала.

– Кроме того, – любезно продолжила Грейс, – молодой леди не пристало обсуждать подобные темы, и мне грустно от мысли, что, когда ты окажешься в обществе, все будут тебя сторониться из-за таких возмутительных высказываний.

– Папа постоянно говорит возмутительные вещи, и никто его не сторонится.

Что было правдой, но Грейс не собиралась вдаваться в детали. Она повернулась к стене, расправила бумагу и добавила в свой список портьеры и ковры.

– Твой отец – творческий человек. А они... другие.

– Я тоже творческий человек!

– Пусть так, но ты девочка, а это меняет дело. – Грейс сделала паузу и крепко сжала в пальцах карандаш, уставившись на стену. – Для девушки нет ничего хуже, чем быть отвергнутой обществом. Если бы ты знала, что это означает, то вмиг прекратила бы такие разговоры.

Грейс снова засунула карандаш за ухо и повернулась к Изабель со словами:

– Я тоже читала о твоём отце. И знаю о его репутации столько же, сколько и ты. Но это не имеет к нам с тобой никакого отношения.

Изабель нахмурилась, пристально глядя на Грейс.

– Зачем вы на самом деле здесь? – через мгновение спросила она.

– Мне нужна работа.

– Потому что вы бедная. Я догадалась по вашим платьям. Они ужасны.

Грейс улыбнулась.

– Спасибо.

Изабель закусила губу и замолчала, затем резко выдохнула, отвела взгляд и проговорила:

– Это было грубо. Извините.

– Извинения приняты.

– Знаете, вы слишком милая. Гувернанткам нельзя быть такими милыми, – прикрываясь мудрым советом, сказала Изабель.

– Решила использовать меня в своих корыстных целях?

– Да. – Изабель неожиданно улыбнулась. Дьявольски обворожительно. В этот момент она стала так похожа на своего отца, что Грейс опешила. – Именно об этом я и подумала.

– Не утруждай себя, – возразила Грейс, смеясь. – Я могу точно сказать, о чём ты думаешь, у тебя нет ни единого шанса обвести меня вокруг пальца.

Улыбка на детском личике погасла, и Изабель задумчиво посмотрела на Грейс.

– Не могу вас понять. Вы совсем не похожи на других моих гувернанток.

– Мне тоже не встречались похожие на тебя дети. Во многих отношениях ты очень напоминаешь своего отца.

Изабель обрадовалась.

– Вы действительно так думаете?

– Да. Какой была твоя мать?

Изабель отвернулась, пожав плечами.

– Я почти никогда её не видела, только, когда она дарила мне подарки или возила куда-нибудь в экипаже. Она иногда так делала, если не спала днём.

Изабель подошла к окну и выглянула наружу, делая вид, будто её вовсе не интересовала судьба матери, но прошло всего три месяца со дня её смерти. Грейс не поддалась на уловку.

– Ты, должно быть, по ней скучаешь.

Изабель резко обернулась.

– Нет, не скучаю. Я даже с трудом помню, как она выглядит. Мы почти не общались. С чего мне по ней скучать?

Её эмоциональный ответ говорил сам за себя. Она скучала по матери. Очень сильно.

Грейс подошла к окну.

– Почему бы нам не обойти другие комнаты, чтобы посмотреть, какую мебель в них купить?

Изабель не успела ответить, в комнату вошёл лакей.

– Вам записка от хозяина, миссис Шеваль, – сказал молодой человек, пересекая комнату. Поклонившись, слуга протянул ей сложенный лист пергамента. – Он попросил меня дождаться ответа.

– Что в ней? – спросила Изабель, подходя к Грейс, пока та ломала печать и разворачивала записку.

– Юные леди не интересуются личной перепиской других людей, – ласково сказала Грейс и подняла записку повыше, подальше от любопытного взгляда Изабель. Она пробежала глазами несколько нацарапанных поперёк страницы строк, которые напоминали каракули пьяного паука, забравшегося в чернильницу.

"Грейс,

Мне необходимо ваше общество сегодня днём. Будьте так любезны встретиться со мной в музыкальной комнате в четыре часа.

Мур."

Видимо встречи, подобные вчерашней, станут повседневными, и, хотя Грейс не удивилась, её это не обрадовало.

"Слишком много призраков, – подумала она. – Слишком много ожиданий".

Слишком много чарующего обаяния.

Ей вспомнились слова, которые Мур сказал ей, дотрагиваясь до её лица: "Тише. Не разрушай".

Что, чёрт возьми, он имел в виду? Что не разрушать? Как будто единственное, чего хотел Мур, это сидеть с ней в тишине и прислушиваться, словно вот-вот заиграет музыка. А потом он её поцеловал.

Грейс коснулась щеки и почувствовала, как её окутывает тепло. Что такого в Муре, почему он так на неё действовал? Она встречала и других могущественных, блестящих мужчин. Возможно, всё дело в его измученном гении, именно он очаровал её и притягивал к себе, словно пламя мотылька? Если так, придётся сперва окунуться в холодную воду, прежде чем обжечься в огне.

– Почему вы трёте щёку? – спросила Изабель.

Грейс отдёрнула руку от лица и подняла глаза. Изабель стояла прямо перед ней.

– Тру щёку? – переспросила она, смутившись от того, как прерывисто прозвучал её голос.

– Трёте. – Хмурясь, Изабель пристально вгляделась в её в лицо. – Прыщей нет, – заверила она Грейс. – И укусов насекомых не видно.

– Рада это слышать, – ответила Грейс и отбросила все мысли о чарах Мура. Он бесстыжий, дикий и беспринципный. Разве она ещё это не поняла? Творческие люди заботились о своём искусстве больше, чем о ком бы то ни было. Даже ради короткой интрижки, пусть Мур и пробуждал в ней страсть и заставлял кровь закипать в жилах, она больше не станет иметь ничего общего с такими мужчинами, как он. Никогда.

Грейс долгое время оставалась одна, и когда он дотронулся до неё и поцеловал, ей показалось, будто Мур никогда не прикасался к коже нежнее и не пробовал на вкус губ слаще. Но всё это не по-настоящему. Он мог относиться к ней так, словно она единственная женщина в мире, но от этого не переставал быть Диланом Муром. Грейс знала о нём достаточно и понимала, что таких "единственных женщин" у него было в избытке.

Она отвернулась, приложила лист бумаги к стене и достала карандаш. Прямо под его словами она написала ответ.

"Сэр,

Я приношу извинения за ответ в неподобающей форме, но в настоящее время у меня нет надлежащей бумаги и чернил. Я согласовала расписание Изабель. С трёх часов до пяти она занимается со мной немецким языком. Обед в пять часов. После время для игр, а затем, в восемь, отход ко сну. Поэтому, боюсь, что не смогу встретиться с вами в указанное время. Я со всем уважением прошу отложить встречу до завтрашнего утра. Например, в девять часов?

Миссис Шеваль."

Грейс снова сложила листок и протянула его лакею. Слуга забрал его и, ещё раз поклонившись, удалился, а она выбросила Мура из головы. Грейс вернулась к списку покупок и обсуждению мебели с Изабель.

– Мы будем играть? – спросила Изабель.

– Будем.

– Здорово! А во что?

– В бадминтон, прятки и жмурки.

Изабель пренебрежительно сморщила носик.

– Игры для маленьких девочек.

Грейс сжала губы, пытаясь скрыть улыбку.

– Во что тебе нравится играть?

– Читать стихи, начинающиеся с последней буквы предыдущего стиха. Придумывать рифмы. Нарды. Шахматы.

Изабель, вероятно, справлялась с этими салонными играми лучше, чем большинство взрослых.

– Мы сыграем во всё, – пообещала Грейс и добавила к списку шахматы и доску для игры в нарды. – А теперь давай обсудим мебель для твоей комнаты.

Она направилась к самой большой из четырёх спален в детской, но её остановил голос Изабель.

– Мне нравится моя комната внизу.

– Та комната очень милая, но поскольку она находится не в детской, то тебе не подходит.

Изабель попыталась возразить, что она уже достаточно взрослая и не хочет переезжать наверх, но, прежде чем Грейс успела ей напомнить, что абсолютно солидарна с мнением её отца по этому поводу, вернулся лакей.

В руках он держал серебряный поднос, на котором лежала записка от Мура, несколько чистых листов бумаги и изысканный набор: чернила, перо и другие письменные принадлежности. Она взяла с подноса записку и прочитала.

"Грейс,

Ни один знатный джентльмен не встаёт в столь безбожно ранний час, особенно в Лондоне в разгар сезона, о чём, я уверен, вам хорошо известно. Что касается остального, кормить обедом и укладывать дочь в постель должна няня. Я уже дал вам своё разрешение её нанять. Поэтому буду ожидать встречи с вами в музыкальной комнате в четыре часа.

Мур."

В ответ Грейс быстро черкнула пару вежливых фраз.

"Сэр,

Я уверена, вы хотите, чтобы я наняла компетентную няню. Это займёт, как минимум, несколько дней. Рекомендую отложить встречу до понедельника."

Грейс снова отослала лакея, и, прежде чем Изабель продолжила излагать свою точку зрения, Грейс сказала:

– Я с пониманием отношусь к твоим доводам, Изабель, но обычно маленькие девочки спят в детской до четырнадцати лет, а тебе только восемь. Поэтому тебе придётся спать здесь. Твой отец поручил мне нанять няню...

Изабель застонала, но Грейс продолжила:

– А после того, как я её найму, няня тоже будет спать наверху. Пока тебе не исполнится четырнадцать, тебе подходит только детская. Твой отец считает так же.

Но дети могут быть очень настойчивыми, поэтому Изабель снова начала спорить. Она хотела комнату для большой девочки, и её не заботил устоявшийся порядок.

Как и её отца.

"Я не вынесу отсрочки, Грейс, потому что жажду вашего общества. У меня четыре горничные. Выберите кого-нибудь, кто возьмёт на себя обязанности няни, пока вы её не наймёте. Я жду вас в четыре часа".

Грейс сунула письмо в карман и посмотрела на лакея, который стоял у двери в ожидании ответа.

– Передайте мистеру Муру, что я встречусь с ним, как он того просит, – сказала она, смирившись с неизбежным.

Лакей снова удалился. Грейс вновь переключила внимание на Изабель и мебель для спальни, пытаясь выбросить Мура из головы. Но она весь день чувствовала тепло его прикосновения на щеке и строго велела себе больше не позволять ему никаких вольностей.

Когда позже днём Грейс вошла в музыкальную комнату, Мур уже был там. Увидев её, он встал из-за рояля и, нахмурившись, покачал головой.

– Грейс, на вас ужасное платье. Прошу, выкиньте его.

Грейс остановилась по другую сторону рояля и оглядела себя. Сегодня на ней было серое шерстяное платье, которое скрывало её фигуру от шеи до пят, а белый воротничок и манжеты пожелтели и обтрепались.

– Выглядит так себе, – согласилась она, поднимая глаза, – но я заплатила за него всего несколько пенсов.

– Охотно верю. Я хочу, чтобы завтра вы первым делом отправились к модистке и купили себе несколько красивых платьев. Запишите их на мой счёт.

Грейс переступила с ноги на ногу. Она не хотела выглядеть для него красивой. Не хотела чувствовать себя красивой рядом с ним. Это была опасная территория.

– С вашей стороны неприлично покупать мне одежду.

– Вы живёте без компаньонки под одной крышей с холостяком. Какая разница, прилично или нет принять от меня пару новых платьев?

Она ухватилась за другой предлог.

– Ваша дочь и так считает меня вашей любовницей. Что она подумает, если я позволю вам заплатить за мой новый гардероб?

– Что вы разумный человек? – предположил он. – Купите несколько новых платьев, Грейс. Это приказ. Я не хочу, чтобы гувернантка моей дочери разгуливала в лохмотьях.

– Когда меня увидят ваши знакомые, они ни за что не поверят, что я гувернантка вашей дочери.

– Тогда тем более. Я бы никогда не позволил любовнице носить такие платья, – ахнул Мур, но в его глазах плясали весёлые искорки. – Грейс, подумайте о моей репутации. Люди придут в ужас, если решат, что я отношусь к своей любовнице с таким пренебрежением.

– Так и быть! – раздражённо воскликнула она, наконец сдавшись. – Я куплю себе что-нибудь. Но настаиваю, чтобы вы вычли стоимость платьев из моего жалования.

– Вы всегда придерживаетесь строгих правил?

– А вы всегда их игнорируете?

– Да. – Он беспардонно ухмыльнулся. – Я паршивая овца в семье, к большому разочарованию брата. Я мало обращаю внимания на условности общества. Кстати, поскольку я плачу за ваш гардероб, не смейте покупать ничего, похожего на это. – Мур указал на её платье. – Только вы, Грейс, могли надеть отвратительную вещицу, но при этом выглядеть настолько прелестно, что довели бы до слёз священника.

Её щёки вспыхнули.

– Вы всегда делаете женщинам такие комплименты?

– Да.

– Почему?

– Потому что обычно они работают, – с горькой улыбкой ответил он.

Грейс ничего не могла с собой поделать и расхохоталась.

– Вы и в самом деле бесстыдник!

– По крайней мере, я заставил вас улыбнуться, так что я не раскаиваюсь.

– Вы хоть когда-нибудь раскаиваетесь?

Настала очередь Мура смеяться.

– Редко, – признался он и жестом пригласил Грейс сесть рядом с ним на скамейку у рояля, но она отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила. Грейс отошла на безопасное расстояние и присела на стул в нескольких футах от Мура с правой стороны. Здесь он не сможет её поцеловать и разжечь внутри неё огонь страсти.

К её облегчению, он не стал спорить. Мур вновь занял своё место на скамейке, слегка повернувшись в сторону Грейс.

– За время нашего знакомства я понял о вас одну вещь. Вы не тщеславны.

– Напротив. Ничто человеческое мне не чуждо, меня тоже посещают тщеславные мысли.

– Мне бы очень хотелось узнать какие.

– Не узнаете.

– Правда?

Его мягкий, но решительный голос вызвал в ней вспышку радостного предвкушения, но она притворилась невозмутимой.

– Уверяю вас, они не стоят такого пристального внимания.

– Но если я их узнаю, то смогу бесстыдно воспользоваться.

Не дав Грейс времени на раздумья, Мур повернулся к роялю и принялся играть гаммы. Она опустила взгляд на его руки. Длинные, сильные пальцы двигались по клавишам почти ласково, медленно, обдуманно. Мур играл с полным пониманием того, что делает.

Сначала гаммы звучали как обычно, он играл одну ноту за другой в идеальном порядке. Но через несколько минут, всё изменилось. Его правая рука двинулась вправо, а левая – влево, исполняя мажорный и минорный лад в зеркальном отражении. Он ускорил темп с четверти тона до одной восьмой, а его руки вернулись к центральным клавишам, он снова ускорил темп, и его руки опять двинулись в противоположных направлениях.

Затем Мур сменил технику, теперь его руки двигались параллельно, добавляя альтерации. Грейс зачарованно наблюдала за тем, как он переключился на гармонические и мелодические минорные гаммы, затем на квинтовый круг. Потом переключился снова, на этот раз с гамм на лады, его пальцы задвигались быстрее, ударяя по клавишам сильнее. Ионийский лад, затем дорийский, фригийский, лидийский. На лидийском ладе она перестала заострять внимание на отдельных нотах и просто стала слушать, зачарованно глядя на неистовые движения его рук. Время будто остановилось, лады превратились в обрывки мелодий, нанизанных друг на друга. Некоторые она узнала, но многие нет. Вероятно, они были его собственного сочинения.

Грейс не знала, сколько прошло времени, но, когда его левая рука замерла, а правая вернулась к основным гаммам, она поняла, что Мур почти закончил. Исполняя лёгкую и весёлую мелодию в до мажор, он повернул голову и посмотрел на Грейс, его длинные волосы коснулись клавиш рядом с большим пальцем. Улыбнувшись ей, он взял последние ноты – игривое, дразнящее трио до-си-до.

– Позёр, – упрекнула его Грейс, стараясь не рассмеяться. – Обычные гаммы слишком скучны для вас?

Он убрал руки с клавиш.

– Я играю гаммы ежедневно, потому что так надо, но я всегда их ненавидел, даже в детстве, – признался Мур, откидывая назад волосы и поворачиваясь к Грейс, на его лице появилось выражение, как у школьника, застигнутого за шалостью. – Я потратил много времени на то, чтобы найти способ сделать их более интересными.

– И, осмелюсь предположить, этим свели с ума не одного учителя музыки.

– Нет. Обычно к этому моменту они уже несли моей матери заявление об уходе.

– Тогда вам пора начать волноваться. Изабель очень похожа на вас, и я могу поступить так же.

– Не можете. Вы разве забыли?

Тонкий намёк на их договор, что если она уволится до того, как Мур позволит, то он ей не заплатит, заставил Грейс напрячься.

– Мне стоит начать беспокоиться? – спросила она, стараясь придать голосу лёгкость.

– Определённо. – Он снова повернулся к роялю и начал наобум перебирать клавиши, как делал вчера. – Со мной гораздо труднее справиться, чем с моей дочерью.

Грейс вполне могла в это поверить, но решила перевести разговор на ребёнка.

– Как вы и просили, я оставила Изабель на попечение вашей горничной Молли Найт. Загляну в агентства, когда завтра поведу Изабель по магазинам. Я намерена приступить к собеседованию нянь как можно скорее.

– Превосходно.

Он больше ничего не сказал, и Грейс нахмурилась.

– Похоже, вас мало интересует воспитание дочери.

– Да? – Мур продолжал играть на рояле, не глядя на неё. – Возможно, потому, что я не привык к роли отца.

Его слова подтвердили то, что ей уже рассказала Изабель, и, говоря по правде, можно было сделать лишь один вывод. Ребёнок попросту не интересовал Мура.

– Понятно.

Он посмотрел на Грейс, нахмурив брови, словно его рассердил её вежливый ответ.

– Мать Изабель умерла. Я узнал о существовании дочери только, когда она появилась на пороге моего дома. Мне никто не говорил, что я отец. Это стало для меня потрясением.

– А сейчас?

– Я... – Он замолчал и опустил взгляд на клавиши рояля. – Я не совсем понимаю, что с ней делать.

– Вполне логично. Я полагаю, что большинство отцов в вашей ситуации поначалу чувствовали бы то же самое. Но почему мать Изабель ничего вам о ней не сказала?

– Если вы просите меня как-то охарактеризовать мать Изабель, боюсь, что не смогу. Я её не помню.

– Совсем?

Он пожал плечами.

– Это дела давно минувших дней. В то время я был зелёным юнцом, у которого не обсохло молоко на губах.

– Судя по тому, что я слышала, – сухо проговорила Грейс, – с тех пор в вашей жизни ничего не изменилось.

Мур рассмеялся, не обращая внимания на её язвительное замечание.

– Отнюдь нет. Молоко обсохло, теперь я предпочитаю напитки покрепче.

Глядя на его улыбку, Грейс могла с лёгкостью поверить в то, что она предназначена ей одной. В ней снова просыпалась страстная, авантюрная натура, которая когда-то мечтала о том, что выходило далеко за рамки сельской жизни, деревенских танцев и брака с местным сквайром. В те далёкие времена она верила, что существует большой, захватывающий мир, в котором можно познать все прелести жизни, чего бы это ни стоило, а умопомрачительный, завладевший её сердцем, мужчина исполнит все мечты.

Вот почему Дилан Мур был так опасен для женщин. Его угольно-чёрные глаза и порочная улыбка опьяняли и обещали вечный праздник жизни.

Грейс напомнила себе, что больше не была той наивной, страстной и легко ранимой девушкой. Она превратилась в женщину, познавшую не только романтическую любовь и приключения, но и трудные времена, суровые реалии и каждодневные попытки не потерять твёрдую почву под ногами. Она усвоила урок. Жизнь безжалостна к тем, кто нарушает правила. Грейс глубоко вздохнула.

– От крепких напитков у меня кружится голова, – ответила она. – Они абсолютно меня не прельщают.

– Нет? – Мур поднялся из-за рояля. Грейс напряглась, сжав руки на коленях. Он подошёл и встал за ней, опёрся руками о спинку стула и наклонился к её уху. – И какие же напитки тебя прельщают, Грейс?

– Самые обычные, – твёрдо заявила она. – Вода. Чай. Я в принципе предпочитаю простую кухню: кашу, отварную говядину с капустой.

– Как и подобает приличной гувернантке. – Мур тихо рассмеялся, его тёплое дыхание коснулось её уха. – Я ни на мгновение в это не поверю. Ты так же, как и я, ценишь изысканные блюда поострее.

Грейс чуть повернулась на стуле и кинула на Мура взгляд через плечо.

– Со всей ответственностью заявляю, что это не так.

– Будь это правдой, ты бы так не целовалась.

Грейс резко дёрнулась. Она ни за что не спросит его, как именно она целовалась.

Но он всё равно сказал.

– Ты целуешься так, как будто в первый и последний раз.

Она с трудом сглотнула.

– Думаю, вы ко мне несправедливы, сэр. В отличие от вас я предпочитаю не поддаваться порывам, не потакать любой своей прихоти и не совершать все возможные возмутительные поступки. Это называется сдержанностью. Рекомендую вам тоже иногда её проявлять.

Грейс и самой ответ показался чересчур ханжеским, но Мура он лишь позабавил.

– Моя маленькая пуританка, – пробормотал он. – Тебе ли говорить о сдержанности. Где же она была той ночью, когда ты так страстно меня целовала?

– Я вас не целовала, – тут же поправила его Грейс. Теоретически это было правдой. – Это вы меня поцеловали.

– Тогда, видимо, это сдержанность побудила тебя обвить руками мою шею и ответить на поцелуй.

Грейс повернула голову и хмуро на него посмотрела. Что за невыносимый человек!

– Я ничего подобного не делала!

– Делала. Найди в себе силы честно это признать.

– Я вас даже не знала! – в ужасе воскликнула Грейс, потому что помнила во всех подробностях, как несдержанно себя повела. Она отвела взгляд. – Я не собиралась... то есть я была не... – Её голос затих. – Это была минутная слабость, – признала она. – Я толком не соображала.

– Грейс, ты мне льстишь. Я понятия не имел, что мои поцелуи способны лишить тебя рассудка.

– Я этого не говорила.

– Прошу прощения. Мне показалось, что сказала. – Он наклонился ещё ближе. – Кроме того, ты слишком много думаешь.

Мур коснулся губами её щеки, Грейс отодвинулась в сторону, уворачиваясь от него.

– В вашем присутствии, сэр, полезно думать.

Мур встал на колени рядом со стулом Грейс, взял её за подбородок и повернул лицом к себе.

– Почему? – спросил он, оказавшись совсем рядом.

Её решимость пошатнулась от близости его губ и прикосновения руки, но она вовремя опомнилась и отвернулась.

– Пожалуйста, ведите себя достойно.

Он усмехнулся, обдав тёплым дыханием щёку Грейс, кончики его пальцев прошлись по её шее сбоку и скользнули к затылку.

– Разве сорвать поцелуй у красивой женщины считается недостойным поведением? Боже, я навеки проклят.

– Вы дали мне слово, – напомнила Грейс и резко поднялась на ноги, встревоженная тем, как тяжело ей это далось. Отойдя от Мура на безопасное расстояние, она повернулась к нему лицом. – Я требую, чтобы вы его держали.

Он встал.

– Разве я его нарушил? Скажи как.

– Только что.

Он скрестил руки на груди и склонил голову набок в притворном недоумении.

– Я прослушал, когда ты сказала "нет"?

– Вы не дали мне такой возможности!

– У тебя была масса возможностей. Ты просто решила ими не воспользоваться.

Очередная правда.

– Я рассчитываю, что вы будете вести себя как подобает джентльмену, – сказала она, пытаясь в какой-то мере взять ситуацию под контроль.

– Я стараюсь изо всех сил, – сказал он, не особо проявляя раскаяние. – Но всякий раз, когда ты оказываешься рядом, я теряю голову. Не отрицай, ты испытываешь ко мне столь же страстное желание.

– То, что я чувствую в данный конкретный момент, не имеет значения! – воскликнула она. – В отличие от вас я не порхаю от одного удовольствия к другому, не живу лишь ради наслаждений и погони за ними. – Она сделала паузу и глубоко вздохнула. – Для вас я всего лишь одна из длинного списка женщин, в котором после меня появится ещё бессметное количество имён.

– Значит, всё дело в женской гордости?

– Нет, всё дело в вас. Я не могу дать вам то, чего вы хотите! Вас интересует не только моё тело или общество. То, что вам нужно, никто не сможет дать, даже я.

– И что же это?

– Способность постоянно творить гениальные произведения.

Мур не пошевелился, но выражение его лица подсказало Грейс, что она попала в точку. И это причинило ему боль. Долгое время он просто стоял на одном месте, затем отвернулся, бормоча проклятья себе под нос, и беспокойно заметался по комнате.

– Сколько раз мне повторять, что ты моя муза? Что я слышу музыку рядом с тобой? – проговорил он, не глядя на неё.

– Муз не существует. Вся музыка здесь, внутри вас. Почему вы этого не понимаете? Я вам не нужна.

– Вы так хорошо разбираетесь в творчестве?

– Вы себе даже не представляете. – В её голове промелькнул образ Этьена и семь безумных, бессонных дней и ночей, которые он провёл, покрывая стены их комнат в Вене слоями чёрной краски, и всё потому, что не мог нарисовать ничего другого. Грейс обхватила себя руками, внезапно почувствовав холод. – Вы не можете черпать вдохновение от меня. Или от других женщин в принципе.

Мур рассмеялся и повернулся к ней лицом.

– Значит, вот как ты думаешь? Что я ищу женскую компанию только ради того, чтобы создавать музыку?

– Вполне возможно.

– Если ты так считаешь, то, значит, ничего обо мне не знаешь. Женщины нужны мне ради удовольствия и отвлечения. Ты другая. Ты... – Он замолчал и вздохнул с досадой, откидывая назад свои длинные чёрные волосы. – Я не могу этого объяснить.

– Если я не похожа на остальных женщин, тогда не обращайтесь со мной так, как вы обращаетесь с другими.

– И как мне с тобой обращаться? Только не предлагай считать тебя прислугой.

Грейс предложила единственный вариант, который пришёл ей в голову.

– Разве мы не можем просто быть друзьями?

Глава 7

– Друзьями? – Дилан в жизни не слышал более отталкивающего предложения. Он не хотел быть другом Грейс. Он хотел заключить её в объятия, накрыть своим телом, а потом целовать и ласкать, пока она не вспыхнет от страсти и не выбросит из головы все мысли о дружбе.

Дилан хотел быть её любовником. Дружба казалась жалкой и совершенно неравноценной альтернативой. Чёрт возьми, столь пресные отношения могли вдохновить разве что на написание обычного дивертисмента. Ради всего святого, он создавал грандиозную симфонию, великий страстный роман, а не музыкальное сопровождение для званого ужина. К сожалению, его возлюбленная из этого романа не желала идти навстречу.

– Разве любовники не могут быть ещё и друзьями? – через силу спросил Дилан, лишь бы что-то сказать.

– Я имела в виду дружбу в обычном её понимании, – ответила она. – Платоническую.

– Для мужчины дружить с женщиной без надежды на нечто большее – бессмысленная трата времени, не говоря уже о том, что это просто невыносимо, – без обиняков признался Дилан.

– Многие люди противоположного пола дружат просто ради приятного общения. Они обсуждают интересные темы дня. Интеллектуальные дружеские беседы являются неотъемлемой частью цивилизованного общества.

– Спасибо, я понимаю общую идею, – сыронизировал он. – Ты хочешь сказать, что мы должны вести себя безразлично. Прости, если я не испытываю особой радости от подобной перспективы. Во-первых, я редко нахожу интересные темы дня интересными. Во-вторых, я не понимаю, как муза, которая всего лишь друг, может вдохновлять. И, в-третьих, я не могу обещать оставаться верным такой дружбе, потому что всё равно буду искать возможность сорвать поцелуй. Понимаешь? Из меня выйдет никудышный друг для женщины.

Она проигнорировала его заявление.

– У вас никогда не было друга женского пола?

– Не было. – Он сделал паузу, затем уточнил: – Буду предельно откровенным. В моей жизни есть две женщины, которых можно счесть подругами в вашем понимании. Одна из них – герцогиня Тремор, жена моего самого дорогого друга. Другая – сестра Тремора, леди Хэммонд, её муж тоже мой друг. С этими женщинами у меня возможны лишь платонические отношения. В этом конкретном случае я придерживаюсь определённых правил.

– Правил? – Грейс недоверчиво покачала головой. – Я и не подозревала, что существуют правила, которых вы придерживаетесь.

– Мужчина не станет делать из своих друзей рогоносцев. Есть некоторые условности, – сухо добавил он, – которые даже я не рискну нарушить.

– Возможно, к этим условностям стоит добавить запрет на любые отношения с гувернанткой вашей дочери, кроме дружеских. Неужели вам так трудно это принять?

Дилан окинул долгим взглядом её фигуру, и в его голове промелькнули эротические образы.

– Я бы сказал, невозможно.

– Очень жаль, но это единственное, что я могу предложить.

В её голосе прозвучала такая уверенность, что ему захотелось снова заключить Грейс в объятия и доказать несостоятельность её доводов. В его памяти было живо воспоминание о тех страстных поцелуях в переулке. Она желала Дилана так же сильно, как и он её, а идея о дружбе возникла только потому, что Грейс сопротивлялась собственным чувствам. Женщинам просто необходимо всё усложнять. Однако стоит признать, что в этом отчасти заключалось их очарование.

– Так и быть. Значит, будем друзьями. – Он взял руку Грейс в свою и запечатлел поцелуй на костяшках пальцев. – Пока, – добавил Дилан и отпустил её руку. – Поужинай со мной сегодня вечером.

Она отвела взгляд, потом снова на него посмотрела.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Друзья ведь могут вместе поужинать?

– Конечно, но...

– В процессе ужина люди обычно обсуждают интересные темы дня? – продолжил он, обращая её слова против неё же самой.

– Да, но...

– Мы проведём ужин в приятном общении, будем вести интеллектуальные дружеские беседы, как и принято в цивилизованном обществе. Ты что-то имеешь против?

Грейс нахмурилась, понимая, что угодила в ловушку, но Дилан не собирался позволить ей из неё выпутаться. Он обхватил её лицо ладонями, наклонился и запечатлел поцелуй прямо между нахмуренных бровей, а потом отпустил.

– Отлично, – сказал он, как будто она приняла его приглашение, затем отвернулся и направился к дверям. – Встретимся вечером в гостиной, и вместе отправимся на ужин. В восемь часов.

– А если я не приду? – кинула Грейс ему вслед. – Вы ворвётесь в мою комнату, подхватите на руки и унесёте в столовую, как когда-то унесли со сцены Эбигейл Уильямс?

– Нет, – со смехом бросил он через плечо, открывая двери музыкальной комнаты. – Я распоряжусь подать ужин наверх, и мы устроим пикник на твоей кровати. Видит бог, я бы предпочёл именно такой вариант.

Дилан вышел из музыкальной комнаты, не в силах припомнить, когда в последний раз женская компания доставляла ему такое удовольствие. Начинать роман с дружбы было для него в новинку. Он воспринял заявление Грейс о том, что между ними не может быть никаких других отношений, как вызов. Дилан любил новые впечатления и не мог устоять перед вызовом, всё равно долго Грейс не продержится.

Грейс попала в крайне затруднительное положение. Она уставилась на своё отражение в зеркале в спальне, задаваясь вопросом, о чём, чёрт возьми, думала, когда предложила дружбу в качестве компромисса. Дружить с Диланом Муром всё равно что дружить с тигром. Если поначалу и получится поддерживать приятельские отношения, то в конце концов природа хищника возьмёт своё.

Грейс напомнила себе, что независимо от того, что он решит предпринять, от неё требуется просто сказать ему "нет". У неё получится. Должно получиться. Беда была в том, что когда Мур её целовал и прикасался к ней, она не хотела говорить ему "нет", и он прекрасно это понимал. В ту ночь за конюшнями Мур почувствовал снедающее её одиночество и теперь беспардонно пользовался ситуацией. Она сама ему позволила. И была этому рада. Грейс давным-давно не испытывала головокружительного вихря эмоций от пьянящего романа и сейчас не могла унять трепет предвкушения.

Она столько раз говорила "нет", пока росла. Грейс была хорошей, разумной, респектабельной девушкой. Потом появился Этьен, и она потеряла голову. Слово "нет" перестало для неё существовать на долгое-долгое время. Взамен Грейс познала радость, приключения, любовь и глубокое горе. Быть хорошей намного проще, намного безопаснее. И намного разумнее.

Грейс взглянула на часы на каминной полке. Десять минут девятого. Если она слишком задержится, Мур исполнит свою угрозу. Она заправила выбившуюся прядь в плетёный пучок на макушке, разгладила тёмно-красную шерстяную юбку, поправила рукава и натянула свою единственную пару вечерних перчаток, каждым действием напоминая себе, что идёт всего лишь на дружескую трапезу. Если он начнёт непристойно себя вести, она просто ткнёт Мура в его же собственное согласие на платоническую дружбу и уйдёт.

Грейс спустилась в гостиную, где её ждал Мур. На нём был безупречный вечерний костюм, но волосы свободно спадали на плечи, он напоминал разбойника с большой дороги из прошлого века. Возможно, Мур намеренно выбрал такой образ, и он определённо впечатлял.

Элегантный костюм контрастировал с растрёпанными волосами, и это настолько ему шло, что любая женщина сочла бы его привлекательным. Грейс не была исключением.

– Прошу прощения за опоздание, – сказала она, входя в гостиную, надеясь, что голос не выдаст её нервного состояния.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – сказал он. – Главное, что вы вообще пришли.

– Вы думали, я не приду? – Она нервно рассмеялась и тут же себя за это отругала. Господи, да что с ней такое? Он не собирался насиловать её прямо на обеденном столе. С другой стороны, всё может быть. С Муром никогда не угадаешь. – После ваших угроз едва ли я могла отказаться.

– Даже если вы пришли только из-за этого, я вознаграждён. Хотя, должен признаться, что отдавал предпочтение пикнику.

Грейс на мгновение представила себе как они с Муром расположились на её кровати с корзинкой еды. Обнажённые. Этот неожиданный образ так ярко вспыхнул у неё в голове, что она вся затрепетала, а разыгравшееся воображение услужливо подсказало, как Мур мог бы использовать клубнику в любовных утехах.

– Приступим?

По всему её телу пробежали волны желания. Она чуть было не выпалила "да", но вовремя прикусила губу.

Он повернулся и предложил ей руку.

– Ах да. – Грейс уставилась на Мура, пытаясь прийти в себя. – Ужин.

Негодяй заулыбался.

– Да, ужин. Я даже велел подать его в столовую.

Почему она не захватила с собой веер? Он бы сейчас очень пригодился. Грейс взяла Мура под руку, но, почувствовав твердые мускулы сквозь рубашку и вечерний пиджак, просто не смогла унять воображение.

"Он может увлечь женщину куда угодно", – подумала Грейс, когда они выходили из гостиной. Может унести её со сцены, доставить на руках к обеденному столу. Отправить в рай или ад. После всего того, что она узнала о жизни, почему такие путешествия её всё ещё привлекают?

Чтобы отвлечься, Грейс решила завести разговор и выбрала проверенную и самую безопасную тему – о погоде.

Хотя Мур ясно дал понять, что ненавидит светские разговоры, он серьёзно и обстоятельно ответил на вопрос: потепление в апреле пришлось бы как нельзя кстати после холодных мартовских ветров. Но морщинки, собравшиеся в уголках глаз, выдавали его весёлое настроение.

– Несмотря на проливные дожди, говорят, что для путешествия из деревни в город дороги в прекрасном состоянии.

Грейс сделала вид, что ничего не заметила.

– Хорошие новости в преддверии сезона, – сказала она, когда они вошли в столовую, где их ожидали два лакея и Осгуд.

Столовая в доме Мура была маленькой по меркам высшего общества, за столом уместилось бы не больше десяти человек. Низкие потолки создавали интимную обстановку. Как и во всех остальных комнатах здесь царила атмосфера роскоши и покоя, что необязательно отвечало условностям. На полу лежал великолепный толстый ковёр в турецком стиле, хоть и выполненный в приглушённой цветовой гамме золотого, синего и баклажанового. Стены цвета экрю украшала белая лепнина в виде ионического орнамента, а камин из белого мрамора – простая резьба. В столовой висело всего две картины, пейзажи Гейнсборо, и единственные зеркала располагались за настенными бра лишь для того, чтобы отражать свет. Вместо газовых ламп столовую освещало золотистое мерцание свечей. Гости должны были чувствовать себя здесь непринуждённо, но Грейс не могла унять нервную дрожь предвкушения.

Лакей выдвинул для неё стул, и после того, как она села, Мур занял место слева от неё во главе стола. Он тут же наклонился к ней, будто они находились на светском званом ужине и он собирался конфиденциально сообщить ей интересную новость.

– Вы слышали, что хозяйки наконец-то подняли вопрос о шпагах на балах?

Грейс глубоко вздохнула. Слава богу, Мур решил ей подыграть и завёл безобидную беседу. Она принялась стаскивать перчатки.

– Правда? – спросила Грейс.

– Да. Наконец-то приняли решение, что если военный джентльмен намерен танцевать, он должен сдать свою шпагу. Если он этого не сделает, ни одна хозяйка или патронесса не пригласит его снова.

– Действительно замечательная новость, – ответила Грейс. – Какое облегчение! Теперь какой-нибудь лейтенант не сможет ткнуть в нас своими ножнами во время кадрили.

Как только слова сорвались с её губ, она поняла, как двусмысленно прозвучала фраза, и подавив смешок, отвернулась.

– Я мог бы сейчас высказать очень непристойный комментарий, – пробормотал Мур.

– Не надо. – Грейс покачала головой, сдёрнула салфетку со своей тарелки и прижала её ко рту, заглушая смех. – Не произносите ни слова.

К счастью, он повиновался. Через мгновение Грейс взяла себя в руки и вновь посмотрела на Мура.

– Я рада, – слегка кашлянув, сказала она, разглаживая салфетку на коленях, – что в свете наконец решили этот вопрос.

– Жизненно важный вопрос, я бы сказал. – Мур сделал паузу. – Особенно для добродетели дам.

Она бросила на него укоризненный взгляд, затем обратила внимание на лакея справа от себя. Когда слуга подал первое блюдо, Грейс уставилась в тарелку в полном замешательстве. Каша?

Сбитая с толку, она снова посмотрела на лакея, но его бесстрастное лицо ничего не выражало. Грейс опять опустила взгляд на суповую тарелку с серебряной окантовкой перед собой. Никакой ошибки. В ней была каша. Грейс перевела взгляд на Дилана в тот момент, когда слуга поставил перед ним тарелку с луковым супом-пюре. Мур рассматривал своё блюдо, и она не могла заглянуть ему в глаза, но заметила, как уголок его рта приподнялся. Внезапно она вспомнила свои собственные слова.

"Я в принципе предпочитаю простые блюда. Кашу. Отварную говядину с капустой".

На этот раз Грейс не смогла сдержаться, она разразилась смехом, который выплеснулся наружу, как вспенившиеся шампанское.

– Вы просто невозможный человек! – с трудом проговорила она между приступами смеха. – Как вы можете так меня дразнить.

Дилан оторвал взгляд от своего супа. Крошечная ухмылка исчезла, и на его лице появилось такое невинное недоумение, что она опять расхохоталась.

– Грейс, Грейс, – упрекнул он, – как вы можете такое говорить? Я всего лишь учёл ваши предпочтения.

– Давайте угадаю, на кухне меня ожидает ещё несколько полезных блюд? Возможно, отварная говядина с капустой? – предположила она, смеясь.

– Но вы и правда выразили предпочтение в пользу этого блюда.

– Выразила. Умоляю, скажите, какие блюда ждут впереди.

– На второе – хвост омара, моё любимое блюдо, хотя уверен, что вам оно не понравится. Я знаю, что вы не сторонник такой жирной пищи. Хотя, – он сделал паузу и посмотрел на неё, морщинки в уголках его глаз стали глубже, – я слышал, что миссис Марч всё-таки приготовила двух омаров. Она знает, как сильно я их люблю.

– Два хвоста омара для одного человека? Как экстравагантно.

– Разве нет? По-моему, миссис Марч приготовила для меня ещё седло ягнёнка и говядину, молодую морковь и спаржу. На десерт я попросил подать два моих любимых – лимонный торт и шоколадное суфле. Конечно, десерты вас точно не заинтересуют.

Она посмотрела на его луковый суп-пюре, потом на свою кашу.

– Полагаю, мне придётся пересмотреть свои гастрономические предпочтения и обратить внимание на ваши, – серьёзно сказала Грейс, прочистив горло.

– Правда? – Когда она кивнула, Дилан подал знак Осгуду. – Миссис Шеваль передумала, – сказал он.

Дворецкий и лакей сразу поняли, что Мур имел в виду, Осгуд махнул лакею в сторону двери столовой, и через несколько минут Грейс тоже подали тарелку охлаждённого лукового супа-пюре.

Она взяла ложку и улыбнулась.

– Знаете, какая ваша худшая черта?

– Прекрасная тема для разговора между друзьями. Продолжайте.

– Вы прохвост, и по всем правилам должны мне не нравиться. Но нет. Каждый раз, когда вы вызываете во мне отрицательные чувства, потом вы делаете что-то такое, что меняет моё мнение, – всё ещё улыбаясь, сказала она.

– Спасибо. – Он склонил голову набок, будто передумав. – Наверное.

Увидев его притворное сомнение, она улыбнулась ещё шире.

– Я понимаю, это сомнительный комплимент, но так и есть. Я хочу испытывать к вам неприязнь, но не могу.

– Почему вы хотите испытывать ко мне неприязнь?

– Потому что должна.

– Вы всегда делаете, что должны?

– Да, – соврала она.

– Если это правда, Грейс, то вы упускаете многое из того, что может предложить жизнь.

– Возможно, – ответила она, не упомянув, что уже видела многое из того, что могла предложить жизнь, и большая часть того не стоила. Грейс намеренно вернула разговор в русло светской беседы. – Сегодня утром я прочитала в "Таймс", что в настоящее время население Великобритании оценивается почти в четырнадцать миллионов человек.

Дилан со вздохом возвёл глаза к потолку.

– Грейс, пожалуйста, не заводите таких скучных тем. Давайте обсудим что-нибудь интересное. Политику, например.

Она улыбнулась, решив подыграть.

– Если вы настаиваете на столь увлекательной теме, я её поддержу. Ожидается, что билль о реформе парламентского представительства наконец будет принят Палатой лордов этой весной.

По ходу трапезы беседа превратилась в игру, в которой каждый пытался превзойти другого, предлагая для обсуждения как можно более скучные новости. К тому времени, когда подали десерт, они сошлись во мнении, что новость Дилана о том, как лорд Эш упал в обморок узнав, что его троюродная сестра, некогда отлучённая от общества, выходит замуж за торговца, выиграла. И Грейс, и Дилан признали это известие поразительным, когда лакей подал им шоколадное суфле и лимонный торт.

Она пытливо оглядела поднос, пытаясь определиться с выбором.

– Вы уверены, что не предпочли бы простой пудинг? – спросил Дилан, с удовольствием наблюдая, как она замешкалась, не в силах принять решение.

– Да, – ответила Грейс, легонько пнув его под столом. – Пожалуй, попробую и то, и другое.

– И то, и другое? – Дилан посмотрел на неё, прикинувшись удивлённым. – Но, Грейс, пудинг полезнее для пищеварения. Гораздо разумнее выбрать его.

– Я поступаю разумно, – сказала Грейс, когда лакей поставил перед ней две тарелки с десертами. – Поскольку я не могу выбрать, разумно попробовать и то, и другое.

– Мои порочные привычки быстро вам передаются, – предупредил он, когда лакей подал и ему две тарелки. Дилан быстро проглотил оба десерта с беспечным наслаждением человека, привыкшего к подобной роскоши. Грейс не стала спешить.

Она чередовала один десерт с другим, откусывая кусочек сладкого шоколадного суфле и заедая его терпким лимонным тортом. Она не могла вспомнить, когда в последний раз пробовала что-нибудь настолько вкусное. За последние месяцы из сладкого Грейс могла себе позволить только сахар к чаю, но даже от этой крошечной роскоши пришлось отказаться довольно давно. Дилан откинулся на спинку стула, зачарованно наблюдая за тем, как она ест. Наконец Грейс отложила вилку и удовлетворённо вздохнула.

– Вы не доели, – заметил он, указывая на остатки лимонного торта на тарелке.

Грейс посмотрела на него и потянулась было за вилкой, но передумала.

– Не могу, – простонала она. – Я объелась. Если проглочу последний кусочек, меня стошнит. Прошло уже много времени с тех пор, как я так сытно обедала.

Осгуд и лакей убрали десертные тарелки и расставили корзины с фруктами и сыром. Дворецкий предложил Грейс на выбор несколько десертных вин, и она остановилась на хересе. Затем он налил Дилану бренди, и слуги покинули столовую.

Дилан поднял бокал, глядя поверх него на Грейс.

– Теперь, когда ужин окончен, думаю, нам следует оставить в стороне банальные темы и поговорить о чём-нибудь важном.

Грейс подозрительно на него посмотрела.

– Почему у меня такое чувство, что вы имеете в виду какую-то конкретную тему?

– Потому что так и есть. Я хочу поговорить о вас. Хочу узнать, как девушка из корнуоллской знати, которая видела, как я дирижирую в Зальцбурге, стала уборщицей. Как женщина, которая, очевидно, имеет хорошую родословную, опустилась до торговли апельсинами на улице. Грейс, что с вами произошло?

Если бы она только знала ответ на этот вопрос. Грейс беспомощно посмотрела на Дилана.

– Со мной произошло много всего, что я предпочитаю ни с кем не обсуждать. Моё прошлое – болезненная для меня тема. Пожалуйста, не спрашивайте.

– Хорошо, – тихо проговорил он. – Тогда давайте немного развлечёмся. Чем бы вы хотели заняться?

– Почему бы вам не сыграть для меня на рояле, – с облегчением предложила она.

– Лучше вы сыграйте для меня на скрипке.

– Для вас? – Грейс покачала головой. – Ну уж нет.

– Вы говорите так, будто никогда не играли для меня раньше.

– Всего лишь однажды, я не смогла придумать тогда ничего другого.

– Имеете в виду, чтобы меня остановить? – Он надолго замолчал, уставившись в свой бокал. Потом сказал: – Знаете, вы были правы. – В его голосе прозвучали странные, мягкие нотки. Даже сидя всего в двух футах от него, Грейс пришлось наклониться вперёд, чтобы его расслышать. – Я больше никогда не пытался. Я думал об этом. Я размышлял о том, где, как и когда. Однажды даже зарядил пистолет. – Дилан не смотрел на неё, опустив густые ресницы, он не отрывал взгляда от бокала. – Мне так и не удалось приставить дуло к виску. Я всё время слышал ваш голос, который говорил мне, что это неправильно.

Грейс не знала, что сказать, поэтому промолчала.

Дилан покрутил в руке бокал и сделал глоток, затем откинулся назад и посмотрел на неё.

– Когда вы упражняетесь в игре на скрипке, чью музыку выбираете?

Грейс мило улыбнулась.

– Моцарта.

– Моцарта! – Дилан выпрямился, поставил бокал и посмотрел на Грейс, будто его ужаснул её ответ. – Этого пустышки, который за всю свою жизнь не сочинил ни одного по-настоящему значимого произведения?

– Извините. – Она изобразила раскаяние на лице. – Бетховена я тоже люблю, но его труднее играть.

– Да что же это такое! Куда делась преданность? Вы же моя муза, помните?

– Дело в том, что мне не нравится играть вашу музыку.

– Что?

– Просто ваши произведения чрезвычайно сложны! Они настолько замысловаты, что утомляют музыканта. Даже сложнее Бетховена. Знаете, как трудно сыграть ваш "Концерт для скрипки номер десять"? У меня никогда не получалось исполнить его правильно.

– Вы говорите как студентка, Грейс. Солист всегда должен играть концерт от чистого сердца, так, как он чувствует, это и будет единственно верный способ.

– Если исполнение произведения зависит исключительно от того, как его чувствует музыкант, – сказала она, улыбаясь, потому что теперь могла подразнить Мура. – Тогда почему с вами так тяжело работать?

– Мы никогда не работали вместе, – уверенно проговорил он, наклоняясь вперёд, чтобы взять виноградину из корзины с фруктами. – Я бы запомнил. Как бы там ни было, со мной не сложно. Кто сказал вам столь вопиющую ложь?

– Да все! Все знакомые мне музыканты, которые когда-то работали с вами, жалуются на то, как трудно вас удовлетворить.

– Быть солистом – совсем не то же самое, что играть в оркестре, и вы это прекрасно знаете. Кроме того, музыканты в оркестре всегда жалуются.

– Мы не жалуемся.

Он взял еще одну виноградину и надкусил её.

– Жалуетесь.

Грейс тоже взяла виноградину и возмущённо фыркнула. Но прежде чем она успела возразить, он снова заговорил.

– Где вы играли в оркестре, Грейс? Точно не в Англии.

– Нет, я играла в Вене и Зальцбурге. И в Париже. Как вы знаете, на Континенте гораздо проще относятся к женщине в оркестре. В Англии всё намного сложнее, здесь существует Гильдия музыкантов и тому подобное.

– И это глупо, если хотите знать моё мнение, – сказал он, откусывая ещё один кусочек виноградины. – Я бы взял вас в свой оркестр.

– Даже будь это правдой, вам бы не сошёл с рук такой поступок. Мужчины не дали бы вам покоя. Мне бы пришлось надеть мужской костюм, приклеить накладные усы и остричь волосы, чтобы одурачить других музыкантов.

Мур громко расхохотался.

