Дж. Б. Солсбери Сплит Серия: Вне серии

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

С 10-летием группы, дорогие подписчики группы Stage Dive & Planet of Books!

 Перевод: Алина К (пр-5гл), Софья Б (6-9гл), Виктория Горкушенко (10гл-эп)

Редактура: Mistress (пр-5 гл), Sunshine (6гл-эп)

Обложка: Дарья Сергеевна

Вычитка: Ольга Зайцева

Оформление: Ленчик Кулажко

Переведено для группы: https://vk.com/stagedive

18+ 

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Пролог

10 лет назад…

Темно, как тогда, когда я прятался под кроватью и даже не мог разглядеть рук перед собой. Но сейчас я не под кроватью.

Холод охватывает всё тело. Голова гудит, в ушах шум.

Я снова отключаюсь, но в этот раз всё иначе. Ощущения абсолютно иные.

Вокруг суета и некая паника. Сердце колотится, а благодаря стремительному кровообращению, резкая пронзительная боль достигает моей шеи. Я пытаюсь открыть глаза, разогнать темноту и добраться до света, но моё лицо покрыто чем-то вязким. Делаю вдох и кашляю в попытке очистить нос и горло от этой вязкой субстанции. Чувствую металлический привкус. Меня тошнит, и адская боль ударяет в челюсть.

— Вот чёрт! — низкий мужской голос нарушает мой приступ паники. — Этот ещё жив!

Я снова пытаюсь открыть глаза.

— Нам нужна скорая!

Мне нужно встать и где-нибудь спрятаться. Мама всегда злится из-за моих приступов, и эта боль... Господи, эта боль... я не вынесу ее очередного наказания.

Руки ломит, но я из последних сил поднимаю их к глазам, чтобы избавиться от тумана. Кто-то всем телом наваливается на мое плечо, не давая мне подняться. Нет, нужно убраться от сюда.

— Не шевелись! — я пытаюсь понять, чей это голос. Сосед? Не знаю, кто ещё... — Расчетное время прибытия скорой? Этот парень истекает кровью!

— Что... — но я не слышу собственного голоса, лишь какое-то клокотание из груди. Пытаюсь подняться и протянуть руку. Помогите! Но перед глазами лишь непонятные тени.

— Господи помилуй! Мы потеряем его!

— Лежи! — очень близко раздается мужской голос. — Не двигайся!

Я замираю. В голосе слышится отчаяние, хоть я и едва могу его разобрать.

— Соседи сказали, ему пятнадцать...

— ... чертово кровотечение...

— Помогите... — я кашляю, и снова адская боль в челюсти.

Кто-то крепко хватает меня за шею. Я сопротивляюсь, так как это лишает меня даже того крохотного глотка воздуха, на который я сейчас способен.

— Потерпи, сынок, — хватка ослабевает, и я вдыхаю этот благословенный воздух вперемешку с какой-то жидкостью, из-за которой снова начинаю кашлять.

— Он захлебнется собственной кровью, если мы не успокоим его...

— Сынок, ты слышишь нас?

Я киваю и, как могу, тянусь к свету. Не отключаться. Не сдаваться.

— Это ты сделал? — раздается другой голос вдалеке. Его голос ниже. Грубее.

Я так попал. Хочу сказать, что не помню, и у меня некое заболевание, а именно провалы в памяти. Но, увы, не могу вымолвить ни слова.

— Они все мертвы.

Моё сердце бешено стучит.

Мертвы? Кто именно?

Головокружение накрывает меня, и я даже не сопротивляюсь. Тошнота внутри. Едкий привкус рвоты, смешанный с кровью, наполняет мой рот. Мне не хватает воздуха, приходится бороться за кислород. Легкие горят. Я ловлю каждое слово вокруг и молюсь, лишь бы отключиться. Темнота заберет всю боль и спрячет меня от всех.

Бешеная пульсация в шее сбавляет обороты. Шум в ушах превращается в мурлыканье. Тепло наполняет меня.

— Твою мать! — еще больше возни вокруг. — Он наш единственный свидетель.

Слова расплываются, и я погружаюсь в темноту. Но всё иначе. Темнота глубже. Словно сон завладевает и играет мной.

— Черт! Мы потеряем его!

Боль исчезает. Вокруг лишь умиротворение. Я погружаюсь в знакомую темноту, которая меня защитит.

Глава 1

Наши дни.