– Вы бы не смогли никого одурачить, даже если бы попытались. Я же видел вас в костюме разбойника, помните? Что касается стрижки... – Дилан замолчал, и перестал веселиться, взглянув на плетёный пучок у неё на макушке. – Что касается стрижки волос, – нарочито медленно проговорил он, – это просто смешно. Не вздумайте.

– Спасибо за комплимент, но я не нуждаюсь в вашем разрешении.

– Опять ставите меня на место, Грейс?

– Пытаюсь. – Она снова посмотрела на него, на этот раз с сомнением. – Не думаю, что у меня получается.

– Получается, – сказал он, отправляя в рот последний кусочек виноградины. – Уверяю, у вас прекрасно получается опустить меня на землю. Увы, обожаете вы не меня, а Моцарта...

– Так нечестно! – запротестовала Грейс. – Мне, правда, нравится ваша музыка. Я просто имела в виду...

– Нравится? И только? – Казалось, Мур был действительно раздосадован, и всё же по его глазам Грейс поняла, что он опять её дразнит. – Не дай бог мне дожить до того дня, когда моя музыка будет просто нравится. Вот видите, Грейс, как вы можете легко поставить меня на место, даже не осознавая этого.

– Невозможный человек! – рассмеявшись, воскликнула она. – Тогда чего же вы хотите от музы? Чтобы я сидела весь день напролёт рядом с вами и восхваляла ваш талант?

– Именно, – подтвердил он, тоже рассмеявшись. – Именно этого я и хочу.

– Будто это и вправду вас вдохновит! Вы просто стали бы тщеславным и самодовольным и больше бы ничего не написали.

– Если бы вы для меня сыграли, я бы восхвалил ваш талант, – сказал он, оборачивая разговор в свою пользу.

– Как вы уже отметили, я играла для вас однажды.

– Пять лет назад.

– И на балу несколько дней назад.

– В составе оркестра, а я хочу услышать ваше соло.

Она скорчила гримасу.

– Я не большой виртуоз.

– Я предпочитаю судить об этом сам. – Мур встал и протянул руку. – Сыграйте мой "Концерт для скрипки номер десять".

– Что? – Теперь он не дразнил её, а говорил абсолютно серьёзно. Грейс встревоженно покачала головой. – Нет, нет и ещё раз нет.

– Почему? Друзья играют друг для друга.

Она прикусила губу и посмотрела на его протянутую руку, в отчаянии подыскивая отговорку.

– Я не могу исполнить скрипичный концерт. Без аккомпанемента оркестра.

– Я буду аккомпанировать вам на рояле, – сказал Мур в ответ на её надуманный предлог.

Грейс запаниковала. Она не хотела перед ним играть. Это же сам Дилан Мур, а не какая-то хозяйка званого ужина, которой нужны музыканты. Грейс никогда не выбирали в качестве солистки. И она никогда этого не жаждала.

– Нет, пожалуйста, я бы предпочла отказаться. Лучше вы сыграйте, а я послушаю. Это лучше и интереснее для нас обоих.

Он с улыбкой покачал головой, всё ещё протягивая руку.

– Грейс, я не собираюсь устраивать вам прослушивание.

– Я ни разу не была солисткой. А когда я играла для вас, моей единственной целью было помешать вам... – Она сделала паузу. – Вы знаете, что я имею в виду. Я не думала о музыке. Я просто взяла скрипку и начала играть.

– Вот и поступите сейчас так же.

Она не хотела. Идея сыграть для него нервировала Грейс. Его музыка была красивой и сложной, а у неё не хватало мастерства, чтобы отдать ей должное.

– Я не буду смеяться, – пообещал он, – если вы этого боитесь. И не стану критиковать.

Когда Мур взял её за руку, побуждая подняться на ноги, Грейс повиновалась. Она неохотно последовала с ним в музыкальную комнату и позволила послать лакея в её комнату за скрипкой. Грейс хотела попросить у Дилана ноты, но предполагалось, что солистам они не нужны. Она взяла скрипку и встала рядом с Муром, который уселся за рояль.

– Вам не понравится, – предупредила Грейс.

– Понравится мне или нет, не имеет значения. Вы солистка. Вы главная. А теперь начинайте.

Он приступил к игре, и она последовала его примеру. Мур облегчил ей задачу, строго придерживаясь нот первоначально опубликованного произведения, предоставив Грейс свободу действий. Она предельно сосредоточилась на игре, уверенная, что без нот забудет и пропустит какой-нибудь отрывок. Грейс не импровизировала, лишь добавляла вариации других солистов. Будь она виртуозом, то тут же придумала бы что-нибудь своё, но она не могла, не на глазах у Мура. Грейс справилась.

Доиграв до конца, она облегчённо вздохнула, ожидая вердикта Мура. Он обещал, что не будет смеяться и не станет разносить её в пух и прах, так что любые его слова будут милыми, безобидными и ужасно неискренними.

– Грейс, почему вы отказывались? Вы прекрасно играете. Единственное, вам бы не помешало немного уверенности в себе.

– Спасибо, – поблагодарила она, неловко переминаясь с ноги на ногу, – но вы заметили, что я заимствовала каждую каденцию.

– Вы импровизировали внутри каденции.

– Чтобы облегчить себе задачу.

Дилан покачал головой, не веря ей.

– Сыграйте ещё раз каденцию из первой части.

Она повиновалась, но он почти сразу же её остановил.

– Вот! – сказал он. – Например, здесь. Вы сыграли вариацию в духе Паганини. Вы вставили маленькую трель в середине, а трели обычно бывают только в конце. Ваша импровизация прекрасна и к месту. Мне понравилось.

Грейс глубоко вздохнула.

– Вам необязательно лгать.

– Я не лгу. Вы добавили дюжину таких маленьких нововведений, и все они уникальны и к месту.

Дилан встал из-за рояля и повернулся к Грейс. Она отвела взгляд, боясь посмотреть ему в глаза и увидеть в них ложь.

– Я думаю, если бы вы больше доверяли себе, – сказал он, – то смогли бы придумать свои собственные каденции, и вам даже не понадобились бы для этого мои ноты.

– Вы же это не просто так говорите?

– Даже не для того, чтобы затащить вас в постель.

Она чуть было не рассмеялась, но что-то в выражении его глазах её остановило. Никто не произнёс ни слова, в воздухе повисло тяжёлое напряжение. Грейс не могла пошевелиться. На каминной полке начали бить часы, но, когда они затихли, она понятия не имела, который сейчас час. Грейс не могла отвести взгляд от его чёрных-пречёрных глаз.

– Уже поздно.

Его голос разрушил странные чары. Она сглотнула и посмотрела на часы. Полночь.

– Да, – ответила она, внезапно почувствовав неловкость. – Мне пора отправляться наверх.

Он поклонился.

– Спокойной ночи, Грейс.

– Спокойной ночи.

Мур проводил её до выхода и открыл перед ней одну из дверей. Грейс хотела проскользнуть мимо него, но остановилась на полпути и повернулась.

– Я думаю, вы ошибаетесь насчёт себя, – сказала она. – Вы могли бы стать настоящим другом кому угодно, даже женщине.

Он взял её руку и поцеловал, а потом одарил улыбкой, которая ни в коей мере не была ни доброй, ни искренней.

– Хотите сказать, что доверяете мне?

Грейс улыбнулась в ответ.

– Ни в коем случае.

С этими словами она ушла. По пути в спальню Грейс поняла, что сейчас, возможно, вляпалась в ещё большие неприятности, чем раньше. Она сама предложила дружить в качестве компромисса. Ей нужно остаться на год, и самым разумным было сохранить между ними дистанцию, но она не чувствовала себя разумной.

У неё складывалось ощущение, словно она направлялась на край земли. Туда, где обитали драконы, где любовь и любовная интрижка – это одно и то же, где можно играть с огнедышащим драконом и не обжечься.

Она закрыла за собой дверь спальни и прислонилась к ней спиной. Грейс, спустившись вниз четыре часа назад, оказалась права в одном. Этот мужчина ей не по зубам.

Глава 8

На следующий день Грейс обнаружила, что не только Дилану Муру трудно соблюдать правила. У его дочери, похоже, была та же проблема. Проведя целый день за покупками, Грейс пришла к полному пониманию, почему стала тринадцатой гувернанткой Изабель.

– Изабель, мы закрыли тему, – сказала она, остановившись в фойе, пока два лакея, сопровождавшие их по магазинам, выносили из кареты множество пакетов и коробок. – Теперь у тебя есть уйма игрушек. Тебе не нужны экзотические домашние животные из Аргентины. Когда поедем за город, поиграешь с животными в усадьбе. А пока, если хочешь посмотреть на животных, мы пойдём в зоопарк.

Лицо Изабель исказилось от негодования.

– Другие гувернантки разрешали мне заводить домашних животных.

– Это останется на их совести, – парировала Грейс и по хмурому лицу подопечной заключила, что та больше не считает её слишком милой для гувернантки. Она передала свои плащ, шляпку и перчатки горничной и повернулась к дворецкому, который стоял рядом, ожидая указаний. – Осгуд, мебель, которую я выбрала, доставят в течение недели. Не могли бы вы проследить, чтобы её поместили в детскую, когда она прибудет?

– Сколько ещё мне вам говорить, что я не хочу жить в детской! – взвыла Изабель.

Казалось, она смирилась с ситуацией днём ранее, но сегодня всё началось по новой. Не обращая внимания на капризы Изабель, которая устала, проголодалась и, самое главное, пребывала в плохом настроении, Грейс вытащила два пакета из груды покупок на полу.

– Их я заберу, – сказала она Осгуду. – Пусть остальные покупки отнесут наверх в детскую.

– Да, конечно. – Дворецкий продолжил руководить лакеями, которые заносили в дом результаты целого дня похода по магазинам. Изабель расплакалась. Грейс взяла пакет за ручки из бечёвки и отправилась в музыкальную комнату, решив, что с неё хватит. Изабель последовала за ней. Чем ближе они подходили к комнате, где находился её отец, тем громче становились вопли.

Лакей открыл одну из двух дверей. Грейс вошла первой, следом за ней – сердитый плачущий ребёнок. Дилан уже встал из-за рояля и находился на полпути к выходу, вероятно, услышав рыдания дочери. Увидев их, он остановился.

Изабель мигом кинулась к нему.

– Папа! – воскликнула она и обняла отца. – О, папа, я её ненавижу! Она ужасная. Пожалуйста, помоги!

Грейс кивнула Дилану, не обращая внимания на разъярённую маленькую девочку, которая цеплялась за него, как за спасательный круг. Грейс прошла мимо них обоих к кушетке и поставила пакет с покупками на коричневую бархатную подушку.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась она, стягивая перчатки и отбрасывая их в сторону. Порывшись в сумке, она вытащила охапку ниток для вышивания и пучок лент, а затем повернулась к Изабель. – С чего бы ты хотела начать: с вышивания или отделки шляпки?

Изабель громко разрыдалась. Дилан одарил Грейс долгим, задумчивым взглядом, затем убрал с талии руки Изабель и усадил её на скамейку возле рояля лицом к Грейс, спиной к клавишам. Мгновение подождал, но, поскольку Грейс так и осталась стоять, сел рядом с дочерью.

– Перестань плакать, Изабель, – велел он. – Сейчас же.

Рыдания перешли в сердитые всхлипы. Она скрестила руки на груди и с хмурым выражением на залитом слезами лице уставилась на свою гувернантку. Ничуть не впечатлившись, Грейс отвернулась и убрала нитки с лентами обратно в пакет, с помощью которых наглядно продемонстрировала Дилану свою точку зрения мгновение назад.

– Миссис Шеваль, – сказал Дилан, нарушив внезапно наступившую тишину, – я думаю, вы должны объяснить, в чём дело.

– Непременно, – сказала она. – Изабель не хочет спать в детской. Она не хочет делать уроки. Не хочет учиться вышивать подушки, или украшать шляпки, или говорить по-немецки, или заниматься математикой, или читать, или гулять в Гайд-парке. Она не хочет ни принимать ванну, ни вовремя завтракать или обедать, ни вставать по утрам. Её попытки поссориться со мной сегодня оказались тщетны, поэтому Изабель разозлилась. Короче говоря, сэр, у вашего ребёнка детская истерика.

– Неправда! – воскликнула Изабель, вытирая руками горькие слёзы.

Дилан вздохнул и откинул назад волосы, явно оценив, что Грейс предоставила ему исполнить отцовские обязанности.

– Я не хочу вышивать и украшать шляпки, – сообщила ему Изабель. – Это глупые занятия. Я не хочу изучать математику и немецкий язык. Я хочу только писать музыку, играть в игры и веселиться.

Неожиданно на губах Дилана появилась улыбка. Грейс нахмурилась.

– Не смейте её подначивать.

– Но, чёрт побери, она так похожа на меня.

В данный момент здесь было нечем гордиться.

– Изабель нуждается во всестороннем образовании, подобающем юной леди. На музыке свет клином не сошёлся.

Дилан перестал улыбаться и бросил на Грейс извиняющийся взгляд.

– Для нас сошёлся.

Почувствовав, что отец на её стороне, Изабель потянула его за рукав.

– Это был самый ужасный день, папа, – сказала она, враждебно поглядывая на Грейс. – Утром она заставила меня повторять таблицу умножения. Потом мы отправились за покупками, и она вела себя просто ужасно. Не купила ничего из того, что мне понравилось.

– Малиновый – неподходящий цвет для платья юной леди. И тебе не нужна ручная ящерица.

– Она хотела, чтобы модистка добавила на мои платья кружева, – с отвращением сказала Изабель.

– Тебе не нравятся кружева? – недоумённо спросил Дилан, Изабель раздражённо застонала. Он повернулся к Грейс, чтобы она его просветила.

– Изабель говорит, что они колются, – объяснила Грейс.

– А потом, – продолжила Изабель, как будто Грейс ничего не говорила, – когда я сказала, что голодна, она не позволила мне ничего съесть.

– Как я уже тебе сказала, Изабель, ты бы не проголодалась, если бы поела перед уходом.

Изабель снова скрестила руки на груди, демонстративно выказывая негодование, и прислонилась спиной к роялю позади себя, отчего клавиши звякнули.

– Видишь, папа? Она злая и жадная и собирается уморить меня голодом. Прямо как монахини.

Дилан посмотрел на Грейс, и в уголках его глаз опять собрались морщинки.

– На монахинь она не похожа, – сказал он дочери. –

Просто иногда ведёт себя, как они.

Грейс не нашла в этом ничего смешного. Она бросила на Дилана многозначительный взгляд, который красноречивее слов говорил о том, что он никак не содействует в сложившейся ситуации.

– Папа, ты бы видел этих нянь, которых она сегодня собеседовала в агентстве. Я увидела, как они выстроились в очередь за дверью, и до смерти испугалась, подумав, что одна из них будет в скором времени укладывать меня спать. Хорошо, что она никого из них не наняла. Я сказала, что убегу, если она это сделает.

– Не говори глупостей, Изабель, – вежливо проговорила Грейс. – Ты бы поступила крайне неразумно. Если бы ты сбежала, отцу пришлось бы послать за тобой констебля, а он гораздо страшнее, чем любая няня.

– Почему я должна учиться вышивать? – сердито спросила Изабель. – Я уверена, что возненавижу это занятие!

И так весь день. Господи, до чего же упрямый ребёнок! Грейс сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула, сосчитав до десяти.

– Ты же даже не пробовала. Нельзя возненавидеть занятие, которое ещё не попробовал.

– Как-то раз я попробовала шить, и мне не понравилось. Уверена, что возненавижу вышивание так же сильно. – Изабель снова обратилась к отцу, который молча слушал перепалку. – Пожалуйста, папа, – взмолилась она. – Я не хочу заниматься вышиванием, читать дурацкие стихи и учить немецкий, и я, правда, проголодалась. Миссис Марч испекла прекрасные пирожные, но она, – Изабель прервалась и указала на Грейс, – она велела миссис Марч ничего мне не давать. Она не разрешила купить ни одного платья, которое мне понравилось, и я весь день не могла играть на рояле.

– Нельзя же целыми днями играть на рояле и есть сладости. – Грейс повернулась к Дилану. – Если, конечно, вы не хотите, чтобы Изабель действительно проводила так всё своё время.

Он перевёл взгляд на дочь, которая смотрела на него так, словно распорядок дня, который составила Грейс, был варварской пыткой.

Но Дилан не клюнул на удочку.

– Я понимаю твою страсть к музыке, Изабель, как никто другой, но миссис Шеваль права. Юным леди нужно всестороннее образование. По утрам ты будешь заниматься математикой, географией, немецким языком и вышиванием, словом, всем, чем миссис Шеваль сочтёт нужным. Во второй половине дня ты сможешь играть на рояле до самого ужина.

Изабель попыталась протестовать, но Дилан не дал ей вставить слово.

– На этом разговор окончен, – сказал он голосом, который пресекал любые дальнейшие споры, и Грейс вздохнула с облегчением. – Ты будешь спать в детской и выполнять указания миссис Шеваль. Если ты её ослушаешься, я разрешаю ей наказать тебя любым способом, который она сочтёт правильным. Всё ясно?

Изабель не ответила, лишь закусила дрожащую губу. По щекам проказницы покатились слёзы. Она олицетворяла собой картину безутешного страдания.

Лёгкая улыбка на лице Дилана ясно дала понять, что он думает об этом эмоциональном проявлении.

– Кажется, тебе что-то попало в глаз, – мягко поддразнил он её. – Нужен носовой платок?

Любой другой ребёнок расстроился бы из-за того, что уловка не сработала, но Изабель была умнее. Она сменила тактику.

– Я очень голодна, папа, – простонала она, продолжая изображать из себя жертву. – Я ничего не ела перед походом по магазинам, потому что в картофельной запеканке есть горох, а я ненавижу горох, и до ужина ещё целых два часа. Можно мне что-нибудь съесть?

– Господи помилуй, – пробормотала Грейс, прижимая пальцы к вискам. – Она ведь никогда не сдастся?

Дилан с усмешкой поднял глаза на Грейс.

– Я предупреждал, что она очень похожа на меня. Я тоже ненавижу горох. – Он снова перевёл взгляд на Изабель. – Ты же будешь слушаться миссис Шеваль?

В комнате повисла тишина.

– Да, – наконец ответила Изабель.

– Пообещай мне.

Сдавшись, Изабель вздохнула.

– Обещаю. – Она с надеждой посмотрела на отца. – Теперь можно что-нибудь съесть?

Грейс решила предостеречь Дилана:

– Вы же не хотите, чтобы у неё вошло в привычку перекусывать между основными приёмами пищи. Если дать ей что-нибудь сейчас, она не станет есть ужин.

– Возможно, – ответил он, – но я помню, как долго всегда тянулось время до ужина. И после целого дня походов по магазинам и попыток командовать моей гувернанткой мне тоже хотелось есть. – Дилан обнял дочь и поднялся со скамейки, увлекая Изабель за собой. Она вскрикнула от восторга и притворные страдания мигом исчезли. Изабель обняла отца за шею, и они направились к выходу.

– Куда мы идём, папа?

– Туда, где есть еда, разумеется, – ответил он, вынося её из комнаты. – Ступай на кухню, Беатриче, ступай на кухню!

– На небо, папа, – со смехом поправила Изабель. – На небо, а не на кухню.

– Шекспир всегда давался мне с трудом. Кроме того, когда голоден, разница между небом и кухней не велика.

Грейс последовала за ними. Она была довольна, что Дилан встал на её сторону, и рада, что он уделил немного времени дочери. Испорченный ужин стоил родительского внимания, в котором так отчаянно нуждался ребёнок.

Держа дочь на руках, Дилан остановился за углом кухни, Грейс, шедшая позади, тоже замерла. Не поднося Изабель близко к дверному проёму, он слегка наклонился и заглянул внутрь кухни, а затем выпрямился.

– У нас есть прекрасная возможность, – громко прошептал он дочери, чтобы Грейс тоже его услышала. – На кухне только миссис Марч и вафельные трубочки. Я её отвлеку, а ты заберёшь тарелку. Выходи через буфетную, я последую за тобой.

Он опустил дочь на пол и неторопливо вошёл в кухню, приветствуя кухарку. Изабель сбросила туфли и стала ждать подходящего момента, выглядывая из-за двери.

Грейс наблюдала за тем, как Дилан очаровывал миссис Марч, нахваливая её стряпню, и медленно расхаживал по кухне, уводя дородную низенькую женщину подальше от вафельных трубочек. В подходящий момент Изабель на цыпочках проскользнула позади кухарки и взяла со стола тарелку со сладостями. Грейс улыбнулась, прижав пальцы ко рту.

Не издав ни звука, Изабель выбежала из кухни. Дилан задержался ещё на несколько мгновений, словно зачарованный, слушая, как миссис Марч с сильным шотландским акцентом объясняет секрет вкусного ягодного пюре со взбитыми сливками, который заключался в том, чтобы найти самый крепкий и терпкий крыжовник. Убедившись, что Изабель благополучно ушла, он откланялся, и миссис Марч вернулась к раскатыванию теста для выпечки. Дилан отправился к выходу тем же путём, что и дочь, незаметно подав Грейс сигнал рукой следовать за ним.

Она подняла с пола туфли Изабель и двинулась за ним вслед, но в отличие от отца с дочерью не сумела так же бесшумно покинуть место преступления, потому что миссис Марч оглянулась через плечо как раз в тот момент, когда Грейс пересекала кухню, и остановила её.

– А, миссис Шеваль, не уделите ли мне минутку, чтобы обсудить меню для мисс Изабель?

Когда кухарка повернулась к ней лицом, Грейс поспешно спрятала детские туфельки за спину. Миссис Марч поинтересовалась, должна ли отныне составлять меню для Изабель или Грейс предпочтет взять эту обязанность на себя? Кухарка добавила, что сегодня на ужин приготовила для Изабель пряный куриный суп и рыбный пирог, а на десерт – вафельные трубочки.

– Вполне приемлемый рацион, – ответила Грейс, стараясь сохранить серьёзное выражение лица и не выдать себя. Она надеялась, что кухарка не заметит, что десерт, о котором шла речь, только что исчез. – Если вам будет легче составлять её меню самостоятельно, то так и поступим, – сказала она, слегка кашлянув. – Прошу прощения, мне пора идти.

Кухарка кивнула и снова вернулась к раскатыванию теста. Грейс направилась к буфетной, но вдруг остановилась.

– Миссис Марч?

– Да, мадам?

– У меня есть лишь одно требование к меню Изабель. Никакого гороха. Она его терпеть не может.

Кухарка в изумлении уставилась на Грейс. Где это видано, чтобы предпочтения ребёнка учитывали в составлении для него меню? Но Грейс не стала останавливаться, чтобы объяснить: некоторые битвы просто не стоят сражения. Она проскользнула в буфетную и сбежала.

Когда Грейс вернулась в музыкальную комнату, то обнаружила, что, когда отец и дочь объединяли усилия, это означало в два раза больше неприятностей. Вокруг них царил полный беспорядок.

Оказалось, что аккуратно полакомиться вафельными трубочками – непростая задача. Трубочки имели неприятную особенность разваливаться, когда их надкусываешь, и большая часть начинки из взбитых сливок оставалась на пальцах. Но, похоже, ни Дилан, ни Изабель даже не пытались лакомиться ими аккуратно. Они сами и весь стол были усыпаны крошками и сахарной пудрой. На лацкане и рукаве чёрного пиджака Дилана красовались пятна от крема. Весь лавандовый передничек Изабель и её лицо были тоже перепачканы в сладкой начинке. Крем попал даже ей на волосы.

– О, боже. – Грейс посмотрела на них и расхохоталась. – Если бы вас увидела миссис Эллис, я даже боюсь представить, что бы она сказала.

– Вот видишь, Изабель, – доверительно прошептал Дилан дочери, – я же сказал, что она не похожа на монахинь. Они намного зловреднее.

– Думаю, ты прав, папа. Я уже сказала ей, что она слишком милая для гувернантки.

– Я так понимаю, что снова обрела твоё расположение? – Затем Грейс обратилась к Дилану. – Мистер Мур, примите мои поздравления. Вы благополучно научили дочь воровать еду у кухарки.

– Я и так умела! – сообщила ей Изабель.

Подыгрывая им, Грейс издала притворный стон.

– Вы оба безнадёжны.

– Говорите, как настоящая гувернантка.

Дилан взял с тарелки ещё одну трубочку и откусил кусочек, на стол из красного дерева вновь посыпался град крошек и сахарной пудры.

Грейс снова взглянула на оставшиеся сладости. Она тоже проголодалась, хотя и съела до этого фактически две порции картофельной запеканки. Поселившись в большом доме, где не было недостатка в пище, она, казалось, никак не могла наесться досыта.

– Можете тоже попробовать, – весело проговорил Дилан, врываясь в её мысли. – Пара трубочек не испортит вам аппетит к ужину.

Грейс оторвала взгляд от сладостей, понимая, что лакомиться трубочками после того, как заняла принципиальную позицию по этому вопросу, будет неправильно.

– Нет, спасибо, – ответила она, стараясь не смотреть на вафельные трубочки, когда шла к столу и усаживалась в кресло.

– Неужели вы никогда не крали сладости из-под носа кухарки в детстве, миссис Шеваль? – спросила Изабель. – Ни разу?

– Боже, нет! Я бы не посмела. Только не у миссис Креншоу.

Дилан кинул на неё скептический взгляд.

– Честно, – сказала Грейс. – Я никогда этого не делала. Глупо с моей стороны не воровать у кухарки, но тем не менее это так.

– Поскольку дом и всё, что в нём находится, включая трубочки, принадлежат мне, вряд ли это можно считать воровством. – Он слизнул каплю крема с большого пальца и посмотрел на свою подельницу. – Так ведь?

– Точняк, – согласилась Изабель с полным ртом крема.

– Пожалуйста, не употребляй слово "точняк", Изабель, – пожурила Грейс, – и не говори с набитым ртом. – Грейс с улыбкой посмотрела на Дилана. – Полагаю, напрямую сказать миссис Марч, что хотите трубочек, и в открытую их забрать вы не могли?

– Пропало бы всё веселье, – возразил он. – Гораздо интереснее стащить их прямо у неё из-под носа.

Изабель была с ним полностью согласна.

– Если просто попросить, это уже не то.

– Надо полагать. Но не увлекайся, Изабель, иначе миссис Марч вообще перестанет готовить для тебя сладости.

– Не перестанет. – Изабель отправила в рот последний кусочек, встала и подошла к роялю. – Ей меня не поймать.

– Как только она обнаружит пропажу трубочек, то сразу поймёт, кто это сделал, поскольку ты единственный ребёнок в доме. – Грейс снова взглянула на Дилана и тут же поправилась: – Хотя, возможно, и не единственный.

Дилан ухмыльнулся. Она застыла в кресле, наблюдая за тем, как он слизывает сливки с каждого пальца поочерёдно. Казалось бы, невинный поступок, но то, как медленно, сосредоточенно он это делал, и весёлые искорки в его глазах подсказали Грейс, что мысли Дилана были далеки от невинных.

Бесстыдник. Она опустила взгляд на стол.

– Папа? – Чары мигом разрушились, когда Изабель повернулась к ним. – Можно мне поиграть на твоём рояле? Он намного лучше, чем пианино, которое поставили у меня в детской.

Он взглянул на часы и покачал головой.

– Мне нужно поработать днём. Можешь попрактиковаться на нём вечером перед сном, если у миссис Шеваль больше ничего для тебя не запланировано.

– У меня ничего не запланировано, – сказала Грейс. – Изабель, возможно, тебе следует принять сейчас ванну. Ты вся в сливках и крошках.

Изабель искоса посмотрела на Грейс.

– В три часа дня?

– Найди Молли и скажи ей, что я велела приготовить для тебя ванну сейчас, а не после ужина. Таким образом, у тебя будет целых два часа, чтобы поиграть на рояле отца перед сном.

Изабель не нуждалась в дальнейших уговорах. Она направилась к двери, затем остановилась и с надеждой посмотрела на отца.

– Для нас обоих было бы гораздо лучше, если бы у меня тоже появился свой рояль.

– Я так не думаю.

Дилан указал на дверь.

– Папа! – Изабель тяжело вздохнула. – Я надеялась, что хоть ты понимаешь, как важно иметь хороший инструмент, – с оскорблённым достоинством сказала она, вложив в реплику всю обиду, на которую был способен восьмилетний ребёнок, затем повернулась и вышла. Лакей, стоявший снаружи, закрыл за ней двери.

– Судя по всему, – сказал Дилан, – я впал в немилость.

– Этому не бывать. Вы её отец. Она вас просто обожает.

– Только потому, что я позволил ей съесть несколько вафельных трубочек.

– Вовсе нет. Маленькие девочки всегда обожают своих отцов. – Грейс со вздохом откинулась на спинку кресла. – Она полностью меня измотала. После проведённого дня с Изабель я чувствую себя сродни жухлому листу салата.

– Подозреваю, этого она и добивалась.

– Да уж. Она решила меня измотать в надежде, что я уступлю её требованиям и не стану спорить по любому поводу.

– Держу пари, стратегия вышла не особо эффективной. Немецкий, математика, никаких перекусов между приёмами пищи. Вы превосходная гувернантка с замашками армейского генерала.

Грейс возмущённо выпрямилась в кресле.

– Армейского генерала? Ничего подобного!

– Я рад, что я не ваш подопечный, – продолжил он, игнорируя её протест, – иначе мне бы никогда ничего не сошло с рук.

– Я ангел во плоти по сравнению с гувернанткой, которая была у меня в возрасте Изабель. Миссис Филберт. Вот, кто действительно походил на армейского генерала. Она всегда держала меня в строгости и прививала самодисциплину.

– Самодисциплину, говорите. Вот, почему вы так жадно смотрели на последнюю вафельную трубочку, но не прикоснулись к ней.

– Я не смотрела на неё с жадностью!

– Прошу прощения, – серьёзно сказал он. – Кстати, я не верю, что вы ни разу не воровали сладости у вашей кухарки. Все дети это делают.

– А я нет, – сказала Грейс и рассмеялась, увидев недоверчивое выражение на лице Дилана. – Правда. Я всегда была послушной.

– А сейчас? – спросил он, опустив свои роскошные ресницы и посмотрев на её рот. – Неужели никогда не шалите?

– Нет, – повторила она. У него не получится смутить её подобными вопросами и неподобающей манерой поведения.

– Никогда?

За исключением того раза, когда она возмутила всю округу, опозорила семью и погубила свою репутацию.

– Никогда.

– Почему же?

Он не шутил, и она растерянно моргнула.

– В каком смысле?

– В прямом. Почему вы всегда такая послушная?

– Я... – Она замолчала, не в силах дать ответ, потому что никогда не задумывалась на эту тему. – Я не знаю.

Дилан слегка пододвинул к ней тарелку.

– Нет, спасибо, – твёрдо сказала она. – Я пытаюсь подать хороший пример вашей дочери.

– Я понимаю. Но Изабель сейчас здесь нет.

Он взял с тарелки последнюю вафельную трубочку. Заметив это, Грейс опустила глаза. Дилан наклонился вперёд, поднося трубочку к её губам. Она уловила приятный аромат и почувствовала острый укол голода.

Грейс посмотрела поверх трубочки и увидела улыбку на губах Мура.

– Смелей, – проговорил он низким манящим голосом. – Я никому не расскажу.

У Грейс пересохло во рту, она не могла пошевелиться. Что за нелепица воровать сладости у собственной кухарки и притворяться, будто это нечто запретное. Но то, что Грейс показалось, будто трубочка, которую он ей протянул, – самое настоящее райское яблоко, было ещё большей нелепицей.

– Вы, видимо, были очень непослушным ребёнком, – запинаясь выпалила она, вцепившись в подлокотники кресла.

– Очень, – подтвердил он. – Когда я не воровал вафельные трубочки, я только и делал... – Он замолчал и поднёс трубочку так близко, что на губах Грейс остался крем. – Я только и делал, что всё время пытался обманным путём заглянуть под юбки Микаэлы Гордон.

– Кто такая Микаэла Гордон? – прошептала она, почувствовав вкус сливок на языке, когда в рот проник самый кончик трубочки.

– Очень симпатичная рыжеволосая девчушка, – беспечно ответил он. – Дочь викария.

– Вы пытались заглянуть под юбки дочери викария, – проговорила она и не в силах больше сдерживаться надкусила сладость. Остаток трубочки треснул в руке Дилана, и Грейс проглотила часть сливочной начинки и кусочек вафли. Он аккуратно надавил двумя пальцами на её губы, ей пришлось их приоткрыть и доесть остатки трубочки. Рот наполнился взбитыми сливками. Что-то, видимо, попало ей на лицо, потому что Дилан начал смеяться и убрал руку.

Грейс тоже рассмеялась, но прежде проглотила кремовую воздушную начинку. На губах всё ещё оставалось немного сладкого крема, и она их облизнула.

Мур слегка опустил ресницы и перестал улыбаться. Он снова протянул руку и прижал испачканные в креме кончики пальцев к её губам.

Боже!

Когда Грейс посмотрела на Дилана, её окутало сладостное желание. Глаза начали закрываться, а губы приоткрылись под его пальцами. Внезапно ей в голову пришла мысль, что Мур, должно быть, проделывал подобные вещи сотни раз прежде.

Опомнившись, она отпрянула. Он убрал руку и просто смотрел на Грейс без тени улыбки на губах. В тишине раздавалось только её частое хриплое дыхание, выражение непроницаемых чёрных глаз Дилана стало почти нежным.

– У вас всё лицо в креме, – сказал он, подтверждая её подозрения. Дилан опустил взгляд и потянулся к нагрудному карману за носовым платком. На его руке всё ещё оставались взбитые сливки. Он осторожно взял белый льняной треугольник кончиками двух пальцев, затем вытащил его из кармана и протянул ей.

Грейс взяла его и промокнула рот и подбородок.

"Сотни раз прежде", – мысленно напомнила она себе, стараясь не обращать внимание на выражение его глаз. Грейс вернула ему носовой платок, которым после он вытер взбитые сливки со своих пальцев.

Как и Этьен, он был деятелем искусства, но в отличие от изящных кистей с тонкими длинными пальцами, как у её покойного мужа, Дилан обладал широкими мощными ладонями и крепкими сильными пальцами. Грейс впервые встречала такие у музыканта или художника. Они точно знали, какую силу нужно приложить во время игры на рояле и сколько нежности подарить, лаская женщину.

– У вас чудесные руки, – бездумно выпалила она и тут же себя отругала.

– Спасибо, – поблагодарил он. На мгновение повисла тишина, но он не продолжил вытирать пальцы. – Грейс?

Она не сводила глаз со стола.

– Хмм?

– Мы же просто друзья?

Грейс заставила себя встретиться с ним взглядом.

– Да.

В его глазах снова зажёгся дьявольский огонёк.

– Чёрт возьми.

Глава 9

Начало блестящее, остальное – дерьмо. Дилан застонал в творческих муках и зачеркнул только что записанные ноты. Эти аккорды должны были сделать женский лейтмотив богаче, глубже, чувственнее, но не получилось. Чего-то не хватало.

Дилан раздражённо уронил перо на исчирканный и усеянный кляксами нотный лист на рояле. Жалкий результат сегодняшних усилий. Он изучил записи, которые при всём желании нельзя было назвать музыкальной экспозицией. Ему захотелось разорвать бумагу в клочья и выбросить в мусорное ведро.

Вместо этого он потянулся к бутылке бренди. Уставившись на измаранный поправками никудышный плод своего творения, он сделал несколько больших глотков спиртного. Мысли Дилана переключились с музыки на музу. Вот уже три недели, как она живёт в его доме. Прилива вдохновения, который он испытал в тот первый день хватило на неделю, чтобы написать первую половину вступления, посвящённого мужскому лейтмотиву. Вечером, после того как они с Изабель наелись вафельных трубочек, Дилан приступил ко второй половине, пытаясь написать женский лейтмотив на основе обрывков мелодии, которую впервые услышал в "Палладиуме".

За последние две недели Дилан провёл за роялем бесчисленное количество часов, но потуги не увенчались успехом и принесли лишь глубокое разочарование и горстку сырых идей на бумаге. Женский лейтмотив просто не приходил к нему. То немногое, что получилось написать исключительно благодаря силе воле, казалось чересчур вымученным.

Он посмотрел на каминные часы и понял, что просидел в музыкальной комнате девять часов к ряду. Дилан огляделся и обратил внимание, что дневной свет уступил место полумраку, в комнате побывал слуга, потому что лампы были зажжены, а шторы задёрнуты. С головой погрузившись в работу, он не заметил, как пролетел день и наступил вечер. Почти одиннадцать. К этому времени он обычно уже наслаждался пороками Лондона.

Усердная работа над симфонией не уменьшила его потребности в развлечениях. Он по-прежнему проводил ночи за игорными столами, на вечеринках и в своём клубе. За последние две недели Дилан посетил несколько наиболее сомнительных заведений, в том числе пару-тройку борделей и притонов, развлекался и флиртовал с куртизанками, но ни с одной из них не отправился в комнаты на верхнем этаже. И всё почему? Потому что ни одна из них не была Грейс.

Идея дружбы всё ещё его не привлекала.

Он взял с рояля исписанный нотный лист и изучил его. Почему-то дружба с музой Дилана не вдохновляла. Он скомкал страницу и бросил её в кучу таких же на кушетке позади себя.

Он мог отправиться развлекаться. Дилан сделал глоток бренди и сказал себе, что не хочет отвлекаться, не сейчас. Он хотел попытаться ещё раз. Глубоко вздохнув, Дилан положил руки на клавиши, стараясь не обращать внимание на шум в голове и сосредоточиться. Снова и снова он проигрывал аккорды десятками различных способов, чтобы лейтмотив зазвучал, но всё без толку. Сколько бы Дилан ни импровизировал, общая композиция не выстраивалась.

– Чёрт, чёрт, чёрт.

Дилан резко опустил локти на клавиши, в ответ они издали неприятный диссонирующий звук, который соответствовал его душевному состоянию, но пользы для композиции не принёс. Он потёр веки кончиками пальцев. Часы пробили полночь. И по-прежнему ни одной приличной ноты. Пять лет Дилана изводил звон в ушах, и вдруг забрезжила надежда, появился набросок вступления, а потом опять голова загудела.

Возможно, он себя обманывал. Возможно, Грейс права, и муз не существует. Возможно, пять лет назад оказался прав и Дилан, и, то, что сейчас он слышал у себя в голове, было всего лишь блёклым эхом прежних сонат и симфоний.

С каждым мгновением страх охватывал его всё сильнее и сильнее, пока не вцепился мёртвой хваткой, как отчаявшаяся птица. Он хотел... Боже, он хотел снова стать самим собой. Человеком, который мог сесть и написать безупречную сонату так же непринуждённо, как простое письмо, человеком, который без труда выражал в музыке всё, что видел, слышал и чувствовал, человеком, который мог высказать посредством нот и мелодий что угодно. Снова стать человеком, которому не нужно беспокоиться о неудаче и который всегда уверен в себе.

После несчастного случая он точно так же, как и сегодня безрезультатно просиживал часами в музыкальной комнате, уверяя себя, что если только проведёт здесь достаточно времени, то случится чудо: ключик в голове повернётся, и всё снова станет на свои места. Он множество раз покидал комнату в отчаянии, пока однажды просто не перестал приходить и пытаться. В тот день его душа начала умирать.

С самого раннего детства он знал, что все душевные переживания ему предначертано преобразовывать в нечто законченное и цельное, с некими границами и определённым наполнением, в нечто, что можно выразить посредством нот, записав их на нотном стане и не потерять.

Без сомнения он был эгоистом, раз с абсолютной убеждённостью верил в то, что содержимое его души стоит увековечить для будущих поколений, но для него это было вполне естественным. Дилан не видел для себя иного пути. Если бы он не имел возможности выражать в музыке свои эмоции и переживания, то в конце концов прекратил бы своё существование, и не из-за выстрела в голову, а из-за смерти души.

Часы пробили четверть первого.

Руки ныли, от звона в ушах раскалывалась голова. Дилан сидел, уставившись на ряд чёрных строчек на пергаменте. Нужно закончить лейтмотив. Без него нет экспозиции. Без экспозиции нет музыки. Без музыки у Дилана больше ничего нет. Без музыки он пустое место.

О чём он только думал? Дилан не в состоянии написать симфонию. У него не хватит сил даже на сонату. Кто-то будто нашёптывал эти мысли ему на ухо, они заползали в сознание, как змеи, угрожая отнять надежду. Но он этого не допустит. Дилан так резко вскочил на ноги, что опрокинул скамью. Ему безумно захотелось уйти, заменить боль, страх и отчаяние чем-то красивым, весёлым или отупляющим, что поможет пережить ещё одну ночь.

Он открыл дверь и вышел из музыкальной комнаты, а затем направился к лестнице, чтобы подняться в спальню и переодеться, но вдруг услышал тихую, заунывную мелодию, которая пробилась сквозь шум и страх. Она доносилась из коридора откуда-то слева. Дилан замер, прислушиваясь к скрипке Грейс.

С того дня, две недели назад, когда она попробовала вафельную трубочку, Грейс избегала его общества, и он ей позволял. Дилан не собирался оставлять их отношения платоническими, но она не была готова к большему, а он не был готов к меньшему. Вот уже две недели, как они зашли в тупик. Но, возможно, сегодня у него получится их оттуда вывести.

Дилан повернулся и направился по длинному коридору в библиотеку, по мере его приближения музыка становилась громче. Это была пронзительная Патетическая соната Бетховена. Он на мгновение задержался перед закрытой дверью, затем повернул ручку и вошёл внутрь.

Прикрыв глаза, Грейс сидела под окном на обитом парчой цвета слоновой кости диванчике. Музыка настолько захватила её, что она не услышала шагов Дилана.

Грейс забрала скрипку из музыкальной комнаты через день или два после того ужина. Он заметил её отсутствие и теперь понял, что Грейс, видимо, практиковалась здесь по вечерам, после того как Изабель ложилась спать.

Полированное дерево скрипки поблескивало в свете свечей, а волосы Грейс сияли золотом на фоне бархатных штор баклажанового цвета за её спиной. Дилан бесшумно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, затем сомкнул глаза и прислушался.

Он вспомнил, как она боялась играть для него в тот вечер после их совместного ужина, и насколько неоправданным оказался её страх. Грейс не хватало врождённого налёта гениальности и неиссякаемого потока эгоизма, чтобы считаться виртуозом, но она очень хорошо играла, и слушать её было одно удовольствие.

Музыка прекратилась.

Он открыл глаза и обнаружил, что она изучает его лицо, не отнимая скрипки от щеки и не опуская смычка.

– Не останавливайтесь, – проговорил Дилан, когда она положила скрипку и смычок на колени. – Не обращайте на меня внимания. Я получаю неимоверное удовольствие.

Даже без улыбки её лицо преобразилось от радости. Отвешивать женщинам комплименты было второй натурой Дилана, и всё же его неожиданно тронул румянец, появившийся на щеках Грейс от его слов, и внезапно он почувствовал себя чертовски неловко.

– Пожалуйста, продолжайте.

К его разочарованию она покачала головой.

– Я практиковалась несколько часов и теперь, когда закончила, поняла, как долго играла, у меня заболели руки.

– Я прекрасно понимаю, о чём вы. – Он сжал кулаки и с гримасой разжал. – Особенно сегодня.

– Вы сочиняли весь день?

– Да.

– И как успехи?

– Никаких, – беспечно ответил он. – Я совершенно обескуражен тем, что моя муза не оказала мне никакой помощи.

– Правда? – Грейс убрала скрипку и смычок в открытый футляр, который лежал на полу у её ног. – Какое недостойное музы поведение.

– В самом деле. За последние две недели она ни разу не соизволила меня проведать, не говоря уже о том, чтобы вдохновить. – Он пересёк комнату и со страдальческим вздохом сел в кресло напротив неё.

Грейс притворилась, что не заметила намёка на охлаждение в их отношениях. Она закрыла футляр и отряхнула юбку, словно смахивая невидимую пылинку.

– Ужасная муза.

И тут Дилан обратил внимание на новое платье. Оно было тёмно-синего цвета, с приспущенными по моде плечами и рукавами-фонариками чуть выше локтей. Большой многослойный воротник из белого кружева гармонировал с манжетами.

– Грейс, – удивлённо проговорил он, – вы сняли с себя половую тряпку.

В ответ на его поддразнивание она скорчила гримасу.

– Я заказала несколько платьев у модистки, пока водила Изабель по магазинам. Они прибыли сегодня утром. Должна признаться, приятно пополнить гардероб новыми и красивыми вещами.

– Вам идёт. Я вижу, что в отличие от моей дочери кружева вас не смущают.

Грейс рассмеялась.

– Возможно, Изабель смирится с ними, как смирилась с уроками немецкого.

– Значит, она пошла вам навстречу в изучении немецкого?

– Очень неохотно. Она считает, что это отвратительный язык.

– Но она слушается вас на уроках?

– Большую часть времени да, но не по своей воле. Она спорит без всякой на то причины просто ради спора. Изабель не привыкла, чтобы ей перечили, и ей не нравится, когда я это делаю. Но Рим пал не за один день. – Она слегка улыбнулась. – Я воспринимаю сложившуюся ситуацию как затяжную осаду.

– Если нужно, чтобы я вмешался и наказал её, я к вашим услугам.

– Лучше уделите ей побольше внимания, – тихо проговорила Грейс.

Дилан отвел взгляд.

– Я работаю над симфонией, она отнимает у меня много времени, – сказал он и откинулся на спинку кресла. Дилан знал, что просто оправдывается, но, чёрт возьми, работа над симфонией – важное дело. Самое важное. Он посмотрел на Грейс, которая внимательно за ним наблюдала. – Я постараюсь уделять ей больше времени, – вдруг пообещал он.

– Мне жаль, что с симфонией возникли трудности.

Дилан попытался свести всё в шутку.

– Я пришёл увидеться со своей музой, но что я вижу? Мне отчаянно нужна её помощь, а она играет симфонию Бетховена.

– Могло быть и хуже, – сказала она, слегка улыбнувшись. – Если бы застали меня за игрой симфонии Моцарта.

– Моцарту я никогда не завидовал, так что это не так страшно.

– Только не говорите, что завидуете Бетховену.

– С чего вдруг? Он же всего лишь создал самое блестящее музыкальное произведение всех времён. – Дилан замолчал, затем с печальным восхищением добавил: – Мерзавец.

Она рассмеялась, подыгрывая ему.

– И какое же самое блестящее музыкальное произведение всех времён? – спросила она. – Девятая симфония?

– Конечно. Сонатная форма нарушает все писаные правила. Похоронные марши, грохот литавр, дуэтные адажио. Казалось бы, ужасная какофония, но нет, симфония складная и красивая. Безупречная, потому что по-другому её невозможно представить. Вот что значит блестящее произведение, Грейс. Я ему чертовски завидую.

Последние слова он произнёс с особой горячностью, её улыбка погасла.

– Вы забыли упомянуть, что он был глухим, когда писал свою симфонию, – мягко сказала она. – Здесь точно нечему завидовать.

От Дилана не ускользнула ирония сложившейся ситуации. Он не был глухим, наоборот, слышал слишком много. Шутка, которую сыграл с ним Бог.

– Да, – согласился он, – завидовать здесь точно нечему.

Грейс не ответила. Лишь посмотрела на него с состраданием, будто каким-то образом понимала эмоции Дилана. Ему это не понравилось, и он заёрзал в кресле, внезапно почувствовав себя неловко.

– Почему вы так на меня смотрите? – спросил он. – О чём вы думаете?

Её взгляд скользнул поверх его плеча, словно в комнату кто-то вошёл.

– Я подумала о муже, – ответила она.

Дилан напрягся, борясь с желанием обернуться. Складывалось полное ощущение, что в библиотеке появился другой человек.

"Прошлое – болезненная тема для меня".

Он вспомнил её слова и захотел узнать почему.

– Где ваш муж?

Грейс снова посмотрела ему в глаза.

– Он умер. Два года назад.

Видимо, вот в чём причина её страданий, но Грейс сообщила об этом так бесстрастно, будто говорила о постороннем человеке. Ни лицо, ни голос не выдавали никаких эмоций. Что само по себе было странно. В общем и целом Дилана не волновало, есть у неё муж или нет, и поскольку он оказался мёртв, бессмысленно проявлять любопытство, но ему было любопытно.

Дилан задал вопрос, который незримо повис в тишине:

– Почему, посмотрев на меня, вы подумали о муже?

– В чём-то мне его напоминаете. Вот и всё.

– Это хорошо? – спросил он, не зная, хочет ли услышать ответ. – Или плохо?

– Ни то, ни другое. Просто наблюдение.

Грейс попросила не расспрашивать её о прошлом, но ему было необходимо кое-что выяснить. Дилан перестал сжимать подлокотник кресла и наклонился вперёд. Он взял руку Грейс в свою и принялся водить большим пальцем по костяшкам её пальцев.

– И по прошествии двух лет вы всё ещё о нём скорбите?

– Скорблю? – повторила она, растягивая слово, словно пытаясь определить, уместно ли оно. – Я... – Она глубоко и прерывисто вздохнула, что было единственным свидетельством проявления эмоций. – Я давным-давно перестала скорбеть.

– Ваши руки холодные, как лёд. – Дилан мог проявить благородство и развести огонь, но имелись и другие способы её согреть, а благородство было ему не свойственно. Он взял в обе ладони её руку и опустил голову, почувствовав, как её пальцы сжались в кулак. – Расслабьтесь и позволь мне вас согреть.

– Я не хочу, чтобы вы меня согревали, – сказала она, но в её голосе сквозила неуверенность, которую разум и тело Дилана восприняли как признак потепления в отношениях. Любопытство отступило. Впереди замаячили новые захватывающие возможности. Грейс попыталась высвободить руку, но он лишь крепче её сжал.

Дилан поднял глаза.

– Чего вы боитесь? – спросил он.

– Боли, – безапелляционно и без обиняков ответила Грейс.

– Я не причиню вам боли.

Она закрыла глаза.

– Не причините. Я вам не позволю.

– Ваш муж причинил вам боль?

– Он... – Грейс с трудом сглотнула и открыла глаза, но не посмотрела на Дилана. Вместо этого она снова уставилась в пространство. – Мой муж подарил мне одни из самых счастливых моментов в моей жизни.

Как странно звучал её голос, пока она говорила о сильных чувствах с задумчивой отстранённостью, и всё же она не осталась безучастной. Дилану не нравилось, что она смотрит поверх его плеча, будто видит призрак другого мужчины. Тем не менее, она позволяла держать себя за руку, и этого было достаточно.

Дилан сел рядом с ней и обнял за плечи, всё ещё сжимая её руку. Грейс не повернулась к нему, но и не отвернулась, лишь смотрела прямо перед собой, замерев в напряжённой позе. Дилан не чувствовал поощрения со стороны Грейс, но не отчаивался.

– Мне бы хотелось сделать тебя счастливой. – Дилан склонил голову над её сжатой в кулак рукой и провёл губами по нежной коже, а затем поцеловал костяшку среднего пальца. Кулак разжался. Дилан повернул её руку и поцеловал в раскрытую ладонь. – Я мог бы, Грейс. Я мог бы сделать тебя счастливой.

– Мог бы, – пробормотала она с лёгким удивлением, как будто признавалась в этом не только ему, но и себе. – На какое-то время.

Он оторвал взгляд от руки Грейс, которая покоилась у неё на коленях в его руке.

– Разве этого недостаточно? Видит бог, в жизни так мало счастья. Разве мы не можем улучить момент и наслаждаться им, пока есть возможность.

– И получать удовольствие от воспоминаний, когда всё закончится? – внезапно твёрдо проговорила она. Если виной резкому тону послужили воспоминания о муже, то Дилан намеревался немедленно изгнать другого мужчину из её мыслей.

Он выпрямился, отпустил её руку и погладил Грейс по щеке, затем повернул Грейс лицом к себе и поцеловал.

Она закрыла глаза, но не разомкнула губ. Дилан провёл по ним языком, пытаясь уговорить приоткрыться.

Через мгновение она безмолвно сдалась. Его тело пронзило острое удовольствие, угрожая в один момент уничтожить всё самообладание. Дилан положил руку на затылок Грейс, на ощупь её волосы были мягкие как шёлк. Он углубил поцелуй, проводя языком по её зубам, пробуя на вкус её сладкие губы.

Другую руку Дилан опустил вниз, легко касаясь кончиками пальцев её шеи, ключицы и ложбинки между грудей. Добравшись до рёбер и талии, он с радостью отметил, что Грейс немного прибавила в весе за те три недели, что прожила в его доме.

Он положил ладонь на её бедро и почувствовал, как она напряглась всем телом. Дилан в ожидании замер. Грейс не оттолкнула его, поэтому воспользовавшись её молчаливым согласием, он провёл рукой по бедру. Она встрепенулась и тихо ахнув, прервала поцелуй. Из её горла вырвался нечленораздельный звук.

В знак протеста? Он решил, что нет. Дилан снова провёл одной рукой по бедру, а другой обнял Грейс за плечи. Коснулся губами её щеки, поцеловал бархатистую кожу на ушке и погладил внутреннюю часть колена сквозь платье.

Дыхание Грейс участилось, по телу пробежала дрожь, но она не делала попыток прикоснуться к Дилану. Такая сдержанность казалась ему невероятно эротичной. Он положил её ноги себе на колени и уложил Грейс на диванчик, опустив её голову на подлокотник, затем наклонился и уткнулся носом в ухо, а рукой обхватил небольшую идеальную грудь. К сожалению, он не мог почувствовать сосок сквозь слои одежды, но мог отчётливо его представить. Этого оказалось достаточно, чтобы воспламенить Дилана. Из его горла вырвался резкий стон, и он крепче сжал её грудь.

Лёгким, неуверенным движением она прикоснулась к его шее сбоку. Страсть разгорелась внутри него, словно огонь, на который плеснули бренди.

– Грейс, – простонал он, его рука потянулась к пуговице её кружевного воротничка. – Грейс, ты такая красивая. Такая сладкая.

Пуговица расстегнулась, но как только шёлковые кружева воротничка разошлись в стороны, Грейс схватила Дилана за запястье.

"Ради всего святого, только ничего не говори. Только не сейчас".

Он был весь напряжён и жаждал заняться любовью. Дилан принялся расстёгивать верхнюю пуговицу её платья, несмотря на то, что Грейс продолжала стискивать его запястье.

– Позволь мне сделать это, – прошептал он ей на ухо. Пуговица поддалась, и он перешёл к следующей. – Просто позволь мне любить тебя.

Она застыла, будто он только что окатил её ледяной водой.

– Любовью, любовью! – воскликнула она и, не дав Дилану опомниться, упёрлась ладонями ему в плечи. Грейс оттолкнула его и скатилась с дивана на пол. Вскочив на ноги, она тут же отошла на безопасное расстояние, пока он пытался осмыслить происходящее.

Дилан сел. Его тело всё ещё пылало от страсти, а разум силился понять причину такого резкого охлаждения.

– Как легкомысленно вы говорите о любви! – Она всё ещё тяжело дышала, но уже не в запале страсти. Зелёные глаза были холодны, как кусочки льда. – Вы даже не представляете, что это такое.

Он обуздал плотское желание, обретя некое подобие самообладания. Дилан откинулся на спинку дивана, не заботясь о том, что силуэт его возбуждённого члена отчётливо вырисовывался под обтягивающими брюками.

– Вы, конечно же, знаете о любви гораздо больше, чем я.

– Да, знаю. – Она посмотрела поверх его головы, как будто что-то увидела сквозь бархатные портьеры во мраке ночи. Её мысли унеслись куда-то далеко, туда, куда Дилану не было дороги. В отблесках огня выражение лица Грейс смягчилось, а взгляд наполнился нежностью, которой он никогда раньше в нём не замечал. Дилан возненавидел этот взгляд, потому что он предназначался не ему.

Он встал.

– Прошу прощения. Я не знал, что вы похоронили своё сердце вместе с мужем.

– Что вы знаете о моём сердце? – спросила она. – Я любила мужа, любила так, как вы и представить себе не можете. Вы не знаете, каково это – любить другого человека больше, чем себя. Сомневаюсь, что вы имеете хоть какое-то представление о настоящей любви.

Дилан встал. По мере того, как остывало желание, всё жарче разгорался гнев.

– Вы считаете, что имеете представление о чьих-то душевных переживаниях. Когда-то я был влюблён, Грейс, хоть вам и так сложно в это поверить.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

– В семь лет я влюбился в девушку, которая олицетворяла собой всё, чем я не являлся, и единственную, которую хотел. Летом после Кембриджа, когда мне исполнился двадцать один год, я вернулся домой и попросил её руки. Но я был всего лишь необузданным младшим сыном сквайра, и уже тогда моя репутация оставляла желать лучшего. Никто не удивился, когда она мне отказала. С тех пор прошло больше десяти лет, и мои романтические иллюзии о любви, возможно, испарились, но я с болезненной ясностью помню каждый восхитительный, яркий, мучительный момент того времени.

Дилан глубоко вздохнул, чувствуя себя так, словно тонет в зыбучих песках. На него нахлынули воспоминания о хорошенькой девушке с каштановыми волосами, деревенской лужайке, украденных поцелуях и предложении, которое он сделал под кроной каштанов тёплой летней ночью.

– Её звали Микаэла Гордон. Да, – добавил он, её глаза расширились от удивления, – та самая дочь викария.

Он одарил Грейс усмешкой, полной самоиронии.

– Пусть я и превратился в бесстыдного распутника, но всё ещё питаю слабость к добродетельным женщинам. Что скажут люди?

Дилан поклонился и вышел, громко хлопнув дверью библиотеки напоследок, но не почувствовал от этого никакого удовлетворения.

Глава 10

Под покровительством вигов "Брукс" слыл клубом для либералов, в особенности девонширских, но на самом деле здесь мало интересовались политикой. По сути, клуб был прибежищем радикалов, художников и заядлых игроков. Дилан обожал это место.

Однако сейчас он оказался здесь не по этой причине, а в поисках Хэммонда, тоже члена клуба. Виконт всегда был любителем не самых респектабельных развлечений, а Дилан как раз сегодня в них нуждался. По указке дворецкого он отыскал Хэммонда в "Бруксе". Виконт расположился в отдалённом уголке клуба в обществе таких же заядлых кутил, лорда Деймона Хьюитта и дерзкого молодого щенка, сэра Роберта Джеймисона. Идеальная компания для того, что задумал Дилан. После бурной сцены в библиотеке час назад он сумел обуздать эмоции, но они того и гляди грозили вспыхнуть с новой силой. Дилану было необходимо выпустить пар. Начать загул он планировал с пабов и таверн неподалёку от Темпл-бара, а троица друзей с удовольствием его поддержит и примет участие в попойке, погоне за юбками и высмеивании всего и вся.

Виконт Хэммонд был высоким поджарым мужчиной с каштановыми волосами и карими глазами, чьё мастерство владения шпагой не уступало мастерству самого Дилана. В данный момент он носил короткую, аккуратно подстриженную козлиную бородку, которую Дилан одобрял, поскольку это шло вразрез с нынешней модой.

– Мур, сукин ты сын! – увидев его, воскликнул Хэммонд. – Мы как раз говорили о тебе.

Мужчины пили портвейн, который Дилан не любил, поэтому подал знак официанту, который знал о его предпочтениях. Затем Дилан сел.

– Обо мне говорили? Как скучно.

– Именно! – воскликнул Хэммонд. – Я сто лет не видел тебя в "Англео".

– Я работал над симфонией. Времени совсем не было.

– Так найди его, дорогой друг. Там не осталось достойных фехтовальщиков, мне не с кем спарринговать.

– Спарринговать? – усомнился Дилан. – Да я в любое время готов разнести тебя в пух и прах.

– Мечтай, – парировал Хэммонд, рассмеявшись. – В прошлый раз, когда мы фехтовали, я победил.

– Только потому, что я наступил на расшатавшийся камень и упал со стены.

В тот раз они с Хэммондом затеяли поединок на вершине каменной стены Риджентс-парка к большому восхищению прохожих. Как и большинство выходок Дилана, эта тоже попала в жёлтую прессу.

– Я всерьёз начал беспокоиться, Мур, – сказал Хэммонд. – Сезон начался почти месяц назад, а ты ещё не дал сплетникам повода для разговоров.

– В светской хронике о тебе тоже ни слова, – добавил сэр Роберт. – Ни одного озорного стишка на званых ужинах. Ни одного забега на лошадях с препятствиями по Гайд-парку. Никаких вестей о приключениях с тройняшками в борделе...

– Двойняшками, – поправил его Дилан. – И не в борделе, а в купальне.

– Мур, признай, что в этом сезоне ты скучноват, – отметил лорд Деймон. – Ни единого пятна на твоей репутации. Не пора ли совершить что-нибудь возмутительное?

– Сегодняшний вечер тебя устроит? –

спросил Дилан, когда официант поставил перед ним на стол бутылку его любимого бренди и бокал. – Я готов к самым скандальным приключениям, о которых вы только можете мечтать, – продолжил он, наливая щедрую порцию спиртного. – Особенно, если в них будут задействована парочка симпатичных девиц.

"А добродетельные женщины могут отправляться к дьяволу", – подумал он и залпом выпил бренди.

– Итак, чем займёмся, джентльмены? – спросил Хэммонд. – Отправимся бродить по трущобам Севен-Дайалс, или, может, нам с Диланом забраться на перила Вестминстерского моста?

Дилан снова наполнил бокал и уже открыл рот, чтобы согласиться с обоими предложениями, но сэр Роберт заговорил первым.

– Послушайте, есть некий сэр Джордж Плаурайт. Вчера Гивенс попытался побить его рекорд, но продержался всего восемь минут. Плаурайт по-прежнему остаётся чемпионом по боксу в клубе "Джентльмен Джексон". Вот уже три года, как он носит этот титул.

– Фехтование требует гораздо большего мастерства, чем бокс, – заявил Деймон. Хэммонд и Дилан подняли бокалы в знак согласия.

– Я не силён ни в том, ни в другом, – уныло сообщил Роберт.

Дилан наклонился и по-дружески потрепал его по голове.

– Ты ещё молод, – напомнил он ему, – тебе едва исполнилось двадцать два. Дай себе несколько лет, и ты превзойдёшь нас всех.

Мимо с важным видом прошествовал сэр Джордж, на его массивной фигуре красовался невообразимо яркий вечерний костюм. Манера одеваться во всё броское была такой же его отличительной чертой, как и умение мастерски боксировать.

– Я считаю, что сегодня он превзошёл самого себя, – прокомментировал Дилан, наблюдая в зеркале позади Деймона за тем, как предмет их разговора и его спутник, лорд Берхэм, усаживаются неподалёку. – Розовый жилет и ярко-синий пиджак? Боже правый!

– Какого чёрта напыщенный павлин в брюках в розово-голубую полоску и розовом жилете весит пятнадцать стоунов и является бесспорным чемпионом по боксу во всем Вестминстере, – со смешком сказал Хэммонд.

– Иронично, не находите? – добавил сэр Роберт. – Глядя на него, любой мог бы подумать, что он благоволит мальчикам.

Дилан усмехнулся.

– Нет, мой юный друг. Сэр Джордж не страдает подобными извращениями. У него совсем другая проблема.

Роберт взглянул на сэра Джорджа, затем перевёл взгляд на сидящих рядом товарищей, его глаза расширились от любопытства.

– Какая?

Лорд Деймон вызвался объяснить.

– Дамы лёгкого поведения судачат, что он скорострел, – сказал он, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. – Не успеет встать на изготовку, как уже палит.

В глазах молодого человека промелькнуло понимание, и он рассмеялся.

– Чёрт возьми, ты меня разыгрываешь.

Остальные покачали головами, и все четверо разом расхохотались, да так громко, что сэру Джорджу пришлось повысить голос, чтобы их перекричать.

– Берхэм, говорю тебе, это позор, что Мур отказывается боксировать. Можешь себе представить? Я начинаю думать, что его репутация отчаянного наглеца – один сплошной обман.

Дилан встретился с боксёром взглядом в зеркале и, улыбаясь, поднял свой бокал. Молча.

– Этого человека все считают таким храбрым. – Сэр Джордж махнул рукой в сторону Дилана, повысив голос. – И всё почему? Потому что он ведёт дегенеративный образ жизни? Неужели этим можно восхищаться?

– Будь осторожен, Мур, – пробормотал сэр Роберт. – Он нарочно тебя дразнит. Ещё и на публике.

Дилан сделал очередной глоток бренди, не отрывая взгляда от противника в зеркале.

– Вполне объяснимо, – заверил он приятеля. – Мы с сэром Джорджем не слишком-то дружны.

– Этот идиот додумался вызвать Мура на поединок на шпагах несколько лет назад, – объяснил лорд Деймон. – И, конечно, проиграл вчистую. Но всё ещё надеется отомстить, убедив Мура выйти с ним на боксёрский ринг.

– Или подвергнуть меня остракизму со стороны общества, – добавил Дилан. – А лучше и то, и другое.

– Его жизнь, – не унимался сэр Джордж, – полна нелепых выходок, помпезных жестов и пренебрежения моральными принципами. И всё же люди терпят это, потому что Мур считается талантливым музыкантом. Разве это допустимо? Я утверждаю, что нет.

В комнате воцарилась напряжённая тишина. По-прежнему обращаясь будто бы к Берхэму, сэр Джордж продолжил:

– Жизнь Мура полна разврата и излишеств, что в нашу эпоху перемен достойно презрения. – Он повернулся и обвёл глазами всю комнату. – Разве целовать юных девушек на балах прилично? А открыто жить с актрисами и водиться с проститутками? Это называется блудом.

Дилан напрягся, вцепившись в бокал. Неужели в свете стало известно о Грейс. Или об Изабель? Он не заботился о своей собственной репутации, скорее даже гордился ею. Но если Дилан услышит хоть одно пренебрежительное слово в отношении Грейс или дочери, то оторвёт голову сэру Джорджу.

Он повернулся в кресле, нацепив на лицо насмешливое выражение.

– Неужто, сэр Джордж, вы собрались стать священником, раз пустились в такие рассуждения?

– Похоже, вы постоянно нуждаетесь в женском обществе, сэр. Раз живёте в борделях.

– Откуда вам знать, что я там живу? – тут же парировал Дилан. – Насколько я слышал, у вас-то с трудом получается зайти внутрь.

По комнате прокатился тихий поражённый смех.

– С таким недугом носить фамилию Плаурайт весьма прискорбно, – добавил Дилан, будто его только сейчас озарила эта мысль.

Смех становился громче, а лицо сэра Джорджа краснело на глазах.

– Не нужно так расстраиваться, дружище, – продолжил Дилан. – Я слышал, что есть определённые травы, которые помогают повысить э-э-э... выносливость.

Сэр Джордж сделал вполне ожидаемый шаг вперёд, затем остановился, стиснув кулаки.

Заметив это, Дилан заёрзал в кресле. Хэммонд дёрнул его за пиджак.

– Мур, – предупредил он тихим голосом, – не стоит нарываться на драку из-за какой-то ерунды. Не обращай внимания.

Дилан не мог не обращать внимания. Он жаждал драки, особенно сегодня вечером, как и сэр Джордж. Он посмотрел на Хэммонда и любезно сказал:

– Это вряд ли.

Виконт положил руки на край стола и пошевелил пальцами, будто играя на пианино. И покачал головой.

Хэммонд в кои-то веки решил проявить благоразумие. Дилан шумно выдохнул, снова повернулся к сэру Джорджу и нехотя попытался сгладить ситуацию.

– Я фехтую, а вы боксируете, сэр Джордж. Мы оба коринфяне и, как и все мужчины, наслаждаемся обществом женщин. Умоляю, не устраивайте из этого скандал.

Сэр Джордж подошёл ближе к своему столу, трижды постучав тростью из слоновой кости по ковру.

– Вы называете себя коринфянином? Но не имеете к ним никакого отношения. Вы постоянно отказываетесь заниматься спортом, подобающим благородным джентльменам, несмотря ни на какие провокации. Меня оскорбляет ваше стремление причислить себя к коринфянам, ведь доказать это вам не хватает храбрости. Вы не джентльмен, Мур. Вы просто трус.

За такие слова Дилан мог вызвать сэра Джорджа на дуэль, но он ограничится поединком. Он со стуком поставил свой бокал, отодвинул кресло и встал.

– Клянусь богом, сэр, вы заходите слишком далеко! – вскричал Дилан, повернувшись к сэру Джорджу лицом. – Я никому не позволю называть меня трусом, особенно напыщенному розовому павлину!

Они двинулись навстречу друг к другу, но вмешались хладнокровные друзья. Хэммонд поднялся и обхватил Дилана за плечи, удерживая его на месте. Берхэм схватил сэра Джорджа за руку. Мужчины попытались установить безопасную дистанцию между двумя соперниками, но тщетно.

Дилан стряхнул с себя руку друга.

– Я не потерплю оскорблений, Хэммонд, – бросил он через плечо. – Плаурайт жаждал этого поединка в течение многих лет. На этот раз он добился своего. Устроим кулачный бой, раз он так его жаждет.

Сэр Джордж одарил его торжествующей улыбкой.

– Когда и где?

– Мур! – Хэммонд схватил его за руку и развернул к себе. – Не будь глупцом. Ты не боксировал со времён Кембриджа, да и тогда не воспринимал это занятие всерьёз. Подумай о своих руках, дружище!

Дилан отдёрнул руку.

– Ты бы позволил кому-нибудь публично назвать себя трусом? – Он посмотрел на сэра Роберта и лорда Деймона. – А вы?

Никто из них не ответил, и Дилан продолжил:

– Какое самое долгое время продержался боксёр в бою с этим придурковатым кляузником?

Они по-прежнему молчали.

Дилан отвернулся и огляделся по сторонам.

– Кто-нибудь из присутствующих здесь мужчин, – крикнул он, – скажите мне, какое самое долгое время продержался боксёр в поединке с Джорджем Плаурайтом?

– Двадцать одна минута и четыре секунды до нокаута, – прокричал кто-то в ответ.

– Раз плюнуть. – Дилан посмотрел на сэра Джорджа и жестом указал на двери. – Пройдёмте?

Сэр Джордж приподнял брови.

– Прямо сейчас? На улице? Как это на вас похоже, Мур.

– Тогда в конюшне, если улица оскорбляет ваши утончённые чувства. Я больше ни минуты не потерплю ваших недопустимых обвинений в мой адрес. В чём дело, сэр Джордж? – добавил Дилан, когда тот замешкался. – Боитесь испачкать свою красивую рубашку с оборками в конском навозе?

– Значит, в конюшне. – Сэр Джордж поклонился и вышел.

– Я нанесу разметку, – со вздохом сказал Берхэм и последовал за своим приятелем.

Как только они ушли, тишину нарушили повсеместные разговоры. Мужчины определили коэффициент и сделали свои ставки. В конце концов, "Брукс" был клубом заядлых игроков.

– Мур, не делай этого, – посоветовал лорд Деймон. – Ты можешь повредить себе руки.

Дилан ничего не ответил. Он сбросил пиджак и принялся расстёгивать пуговицы жилета. Дилан намеревался сегодня просто отвлечься, но ему предстояло нечто гораздо большее. Дело чести. Кроме того, внутри него всё гудело, будто перед бурей. И он хотел обрушить её на голову сэра Джорджа Плаурайта. Дилан сорвал с себя серо-чёрный жаккардовый жилет и галстук, затем расстегнул рубашку, пока друзья продолжали попытки отговорить его от поединка.

– Подумай хорошенько, – взмолился Хэммонд. – Его обвинения ничего не значат. Никто здесь, кроме сэра Джорджа, не осмелился бы назвать тебя трусом. Все знают, что он мечтал вызвать тебя на бой с тех пор, как ты победил его в поединке на шпагах. Вдобавок он пьян.

– Правда? Хорошо, потому что я трезв как священник. – Дилан стянул рубашку через голову. – Думаю, это даёт мне преимущество.

– Я сомневаюсь, но, если ты полон решимости пойти на это, по крайней мере, надень тренировочные перчатки.

– Хэммонд, не будь занудой, – предостерёг Дилан. Схватив со стола свой узкий галстук, он откинул назад волосы и обвязал их шёлковой тканью. – Тренировочные перчатки надевают только на тренировки. Будешь секундантом?

Сдавшись, Хэммонд поднял руки.

– Конечно. Помнишь правила?

– Напомни по-быстрому. – Дилан направился к двери вместе с Хэммондом, который на ходу излагал основные правила. Сэр Роберт и лорд Деймон последовали за ними.

Все присутствующие мужчины тоже покинули "Брукс". Они вышли на Сент-Джеймс-стрит, а затем завернули за угол к конюшням позади. Слух, должно быть, разнёсся по всей улице, потому что из клуба "Уайтс" тоже выходили мужчины, чтобы посмотреть на бой. Они добрались до конюшен, где во дворе уже было расчищено место, и сэр Джордж, Берхэм и несколько их знакомых собрались в ожидании Дилана.

– Мур, не надо! – послышался знакомый голос. Дилан обернулся и сразу заметил герцога Тремора, который благодаря своему внушительному росту возвышался над другими мужчинами в толпе на несколько дюймов. Старый друг пытался жестами его отговорить, но Дилан притворился, что ничего не понял. Он повернулся и подошёл к нарисованному мелом нечеткому квадрату в центре конюшенного двора.

Дилан встал перед сэром Джорджем. Тот тоже разделся, но только до рубашки и закатал рукава. Видимо, настоящие джентльмены не обнажают свои молочно-белые торсы на свежем воздухе.

Прошли годы с тех пор, как Дилан в последний раз дрался на кулаках. В памяти всплыли основы бокса, знания о которых он получил в Кембридже. Дилан вспомнил, что нужно разместить большие пальцы поверх сжатых остальных. И как раз вовремя, потому что первая возможность ударить предоставилась в тот момент, когда двое мужчин, выбранные судьями, опустили руки и отступили назад. Сэр Джордж всё ещё махал кому-то из своих друзей, когда Дилан нанёс ему сильный удар. Рука болезненно запульсировала, а голова противника откинулась набок.

Господи, он и забыл, как больно боксировать. Дилан уклонился от ответного удар, затем нанёс второй удар, на этот раз в грудную клетку сэра Джорджа.

Однако после этого ему перестало везти. Когда сэр Джордж сбил Дилана с ног, Хэммонд попытался не дать ему подняться.

– Сдайся, Мур, – сказал он, когда судья начал отсчёт. – Сдайся.

– Будь я проклят, если сдамся! Я продержусь по крайней мере двадцать одну минуту и пять секунд. – Он вскочил на ноги, судьи и секунданты отошли назад, и бой продолжился.

Кулак Плаурайта подлетел к его щеке, Дилан пригнулся, затем, выпрямившись нанёс удар в подбородок, от которого действующий чемпион по боксу пошатнулся. Но уже через мгновение сэр Джордж отомстил, обрушив на голову Дилана несколько мощных тумаков. В ушах раздался пронзительный, оглушительный вой. С каждым ударом ему казалось, что череп раскалывается на части, как дыня.

В ответ он нанёс шесть сильных и быстрых ударов по рёбрам противника, с удовлетворением услышав, как они хрустнули, будто сухие ветви.

Удовлетворение длилось недолго. Мгновение спустя сэр Джордж уложил его во второй раз. Дилан услышал, как судья снова начал отсчёт, откуда-то слева раздался хриплый крик Тремора.

– Хэммонд, ради всего святого! Ты его секундант. Оттащи его!

Дилан почувствовал, что виконт взял его подмышки и попытался оттащить назад, тем самым прекратив бой.

– Отвали! – закричал он и вырвался из рук Хэммонда. Дилан встал и снова встретился лицом к лицу со своим противником, не обращая внимания на мольбы друзей.

Бой всё не заканчивался. Дилан раньше и не представлял, какими долгими могут быть двадцать одна минута и пять секунд. Ещё три недели назад он по обыкновению занимался фехтованием и поднимал гантели в клубе "Анджело" шесть дней в неделю, и именно в такие моменты, как сейчас, он понимал зачем. Дилан поклялся, что вне зависимости от того, как пойдут дела с симфонией, он снова найдёт время для ежедневных занятий.

Несмотря на отличную форму, в которой он находился, Дилан чувствовал, что начинает терять силы из-за постоянного натиска массивного противника, обладающего превосходным боксёрским мастерством. Дилан уклонялся, когда удавалось, парировал и принимал удары, когда ничего другого не оставалось. Падая, он вставал. Но с каждым разом это становилось всё труднее и труднее.

Звуки ударов и крики толпы постепенно затихали, но звон в ушах оставался неизменным. Дилан злило, что даже сейчас, когда его органы превращались в месиво, проклятый шум в голове не умолкал.

Он сосредоточил всю свою ярость на противнике. Замахнувшись изо всех сил, он ударил сэра Джорджа прямо в челюсть. Голова Плаурайта дёрнулась в сторону. Переливаясь в свете уличного фонаря позади конюшни, вокруг его головы разлетелись капли крови и пота. Дилан нанёс второй удар, от которого голова сэра Джорджа дёрнулась в другую сторону, но ударить в третий раз не успел, кулак противника врезался в солнечное сплетение, а затем в челюсть, причинив сокрушительную боль. Дилан почувствовал, что медленно летит назад, будто парит в воздухе.

Ударившись спиной, он приземлился в плотно утрамбованную грязь. Каждая косточка в теле содрогнулась от боли.

Дилан моргнул, но перед глазами стояла кромешная тьма, в которой мерцали лишь звёзды.

"Странно, – подумал он, – ведь звёзды в городе невозможно разглядеть из-за угольной сажи и света газовых уличных фонарей".

Дилан снова моргнул, но на этот раз не увидел ничего. Он почувствовал, что кто-то схватил его и потащил прочь с импровизированного ринга. Он закрыл глаза и не стал сопротивляться. Интересно, сколько времени прошло с начала боя, хорошо бы не меньше двадцати одной минуты и пяти секунд.

Через мгновение некто отпустил его. Дилан попытался встать, но не смог пошевелиться. Как и открыть глаза. Стараясь сосредоточиться, он медленно сжал и разжал кулаки. Пальцы болели, но по ощущениям не были сломаны.

Ему опять чертовски повезло. Дилан чуть было не рассмеялся. Каким-то чудным образом, что бы с ним ни случалось, какие бы возмутительные поступки он ни совершал, как бы сильно ни издевался над телом или разумом, ему всегда удавалось выйти сухим из воды. Опиум не вызывал у него зависимости, дурные привычки не становились губительными, глупые выходки не приводили к увечьям.

Даже ненавистный звон немного стих, и Дилан снова услышал отдалённые крики толпы и отдельные голоса прямо над собой. Он с трудом открыл глаза, будто веки превратились в устричные раковины. На этот раз зрение к нему вернулось.

Над ним склонились два знакомых лица, они принадлежали друзьям Дилана, которые сидели на коленях по обе стороны от него. Он решил поприветствовать сначала того, кто был выше рангом.

– Тремор, – прохрипел Дилан, игнорируя боль, пронзившую челюсть. – Я смотрю, ты вернулся из загородного поместья на сезон. Как дела, старина?

– Думаю, в настоящий момент лучше, чем у тебя.

Дилан взглянул на мужчину справа от себя. Им оказался Хэммонд. Он снова посмотрел на герцога. Видеть обоих мужчин вместе было чертовски забавно. На этот раз Дилан действительно издал низкий смешок, который тут же отдался болью в рёбрах.

– У нас появилось пари для букмекерских контор. Как долго герцог Тремор и лорд Хэммонд смогут находиться рядом и не поубивать друг друга?

Никто из них не ответил, Дилан чувствовал, что они осматривают его на предмет переломов костей и других травм. Он знал, что с руками всё в порядке. Любые другие травмы его не волновали. Возможно, завтра это изменится, но сейчас он хотел знать лишь одно.

– Я побил рекорд? – спросил он Хэммонда и нахмурился, когда лицо друга начало то расплываться перед глазами, то снова становиться чётким.

– Побил.

– Как долго я продержался?

– Не знаю. После того, как время истекло, я кричал тебе, что ты справился, но ты как будто меня не слышал.

Дилан облизнул губы и почувствовал вкус крови.

– Я хочу знать точное время.

– Мы выясним позже.

Он попытался покачать головой.

– Я хочу узнать сейчас.

– Даже если ты и не побил рекорд, – вставил Тремор, прижимая носовой платок к щеке Дилана, – ты устроил отличное представление. О нём будут говорить годами.

Дилан моргнул пару раз, затем прищурился, вглядываясь в расплывающееся лицо Хэммонда.

– Мне нужно знать чёртово время.

– Проклятье, Дилан, – вмешался третий голос, которого он не слышал довольно долгое время, и в котором звучало явное раздражение. – Какая разница?

– Я хочу, чтобы моё время записали в книге ставок, – сказал Дилан виконту, игнорируя тот третий голос. – И я заставлю Плаурайта отказаться от своего обвинения при свидетелях.

– Я прослежу за этим. – Хэммонд выпрямился и исчез из виду. Его место тут же занял другой мужчина и неодобрительно посмотрел на Дилана. Дилан пожалел, что уже не успеет притвориться потерявшим сознание.

– Йен, – поприветствовал он. – Разве ты не должен быть в Венеции?

– Я пришвартовался в Дувре сегодня утром. – Брат с тяжелым вздохом покачал головой. – У меня дела в Девоншире, и я намеревался сразу же отправиться туда, но потом передумал и решил остаться на ночь в Лондоне и нанести тебе визит. Ума не приложу зачем, ведь даже после шестимесячного отсутствия я вижу, что ничего не изменилось.

Дилан попытался улыбнуться, но лицо, казалось, застыло, будто на него намазали клей и оставили высыхать.

– Обнадёживает, да?

Йен не ответил, и молча опустился рядом с ним на колени.

– Ты совершил множество глупых, безрассудных поступков за свою жизнь, – сказал брат, помогая Тремору осматривать Дилана, – но этот превзошёл их все.

– Мне нужно поддерживать репутацию.

Йен ничего не сказал и посмотрел на герцога напротив себя.

– Ваша светлость.

– Ваше превосходительство, – ответил Тремор. – Поздравляю с успешными переговорами в Венеции.

– Спасибо.

– Что ж, Мур, – проговорил герцог через несколько мгновений, – думаю, ты ничего себе не сломал. И всё же тебя должен осмотреть врач.

Прежде чем Дилан успел ответить, в поле его зрения снова появилось лицо Хэммонда, на этот раз перевёрнутое. Дилан приподнял подбородок, чтобы получше разглядеть друга позади себя.

– Ну? – спросил он. – Как долго я продержался?

– Двадцать две минуты и семнадцать секунд, ублюдок ты этакий. – Хэммонд покачал головой, рассмеявшись вместе с Диланом. – Но твой рекорд не единственная новость, члены клуба заставили Плаурайта отказаться от обвинений тебя в трусости.

– В трусости? – одновременно переспросили Тремор и Йен.

– Он назвал меня трусом, – подтвердил Дилан, надломленным голосом, который звучал так же скверно, как он себя чувствовал. – Потому что я не боксирую.

Йен застонал.

– И поскольку ты самый упрямый, раздражающий и противоречивый человек в Англии, тебе было просто необходимо доказать, что он неправ.

– И Дилан сделал это весьма успешно, – сказал Хэммонд. – Пока мы разговариваем, друзья перевязывают сэра Джорджа, как тушку рождественского гуся. Они считают, что у него сломано ребро.

– Чёрт возьми, – выдохнул Дилан, рассмеявшись, несмотря на боль. – Ручаюсь, это попадёт в светскую хронику. – Он глубоко вздохнул. – Джентльмены, помогите мне подняться.

– Думаю, лучше тебя отнести на руках, – посоветовал Йен.

– Понесёте меня на руках, когда я скончаюсь. – Прежде чем Йен успел возразить, Дилан сел. Боль пронзила всё тело, и он втянул воздух сквозь зубы. Дилан досчитал до трёх и заставил себя подняться на ноги, затем обхватил одной рукой плечи Тремора, а другой – Йена. – Ещё одна выходка для моих будущих скандальных мемуаров. – Дилан улыбнулся брату.

– Мемуары? – пробормотал Йен, пока они шли к элегантному экипажу с эмблемой Тремора. – Только через мой труп.

По краю покрывала были вышиты двадцать четыре бутона роз. Грейс знала это, потому что пересчитала трижды, различая их в темноте кончиками пальцев на ощупь. Помимо бутонов она нащупала восемнадцать распустившихся роз и тридцать шесть листочков.

Грейс разочарованно вздохнула и откинула покрывало, подумывая зажечь лампу и немного почитать. Ей казалось, что она пролежала в темноте несколько часов, считая бутоны, листья и даже овец, но заснуть так и не получилось.

И всё из-за Мура. Из-за этого гадкого человека и его поцелуев. Её тело всё ещё горело огнём везде, где он к нему прикасался.

"Я питаю слабость к добродетельным женщинам".

Грейс прикусила губу. Она не была добродетельной. Ничуть.

Когда-то она считала себя таковой. Грейс так гордилась тем, что была хорошей девочкой, надёжной старшей сестрой, которая любила присматривать за шестью младшими братьями и сёстрами, хорошей подругой, которая хранила секреты и помнила дни рождения, ученицей, которая всегда делала уроки, вдумчивой дочерью, которая никогда не доставляла родителям ни минуты беспокойства. "Милая, уравновешенная девушка", как отзывались о ней жители Стиллмута, их одобрение тешило её самолюбие сильнее, чем любые комплименты внешности. Она пела в церковном хоре. Занималась благотворительностью. Читала молитвы перед сном. Грейс самоуверенно считала, что она хороший и добродетельный человек, хотя её доброта и добродетельность никогда не подвергались испытанию.

А потом в Корнуолл приехал сумасбродный французский художник с глазами цвета синего неба. Из всех мест в мире Этьен Шеваль выбрал Стиллмут, крошечную деревушку на утёсах Лэндс-Энда, куда никогда не приезжали чужаки, где никогда ничего не происходило и не составляло труда хорошо себя вести.

В семнадцать лет она встретила на склоне холма великого Шеваля, и в это мгновение весь её мир изменился. Этьен был старше Грейс на десять лет и знал о жизни всё, а о любви – и того больше. Семнадцать лет ответственной и рассудительной жизни испарились в одночасье, как только он её рассмешил. Свою добродетель Грейс подарила ему вместе с первым поцелуем. Неделю спустя Грейс Энн Лоуренс, милая, уравновешенная, рассудительная девушка, которой все восхищались, сбежала с французским художником сомнительной репутации и без гроша за душой. В тот момент её жизнь изменилась навсегда.

Первые два года совместной жизни с Этьеном стали самыми счастливыми. Два года сладостной, всепоглощающей любви и необузданных занятий любовью. Но потом всё изменилось. В безрадостном, мрачном настроении, когда Этьен был не в состоянии рисовать, он винил в этом Грейс. День ото дня он становился всё мрачнее, она перестала смеяться, и любовь умерла.

Грейс обхватила руками подушку. Как можно сохранить любовь и счастье? За те первые два радостных года она заплатила слишком высокую цену. За годы, проведённые вдали от Англии, никто из членов её семьи не ответил ни на одно письмо. Когда прошлой осенью Грейс вернулась в Стиллмут, то обнаружила, что родители умерли, а брат унаследовал поместье и бремя её скандала. Любимая девушка Джеймса разорвала с ним помолвку, и он женился на женщине, значительно ниже себя по положению. Сёстры так и не вышли замуж. Все пятеро остались старыми девами, потому что Грейс запятнала честь семьи.

С того дня на склоне холма в Корнуолле прошло восемь лет. Её девичьи представления о добродетели в корне изменились, репутация была безвозвратно потеряна, а семья оставалась опозоренной и по сей день. Грейс увидела мир за пределами Лэндс-Энда и обнаружила, что он далеко не так прекрасен, как она себе представляла.

Грейс хотела вернуться домой. В буквальном смысле это было невозможно, но если она продержится на посту гувернантки год, всего один год, то обзаведётся собственным домом и будет вести образ жизни, подобающий обычной английской женщине. Пристойный, обыденный образ жизни.

"Позволь мне любить тебя".

Любить. Дилан не имел ни малейшего представления о том, как это делать. Возможно, в юношестве он и любил дочь викария, но сейчас потерял всякую способность. Деятели искусства любят только свои творения. Всё остальное находится на втором плане.

Дилан Мур больше не зелёный юнец, влюблённый в девушку и мечтающий на ней жениться. Он взрослый мужчина, и Грейс прекрасно понимала, чего он от неё хочет. Она поняла это, как только увидела его в том переулке. Он хотел её. Для любовных утех. А они не имели ничего общего с любовью. Даже близко.

Она не создана быть любовницей ради красивых слов о любви и солидного жалования за оказанные услуги в постели.

Грейс не хватало чёрствости для такого образа жизни, да она и не хотела его вести. После Этьена и даже во время их отношений множество мужчин пытались соблазнить её деньгами и разговорами о любви. Хорошенькие женщины постоянно получают предложения такого рода.

Но только в этот раз у неё впервые возник соблазн согласиться. Несмотря на репутацию Мура и на то, что Грейс прекрасно знала подобный сорт мужчин, она всё равно жаждала его прикосновений. Каждый его поцелуй манил её всё сильнее. Она прижала пальцы к губам и крепче стиснула подушку.

Она так давно жила одна и была так одинока. Грейс не могла переспать с мужчиной без любви, но бывали моменты, как сейчас, когда она об этом жалела.

Глава 11

Рассматривая своё отражение в зеркале на стене спальни, Дилан счёл, что порезы и ушибы выглядят хуже, чем есть на самом деле. Порванные брюки, жуткая царапина над глазом, синяки на лице и груди. Врач смыл кровь и после осмотра не обнаружил сотрясения мозга и других серьёзных травм, поэтому предположил, что боль через неделю утихнет. Синяки пройдут не так скоро, возможно, через месяц или около того.

– Чёртов счастливчик, – пробормотал Йен.

– Так и есть, – согласился доктор и взглянул на Фелпса. – Я рекомендую прикладывать к больным мышцам лёд или делать холодные примочки, – сказал он камердинеру. – По двадцать минут несколько раз в день, особенно обратите внимание на руки. Через день или два болезненность должна пройти, и он снова сможет ими пользоваться.

– Спасибо, доктор Огилви, – поблагодарил Йен. – Я вас провожу.

Мужчины направились к выходу, но доктор остановился на полпути и снова повернулся к Дилану.

– Мистер Мур, прежде чем уйти, я хотел бы сказать, что нам с женой очень нравятся ваши произведения. Несколько лет назад мы видели, как вы дирижировали оркестром, который исполнял вашу Двенадцатую симфонию в театре "Сэддлерс Уэллс", это было замечательно. Довольно трогательно.

– Спасибо. – Дилану всегда было приятно, когда люди ценили его работу, но он надеялся, что врач не задаст неизбежный вопрос: когда он снова собирается дирижировать. – Я рад, что вам понравилось.

Доктор ушёл вместе с Йеном, и Дилан отпустил Фелпса. Затем он повернулся к Тремору, который сидел в бархатном кресле у камина. Хэммонд, будучи во враждебных отношениях со своим шурином, не поехал с ними на Портман-сквер в карете герцога.

– Итак? – спросил Дилан, осторожно присаживаясь на мягкую скамеечку в изножье кровати. – Что ты хочешь узнать в первую очередь: почему я ввязался в дурацкое боксёрское состязание с сэром Джорджем или почему я был с Хэммондом?

– Ни один мужчина не должен спускать другому публичных обвинений в трусости, но ты мог бы сразиться с ним в другом виде спорта, друг мой. Зачем боксировать? Тебе чертовски повезло, что руки серьёзно не пострадали. Что до вас с Хэммондом, я признаю, что вам обоим нравится кутить вместе, но не понимаю этого. Когда до Виолы дойдут новости, она узнает о твоей дружбе с Хэммондом, впрочем...

– Неудавшаяся супружеская жизнь твоей сестры – не наше с тобой дело, Тремор, как бы сильно ты её ни любил. Мы с Хэммондом всего лишь приятели. И оба нуждаемся в добропорядочных друзьях. – Дилан улыбнулся. – Как поживает мой добропорядочный друг, и как дела у моей милой герцогини с фиалковыми глазами?

– У моей герцогини, – многозначительно поправил его Тремор. Дилан частенько подтрунивал над другом по поводу Дафны, наслаждаясь потом его реакцией. – Находится в прекрасном здравии. Немного мутит по утрам, конечно, – добавил он, на его лице появилось глуповатое выражение, свойственное мужчине, чья жена находится в положении, – но в остальном с ней всё в порядке.

– Я уже поставил на сына, – сообщил ему Дилан. – Уверен, что ты ждёшь именно его.

– Я буду не менее счастлив, если у меня родится дочь, уверяю...

– Боже мой! – раздался испуганный голос. В дверном проёме стояла Грейс, положив одну руку на косяк, а другой придерживая края белого халата. Она выглядела как никогда прелестно, через плечо свисала толстая коса, а из-под подола простой белой ночной рубашки виднелись босые ноги.

Мужчины поднялись на ноги. Дилан встал слишком резко и поморщился от боли в рёбрах, по которым прошлись кулаки Плаурайта. Грейс вскрикнула и подбежала к нему, с тревогой разглядывая синяки на его лице и обнажённой груди.

– С тобой всё в порядке? Я встала, услышав шум на лестнице и бегающих вверх-вниз слуг. Осгуд сказал мне, что ты подрался. – Грейс опустила взгляд на его руки. – О, нет, – задохнулась она. – Дилан, что ты наделал?

Она впервые обратилась к нему по имени. Всего несколько часов назад Грейс сильно разозлилась на него, а сейчас стояла перед ним такая милая и растрёпанная, от неё пахло грушевым мылом, на лице застыло беспокойство. Она беспокоилась о нём. Дилан расплылся в улыбке.

– Успокойся, Грейс. Да, пара синяков, но ничего не сломано. Я в мгновение ока поправлюсь. Вот, смотри.

Он протянул забинтованную руку и согнул пальцы, демонстрируя этим, что ничего не сломано. Грейс замешкалась, затем нежно взяла его ладонь в свои ладони, разглядывая белые льняные бинты и коснулась пятнышка засохшей крови на его пальце, которое не заметил доктор. Шум в голове утих, и Дилан полностью позабыл о боли в теле.

Внезапно она отпустила его руку и, нахмурившись, посмотрела ему в глаза.

– Ты потерял последний рассудок?

– Окончательно и бесповоротно, – признался он, любуясь маленькой ямочкой на её подбородке и улыбаясь.

– Ради всего святого, ты же композитор! О чём ты думал, ввязываясь в кулачные бои? Тебя же могли... ты же мог... твои руки… о, Дилан, в самом деле!

Грейс с трудом подбирала слова, теперь разозлившись не на шутку. Она сжала губы и нахмурилась ещё сильнее. Дилан понимал, что Грейс пытается донести до него всю глупость его поступка и то, как это сильно её разозлило, но, как бы она ни старалась, у неё просто не получалось принять суровый вид. Губы были слишком пухлым, а глаза – слишком нежными. Её бы едва ли испугался щенок.

Ему захотелось запечатлеть поцелуй на этих поджатых губках. От одной этой мысли в венах забурлила кровь. Боль в теле утихла, сменившись на более приятные ощущения. Дилан был уверен, что уже идёт на поправку.

Послышалось вежливое покашливание. Дилан посмотрел на Тремора, который стоял возле кресла в дюжине футов от них и наблюдал за сценой.

Грейс тихо ахнула и вцепилась в края халата. До неё внезапно дошло, что она находится в спальне Дилана в неподобающем виде. Она склонила голову, её щёки раскраснелись.

– Прошу прощения, – пробормотала Грейс и, развернувшись, промчалась мимо Тремора вон из спальни.

Герцог проводил её взглядом, затем повернулся к Дилану, вопросительно приподняв бровь.

Ухмылка Дилана тут же исчезла.

– Хочешь верь, хочешь нет, но она не та, за кого ты её принял.

– Это не моё дело.

Возможно, но Дилан читал мысли своего достопочтенного друга как открытую книгу.

"Очередная".

Учитывая то, чему Тремор только что стал свидетелем, и намерения самого Дилана, выводы, которые сделал герцог были очевидными и однозначными. Несмотря на сей факт, Дилан разозлился на подоплёку и почувствовал необходимость всё отрицать.

– Она не моя любовница.

– Я этого и не говорил.

Дилан проигнорировал вежливый ответ друга.

– Она не имеет отношения ни к чему подобному. Она респектабельная вдова из хорошей семьи. – Зачем он это сказал? Дилан ничего не знал о её семье. – Между нами ничего нет.

– Мур, ты не обязан мне ничего объяснять.

– Конечно, не обязан, – огрызнулся Дилан. – Я прекрасно это знаю. – Тогда почему он решил объясниться? Герцог смотрел на него с абсолютно беспристрастным выражением лица. – Чёрт возьми, Тремор, тебе обязательно быть таким обходительным? То, что мы остаёмся хорошими друзьями, ставит меня в тупик.

Герцог не успел ответить, его перебил Йен, входя в спальню:

– Обходительность считается положительной чертой характера, Дилан. Некоторые из нас специально её в себе развивают.

Дилан проигнорировал брата, не сводя взгляда с Тремора.

– Она не моя любовница.

– Конечно, нет.

– Что за любовница? – Йен перевёл взгляд с одного на другого. – О ком идёт речь?

– Вы пропустили явление ангела в белых одеждах, который пролетел здесь несколько мгновений назад, – сказал ему Тремор. – У неё прелестные глаза, – добавил он, внезапно улыбнувшись. – Уже сочинил о ней сонату?

Дилан не увидел ничего смешного в этом вопросе. Он прекрасно помнил тот вечер два года назад, когда подтрунивал над герцогом по поводу Дафны. Дилан фактически спровоцировал Тремора на драку ради забавы, просто чтобы увидеть, как друг потеряет над собой контроль. В то время Тремору это не показалось забавным, хотя сейчас он явно получал удовольствие, поменявшись с Диланом местами.

– Не сонату, – честно ответил Дилан. – Симфонию.

– Хорошо, – неожиданно сказал герцог. – Самое время снова сочинить какое-нибудь существенное произведение, чёрт возьми. Если эта молодая женщина тебя вдохновляет, тем лучше.

– Что происходит? – настойчиво спросил Йен. – С тобой снова живёт женщина?

– И очень хорошенькая, – вставил Тремор. – Блондинка. Зеленоглазая.

– Я потрясён, – сказал Йен абсолютно обыденным тоном. – Как я уже и сказал, некоторые вещи не меняются.

– Она не живёт со мной! – Заявление прозвучало столь нелепо, что Дилан сразу же уточнил: – То есть она живёт со мной, но не в том смысле, о котором вы подумали.

Йен недоверчиво рассмеялся.

– Свежо придание, а верится с трудом.

Дилан раздражённо выдохнул. Возможно, сейчас как раз подходящий момент рассказать брату и лучшему другу о том, что в любом случае неизбежно станет достоянием общественности. Чёрт с ним.

– Она не просто женщина, – поправил он. – Грейс – гувернантка моей дочери.

– Дочери? – переспросили хором оба.

Дилана весьма позабавили удивлённые лица брата и друга.

– Да, джентльмены, у меня есть дочь. Изабель восемь лет, её мать умерла, и две недели назад французская католическая монахиня привела девочку на порог моего дома.

– Но как... – начал Йен.

– Я нанял для неё гувернантку, – продолжил он до того, как брат начнёт задавать неизбежные вопросы, расскажет, что, по его мнению, правильно для Изабель, что плохого в том, что Грейс живёт в его доме, словом, проявит свою приличную и занудную натуру. – Я намерен обеспечивать ребёнка из своей доли дохода от семейных поместий и из собственных источников, так что хорошо, что ты вернулся из Венеции. Нам нужно будет подписать документы с поверенными. Я прикажу их подготовить.