Вряд ли в жизни наступит такой момент, который я могу сравнить с этим. Эх... Хотя и полагаю, что если однажды я встречу того самого парня, который будет готов отойти на второй план ради моей карьеры, свадьба будет чем-то схожим. Или нет. Хочу сказать, что свадьба — это семья, а семья — это возвращение к старым ранам, и от одной только мысли об этом мне хочется заблевать все свои поддельные Джимми Чу.

Нет, всё нужно сделать с первого раза. Это время кардинальных перемен. Всё или ничего, второго шанса не будет. Пять лет вкалывания в колледже, все эти кредиты, которые я едва ли смогу выплатить за четыре своих жизни — и всё это может пошатнуться из-за тридцатисекундного ролика новостей.

Я беспокойно ерзаю на сиденье и смотрю то на экран мобильного, то на темную дорогу.

— Должно быть где-то здесь, чуть меньше мили.

— Знаю, у меня тот же адрес, что и у тебя, — мой оператор поворачивает налево, в жилой район в достаточно неплохой части города, среднего и чуть ниже уровня.

— Кроме того, место будет окружено полицией, мы точно его не пропустим, — я поворачиваюсь к нему и ухмыляюсь.

— Полиция, да, но мы будем единственными новостным каналом, — я прямо-таки верчусь на месте.

— Всё должно быть идеально. Мы не имеем права облажаться.

Он кряхтит, и я бросаю на него свирепый взгляд, раздраженная его беспечностью.

— Я серьезно, Лиф. Убедись, что выбрал правильный ракурс. Всё должно быть идеально. Если я неудачно попаду в объектив, то буду похожа на капусту.

Я разглаживаю блузку и юбку, хотелось бы, чтобы этот наряд придавал мне больше уверенности, но, увы, вместо этого чувствую себя словно одна из тех воинов, что используют тела противников в качестве брони. Да, это не самый комфортный наряд для меня, но, по крайней мере, вид серьезный.

— Вживайся в роль, Шайен.

— Я тоже много на это поставил, — его голос звучит оживленней, нет и следа от повседневной медлительности. — Уверена, что готова?

— Ещё бы, — едва сдерживая волнение, заявляю я, — я была рождена для этого, — а тем временем мои ножки в Джимми Чу сжимаются словно от судорог.

Не думаю, что они стоят тех восьмидесяти баксов, что я за них отдаю.

— Приятно слышать, потому что...— он щурится от скопления машин скорой помощи рядом с одноэтажным домом и аккуратно притормаживает, — пора начинать.

Я прилипаю к лобовому стеклу. А тем временем офицер пялится на наш фургон. Как обычно. Скорая стоит на подъездной дорожке, двери открыты, внутри никого.

— Они ещё ее не вынесли?

— Дерьмо! Поторопись! — Лиф протискивается между сидений, чтобы забрать оборудование.

— Есть идеи, что это всё может значить? — я опускаю зеркало и наношу бальзам для губ. — Это произошло только что, где-то...

— Четырнадцать минут назад, — дверь фургона открывается со свистом.

Я была на станции, когда услышала сообщение из полицейского сканера. Код 240. Нападение с отягчающими обстоятельствами. Женщина, без сознания, признаки удушения, следы проникновения в дом отсутствуют.

После серии нападений на женщин в Фениксе, который находится менее чем в 150 милях от горного городка Флагштоф, сходство этих преступлений глупо было бы игнорировать. Да, нападения на женщин не так редки, но кто бы их не совершал, он не трогает своих жертв в сексуальном плане. Из заявления полиции Феникса следует, что все они были крайне естественны. А теперь это происходит и у нас.

Возможно.

Рискованно, но оно того стоит.

Репортеры из Феникса будут здесь лишь к утру. Если это то, что я думаю, то у нас есть шанс попасть в девятичасовой выпуск новостей. Вот только из колледжа, а уже в прямом эфире одного из самых рейтинговых, а именно №11 в списке, каналов на медийном рынке.

Я выскакиваю из машины с выпрыгивающим из груди сердцем и подхожу к Лифу, который выбирает наилучший ракурс. Бабочки в животе словно с ума сходят, едва я запахиваю свой плащ от Барберри. Ярлычок на одежде говорит, что это Барберри, а в фирменной клетке одна или две лишние черные полосы, но шанс на всеобщую огласку требует исключительно лучших поддельных дизайнерских шмоток.

— Ну вот и всё, — я поправляю наушник и смотрю на время, — девятичасовой выпуск через 10 минут. Мы должны быть готовы.

Лиф что-то бубнит, но я игнорирую его и готовлю свою вступительную речь.