– Прежде чем ты этим займёшься, необходимо удостовериться, что ты действительно отец ребёнка, – сказал Йен.

– Я действительно её отец.

– Откуда ты знаешь?

– Когда ты её увидишь, братец, то перестанешь задаваться столь нелепым вопросом. Я больше не хочу обсуждать своё отцовство.

– Если на содержание ребёнка ты намереваешься получить дополнительные средства из семейной казны, то лучше тебе не увиливать от ответа. Откуда ты знаешь, что он твой?

– Я его дочь! Я его!

Все трое обернулись на голос и увидели в дверях ещё одно создание в белой ночной рубашке, на этот раз брюнетку, намного моложе предыдущей гостьи и гораздо более свирепую. Изабель сжала маленькие кулачки и посмотрела на Йена.

– Он мой отец, и не смейте говорить, что это не так!

Дилан ухмыльнулся.

"Так его, девочка моя, – одобрительно подумал он. – Так его."

– Будь я проклят, – пробормотал Тремор себе под нос.

– Боже милостивый! – воскликнул Йен, разглядывая девочку. Судя по удивлению в его голосе, никаких других доказательств Йену больше не требовалось.

Изабель подбежала к Дилану. Она обняла его одной рукой за бёдра и пристально посмотрела на своего дядю.

– Я больше похожа на него, чем вы! – воскликнула она и обвиняюще ткнула пальцем в Йена. – Откуда нам знать, что вы действительно его брат?

Тремор проглотил смешок.

– Отлично подмечено.

Йен посмотрел на неё с мгновение, а затем погрузил лицо в ладони.

– Полагаю, рано или поздно что-то подобное должно было случиться, – пробормотал он.

Изабель подняла глаза на Дилана и нахмурилась.

– Ты подрался?

– Да. Но скоро я снова буду как новенький, спасибо, что спросила.

– А что с твоими руками? С ними всё в порядке?

– Да.

– Ты ужасно выглядишь, папа.

Дилан присел перед ней на корточки.

– Разве тебе не положено спать в такой час? Что ты здесь делаешь? Подслушиваешь чужие разговоры?

– Я всегда подслушиваю чужие разговоры. Как иначе мне обо всё узнать? Кроме того, я не сплю из-за тебя. Как можно заснуть, когда вокруг такая кутерьма?

– Тем не менее, тебе пора возвращаться в постель, малышка. Я должен рассказать всё о тебе дяде Йену.

У Изабель задрожал подбородок.

– Я твоя дочь! – воскликнула она, как будто, глядя на личико ребёнка, так похожее на его собственное, Дилан нуждался в доказательствах. – Твоя дочь.

Он пригладил забинтованной рукой волосы Изабель, чувствуя себя чертовски неловко.

– Я знаю.

Она с негодованием посмотрела на Йена.

– Не позволяй им утверждать противоположное.

– Не позволю. – Дилан развернул её к выходу. – Отправляйся в постель, – скомандовал он, легонько подтолкнув её к двери, и проследил за тем, как она выходит.

Йен закрыл за ней дверь.

– Итак... – начал он и замолчал.

– Поразительно, – пробормотал Дилан. – Изабель удалось сделать то, чего мне не удавалось за всю нашу жизнь, Йен. Лишить тебя дара речи.

– Клянусь, Мур, я уже было подумал, что девочка набросится на твоего брата с кулаками. Она повела себя точь-в-точь как ты в ситуации с Плаурайтом, – проговорил Тремор.

– И правда, – признал Йен. – Ей-богу.

Дилан немного печально улыбнулся.

– Я уже упоминал, что она блестяще сочиняет музыку?

Повисло долгое молчание, затем Йен глубоко вздохнул.

– Итак, – повторил он, опускаясь в ближайшее кресло, – думаю, вопрос отцовства решён. – И добавил со свойственным ему дипломатическим талантом к преуменьшению: – Какой насыщенный получился вечер.

– Вот. Я выполнила это глупое задание. – Изабель сунула грифельную доску Грейс и, стуча по полу каблучками, отошла к своему маленькому письменному столу из розового дерева. Она плюхнулась на стул, скрестила руки на груди и бросила на свою гувернантку негодующий взгляд. – Мы закончили?

– После того, как ты больше месяца пробыла моей ученицей, ты должна уже понять, что такое поведение на меня не действует, Изабель, – напомнила ей Грейс, отказываясь поддаваться на провокации. Её подопечная всё ещё боролась с новым распорядком жизни, жизни по строгим правилам. Сегодня Изабель решила испытать на прочность эти правила, вернувшись к своему прежнему поведению. Она дерзила как Грейс, так и Молли, и вела себя как законченная нахалка.

Грейс посмотрела на Молли, которая сидела в уголке детской и штопала. Молли встретилась взглядом с Грейс и пожала плечами, тоже сбитая с толку поведением Изабель.

После нескольких походов по агентствам Грейс утвердила на роль няни кандидатуру Молли, поскольку горничная оказалась доброй, терпеливой и достаточно упрямой, чтобы не идти у Изабель на поводу. Удивительно, но Изабель согласилась, возможно, потому, что боялась мегер, которых собеседовала Грейс в агентствах.

– Она такая с самого утра, миссис Шеваль.

Изабель села ровно на стуле.

– Какая?

– Капризная, – ответила Молли.

– Я не капризная. – Она пристально посмотрела на Грейс и зевнула. – Мне скучно.

Грейс проигнорировала её вызывающий взгляд.

– Думаю, мы продолжим наш урок по творчеству Шекспира.

Изабель едва заметно вздёрнула подбородок.

– Нет, я буду играть на пианино. Хочу поработать над своим новым концертом.

– Нет, – спокойно возразила Грейс. – Утро мы посветим изучению Шекспира. И, пожалуйста, не дерзи.

Изабель сделала глубокий вдох, затем выдохнула сквозь сжатые губы, издав звук, настолько неподобающий юной леди, что он мог стать причиной изгнания из приличного общества на недели.

– Умерь свой тон, дорогая, – передразнила Изабель, хотя её интонация ничем не напоминала интонацию Грейс. – Сядь прямо. Ешь морковь. Не бегай.

– Я рада, что ты обращала внимание на то, что я тебе говорю, – удовлетворённо ответила Грейс. – Отлично!

Изабель показала ей язык, затем раздражённо подошла к окну и уставилась на конюшню и оживлённую лондонскую улицу за ней.

Грейс переключила внимание на нацарапанные строчки на грифельной доске.

"Нельзя винить Яго за клевету. Отелло убил Дездемону, потому что хотел этого. Яго сказал только то, о чём Отелло и так уже подозревал. Он хотел убить свою жену, и Яго не мог заставить его это сделать. Никто не может заставить кого-то что-то сделать, если тот того не хочет."

Грейс сжала губы, сдерживая улыбку. Изабель провела точный и неординарный анализ характера Яго. Она и правда была умной девочкой и не особо нуждалась в Шекспире, чтобы выразить своё бунтарское настроение. Оно и так было очевидно.

Грейс хотелось, чтобы Дилан проводил больше времени со своим ребёнком. Прошло две недели с того вечера в библиотеке, когда он пообещал, что постарается выкроить время для дочери. Теперь он приходил в детскую каждый день, перед тем как отправиться писать симфонию, но эти визиты были короткими, минут на пятнадцать-двадцать. Он слушал, как Изабель упражняется на пианино, обсуждал с ней уроки, но не играл с ней, никуда не водил и не принимал вместе с дочерью пищу. С другой стороны, как Дилан мог отправиться с ней на прогулку или поужинать, если он проводил вечера и ночи вне дома и ложился спать не раньше восьми или девяти утра? Слуги рассказывали Грейс, что иногда он вообще не возвращался домой.

Грейс обсудила бы с ним эти вопросы раньше, но, за исключением второй половины дня, когда Дилан запирался в музыкальной комнате, он редко задерживался надолго дома. Изабель нуждалась в его любви и привязанности, а пятнадцати-двадцатиминутного общения в день ей было недостаточно.

Грейс отложила грифельную доску в сторону и посмотрела на свою подопечную у окна.

– Садись, Изабель, мы продолжим обсуждение Отелло.

Изабель не сдвинулась с места.

– Мы здесь уже целую вечность. Сейчас, должно быть, уже почти три часа.

– Ещё только половина третьего.

– Господи! – воскликнула Молли, услышав который сейчас час. – Я пообещала миссис Эллис рецепт ирландского хлеба несколько часов назад, и она захотела подать хлеб на ужин. – Молли отложила штопку и встала, глядя на Грейс. – Если вы не возражаете, мэм.

– Конечно, нет, – ответила она, и няня вышла из комнаты.

Грейс снова посмотрела в сторону окна.

– Твой отец придёт примерно через полчаса. А до тех пор мы будем изучать Шекспира. После визита отца ты можешь пойти в другую комнату и поработать над своим концертом.

Изабель не обернулась.

– Я же сказала, что больше не буду изучать Шекспира. Ненавижу его.

– Ты не ненавидишь Шекспира. И знаешь его пьесы настолько, что смогла поправить отца, когда он процитировал "Много шума из ничего" всего пару-тройку недель назад. Если бы ты ненавидела его произведения, то не разбиралась бы в них так хорошо.

Изабель повернулась и сердито на неё посмотрела.

– С папой весело. А с вами нет. – Она снова отвернулась к окну. – И что вы сделаете? Лишите меня возможности играть на фортепиано? Ну и пожалуйста. Мне всё равно.

Существовал и другой способ борьбы с плохим поведением, который она помнила по своему собственному детству. Грейс использовала его по отношению к своим младшим братьям и сёстрам. Если применять его разумно, он был гораздо эффективнее, чем лишения. Грейс решила, что пришло время им воспользоваться.

Стиснув зубы, она прошествовала через всю комнату к Изабель и схватила её за ухо. Результат оказался предсказуемым и мгновенным. Девочка громко взвизгнула в знак протеста, но больше ничего не смогла сделать. Грейс отвела свою ученицу обратно к столу и не слишком вежливо усадила на стул.

Изабель потерла ухо, снова нахмурившись.

– Ненавижу вас!

– Я сожалею об этом, – ответила Грейс, – но я тебя люблю и буду продолжать это делать, несмотря на подобные сцены.

Грейс повернулась к своему столу и взяла грифельную доску.

– Полагаю, теперь мы можем вернуться к "Отелло"? Ты высказала здравую мысль, Изабель. Если человека нельзя заставить делать то, чего он не хочет...

– Значит, – перебила Изабель, – у него очень бесполезная гувернантка.

Внезапно раздался смешок. Грейс и её ученица посмотрели на дверной проём, где прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, стоял Дилан и наблюдал за ними. Прошло уже две недели после кулачного боя и синяки на его лице приобрели желтоватый оттенок вместо фиолетового, придав ему ещё более распутный вид.

Застигнутая врасплох, Грейс крепче сжала грифельную доску. Сегодня Дилан пришёл раньше обычного.

– Папа! – Изабель оттолкнула стул и подбежала к Дилану. Он тут же отошёл от двери и наклонился, раскрыв объятия дочери, как и подобает отцу. Дилан улыбнулся Изабель, и Грейс решила, что с поблёкшими синяками он выглядел совсем как падший ангел: очаровательный, красивый и потрёпанный.

Он с лёгкостью поднял ребёнка на руки, видимо, полностью оправившись от своего боксёрского приключения.

– Я так рада, что ты пришёл! – воскликнула Изабель.

– Уроки сегодня даются с трудом? – спросил он.

– Она заставила меня читать "Отелло" и никуда не выпускала, – содрогнувшись, ответила Изабель, и с излишней наигранностью обвила руками шею Дилана. – Пожалуйста, забери меня отсюда!

Он взглянул на Грейс, адресуя теперь ей свою дьявольскую улыбку, и поставил дочь на ноги.

– Она снова ведёт себя как армейский генерал? – спросил Дилан.

Грейс проигнорировала его и взглянула на часы.

– Изабель, ты потратила на Шекспира ровно сорок две минуты. Пожалуйста, не преувеличивай.

– Не верь ей, папа, – сказала ему Изабель громким театральным шёпотом, чтобы Грейс тоже могла её услышать. – Прошло уже несколько часов. Она очень жестока ко мне.

– Жестока? – Он бросил на Грейс удивлённый взгляд. – Не верю.

Изабель принялась в красках расписывать ему, какой ужасной диктаторшей была Грейс, потому что заставила читать "Отелло", и почему это одна из самых скучных пьес Шекспира.

– Хуже её ничего нет, папа, – подытожила она. – Даже все

пьесы о Генрихе вместе взятые не идут с этой ни в какое сравнение. Я люблю комедии.

– Больше не переживай по поводу Отелло, – утешил он её. – Разве тебе не пора упражняться в игре на пианино?

– Пора. Могу я сегодня поиграть на твоём рояле?

– Можно, – поправила Грейс.

Изабель тяжело вздохнула, словно желая показать отцу, какими скучными бывают гувернантки.

– Можно сегодня поиграть на твоём рояле?

– Можно, – ответил он.

– Я пишу концерт. Пойдём, поможешь мне.

– Изабель, – ответил он, – тебе не нужна моя помощь. Ты прекрасно справляешься.

– Тогда дуэт? – предложила она. – Сыграем вместе?

– Я бы с удовольствием, но не могу. Не сегодня. – Дилан наклонился и поцеловал дочь в макушку. – Мне нужно идти. У меня встреча сегодня днём.

Он начал отворачиваться, но Изабель схватила его за руку.

– Папа! – воскликнула она. – Ты же только что пришёл!

– Я знаю, милая, но мне нужно идти, иначе опоздаю. – Он высвободил руку из её хватки, так и не заметив расстроенного выражения на её лице, потому что уже направлялся к двери. – Я вернусь поздно вечером, но, возможно, у нас получится поиграть завтра.

Грейс снова взглянула на часы. Сегодня он пробыл в детской ровно четыре минуты. Моменты дня, проведённые в компании отца, были самыми счастливыми для Изабель, а он смог уделить ей всего четыре минуты. Грейс стиснула зубы. Вечером она обязательно обсудит с ним его поведение. Она дождётся его возвращения, даже если это займёт всю ночь. Так не может больше продолжаться.

– Тогда завтра. – Изабель снова направилась к окну, опустив голову, когда проходила мимо Грейс, чтобы скрыть выражение лица, но Грейс успела мельком его разглядеть. На её лице не было ни хмурой гримасы, ни слёз, только ужасное, сокрушительное разочарование. Изабель подошла к окну и, встав спиной к комнате, уставилась на Лондон.

Грейс не могла этого вынести. Она развернулась и последовала за Диланом, но тут же остановилась, потому что он так и не ушёл.

Больше не улыбаясь, он уставился на спину Изабель. Сделал шаг в её сторону, но потом остановился. Сжав губы и не говоря ни слова, он резко развернулся и вышел из комнаты.

Грейс выбежала за ним из детской. Добравшись до лестницы, она перегнулась через перила как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поворачивает на лестничной площадке.

– Дилан! – крикнула она ему вслед. – Дилан, мне нужно с вами поговорить.

Он остановился и поднял глаза на Грейс с непроницаемым выражением лица.

– Придётся повременить. У меня встреча.

Дилан не стал дожидаться ответа и продолжил спускаться по лестнице, а потом скрылся из виду.

Черт бы его побрал. В расстроенных чувствах Грейс хлопнула ладонью по полированным деревянным перилам. Она поклялась себе, что поговорит вечером с Диланом и вернулась в детскую, где Изабель всё ещё стояла у окна.

С тяжёлым сердцем Грейс пересекла комнату и встала рядом с подопечной, проследив за взглядом Изабель, устремлённым на улицу внизу.

На тротуаре стоял Дилан в ожидании кареты, которая только что въехала на площадь. Карета остановилась перед домом, он залез внутрь и уехал.

Прошла минута, другая.

– Я ему не нужна, – проговорила Изабель всё ещё глядя в окно.

– Откуда ты знаешь, – сразу же возразила Грейс. – Он совсем недавно стал отцом. Дай ему ещё немного времени к тебе привыкнуть.

– У него был месяц.

Грейс чуть не улыбнулась. Для ребёнка месяц казался почти вечностью.

Изабель тяжело вздохнула.

– Я надеялась, что всё будет по-другому.

Заявление озадачило Грейс, и она посмотрела на детский профиль.

– В каком смысле?

– Не знаю. – Её голос звучал растерянно и жалобно. – Просто по-другому. Как принято в настоящих семьях. Я надеялась, что у нас с папой будет настоящая семья.

Грейс подумала о своём собственном детстве. Когда-то у неё тоже была настоящая семья, и она знала, как эта семья важна.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но у вас с папой и так настоящая семья.

Изабель покачала головой.

– Он уходит из дома каждый вечер и возвращается под утро. Куда он ходит?

Грейс прикусила губу. Вряд ли им обеим хотелось об этом знать.

– Если бы он меня любил, он бы не уходил так быстро. Мы бы вместе ужинали, играли на рояле, а перед сном он бы желал мне "спокойной ночи". Он брал бы меня с собой за город, мы бы вместе ели яблоки, он учил бы меня фехтовать. Я могла бы завести пони и научиться ездить верхом. – Изабель замолчала, а затем продолжила более твёрдым голосом: – Он всё время куда-то уходит и много пьёт. Он курит гашиш и принимает опиум. Путается с женщинами, устраивает дуэли, драки и многое другое. Я всё это знала ещё до того, как оказалась здесь. Но думала, что, как только к нему приеду, он полюбит меня и больше не будет заниматься подобным. Думала, он изменится.

"О, моя дорогая малышка, – подумала Грейс, с сочувствием глядя на Изабель. – Если бы можно было навязать свою любовь другому. Если бы мужчины могли меняться. Если бы это было так просто".

Внезапно Изабель оторвала взгляд от вида за окном и повернулась к Грейс, вздёрнув подбородок. На её лице появилось уже знакомое выражение твёрдой решимости.

– Я заставлю его полюбить меня! – воскликнула она с душераздирающей детской пылкостью, ударив кулаком по ладони другой руки. – Заставлю!

Грейс схватила Изабель в объятия и погладила ладонями спине, чтобы приободрить.

– Я уверена, что у тебя получится, – сказала она, надеясь всем сердцем, что так оно и будет.

Глава 12

Всё шло по плану. Поверенные подготовили документы в соответствии с пожеланиями Дилана: его официальное признание Изабель своей дочерью, смену её фамилии на Мур, указание Йена в качестве опекуна, если с Диланом что-нибудь случится, и новое завещание, по которому ей доставалось всё, что у него было.

Как только он подпишет документы, Изабель станет его законной дочерью. Дилан уставился на стопку бумаг перед собой на столе мистера Олта. И, хотя он знал, что поверенный ждёт, Дилан не торопился ставить свою подпись.

Не из-за сомнений. Как он и сказал Йену тем вечером две недели назад, у Дилана не было никаких сомнений в том, что Изабель его дочь, и даже его практичный, здравомыслящий брат это признал. Дилан медлил не из-за вопроса об отцовстве.

Дело было в выражении, которое появлялось на лице Изабель каждый раз, когда он поднимался в детскую. Она хотела большего, чем мимолётный визит и пара дуэтов на рояле. Гораздо большего. Она хотела, чтобы он её любил.

Дилан беспокойно заёрзал на стуле, ему стало не по себе. Он видел похожее выражение и на других лицах. Лицах, полных мечтательной надежды на то, что Дилан изменится, станет хорошим, поступит правильно. Лицах, на которых отражалось пылкое стремление угодить и ожидание его ответной любви. Изабель была ещё малюткой, но хотела слишком многого, как и все женщины независимо от возраста. Они возлагали надежды и мечты на пропащих мужчин и ожидали, что в конце концов обретут счастье.

А Дилан был для них пропащим. Его душой владела лишь музыка. Он был безжалостным, импульсивным и эгоистичным до мозга костей. Он предавался плотским утехам и наслаждался ими. Он не скрывал своей натуры, фактически выставлял её напоказ. И всё же судьба опять столкнула его с женщиной, которая смотрела на него с надеждой и желала того, чего он не мог ей дать.

Но Изабель же его дочь. Если кто-то в мире и должен иметь для него значение, то это его собственный ребёнок. Что с Диланом не так?

Он ущипнул себя за переносицу. Боже, глаза дочери внешне так напоминали его собственные, но их выражение было ему чуждо. Их невинный, уязвимый и полный веры взгляд вызывал у него единственное желание: убежать. Он не умел оправдывать ожидания. Он задыхался под их гнётом.

"Сомневаюсь, что вы имеете хоть какое-то представление о настоящей любви".

Грейс ошибалась. Он имел представление о любви, просто его любви на всех не хватало. Почти всю забирала музыка, а для живых существ оставшейся будет всегда недостаточно.

Разве Микаэла отвергла его не по этой причине?

"Я всегда буду для тебя на втором месте, Дилан. А я не хочу быть второй. Хочу быть первой".

Его дочь с мольбой в глазах, хотела стать для него первой.

Невозможно. Никто и никогда не сможет быть для него на первом месте. Даже его собственная маленькая дочка, не по годам развитая восьмилетняя девочка с грозным выражением лица и взглядом, полным надежды.

Мистер Олт вывел его из задумчивости, слегка кашлянув. Дилан посмотрел на сухого, щепетильного человечка за столом.

– Отличная работа, мистер Олт. Именно то, что я и хотел, спасибо.

– Мы стараемся всегда предоставлять наилучшие услуги вам и всей вашей семье, сэр.

Поверенный протянул ему перо.

Независимо от того, какие ожидания возлагала на него его маленькая девочка, это не отменяло ответственности за неё. Он взял перо из рук поверенного, обмакнул кончик в чернильницу на столе и нацарапал своё имя на каждой странице, где требовалась его подпись.

Закончив, он вернул перо и поднялся на ноги.

Мистер Олт тоже встал.

– Я отправлю все документы, касающиеся ваших доходов от семейного поместья, вашему старшему брату на подпись.

– Да. Благодарю, мистер Олт. Хорошего дня.

Низенький пожилой человек поклонился, Дилан отвесил поклон в ответ. Надев шляпу, он покинул контору и вышел на улицу, глубоко вдыхая свежий воздух. Дело сделано, теперь Изабель официально считалась его дочерью. Жаль только, он не чувствовал себя отцом.

В тот вечер, поужинав вместе с Молли и Изабель в детской, Грейс оставила свою ученицу на попечение няни и отправилась в библиотеку поупражняться в игре на скрипке, пока та принимала ванну. Грейс не хотелось злиться на Дилана, беспокоиться об Изабель или думать о волнительной дневной сцене. Её работодатель был сложным человеком, а воспитание подопечной отнимало много сил, поэтому сейчас Грейс хотелось немного побыть наедине с собой. Она закрыла дверь, отгородившись от остального мира, и окунулась в своё любимое занятие.

Когда час спустя Грейс вернулась в свою спальню, на туалетном столике её ждал сюрприз: полдюжины розовых тюльпанов из парка за окном. Букет был перевязан белой шёлковой лентой, и к нему прилагалась записка. На маленьком клочке бумаге была написана всего одна строчка знакомым ровным, плавным почерком.

"Я сожалею о своём поведении сегодня. Изабель".

Грейс дотронулась кончиками пальцев до одного из раскрывшихся бутонов в вазе и улыбнулась. Её подопечная была непростым ребёнком, но порой она совершала самые неожиданно приятные поступки.

"Обнадёживающий знак", – подумала Грейс и решила показать Изабель, как высоко она оценила заботливый жест.

Грейс осенила идея. Она порылась в своей сумке и нашла памятный альбом вместе с деревянной коробочкой, в которой хранила предметы до того, как поместить их в альбом. Грейс взяла букет тюльпанов и отправилась на поиски лакея. Двадцать минут спустя она вошла в музыкальную комнату.

Как и ожидала Грейс, Изабель сидела за роялем Дилана. На ней уже была надета ночная рубашка, распущенные волосы всё ещё оставались влажными после ванны. Изабель наигрывала какую-то мелодию по памяти. Судя по тому, что ни бумаги, ни пера поблизости не было, она не сочиняла музыку. Когда Грейс вошла в комнату, Изабель подняла на неё глаза. Следом появился лакей с деревянным ящиком в руках, в котором лежали необходимые предметы для осуществления задумки Грейс.

– Уэстон, поставь его вон туда, пожалуйста, – попросила она, указывая в угол. – И можешь быть свободен.

– Да, мадам.

Руки Изабель соскользнули с клавиш.

– Что вы собираетесь делать?

– Кое-что поместить в свой памятный альбом. – Грейс подняла букет тюльпанов, который держала в руке. – Спасибо за цветы.

Изабель смущённо заёрзала на скамейке, явно надеясь, что Грейс не станет раздувать из мухи слона и не расчувствуется по поводу цветов.

– Мне помогла Молли, – пробормотала она. – Мы ходили до этого в парк и нарвали их там. – Она взглянула на Уэстона, который обошёл рояль и удалился из комнаты, затем озадаченно посмотрела на Грейс. – У вас есть памятный альбом?

– Да. Тюльпаны такие красивые, что я хочу сохранить их на память, – объяснила Грейс. – Поэтому я положу их под пресс и засушу между страницами. Я помещу в альбом не только их. Поможешь мне?

Грейс подошла к столу, отодвинула стул в сторону и принялась доставать и раскладывать предметы из коробки. Изабель проследила за ней взглядом и через мгновение тоже подошла к столу.

– Вы собираетесь этим придавить цветы?

Изабель указала на четыре тяжёлые мраморные пластины на столе.

– Да, – ответила Грейс и потянулась за тюльпанами. – Во-первых, цветы не должны быть влажными.

Развязав бант, Грейс разложила тюльпаны в ряд на белой скатерти, затем поочерёдно их осмотрела и отрезала ножницами по паре дюймов от каждого стебелька.

– Теперь, – продолжила она, распределив листы промокательной бумаги поверх двух из четырёх мраморных пластин, – мы должны разместить цветы так, чтобы в плоском виде они выглядели красиво. Мы накроем их промокательной бумагой, а сверху положим две другие пластины.

Грейс провела все описанные ею манипуляции с цветами.

– Ну вот, через две недели мы сможем их достать и поместить в альбом.

– А там ещё осталось место? – спросила Изабель, с усмешкой разглядывая пухлый альбом.

– Вероятно, нет. Думаю завести новый, и первыми положу туда эти цветы. Вполне закономерно, поскольку переезд сюда ознаменовал новую главу в моей жизни. – Грейс обошла стол, подойдя к месту, где было больше пространства для работы и выдвинула стул. – Но сначала мне нужно добавить кое-что ещё в альбом, поэтому я решила заняться этим сегодня вечером.

Когда Грейс села, Изабель встала рядом.

– Что именно?

– Я так давно не открывала памятный альбом, что успела позабыть. Давай посмотрим. – Грейс взяла деревянную коробочку, которую принесла из своей комнаты, подняла крышку и высыпала содержимое на стол.

– Почему вы храните эти вещи? – спросила Изабель, разглядывая различные предметы, разбросанные по белой скатерти.

Грейс не ответила. Её взгляд зацепился за старую, потрёпанную кисть среди пёстрых безделушек, тонкую, как черенок гусиного пера. Грейс с удивлением обнаружила, что её вид больше не причиняет боли, лишь вызывает приятное поблёкшее воспоминание о былой жизни.

– Почему вы всё это храните? – снова спросила Изабель. – Я имею в виду, что они не представляют настоящей ценности.

– Они представляют ценность для меня. Каждая из этих вещиц имеет для меня своё особое значение. – Грейс посмотрела на Изабель. – У тебя разве нет памятного альбома?

Изабель удивлённо покачала головой.

– Нет, я ничего не храню. Кроме записей нот моей музыки, конечно. Их я никогда не выбрасываю.

– Почему ты не хранишь ничего другого?

Изабель пожала плечами.

– Мне нечего хранить.

Грейс показалось заявление бесконечно печальным, но она не подала виду, лишь улыбнулась.

– Возможно, тебе захочется завести памятный альбом, потому что теперь у тебя появится, что туда поместить.

– Что именно?

– Не знаю. Может быть, прядь волос твоего отца. Или лоскут малинового шёлка, чтобы он напоминал тебе о платье, которое твоя гувернантка не позволила купить.

– Но зачем мне хранить нечто подобное?

Грейс рассмеялась над искренним замешательством Изабель. Так же как и её отцу, сентиментальные чувства ей были чужды.

– Хочешь верь, хочешь нет, Изабель, но, возможно, когда-нибудь ты посмотришь на малиновый лоскут, вспомнишь тот первый день, когда мы ходили по магазинам, и посмеёшься, удивляясь, с какой стати тебе вообще захотелось ручную ящерицу. В нашей жизни происходит много событий, которые поначалу кажутся незначительными, но спустя время, когда мы оглядываемся назад, то радуемся, что они произошли, и воспоминание о них делает нас счастливыми.

Изабель указала на предметы на столе.

– Они вас делают счастливой?

– Некоторые. – Грейс взяла золотую кисточку и повертела её в пальцах. – Она от платья, которое я надевала на бал во дворце Шёнбрунн. – Грейс рассмеялась, вспомнив ту ночь. – Я танцевала все вальсы.

– Вы танцевали вальс во дворце Шёнбрунн? – изумилась Изабель. – С кем?

– С мужем. Все говорили, что супружеской паре не пристало танцевать только друг с другом. Нам было всё равно. Мы с удовольствием шокировали аристократов.

– У вас и правда был муж? Вы его не выдумали?

Немного удивившись, Грейс склонила голову набок, пристально глядя на Изабель.

– Да, у меня был муж. Он умер два года назад. С чего ты взяла, что я его выдумала?

– У некоторых женщин нет мужей, но они говорят, что есть, чтобы их считали респектабельными.

– Изабель! – воскликнула Грейс, гадая, рассмеяться ей или пожурить подопечную за столь дерзкое замечание. Ребёнок знал чересчур неожиданные факты.

По обыкновению, Изабель пропустила упрёк мимо ушей.

– Вы ничего не рассказывали о муже, и мне просто стало любопытно. Очень жаль, что он умер. – Она опустила голову, разглядывая предметы на столе. – Вам... – Изабель замялась.

– Мне? – подсказала Грейс, гадая, о чём хочет она спросить.

– Вам когда-нибудь бывает одиноко, миссис Шеваль?

Одиноко? Грейс закрыла глаза, почувствовав тяжесть в груди.

– Иногда.

– Мне тоже.

Грейс открыла глаза и посмотрела на Изабель, которая так и стояла, не поднимая головы. На глаза ей падали волосы, а плечи поникли. Грейс протянула руку и убрала волосы от её лица.

– Всем бывает одиноко, Изабель.

– Я знаю. – Маленькая девочка замолчала, затем проговорила тихим, доверительным шёпотом: – Я не имела в виду, того, что сказала. – Увидев озадаченный взгляд Грейс, она добавила: – Я вас не ненавижу.

– Рада это слышать, потому что я как раз имела в виду то, что сказала. Ты мне очень нравишься.

– Правда? – Изабель вдруг улыбнулась, демонстрируя внезапную смену настроения, которая была присуща и её отцу. – Значит, вы больше не будете заставлять меня вышивать?

– Не буду, – тут же ответила Грейс, – если перестанешь жаловаться на уроки немецкого.

Изабель скорчила гримасу, затем сдалась, и её лицо просветлело.

– Полагаю, знание немецкого поможет мне лучше понимать оперы Вебера?

– Верно, – рассмеявшись, согласилась Грейс. Жаль, что ей с самого начала не пришло в голову указать на этот факт. – Однозначно.

Изабель кивнула на синий бархатный мешочек на столе.

– Что это? – спросила она.

– А. – Грейс отложила золотую кисточку и взяла мешочек. Развязав шнурок, она вытащила мужскую белую перчатку и протянула её Изабель. – Она принадлежала Ференцу Листу.

– Не может быть! – изумилась Изабель, но перчатку взяла. – Вы меня разыгрываете.

– Не разыгрываю. Она досталась мне в прошлом году, когда Лист давал концерты в Париже. Он там живёт, кстати.

– Он сорвал перчатку, как, по слухам, делает перед тем, как начать играть?

– Да. Я играла в оркестре и видела это своими глазами.

– Вы играли в одном оркестре с Листом? Правда?

– Да. Три раза.

Это явно произвело впечатление на Изабель.

– Однажды я видела его портрет, – сказала она. – Он действительно так красив, как выглядит на картине?

– Да, он довольно привлекательный мужчина. Наверное, самый красивый из всех, что я видела.

– Но не красивее папы!

– Ты же моя верная девочка!

Грейс и Изабель подняли глаза, услышав голос. В открытые двери музыкальной комнаты вошёл Дилан, удивив их обеих своим неожиданным появлением.

– Ты вернулся, – сказала Изабель, на этот раз не побежав навстречу к отцу. Она повернулась к нему спиной и села за стол, скрестив руки на груди. – Ты сказал, что тебя не стоит ждать рано.

– Я передумал. – Он отвёл взгляд от дочери, на его лице промелькнуло виноватое выражение, которое Грейс не ожидала увидеть. На её губах заиграла улыбка.

Он это заметил и явно не обрадовался. Дилан нахмурился, внезапно заняв оборонительную позицию.

– Встречи закончились раньше, чем я ожидал, – сообщил он ей. – И только.

Грейс захотелось отметить, что ни она, ни Изабель не просили у него объяснений.

– Конечно, – сказала она, улыбнувшись ещё шире. – Вполне объяснимо.

Дилану не нравилось, когда его дразнили. Он отвернулся, снял пиджак и бросил его на спинку стула. Подойдя к роялю, он склонился над клавишами и принялся изучать ноты своей симфонии, разбросанные по полированной поверхности из орехового дерева.

Грейс строго сказала себе, что она не из тех женщин, которые беспардонно глазеют на мужчин. Но это не помешало ей воспользоваться моментом. Она медленно и пристально оглядела его фигуру. Белая льняная рубашка, жилет в чёрно-золотую полоску и чёрные брюки заостряли внимание на его мощном телосложении. Её взгляд задержался на облегающих брюках. Нужно быть слепой, чтобы не оценить подобное зрелище.

"Вам когда-нибудь бывает одиноко, миссис Шеваль?"

Одиноко? Боже, она изнемогла от одиночества.

Грейс вспомнила, как он стоял полуголый в своей спальне. О да, она не забыла ни одной мельчайшей детали. В память врезалось очертание каждого мускула и сухожилия на твёрдой, широкой груди и плечах. Синяки только подчёркивали его мужественность и силу.

Разглядывая стоявшего у рояля Дилана, Грейс напомнила себе, почему нельзя воображать его нагим. Она знала, куда могут завести подобные фантазии. По её телу разлилось приятное тепло, стоило ей представить, как она прикасается к его обнажённому телу, а в ответ Дилан прикасается к её.

Она заставила себя отвести взгляд и переключила внимание на свой памятный альбом.

– Я подумал, – сказал Дилан, – ненадолго вернуться домой и провести время со своей дочерью, прежде чем она ляжет спать.

Грейс взглянула на Изабель, та всё ещё сидела, скрестив руки на груди и плотно сжав губы. Было не похоже, что она готова простить отца.

Грейс перевела взгляд на Дилана и обнаружила, что он смотрит на неё, а не на дочь. О чём он думал? Что Грейс вмешается и всё уладит? Если так, то он жестоко ошибался. Пусть действует на свой страх и риск. Она отвернулась и принялась разбирать свои вещи на столе, делая вид, будто альбом интересовал её гораздо больше, чем его отцовские трудности.

Прошла целая минута, прежде чем Дилан пересёк комнату и подошёл к дочери. Он присел на корточки возле её стула.

– Я подумал, что мы могли бы сыграть в четыре руки. Если только ты не предпочтёшь разбить рояль о мою голову?

Грейс подняла глаза в тот момент, когда на его губах заиграла улыбка. Любая женщина, будь у неё хоть капля сострадания, вмиг простила бы ему всё на свете.

Однако Изабель оставалась непреклонной, она не повернула голову и не посмотрела на Дилана.

– Я не смогла бы поднять рояль, – фыркнув, пробормотала она.

– И слава богу. Ты себе не представляешь, во сколько он мне обошёлся.

Уловка сработала. Изабель рассмеялась, не в силах больше сопротивляться сокрушительному обаянию отца.

– Так ты сыграешь со мной дуэтом? – Дилан принялся её щекотать. – Или будешь продолжать дуться?

– Я не дуюсь. – Изабель повернулась к нему и, увидев его улыбку, рассмеялась ещё громче. – Папа!

Изабель сдалась слишком быстро. Грейс не знала, порадоваться за неё или пожалеть.

– Превосходно! – Он встал и отодвинул стул Изабель. – Ступай, – сказал Дилан и указал наверх.

Изабель встала, озадаченно глядя на него.

– Куда?

– За своими нотами. Ты же не думаешь, что я стану играть какое-то другое произведение, кроме твоего собственного?

Изабель рассмеялась, соскочила со стула и стремглав вылетела из комнаты.

– Она слишком быстро вам уступила, – сказала ему Грейс.

– Уверен, вы бы вели себя со мной гораздо строже.

Дилан обошёл стул Изабель и встал рядом с Грейс.

– Гораздо, – согласилась она, не поднимая на него взгляд. Грейс взяла баночку с клеем и притворилась, что полностью поглощена приклеиванием золотой кисточки от своего бального платья к странице альбома. – Я бы действительно заставила вас помучиться.

– Как долго, Грейс? – В поле её зрения попала его рука в синяках. Дилан наклонился ближе и коснулся бахромы. – Как долго мне ещё мучиться?

Пока Грейс наблюдала за тем, как его пальцы перебирают шелковистые золотистые нити, её захлестнули воспоминания о том, как эти же пальцы ласкали её кожу. Грейс тут же бросило в жар. Дилан придвинулся ещё ближе.

– Сколько мучений должен вынести мужчина?

Ради всего святого, он даже к ней не прикасался, а её тело горело огнём. Она закрыла глаза. Ни одна здравомыслящая женщина не связалась бы с Диланом Муром. Грейс повторила это себе три раза и только потом открыла глаза.

Он оставил кисточку в покое и взял белую перчатку, погладив большим пальцем инициалы известного композитора, вышитые чёрными шёлковыми нитями. Дилан выпрямился.

– Вам дал её Лист? Если вы играли в его оркестре, он, вероятно, бросил перчатку вам на колени.

Должно быть, Дилан слышал большую часть их разговора с Изабель.

– Так и было, он действительно бросил её мне на колени. – Грейс подняла на него глаза и вызывающе улыбнулась. – Разве это так удивительно?

– Боже, нет. – Он сделал паузу, зажав перчатку в кулаке. Столь мужской жест резко контрастировал с белоснежной тканью и атласной монограммой. – Вы, конечно, поняли, почему он это сделал?

– Конечно, – широко улыбнувшись, сказала она, играя с огнём.

Последовала долгая пауза.

– Вы приняли его приглашение?

Мысль о том, что она могла это сделать, разозлила Дилана. Похоже, у Грейс тоже получилось вывести его из себя.

– Вы задаёте неуместные вопросы, – чопорно сказала она.

– Всё равно ответьте. – Он наклонился ближе к ней. – Приняли?

С лестницы донеслись быстрые шаги Изабель, тем самым избавив Грейс от необходимости отвечать. Дилан выпрямился, бросил перчатку обратно на стол и отошёл прежде, чем дочь вернулась в комнату.

– Грейс, – бросил он через плечо, направляясь к роялю, – будете переворачивать для нас страницы?

Она взглянула на Изабель, девочка с таким обожанием смотрела на отца, что Грейс не смогла отказать. Она присоединилась к ним у рояля, заняв место чуть поодаль от Дилана справа. Изабель положила ноты своего дуэта на пюпитр и открыла их.

– Раз, и два, и три, – сосчитал Дилан, и они приступили к игре. Темп был быстрым, а мелодия живой. Переворачивая страницы, Грейс наблюдала за тем, как большие руки Дилана наряду с маленькими ручками Изабель порхают по клавишам. Они играли так красиво, будто делали это постоянно с тех самых пор, как Изабель научилась сидеть.

Даже играя без предварительной подготовки, они допустили всего две ошибки, и обе из-за того, что их руки столкнулись, когда их пути пересекались. Грейс перевернула последнюю страницу, они отыграли завершающие аккорды, остановились и рассмеялись.

– Браво! – зааплодировала Грейс, присоединяясь к общему веселью.

– Отличный дуэт, – похвалил дочь Дилан. Внезапно он обнял Изабель за талию и посадил к себе на колени, она взвизгнула от радости. – Давай попробуем так, – предложил он. – Ты сыграешь половину моей партии в дуэте, а я – половину твоей.

– Папа! – воскликнула она, всё ещё смеясь. – Ничего не выйдет.

– Почему?

Она повернула голову и посмотрела на отца.

– Так нельзя исполнять дуэт!

– Кто сказал? – спросил Дилан. – Давай попробуем.

Они попробовали, но из этого получился сплошной кавардак. Грейс не понадобилось переворачивать для них страницы, потому что Изабель так сильно смеялась, что не могла исполнить ничего связного.

В этот момент в комнату вошла Молли, и смех Изабель сразу же стих. Она знала, что приход няни означает конец веселью.

– Прошу прощения, сэр, – сказала Молли, приседая в реверансе, – но мисс Изабель пора спать.

– Нет! – воскликнула Изабель, поворачиваясь на коленях у отца и прижимаясь щекой к его груди. – О, папа! – взмолилась она и обвила руками его шею. – Ещё рано, разве мы не можем поиграть подольше? Было так весело. Ну пожалуйста!

Видимо, сердце Дилана было высечено из камня, потому что он не поддался на уговоры. Дилан закрыл глаза, сжал губы, и схватил запястья Изабель, словно намереваясь высвободиться из её объятий. Но, к удивлению Грейс, вдруг передумал, обнял дочь и зарылся лицом в её волосы.

Грейс моргнула и отвела взгляд. Возможно, Изабель была права, а Грейс ошибалась. Возможно, мужчины могли меняться. Какие-то из них. Иногда.

Через мгновение Дилан отстранился и встал, не отпуская Изабель.

– Маленьким девочкам пора отправляться в постель, потому что им нужен сон, – сказал он. – Тише, – предостерёг Дилан, когда она попыталась запротестовать и направился к дверям, неся дочь на руках. – Мы обязательно сыграем ещё.

Грейс и Молли последовали за ним вверх по лестнице в спальню Изабель. Молли откинула покрывала, Дилан уложил дочь в постель, затем укутал её в простыни и сел на край матраса. Он казался великаном по сравнению с крошечной кроватью и совсем маленькой девочкой.

Грейс наблюдала за ними с расстояния нескольких футов, пока Молли ходила по комнате, расставляя вещи по местам. С того места, где она стояла, лицо Дилана было не видно, но зато она разглядела лицо Изабель, которое внезапно стало задумчивым.

– Папа? – Нахмурившись, Изабель посмотрела на отца. – Ты сегодня вечером куда-нибудь идёшь?

Прошла секунда, другая.

– Да.

Изабель вытащила руку из-под простыни и схватила его за ладонь.

– Тебе обязательно уходить?

– У меня дела.

– Какие?

Дилан поёрзал на матрасе, но затем наклонился и поцеловал Изабель в нос.

– Какая разница? – поддразнил он. – Ты же всё равно будешь спать.

К удивлению Грейс, Изабель решила не развивать тему. Она едва заметно кивнула и отпустила его, всё ещё рассеянно хмурясь. Дилан поднялся на ноги, убрал руку дочери обратно под простыни и подоткнул их.

– Спокойной ночи, малышка, – пробормотал он и укрыл Изабель одеялом.

Изабель ничего не ответила, больше не пытаясь спорить с отцом. Это вызвало у Грейс подозрения. Она понаблюдала за Изабель некоторое время, но та уставилась в потолок, погружённая в свои мысли. Грейс многое бы отдала, чтобы узнать, что происходит в этой смышлёной головке. Ясно было одно: жди неприятностей. Грейс не сомневалась.

Глава 13

Грейс с Диланом оставили Изабель на попечение Молли и покинули детскую. Поскольку у него были планы на вечер, Грейс решила, что он попрощается с ней на втором этаже и удалится в свою комнату переодеться, но, к её удивлению, Дилан спустился вместе с ней на первый этаж.

– Вы собираетесь работать? – спросила она, указывая на свои вещи на столе, когда они вошли в музыкальную комнату. – Если так, я унесу всё в гостиную.

– Нет, оставьте. Я ухожу.

Однако Дилан не ушёл. Грейс подошла к столу и села, он последовал за ней, но садиться не стал. Когда она возобновила работу над альбомом, Дилан обошёл стол, изучая крупицы её жизни, разбросанные по белой скатерти.

Грейс наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он был самым непредсказуемым человеком. Его настроение менялось в считанные секунды, он мог вести себя самым непостижимым образом. Как сегодня вечером. Если бы днём, когда Дилан практически выбежал из детской, кто-нибудь сказал Грейс, что вечером он уложит дочь спать, она бы ни за что не поверила. А если бы кто-нибудь сказал, что он устыдится своих поступков, она бы назвала этого человека фантазёром.

Когда Дилан остановился напротив неё, она опустила взгляд на его руки. Он провёл пальцами по какому-то маленькому, отливающему золотом предмету и поднял его.

– Шпилька?

Она уставилась на тонкую изогнутую проволоку в его пальцах.

– Когда-то у меня была целая коробка таких шпилек, – ответила Грейс. – Мне пришлось все продать, но одну я оставила на память.

– Зачем? И для чего помещать её в памятный альбом?

– Шпильки подарила мне мама на моё семнадцатилетие. Я сохранила одну, потому что не... – Грейс замолчала и с трудом сглотнула. Она не поднимала глаз, сосредоточив взгляд на его руке и шпильке. – Я не хотела забыть.

Он подошёл ближе.

– Что забыть?

Дилан встал позади неё справа. Грейс заставила себя повернуть голову и посмотреть на него. С серьёзным видом он изучал её лицо в ожидании ответа, будто он имел для него первостепенную важность, хотя это просто невозможно.

– Я не хотела забыть маму, детство, откуда я родом. Дом и семью.

Её голос дрогнул, и она отвела взгляд, уставившись на предметы на столе. Небольшой альбом и кучка безделушек – вот и всё, что осталось от её прошлой жизни. И ещё воспоминания. Предметы расплылись перед глазами, превратившись в дьявольский калейдоскоп её жизни.

– Не плачь, Грейс.

Откуда, чёрт возьми, он понял, что она сглупила и расчувствовалась? Ведь с того места позади Грейс, он не мог разглядеть её лицо.

– Я не плачу.

Дилан придвинулся ближе и, склонившись, коснулся её ресниц. Она моргнула, размазав слезу по кончику его пальца, тем самым выставив себя лгуньей.

– Конечно, нет, – мягко проговорил он, убирая руку, – ты слишком благоразумна, чтобы расчувствоваться из-за шпильки. Прости, что я вообще мог такое предположить.

Он слегка улыбался, она поняла это по его голосу.

Грейс напомнила себе, что Дилан Мур – распутник. Она прекрасно знала, как легко он мог заполучить любую женщину. Он мог подкупить её деньгами, очаровать улыбкой и обаянием, доставить удовольствие в постели, в зависимости от того, что требовалось в конкретной ситуации. Он мог мастерски совмещать все эти методы, будто подбирая ноты для мелодии, в которую влюблялись многие женщины.

Она отдавала себе отчёт в том, что существовало множество других женщин, которым он оказывал внимание. Теперь очередь дошла и до Грейс. Хуже всего то, что ей хотелось верить в искренность его намерений. Ей хотелось верить в то, что он уделяет ей так много внимания, потому что неравнодушен к ней. Опасная иллюзия.

О любовных похождениях Дилана ходили легенды, как и о финалах его романов. Грейс подозревала, что он никогда по-настоящему не любил ни одну из тех женщин. Хуже того, он не видел в этом ничего зазорного.

В поле её зрения попала его рука, Дилан больше не держал в пальцах шпильку. Грейс не знала, куда он её дел. Он потянулся через стол, наклонившись к ней так близко, что коснулся грудью её плеча и взял розовую ленточку, которой когда-то была перевязана коробочка венского шоколада.

Дилан выпрямился, держа в пальцах узкую полоску розового шёлка. Грейс проследила за ним взглядом, уставившись на его руку, в которой ленточка казалась нелепой маленькой безделушкой. Он поднял другую руку, завязал ленточку бантиком, а потом неожиданно встал прямо за спиной Грейс и приколол бант к её волосам, видимо, с помощью золотой шпильки.

Пока Дилан пристраивал импровизированное украшение на тяжёлых косах, закреплённых у неё на затылке, Грейс оставалась совершенно неподвижной. Закончив, он не отстранился, а положил ладони поверх её головы.

Что он задумал? Прошло несколько секунд, а он так и не пошевелился. Словно в ответ на безмолвный вопрос он провёл большими пальцами по её вискам и запрокинул её голову назад. Его лицо нависло над лицом Грейс, чёрные глаза и ресницы оказались совсем близко, а на губах заиграла лёгкая улыбка. Он наклонился ещё ближе, его лицо скрылось из виду, и в поле зрения Грейс попала его мощная шея и бьющийся на горле пульс. Поглаживая большими пальцами её виски, Дилан накрыл её рот поцелуем.

Нежное прикосновение его губ обезоружило Грейс. Для Дилана всё происходящее было игрой, но как же трудно обращать на это внимание, когда он зажал её нижнюю губу между своими, нежно посасывая, словно сладость. Покусывая, пробуя на вкус, смакуя.

Грейс начала таять. Здравый смысл и самоуважение грозили полностью раствориться в густом тумане желания. Перевёрнутый поцелуй, смешанные чувства, Дилан, его руки и рот, его длинные волосы, которые чёрным занавесом окутывали её лицо. Она запуталась и больше не знала, чему следует верить, но точно знала, во что верить хотела. Внутри неё разыгрался голод, которого она не испытывала уже много лет.

Он выпрямился, провёл ладонями по рукам Грейс и поднял её на ноги.

– Грейс?

Она почувствовала, как Дилан отодвинул в сторону стул, стоявший между ними.

– Да?

– У тебя был роман с Листом? – спросил он, касаясь губами волос Грейс. Когда она не ответила, он притянул её к груди и положил ладони на её талию.

– Ответь, – проговорил он около уха Грейс. – Если не ответишь, – добавил он низким и бархатистым голосом, – я буду стоять позади тебя и целовать твоё ушко, пока ты этого не сделаешь. – Он подкрепил слова действием. Грейс вздрогнула, по всему телу побежали мурашки.

– Тебе же нравится? – спросил Дилан. Она почувствовала улыбку в его голосе. Дразня, он снова поцеловал её ушко. – Нравится?

– Да, – выдохнула она. – Да.

– Боже, какое прекрасное слово.

Когда Дилан втянул мочку её уха в рот, Грейс издала сдавленный стон, едва устояв на ватных ногах. Он обнял её одной рукой, прижав к себе ещё крепче, и прикусил зубами мочку уха. Свободной рукой Дилан принялся расстёгивать пуговицы на лифе платья. Нужно его остановить. Но Грейс этого не сделала.

Он был сильно возбуждён. Даже сквозь слои одежды она чувствовала напряжённый член у своих ягодиц. Грейс потёрлась о него, наслаждаясь ощущениями и инстинктивно стремясь отведать запретный плод, который её разум настойчиво отвергал. Дилан продолжал расстёгивать пуговицы на платье, крепко прижимая её к себе. Нужно остановить его, пока она ещё в состоянии.

– Дилан... – начала Грейс и сделала глубокий вдох, но он прервал её на полуслове.

– У тебя был роман с Листом? – спросил он снова, теперь его голос звучал требовательно и жёстко. – Я хочу знать.

– Какая разница?

– Разница есть. – Он просунул руку в расстёгнутый лиф, затем в низкий квадратный вырез сорочки и обхватил грудь под тугим корсетом. – Так был?

Словно со стороны до Грейс доносилось её собственное прерывистое дыхание.

– Я не из тех женщин, – выдохнула она, извиваясь в его объятиях и пытаясь напомнить себе об этом факте. – Сам знаешь. Я не завожу романов.

– Добродетельная женщина, – проговорил бесстыдник чересчур довольным голосом.

Он тихо рассмеялся, обдав тёплым дыханием её шею.

– Бедняга Франц.

Кончики его пальцев коснулись груди Грейс под корсетом. Дилан проложил дорожку горячих поцелуев вдоль линии её плеча до того места, где край частично расстёгнутого платья впивался в кожу. Дилан нетерпеливо хмыкнул и, перестав ласкать грудь, потянулся к оставшимся пуговицам, чтобы их расстегнуть.

– Я слышал твои слова. Ты говорила серьёзно, Грейс?

Его дыхание стало прерывистым. Когда с отточенным мастерством он расстегнул оставшиеся пуговицы и развязал тесёмки на сорочке, Грейс подумала, сколько раз он, должно быть, проделывал это раньше. Дилан вцепился в платье и стянул его с неё вместе с сорочкой, обнажив плечи.

– Тебе одиноко?

Что за нечестный вопрос. Она не ответила, но, с другой стороны, в этом не было необходимости. Он знал ответ и использовал его в своих целях. А она позволяла.

Дилан обхватил ладонями обе её груди, коснувшись большими пальцами обнажённой кожи над корсетом. Он просунул ногу между её бёдрами и несмотря на складки юбки прикоснулся к тому месту, которое горело огнём.

– Одиноко?

– Я... не думаю... О, боже.

Её голос затих. Она теряла рассудок, но понимала, что должна немедленно остановить Дилана. Одно безрассудное восхитительное совокупление не избавит её от одиночества. Лишённое чувств, оно не принесёт облегчения, а лишь ещё сильнее заставит страдать. Если Грейс продолжит играть с огнём, Дилан уничтожит остатки её самоуважения. Даже, когда он вызывающе принялся двигать бедром взад-вперёд, она заставила себя произнести:

– Дилан, остановись.

Сквозь пелену безумной страсти и какофонию звуков в голове он расслышал слово: "остановись". Дилан не хотел его слышать и попытался сделать вид, что ему показалось. Женщины несли всякую чушь в пылу страсти.

Грейс не могла говорить серьёзно. Только не сейчас. Не тогда, когда он держал её груди в руках, у него кружилась голова, он был возбуждён до предела, а она издавала тихие соблазнительные звуки. В данный момент он хотел лишь задрать юбки, вонзиться в её глубины и положить конец пытке. Остановиться сейчас было невозможно.

Дилан снова почувствовал, как она пошевелилась, но на этот раз, чтобы отстраниться.

Он не мог позволить ей уйти. Всё внутри него требовало логического завершения начатого. Дилан схватил её за плечи, пытаясь удержать на месте.

– Мне тоже бывает одиноко, Грейс. – В его голосе звучали твёрдые отчаянные нотки. – Пойдём со мной наверх. Немедленно.

Она застыла в его объятиях как статуя.

– Я думала, у тебя планы на вечер.

– Когда я могу провести этот вечер с тобой? – Если бы Дилан не находился в таком отчаянном положении, он бы рассмеялся. В целом мире не было ничего, что могло сравниться с Грейс в его объятиях. Он уткнулся носом в её шею, зная, что должен заставить её выкинуть из головы все безумные мысли о стремительном завершении вечера. – Какие у меня могут быть другие планы? – простонал он ей на ухо. – Абсолютно никаких.

Дилан почувствовал, как на секунду она заколебалась, смягчилась, задрожала, сводя с ума. Затем без предупреждения Грейс шагнула в сторону, вырвавшись из его крепких объятий.

– Нет, я не могу этого сделать. И не сделаю, – сказала она с такой откровенной прямотой, которую даже его затуманенный похотью мозг не мог игнорировать.

Он издал низкий свирепый звук в знак протеста, всё его существо восстало против внезапного отказа Грейс.

Она отвернулась и, склонив голову, принялась застёгивала пуговицы. Он обошёл Грейс, встал перед ней и заметил, что у неё дрожат руки.

– Грейс, – сказал Дилан, стараясь говорить мягко, хотя внутри него бурлил хаос. – Грейс, останься со мной.

– Я остаюсь. – Её голос звучал чопорно и холодно. Этот обыденный тон привёл Дилана в бешенство. Только дрожь в пальцах выдавала истинные чувства Грейс. – Я должна остаться на год.

– Я не это имел в виду. – Он обхватил её лицо ладонями.

– Я сказала "нет", – мягко напомнила ему Грейс. Она не делала попыток сбежать, просто посмотрела ему в глаза и сказала: – Ты дал мне честное слово.

Упоминание чести в данный момент было просто смешным, но она смотрела на него таким спокойным и непоколебимым взглядом своих зелёных глаз, что внезапно его осенило: Грейс испугалась. И правильно. Если Дилан задержится здесь ещё на мгновение, то за себя не ручается. Вой в мозгу перешёл в визг, ему показалось, что голова вот-вот взорвётся.

Он грязно выругался, развернулся и направился к дверям, возненавидев себя и Грейс. Нужно поскорее убраться отсюда, пока он не лишился самообладания. Никогда прежде Дилан ещё не был так близок к тому, чтобы взять женщину силой. Он рывком распахнул двери, они ударились об оштукатуренные стены, скорее всего, оставив вмятины. Лакей, сидевший в кресле у двери, вскочил на ноги.

– Подай карету, – велел Дилан, проходя мимо слуги, его голос сорвался на крик из-за шума в голове. – Я ухожу.

Он взбежал по лестнице в свои покои и послал Фелпса за горячей водой. Менее чем через пятнадцать минут Дилан уже побрился, переоделся в вечерний костюм и стоял в фойе в ожидании кареты. Внутри него всё ещё бушевала неутолённая похоть, голова разрывалась от звона, белого шума и эротических звуков, которые издавала Грейс за две секунды до того, как высвободилась из его объятий.

Видимо, он наконец окончательно лишился рассудка. Грейс, должна была исцелить Дилана, но в итоге стала причиной его сумасшествия. Вот уже несколько недель он бегал за женщиной, как щенок, которого постоянно отвергали, но он всё равно возвращался.

Последние две недели, пока Дилан приходил в себя от побоев, он пытался выкинуть её из головы, чтобы погрузиться в работу над симфонией, но Грейс продолжала вторгаться в его мысли с завидным постоянством, лишая его возможности слышать музыку. В каком-то смысле в его жизни ничего не изменилось с приходом Грейс. Он так и не мог сочинять. Дилан уходил из дома, колесил по городу в поисках удовольствий, потакал своим прихотям, делал всё то, чем и так обычно занимался, за одним вопиющим исключением.

Он и пальцем не прикасался к другой женщине, не говоря уже о том, чтобы лечь с ней в постель. В действительности он этого и не хотел, ведь был слишком очарован женщиной, живущей под одной с ним крышей.

Сколько это может продолжаться? Он уже несколько недель томился в ожидании, довольствуясь лишь несколькими страстными поцелуями и множеством эротических фантазий. Он хотел воплотить хоть одну из них в жизнь, чёрт возьми.

Прежде чем вечер закончится, он уложит женщину в постель. Страстную и податливую, которая не откажет в тот момент, когда его член рвётся наружу, срывая пуговицы на штанах. Куртизанка, дама полусвета, проститутка – неважно, сгодится любая, лишь бы не добродетельная особа. Когда, чёрт возьми, он успел это забыть?

Когда карета остановилась перед домом, Осгуд накинул Дилану на плечи пальто, лакей открыл перед ним парадную дверь, и он вышел на свежий воздух тёплой весенней ночи

Дилан облегчит свои мучения. Он точно знал, что ему сейчас нужно, и это была не добродетельная женщина.

"Хорошо, что папин дом стоит на углу площади", – подумала Изабель, сидя в темноте на корточках и наблюдая сквозь решётку боковых ворот, как отцовское ландо отъезжает от конюшен и направляется к парадному входу. Слава богу, складывающаяся крыша кареты была поднята.

Как только карета проехала мимо неё, она схватила чёрное шерстяное одеяло, которое взяла с собой, открыла ворота и побежала за ландо до угла дома, где карета свернула налево.

Изабель прижалась к стене дома и прислушалась. Ландо остановилось всего в нескольких футах от неё перед парадным входом. Дверца кареты открылась, отец дал указания Робертсу, затем дверца закрылась. В этот момент Изабель выглянула из-за угла и увидела спину Робертса, кучер направлялся к козлам.

Изабель поняла, что это её шанс, поэтому выскочила из-за угла и подбежала к карете сзади. Ухватившись за перекладину, она подтянулась и забралась на запятки.

– Пошёл, – крикнул Робертс, ландо дёрнулось вперёд и тронулось с места. Изабель была небольшого роста, и если бы кучер оглянулся, он бы её не увидел, но она опасалась, что прохожие могут заподозрить неладное, заметив слишком низенького и миниатюрного лакея без ливреи. Ей совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь обратил внимание Робертса на безбилетника. Она с головы до ног закуталась в чёрное одеяло и свернулась калачиком на запятках, надеясь, что со стороны её можно принять за котомку.

Если поступки отца не попадали в светскую хронику, как например, кулачный бой двухнедельной давности, она не знала, куда он уходил по ночам и могла только догадываться. Он был членом "Брукса" и ещё нескольких других клубов, но Изабель понятия не имела, чем именно мужчины занимаются в подобных заведениях. Играют в азартные игры и выпивают? Это не так уж и сильно её смущало. Судя по всему, папа много выигрывал в карты и вполне мог позволить себе проиграть. Он выпивал, но не напивался до такой степени, чтобы вытворять ужасные вещи, которые делали многие пьяницы, так что ничего страшного.

Что касается других его поступков, то некоторыми из них она даже гордилась. Как же здорово, когда твой отец – красавец, фехтует на вершине каменной стены и участвует в гонках на фаэтонах, запряжённых четвёркой лошадей.

А вот его любовные похождения – совсем другое дело. Изабель довольно много знала о подобных вещах и собиралась положить конец его романам. Если он собирался стать таким отцом, какого она хотела, то должен жениться на хорошей женщине. Тогда у Изабель появятся братья и сёстры, с которыми можно играть, и она больше не будет одинока. Она хотела жить в папином поместье за городом, где росли фруктовые сады и были маленькие цыплята и пони.

Во время поездки из Меца она подробно спланировала, какой будет её жизнь с отцом, и намеревалась не отклоняться от плана. Папе просто нужно измениться, а Изабель поможет.

Она не знала, как далеко они заехали, но ей показалось, что прошло немало времени, прежде чем ландо наконец замедлило ход, а затем и вовсе остановилось. Карета слегка покачнулась, когда кучер спрыгнул на землю. Робертс открыл дверцу её отцу, и между ними завязался разговор, из которого Изабель поняла, что папа намерен пробыть здесь несколько часов, Робертс может оставить карету в конюшне до особого распоряжения.

Изабель крепко зажмурила глаза и не шевелилась, надеясь, что никто не кинет взгляд на запятки. В противном случае, всё пропало. Карета снова покачнулась, когда Робертс забрался обратно на козлы. Изабель выглянула из-под одеяла и увидела, как отец заходит в дом. Это была небольшая вилла, окружённая парком и деревьями.

Карета подъехала к задней части дома, и Изабель снова натянула одеяло на голову. Когда ландо встало на стоянку в конюшне, Робертса начали приветствовать другие кучера. Изабель сделала вывод, что отец бывал в этом доме раньше, потому что все шестеро кучеров, судя по всему, хорошо друг друга знали.

Придётся дождаться подходящего момента, когда можно будет сбежать незамеченной. Прошло немало времени, прежде чем шанс предоставился, когда мужчины начали играть в кости. По звуку их голосов она поняла, что они собрались где-то в районе передней части карты, и когда игра их полностью захватила, Изабель выглянула из-под одеяла и увидела прямо перед собой открытые двери конюшни. Она соскользнула с запяток и побежала к ним под взволнованный крик победителя позади неё.

Взобравшись по плющу, Изабель перелезла через садовую стену виллы. Она подёргала несколько дверей, но все они были заперты, потом добралась до оранжереи в дальнем конце дома, дверь которой оказалась открыта. Мысленно поблагодарив нерадивых слуг, она проскользнула внутрь.

Откуда-то сверху до Изабель донеслись фортепианная музыка, голоса и смех. Видимо, званый вечер был в самом разгаре. Она прокралась по дому, прячась от слуг, и сумела отыскать лестницу никем не замеченной. Добравшись до вершины лестницы, Изабель уже догадывалась, что это за вечеринка.

Она и раньше становилась свидетельницей подобных званых вечеров. Мама иногда их устраивала. Изабель осмотрелась по сторонам, кинула взгляд с лестницы вниз, затем мельком выглянула из-за косяка открытой двери в гостиную.

Да, она оказалась права. Искусственные пальмы, множество позолоченных зеркал и красные обои. Почему в домах куртизанок обои всегда были красными, Изабель не понимала, но подозревала, что это неспроста. В воздухе висел дым, чувствовался запах табака и гашиша. Папа мог находиться в той гостиной, а мог уже подняться наверх с одной из женщин. Нужно выяснить.

Изабель снова высунула голову из-за двери. В углу имелось пианино, на нём играл молодой человек. В гостиной стояло несколько столов, за которыми мужчины и женщины играли в покер на раздевание. В креслах, на диванах и на полу развалились парочки и занимались они не разговорами. Вспотевший чернокожий мальчик обмахивал опахалом собравшихся, но густая завеса дыма от сигар и стеклянных трубок делала его работу бесполезной.

Изабель снова скрылась за дверью, сжав губы от гнева и отвращения. Что в Англии, что в Меце – всё одно и тоже. Только родители разные. Изабель больше этого не потерпит.

Отец находился где-то в доме, и она его отыщет. Изабель снова высунулась, медленно обвела гостиную взглядом и заметила его. Он лежал на кушетке в дальнем углу комнаты головой к двери. Женщина под ним откинула рукой его волосы, её длинные светлые локоны покрывали кушетку и ниспадали на пол. Изабель увидела, как он улыбается незнакомке, и почувствовала себя так, будто получила удар под дых. Это точно был её отец.

Он опустил голову, уткнувшись лицом в наполовину обнажённую грудь блудницы, и она выгнулась ему навстречу. Женщина убрала руку, тогда его чёрные волосы упали, словно занавес, скрыв их лица. Все планы Изабель по обретению настоящей семьи рушились на глазах. Она вошла в гостиную.

Сперва никто не обращал на неё внимание. Затем музыка смолкла, головы начали поворачиваться в сторону Изабель, и в комнате воцарилась тишина. Сквозь приглушённые голоса и потрясённый шёпот послышался женский смех.

– Так! – воскликнула она. – Кто это к нам пришёл?

Изабель не взглянула в сторону женщины. Не сводя глаз с папы, она скрестила руки на груди и сказала громко и чётко:

– Я пришла за отцом.

Он поднял голову и откинул назад волосы. При виде потрясённого выражения его лица Изабель мрачно и удовлетворённо улыбнулась.

– Боже милостивый! – нарушил тишину его ошеломлённый баритон.

Глава 14

Дилан не стал дожидаться, когда прикажут подать его карету. Он не удостоил взгляда присутствующих в гостиной и даже не поднял с пола вечерний пиджак. Его единственной мыслью было поскорее забрать дочь из этого места. Дилан молча подхватил её на руки и вынес из гостиной, прикрыв рукой глаза Изабель, проходя мимо полуодетой и весьма страстной парочки на лестнице. Затем он вышел через парадную дверь.

– Папа... – начала она, пока он нёс её к конюшне за домом.

– Ни слова, юная леди, – сказал он. – Ни слова.

Она покорно замолчала, чему Дилан был откровенно рад. Он не хотел сейчас ничего обсуждать. Его буквально выворачивало наизнанку при мысли о том, что, должно быть, увидела Изабель. Он делал глубокие вдохи, пытаясь избавиться от дурманящего гашишного тумана в голове. Пульс отбивал барабанную дробь, звон в голове снова становился громче. Ещё никогда он не был так зол.

– Робертс! – взревел он, входя в конюшню и прерывая оживлённую игру в кости. – Мы уезжаем, немедленно!

Увидев ношу в руках хозяина, молодой, добродушный кучер перестал улыбаться.

– Что за чертовщина? – вскрикнул он, затем посмотрел на мрачное выражение лица Дилана, натянул кепку в знак молчаливого согласия и отправился запрягать лошадей. Дилан вынес Изабель во двор конюшни.

Только когда они оказались в ландо и тронулись с места, он снова обрёл дар речи.

– Что, по-твоему, ты здесь делала? – потребовал объяснений Дилан. – И как ты сюда попала?

– Я ехала на запятках как лакей. Какое это имеет значение? Я хотела выяснить, куда ты уходишь по ночам, и, думаю, теперь выяснила.

Изабель посмотрела на Дилана. Лунный свет, проникавший через окно, осветил её лицо, на котором отражались одновременно отвращение и женское презрение. Взгляд дочери подействовал на него странным образом, он задел Дилана как ни один женский взгляд прежде.

– Ты знаешь, насколько опасным может быть Лондон? – вскричал он. – Когда я думаю о том, что могло с тобой приключиться... – Дилан потрясённо замолчал. Он представил себе, какие опасности могли подстерегать маленькую девочку на ночной лондонской улице, и его охватили гнев и смятение. – Если ты ещё раз вздумаешь за мной следить, я тебя высеку.

Изабель отвернулась и уставилась в открытое окно ландо. По её щеке скатилась слеза неподдельной боли. Дилан будто получил удар под дых. Сердце защемило, к горлу подступил ком. Он с самого начала знал, что будет плохим отцом. И вот доказательства.

Дилан потёр ладонями лицо, не зная, что делать. Если бы здесь была Грейс, она бы дала дельный совет, но, учитывая, где он только что находился, Дилан вряд ли смог бы объяснить ей ситуацию и попросить о помощи.

Та белокурая куртизанка немного напоминала Грейс: стройная, с гривой ниспадающих, как золотой шёлк, волос. Именно поэтому он её и выбрал. Правда глаза у куртизанки были голубыми, а не зелёными, но поскольку она их сомкнула, приоткрыв рот в притворном экстазе, пока он ласкал её под юбками, Дилан практически поверил в свою фантазию. Жалкая альтернатива для отчаявшегося мужчины.

Глядя на дочь, которая пострадала по его вине, он не знал, что сказать. Дилан коснулся её щеки, смахнув слезу.

– Изабель, – начал он. – Не плачь.

Она оттолкнула его руку.

– Не говори мне, что делать, – выпалила она со всей детской яростью, на которую только была способна восьмилетняя девочка. Вытерев слезу, Изабель добавила: – Ничего не изменилось. Раньше, сидя в своей комнате, я глядела в окно и мечтала, что однажды ты приедешь и заберёшь меня, и тогда у меня появится настоящий отец. Я думала, ты отвезёшь меня в Англию, мы поселимся в твоём поместье, и у меня будет пони и яблоневый сад, а ты будешь обо мне заботиться. – Она вперила в него презрительный разгневанный взгляд. – Но ты так и не приехал.

– Я не знал о твоём существовании.

– Но теперь-то ты знаешь, – возразила она, на это Дилану было нечего ответить. – И всё равно ничего не изменилось. – Её голос сорвался на рыдание. – Всё, чего ты хочешь, – это чтобы я не мешала! Ты такой же, как и все остальные.

Дилан нахмурился.

– Кто все остальные?

Изабель откинулась на спинку сиденья. Шмыгнув носом, она поджала ноги, обняла колени руками и посмотрела на Дилана.

– Мамины друзья. Каждый раз, когда у неё появлялся новый друг, мы переезжали в другой дом, её друг навещал нас, и мама говорила, что он станет моим папой, но никто из них не был моим папой. Потому что им был ты, но ты так и не приехал. Когда очередной ненастоящий папа уставал от мамы, мы снова переезжали. Это место... – Она замолчала и указала большим пальцем на дом позади, из которого они только что уехали. – Мама жила в таком, когда ты впервые посетил Мец. Я слышала, как она кому-то об этом рассказывала.

Вивьен. В голове Дилана промелькнуло смутное воспоминание о хорошенькой темноволосой куртизанке с карими глазами. Они так и не смогли прийти к соглашению. Он провёл с ней пару ночей, но она запросила слишком высокую цену за услуги содержанки, которой, по мнению Дилана, не стоила.

Должно быть, земля под ним разверзлась, потому что ему показалось, будто он проваливается в глубокую тёмную бездну прямиком в ад.

Дилан пытался убедить себя в том, что его вины в этом не было. Он ведь не знал о существовании Изабель. Но легче не становилось. Глядя на дочь, совсем ещё маленькую девочку, он с ужасающей ясностью осознал, какую жизнь она вела. Боль в груди усилилась.

Изабель начала мучительно и безутешно всхлипывать.

– Я думала, ты будешь другим. Думала, раз ты мой отец, то станешь заботиться обо мне и любить, но ты не мой отец. Ты такой же ненастоящий, как и все до тебя.

Каждое слово ранило словно кинжал.

– Я не глупая, знаешь ли! – воскликнула она. – Я знаю, что за мужчины были в том доме! Те же самые, которых я наблюдаю всю свою жизнь. Когда они приходили навестить маму, я знала, чего они хотели! – Внезапно она накинулась на Дилана и принялась колотить его своими маленькими кулачками. – Ты такой же, как они!

Такой же, как они. Дилан обхватил руками напавшую на него маленькую фурию. Ему стало тошно и стыдно, как никогда раньше. Такой же, как они.

Боже, так и есть.

Он посадил рыдающую дочь к себе на колени и крепко прижал к груди. Дилан не знал, что сказать в утешение. Он лишь обнимал её и гладил по волосам, пока она плакала, и с каждой её слезинкой погружался всё глубже в преисподнюю.

Когда карета вернулась обратно в Лондон, Диланом овладел инстинкт защитника, который раньше казался ему чуждым. Он понимал, что должен что-то сделать, как-то загладить вину перед Изабель. Долгое время о ней никто не заботился, с ней плохо обходились и её мать, и он сам. Это его дочь. Ему её растить, защищать и оберегать. Дилан нёс за неё ответственность. Больше нельзя уклоняться от своих отцовских обязанностей, да он и не хотел.

– Мне очень жаль, милая, – пробормотал он, прижимаясь губами к её волосам. – Мне чертовски жаль. Я не знал, в каких условиях ты жила. Если бы знал, то обязательно приехал. Клянусь жизнью, я бы приехал и забрал тебя. – Он не был до конца уверен, что поступил бы таким образом, но сейчас сказал бы что угодно, лишь бы остановить поток слёз. Что угодно.

– Я всю жизнь хотела иметь настоящую семью, – прорыдала она, уткнувшись в его рубашку.

– Я знаю. – Он поцеловал её в висок. – Знаю. Мы будем настоящей семьей. Ты и я. Обязательно будем.

Изабель ничего не ответила. Она вцепилась в его манишку и уткнулась щекой ему в плечо, продолжая рыдать. Только когда они добрались до Гайд-парка, она наконец затихла и заснула. Дилан прижался губами к волосам спящей дочери и прошептал:

– Я изменюсь, Изабель. Я стану тебе настоящим папой. Клянусь.

Грейс была в панике, как и все домочадцы, но старалась не показывать виду.

– Подумайте, – приказала она окружившей её горстке слуг. – Где она может быть?

Молли заплакала.

– О, мадам, это всё моя вина. Я оставила её всего на несколько минут. Я не могла уснуть и спустилась вниз выпить чашечку чая. Я думала, она спит.

Грейс прижала ладонь ко лбу, кружевная отделка на манжете пощекотала её щёку.

– Я знаю, Молли, перестань себя ругать. Это делу не поможет. Она взяла что-нибудь из одежды?

– Нет, мадам. Я дважды проверила. Она надела один из своих старых сарафанов и белую рубашку, которые носила, когда жила с монахинями. Туфли и пальто.

Грейс подняла голову, посмотрела на Осгуда, затем перевела взгляд на миссис Эллис.

– Её нет ни на кухне, ни в комнатах для прислуги? И её нет снаружи, в парке?

Дворецкий и экономка одновременно покачали головой.

– Ничего не понимаю, – проговорила Грейс. – Если Изабель оделась и взяла пальто, то, видимо, сбежала, но почему тогда она не прихватила с собой ничего из вещей? – Ответа не последовало. С другой стороны, она на него и не рассчитывала.

– Мы обыщем дом ещё раз, и если не найдём её, то придётся вызвать констеблей. Осгуд, прикажи лакеям опять прочесать парк, северные и южные конюшни и все прилегающие территории. Если встретят прохожих в столь поздний час, пусть спросят, не видели ли они девочку. Миссис Эллис, возьмите горничных и проверьте помещения для прислуги, а затем поднимайтесь на верхние этажи. Мы с Молли начнём с детской, а далее спустимся вниз. Молли, пойдём со мной.

Слуги начали расходиться, как вдруг в парадную дверь позвонили.

– О, может быть, кому-то удалось её найти! – воскликнула Молли, пока Осгуд открывал входную дверь.

Молли оказалась права. На пороге стоял Дилан, на нём не было ни вечернего пиджака, ни пальто, а на руках он держал спящую Изабель. Грейс почувствовала такое сильное облегчение, что у неё подкосились колени.

Он взглянул на слуг в ночных рубашках и халатах.

– Кого-то ищете? – спросил он, заходя внутрь.

– Спаси и сохрани нас! – воскликнула Молли. – Всё это время она была с хозяином.

Слуги принялись задавать вопросы, но Дилан их осадил.

– Тише, вы её разбудите. С ней всё в порядке, просто она устала. – Он направился к лестнице. – Молли, пойдём со мной. Все остальные могут возвращаться в постель.

Молли последовала за ним вверх по лестнице. Грейс не собиралась возвращаться в постель, не выяснив, что произошло, поэтому тоже отправилась в детскую. Стоя неподалёку, она наблюдала за тем, как Молли откидывает простыни, а Дилан укладывает Изабель в постель. Когда няня собралась укрыть Изабель, Дилан её остановил.

– Я сам.

Вот уже второй раз за ночь он укладывал дочь в постель. Грейс окинула взглядом его лицо, угрюмо опущенные плечи и поняла, что произошло нечто ужасное. Она подозревала, что Дилан взял дочь с собой не по своей воле. Он выпрямился и отстранился от постели.

Дилан посмотрел на Молли, которая нервно заламывала руки.

– Если ты ещё раз оставишь её одну, – тихо проговорил он, – я выставлю тебя вон. Ты меня поняла, Молли?

– О, да, сэр! – прошептала она, едва держась на ногах от облегчения, что ей выпал второй шанс. Она ухватилась за столбик кровати. – Благодарю вас, сэр.

Дилан наклонился и поцеловал спящую Изабель в лоб.

– Спи, малышка, – проговорил он. – И больше не плачь.

Он направился к двери, а затем на лестницу. Грейс последовала за ним.

– Почему Изабель плакала? – спросила она, когда они спустились на первый этаж. – Что случилось?

– Иди спать, Грейс.

Она с изумлением увидела, как он открывает входную дверь.

– Куда ты?

– На прогулку, – ответил Дилан и закрыл за собой дверь.

Грейс развернулась и пошла обратно вверх по лестнице. Войдя в свою комнату, она задула свечу, но была всё ещё слишком взволнована, чтобы отправиться спать. Она подошла к окну и посмотрела вниз. Луна ярко озаряла кусты и деревья парка в центре площади. Грейс почти сразу заметила Дилана, но он не прогуливался, а сидел на скамейке в парке, наклонившись вперёд и спрятав лицо ладонях.

Случилось нечто ужасное.

Грейс вытащила из-под кровати чёрные кожаные полуботинки, поспешно их зашнуровала, а затем снова надела халат. Она схватила пальто, накинула его на плечи и спустилась вниз. Выйдя на улицу, она обнаружила, что Дилан так и сидит на том же месте и в той же позе. Она тихо закрыла за собой входную дверь и пошла к нему.

Дилан заметил её, только когда Грейс встала прямо перед ним. Он сразу напрягся, отняв руки от лица и выпрямился.

– Мне казалось, я велел тебе возвращаться в постель.

– Это не означает, что я должна подчиниться.

Он даже не улыбнулся.

– Верно.

Грейс села рядом с ним.

– Дилан, что случилось?

Он молчал так долго, что Грейс уже перестала надеяться на ответ, но в конце концов Дилан заговорил.

– Изабель забралась на запятки ландо и проследила за мной. – Он сделал паузу, глубоко вздохнул и посмотрел прямо ей в глаза. – Я был в борделе.

Грейс потрясённо уставилась на него, хотя чему здесь удивляться? После того как они страстно целовались, и она ему отказала, он отправился в публичный дом. Тело Грейс всё ещё хранило воспоминание о каждом поцелуе и каждой ласке, а он взял и отправился в бордель.

– Понятно. – Она отвела взгляд. Всё это неважно, только ребёнок имеет значение. – Неужели Изабель... – Грейс замолчала, не в силах задать вопрос.

– Да, она меня видела.

Суровый тон заставил Грейс снова посмотреть на Дилана. Он опять наклонился вперёд, упёршись локтями в колени и обхватив голову руками.

– Понятия не имею, как она умудрилась пробраться в тот дом незамеченной, – сказал он низким скрипучим голосом. – Она застукала меня в компании...

– Шлюхи? – подсказала Грейс, когда он не смог подобрать слово.

Дилан не вздрогнул от резких ноток в её голосе.

– Я не виню себя за это. Я был перевозбуждён, тебе ли не знать.

– Хочешь сказать, что это моя вина? – тихо спросила она.

– Нет, чёрт возьми, я не это хочу сказать. – Он выпрямился, повернувшись на кованой железной скамье лицом к Грейс. – Я так сильно хотел тебя, что просто не мог смириться с тем, что ты мне не достанешься. Поэтому я пошёл к куртизанке, которая больше всего похожа на тебя!

Грейс уставилась на него, поразившись признанию.

– И я должна быть польщена? – через мгновение спросила она.

– Она и в подмётки тебе не годится, признаю, но что поделать. Я мужчина, холостяк, и привык иметь любовницу. Когда у меня её нет, я ищу женскую компанию, вряд ли этот факт является секретом. Я не собираюсь оправдываться за свои потребности и желания, они вполне естественны и обоснованы.

Грейс не знала, как отнестись к тому факту, что от безысходности он отправился к куртизанке, похожей на неё. Как женщина должна реагировать на подобные заявления? Испытать отвращение? Счесть его за комплимент? Прийти в ужас?

Она напомнила себе, что не имеет на него никаких прав. Грейс сделала свой выбор и отвергла Дилана. Он сделал свой и отправился к шлюхе. В этом нет ничего удивительного, за одним исключением. Будь отец Изабель человеком другого склада, ей бы и в голову не пришло за ним следить.

Внезапно Грейс посетила другая мысль, от которой скрутило живот.

– Изабель стала свидетельницей вашей... интерлюдии?

– Мы не успели раздеться, если ты это имеешь в виду!

– Избавь меня, пожалуйста, от подробностей. – Представив себе, как Дилан ласкает какую-то полуодетую блондинку точно так же, как недавно ласкал её. Грейс стало больно, будто внутри неё открылась рана. – Если ты не чувствуешь за собой вины, то почему так расстроен?

– Почему? – повысив голос, спросил он. – Как мне не расстраиваться? Конечно, я сразу же увёл Изабель оттуда, но, безусловно, инцидент её потряс. Изабель проплакала всю дорогу домой. Она сказала мне... – Дилан запнулся.

– Что сказала?

– Она сказала... – Он сделал паузу, чтобы сделать глубокий вдох, затем тихо закончил: – Она сказала, что я такой же, как все те мужчины, с которыми общалась её мать.

– Боже милостивый. – Грейс стало плохо. Она прижала ладонь ко рту. – Её мать была куртизанкой.

– Да. – Он отвёл взгляд. – Я её вспомнил. Кареглазая француженка с каштановыми волосами. Я хотел взять её в содержанки, но ещё не вступил в права наследования. И хотя я уже гастролировал, в то время зарабатывал недостаточно, чтобы оплачивать её услуги. Мы расстались примерно через неделю.

Грейс больше ничего не хотела слышать. Она поднялась со скамейки.

– Итак, теперь ты знаешь, как твоя дочь провела свои первые восемь лет жизни. От тебя зависит, как она проведёт оставшиеся годы. Что ты намерен теперь делать?

– Стану для неё настоящим отцом. Что ещё я могу сделать? – Дилан поднялся на ноги и повернулся к Грейс. – Мы покинем Лондон, как только я улажу дела, а слуги соберут вещи. Мы отправимся в Найтингейл-Гейт, моё поместье в Девоншире. Изабель хочет пони, яблоневый сад и отца, и, клянусь Богом, она их получит.

Глава 15

Если Дилан принял решение, переубедить его было невозможно. В Девоншир послали весточку, чтобы оповестить прислугу о приезде хозяина и предупредить, что к его прибытию необходимо настроить рояль. Половину лондонской прислуги отправили в поместье, чтобы укомплектовать местный штат, а оставшийся персонал занялся сбором вещей, в то время как Грейс и Молли пытались успокоить Изабель, которая пребывала вне себя от волнения перед настоящей поездкой за город.

Через неделю все трое уселись в ландо Дилана и направились на запад вдоль побережья Южного Девоншира. Их путь лежал мимо Ситона в сторону маленькой рыбацкой деревушки Калленки и поместья Дилана, Найтингейл-Гейт.

– Но как оно выглядит? – в сотый раз спросила Изабель. Она стояла в открытом экипаже, широко раскинув руки, словно пытаясь объять сельскую местность вокруг: живые изгороди, пологие холмы на севере и морское побережье на юге. – Похоже на это место?

– Возможно.

– Я знаю, что мы уже близко. Уже должны быть. Когда мы прибудем?

– Скоро.

– Папа! – Изабель бросилась к нему и игриво стукнула кулачком по плечу. – Почему не дать точный ответ?

Дилан ухмыльнулся.

– Потому что ты не перестаёшь спрашивать.

Грейс и Молли рассмеялись, а Изабель раздражённо фыркнула. Она вернулась на своё место рядом с Грейс и замолчала на несколько минут. Но затем с невероятным упорством, на которое способны только дети, взялась за расспросы с удвоенной силой.

– Там, правда, есть яблоневый сад?

– Правда. Яблоневый, грушевый, сливовый.

– Ну тогда ладно. Почему это место называется Найтингейл-Гейт? Там что, есть соловьи?

– Да.

– Папа! – воскликнула она, когда он не стал вдаваться в подробности. – Ты больше ничего не расскажешь?

Он покачал головой.

– Мне и не нужно, – ответил Дилан и указал через плечо на поросший деревьями мыс, возвышавшийся на другой стороне маленькой, неглубокой бухты впереди. – Вот и оно.

Вскрикнув, Изабель снова вскочила и забралась на сиденье рядом с отцом. Она встала на колени, прижавшись животом к спинке, и наклонилась вперёд, как можно дальше.

Грейс тоже наклонилась вперёд, чтобы получше разглядеть мыс из-за спины Изабель. Высоко на утёсе среди деревьев приютился большой кирпичный особняк.

– Он прекрасно расположен. Какой оттуда открывается вид на море!

– Господи, помилуй, – пробормотала Молли. – Так и голова закружится, если посмотреть оттуда на море.

Стоя на коленях, Изабель повернулась к отцу.

– Папа, а мы можем искупаться в море?

– А ты умеешь плавать? – спросил он.

– Да. – Когда отец пристально на неё посмотрел, она прикусила губу и призналась: – Нет. Но ты ведь меня научишь?

– Научу, – пообещал он и посмотрел на Грейс. – Вы умеете плавать?

– Конечно! – заверила она его. – Сколько себя помню.

– Говорите как истинная корнуолльская девушка!

Эти слова вызвали болезненный прилив тоски по дому, Грейс посмотрела на море. По дороге в Девоншир она отказывалась вспоминать о своём визите домой прошлой осенью. Теперь же в памяти Грейс в мельчайших подробностях всплыл эпизод, как она стояла на подъездной дорожке к дому, в котором выросла, пытаясь рассмотреть лица пятерых сестёр, пока они подглядывали за ней сквозь кружевные занавески, и чувствовала всю их ненависть к ней за её опрометчивый поступок.

– Но я не вижу дом.

Взволнованный голос Изабель прервал размышления Грейс, и она выбросила прошлое из головы.

Ребёнок нетерпеливо подпрыгивал на сиденье.

– Как мы вообще сможем туда забраться? – спросила она, когда карета повернула, огибая бухту.

Вместо ответа Дилан указал вперёд на развилку. Одна дорога шла прямо, упираясь в подножие скалистого мыса, в котором были выдолблены ступени, а к дому вела крутая тропинка. Вторая дорога сворачивала в противоположную сторону от моря, по которой и покатилась карета, петляя между поросшими травой холмами и постепенно поднимаясь всё выше. Они миновали ферму, маслобойню и акры цветущих яблонь, слив и груш, в тени которых паслись коровы. Изабель хотела остановиться, но Дилан пообещал, что они приедут сюда завтра. Когда карета проехала мимо конюшни и загонов, Изабель заметила пару девонширских пони и чуть не выпрыгнула из ландо.

Карета въехала в густую рощу и поднималась вверх по извилистой дорожке ещё около мили, пока не достигла вершины мыса. Оттуда дорога круто опускалась вниз и вела к посыпанной гравием подъездной аллее перед домом из красного кирпича. Особняк уютно устроился среди деревьев. Его фасад украшали множество окон и вьющиеся дикий виноград, глициния и клематис. Вовсю цвели майские цветы, а сквозь деревья проглядывалось сверкающее синее море.

Едва карета остановилась, Изабель тут же спрыгнула на землю. Для Грейс остаток дня прошёл в вихре событий, пока она пыталась угнаться за подопечной, которая скакала от одного яркого зрелища к другому. Первым делом она осмотрела свою комнату, и хотя это была детская, Изабель не возражала, потому что из окна открывался вид на конюшни, где жили пони. Довольная, Изабель схватила отца за руку и потащила его на улицу, чтобы осмотреть местность.

Потом Изабель захотела увидеть море, поэтому Дилан повёл их вниз по крутой тропинке через террасный сад и лесные насаждения, которая заканчивалась уже знакомыми им ступеньками. На обратном пути к особняку Изабель побежала вверх по каменным ступеням сада к дому, зовя Молли, чтобы показать ей морскую звезду, которую она нашла на берегу.

– У меня такое чувство, будто мы прошли сотню миль, – задыхаясь, сказала Грейс Дилану, когда они поднимались по самой крутой части тропинки. – Ты уже показал ей все свои угодья?

– Все? – Он покачал головой. – Даже при той скорости, с которой может бегать Изабель, мы не смогли бы показать ей семьсот шестьдесят акров за один день.

– Да, – с улыбкой согласилась Грейс. – Полагаю, что так. Где находится твоё родовое поместье?

Он указал через плечо на северо-запад.

– Пламфилд находится по дороге в Хонитон, примерно в десяти милях отсюда. Там тоже есть фруктовые сады. Я не знаю, дома ли сейчас Йен. Мы не информируем друг друга о своём местонахождении.

– Когда твой брат приезжал на Портман-сквер, он не остался даже на ночь. У меня так и не получилось с ним пообщаться. Вы с ним не очень близки?

– Нет. – Дилан замолчал, затем добавил: – Но были в детстве.

– Что же произошло?

– Он мной всегда недоволен. Йен нетерпим к моим творческим пристрастиям и моим... слабостям, назовём их так. Он считает, что я навлекаю позор на честное имя семьи. И у меня не хватает терпения с ним общаться. Брат зациклен на приличиях и положении в обществе. Он разговаривает на дипломатическом языке, который мне непонятен. – Дилан пожал плечами. – Мы как день и ночь.

Грейс остановилась на каменных ступенях и осмотрелась.

– Место просто прекрасное.

Дилан остановился рядом с ней.

– Спасибо. Одно время я искал себе поместье. Фамильные имения наследуются в строгом порядке без права отчуждения, но мы с Йеном получили внушительное наследство. Моя часть предназначалась для покупки моего собственного поместья. – Дилан рассмеялся, глядя на море. – Думаю, отец специально распорядился таким образом, чтобы заставить меня остепениться и стать респектабельным.

– Дилан?

Он взглянул на Грейс.

– Да?

– Мне кажется его план не сработал.

Дилан ухмыльнулся.

– Мужчины в моей семье всегда были воплощением английского дворянства – честные, благородные, сельские джентльмены. Уверен, ты прекрасно понимаешь, кого я имею ввиду.

Грейс подумала о своём отце.

– Да, понимаю.

– Все мужчины в семье Муров были одинаковыми: любили своих лошадей и собак так же сильно, как и своих женщин. Занимались охотой и рыболовством, попадали в передряги в Харроу и Кембридже, а затем женились на подходящей деревенской девушке с приданым и окунались в жизнь сельских сквайров. Мой отец нарушил традицию, неожиданно влюбившись в милую валлийскую девушку без гроша за душой, чья голова была забита романтикой. Она играла на флейте. Уверяю тебя, ничего подобного в семье Муров никогда не случалось прежде.

– То есть ты унаследовал интересы от обоих родителей: любовь к музыке от матери и увлечение спортом от отца. Но откуда взялась твоя необузданная натура?

Он одарил её пиратской улыбкой.

– Это моя индивидуальная особенность. – Ветер растрепал его шевелюру, прядь волос упала Дилану на щёку, и когда он её откинул, Грейс задалась вопросом, почему её так сильно привлекают необузданные мужчины с дурной репутацией. Видимо, таков был её удел. – Поскольку твоя мать тоже любила музыку, она должна была понимать и твою страсть к музыке.

– Да. Я обожал матушку. Она разбиралась в музыке и воспринимала её на том же уровне, что и я. Она писала симфонические поэмы ещё до того, как у них появилось название. Она была единственным человеком, который поддерживал мой талант. Отец не мог понять нашу страсть к музыке. Несмотря на то, что он любил маму до самой её смерти, он никогда её не понимал. И никогда не понимал меня. Как и Йен. Он очень похож на отца. Мама умерла, когда мне было одиннадцать.

– Должно быть, это стало невосполнимой утратой для тебя.

– Да. – Он наклонился и подобрал несколько мелких камешков рядом с тропинкой. – Когда она умерла, у меня не осталось никого в моей семье, да и во всём мире, кто понимал бы, чем я занимаюсь и почему это так для меня важно. Я начал бунтовать и делать всё, что мне заблагорассудится, отец не мог меня контролировать. Ему было плевать на мою музыку, поэтому меня не заботило его мнение. – Дилан выпрямился, отвёл руку назад и кинул один из камней, которые держал в руке. Камешек миновал утёс и устремился в море. – После Кембриджа я на четыре года уехал гастролировать по Европе. Сначала давал фортепианные концерты, затем дирижировал. – Он бросил ещё один камешек.

– Я понимаю, почему ты перестал гастролировать, – сказала она. – В деньгах ты не нуждаешься. Но почему ты бросил дирижировать?

– Просто бросил. – Он не стал вдаваться в подробности, Грейс решила не настаивать. Через мгновение Дилан проговорил: – Как бы то ни было, мы с отцом никогда не ладили. Я лишь однажды навестил его дома перед смертью.

Грейс ещё раз огляделась по сторонам.

– И всё же для себя ты выбрал именно это поместье, – мягко заметила она. – Которое находится рядом с тем местом, где ты вырос, где есть фруктовые сады, и которое похоже на дом.

– Да. – Дилан посмотрел на нее и тихо рассмеялся. – Ей-богу, так и есть. Я даже об этом не задумывался. Я просто влюбился в это место с первого взгляда.

– Тогда почему ты не живешь здесь постоянно?

Он так долго молчал, что Грейс перестала ждать ответа.

– В Лондоне... жить проще. Я не был здесь довольно давно. Два года, как минимум.

– Почему бы не жить здесь? – Грейс указала на открывающийся перед ними пейзаж. По обе стороны росли деревья, неподалёку сверкала на солнце белая ротонда, перед домом раскинулся террасный сад, за лужайкой росли дикие сплетения кустарников и деревьев, а внизу, возле скалистого утёса, шумело море. – Как можно так долго сюда не приезжать?

– Я и забыл, как сильно мне здесь нравилось раньше, – пробормотал Дилан, не отвечая на её вопрос. Затем, покачав головой, он повернулся и начал подниматься по ступенькам к дому.

– Раньше? – переспросила Грейс, следуя за ним. – Разве сейчас тебе не нравится?

– Я не знаю. – Он поднялся к террасному саду и прошёлся вдоль него, затем остановился, чтобы ещё раз полюбоваться видом. – Здесь так чертовски тихо, так безмятежно. Я успел об этом позабыть.

– Ты говоришь так, как будто это нечто плохое. Разве не тишина и безмятежность помогают писать музыку?

– Нет. – Сжав губы, Дилан повернулся спиной к морю. Он присел на край невысокой каменой стены, окружавшей сад и, закрыв глаза, вцепился в неё руками по обе стороны от себя. – Теперь я даже не знаю, что такое безмятежность.

Грейс подумала об Этьене и его резких перепадах настроения.

– Откуда такая тяга к бурным эмоциям? – спросила она, будто обращаясь к самой себе. – Неужели всё на свете должно вызывать волнение?

– Ты не понимаешь. – Дилан открыл глаза, но не посмотрел на Грейс. Он оторвался от стены и направился обратно к дому.

Грейс посмотрела ему вслед и внезапно окрикнула:

– Дилан?

Он остановился, но не обернулся.

– Да?

– Я хочу понять.

– Сомневаюсь, что у тебя получится. – С этими словами он вошёл в дом.

Только лёжа в постели той ночью, Дилан в полной мере осознал, почему больше не ездит за город. Здесь не было никаких отвлечений. Жизнь текла размерено. Ничто не отвлекало его внимание в этот час ночи, кроме пения соловья за окном. Ничто не могло отвлечь его от ненавистного, назойливого звука в ушах.

"Я хочу понять".

Как объяснить несведущему человеку, на что похож сводящий с ума гул, несмолкающий ни днём, ни ночью? Чтобы понять, нужно прожить это на собственном опыте.

Дилан попытался заглушить его, но, как и всегда, чем упорнее он старался, тем громче становился звук. Поблизости стояла настойка опия, готовая в любой момент прийти на помощь и притупить его чувства, погрузив в дурманящий туман, который мог сойти за отдых. Он захватил с собой и гашиш, но ему почему-то не хотелось принимать ни то, ни другое. Дилан вспомнил о том, как Изабель застала его в борделе, курящим гашиш, и, хотя сам он не мог объяснить причину, ему больше не хотелось затуманивать свой разум. Отцы так не поступают.

Дилан перевернулся на бок и уставился через открытую французскую дверь на балкон, наблюдая за тем, как прохладный морской бриз играет с прозрачной белой занавеской в лунном свете. Если бы только он мог провести ночь как обычный человек. Какое блаженство просто опустить голову на подушку, закрыть глаза и погрузиться в сон.

Он знал по опыту, что в конце концов разум подчинится требованиям тела, и им овладеет сон. Возможно, завтра или послезавтра, но не сегодня. Дилан откинул простыню, встал с кровати и голым вышел на балкон.

В начале мая ночи на побережье всё ещё были немного прохладными, но Дилан едва замечал пронизывающий ветер. Он вдыхал ароматы трав из сада и резкий запах моря. Вдалеке лунный свет отражался от гребней волн, будто высекая искры в ночной тьме.

Дилан вернулся в комнату и закрыл за собой дверь. Он отправился в гардеробную, осторожно, чтобы не разбудить Фелпса пошарил в темноте и отыскал пару чёрных шаровар, снял с крючка на двери свой любимый халат и вышел. Затем он натянул просторные брюки и накинул халат из плотного чёрного шёлка, не потрудившись завязать кушак. Раз ему всё равно не спится, можно поработать над симфонией. Поскольку музыкальная комната в Найтингейл-Гейт находилась на первом этаже, на приличном расстоянии от спален, Дилан никого не потревожит.