— Дамы и господа... — я откашливаюсь и немного понижаю голос. — Перед нами... — Нет, больше эмоций. В этом особенность такой работы — полная беспристрастность, но в то же время и убедительность поддельных эмоций, вызывающая отклик у зрителей. Только лучшие из лучших способны на такое, и я буду одной из них. — Городок Флагштоф охватил ужас, возможно, появилась восьмая жертва в серии нападений на женщин.

— Шайен, вы там?

Я поправляю наушник, едва услышав голос Тревора, моего продюсера, и отвечаю в микрофон.

— Да, мы на месте.

— Лиф, левее. Если они вынесут её на носилках, у нас будет прекрасный обзор, — я встаю на позицию. — Вот так отлично. У нас нет времени на интервью с соседями, это будет прямое включение, а затем вы заснимете несколько лиц. Слезы, страх и всё подобное дерьмо, что сделает отличный репортаж, — он откашливается. — Шайен, поправь плащ. Выглядишь словно только вылезла из кровати.

Я смотрю в камеру, а после насмешки Тревора закатываю глаза.

— Никакого остроумного ответа, дорогая? Я в шоке.

Меня бросает в жар от замешательства и гнева, а это даже хорошо, учитывая, что уже совсем скоро осень, и от моего дешевенького плащика не так много пользы в этот прохладный вечер.

Тревор, мой типа бойфренд, любит унижать меня перед камерой. По его словам, это отлично меня усмиряет, он говорит, что я ненасытней многих, постоянно стремлюсь вперед, и это здорово. А ещё он уверяет, что я беспощадна, и эмоциональна как насекомое. Возможно он прав, но я напрочь отказываюсь расценивать своё рвение в работе как нечто плохое.

— Проснись, Шайен! — раздается голос Тревора в наушнике.

— Я не сплю, придурок, — прижимаю его и опускаю подбородок, прислушиваясь, не желая пропустить ни слова.

— А вот и моя девочка.

Он неплохой парень, по правде говоря, мы очень похожи: в попытке прославиться стремимся совершить нечто масштабное. Он амбициозен, не зациклен на мелочах, которые встают у него на пути. И сейчас, когда я задумываюсь об этом, то понимаю, что на этом наши сходства заканчиваются.

— Сколько у нас времени до эфира?

— Мы начинаем с вашего репортажа. Расскажи нам самое основное, а затем не вмешивайся. Это будет местный выпуск новостей, плавно переходящий в расследование, — он снова откашливается и что-то бубнит кому-то в студии. — Будь готова через пять минут.

Я показываю Лифу пять пальцев, и он кивает.

— Готовность пять минут.

— Похоже, у вас отличный обзор полиции и входной двери. Если получится заснять, как они выносят тело, это будет фурор.

— Тело? В Фениксе все жертвы выжили после нападения.

— Если предположить, что женщина жива, то тогда почему они тянут и не везут её в больницу? В любом случае, заснять это будет большой удачей.

Некий дискомфорт пробегает по телу, как обычно бывает, когда приходится сталкиваться со смертью в новостях. Уверена, на экране мы заботливые и чуткие репортеры, но внутри радуемся каждому отличному кадру с трупом. Нет, я забиваю на всю эту ерунду и концентрируюсь.

— Давайте сделаем это... Ой! — мой каблук проваливается в землю. Я раскидываю руки в разные стороны, чтобы устоять. Земля после пары дождливых дней стала мягче, и несмотря на то, что мы в одном из наиболее развитых районов во Флагштофе, это всё ещё горный городок, а значит здесь большое количество естественных почв.

— Надеюсь, с тобой всё в порядке. Мы в эфире через три минуты.

Спасибо за заботу, мудак!

— Всё в порядке, — я нацепляю маску профессионализма, в то время как даже моя кожа вибрирует от нервозности.

— Будь готова.

Занимаю свою позицию, приглаживаю волосы и сосредотачиваюсь на своей речи. Если всё пойдет как надо, я свалю из этого захудалого городка и выйду на большой рынок, что ещё на шаг приблизит меня к журналистике. Не каждому выпускнику колледжа выпадает такой шанс. Мои преподаватели всегда советовали мне идти в журналистику, благодаря наполовину американским корням цвет моей кожи достаточно смуглый, как у меньшей части населения, но в то же время не такой темный, что делает меня более желанной. Да, это полнейший бред, но не я придумываю эти правила. Нельзя винить девушку за то, что она пользуется некоторыми хитростями. У меня особенные карьерные цели, и если моё уникальное происхождение поможет в их достижении, то так тому и быть.