В залитой лунным светом гостиной он отыскал масляную лампу, спички и отправился в музыкальную комнату, пройдя через три широкие арки. Дилан налил себе бокал кларета, открыл французскую дверь в сад, чтобы впустить прохладный воздух, и сел на обитую бархатом скамью у рояля, поместив лампу в держатель справа от пюпитра. Фелпс уже успел положить стопку разлинованной бумаги, письменные принадлежности и ноты Дилана на рояль, чтобы он мог начать работать в любое время. Дилан не стал поднимать крышку рояля, чтобы музыка звучала тише.

Лондонский рояль ему нравился больше, он звучал лучше. Жаль, нельзя погрузить его в дорожную карету и привезти в Девоншир. Хотя местный инструмент был почти так же хорош. Когда Дилан провёл пальцами по клавишам, то обнаружил, что миссис Холлингс последовала его инструкциям. Рояль был идеально настроен.

В течение десяти минут он играл гаммы, затем сделал глоток вина и принялся изучать свои записи.

Дилан остановился на середине второй части симфонии. Пробежав взглядом по своим заметкам на полях, он вспомнил почему. Дилан оказался в тупике. Аккорды, которые он с трудом подобрал для вступления, не подходили для во второй медленной, лирической части. Дилан не до конца понимал, в чём причина. Он попробовал сыграть несколько различных вариаций, но ни одна из них его не устроила, именно в этом и заключалась проблема. Он больше не понимал, что сработает, а что нет, в результате не чувствовал удовлетворения от уже написанного и не мог двигаться дальше. И поэтому всё топтался на месте.

Дилан перестал играть. Он потёр рукой глаза и раздражённо заскрежетал зубами.

– Идёт с трудом?

Дилан поднял голову при звуке мягкого голоса Грейс. Она стояла в ночной рубашке под средней аркой, ведущей в гостиную, в руке держала лампу, её волосы были зачёсаны назад и заплетены в тяжёлую косу, которая свисала с плеча, из-под простого подола ночной рубашки выглядывали босые ноги. У неё были очень красивые ножки.

Он глубоко вздохнул и посмотрел ей в глаза.

– Я тебя разбудил?

Она кивнула, зевнув.

– Мне жаль. Я думал, что в спальнях не слышно музыку.

– Я приоткрыла окно, чтобы подышать морским воздухом, и услышала тебя. – Грейс оглядела бледно-голубые стены, кремово-белые колонны, лепнину и массивную, непритязательную мебель. – Здесь довольно мило.

– Как тебе твоя спальня?

– Симпатичная. Обои ивового цвета и мягкий коврик. Мне нравится. Мне вообще нравится твой дом, Дилан. – Она обошла рояль, словно собираясь встать за спиной Дилана и посмотреть на ноты, но остановилась и взглянула на него. – Можно мне посмотреть, или ты никому не позволяешь этого делать?

Дилан великодушно указал на ноты на пюпитре.

– Только не критикуй, – усмехнувшись, предупредил он. – Ненавижу критику.

– Не буду, – с серьёзным видом пообещала она, подошла к нему сзади и заглянула через плечо. Грейс вставила лампу в держатель с левой стороны пюпитра и наклонилась вперёд. Положив правую руку на клавиши, она смущённо исполнила несколько нот. – Несмотря на то, что я плохо играю, думаю, что произведение прекрасно.

– Спасибо. – Дилан посмотрел на неё и недовольно нахмурился. – Но всё не то.

– Не то? Но звучит великолепно.

– Что-то не так. Не могу объяснить. – Он с тяжёлым вздохом обхватил ладонями голову и закрыл глаза. – Звучит не так.

Грейс положила руку ему на плечо.

– Возможно, тебе следует сделать паузу в работе и немного расслабиться. – Она наклонилась ближе к его уху. – Листу это всегда помогало.

Грейс рассмеялась и попыталась отойти, но Дилан схватил её за талию и притянул обратно.

– О, нет, – сказал он, – тебе это с рук не сойдёт. Откуда ты знаешь, что помогало Листу?

– Я просто тебя дразню, – весело ответила она, хватая его за запястья и пытаясь оттолкнуть его руки. – Я всего лишь дразнила, клянусь.

Он отпустил её, и она отошла.

– Я иду на кухню, чтобы приготовить себе чашечку чая.

– Ты не обязана сама этим заниматься. Вызови горничную.

– В такой час? Ради чая? – Она покачала головой. – Горничные очень много работают и нуждаются в отдыхе. Я заварю чай сама. Не хочешь присоединиться?

Он вздрогнул.

– Ненавижу чай, – сообщил Дилан и поднял свой бокал. – Кроме того, у меня есть кларет. Тем не менее, я думаю, что воспользуюсь паузой, которую ты предложила.

– Ты не любишь чай? – Когда он встал, она озадаченно на него посмотрела. – Как можно не любить чай? Его все любят.

– Я не люблю.

Дилан последовал за ней на кухню. Пока Грейс искала в запасах миссис Блейк чай, он растопил котёл и поставил на плиту чайник.

– Не хочешь чего-нибудь съесть? – донёсся голос Грейс из кладовой. Улыбаясь, она появилась в дверях с банкой чая. – Я нашла песочное печенье.

– Неси.

Грейс рассмеялась.

– Мне почему-то показалось, что ты заинтересуешься.

Она достала из кладовой банку печенья и поставила её на стол в центре кухни. Пока Грейс готовила чай, Дилан уплетал печенье и наблюдал за ней.

– Ты ничего не кладешь в чай, – заметил он, когда она подняла чашку и подула на дымящийся напиток.

– Я привыкла, и потом... – Она замолчала и отвела взгляд с лёгким смешком, как будто ей стало неловко. – Прошло так много времени с тех пор, как я добавляла в чай молоко и сахар, что не могу припомнить вкус.

Дилан понял, что она имела в виду и почему смутилась. Он не особо задумывался о том, в какой нужде жила Грейс, в каком отчаянии пребывала, а если и задумывался, то не о том, как это на неё повлияло. Дилан разозлился на себя, и ему стало немного стыдно.

– Почему бы нам не спуститься и не посидеть в саду? – предложил он, поднимая свой бокал с вином и указывая на дверь.

– Прямо сейчас?

– Почему бы нет? Лучше всего проводить время у моря ночью, к тому же, тебе нравятся сады, особенно розарий. Давай посидим в ротонде. Если мне не изменяет память, там есть стулья.

– Есть. Я заметила их, когда мы проходили мимо ротонды сегодня днём.

Они вышли из дома через французскую дверь музыкальной комнаты, и в лунном свете направились вниз по извилистым каменным ступеням сада к куполообразному строению, где внутри стоял стол, а вокруг – четыре железных стула, выкрашенных в белый цвет.

Грейс не стала садиться. Она сделала глоток чая, поставила чашку с блюдцем на стол и подошла к краю ротонды, откуда тропинка продолжала спускаться по склону меж деревьев и садов к утёсу. Грейс устремила взгляд на мерцающие, залитые лунным светом волны вдалеке.

– Мне всегда этого не хватало, – пробормотала она. – Лондон, Париж, Флоренция, Вена – куда бы я ни приезжала, я всегда скучала по морю.

Он подошёл и встал у неё за спиной.

– Грейс, ты когда-нибудь расскажешь мне, почему продавала апельсины и жила на чердаке в Бермондси?

– Когда муж умер, у меня не осталось денег, – после недолгой паузы ответила она.

– Но ты же из дворянской семьи. Я сразу это понял по твоей манере говорить, по тому, как ты двигаешься, будто ты провела добрую часть своей жизни, нося книги на голове и практикуясь в реверансах. В тебе чувствуется некая... изысканность. Ты получила благородное воспитание.

– Так и есть.

– Тогда почему ты не вернулась в Корнуолл после смерти мужа? Почему не отправилась домой?

Молчание затянулось на несколько минут. В тот момент, когда Дилан решил, что Грейс не собирается отвечать, она проговорила:

– Я отправилась. Но это оказалось ошибкой. Больше я не могу вернуться домой.

Грейс посмотрела на него, на её освещённом луной лице отразилась боль, которую он воспринял, как свою. Дилан вспомнил, как неделю назад вёз Изабель домой в карете. Его охватили уже знакомые ему беспомощность и возмущение. Вот уже много лет он не проникался так чужой болью.

– Грейс, – пробормотал он, потянулся к её лицу и провёл пальцами по едва заметной влажной полоске на щеке, которая поблескивала в лунном свете. – Когда я спрашиваю тебя о твоём прошлом, ты всегда расстраиваешься. Боже, милая, что с тобой произошло? Муж причинил тебе боль? – От одного лишь вопроса грудь сдавило ещё сильнее. Но Грейс покачала головой, тогда он снова попытался угадать: – Тогда твоя семья. Что они такого сделали, что ты не можешь об этом говорить?

– Они ничего мне не сделали. Это я. Я причинила им боль. Поэтому я не могу вернуться домой.

По какой-то причине мысль о том, что Грейс может причинить кому-то боль, показалась ему абсурдной. Она чувствовала себя виноватой, если ела десерт днём. Грейс, по её собственному же признанию, всегда вела себя прилично.

– Ерунда, – сказал он, не веря своим ушам. – Что такого ужасного ты могла натворить?

– Восемь лет назад я сбежала.

– Что? – Дилан уже успел немного узнать Грейс. Побег был настолько ей несвойственен, что он чуть не рассмеялся, но выражение её лица его остановило. – Ты серьёзно.

Она кивнула и прикусила губу, всем своим видом напоминая провинившегося ребёнка, которого отправили в постель без ужина.

– Он был французом. Я знала его всего неделю. За ним ходила дурная слава, он был беден и на десять лет меня старше. В мои семнадцать меня считали самой благоразумной девушкой в округе. Никому и в голову не могло прийти, что Грейс Энн Лоуренс, самая высоконравственная, разумная, да и добродетельная девушка в Стилмуте, вызовет самый большой скандал в Лэндс-Энде за последние пятьдесят лет.

– Значит, ты сбежала. Многие девушки сбегают. Всегда поднимается скандал, но жениха с невестой обычно прощают.

Последовала долгая пауза.

– Не в том случае, когда они не удосуживаются произнести клятвы в течение двух лет и разъезжают вместе по Европе, не вступая в брак. Такие поступки моя семья не поощряет, как и весь Стиллмут. Уважение и репутация значат для женщины всё, особенно в маленькой деревне.

– Ты прожила с мужем два года, прежде чем выйти за него замуж? – С каждым мгновением он удивлялся всё больше. – Грейс, ты даже сладостей у повара не крала в детстве. Ты всегда вела себя хорошо, ты сама мне рассказывала. Как ты могла сбежать с мужчиной, которого едва знала, и не выходить за него замуж в течение двух лет?

– Я потеряла рассудок.

Дилан поражённо уставился на Грейс.

– Что?

– Я имею в виду, что влюбилась. Я влюбилась в мужа с первого взгляда. – Её губы изогнулись в задумчивой улыбке, от которой у него внутри всё перевернулось. – Он всегда знал, как меня рассмешить. Впервые в жизни я почувствовала себя живой. Я и не подозревала, сколько радости может вместить сердце, пока не встретила мужа.

Дилан отвёл взгляд. Он не хотел думать о том, что когда-то Грейс была влюблена. Не хотел думать о том, что она занималась любовью с каким-то другим мужчиной, особенно с французом, который ждал два года перед тем, как на ней жениться.

– Он любил тебя?

– Да, любил.

Дилан нахмурился.

– Тогда почему он сразу не поступил благородно и не женился тебе? Ублюдок. Французский ублюдок, – добавил он для пущей убедительности.

– Кто бы говорил! – Грейс рассмеялась сквозь слёзы, вытирая их с лица тыльной стороной ладони. – Со сколькими женщинами ты жил?

– С семью.

– Ты женился хоть на одной из них?

– Это разные вещи. Я не любил никого из них. А они не любили меня.

– Ты уверен, что ни одна из них тебя не любила?

Дилан вспомнил каждую свою любовницу, с которой жил. Он и правда не мог себе представить, чтобы хоть одна испытывала к нему сильные чувства, но не был в этом уверен до конца.

– Можно ли быть уверенным в истинных чувствах другого человека? В моём случае речь о браке никогда не шла. Ты же в свою очередь, конечно, ожидала предложения?

– Конечно, и я знала, что мы поженимся, когда Этьен будет готов. Он не привык к степенному образу жизни. Ему понадобилось некоторое время.

– Я тоже не привык к степенному образу жизни, но даже я не стал бы жить с респектабельной девушкой из хорошей семьи вне брака. Ему следовало на тебе жениться.

– Но он женился, – напомнила она ему. – Как-то раз он просто сказал мне за завтраком: "Мы должны пожениться". Вот так, без затей. И мы поженились.

– И спустя шесть лет после свадьбы твоя семья так и не смогла тебя простить? – спросил он.

– Простить? – Она поперхнулась и склонила голову. – Дилан, у меня пять сестёр. Ни одна из них не вышла замуж и даже не обзавелась поклонником. Мы всегда жили небогато. Дохода от поместья хватало на жизнь, но не на приданое. Мои сёстры так и не покинули родительский дом и, вероятно, умрут старыми девами из-за моего позора. Брат женился на респектабельной девушке, но не на той, которую любил, та девушка разорвала их помолвку из-за меня. Джеймс дал мне денег, когда я попросила, но я слишком горда и пристыжена, и я... – Грейс замолчала и глубоко вздохнула. – Разразился такой скандал. Последствия моего решения, о которых я даже не помышляла, когда сбегала, разрушили множество жизней. Родители умерли в тени моего позора. Брат рассказал о том, как они горевали и не могли поверить в случившееся. Я была зеницей их ока и разбила им сердце. Брат и сёстры просто хотят забыть меня и всё, что со мной связано. Я их не виню.

– А я виню. – Дилан пришёл в ярость и не пытался этого скрывать. – Твои родители умерли, потому что все мы когда-нибудь станем пищей для червей. Твоим сёстрам нужно перестать горевать о своей участи и найти сильных духом мужчин, которым будет наплевать на то, что скажет общество. Твой брат похож на большинство людей с высокими принципами и благородными помыслами, которых я знаю. Они принимают только правильные приглашения, ходят в клуб, чтобы сбежать от жён, и посещают бордели, потому что женились на респектабельных девушках, а не на тех, которые на самом деле их любили. И если невеста бросила его из-за тебя, то она вообще не стоила того, чтобы на ней жениться. Что касается тебя... – Он замолчал, чтобы перевести дыхание. – Грейс, я думаю, ты самый добрый, самый сострадательный человек, которого я встречал в жизни. Ты слишком хороша для большинства из них.

Она уставилась на него, смаргивая слёзы, поразившись до глубины души его длинной, пламенной речи.

– Спасибо, – через мгновение с трудом поблагодарила его Грейс.

– Не за что. – Дилан смотрел на неё, мечтая лишь о том, чтобы стереть эту ужасную боль с её лица и из её мыслей.

– Я даже рад, что ты мне об этом рассказала, – ухмыльнулся он, решив её отвлечь.

При виде его усмешки она с подозрением сдвинула брови.

– Почему?

– До сего момента я думал, что мне следует написать архиепископу Кентерберийскому и попросить причислить тебя к лику святых. Какое облегчение, что мне этого делать не нужно. От писем епископам меня подташнивает.

Она рассмеялась, всё ещё всхлипывая.

Дилан засунул руку в карман её халата, где, конечно, обнаружил носовой платок.

– Держи.

– Откуда ты знал, что у меня в кармане носовой платок?

– Хорошие девочки всегда носят с собой носовые платки. Высморкайся и не проливай больше ни слезинки из-за того, что ты следуешь за мечтой и выкраиваешь себе кусочек счастья. И, ради бога, перестань носить власяницу и заниматься самобичеванием, потому что ты влюбилась в мужчину, который не понравился твоей семье и соседям. Я полагаю, девушка ничего не может поделать со своими чувствами.

Грейс неожиданно улыбнулась.

– Ты скажешь то же самое, когда Изабель влюбится в мужчину, которого ты терпеть не можешь?

Он уставился на неё в замешательстве, словно получив удар под дых. Чёрт возьми, Дилан об этом не подумал.

– Она не влюбится.

– Правда?

– Да. Я запру Изабель в её комнате. Двадцати лет хватит?

– Сомневаюсь. Кроме того, с чего ты взял, что это её остановит? – Она обхватила себя руками и задрожала. – Становится холодно. Давай вернёмся в дом.

Вместо ответа он стянул с себя шёлковый халат и закутал в него Грейс.

Затем Дилан положил руки ей на плечи, повернул лицом к морю и обнял. Она сразу напряглась и попыталась отстраниться, но он не отпустил.

– Последуй своему собственному совету и расслабься. Я знаю, что я величайший повеса Англии. За исключением Байрона, конечно. Но я не стану делать ничего бесчестного. Обещаю.

Она схватила его за запястье у себя на талии.

– Как я уже однажды сказала, ты можешь быть очень хорошим другом.

– Нет, не могу. Я буду всегда хотеть заглянуть тебе под юбки.

Дилан снова притянул Грейс к груди и долго согревал в своих объятиях. Прижавшись щекой к её волосам, он слушал шум волн и пение соловьёв над головой, вдыхал ароматы сада и моря, ощущая, как поднимается и опускается грудь Грейс. Он не мог вспомнить, когда в последний раз обнимал женщину просто ради удовольствия.

Только когда они возвращались домой, он понял, что всё это время не замечал звона в ушах. В голове стоял лишь слабый гул. Дилан знал, что в этом заслуга Грейс. Рядом с ней он чувствовал умиротворение впервые за много лет. Вот бы она могла всё время приглушать шум в голове. Жаль, это невозможно. Рано или поздно звон всё равно вернётся и, вероятно, останется с ним до конца его дней.

Когда они добрались до дома, Грейс отправилась в постель, а Дилан вернулся за рояль. Стоило ему сесть и посмотреть на ноты, он понял, в чём дело.

Мелодия была слишком напряжённой. Вся его прежняя досада исчезла в мгновение ока. Аккорды не подходили для этого отрывка. Нужно что-то более лёгкое. Неосознанно он слегка нажал на клавиши и сыграл мелодию в минорной тональности, ноты зазвучали нежно и изящно. Теперь всё правильно, ровно так, как и должно быть.

Дилан схватил перо, обмакнул его в чернильницу и записал ряд нот, чередуя длинные с короткими, минорные со смежными нотами. Через несколько мгновений он остановился и изучил написанное. То, что нужно.

"Грациозные ноты", – подумал он. Как символично.

Глава 16

В течение последующей недели Грейс даже не пыталась возобновить уроки с Изабель. Пребывание за городом стало для её ученицы настолько новым и захватывающим событием, что оно по праву могло считаться каникулами, а внимание отца было гораздо важнее уроков немецкого или математики. Изабель даже поставила свою музыку на второе место.

Она выбрала себе пони и тут же сменила имя животного с Бетти на Сонату. Дилан начал учить дочь верховой езде. Он показал Грейс и Изабель фруктовые сады, мельницу и винокурню, где делали сидр, грушевую и сливовую наливки, уксус и ароматизированное мыло. Через неделю после приезда они отправились на пикник.

Взяв одеяло и корзинку с холодной ветчиной, фруктами, сыром и хлебом, они спустились на берег. После пикника наступил отлив, и появилась возможность исследовать приливные бассейны. Грейс показала Изабель, как с помощью палки аккуратно выискивать крошечных животных, спрятавшихся в каменистых заводях. Изабель очаровали экзотические морские обитатели: крабы, морские ежи и маленькие рыбки.

После этого большую часть дня они исследовали пещеры под скалами, а потом Дилан повёл Изабель на прогулку по берегу. Сидя на покрывале, Грейс наблюдала из-под широких полей шляпки за тем, как отец и дочь гуляют вместе босиком и ищут ракушки и морских звёзд, а затем набивают ими карманы платья Изабель.

Грейс вспомнила ту жуткую ночь в Лондоне десять дней назад, когда она спросила Дилана, что он собирается делать с ребёнком.

"Стану ей настоящим отцом. Что ещё остаётся".

Дилан не обманул. Теперь он проводил с Изабель целые дни, а не минуты. И относился к ней не просто как к обязанности. Дилан становился настоящим отцом, отцом в самом важном смысле этого слова. Грейс улыбнулась, наблюдая за тем, как он поднимает Изабель и сажает на свои широкие плечи. Обхватив ладонями талию дочери, он зашёл в воду по бёдра.

Именно в этом ребёнок и нуждался. Во внимании, заботе и любви. Грейс задумалась, что случится, когда пройдёт год и её соглашение с Диланом истечёт. Коттедж, который он ей пообещал, находился где-то в его поместье, и она бы не отказалась остаться гувернанткой Изабель, но как быть с её отцом? Если он обоснуется в Девоншире, сможет ли она тоже здесь жить?

Грейс выбросила эти мысли из головы.

Они были абсолютно бесполезны. Она вновь переключила внимание на отца и дочь, как раз когда Дилан выносил Изабель на берег.

Когда они вернулись к Грейс, Изабель высыпала содержимое карманов на одеяло, чтобы похвастаться своими сокровищами, но через мгновение её вниманием завладела местность позади них. Изабель принялась исследовать заросли армерии, белой звездчатки и других майских цветов, покрывавших склон холма.

– Осторожнее, – предупредил её Дилан, когда она потянулась к белым цветам. – Если сорвёшь звездчатку, пикси тебя заколдуют.

– Что? – Изабель выпрямилась и кинула на него озадаченный взгляд. – И что со мной случится?

Грейс и Дилан посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Ты попадёшь под чары фей, заблудишься, подчинишься их воле, или даже потеряешь рассудок, – ответила Грейс.

– Или влюбишься без памяти, – добавил шёпотом Дилан.

Она проигнорировала замечание и объяснила Изабель:

– Феи не любят, когда люди рвут звездчатку, они могут наложить на тебя заклятие или сбить с пути.

Изабель с сомнением посмотрела на отца.

– Это правда?

– Конечно, – с непроницаемым лицом ответил он. – Все знают о пикси.

Изабель это не убедило. Она скрестила руки на груди.

– Ты когда-нибудь встречал этих пикси, папа?

– Разумеется. Милейшие создания.

– Что? – запротестовала Грейс, стараясь говорить как можно серьёзнее. – Феи совсем не милые! Это дьявольские существа зелёного цвета, они такие маленькие, что могут кататься на улитках. А ещё, – добавила она, обращаясь к Изабель, – им не нравятся непослушные дети. Если будешь плохо себя вести, они придут и превратят твой нос в сосиску.

– Не верю! – решительно заявила Изабель. – Иначе у папы была бы сосиска вместо носа. Он всегда плохо себя ведёт.

Дилан рассмеялся, но Изабель оставалась совершенно серьёзной. Она вернулась к одеялу, плюхнулась на песок рядом с ним и неодобрительно покачала головой.

– У вас двоих плохо получается выдумывать истории, – с мудрым видом заявила она. – Прежде чем пытаться кого-то одурачить, нужно убедиться, что ваши истории совпадают.

Губы Дилана дрогнули в улыбке, его явно позабавил совет дочери.

– О чём ты?

– Миссис Шеваль называет их феями. А ты – пикси. Ты считаешь их милыми, а она – нет. Она сказала, что они зелёные, а ты об этом не упоминал. Ты просто выдумываешь на ходу.

– Нет, нет, – заверила её Грейс. – Я родом из Корнуолла, там мы называем их феями. – Она многозначительно посмотрела на Дилана. – И они совсем не милые. Они злые.

Дилан проигнорировал Грейс.

– Они не злые. А милые. И симпатичные.

– Вы двое меня дразните, – фыркнула Изабель.

– Мы тебя не дразним, – заверил её Дилан. – Каждый человек видит их по-разному.

Изабель закатила глаза.

– Какая глупость! Я вообще не верю, что пикси существуют на самом деле.

Грейс и Дилан переглянулись.

– Грейс, – сказал он в притворном удивлении, – моя дочь не верит в пикси.

– Они очень сердятся, когда маленькие девочки в них не верят, – ответила Грейс. – Они отрежут ей все волосы, пока она будет спать, – зловеще добавила она, изобразив пальцами ножницы. – Или выкрасят её лицо в зелёный цвет, и мы не сможем его отмыть.

– Они так не сделают! – воскликнула Изабель, на мгновение позабыв о своём скептицизме после предостережений Грейс. – Правда, папа?

– Нет, нет, – пообещал он. – Ты моя дочь, а я нравлюсь пикси.

Грейс повернулась к Изабель.

– Возможно, он и нравится феям, но маленькие девочки – совсем другое дело, так что лучше тебе вести себя хорошо. – Грейс бросила на него предупреждающий взгляд из-под полей шляпки, чтобы в этот раз Дилан ей не противоречил. Он понял намёк.

– Сэр.

Дилан посмотрел куда-то мимо Грейс. Обернувшись, она увидела, что на ступенях, вырубленных в скале, стоит Молли.

– Изабель пора ужинать, – сообщила им няня.

– Уже? Мне обязательно уходить?! – расстроено воскликнула Изабель.

– Пляж никуда не денется до завтра, – напомнил ей Дилан. – Ты же здесь живёшь, не забыла? Иди ужинать.

Изабель неохотно встала, отряхнула песок и направилась к Молли. Она схватила няню за руку, но к дому сразу не пошла.

– Папа? – окрикнула его Изабель и, повернувшись, одарила Дилана озорной улыбкой. – Означает ли это, что в следующий раз, когда я что-нибудь натворю, то смогу сказать, что меня заколдовали пикси?

– Нет! – воскликнула Грейс, не дав Дилану ответить.

Когда Изабель вместе с Молли поднялись по ступеням и скрылись из виду за густым кустарником и деревьями, Грейс снова сосредоточила внимание на Дилане.

– Я пыталась убедить её вести себя хорошо, а ты всё испортил! – воскликнула она с наигранным раздражением. – Феи милые. Как же!

– Прости. Я не мог допустить, чтобы она поверила в то, что её лицо может позеленеть.

– О, небеса! – рассмеялась она. – Ты пропал!

– В каком смысле?

– Дилан Мур, ты окончательно и бесповоротно очарован своей маленькой дочкой.

– Пожалуй, так и есть, – признался он тоже рассмеявшись. Казалось, подобная мысль его слегка ошеломила. – Кто бы мог подумать, что это возможно?

– Я никогда в этом не сомневалась, – солгала Грейс.

Дилан потянулся к зарослям позади себя и сорвал охапку армерий и звездчатки. Затем он повернулся к Грейс и поднялся на колени. Прежде чем она поняла, что он задумал, Дилан засунул армерию за ленту её шляпки. Грейс уставилась на его белую рубашку перед собой. Ткань намокла, и сквозь тонкое полотно проглядывались контуры его мускулистого тела.

– Вот ты и попался, – сказала Грейс и покачала головой, пытаясь обуздать его порыв. – Ты сорвал звездчатку и теперь тебя заколдуют феи.

– Слишком поздно. Пикси свела меня с ума пять лет назад.

Грейс поразили эти слова. Она попыталась поднять глаза, но Дилан положил ладонь ей на макушку.

– Не двигайся, – сказал он и прикрепил к её шляпке белый цветок, затем отстранился и потянулся за другим цветком из охапки, которую нарвал. На этот раз он не стал его прикалывать, а погладил Грейс розовыми лепестками под подбородком и едва заметно улыбнулся. – Пикси милые, – произнёс он. – И симпатичные.

Ощутив прикосновение нежных лепестков, она почувствовала, как всякие её представления о добродетели разлетаются в пух и прах. Дилан провёл цветком по её подбородку, по щеке и поверх шляпки, затем добавил его к цветку, который до этого прикрепил к ленте.

На фоне заходящего солнца торс Дилана казался тёмной тенью под лёгкой тканью. Не двигая головой, Грейс подняла взгляд из-под полей шляпки как можно выше и рассмотрела щетину под подбородком, чёткие контуры его шеи, расстёгнутый ворот рубашки и едва заметный намёк на чёрные волоски на груди. Память восполнила пробелы: тёмный силуэт торса сужался книзу и исчезал за поясом брюк.

Она закрыла глаза и вцепилась пальцами в одеяло по обе стороны от себя. Грейс застыла. Природный магнетизм Дилана был подобен ньютоновской гравитации. Пытаясь противостоять законам природы, она схватила пригоршни песка.

Он опустил руки и наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Милая шляпка, – сказал Дилан и нырнул головой под плотные широкие поля.

Если бы Дилан сейчас её поцеловал и уложил на песок, она бы ему позволила. Без раздумий. С каждым поцелуем её решимость сопротивляться ему ослабевала, до сих пор сломить её не стоило большого труда. Грейс понимала, что это именно она попала под чары. Его чары. Дилан не прикасался к ней, но его губы были всего в дюйме от её губ, он будто ласкал Грейс взглядом. Она балансировала на краю обрыва. В прошлый раз она прыгнула вниз. Первое время плыла по воздуху, парила, как птица, но в итоге рухнула камнем вниз и разбилась о землю.

Если бы Дилан поцеловал её прямо сейчас, она бы опять сделала этот наиглупейший шаг, провалилась бы в пустоту, позабыв все трудные и болезненные уроки, которые усвоила о привлекательных мужчинах с дурной репутацией. Если бы Дилан её поцеловал, она утащила бы его за собой в бездну. Прижалась бы к его длинному мускулистому телу, ощутила бы вкус его губ и ласку рук.

Но Дилан её не поцеловал. Вместо этого он отпрянул, немного увеличив между ними расстояние.

– Ты и правда пыталась использовать сказки о пикси, чтобы заставить Изабель хорошо себя вести? – спросил он самым обычным, будничным тоном, какой только можно вообразить. Дилан откинулся назад и вытянул длинные ноги рядом с её бедром, по-прежнему не прикасаясь к Грейс.

Она с трудом отошла от опасной бездны и ступила на твёрдую землю. Грейс заставила себя сосредоточиться на разговоре. Воспитание детей – хороший и безопасный предмет для беседы.

– У моей гувернантки получилось.

– Даже слишком хорошо, на мой взгляд.

– Ты только что уничтожил моё лучшее оружие, – сказала она, проигнорировав его комментарий. – Лучшее оружие, которое только существует на западе страны, чтобы держать детей в узде. Страх перед феями иногда очень полезен, Дилан.

– Придётся найти другие способы уберечь её от неприятностей.

– Слишком поздно. Боюсь, что теперь в любой момент, когда Изабель захочет что-то вытворить, она скажет, что феи завладели её разумом.

– Не могу её за это винить. – Дилан потянулся за ещё одной армерией. Он оторвал верхнюю часть и отбросил её в сторону, а жёсткий стебель зажал между зубами. Дилан откинулся назад, оперевшись на руки, и ухмыльнулся Грейс, как Пензанский пират. – Мне это всегда помогало.

Он был на первом этаже. Грейс поняла это, потому что её снова разбудила музыка. Так случалось каждую ночь вот уже неделю. Она не знала, когда он спал. Должно быть, выкраивал ночью несколько часов, потому что большую часть дня он проводил с ней и Изабель.

Грейс каждую ночь засыпала под звуки его музыки. В Лондоне он уходил из дома по вечерам, но здесь идти было некуда. Ему не нравились тишина и безмятежность сельской глуши, но всё же он купил загородное поместье.

Грейс узнала часть симфонии, ноты которой Дилан показал ей в тот вечер, и разнообразные вариации. Сегодня он играл и незнакомые ей отрывки. Она закрыла глаза и, слушая музыку, вспоминала, что чувствует всякий раз, когда к ней прикасается Дилан, то необузданное обжигающее ликование от его ласк и поцелуев.

Грейс пыталась уговорить себя не терять благоразумие. Он ведь отправился к куртизанке. И хотя сожалел о том, что Изабель его застала, сам поступок его не коробил. Это должно было бы вразумить Грейс, но нет.

Она попыталась напомнить себе, что женщины ничего для него не значили, он лишь играл с ними, получал удовольствие, а потом забывал. Каково это стать его игрушкой хоть на время?

Грейс застонала и натянула на голову простыню. Она напоминала себе, что хочет быть благопристойной и добродетельной. Но что в этом весёлого? Она попыталась представить себе Этьена, но теперь он стал лишь смутным воспоминанием, его вытеснил мужчина, для которого не существовало второго места.

Благодаря Дилану Муру благопристойность теперь казалась ей такой же пресной, как… овсяная каша. Грейс боролась с собой уже несколько недель, но против такого мужчины, как он, ни одной женщине не устоять. Как не устоять перед самым шикарным десертом.

На самом же деле его характер был куда более глубоким и сложным, чем виделось на первый взгляд. Дилан оказался хорошим отцом, что стало сюрпризом даже для него самого. Он относился к дочери с бесконечной нежностью, проявляя по отношению к Изабель удивительное терпение. Хотя он и открещивался от отцовских обязанностей раньше, когда деваться стало некуда, он полностью принял их на себя. Более того, он полюбил свою дочь. Именно это подталкивало Грейс к краю обрыва.

Грейс боялась и не хотела подходить к пропасти, она упорно боролась с собой, но ничего не могла поделать. Она начинала влюбляться в Дилана.

Музыка стихла. Грейс подождала, но Дилан не возобновил игру на рояле, шагов на лестнице тоже было не слышно, значит в спальню он не вернулся. Она отбросила покрывало, накинула халат и спустилась вниз.

Грейс обнаружила его в музыкальной комнате. Скрестив руки на груди, он разглядывал свои записи на пюпитре. На закрытой крышке рояля лежало ещё несколько нотных листов, перья, чернильница и баночка с промокательным порошком.

– Тебе опять не спится, – пробормотала она.

Дилан встрепенулся и посмотрел на Грейс.

– Боюсь, что так.

Она подошла к Дилану и положила руку ему на плечо.

– Почему ты плохо спишь? – спросила Грейс. Когда он не ответил, она решила его поддразнить. – Совесть мешает?

Дилан слабо улыбнулся.

– Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, Грейс взглянула на ноты.

– Как продвигается симфония?

– В данный момент она не особо меня радует. Предполагается, что третья часть должна быть в форме менуэта, но получается скерцо. Она хочет быть скерцо, а я этому сопротивляюсь.

– Оставить вас двоих наедине?

Дилан усмехнулся.

– Нет, не надо, умоляю. Если ты это сделаешь, она продолжит меня мучить. – Он закрыл ноты и поднял глаза. – Не желаете выпить чаю в ротонде, мадам? – предложил он.

– Нет, думаю... – Она замялась, а потом шагнула в пропасть. – Я хочу увидеть свой коттедж.

– Прямо сейчас?

– У тебя есть другие дела? – немного дрожащим голосом спросила Грейс.

Дилан это заметил. Он повернулся к ней, наклонил голову, и задумчиво на неё посмотрел.

– Ты действительно хочешь увидеть его сегодня?

– Да. – Она провела рукой по плечу Дилана и прикоснулась к его шее. Шёлковая ткань халата приятно скользила под её ладонью. – Я хочу увидеть его прямо сейчас.

Он подался вперёд и посмотрел на её босые ноги, затем снова поднял глаза и слегка улыбнулся.

– Лучше тебе обуться. Коттедж примерно в полумиле ходьбы.

Грейс поднялась наверх, надела чулки и короткие чёрные сапожки, а на плечи накинула шаль. Когда она вновь спустилась вниз, то обнаружила, что Дилан тоже надел сапоги, натянув поверх них штрипки шаровар.

Они отправились в сад, потом свернули на боковую дорожку. Дилан взял Грейс за руку и повёл вниз по отлогой грунтовой тропинке между деревьями и кустарником. Когда они вышли из зарослей, он указал вниз, где в потёмках вырисовывались контуры живой изгороди и проглядывался залитый лунным светом луг. Грейс различила линию крыши и побеленные каменные стены коттеджа.

Они спустились с холма, и, когда приблизились к парадной двери, Грейс поняла, что домик построен в типичном стиле для западной части Англии. У него имелись соломенная крыша и массивные мансардные окна, как и представляла себе Грейс, но главное, что скоро коттедж станет принадлежать ей, и это было его самой важной отличительной чертой.

– У него стеклянные окна, – проговорила она и посмотрела на Дилана, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. Грейс тихонько рассмеялась.

– Тебе нравится? – спросил он.

В лунном свете красные драконы на его халате были едва заметны, но Грейс точно знала, что они там есть. Она вспомнила истории, которые рассказывали моряки в Стиллмауте, утверждая, что побывали на краю земли.

За пределами этого места водятся драконы.

Она не боялась драконов, не сегодня ночью. В данный момент у Грейс не было ни страхов, ни надежд. Её снедала лишь одна ненасытная страсть. Она могла вынести ещё одну ночь в одиночестве, но не хотела и не собиралась. Сколько бы ночей с Диланом ни отмерила ей судьба, Грейс проведёт их с удовольствием. Она не питала иллюзий относительно будущего. Грейс обязательно однажды рухнет с небес на землю, но как же сладок будет полёт.

– Тебе нравится? – повторил он.

– Он идеален. – Она схватила Дилана за руку. – Давай войдём внутрь.

Справа от входа располагалась гостиная, слева – столовая. В комнатах осталось много хлама: ветхие стулья, штабеля деревянных ящиков, набитых безделушками, и несколько шатких столов. Дилан вошёл в гостиную и пробрался сквозь лабиринт старых вещей к одному из окон, расположенных по обе стороны от каменного камина. Грейс последовала за ним.

– Вон там находится сад, – кинул он через плечо, указывая за окно. – И да, – добавил Дилан, выглянув наружу, – в нём растут розы.

Грейс подошла к Дилану и посмотрела мимо него на деревянную арку, увитую розами с бледными полураскрывшимися бутонами, которые поблескивали в лунном свете. Она положила руки Дилану на плечи. Шёлковая ткань халата была гладкой и тёплой, под ладонями Грейс чувствовала упругие мощные мышцы. На розы она посмотрит завтра.

От её прикосновения Дилан обернулся. Грейс провела рукой по его лицу и обхватила затылок. Пряди его волос щекотали тыльную сторону её ладони.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо за это.

Грейс наклонилась ближе, привстав на цыпочки.

– Я хотела прийти сюда по другой причине, – сказала она и свободной рукой потянула за пояс его халата.

– И что же это за причина? – Он оставался совершенно неподвижным, пока кончики её пальцев ласкали напряжённые сухожилия на его шее.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – она прикоснулась губами к его губам и прошептала: –Да.

Глава 17

Дилану показалось, что Грейс не прошептала, а прокричала "да" на всю комнату. Когда она сказала, что хочет увидеть коттедж, он надеялся, что правильно понял намёк, но решил не строить догадок. Он позволил её губам коснуться своих, но не пошевелился.

Дилан в мельчайших подробностях помнил ту ночь две недели назад, и на сей раз он ничего не станет принимать как должное. В прошлый раз ему было мучительно больно уходить, когда всё тело горело огнём. Больше этого не повторится. Если Грейс решилась провести ночь с Диланом, то должна это доказать.

Грейс водила губами по его губам столь же нежно, как он ласкал её на пляже лепестками цветка. Дилан слегка приоткрыл рот, чтобы её подбодрить, но не ответил на поцелуй. Он закрыл глаза, сжал кулаки и стал ждать.

Она опустилась на пятки и прижала руку к затылку Дилана, ожидая ответной реакции. Но он не предпринимал никаких действий.

Она слегка отстранилась, засомневавшись.

– Дилан, что-то не так?

– Не так? – Он запрокинул голову и тихо рассмеялся. – Боже, нет.

– Тогда... – Грейс не договорила, и вопрос повис в воздухе.

– Ты уверена, что этого хочешь?

Она кивнула. Грейс выглядела вполне уверенной. Возможно, она действительно была серьёзно настроена. В его чреслах вспыхнул опасный огонь желания. Дилан опустил голову и посмотрел на неё.

– И ты не передумаешь в процессе?

Она покачала головой и, запустив руки под его халат, положила ладони на грудь Дилана.

– Не передумаю.

Его захлестнуло чувство триумфа, и ему захотелось издать ликующий крик, но он лишь слабо улыбнулся.

– Тогда продолжай, – пробормотал он, поощряя перевоплощение добродетельной женщины в дрянную девчонку. – Делай, что тебе хочется.

Грейс прикусила губу и бросила на него задумчивый взгляд, склонив набок голову. Лунный свет озарил её щёку и подбородок. Она улыбнулась, идея ей явно пришлась по душе.

Он возбудился от одной её улыбки, его член сделался твёрдым, как скала. Дилану хотелось не раздумывая уложить Грейс на пол и полностью удовлетворить своё развратное желание.

Грейс раздвинула края его халата и наклонилась вперёд, чтобы запечатлеть поцелуй на плоском коричневом соске. Дилан запрокинул голову, резко втянув носом воздух, по его телу пробежала дрожь. Грейс легонько лизнула сосок, затем обвела его языком, провокационно поддразнивая. Дилан застонал, почувствовав, как напряглись чресла. Когда она скользнула рукой вниз к его животу, то почти лишила Дилана самообладания. Почти.

Грейс поцеловала другой сосок, лаская живот чуть выше пояса брюк.

– Я хочу тебя раздеть.

Эта агония его прикончит. Он стиснул зубы.

– Тогда действуй.

Она провела ладонями по его плечам, стягивая халат с рук. С тихим шелестом он упал на пол. Грейс исследовала его плечи, спину, торс. Пробежалась пальцами по животу. Дилан молча терпел изысканные пытки.

Она расстегнула пуговицы на шароварах и опустилась перед ним на колени. Покорная поза, кончик его возбуждённого члена под её подбородком и понимающая, женственная улыбка на её запрокинутом лице показались ему настолько эротичными, что он разжал кулак и провёл рукой по волосам Грейс, но хотел он нечто иное. Дилан опустил руку и возблагодарил судьбу за то, что успел переодеться. Если бы он остался в полном обмундировании, то просто не смог бы выдержать пытку.

Не отрывая взгляд от его лица, Грейс приподняла его пятку и сняла штрипку, а затем стянула ботинок. Сначала левый, потом правый.

Учитывая её уверенные движения, она, должно быть, не раз раздевала мужа. Дилана пронзила ревность, словно лёгкие уколы острия ножа. Он крайне редко испытывал столь неожиданные для себя эмоции. Но, когда Грейс принялась стягивать с него брюки, он тут же выкинул все мысли из головы. Освободившись от шаровар, Дилан отпихнул их в сторону.

Грейс поднялась на ноги, глядя на него, как на вафельную трубочку. Ему понравился этот взгляд. Даже очень.

Внезапно Дилан резко притянул её к себе, заставив Грейс ахнуть от неожиданности. На этот раз он накинулся на полные нежные губы, пробуя их на вкус и лишая Грейс самообладания. Дилан смаковал поцелуй. Он опустил руки, наслаждаясь тем, как она обнимала его обнажённое тело, притягивая всё ближе к себе, но долго так продолжаться не могло.

Дилан оторвался от её рта и, повернув голову, поцеловал в ухо.

– Грейс, – тихо простонал он, касаясь нижней губой её уха, – раздевайся.

Она неуверенно рассмеялась и стянула с плеч халат.

– Кто ты такой, чтобы командовать? Мне казалось, я руковожу.

– Ты слишком медлишь. – Он потянулся к пуговицам на её ночной рубашке и медленно вынул все пять из петелек, затем опустил руки к её бёдрам, сжал в кулаках льняную ткань и потянул рубашку вверх. – Я хочу увидеть тебя обнажённой, немедленно.

– Терпение – это добродетель, – сказала она, поднимая руки над головой.

– О добродетели я думаю в последнюю очередь. Не забывай, с кем имеешь дело.

– Предполагается, что мы делаем то, что я хочу, – продолжила она приглушённым голосом, пока он снимал с неё рубашку через голову.

Дилан отбросил ночную сорочку в сторону и, воспользовавшись моментом, отступил назад, чтобы рассмотреть Грейс, её прелестную грудь, которая стала больше, чем раньше. В лунном свете кожа Грейс казалась бледной и полупрозрачной, опустив взгляд на тёмно-русые завитки между её бёдер, Дилан напрягся, едва сдерживаясь.

Он прижался губами к её уху и обхватил ладонью грудь. Да, теперь она была полнее, но её форма по-прежнему оставалась изящной. Дилан погладил большим пальцем напрягшийся сосок и бархатистую ареолу.

– Разве ты этого не хочешь?

С её губ сорвался одобрительный звук. Дилан улыбнулся, выбившаяся шелковистая прядка её волос пощекотала его щёку.

Склонив голову, он втянул сосок в рот. Настала его очередь поддразнивать, и он воспользовался возможностью в полной мере, слегка прикусив её сосок и одновременно лаская его языком. Дилан обхватил ладонью вторую грудь.

Грейс вцепилась в его плечи, её бёдра инстинктивно дёрнулись, изгиб бедра, словно трепещущий шёлк, слегка задел его возбуждённый член. Дилан усмехнулся и провёл рукой по её ребрам до пупка. Кончики его пальцев задели мягкий треугольник волос, средний палец прошёлся по сомкнутым лепесткам её лона.

– И этого ты не хочешь?

Пошатнувшись, Грейс простонала его имя и обвила руками шею. Её бёдра непроизвольно сжались вокруг его руки.

– Или этого? – Он ввёл в неё кончик пальца, и она вскрикнула. Её лоно было влажным и таким мягким. Когда Дилан отстранился, Грейс выгнулась навстречу его руке, желая большего. Он больно прикусил губу, стараясь продержаться ещё чуть-чуть.

– Ты ведь этого хочешь? – Дилан погружал в неё палец и вынимал, поглаживал складочки интимной расщелины, равномерно распределяя влагу.

– Да, – в отчаянии выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо и опалив дыханием кожу. – Да, да. Да.

Она дёрнулась и достигла кульминации, издав в экстазе долгий низкий стон. Пока её бёдра сжимались вокруг его руки, с губ срывалось его имя.

Дилан провёл ладонью по внутренней стороне её бедра.

– Думаю, пора.

– Да, – со стоном согласилась она. – Здесь есть кровать?

– Нет. – Он положил руки ей на плечи и развернулся, увлекая Грейс за собой. Встав в угол и упёршись плечами в стены, Дилан обхватил ладонями её ягодицы. – Разве она нам нужна?

Не дав ей ответить, он усилил хватку.

– Раздвинь ноги, – приказал он Грейс и приподнял её. – Обхвати меня за талию.

Она подчинилась и издала сдавленный, страстный стон, когда головка его члена коснулась её лона. Дилан глубоко вдохнул аромат груши и женщины. Он замер на полпути, прижимаясь к мягким, влажным складкам и прерывисто задышал.

– Этого ты тоже хочешь, Грейс? – прохрипел он. – Хочешь?

Она крепче стиснула ногами его торс.

– Да, – выдохнула Грейс.

Дилан проник в неё немного глубже.

– Уверена?

Вопрос прозвучал грубо и жёстко. Он и сам это понимал, но времени на нежности не осталось.

– Давай же, – выдохнула она ему в шею, теперь настала её очередь отдавать приказы. – Да, пожалуйста, да. Сделай это.

Он крепче вцепился в её бёдра и вошёл до конца, изгоняя из памяти Грейс призрак другого мужчины. Теперь Дилан сделал её своей.

Обхватив его руками и ногами, она подстроилась под ритм, а когда достигла пика, вскрикнула от наслаждения. Её внутренние мышцы сжимали его член, а Дилан, держа в ладонях ягодицы Грейс, проникал внутрь неё как можно глубже. Наконец вся его страсть выплеснулась наружу, накрыв его резкой неистовой волной. С хриплым криком полного удовлетворения он стремительно достиг кульминации и содрогнулся всем телом от невыносимого удовольствия.

Он откинул голову назад, Грейс прижалась лбом к его плечу. Дилан так и держал её на руках, оставаясь глубоко внутри неё. Они оба застыли. Звон в ушах превратился в отдалённый гул, его затмевали их бурное дыхание и жар её тела, который обволакивал Дилана.

Через несколько мгновений Дилан отстранился и поставил Грейс на ноги.

– Хочешь я проведу экскурсию по дому? – спросил он и поцеловал её губы. Затем щёки, обнажённые плечи, подбородок и волосы.

Грейс хотелось, чтобы Дилан снова обнял её, приласкал и овладел. Она покачала головой и поцеловала его в подбородок, прижимаясь ближе.

– Пропала тяга к приключениям? – По его тону она поняла, что он улыбается, уткнувшись ей в волосы. Внезапно Дилан поднял голову и огляделся. – У меня есть идея, – сказал он. – Не двигайся. Я вернусь через пару минут.

Грейс повернулась и, прислонившись спиной к стене, смотрела, как он идёт по залитой лунным светом комнате, пробираясь среди разбросанного повсюду хлама.

Его великолепное, сильное и крепкое тело было по-мужски прекрасно. Грейс улыбнулась, у неё кружилась голова, она чувствовала себя абсолютно довольной, как если бы выпила лишний бокал вина. Её охватила блаженная эйфория, ей хотелось смеяться, плакать и всё повторить вновь.

До Грейс донеслись звуки из соседней комнаты, и ей стало интересно, чем там занят Дилан. Долго гадать не пришлось. Он вернулся, неся на плече длинный свёрток. Когда он подошёл ближе, она разглядела в тусклом свете ковёр.

– Я подумал, что он должен был здесь остаться, – пояснил он и спустил его с плеч на пол. Дилан наклонился и, взявшись одной рукой за край с бахромой, другой толкнул ковёр от себя. Он полностью развернулся, но край у ног Грейс тут же снова стал загибаться.

Она наступила на плотный пушистый ковёр и усмехнулась. Дилан опустился на колени, откинув назад волосы и вопросительно посмотрел на Грейс.

– Я думала, только мужчины не снимают ботинки, – уставившись на свои ноги ответила Грейс.

Дилан громко рассмеялся, затем склонил набок голову, изучая Грейс и обдумывая её слова.

– Мне нравится, – сказал он, затем бросил на неё лукавый взгляд. – Но ещё больше мне бы понравилось, если бы ты подошла ко мне, чтобы я сам их снял.

– Сейчас? – Она облизнула нижнюю губу и, выйдя на середину ковра, села, вытянув ногу в его сторону.

Он придвинулся ближе и привстал, взяв в руки её ступню. Дилан снял с Грейс короткий ботинок и отбросил его в сторону, затем снял подвязку, стянул чулок и поставил её ногу на ковёр рядом со своим бедром. Он повторил эту процедуру с другой ногой и развёл её бёдра в стороны, но не растянулся между ними, а положил ладони себе на колени и посмотрел на неё.

– Волосы, Грейс, – сказал он, опустив взгляд на муслиновую ленту в косе. – Распусти их.

Грейс таяла от одного его порочного, горящего взгляда. Её пальцы теребили кончик косы там, где лента касалась обнажённой груди. Она развязала полоску муслина и принялась расплетать косу.

Дилан улёгся на спину, оперевшись на локти, наблюдая за тем, как её волосы рассыпаются веером по плечам.

– Я представлял себе это сотни раз, – нетвёрдо произнёс он. – Боже, как бы мне хотелось, чтобы сейчас было светло и я увидел, как твои волосы переливаются на солнце. Иди ко мне.

Грейс повиновалась, её ладони скользнули вверх по его длинному, мощному телу, она широко раздвинула ноги, усаживаясь на его бёдра. Дилан откинул голову на ковёр. Она обхватила рукой его толстый член и опустилась на него, вскрикнув, когда Дилан приподнялся ей навстречу и с силой вонзился в неё до упора. Он заполнил Грейс одним быстрым движением, затем снова опустился на ковёр и обхватил ладонями её груди.

Она положила ладони ему на грудь и начала двигаться, Дилан вторил её движениям. Их взгляды встретились. Одной рукой он играл с её грудью, другую опустил вниз и прижал к её животу, касаясь кончиком большого пальца самого чувствительного места на теле Грейс. Она неистово раскачивалась в погоне за пиком наслаждения.

Грейс достигла кульминации первой, Дилан последовал за ней. Он напрягся, вошёл в неё в последний раз и содрогнулся, когда она упала ему на грудь. Её волосы разметались по его лицу.

Дилан восторженно рассмеялся. Грейс, улыбаясь, подняла голову, попыталась убрать волосы и посмотрела на него сквозь золотистую завесу.

– Если это считается добродетелью, – сказал он, откидывая её волосы назад и обхватывая ладонями её лицо, – я смог бы привыкнуть.

Её сердце наполнилось теплом и счастьем, которых она не чувствовала уже много лет. Она и забыла, как чудесно, когда ты влюблена.

– Спасибо, – прошептала она и поцеловала Дилана.

– Ради всего святого, за что? – спросил он. Грейс отстранилась и перекатилась на спину, ложась рядом с ним.

– За... – Она уткнулась лицом ему в плечо, внезапно смутившись. – Я больше не чувствую себя высохшей вдовой.

– Ты такой никогда и не была. – Дилан притянул её к себе и поцеловал в волосы, не предпринимая никаких поползновений. Он долго обнимал Грейс, подложив одну руку в качестве подушки ей под голову, а другой обвив её тело.

Она не могла уснуть, её переполняли бурлящие эмоции. Через некоторое время Грейс почувствовала, как его тело медленно расслабилось, и он погрузился в сон.

Она улыбнулась, разглядывая его лицо всего в нескольких дюймах от неё. Даже когда его черты смягчались во сне, он всё равно выглядел повесой. Грейс потянулась к его щеке, но остановилась, так к ней и не прикоснувшись. Она не хотела будить Дилана, поэтому легла на спину и уставилась потолок. Домик скоро будет принадлежать ей.

Сбывалась её заветная мечта последних трёх долгих лет, в течение которых она пыталась отыскать дорогу домой. Здесь было уютно и приятно находиться. На территории располагались сад, голубятня, словом, всё, что душе угодно. И всё же, казалось, что-то не так.

Дилан пошевелился во сне, с болью в сердце Грейс внезапно поняла, что не так с её коттеджем. Когда их с Диланом любовный роман завершится, она не станет здесь жить, потому что не сможет вынести такой жизни.

Когда Дилан проснулся, Грейс уже и след простыл. Он понял, что её нет рядом ещё до того, как открыл глаза, хотя её аромат продолжал наводнять его чувства. Когда он всё-таки разлепил веки, то заморгал от неожиданно яркого солнечного света, заливавшего комнату.

– Грейс?

Её имя разнеслось эхом по коттеджу. Дилан огляделся. Ночная рубашка, чулки и туфли Грейс исчезли, но муслиновая лента светло-голубого цвета так и лежала на ковре. Он поднял её и потёр между пальцами.

Он заснул. Сквозь пелену пробуждения до него постепенно дошла ошеломляющая мысль. Судя по солнечному свету, проникавшему в окна, он проспал несколько часов.

Когда Грейс была рядом, Дилан спал, как обычный человек: спокойным, умиротворённым сном. Безмятежным. Шум, конечно, никуда не делся, но он звучал тише, чем прежде. Голова не болела. Впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Дилан потёр кусочек муслина в пальцах и почувствовал себя самим собой. Он прижался губами к голубой ленточке, а затем положил её в карман.

Глава 18

Следующую ночь Грейс и Дилан снова провели в коттедже, но на этот раз Дилан подготовился. Он принёс соломенный матрас, простыни и одеяло. Со временем он обставит коттедж как положено, а пока придётся обходиться тем, что есть.

Ещё Дилан принёс фрукты, вино и красный шёлковый мешочек, в котором всегда хранил запас французских писем. Прошлой ночью он захватил с собой одно из них, положив в карман халата, но в тот момент, когда Грейс поцеловала Дилана, он потерял голову и мог думать только о вкусе её губ и бархате кожи. Чтобы уберечь Грейс от беременности, впредь нужно не забывать ими пользоваться.

Помимо прочего Дилан принёс в коттедж лампу, потому что хотел увидеть Грейс во всей красе, а не в серебристо-сером лунном свете.

В первую их ночь он занимался с Грейс любовью неистово и безудержно, заявляя на неё безраздельные права, пока не утонул в волнах её страсти. Она со всхлипами произносила его имя, раз за разом достигая пика.

Во второй раз он делал всё с невообразимой медлительностью, целуя лицо, нос, щёки Грейс и неторопливо исследуя её тело, как будто время для них двоих остановилось. Он выискивал тайные местечки, прикосновения к которым доставляли ей особое удовольствие, и нещадно их ласкал. Чувствительные места под коленями, под грудью, поясницу и затылок. Дилан бормотал красивые слова, чтобы обольстить, комплименты, двусмысленные комментарии и откровенные непристойности, пока она не распалялась и не начинала двигаться под ним в пылком, женственном экстазе. Он медленно входил в неё и дразнил, замирая, лишь слегка двигая бёдрами, а темп увеличивал лишь тогда, когда она сама того требовала, выгибаясь дугой в неистовом желании достичь кульминации.

Потом Дилан спросил Грейс, не хочет ли она спать. Она покачала головой, и они вышли на улицу. Он пошутил по поводу того, что Грейс надела ночную рубашку, но она одарила его таким потрясённым взглядом, когда он чуть было не вышел за дверь обнажённым, что ему пришлось натянуть шаровары и халат. Они лежали под звёздами на мягкой траве и слушали пение соловьёв и шум моря.

– Я тоже не хочу спать, – сказал Дилан.

– Потому, что ты привык спать днём? – спросила она.

– Нет. Время суток не имеет значения. Я сплю только тогда, когда настолько вымотан, что не в состоянии бодрствовать ни минуты. Раньше я уходил из дома каждую ночь, чтобы довести себя до изнеможения.

– Не самый простой способ обрести покой. – Она опёрлась на локоть и коснулась рукой его щеки. – Ты знаешь, почему тебе не спится?

Дилан не ответил, и через несколько мгновений Грейс снова легла на спину и сменила тему.

– Я всегда хотела спать ночью на улице и слушать шум моря, но мне не разрешали. Это божественно. – Она потянулась к его руке, и спела их пальцы вместе.

– У меня звенит в ушах, – сказал он.

Грейс повернула голову и увидела его профиль. Дилан не смотрел на неё, его лицо было обращено к полуночному небу, где пробегали облачка, закрывая на мгновение луну и звёзды.

– Вот почему я плохо сплю.

– У тебя звенит в ушах? – Видимо, она не совсем правильно его поняла. – Часто?

– Всё время. – сквозь стиснутые зубы проговорил он. – Двадцать четыре часа в сутки. Этот звук не похож на перезвон колокольчиков или что-то приятное. Нет, это протяжный, нескончаемый гул. Будто у меня в голове ненастроенный камертон. Меняется только громкость. Бывают моменты, когда я едва его слышу. А иногда мозг просто разрывается.

Грейс села и посмотрела ему в лицо, мысленно возвращаясь к его странному поведению, которое в то время не имело смысла. Дилан зажимал уши руками. У него часто болела голова. Однажды он сказал, что ему не нравится тишина в деревне. Она попыталась представить, каково жить с постоянным шумом в голове и не смогла. Как, должно быть, невыносимо лежать в постели, пытаясь заснуть, пока в ушах раздаётся постоянный звон. Настоящая пытка.

– Причиной моего недуга стало падение с лошади в Гайд-парке пять с половиной лет назад. Я разогнался гораздо быстрее, чем следовало, упал и ударился головой о камень. Левое ухо кровоточило два дня. А потом начался гул. Боже, как же я его возненавидел. И всё ещё ненавижу. Я и сейчас его слышу.

Грейс крепче сжала его руку.

– Так вот почему ты хотел покончить с собой?

– Да. Шум в голове сводил меня с ума. Я перестал слышать музыку. Вот почему я не мог сочинять.

– Но это случилось пять лет назад. С тех пор ты опубликовал несколько выдающихся произведений.

– Нет.

– Как ты можешь так говорить? А опера "Вальмон"? Четырнадцатый фортепианный концерт? "Фантазия, вдохновлённая восходом солнца"? Как же это всё?

– Грейс, разве ты не догадалась? Это всё старые произведения, некоторые из них я сочинил ещё в юности. Я время от времени что-нибудь публикую, чтобы никто не узнал правду. Я написал "Фантазию, вдохновлённую восходом солнца", когда мне было четырнадцать. Концерт я написал, когда мне было двадцать, просто не дал название. Я закончил "Вальмона" всего за день до несчастного случая. – Он прижал ладони к глазам и издал короткий смешок. – Все эти произведения я никогда не считал достойными публикации.

– Не считал достойными? Дилан, они прекрасны. – Сердце Грейс обливалось кровью. Каких трудов, должно быть, стоило Дилану проживать каждый день. – Возможно, для тебя они ничего не значат, но есть же и другие люди. Твои произведения предназначены радовать нас, простых смертных. Некоторые считают, что "Вальмон" – твоя лучшая опера.

Он отнял руки от лица и откинул её волосы.

– Пока я снова тебя не встретил, я не написал ни одного музыкального произведения. Ни одного.

Она вспомнила его слова в ту ночь, когда они впервые встретились: "Я никогда больше не буду писать музыку".

Этьен постоянно говорил, что никогда больше не будет рисовать, а через несколько дней или недель усердно брался за работу с новыми силами.

В тот вечер в "Палладиуме" Грейс уверенно ответила Дилану, что однажды он снова будет писать музыку. Тогда она его не поняла.

Он сжал в руке её длинные, распущенные волосы.

– А потом появилась ты и дала мне надежду.

– Дилан, я здесь ни при чём. – Она склонилась над ним и коснулась рукой его щеки. – Это всё ты. Ты не представляешь, насколько ты силён духом!

– Силён? – Он покачал головой. – Ради бога, в ту ночь, когда мы встретились, я пытался покончить с собой. Это самый малодушный и трусливый поступок, который только можно представить.

– У нас всех есть свои слабости, Дилан, но ты доказал, что силён духом. Ты нашёл волю к жизни, когда эта самая жизнь превратилась в ад, и всё, что у тебя осталось – это надежда. – Она сделала паузу, затем добавила: – Мой муж был капризным, подверженным резким, необъяснимым переменам настроения. Он был прекрасным человеком, но позволил слабостям одержать верх, и вскоре они стали диктовать ему условия.

– То же самое можно сказать и обо мне, Грейс.

– Нет. Между вами есть одно большое различие. Я ушла от мужа не потому, что у него были слабости, а потому, что у него не хватило воли с ними бороться. Он потерял надежду. Если бы я осталась, то тоже бы её потеряла, и он бы меня уничтожил. Этьен умер год спустя.

– Грейс. – Дилан притянул её к себе и поцеловал. – Грейс, я не знаю более сострадательного человека, чем ты. Всякий раз, когда я с тобой, ты меня успокаиваешь. Твой голос, – сказал он и коснулся её горла. – Твои зелёные глаза. Зелёные и лучистые. – Дилан коснулся кончиками пальцев её ресниц. – Когда я увидел их при дневном свете, то подумал, что они напоминают мне весну. Ты успокаиваешь шум в моей голове. Прошлой ночью я выспался впервые за пять лет. Когда я с тобой, шум становится тише, и я слышу музыку.

Она улыбнулась.

– Я думала, ты просто похотливый и занимаешься со мной любовью. Умасливаешь, чтобы затащить в постель.

– И это тоже. – Дилан усадил её на себя и дерзко улыбнулся ей в лунном свете. – И сработало же, – сказал он, расстёгивая её ночную рубашку. – Разве нет?

– Дилан, прекрати, – прошептала она, оглядываясь по сторонам и пытаясь стянуть вместе края ночной рубашки. Это оказалось бесполезным, потому что он уже стягивал её с плеч Грейс. – Нет! Только не здесь!

Дилан не воспринял всерьёз её протесты. Он не обратил внимания на то, что она попыталась его оттолкнуть, и обхватил руками её грудь.

– Да, здесь, – пробормотал он, дразня её большими пальцами и голосом. – Будет тебе, Грейс. Рискни. Займись со мной любовью обнажённой при лунном свете. Я никому не расскажу.

И она рискнула. Они исполнили вместе языческий танец в темноте. Негодник знал, какими удовольствиями её можно соблазнить.

Позже в коттедже Дилан погрузился в крепкий сон, лёжа на боку рядом с Грейс. Одной рукой он обхватил её за талию, а другую подложил ей под голову вместо подушки. Грейс наблюдала за ним, радуясь, что он смог уснуть. Она любила его. Он умел её рассмешить. Он заставил её радоваться тому, что она жива.

Грейс повернула голову и прошептала в его ладонь сокровенный секрет так тихо, что сама едва расслышала свой голос.

– Я люблю тебя.

Она поцеловала его в ладонь и осторожно, чтобы не разбудить, сжала пальцы Дилана в кулак. Но сама так и не погрузилась в сон. Грейс лежала, прижавшись губами к его кулаку, где хранилась её тайна. Она чувствовала себя живой и была благодарна за каждое мгновение счастья. Но страх, порождённый былой болью, всё ещё не отпускал её до конца. Грейс приходила в ужас от одной мысли, что всё волшебство может закончиться.

Май сменился июнем. По молчаливому соглашению они ничем себя не выдавали. В течение дня в присутствии других они вели себя вежливо и, возможно, чуть более отстранённо, чем раньше. Но, когда оставались наедине, Дилан распалял в ней страсть, накопившуюся за день ожидания.

Но не только он один мог разжечь желание. Грейс начала открывать для себя некоторые тайные вещи, которые приводили его в экстаз, и поскольку она любила его, то делала их с удовольствием.

Бывали моменты, когда держать их отношения в тайне становилось трудно. Иногда Грейс поднимала глаза от уроков Изабель и замечала, что Дилан за ней наблюдает. Она знала, что он думает об их совместных ночах, о словах, которые сам шептал ей на ухо, и о тех, что выпытывал у неё, когда занимался с ней любовью.

Грейс обнаружила, что ему нравится словесная игра в постели и, как оказалось, ей тоже. Она и не подозревала о своей распутной натуре, но когда Дилан нашёптывал ей на ухо страстные неприличные предложения, пока ласкал её, она мечтала, чтобы он их все воплотил в жизнь. Он хотел, чтобы она рассказывала о своих желаниях, просто ради того, чтобы услышать её голос. Грейс с удовольствием ему подчинялась.

Ему нравились её волосы. Каждое утро она сооружала из них причёску, а Дилан с огромным удовольствием распускал их каждый вечер. Он пропускал их сквозь пальцы, тянул вниз, чтобы они падали ему на лицо, когда Грейс сидела на нём сверху. Иногда он проходил мимо неё и, когда никто не видел, выхватывал гребень, отчего одна из кос падала ей на спину. Хуже того, он уносил гребень с собой, лишая Грейс возможности поправить причёску.

Когда погода позволяла, они устраивались ночью на траве, разговаривали, иногда занимались любовью. Когда шёл дождь, они оставались в коттедже, ложились на матрас у открытого окна и прислушивались к шелесту дождя. Дилану нравился звук, потому что успокаивал так же хорошо, как голос Грейс и шум моря.

Иногда он спал, иногда нет. В те дни, когда у Грейс были месячные и она хорошо себя чувствовала, Дилан просто обнимал её всю ночь напролёт. Ей нравилось это в нём. Если она испытывала боль и хотела побыть одна, он не препятствовал её желанию. Иногда, когда ему не спалось, он совершал долгие прогулки в одиночестве по холмам или вдоль моря. Грейс не знала, что Дилан делал и куда уходил, но он всегда возвращался к ней и ложился рядом. Постепенно Грейс начала забывать, что такое одиночество.

Погожие июньские деньки незаметно пролетели и уступили место знойным июльским. Дилан писал симфонию каждое утро, пока Изабель учила уроки. По большей части он сражался за каждую ноту. Иногда вдохновение посещало его внезапно, стоило Грейс пройти мимо, или Изабель засмеяться, или морю взбунтоваться, и на ум сразу приходила мелодия. Такие моменты были драгоценными и редкими, и, когда случались, приносили неописуемое удовлетворение. Потихоньку он продвигался к четвертой и заключительной части симфонии.

Обычно Дилан с лёгкостью дописывал концовку своих произведений, но не в этот раз. Ему никак не удавалось правильно довести симфонию до логического завершения. Она олицетворяла переломный момент, который знаменовал начало нового и важного этапа в его жизни. Дилан хотел, чтобы финал идеально вписался, но, возможно, он просто старался слишком усердно.

Теперь Дилан знал, что, когда его посещало такое настроение, когда он становился раздражённым от того, что потратил часы впустую, значит, пришло время сделать паузу и передохнуть. Он решил отправиться на поиски двух своих лучших источников вдохновения.

Сегодня, когда он поднялся в детскую, то увидел, что Грейс учит Изабель танцевать вальс под негромкие звуки музыкальной шкатулки, стоящей на письменном столе дочери. Не желая мешать, он остановился в дверях и стал наблюдать.

Грейс случайно подняла взгляд, когда вела Изабель через зал, и заметила Дилана. Он приложил палец к губам. Она продолжила урок, пока он наблюдал незаметно для дочери.

Грейс слегка склонила белокурую голову над тёмными кудрями Изабель и плавно отсчитывала ритм. Её голос был таким же мелодичным, как вальс Вебера, под который они танцевали. Или скорее пытались танцевать, поправил он себя, когда дочь споткнулась.

Изабель понимала вальс с музыкальной точки зрения, но одно дело – сочинять его, и совсем другое – танцевать. И сейчас она выясняла это на собственном опыте. Грейс терпеливо пыталась вести её в такт мелодичной музыки, но Изабель была напряжена, двигалась неуклюже, и никак не могла расслабиться.

Многие удивились бы, узнав, что человек с огромными способностями к сочинительству музыки гораздо менее искусен в танцах, но Дилан сразу всё понял. Изабель расстраивало, что ведёт не она.

– Мне так не нравится, – сказала Изабель и подтвердила его догадки, спросив: – Почему я не могу вести в этот раз?

– Девушкам нельзя вести, – ответила Грейс.

– Но вы сейчас ведёте, миссис Шеваль, а вы девушка. И вообще, кто придумал это глупое правило?

Улыбнувшись, Дилан, прижал кулак к губам. Его маленькая дочь такая независимая и решительная. И к тому же упорная. Она вечно подвергала сомнению весь мир, как и он сам, боролась с условностями и ограничениями и обладала той же противоречивой натурой, что и он. Дилан не мог понять причины такого своего поведения, не говоря уже об Изабель. Он тоже постоянно драматизировал, чтобы подпитывать свой творческий источник, его тоже одолевала неуёмная, неиссякающая энергия. Дилан всегда боролся с миром, возможно, потому в противном случае жизнь стала бы слишком скучной.

Именно это связывало его с дочерью, возможно, даже сильнее, чем музыка. Дилан понимал Изабель, и благодаря ей он понимал самого себя. Общие черты характера делали их родственными душами, связь между Диланом и Изабель выходила за рамки акта без любви, благодаря которому дочь появилась на свет.

Откровенно говоря, её решительный характер его беспокоил. Женщине с таким темпераментом, как у Дилана, придётся нелегко в жизни. Он почти сожалел, что Изабель не родилась мальчиком. Но потом Дилан посмотрел на её белое платье, отделанное малиновой лентой, которая олицетворяла победу в битве за уместные цвета для маленьких девочек. По подолу шли оборки из кружева, того самого ненавистного кружева, от которого у неё зудела кожа.

– Папа!

Она пошатнулась и, споткнувшись, остановилась. Большие тёмные глаза Изабель посмотрели на него, а прелестный ротик, похожий на бутон розы, расплылся в улыбке. Дилан выкинул из головы все мысли о мальчиках.

– Можно я буду вести? – спросил Дилан.

Грейс направилась к музыкальной шкатулке, чтобы поставить вальс сначала. Дилан подошёл к дочери и взял её за руку.

– Ты мне доверяешь? – он спросил.

– Да, папа.

Изабель ответила без раздумий, в её голосе звучала убеждённость, которую она выражала совсем не часто. Она оказала ему необъяснимое доверие, которого он ещё не заслужил. Но обязательно заслужит.

– Если позволишь мне вести, – сказал он, – я не дам тебе споткнуться. Обещаю.

Изабель кивнула, Дилан посмотрел на Грейс, которая за ними наблюдала. Она напоминала тёплый весенний день. Золотистые волосы, зелёные глаза, платье персикового цвета и лучезарная улыбка. Она была самым прекрасным существом на земле, самым сладким десертом в его жизни.

Глядя на Грейс, Дилан почувствовал в своей руке маленькую хрупкую ладошку дочери. У него перехватило горло, сердце сжалось. Его захлестнули чувства, которые проникли ему в самую душу и сдавили грудь так, что ему стало трудно дышать.

Он повернул голову и посмотрел в одно из открытых окон на грушевые деревья вдалеке. Затем снова повернул голову и увидел на стене карту Девоншира. Рядом с ней висело непропорциональное изображение пони Сонаты, которое нарисовала Изабель. Неподалеку на столе из тёмного вишнёвого дерева в прозрачной стеклянной вазе находилась коллекция ракушек дочери. Он бывал здесь бесчисленное количество раз с тех пор, как они приехали два месяца назад, и всё же на этот раз он мог только в недоумении оглядываться по сторонам, как будто увидел комнату впервые.

"Дома, – тупо подумал он. – Я дома".

– Папа, ты готов?

Он посмотрел вниз, на запрокинутое лицо дочери, коснулся её щеки и наконец понял, что имела в виду Грейс в ту ночь пять лет назад, когда сказала, для чего ему нужно жить.

"Вы можете понадобиться для каких-то важных свершений".

Вот его важное свершение. И так будет сегодня и всегда, пока его не закопают в землю. Дилан крепко сжал руку дочери и глубоко, прерывисто вздохнул.

– Да, моя дорогая, я готов настолько, насколько только может отец.

Глава 19

Спустя всего час урок танцев прервал дворецкий.

– Сэр? – проговорил с порога Осгуд, слегка повысив голос, чтобы его было слышно на фоне мелодии музыкальной шкатулки. – К вам сэр Йен Мур с визитом.

Дилан остановил Изабель и посмотрел на дворецкого. Ему не хотелось прерывать танец, но он не мог позволить брату праздно проводить время в гостиной.

– Скажи ему, что мы сейчас будем.

Он посмотрел на Грейс и Изабель, а потом указал на дверь.

– Пройдёмте?

Они спустились в гостиную, где ждал Йен. При виде них брат поднялся на ноги. Когда Йен взглянул на Грейс, его глаза чуть расширились, и на обычно бесстрастном лице отразились удивление, восхищение её красотой и что-то ещё. Но невозмутимое дипломатическое самообладание вернулось к брату прежде, чем Дилан смог точно определить его эмоции.

– Йен, – поприветствовал он, – помнишь мою дочь Изабель?

– Да, конечно. – Йен поклонился. – Мисс Изабель.

– Добрый день, дядя, – ответила она и присела в реверансе, затем взяла Дилана за руку и одарила Йена надменным и величественным взглядом, достойным королевы, которых брат повидал немало в жизни. Дилан представил, как над головой Изабель всплывает надпись: "Я же говорила", будто на карикатуре Роулинсона. Губы Йена дёрнулись в лёгкой усмешке, но в остальном его лицо сохраняло серьёзное и вежливое выражение.

– А это миссис Шеваль, гувернантка Изабель.

– Ваше превосходительство. – Она присела в глубоком реверансе, как того требовал дипломатический ранг Йена. – Подать чай?

– Непременно.

Грейс позвонила в колокольчик и, когда появилась горничная, попросила принести чай, затем присела на один из стульев, которые стояли в форме двух полумесяцев в центре комнаты. Она жестом пригласила Изабель занять место рядом. Йен расположился напротив. Дилан, которому никогда не сиделось на месте, остался стоять.

В комнате воцарилась тишина. Грейс бросила на Дилана взгляд, намекая на то, что он должен взять инициативу в разговоре на себя, но в этот момент вошла Молли.

– С вашего позволения, сэр, – обратилась она к Дилану, – я собираюсь на ферму и подумала, что мисс Изабель, возможно, захочет пойти со мной и посмотреть на котят. Они как раз открыли глаза.

Изабель тут же вскочила. Йен, похоже, так и не был прощён за то, что усомнился в её родстве с Диланом.

– Папа, можно?

Встреча с котятами казалась намного веселее, чем с Йеном, и он бросил на дочь взгляд, полный зависти.

– Можно.

Она пулей бросилась к двери, увлекая за собой Молли. Грейс пришлось её остановить.

– Изабель, ты ничего не забыла?

Изабель повернулась к своему дяде, сделала ещё один реверанс и пожелала доброго дня. Получив от Йена соответствующий ответ, она в мгновение ока исчезла. Дилан рассмеялся, глядя ей вслед.

Однако, когда он вновь обратил внимание на брата, его веселье тут же исчезло. Йен снова устремил взгляд на Грейс, на этот раз более долгий, незаметно изучая её внешность. Весьма нехарактерное поведение для брата, который никогда ни на кого не смотрел дольше, чем того требовали правила приличия. Пялиться было невежливо.

Дилан не упустил из виду выражение внимательных глаз брата. Грейс в своей тактичной манере, казалось, не замечала мужского интереса во взгляде Йена, но Дилан заметил, и в нём проснулись примитивные инстинкты.

Вошёл Осгуд и поставил поднос с чаем на стол между Йеном и Грейс.

– С чем вы пьёте чай, ваше превосходительство? – спросила Грейс. Её спокойный голос так сильно контрастировал с тем, что чувствовал Дилан. Он встал спиной к окну, заслоняя собой яркий свет, чтобы его лицо оставалось в тени. Обычно Дилана не задевал интерес других мужчин к женщинам, с которыми он спал, но это была не просто какая-то женщина. Это была Грейс. Добродетельная, обходительная, благородная и великодушная Грейс, которая всего час назад смотрела на него так, словно он повелитель мира. Инстинкт собственника, который вспыхнул в нём с такой необузданной силой, был для него в новинку. Дилану это не понравилось. Он чувствовал, что задыхается, наблюдая за тем, как брат изучает Грейс. Уголки его губ опустились вниз.

Она налила Йену чай, добавив по его просьбе сахар и молоко, и подала ему чашку на блюдце. Грейс вела себя вежливо, бесстрастно и абсолютно непринуждённо.

Йен взял блюдце в той же вежливой сдержанной манере. У Дилана складывалось ощущение, будто он играет в пьесе, в которой только он не знает своих реплик. Грейс взглянула на него, но не предложила ему чай, потому что знала, что Дилан его не любит и просто налила чашку себе.

– Я читала о ваших дипломатических успехах в Венеции, – сказала она Йену, – и хочу поздравить вас с успешными переговорами. Действительно ли женитьба итальянской принцессы предотвратит войну между Австрией и Италией?

Грейс с интересом слушала, как он рассказывал о переговорах, королевском браке и итальянском национализме. Йен выглядел так, будто смотрел на неземное существо, завёрнутое в шелка персикового цвета.

Дилан отошёл от окна и встал за спиной Грейс. Встретившись взглядом с братом поверх её макушки, он намеренно положил руки на её нежные белые плечи у округлого выреза платья.

Поражённая таким интимным контактом в присутствии постороннего, она слегка пошевелилась, затем замерла. Йен приподнял бровь, неодобрительно глядя на Дилана, но он не убрал рук.

По большому счёту, Йен пришёл без какой-то конкретной цели, это был обычный визит вежливости. Йен всегда навещал Дилана, когда они находились в одном городе в одно и то же время, потому что так подобает делать. Даже когда его мысли были далеки от пристойных, Йен стремился поступать правильно.

Примерно через десять минут вежливых пустых разговоров Йен поднялся на ноги, собираясь уходить. Когда Грейс попыталась встать, Дилан убрал руки с её плеч.

– Было приятно пообщаться, ваше превосходительство, – сказала она и протянула ему руку.

Йен поцеловал её, естественно, в безупречной манере, вообще не прикасаясь губами к руке. Затем он взглянул на Дилана.

– Проводишь меня?

Просьба удивила Дилана.

– Конечно, – пробормотал он. Братья вышли на подъездную дорожку, где Йена ожидал двухколёсный фаэтон и конюх. Они остановились рядом с экипажем, но Йен не забрался внутрь, он помедлил и посмотрел на Дилана. – Я бы хотел, чтобы ты навестил меня сегодня вечером, если это возможно. В любое удобное для тебя время.

– Что? – Дилан не поверил своим ушам. Нынче его никогда не приглашали в Пламфилд. А если бы и приглашали, он бы отказался.

– Да, – сказал Йен, он выглядел серьёзным и ещё более спесивым, чем обычно. Он откинул назад прядь своих тёмно-каштановых волос. – Я прошу не из вежливости. Это важно, Дилан. Дело срочное, поэтому я бы хотел, чтобы ты приехал один, пожалуйста.

Дилан совершенно точно не собирался брать с собой Грейс.

– Хорошо. В шесть?

– Договорились.

Йен забрался в экипаж и взял поводья у конюха. Фаэтон выехал с подъездной аллеи и покатился по тенистой дорожке. Проследив за ним, Дилан вернулся в дом. Его терзало смутное беспокойство.

Когда он вернулся в гостиную, то обнаружил у входа в неё Грейс.

– Мы можем поговорить наедине? – тихо спросила она, оглядываясь в поисках слуг. Не дожидаясь ответа, Грейс направилась через коридор в маленький кабинет, Дилан последовал за ней.

Он захлопнул за ними дверь. К его удивлению, она закрыла окно. Затем Грейс повернулась и заговорила.

– Дилан, я знаю, прошло не так уж много времени с тех пор, как мы... вступили в связь, но мне нужно кое-что прояснить. – Её безмятежный голос звучал низко и холодно. – Пожалуйста, никогда больше не прикасайся ко мне на людях.

Её ледяной взгляд, словно Северный Ледовитый океан, остудил его пыл. Он изобразил на лице лёгкую улыбку, но внутри у него всё сжалось, а в ушах усилился шум.

– Мне нравится к тебе прикасаться.

– Я не могу этого позволить в присутствии посторонних. Это неприлично. Я не думала, что нужно отдельно уточнять, Дилан, ты должен сам это понимать. Что на тебя нашло? Я знаю, вы с братом не ладите, но...

– Не ладим? – прервал её Дилан. – Я видел, как он на тебя смотрел.

– Он всего лишь был подчёркнуто вежлив, чего нельзя сказать о тебе. Ты меня унизил, Дилан.

Слова больно ранили, словно удар хлыста. Дилан понимал, что парировать ему нечем, поэтому зацепился за другую часть фразы.

– Вежлив? – повторил он. – Чёрт возьми, я знаю, о чём он думал. Йен буквально раздевал тебя глазами.

К его изумлению, она не стала с этим спорить.

– Что, если и так? – равнодушно спросила она.

– Ты моя содержанка, Грейс, у него нет на тебя прав. Я лишь напомнил ему об этом факте.

– Я не твоя содержанка, Дилан. Содержанками владеют, их покупают и обеспечивают. Я не позволю тебе обращаться со мной так, будто я принадлежу тебе. Ты нанял меня на должность гувернантки твоей дочери. В нашей постели нет места деньгам. Я не содержанка. Я твоя любовница.

– В любом случае, ты моя.

– Нет, – спокойно и решительно возразила она. – Я принадлежу самой себе, и сама выбираю, кому отдаться. Ты не вправе решать за меня.

Грейс развернулась, чтобы уйти, но Дилан обхватил рукой её талию и уткнулся лицом в шею. Она застыла на месте, никак не реагируя на его объятия, и он сдался. Как только Дилан её отпустил, Грейс тут же покинула кабинет. Дверь за ней мягко закрылась. Он уставился на выкрашенную в белый цвет поверхность, задыхаясь в душной комнате.

– Моя, – проговорил Дилан, будто Грейс стояла по ту сторону, но когда он открыл дверь, снаружи никого не оказалось. Он подумал о её глазах, улыбке, о том дне в детской. В груди защемило от свирепой ревности, собственнического желания и, да поможет ему бог, от страха.

Дилан прошествовал в музыкальную комнату и сел. Никогда раньше он не испытывал подобных чувств и сам себя не понимал. Дилан открыл свои записи и принялся за работу, используя музыку, чтобы избавиться от тошнотворной ревности и страха. Погружаться в муки творчества, которые обычно терзали его в последние дни, времени не было. Он беспрерывно стучал по клавишам с такими силой и яростью, что музыка перекрывала шум в голове. Симфония получила такой неистовый финал, что когда его исполнит оркестр в полном составе, стены зала не выдержат и рухнут.

Дилан опять взялся за перо и написал внизу последней страницы одно слово: "Конец".

Тяжело дыша, он отложил перо и уставился на последнюю строчку, не в силах поверить в то, что только что сделал. Дилан закончил симфонию. После нескольких дней попыток сочинить конец, он просто сел и написал его так, как не делал этого уже много лет: не задумываясь, не напрягаясь и не отвлекаясь на шум. Он завершил целую симфонию, хотя всего несколько месяцев назад думал, что, если вообще что-нибудь напишет, это будет настоящим чудом.

Дилан громко рассмеялся от радости. Ей-богу, у него получилось. Наконец-то.

Дилан собрал ноты и спрятал их в папку, затем встал из-за рояля. Нужно найти Грейс и всё ей рассказать. Вероятно, она ещё сердится на Дилана, но обязательно его простит, ведь у неё такое доброе сердце, она просто не может его не простить. По своей природе Грейс мягкая и милая, и гораздо более великодушная, чем он заслуживал.

Дилан только собрался выйти из музыкальной комнаты и отправиться на её поиски, когда услышал бой часов. Он взглянул на каминную полку и понял, что уже шесть вечера.

Господи, он уже должен быть в Пламфилде. Йен разозлится, когда Дилан явится на час позже, но ехать всё равно нужно. Он помирится с Грейс вечером, когда вернётся. Ночью в коттедже Дилан добьётся её прощения любым способом, который придётся ей по душе.

Поездка на лошади занимала меньше времени, чем в экипаже, поэтому Дилан отправился в Пламфилд верхом и опоздал только на сорок пять минут. Он ожидал, что брат рассердится, но Йен повёл себя весьма спокойно. Дилан объяснил, что потерял счёт времени из-за новой симфонии. Брат выслушал его и не высказал ни малейшего упрёка. Казалось, он был поглощён другими мыслями. Видимо, Йен действительно собирался обсудить с ним жизненно важное дело.

Йен давным-давно привык ко всевозможным культурным особенностям людей и деликатным политическим ситуациям, и каким бы важным ни был обсуждаемый вопрос, он никогда не переходил прямо к делу. Брат отвёл Дилана в гостиную и налил вина им обоим, затем они больше часа вели беседу на отвлечённые темы.

Сначала они обсудили дела в поместье, затем Йен перевёл разговор на Изабель. Он спросил, что Дилан намерен делать с дочерью. Дилан ответил, что она останется жить с ним, а через год или два, когда Изабель подрастёт, они вместе отправятся путешествовать. Этот план пришёл ему на ум во время беседы.

– Молодой женщине не стоит надеяться на то, что она сможет выйти за рамки ограничений светского общества, – предостерёг Йен. – Её будущее ничем не отличается от будущего всех женщин: достойный брак и дети.

Одной мысли о неизбежной судьбе дочери хватило, чтобы Дилан возмутился. Он небрежно упомянул Сапфо, Марию Терезу Аньезе и других женщин и попытался убедить себя, что Йен не виноват в том, что он такой скучный и заурядный, как проповедник.

– Значит, по крайней мере, до тех пор она остается на попечении миссис Шеваль? – спросил Йен.

Вопрос был вежливым, но при одном упоминании Грейс Дилан сжал зубы, каждый мускул в его теле напрягся. Он встретился взглядом с братом, который сидел в пяти футах от Дилана.

– Да.

Йен вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Дилан, что касается той женщины. Ты ведь знаешь о ней?

– Что именно? Она вдова, родом из Корнуолла, выросла в хорошей семье.

– Нет, я имею в виду, ты знаешь, кто она? Кто её муж и тому подобные факты.

– Она сбежала и тем самым опозорила семью, – раздражённо ответил Дилан, – хотя я понятия не имею, как ты об этом узнал. Уверен, что это оскорбляет твои чувства, но не мои. И я не беспокоюсь за дочь. Грейс – превосходная гувернантка, и Изабель прониклась к ней симпатией.

– Да, но, Дилан, ты, конечно, знаешь... – Йен замолчал и сделал глоток портвейна, судя по виду брата, ему было необходимо это сделать. – Ты живёшь в Девоншире уже два месяца, – проговорил он, словно размышляя вслух. – И ничего не слышал.

Крошечные волоски на затылке Дилана встали дыбом. Он сделал большой глоток кларета.

– Йен, ради бога, давай не будем ходить бесконечными дипломатическими кругами. Что бы ты ни хотел мне сказать, говори прямо. – Он поднял бокал, намереваясь сделать ещё один глоток вина.

– Она вдова Этьена Шеваля. Должно быть, ты и так это знаешь... – Он деликатно замолчал.

Дилан застыл, не донеся бокал до рта.

– Этьена Шеваля, художника?

– Да. Великого Шеваля.

Дилан издал смешок.

– Ты, должно быть, ошибаешься. Шеваль – весьма распространённая фамилия.

– Его картины всё подтверждают. Я узнал её в тот момент, когда увидел.

"Француз... на десять лет старше... Не из тех, кто остепеняется... Что вас, деятелей искусства, так мучает"?

Всё сходится. Он вдруг понял это с кристальной ясностью. Конечно, она разбиралась в деятелях искусства. Она была замужем за одним из них. Почему Грейс не рассказала ему, кем был её покойный муж? Шеваль, художник. Какое это имело значение? Дилан закрыл глаза, внутри него что-то надломилось. Если бы это не имело значения, она бы ему рассказала.

– Мне всё равно, что она твоя содержанка, – проговорил Йен, Дилан открыл глаза, – если ты не будешь это афишировать. Но подумай о дочери.

Грейс прекрасно ладила с Изабель. Дилан не понимал, как тот факт, что Грейс была вдовой художника, пусть и скандально известного, может повлиять на дочь. Он осторожно поставил бокал на стол.

– Что ты имеешь в виду, Йен?

– Даже ты должны понимать, что такая женщина не может быть гувернанткой Изабель. Когда станет известно, что она живёт в твоём доме...

– Я всё равно не понимаю, почему тебя так волнует моя содержанка.

– Шеваль покончил с собой два года назад. Насколько я понимаю, он уморил себя голодом после того, как она от него ушла.

Дилан схватил бокал с вином мёртвой хваткой. Он лучше других понимал, как отчаяние может довести человека до самоубийства, но вряд ли Грейс могла быть в этом виновата. Каждый волен выбирать сам свою судьбу.

– Шеваль всегда был неуравновешенным человеком, – продолжил Йен, – ему вечно не хватало денег. После его смерти в Вене кредиторы забрали всё, включая его картины. Но несколько месяцев назад, когда граф д'Оген умер, обнаружилось три полотна, которых не было среди конфискованных.

– И?

– Они нашлись в частной коллекции д'Огена в Тулузе. Кстати, его мать – англичанка. Она выставила всю коллекцию сына на аукционе Кристис. Никто и не подозревал о существовании этих трёх картин Шеваля, потому как не сохранилось ни набросков, ни упоминаний о них в его рабочих тетрадях. Картины продаются по отдельности, и каждая, без сомнения, обойдётся в кругленькую сумму. Что логично, потому что они великолепны. Я их видел.

– Боже мой, Йен, ты когда-нибудь перейдёшь к делу? Скажи прямо, что ты имеешь ввиду, чёрт возьми, или я тебя придушу! Какое отношение картины Шеваля имеют ко мне или моей дочери?

Йен встал и подошёл к письменному столу у стены гостиной. Из единственного выдвижного ящика он вытащил брошюру и принёс её Дилану. Каталог Кристис к предстоящему аукциону.

– Страница девятнадцать.

Дилан открыл брошюру, пролистал эскизы столовых приборов эпохи Людовика XVI, елизаветинских гобеленов и римской керамики. На девятнадцатой странице была представлена гравюра одной из трёх картин, выставленных на аукцион, с изображением обнажённой натуры. Первая подпись гласила: "Зеленоглазая девушка на кровати".

Грейс. Она полулежала на кровати, опираясь на бедро и руку. Она была полностью обнажена, волосы распущены, жизнерадостное лицо светилось улыбкой, любой мужчина с радостью забрался бы к ней в постель. Дилан перевернул страницу и увидел ещё два изображения обнажённой натуры. Зеленоглазая девушка в ванне. На качелях.

Дилан уже прекрасно изучил тело Грейс. Перед его глазами промелькнули её грудь, ноги и ягодицы, очаровательные ступни и длинные и ниспадающие волосы. Теперь все мужчины могли разглядывать её прелести в каталоге и делать ставки. Дилан наконец понял, почему брат так пристально разглядывал её накануне, хотя Йену было несвойственно пялиться на людей. Он представлял себе её обнажённое тело.

В голове зашумело. Сердце сжалось. В глазах защипало.

Он поднял взгляд. Ему захотелось броситься на брата и избить его до полусмерти просто за то, что он увидел нагую Грейс.

Йен догадался о чувствах Дилана. Он пристально посмотрел на него в ответ. Дилан на мгновение закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. В этом не было вины Йена. Любой мужчина, увидевший эти картины, уставился бы на Грейс, если бы она сидела напротив.

Как ни странно, но Дилан пришёл в ярость не только из-за выставленного на всеобщее обозрение тела Грейс. Шум в ушах перешёл в пронзительный звон, сердце было готово выскочить из груди. Всё дело было в её лице. Дилан никогда не видел на её прекрасном лице такого выражения.

Ему показалось, что он разваливается на части. Руки задрожали, каталог упал на пол лицевой стороной вверх. Дилан наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и уставился на лицо Грейс на странице каталога. Неудивительно, что Шеваль считался одним из величайших художников своего поколения. Он с точностью передал то, что видел перед собой: лицо молодой женщины, которое светилось любовью и обожанием.

"Я любила мужа".

Теперь он знал, насколько сильно. Эта любовь навсегда осталась запечатлённой на холсте. Теперь любой мужчина, мог восхищаться ею, желать и обладать, пусть даже только в своём воображении. Йен назвал картины великолепными, и Дилан понимал почему. Когда-нибудь их повесят в музее, чтобы люди могли на них глазеть. С этих картин Грейс дарила всем мужчинам взгляд полный любви, хотя должна была так смотреть только на Дилана.

– Боже, – пробормотал Йен. – Ты в неё влюбился.

Дилан задыхался. Внутри него закипала ярость, затуманивая рассудок. Нужно уйти, выйти на свежий воздух, отправиться куда угодно. Он больше не мог оставаться здесь ни минуты.

Он схватил каталог, встал и откинул назад волосы. Дилан вышел от Йена, покинув дом своего детства, судорожно глотая свежий воздух. Он сел на лошадь и поскакал прочь, не разбирая дороги. Лишь одна мысль не давала ему покоя: Грейс никогда не смотрела на него с такой любовью. Ни разу.

Глава 20

В ту ночь Дилан так и не появился в коттедже. Грейс прождала его несколько часов, но он так и не пришёл. На следующее утро он тоже не вернулся, и она решила, что Дилан остался на ночь у брата. Видимо, у них накопилось много неотложных дел.

Когда он заявился домой, было уже далеко за полдень. Изабель отправилась на ферму вместе с Молли, а Грейс высаживала герань на солнечном участке сада. Она не знала, что Дилан вернулся, и поняла это только тогда, когда его широкоплечая тень упала на участок земли, на котором она работала.

– Наконец-то! – с облегчением воскликнула она, повернулась к нему и встала, отряхивая грязь с рук. – Я уже начала беспокоиться.

Грейс посмотрела на Дилана и всё поняла. Он решил закончить их отношения.

Сердце отвергало эту мысль, но разум всё понял. Настал неизбежный финал. Грейс всегда о нём знала. Дрожь сотрясла её изнутри, и она обхватила себя руками, чтобы не разбиться вдребезги. Грейс попыталась убедить себя, что ошиблась.

– Я хочу, чтобы ты покинула мой дом, – сказал он. – Сейчас. Сегодня.

Не ошиблась.

Она опустила взгляд на пачку бумаг в его руке. На её глазах он бросил их в пустую корзину рядом с горшками с геранью. Документы и банкноты. Сверху на них приземлилось что-то маленькое и тяжёлое. Ключ.

– Почему? – спросила Грейс, пытаясь собраться с мыслями, но её разум заволокла густая, как дёготь, пелена.

– У меня есть охотничий домик в Уэльсе, который я унаследовал от матери. В нескольких милях от Оксвича, в Суонси. Он твой. Вот дарственная с моей подписью. Слуга и его жена присматривают за домом. Я написал им письмо, известив, что ты новый владелец и отныне будешь там жить. Среди бумаг ты найдёшь билет на пароход, чтобы переправиться через Бристольский канал и пятьсот фунтов стерлингов. Я послал срочное сообщение своим поверенным в Оксвиче, к твоему приезду они переведут остальные пятьсот фунтов на твой счёт. Там... по-моему, там есть сад.

Он запнулся на последнем предложении, и это чуть не сломило Грейс. Она глубоко вздохнула и сделала самое трудное в своей жизни, что оказалось даже труднее, чем уйти от мужа или увидеть лица сестёр. Грейс посмотрела в угольно-чёрные глаза Дилана.

– Почему ты так поступаешь? Почему? Из-за нашей вчерашней ссоры? Если так, то... – Она замолчала, поняв, что у неё дрожит голос. Ещё чуть-чуть, и она впадёт в отчаянье и начнёт умолять и задавать вопросы, как брошенная любовница. Грейс так не поступит. Дело было не в ссоре. Она выдержала его пристальный взгляд в ожидании ответа.

Но он так и не последовал. Дилан первым отвёл взгляд и наклонился, чтобы поднять корзину. Свободной рукой он расправил документы и собрал десятифунтовые банкноты в аккуратную стопку.

– Если тебе что-нибудь понадобится... – Он замолчал, его руки замерли. Грейс начала охватывать паника.

– Ты получила свой коттедж, – сказал Дилан вместо того, что собирался сказать изначально. Он небрежно протянул корзину и проговорил: – Вот. Уходи.

Когда Грейс не взяла её, он поставил корзину обратно на газон. Она знала, что он может вести себя холодно, но чтобы настолько! Дилан общался с ней в резкой манере и отказывался отвечать на вопросы.

– Я знала, что однажды всё закончится, – проговорила она. – Просто я не ожидала, что это произойдёт так скоро.

У неё болезненно сжалось горло, и она больше не смогла произнести ни слова. Дилан бросал её, как поступал со всеми своими любовницами. Что тут можно добавить?

Это был всё тот же мужчина, который так самозабвенно занимался любовью, словно боготворил Грейс, который мог одной улыбкой заставить женщину поверить во что угодно, который писал прекрасную полную любви музыку, и лишь сам Бог был способен составить ему в этом конкуренцию. Мужчина, который не задумываясь мог отправиться к шлюхе, но возненавидеть себя за это, потому что довёл дочь до слёз своим поступком. Мужчина, который вселил в Грейс желание жить и смеяться, но уничтожил всего несколькими словами, а потом одарил безразличным взглядом, словно она была незнакомой.

– Ты хотел застрелиться, – проговорила Грейс. – Зачем я тебя остановила?

Не в силах больше смотреть на Дилана, она отвернулась и бросила взгляд на герань, которую только что посадила. На всю жизнь ей запомнится именно этот оттенок красного.

– Ублюдок. Господи, – задохнулась она, – какой же ты ублюдок. Почему именно сейчас? Почему так? Без объяснений?

Бежали секунды, а Дилан так и не отвечал. Грейс обернулась и обнаружила, что он ушёл.

Грейс опустилась на колени. Ей хотелось заплакать, но боль была невыносимой. Она начала всхлипывать, давясь воздухом, который обжигал лёгкие. Грейс всё ещё не могла поверить в то, что он только что сделал.

Нужно взять себя в руки. Что, если Изабель вернётся домой и застанет Грейс в таком состоянии? Огромным усилием Грейс заставила себя прекратить рыдать.