Мама всегда говорила, что я рождена для чего-то большего. До сих пор словно слышу её голос в своей голове: «Ты слишком хороша для этого мира, Шайен». Говорят, я вышла из утробы матери с целями и не на миг не останавливалась в их достижении с тех пор. В груди щемит от той гордости, которую испытала бы мама, если бы сейчас была жива. Она всегда меня подталкивала в осуществлении моих желаний. Господи, надеюсь, она видит меня.

— И мы в эфире через пять...четыре...

Пока в моем наушнике раздается отсчет Тревора, я поправляю плащ и смотрю прямо в камеру.

Это для тебя, мамочка!

— И мы в эфире!

— Городок Флагштоф охватил ужас, здесь произошло громкое преступление. После серии нападений на женщин в Фениксе, каждое из которых имеет идентичные черты, полиции пришлось перенести расследование в соседний город, так как была обнаружена очередная жертва. Её имя не раскрывают, но возраст, социальный статус, а также детали преступления — всё это присуще жертвам того, кого полиция Феникса назвала Тенью. Все нападения произошли вечером, свидетелей нет, преступник был в маске и в перчатках, поэтому не оставил никаких следов. Звонок из дома позади меня поступил вскоре после восьми часов вечера, когда женщину, проживающую здесь, обнаружили в крови и без сознания...

— Возле двери какие-то движения, — замечает Тревор.

— Нет! Пропустите меня! — молодую девушку, подростка, буквально оттаскивает от дома офицер.

Лиф направляет камеру на неё.

Она утыкается в грудь пожилого офицера, её плечи вздрагивают от всхлипов.

— Шайен! — раздается голос Тревора в ухе, отчего я даже подпрыгиваю. — Продолжай говорить. Лиф, камера на девочку.

— Эм, похоже... — лицо девочки искажается от боли, а я едва сдерживаю тошноту, подступающую к горлу, — эта девочка...

— Мама, нет... пожалуйста, мама! — её пронзительный крик разрезает тишину.

Словно очередная рана появляется в моей груди, угрожая выпустить старые чувства наружу.

Безэмоциональность. Оставайся безучастной, Шайен.

— Похоже, это дочь жертвы.

— Дайте мне взглянуть на неё, — девочка умоляет полицию. — Господи, пожалуйста.

Боль девочки добирается и до меня, сердце мгновенно сжимается. Горло словно пережимают. Двери скорой распахиваются, как только выносят носилки.

— Мамочка!

Насколько могу, я игнорирую девочку и пытаюсь продолжить.

— Похоже...эм...они...

— Нет! — девочка бросается к носилкам, и только в это мгновение я замечаю на них женщину, накрытую белой простыней. Полностью. Даже лицо.

О, Боже! Она мертва.

И снова голос Тревора в ухе.

— Она мертва! Снимай её!

Желудок скручивает.

— Говори! Шайен!

Я киваю.

— Мы видим, какая трагедия произошла...эм...с...

Девочка снова бросается к телу. Полиция как может оттаскивает её, пока она продолжает брыкаться и звать маму. Я перестаю дышать от нахлынувших воспоминаний. Я была как она. Потерявшая контроль над телом, дерущаяся и пытающаяся выместить всю ту боль, что чувствовала. Душераздирающая паника, внезапный холод, покрывающий полыхающую кожу, а ещё неконтролируемый озноб и ужас — всё это обрушивается на меня, как и в тот день, когда я потеряла маму.

— Шайен! Поговори с ней! — от непринужденности голоса Тревора вскипает кровь, приходя на смену леденящей душу панике. — Это же, бл*дь, великолепно!

Лиф поворачивается для лучшего ракурса и бросает взгляд на меня, пытаясь вовлечь в процесс. Я поворачиваюсь, изучая девочку и вспоминая смятение, горе и всепоглощающую несправедливость.

— Пожалуйста, не умирай... — её гнев переходит в слезы опустошения, в такие ощутимые слезы опустошения, что они расшатывают моё сознание.

Я делаю шаткий шаг вперёд.

— Не умирай...

— Клянусь Господом Богом, Шайен, если ты не соберешься и не возьмешься за эту историю... это наш шанс. Слышишь меня, чёрт побери? Соберись, твою мать!

Я открываю рот, приказы Тревора в моем наушнике заставляют меня сделать это, но слов нет.

Я не могу.