Через мгновение она взяла корзину и поднялась на ноги. Грейс посмотрела на ключ, лежавший поверх стопки документов, и подняла его. Он был совершенно обычным, но она изучила его в солнечном свете, словно самую важную вещь в мире. Её охватила странная отрешённость, будто она наблюдала за собой со стороны. Руки и ноги онемели, но корнуольский здравый смысл возобладал. Грейс сжала ключ и положила его в карман. По крайней мере, ей есть куда податься. Главное постараться не думать о том, насколько мрачной казалась эта перспектива.

Она пролистала сопроводительные документы и дарственную, на которых стояло её имя, и посмотрела на аккуратную стопку банкнот. Ей захотелось отправиться за Диланом, кинуть всё это ему в лицо и снова назвать ублюдком.

Но она этого не сделала. Грейс взяла документы, запечатанное письмо и ключ. Всё, как они и договаривались с самого начала, и если он решил расторгнуть их сделку досрочно, глупо отказываться от денег и коттеджа. Где-то же нужно будет поселиться, раз ей придётся отсюда уехать.

Грейс посмотрела на деньги. Она возьмёт только то, что ей причитается, поэтому вытащила две десятифунтовые банкноты за свои новые платья, а остальные деньги сунула в карман и пошла к дому.

Она решила оставить две банкноты рядом с его роялем, там, где он сразу их найдёт. На пюпитре лежала папка с нотами. Грейс открыла её и вложила деньги в ноты его законченной симфонии. Наверняка здесь они сразу попадутся ему на глаза.

Грейс собралась уходить, но вдруг заметила название, написанное вверху страницы, и замерла.

"Любовница". Грейс поняла, что эта симфония была о ней. Об их романе. Она пролистала страницы и насчитала четыре части. Его симфонии всегда состояли из четырёх частей. Грейс вытащила последний лист, внизу которого рукой Дилана было написано "конец".

Дилан завершил симфонию, а с ней и их роман. Разумеется. Грейс с самого начала знала, каков будет финал. Художники и их картины. Композиторы и их музыка. Все они были одинаковы. Работа превыше всего. Картина или симфония всегда означали для них весь мир.

Грейс заплакала. Ноты перед её глазами стали расплываться, слёзы стекали по лицу и падали на записи Дилана, размывая чернила. Она уронила страницу, не обратив внимания на то, куда она упала, отодвинула скамью и подняла с пола корзину с документами. Грейс позвала Осгуда и попросила послать за каретой. Слава богу, он и словом не обмолвился ни о слезах, заливших её лицо, ни о сбивчивой речи. Выражение его лица даже не изменилось.

"Должно быть, он привык к рыдающим женщинам, которые просят подать карету", – подумала она, пока бежала в свою комнату. Горько осознавать, сколько раз дворецкий наблюдал это зрелище раньше.

Она бездумно собрала вещи, запихав одежду в саквояж, даже не потрудившись её сложить. Единственная мысль Грейс была только о том, как бы побыстрее убраться отсюда. Она сложила свои альбомы для вырезок, бросила сверху документы, ключ и деньги, застегнула саквояж и побежала к ожидавшему экипажу. И ни разу не оглянулась назад. Когда карета проезжала мимо её коттеджа по дороге в деревню, Грейс отвернулась не в силах на него посмотреть.

Только оказавшись в деревенской гостинице в ожидании почтовой кареты, которая должна была прибыть на следующий день, Грейс поняла, что не попрощалась с Изабель. Придётся написать ей письмо, потому что вернуться она уже не сможет. Нельзя вернуться в прошлое. Нельзя ничего изменить. Той ночью, лёжа на жёсткой кровати в гостиничном номере, Грейс впервые за много лет заснула в слезах. Когда же наконец она усвоит самый важный урок в жизни? Вторых шансов не бывает, даже в любви.

К тому времени, когда Дилан вернулся к Найтингейл-Гейт, уже смеркалось, но он не пошёл в дом. Вместо этого он оставил лошадь в конюшне с грумом и отправился на прогулку. Сумерки сменились темнотой, но Дилан по-прежнему не возвращался в дом. В течение последующих часов он прошёл пешком так много миль, что сбился со счёту. Дилан посетил все места, где он побывал с Грейс, вспомнил всё, чем они занимались. Он спустился к их любимому месту для пикника на берегу, отправился на мельницу и вдыхал аромат грушевого масла до тех пор, пока его не затошнило. Он полежал на траве под звёздами.

Дилан пришёл в коттедж, лёг на матрас и стал мучить себя воспоминаниями обо всём, что происходило между ними в этой комнате. Дилан попытался заснуть без неё, но не смог и просто пролежал долгое время, не сомкнув глаз.

Он посадил её герани при лунном свете, потому что она оставила их рядом с горшками, на земле. Дилан мог бы позвать садовников, но они спали, а, как однажды сказала ему Грейс, слуги много работают и нуждаются во сне.

Дилан никак не мог выбросить из головы выражение её лица на картинах, ревность к мужчине, которого она так любила, съедала его заживо. Грейс никогда не полюбила бы Дилана так же сильно. Как это возможно?

Кто-нибудь счёл бы всю ситуацию очень забавной. Как бы смеялись его враги, если бы узнали. Прекрасная шутка. Дилан Мур приревновал женщину к другому, к тому же покойнику. Раскапывая землю для герани, он понял, что никогда не ревновал, потому что не испытывал к женщинам столь сильных чувств. В этом и заключалась горькая правда. Дилан никогда никого не любил больше, чем себя или свою музыку.

"Ты не знаешь, что такое любовь".

Грейс была права. Дилан думал, что любил Микаэлу. Девушку, которая отказала ему, высказав вескую, уважительную причину, почему он никому не отдавал своего сердца. Но на самом деле то была не любовь.

Дилан ругал себя на чём свет стоит за то, что натворил, пытаясь понять, почему он оттолкнул от себя женщину, которая впервые зародила в нём чувства. После шести часов бесцельного блуждания по сельской местности Девоншира он так и не нашёл причины. Ему вспомнилось выражение её глаз. Нет, он не будет думать о её глазах.

Дилан вернулся в дом незадолго до рассвета. Он поднялся наверх, в комнату Грейс, но она оказалась пуста. Все вещи Грейс пропали.

Он отправился в комнату Изабель и заглянул внутрь. Подняв высоко лампу, он увидел, что она спит. Вместе с ней в постели лежала Молли и крепко её обнимала. Видимо, перед тем как заснуть, дочь горько плакала, а няня её утешала. Музыка и способность причинять другим боль – вот его величайшие дары.

Дилан спустился вниз, подошёл к роялю и сел. Когда он открыл ноты на пюпитре, из них выпорхнули две десятифунтовые банкноты и приземлились ему на колени. Он уставился на них, не сразу поняв, откуда они взялись. Она вернула деньги за новые платья.

"Грейс, – подумал он, глядя на деньги. – Почему ты мне о нём не рассказала?"

Если бы он знал... если бы он только знал. Но ведь он знал. Она ему рассказала.

"Я любила мужа".

Он просто не слушал. Дилан не хотел знать, не хотел думать, что какой-то другой мужчина до него мог иметь для Грейс большее значение. Он никогда прежде не задумывался о чудовищных размерах своего эго. Размышляя о нём сейчас, он понял, что позволил своим эго и эгоизму причинить боль самой замечательной, самой яркой женщине в его жизни. И возненавидел себя за это.

– Папа?

Дилан поднял глаза и увидел рядом с собой дочь. Он даже не слышал, как она вошла.

– Что ты здесь делаешь в такой час?

– Меня разбудил свет лампы, когда ты заходил.

– Тебе нужно вернуться в постель, – сказал он и встал. Дилан поднял дочь на руки и направился к выходу.

– Почему, папа? – спросила Изабель, уткнувшись ему в шею.

От ответа его спасла Молли, которая спускалась по лестнице с зажжённой лампой в руке и лихорадочным выражением на лице.

– О, сэр, – выдохнула она, – простите. Я проснулась, а её нет рядом. Я очень извиняюсь.

Она решила, что её сейчас уволят. Дилан посмотрел поверх головы дочери в испуганное лицо няни и сказал:

– Всё в порядке, Молли. Всё в порядке. Просто помоги мне уложить её обратно в постель.

Няня последовала за ним вверх по лестнице. Изабель ничего не говорила, пока он укладывал её в постель. Дилан подумал, что она решила оставить тему, но ошибся.

– Почему ты её отослал, папа?

Он замер, держа в руке край одеяла, и посмотрел в лицо дочери.

"Не плачь, – мысленно умолял он, глядя на подозрительный блеск в её глазах. – Не плачь больше, я этого не выдержу".

Вот ещё один человек, о котором он не думал, поступая, как ему хочется. Дилан не подумал о том, каково дочери было потерять мать, а затем и гувернантку, с которой она к тому же подружилась. Нет, он не думал ни о ком, кроме себя, своих чувств и своей боли. Наблюдая за тем, как по лицу дочери, и без того опухшему от горя, снова текут слёзы, Дилан опустился на колени рядом с кроватью.

"Теперь я знаю, Грейс. Теперь я знаю, что такое любовь".

– Она уехала из-за тебя.

Он не стал этого отрицать. Не смог. Хотя ему и не хотелось ещё больше расстраивать свою беззащитную дочь, которая так сильно его обожала, что считала рыцарем на белом коне. Дилан смахнул слёзы с её щёк кончиками пальцев.

– Да.

– Почему, папа? – спросила она сквозь слёзы. – Почему?

Дилан замешкался.

– Я думал, тебе не нравится Грейс.

– Так вот почему ты её отослал? – Она посмотрела на него, словно на безнадёжного тупицу. – Так было сначала, сто лет назад. Я говорила тебе, какие бывают гувернантки, но она не позволила мне вытирать об неё ноги. И Грейс не глупая и не жалкая, она начала мне нравиться. Несмотря на то, что Грейс главенствует, она не обращается со мной как с маленькой, а относится по-человечески. Вот почему она мне нравится. – Изабель села и обхватила его лицо ладонями. – Она тебе тоже нравится, папа. Молли так сказала. Я слышал, как она говорила это миссис Блейк.

Откуда-то из-за его спины послышались всхлипы Молли. Боже всемогущий, неужели все женщины в этом доме собрались плакать?

Дилан отнял ладони Изабель от своего лица и взял их в руки. Он попытался нащупать твердую почву под ногами, но без Грейс земля уходила из-под ног.

– Ты слишком много подслушиваешь.

– Она тебе нравится, но ты её отослал.

– Почему же вы с ней всё время ссорились? – парировал Дилан, и отпустил её руки, чтобы уложить Изабель в постель и подоткнуть одеяло.

– Она хочет, чтобы я хорошо себя вела, и я знаю, что должна, но это трудно. – Изабель заворочалась. – Папа, ты слишком туго натягиваешь одеяло.

– Извини.

Дочь подняла на него глаза.

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду под хорошим поведением?

– Да, милая, – ответил он. – Понимаю.

– Так почему ты её отослал?

Он беспомощно посмотрел на Изабель.

– Я не знаю.

– Иногда я что-то делаю и не знаю почему. Все так иногда делают. Ты просто должен всё исправить.

Исправить. Как же! В восьмилетнем возрасте кажется, что можно всё исправить, как бы плохо ни шли дела.

– Ты должен её вернуть, – сказала Изабель. – Я уже всё спланировала.

– Ты всё спланировала?

Она кивнула.

– Я подумала, что если она тебе нравится, ты мог бы на ней жениться, и тогда у меня бы появилась мама. Но теперь ты её обидел, довёл до слёз, и она ушла.

Его охватил стыд. Скольких женщин он довёл до слёз? Дилан знал, что их было слишком много. Слишком.

– Тебе придётся извиниться, – сказала Изабель, – а это всегда тяжело. Подари ей ещё цветы. Я всегда так делаю, и она меня прощает.

Извиниться и подарить цветы. Сколько раз он использовал эти приёмы с женщинами? Дюжины. Эти поступки для него ничего не значили. Он совершал их легко и непринуждённо, потому что его никогда по-настоящему не волновал результат. Дилан наклонился и поцеловал Изабель в лоб.

– Спокойной ночи.

Он натянул одеяло ей до подбородка и вышел из детской. Дилан спустился вниз и, поскольку идти ему было некуда, сел за рояль и принялся играть первое, что пришло в голову. Единственное, что он умел делать. Больше отвлечься было нечем.

Он не мог опять начать заглушать боль опиатами и гашишем, не мог вернуться в мир азартных игр и распутных женщин. Других женщин. Назад дороги не было. Теперь Дилан не мог спрятаться под своей привычной маской, он стал уязвим, ему было некуда бежать, и от него зависела дочь. Он перестал играть на рояле.

– Грейс, – проговорил он в отчаянии, – как мне растить её без твоей помощи? Я не знаю, как быть отцом.

Дилан не знал стольких вещей. Он сам себя не знал, в отличие от Грейс. Она поняла его с самого первого мгновения. Дилан посмотрел на ноты на пюпитре и уставился на симфонию, названную в её честь. В честь самого великодушного сердца, которое он ранил, в честь девушки с зелёными глазами. Эти глаза будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, потому что любовь, которая в них светилась, была обращена не на него.

Дилан любил Грейс. Теперь он это понял. Но уже слишком поздно.

Она назвала его ублюдком и была права. Дилан закрыл лицо ладонями. Он ничего не мог сказать, чтобы её вернуть, ничего не мог сделать, чтобы получить желаемое.

Но, возможно, он мог кое-что для неё сделать. Дать ей то, чего она хотела. Дилан встал. Близился рассвет, а дел ещё много.

Через два часа он снова вернулся в Пламфилд. Дилан настоял, чтобы Йена немедленно разбудили, несмотря на раннее утро.

Несколько минут спустя в гостиную вошёл Йен в халате.

– Дилан, что ты здесь делаешь?

– Мне кое-что нужно. – Он посмотрел брату в глаза. – Услуги дипломата.

Глава 21

Грейс старалась полюбить Уэльс. Шли недели, она пыталась не сравнивать его с Девонширом. Её коттедж на скалистом утёсе у моря был небольшим, но уютным. С соломенной крышей и садом вокруг. Внутри даже присутствовала кое-какая мебель, чего она никак не ожидала. Если много не тратить, то получится долгое время прожить на тысячу фунтов, которые дал ей Дилан. Лучше не думать о Дилане. Грейс перестала обрывать засохшие цветки с шиповника в саду и закрыла глаза, пытаясь выбросить его из головы. Но он не собирался покидать её мысли. Воспоминание о Дилане преследовало её повсюду, как тень, и бередило рану на сердце, которая никак не заживала. Расставшись с Этьеном, Грейс ушла без сожаления, потому что в глубине души рассталась с ним задолго до того, как собрала вещи и уехала. С Диланом всё было по-другому, она сожалела об их разрыве постоянно. И постоянно испытывала боль.

Наступил сентябрь, стало прохладно и подул пронизывающий ветер. Прошло два месяца с тех пор, как Грейс покинула Найтингейл-Гейт, хотя казалось, что пролетели годы. Никогда ещё дни и ночи не тянулись так долго.

Она должна была возненавидеть Дилана. Она пыталась, но поддерживать в себе это чувство оказалось так сложно, особенно когда в Дилане было столько всего того, что она любила. Его творческий потенциал, его энергия, способность слушать и запоминать то, что она ему говорила, любовь к дочери и то, как он бесстрашно взял на себя ответственность за своего ребёнка. Грейс скучала по его обаянию и чувству юмора, не могла забыть, как он встал на её сторону в конфликте с семьёй. Скучала по его поцелуям. Она скучала по нему так сильно, что это причиняло боль. Если бы она его возненавидела, ей было бы намного легче вынести расставание.

Грейс сдалась, решив оставить в покое увядшие цветки. Глупое занятие, особенно сейчас, когда на шиповнике вот-вот появятся плоды, но ей нужно было чем-то заняться. Возможно, лучше пойти на прогулку.

Она оглянулась на зелёные, окутанные туманом холмы позади себя и подняла глаза к небу. Снова собирался дождь. Казалось, в Уэльсе дождь идёт, не переставая. Она сунула садовые ножницы в карман фартука и отправилась в сторону холма. Лучше ей действительно сейчас прогуляться. Небольшой дождь не помеха.

На дороге показался экипаж, который свернул на просёлочную дорогу, ведущую к её коттеджу. Грейс с удивлением проследила за тем, как закрытая дорожная карета подъехала к парадной двери домика и остановилась. Грейс развернулась и пошла обратно вниз по склону. Кучер открыл дверцу, и из кареты вышел высокий худощавый мужчина со светлыми волосами.

Она сделала неуверенный шаг.

– Джеймс? – прокричала Грейс и побежала к карете, пристально глядя на брата. – Джеймс, неужели это ты!

Она остановилась перед братом, который уставился на неё. Он оглядел поношенное бордовое платье, рабочий фартук и белую косынку, повязанную вокруг волос. На его лице промелькнуло сожаление, которого она не заметила при их последней встрече.

– Грейс.

– О, Джеймс, я глазам своим не верю! – Год назад они расстались не в лучших отношениях, но, живя одинокой жизнью в Уэльсе, Грейс была рада увидеть брата, даже больше, чем ожидала. Она протянула ему руку, и, к удивлению Грейс, он её взял.

– Как ты меня нашёл? – спросила она.

– Меня навестил твой друг, сэр Йен Мур.

– Что?! – воскликнула она, удивившись ещё больше, чем прежде. – С какой стати его превосходительству тебя навещать?

– Довольно долгая история. – Он указал на коттедж. – Может быть, пройдём внутрь?

– Конечно! – Грейс проводила его в маленькую гостиную, взяла кочергу и стала перемешивать угли, но брат забрал её у неё из рук и занялся этим сам.

– Чаю? – спросила Грейс, но он покачал головой. Она присела на маленький диванчик, а брат занял кресло напротив.

– Как ты, Грейс? – спросил Джеймс.

– Довольно неплохо, – ответила она, глядя в такие же зелёные глаза, как и у неё самой. – Но, признаюсь, я совершенно сбита с толку. Что ты здесь делаешь?

– Как я уже сказал, сэр Йен нанёс мне визит в Стиллмуте. Он приехал по просьбе брата, и это побудило меня отправиться сюда.

– Что? – Сердце дрогнуло, ответ брата застал её врасплох. Дилан отправил сэра Йена к Джеймсу? Она попыталась убедить себя, что ей всё равно.

– Сэр Йен и его брат очень беспокоились о твоём благополучии. Ты была гувернанткой дочери мистера Мура? – неодобрительным тоном спросил Джеймс. Да и как могло быть иначе, учитывая привередливый характер её брата и дурную репутацию Дилана?

– Да. – Она не могла поверить, что Дилан о ней беспокоится. С чего вдруг? Ведь он потерял к ней интерес. Грейс не понимала, с какой стати он послал своего брата поговорить о ней с Джеймсом. – Сэр Йен упомянул, как поживает Изабель? – спросила она, меняя тему, чтобы прийти в себя.

– Он сказал, что с его племянницей всё в порядке, но она очень по тебе скучает.

– А Дилан... – Она замолчала. Грейс причиняло боль произносить его имя, но она приветствовала её, потому что от одного его упоминания её пронзали лёгкие уколы удовольствия. – С мистером Муром всё в порядке?

– Сэр Йен отметил, что у мистера Мура отличное здоровье. Причина, по которой его превосходительство нанёс мне визит, заключалась в том, что он и его брат были сильно огорчены, узнав о твоём разрыве отношений с семьёй. Он сказал, что они оба в курсе сложившихся обстоятельств, и они глубоко опечалены тем, что нам всё ещё причиняют боль дела минувших дней. Он объяснил, что ты была замечательной гувернанткой для Изабель, и они не могут не беспокоиться о твоём благополучии. Сэр Йен приехал в Корнуолл, надеясь поспособствовать твоему примирению с семьёй. Излишне говорить, – добавил Джеймс, – что я был поражён.

И не только он. Встав, Грейс пересекла комнату и подошла к камину. Повернувшись спиной к брату, она протянула руки к пламени. Она была настолько сбита с толку, что потеряла дар речи. Грейс не могла понять, что подтолкнуло Дилана к таким действиям после столь холодного поведения.

– Сэр Йен заверил меня, что другие твои друзья, включая леди Хэммонд и её брата, герцога Тремора, также были очень обеспокоены, узнав о печальной ситуации, сложившейся в нашей семье после твоего опрометчивого поступка.

Грейс застыла, не оборачиваясь. Что он такое говорит? Из светских газет Грейс знала, что эти люди были друзьями Дилана. Сама она никогда с ними не виделась. Ну, кроме герцога. Грейс встретилась с ним в комнате Дилана той ночью после боя, но их даже не представили друг другу. Грейс узнала о том, кто он, только от слуг на следующий день.

– Моя дорогая Грейс, я и понятия не имел, что ты вращаешься в столь высоких кругах, – проговорил брат, прерывая поток её мыслей.

– И я, – прошептала она, глядя на огонь.

– Что ты сказала?

– Ничего. – Грейс прижала пальцы ко лбу, пытаясь обдумать слова брата. Должно быть, сэр Йен сказал это для того, чтобы произвести впечатление на Джеймса и увеличить шансы на примирение. – Я... – Она откашлялась. – Я поражена, что… они… проявили такой живой интерес к моей ситуации.

– Да. Обо всём узнав, они стали принимать меры, чтобы восстановить твою репутацию и репутацию наших сестёр. Все они занимаются меценатством и были почитателями искусства твоего… покойного мужа. – Последние слова брат произнёс с нескрываемой злобой, что опечалило Грейс. Этьен бесспорно был никудышным мужем, но он любил её, как умел, и в ранние годы подарил много счастья.

– Сэр Йен спросил, есть ли шанс, что я пойду на примирение, – продолжил Джеймс. – Тот факт, что за тебя вступилось столько влиятельных друзей, является неоспоримым доказательством того, что для твоей репутации не всё потеряно.

Она прикусила губу. Почему Дилан и его брат пытались спасти её репутацию?

Какой бы ни оказалась причина, у них получилось. В голосе брата слышались нотки восхищения, но, с другой стороны, Джеймс всегда был немного педантом. В том не было его вины. Он таким родился. Титулы, связи и тому подобное всегда производили на него впечатление. И Грейс прекрасно понимала, что и он, и сёстры настрадались из-за её поступка. Не стоит тратить время на обиды. Если брат готов заключить мир, то и она тоже. Грейс обернулась.

– Джеймс, ты – моя семья. Конечно же, я согласна отбросить все наши разногласия. Но как же сёстры?

– Всё решаемо. Сэр Йен предложил вывести их в свет, если они поедут в город весной. Леди Хэммонд, а также герцог и герцогиня Тремор тоже согласились помочь. Без сомнения, в таком случае сезон для сестёр пройдёт великолепно. И сэр Йен заметил, что если они столь же красивы, как их старшая сестра, то уже через неделю у их дверей выстроится очередь поклонников.

Как можно отказаться от помощи очаровательного посла, герцогов и виконтесс?

– Кажется, тебя сбили с толку мои слова, Грейс, – заметил Джеймс, – но ведь теперь мы можем восстановить наши отношения? Я надеюсь.

– О, Джеймс. – Её голос сорвался. Развернувшись, она подбежала к брату и обвила руками его шею. – Я так обо всём сожалею, особенно об Элизабет! Я знаю, как сильно ты её любил, а она разорвала вашу помолвку из-за меня.

– Это было давно, – жёстко проговорил он. Видимо, поступок бывшей невесты до сих причинял ему боль. – Но я вполне доволен своей женой Марианной. – Брат не обнял Грейс, он неуклюже похлопал по её спине, точно так же, как делал в детстве, и она вспомнила, что ему никогда не нравились объятия. Джеймс отступил назад и откашлялся, явно чувствуя себя неловко. – Грейс, не расстраивайся из-за меня, прошло уже много лет. Мы должны думать о наших сёстрах.

Они снова сели, Джеймс наклонился вперёд и взял её руки в свои. Он сжал её ладони, подчёркивая тем самым искренность своих чувств. Ещё один удивительный сюрприз за сегодняшнее утро.

– Я рад, что мы увиделись, Грейс. Правда. – Не отпуская её рук, он отвёл взгляд, и на его щеках выступил багровый румянец. – Наша последняя встреча была крайне неудачной, и я глубоко сожалею, что повёл себя так холодно и безжалостно.

– Я тоже рада, – искренне сказала она. – Как поживают сёстры? Прошло столько времени, и мне бы очень хотелось узнать, как сложилась твоя с ними жизнь.

– Конечно, с чего мне начать?

– С самого начала. Расскажи мне всё.

Растянувшись в траве на гребне холма и подперев подбородок руками, Дилан наблюдал за коттеджем Грейс и ждал. Её брат пробыл там больше трёх часов, прежде чем, наконец, вышел. Грейс проводила его к экипажу у парадного входа.

Зная, что брат Грейс собирался сегодня её навестить, Дилан приехал раньше Лоуренса. Он хотел сам удостовериться, что встреча пройдёт благополучно. Он мучительно наблюдал за тем, как она подрезала шиповник. Такая прекрасная и одинокая. По его вине. Дилан и забыл, каким пустынным было это место, куда он сам её отправил и обрёк на жизнь в безлюдной глуши. Он надеялся, что встреча Грейс с братом прошла хорошо, и им удалось помириться. Её семья обошлась с ней так же жестоко, как и он сам, а Грейс этого не заслуживала. Она не заслуживала одиночества. Она заслуживала жить в безопасности и достатке.

С вершины холма, спрятавшись в траве, Дилан наблюдал за тем, как она обвила руками шею брата, а он в свою очередь положил руки ей на талию. Йен выполнил поручение со свойственным ему дипломатическим мастерством. Глядя на обнимающихся сестру и брата, Дилан почувствовал, как у него защемило сердце. Он был рад, очень рад за неё. Она так горевала о разрыве отношений с семьёй, и теперь с помощью Йена, Тремора, Дафны и Виолы репутация Грейс и репутация её сестёр будут спасены.

На ней было одно из её старых платьев, красного цвета, фартук, а золотистые волосы окутывала белая косынка. Наблюдая за Грейс издалека, не имея возможности прикоснуться к ней и обнять её, Дилан испытывал физическую боль. Деньги, которые он ей заплатил, в конце концов, кончатся, а гордость никогда не позволит Грейс взять у него ещё. Глядя на её прощание с братом, Дилан понял, что теперь у Грейс есть, кому о ней позаботиться. Ей больше не придётся продавать апельсины на улице, работать до изнеможения уборщицей или играть музыку ради чьего-то удовольствия, кроме своего собственного. Теперь она действительно могла начать новую жизнь, ту, которую заслуживала.

Дилан взглянул на букет роз, который принёс с собой. Он собирался последовать совету Изабель, но сомневался, что он принесёт пользу. Розы и извинения ничем не помогут. Грейс никогда его не простит. Зачем ей это делать? Ведь она его не любит. Теперь он ей не нужен. Конечно, она не захочет иметь с ним ничего общего после того, как он так жестоко с ней обошёлся.

Его взгляд переместился с букета на большой плоский свёрток, который Дилан тоже принёс с собой. Розы она запросто швырнёт ему в лицо, но не свёрток. Он не знал, что она решит с ним сделать.

Дилан снова посмотрел вниз. Брат с сестрой распрощались, Джеймс сел в экипаж. Он остановился в деревне Оксвич неподалёку, но не знал, что и Дилан поселился там же. Без сомнения, Грейс вернётся с братом в Корнуолл, продаст коттедж и обзаведётся приданым. Тогда она сможет выйти замуж. За хорошего, респектабельного мужчину, который будет о ней заботиться. Мужчину, который её заслуживает.

Боль в груди, которая постоянно сопровождала его с тех пор, как Грейс ушла, усилилась. Ему была невыносима мысль о том, что она выйдет замуж за другого. Боже, какой же он эгоист. Во всём, даже в своей любви к Грейс.

Дилан подождал, пока Грейс вернётся в дом, а карета Джеймса сделав круг по просёлку, выедет на главную дорогу. Он повернул голову и посмотрел вниз по другую сторону холма на свой экипаж на обочине. Карета Джеймса проехала мимо него, направляясь в сторону деревни. Как только она скрылась из виду, Дилан встал. Он сунул розы подмышку, взял в руки большой, завернутый в джутовую ткань свёрток и направился к каменному коттеджу Грейс у подножия холма.

Дилан положил букет на землю рядом с входной дверью, прислонил сверток к стене дома и постучал дверным молотком. Когда он услышал приближающиеся шаги, его сердце заколотилось в груди так сильно, будто он был страдающим от безнадёжной любви поклонником. Дилан потёр лицо ладонями и сделал несколько глубоких вдохов. Он никогда в жизни так не нервничал и был готов к тому, что Грейс захлопнет дверь у него перед носом, как только его увидит, но допустить этого не мог. Дилан должен отдать ей свёрток, объясниться и извиниться. А потом уйдёт, как только она велит ему уйти.

Дверь распахнулась, и на него уставилась Грейс, застыв на пороге словно статуя. Её губы приоткрылись, прелестные зелёные глаза расширились, а рука замерла на дверной ручке.

– Здравствуй, Грейс. – Он попытался изобразить на лице очаровательную улыбку, ту самую, которой обольщал и задабривал женщин, но у него не получилось. Не с Грейс. Не теперь.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, поднося руку к горлу. Она одёрнула поношенный белый воротничок платья и отвела взгляд, словно не могла вынести вида Дилана.

– Я кое-что принёс.

Она подняла глаза к его лицу, но не встретилась взглядом с Диланом.

– Что?

– То, что принадлежит тебе. – Он поднял свёрток размером четыре квадратных фута и посмотрел поверх него ей в глаза. – Можно занести его в дом?

Грейс не пошевелилась.

– Это не моё, – сказала она. – Всё, что мне принадлежит, находится у меня.

– Клянусь, это твоё. Пожалуйста, Грейс, позволь занести.

Она замешкалась, Дилан в ожидании затаил дыхание. Грейс отступила назад и открыла дверь шире, чтобы он мог войти в маленькую гостиную. Дилан пронёс свёрток боком через дверной проём и опустил его на стол в углу.

Она подошла вслед за ним к столу, положила руку на джутовую ткань и, нахмурившись, посмотрела на Дилана.

– Я ничего не оставляла в Девоншире, тем более такого размера. Что бы там ни было, это никак не может принадлежать мне.

– Оно твоё. Теперь твоё.

– Подарок от тебя? – холодно проговорила она, одарив его ледяным взглядом. – Мне ничего не нужно.

Он провёл рукой по волосам, не совсем понимая, что делать дальше. Дилан никогда раньше не был влюблён по-настоящему. Он был искусен лишь в игре, но, как доказать свои истинные чувства, не понимал.

– Я знаю, что не имею права ни о чём тебя просить, но я прошу тебя принять свёрток. – В его голосе послышались нотки отчаяния. – Конечно, это ничего не изменит, но, пожалуйста, Грейс, открой его.

Она понятия не имела, что он принёс, но не собиралась принимать от него подарки. Грейс прикусила губу, переводя взгляд со свёртка на него и обратно. Дилан стоял перед ней на фоне дверного проёма такой красивый и сильный, с растрёпанными ветром волосами. На его лице было нежное выражение, которое он мог изобразить в любое время, когда ему заблагорассудится, чтобы получить желаемое от любой женщины

Но чего он желал? Почему послал своего брата примирить её с семьёй и почему попросил своих друзей спасти её репутацию? Зачем Дилан проделал весь этот путь в Уэльс, чтобы привезти ей подарок? Что он хотел получить взамен?

Неужели Дилан хотел, чтобы она вернулась. Грейс почувствовала, как ледяная стена, которую она воздвигала вокруг сердца в течение двух месяцев, трескается и рассыпается вдребезги. В душе забрезжила надежда. Глупое сердце снова пыталось взять верх над разумом. Где была её гордость? Дилан так жестоко бросил её, без раздумий и объяснений. Если он и хотел её вернуть, то только в качестве любовницы, которую отошлёт прочь, стоит ему устать от неё или передумать. Грейс прожила шесть лет с таким же взбалмошным мужчиной. И не собиралась повторять опыт.

– Ты за этим пришёл? – Злясь на него и ещё больше на себя, она указала на свёрток на столе. – Чтобы сделать мне подарок, как своей любовнице? Ты пытаешься меня задобрить? Заставить вернуться?

– Нет. Ты и так добрая, и... – Он замолчал, по его лицу пробежала тень сожаления. – Сомневаюсь, что у меня есть хоть малейший шанс тебя вернуть. – Он указал на свёрток на столе. – И это не тот подарок, который можно сделать любовнице, поверь. Я подумал, что это должно принадлежать тебе, вот и всё. Поэтому, я купил и привёз сюда. Тебе решать, что делать с этим дальше.

Она с досадой повернулась к столу. Грейс решила, что откроет подарок, вручит его обратно Дилану и выпроводит вон. Она достала из кармана фартука садовые ножницы, перерезала бечёвку и начала разворачивать грубую ткань.

Когда она увидела, что скрывается под джутовой обёрткой, у неё перехватило дыхание от потрясения. Грейс никак не ожидала, что обнаружит свой обнажённый портрет кисти Этьена.

Грейс уставилась на своё собственное смеющееся лицо.

"Зеленоглазая девушка на кровати". Этьен нарисовал её почти восемь лет назад. Грейс тогда была совсем юной и безмерно влюблённой. Только семнадцатилетние девушки способны испытывать столь безумную, незрелую, поверхностную и благоговейную любовь к мужчине, которого возвели на пьедестал.

Грейс приподняла холст, обнажив ещё один слой обёрточной ткани, и увидела под ним другую картину, на которой она входила в ванну. Ещё на одной картине она качалась на качелях. Здесь были все три холста с её обнажённой натурой, написанные Этьеном. Она опустила их на стол и уставилась на верхнюю. Грейс полулежала на кровати, и ни формы её тела, ни чувства, которые она испытывала в тот момент, не оставляли места воображению.

Она прижала ко рту кулаки, пытаясь унять дурноту.

– Когда я уходила, Этьен обещал их уничтожить, – пробормотала она, не отнимая рук ото рта. – Когда они нигде не появились после его смерти, я решила, что он сдержал слово. Я и забыла, что они вообще существуют.

Она долго смотрела на своё изображение из прошлого. Грейс вспомнила ту молоденькую девушку, которой когда-то была, и ей стало больно за неё. Та девушка любила так отчаянно и верила, что, однажды влюбившись с первого взгляда, можно пронести чувства через всю жизнь. Но Дилан доказал, что, даже если на это потребуются месяцы, любви всё равно придёт конец. Грейс отчаянно всхлипнула.

– Не плачь! – Хрипло проговорил Дилан, прерывая воспоминания. Прежде чем она успела обернуться, он оказался у неё за спиной и, обвив руками её талию, крепко прижал к себе. – Не плачь, – повторил он, касаясь губами щеки Грейс, стирая поцелуями слёзы.

Так унизительно плакать у него на глазах. Она попыталась вырваться, но он не отпустил, и она сдалась, обмякнув в его объятиях.

– Где ты их достал? – задыхаясь, спросила Грейс.

– Я их купил. – После недолгого колебания он добавил: – Грейс, они были выставлены на аукционе Кристис.

– Боже, – простонала она и закрыла лицо руками. Мысль о том, что её нагое тело выставили на всеобщее обозрение, описали в каталоге и продали на торгах перед десятками мужчин, привела Грейс в ужас. Она вспомнила ту ночь в Лондоне, когда думала, что ей придётся позировать обнажённой перед незнакомцем за деньги, и поблагодарила Бога за то, что до этого не дошло. Она позировала только для мужа, человека, которого когда-то любила. А сейчас эти картины видело бесчисленное множество других мужчин. Грейс стало дурно.

– Никто и никогда их больше не увидит, – яростно прошептал Дилан ей на ухо, как будто прочитав её мысли. – Теперь они твои, и ты можешь сделать с ними всё, что пожелаешь.

Она опустила руки, повернулась в его объятиях и оттолкнула Дилана. На этот раз он её отпустил и сделал несколько шагов.

– Сколько ты за них заплатили? – спросила она.

– Это не имеет значения.

– Сколько? – повторила она. Сколько бы времени это ни заняло, она вернёт долг. Грейс не хотела быть ему обязанной, только не за картины.

– Грейс... – Дилан замолчал, изучая выражение её лица. Он явно не хотел ей говорить, но через мгновение уступил. – В конце концов, я полагаю, ты всё равно узнаешь, поскольку всё, что я делаю, попадает в бульварные газеты, – пробормотал Дилан. – Тридцать шесть тысяч фунтов.

– Боже милостивый, – проговорила она в отчаянии. – Я никогда не смогу отдать тебе такие деньги. Я буду перед тобой в долгу до конца жизни.

– Грейс, чёрт возьми, ты ничего мне не должна. – Он шагнул вперёд и схватил её за руки. – Я не хочу, чтобы ты возвращала мне деньги! Я отдаю картины тебе. Они должны были принадлежать тебе с самого начала, а твоему проклятому мужу следовало уничтожить их, когда ты его об этом попросила.

Грейс отстранилась от него. Ей было невыносимо смотреть на Дилана, ещё тяжелее выдерживать прикосновения и позволять осушать поцелуями её слёзы. Ей было слишком больно. Господи, она так сильно его любила. Грейс вывернулась из его хватки и подошла к камину. Повернувшись к Дилану спиной, она уставилась на пламя.

Он присутствовал на торгах и стал свидетелем того, как изображения её обнажённого тела выставили на всеобщее обозрение, а аукционист описал каждую деталь. Дилан купил все картины, дорого за них заплатив, и отдал их ей. Грейс осенила мысль, и она резко обернулась.

– Я понятия не имела, что эти картины всё ещё существуют. Как ты о них узнал?

– Йен мне рассказал.

– Что?

– Он показал мне каталог Кристис, в котором представлены гравюры, эскизы и описания предметов, выставленных на аукцион. Он приехал с ним в Девоншир, и, когда Йен тебя увидел, то сразу узнал.

– Так вот почему ты меня прогнал, – проговорила Грейс, внезапно осознав причину. – Ты увидел гравюры, на которых я изображена без… без одежды, и отверг меня. Даже ничего не объяснив! – На его лице промелькнула вспышка боли, но Грейс не обратила на неё внимание, её собственная боль была во сто крат сильнее. – Чёрт бы тебя побрал, ты бросил меня из-за этих дурацких картин?

В ужасе от обиды, прозвучавшей в её собственном голосе, она попыталась взять себя в руки, но тщетно. Грейс разрывало на части.

– Потому что мой собственный муж нарисовал меня обнажённой? – спросила она на грани истерики. – Я и не думала, что Дилан Мур – такой ханжа.

– Мне плевать на это! – крикнул он, шагнув к ней. – Мне ненавистна мысль о том, что другие мужчины смогли бы пялиться на твои обнажённые изображения на чьей-то частной выставке или в музее, признаю. Но это было не главной причиной! Всё дело в выражении твоего лица! Оно ранило меня в самое сердце.

– Что? Я не понимаю.

– Посмотри на себя, посмотри на своё лицо. – Дилан ткнул пальцем в сторону холстов на столе. – Ты его любила.

– Конечно, любила. – Она растерянно посмотрела на Дилана. – Я же тебе рассказывала.

– Шеваль ведь был великим художником? Да, величайшим. Он рисовал то, что видел и запечатлел на картинах выражение твоего лица, полного любви. Такой огромной и необъятной. И вся эта неземная любовь принадлежала ему.

– И?

Его изнурённое лицо исказила боль, как у раненого животного.

– Ты никогда так на меня не смотрела.

Он любит её. Она вдруг поняла это в одно мгновение. Дело было не в его словах, а в смятении, которое она увидела в его взгляде. Грейс уставилась на гордого, уязвлённого мужчину перед собой, и все защитные барьеры вокруг её сердца рухнули. Никогда раньше она не видела, чтобы такая на его лице отражалась такая боль.

– О, Дилан, – проговорила она, всплеснув руками. – В то время я была совсем молоденькой девушкой. Ещё дитя. Я едва ли понимала, что такое любовь. Когда Этьен писал эти картины, мне было семнадцать лет, моя влюблённость возникла из восхищения и физического желания. Да, я любила мужа, но любовь оказалась иллюзорной, она не продлилась и трёх лет. Он стал моим любовником, а я никогда раньше не влюблялась. Всё это было так ново, так романтично и так волнующе... – Её голос затих. Грейс посмотрела на искажённое болью лицо Дилана.

– Перед тем, как сбежать с ним, я знала Этьена всего неделю, – напомнила она ему. – Хоть он и женился на мне только спустя два года, он по-своему любил меня настолько сильно, насколько был способен. Из-за его буйного характера, жизнь с ним оказалась сущим адом. Он считал, что я его вдохновляю. – Дилан резко выдохнул и отвернулся.

– Когда у него портилось настроение, – продолжила Грейс, – он становился ещё более неуравновешенным. Когда он не смог рисовать, то обвинил в этом меня. Затем Этьен обратил внимание на других женщин. Наши отношения испортились, и вся любовь умерла. Я не могла выносить его осуждения, не могла мириться с интрижками, которые он крутил у меня под носом, и поэтому ушла от него. О, Дилан, – крикнула она ему в спину, – я любила его, но была в то время другим человеком. Неужели ты не понимаешь?

Дилан издал нечленораздельный звук и обернулся.

– Я ненавижу его, Грейс. Ненавижу, потому что он причинил тебе боль, разбил твоё золотое, любящее сердце и вынудил уйти. Я сделал то же самое. Я ненавижу его, потому что ненавижу себя. Я не ценил то, что имел, пока не потерял.

– Дилан...

– Подожди! – перебил он её. – Чёрт, чуть не забыл.

Дилан вышел из гостиной, а когда вернулся, в руке у него был букет роз разных цветов, перевязанный лентой. Он сунул его ей.

– Я знаю, что розы – твои любимые цветы, я хотел купить тебе красивый букет, но в деревне нет цветочной лавки. Я украл их из сада какой-то бедной женщины по дороге сюда.

Грейс взяла их, затрепетав от волнения.

– Почему ты решил подарить мне цветы, словно ухажёр?

– Это была идея Изабель. Видишь ли, она сказала, что я должен приехать за тобой и увезти обратно. Она уже спланировала, что ты станешь её новой матерью. Частью настоящей семьи, которую она так хочет иметь. Изабель велела мне приехать, подарить тебе цветы и извиниться. Она говорит, что это всегда на тебя действует, когда она плохо себя ведёт, и я подумал, что стоит попробовать. Грейс, прости меня.

– Ты причинил мне боль.

– Я знаю. – Он даже не попытался оправдаться, лишь сжал губы, но не отвёл взгляда. – Я видел, как ты плакала в тот день. Я знаю, что слова извинения – самые банальные, глупые и несуразные, но не знаю, что ещё сказать. Я знаю, что очень сильно тебя обидел, и мне чертовски жаль.

Она глубоко вдохнула сладкий аромат роз. Дилан упомянул что-то насчёт новой матери Изабель, но Грейс не поняла, делал ли он ей предложение. Просто сегодня произошло слишком много неожиданных событий, и она не могла ясно мыслить.

– Я и подумать не мог, что умею ревновать, – признался он, – но то, что Йен не сводил с тебя глаз, когда приезжал в последний раз, не давало мне покоя. Помнишь, мы с тобой повздорили?

– Помню.

– Потом я увидел гравюры и выражение твоего лица на них. Не могу объяснить, что со мной произошло. Я просто… Я просто взорвался. Я очень испугался, Грейс, испугался, потому что понял, что ты меня не любишь. Ведь ты никогда не смотрела на меня таким же любящим взглядом, как на тех картинах.

Он издал резкий, невесёлый смешок.

– Не то чтобы я этого заслуживал. Я причинил боль стольким женщинам, и никогда не думал ни о ком из них, ни об одной. Большинство из тех женщин я даже не помню. Я никогда не думал ни о них самих, ни об их чувствах. Только о своих собственных. Теперь я знаю, что натворил: я разбил им сердце, и сейчас понимаю, как они себя чувствовали, потому что моё сердце разбито вдребезги из-за тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя больше жизни. Я люблю тебя больше, чем свою музыку.

– Дилан...

– Грейс, ничего не говори, – перебил он её, в его голосе звучало отчаяние, которого она никогда раньше не слышала. – Я понимаю, ты, вероятно, просто хочешь, чтобы я ушёл, но я должен рассказать тебе о себе. Ты была права. Я не знал, что такое любовь. Думал, что знаю, но даже к Микаэле я её не чувствовал. Я сделал ей предложение, но не отдал ей своё сердце по-настоящему. Его забрала музыка.

– Дилан, я понимаю. Ты не обязан мне ничего объяснять.

– Я никогда не отдавал своего сердца, – продолжил он, будто не слышал Грейс. – Никогда. Потому что всегда знал, что если сделаю это, то отдам всего себя, и для музыки ничего не останется. – Дилан говорил так быстро, что Грейс едва поспевала за ходом его мысли. – Понимаешь? Без музыки я был бы никем. В течение пяти лет без музыки я и был никем.

– Неправда.

– Но было правдой. А потом ты снова вернулась в мою жизнь. – Он сунул руку в карман пальто и вытащил пачку бумаг. – Это симфония. Я написал её о нас и назвал в честь тебя.

– Я знаю, – прошептала она. – Я...

– Я хочу, чтобы она была у тебя, – сказал он. – Без тебя я никогда не смог бы её опубликовать. Без тебя мне теперь плевать на музыку. Я знаю, что это просто слова. Но я люблю тебя. И хочу жениться. На тебе, я имею в виду. Чтобы мы с тобой поженились. Я и ты. Хочу официально объявить о помолвке и сделать всё правильно. Я не собираюсь увозить тебя украдкой во Францию и ждать два года прежде, чем сделать предложение, как некоторые.

– Понятно.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, чтобы побыстрее с этим покончить. – Грейс, ты выйдешь за меня замуж?

Последовала долгая пауза. Дилан в ожидании смотрел на Грейс, но она по-прежнему молчала, он поднял руки, чтобы к ней прикоснуться. Потом передумал и снова их уронил.

– Скажи что-нибудь, ради бога, – приказал он яростным, неистовым шёпотом. – Ты не собираешься ничего сказать?

Грейс неуверенно рассмеялась.

– Если ты позволишь мне вставить слово.

– Грейс, если ты собираешься отчитать меня, начинай. Видит бог, я это заслужил.

– Не собираюсь. – Грейс посмотрела на симфонию в своих руках, потом на картины на столе. И подумала о том, как он помог её семье, и о том, как заявился к ней на покаяние с перечнем своих недостатков. – Что мне делать с симфонией? – спросила она.

– Сожги её. Мне всё равно.

– Вы с Изабель так любите всё драматизировать. Неужели ты не можешь просто влюбиться и сделать предложение, как обычный человек? Тебе обязательно писать симфонию об этом? Ради всего святого, я простая девушка из Корнуолла. Вам обоим повезло, что я оказалась разумным человеком. Иначе вы бы пропали.

– Что? – Дилан смотрел на Грейс, в его голове стояла полная тишина, лишь в ушах отдавался стук сердца. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что согласна. Я люблю тебя.

– Правда?

Она кивнула, и он схватил её в объятия. Дилан так крепко вцепился в Грейс, что ей стало трудно дышать.

– Грейс, Грейс, никогда больше не покидай меня. Никогда.

– Ты самый непостижимый человек! Ты же сам меня прогнал, помнишь?

– Я никогда не говорил, что я умный человек. – Он поцеловал её губы, щёку, ухо. – Грейс?

– Ммм?

– Помнишь, я сказал, что сделал всё это не для того, чтобы тебя вернуть?

– Да.

– Я солгал.

Она улыбнулась и обвила руками его талию.

– Я знаю.

Дилан отстранился и удивлённо на неё посмотрел.

– Правда?

– Да. Когда ты лжёшь, ты по-особенному улыбаешься.

– Не может быть. Я никогда раньше тебе не лгал.

– Зато Изабель лгала и улыбалась точно так же, как ты, когда сказал, что не пытаешься меня задобрить и вернуть обратно. Яблоко от яблони. Так я и поняла.

– Я был прав насчёт тебя с самого начала. Ты - настоящий армейский генерал. Под твоим командованием мне никогда ничего не сойдёт с рук.

Грейс рассмеялась и откинула с его лица длинную чёрную прядь волос.

– Можно подумать, я смогу командовать самым отъявленным распутником Англии. Ты у нас главный, потому что каждой улыбкой, каждым поцелуем ты заставляешь меня любить тебя ещё сильнее.

Дилан притянул её ещё ближе. Его руки скользнули по её бёдрам и замерли, он снова стал серьёзным. Дилан надеялся, что она была права насчёт той особой улыбки, потому что сейчас он не улыбался, собираясь сказать важные слова.

– Отныне каждая улыбка, каждый поцелуй и каждая симфония – для тебя. Только для тебя. И так будет до конца моей жизни. Клянусь.

Дилан снова поцеловал её ухо и попытался задрать юбку, но вместо того, чтобы сдаться на милость его ласкам, Грейс положила руки ему на запястья.

– Подожди, а как же сонаты, концерты и оперы? Какой женщине достанутся они? – стараясь говорить сурово, спросила Грейс и слегка нахмурилась.

Дилан высвободил руки и решил зайти с другой стороны. Он потянулся к верхней пуговице её платья.

– Изабель, конечно. И нужно приберечь несколько моих поцелуев для неё.

– Что ж, – пробормотала Грейс, наконец, сдавшись, – ты, и правда, написал мне симфонию.

– Написал. – Он оттянул вырез платья и поцеловал нежную, белую кожу. Затем поднял голову, удивлённо глядя на Грейс, впервые полностью осознав, каким это было чудом. – Чёрт. Я действительно её написал. А ты сказала, что муз не существует. – Его губы коснулись её рта. – Они существуют. Я собираюсь жениться на своей и провести остаток жизни, слушая музыку только благодаря ей.

КОНЕЦ

Текст представлен исключительно для ознакомления, после прочтения вы обязательно должны удалить его.