Всё происходящее не имеет значения. Моя гребанная одежда, мечты стать журналистом на национальном канале, всё это блекнет на фоне такого знакомого горя этой маленькой девочки. Её слезы взрывают мой непоколебимый фасад и добираются до глубины души. Проходят мимо жизненно важных органов и окунаются в темноту, где я прячу всю ненависть, гнев и жестокость, с которыми ребенку приходится сталкиваться, когда он теряет единственного в мире родного человека.

— Шай... — орет Тревор.

— Я не могу, — слова вырываются с силой, которая сдерживается годами.

— Ты не можешь? Мы в эфире! Говори!

Свободной рукой Лиф рассекает воздух, а линза камеры прицеливается, словно оружие массового поражения. Я киваю головой, передавая единственное слово, что не могу вымолвить. Нет.

— Бл*дь! Она сдулась! — голос Тревора сотрясает от бешенства. — Лиф, быстро к ней!

Но Лиф рванул раньше, чем Тревор успевает договорить, и наводит камеру на лицо девочки.

— Нет! — стремление защитить её толкает меня вперед. — Оставьте её в покое, — я натыкаюсь на каменную россыпь, но это едва ли может меня остановить. — Вырубай камеру!

— Отвали, Шайен! Ты...

Я вырываю наушник и вклиниваюсь между девочкой и камерой.

Лиф замирает от изумления.

— Что за...

— Оставьте её в покое! — я хватаю камеру и с такой силой толкаю её Лифу в лицо, что он шлепается на задницу.

Звон от удара камеры раздается в ушах, а из-под брови Лифа бежит кровь, всё это говорит мне об одном. Моей карьере на телевидении приходит конец.

Пять лет жизни, уложенные в пару коробок, сейчас располагаются в моём Форд Ренджере. Никогда не думала о том, что у меня мало вещей. В этом есть смысл, наверно. Если это не одежда и не вещи для учебы, они бесполезны для меня. Последние пять лет жизни список моих потребностей ограничен кровом, сном, едой и достижением карьерных целей. Что угодно, лишь бы держаться подальше от городка, где я выросла.

Я уезжала из дома, имея огромные планы. Колледж, работа и отъезд из Пейсона так далеко, как только получится. И вот где я теперь: несколько месяцев после выпуска и за спиной 94 мили.

Не впечатляет.

Я с воодушевлением болтаюсь от одного небольшого канала к другому, переезжая из одной квартиры-студии в другую, готовая в любой момент сорваться и уехать, как только подвернется случай. Если он подвернется. Что после событий последней недели вряд ли произойдет.

— Уверена, что доберешься одна до дома? — Тревор наклоняется над моей машиной, с кофе в руке и в этих чертовых авиаторах, в которых он никак не походит на Маверика. Его стильные обесцвеченные волосы не развеваются на ветру, а бледная кожа вопит, что он тот, кто большую часть своего времени проводит в офисе за столом.

Возможно, сказывается то, что я выросла в маленьком городке, или то, что самым близким в жизни был мужчина, который делал все самостоятельно и любил выпить пиво, но его отглаженные шорты и бледно-лиловые рубашки, заправленные как у ученика частной средней школы, не вызывают у меня слабости в коленках. Он привлекательный, купается в женском внимании, но для меня он всего лишь удобен. Он не раскрывает мою внутреннюю секс-богиню, но и не совсем противен.

— Уверен, что тебе есть дело? — я захлопываю заднюю дверь сильнее, чем нужно.

— Дорогая... — вздыхает он громко.

Я инстинктивно сжимаюсь от этого глупого прозвища.

— Мне есть дело, но ты знала, что так будет.

Ни капли сострадания, ни намека на понимание причин моего поступка. Тревор один из тех бесчувственных парней, которые гордятся отсутствием эмоций и выступают за бесстрастные отношения, будь то бизнес или что-то ещё. Это немногое, что я знаю о нем вплоть до сегодняшнего дня.

— Шайен, это был твой шанс. А ты профукала его, — он улыбается, но в более шокированной манере, типа не могу поверить, что ты оказалась такой глупой. — Благодаря тебе у Лифа перелом лица. Ты облажалась.

— Спасибо за напоминание, Тревор, — я распускаю волосы и собираю их в более тугой конский хвост.

— Ты же не думала, что сохранишь работу после всего этого. Прекрасно все понимаешь.

— Собираешься тыкать меня в это, как маленького провинившегося щенка? Спасибо.

Можно подумать я и так не чувствую себя дерьмово. Не то, чтобы я делаю это нарочно, просто так выходит.

Правда в том, что у меня ужасный характер. Обычно мне удается его контролировать, находясь вдали от дома. Я дистанцируюсь от всего, что заставляет меня чувствовать, пока последние новости не облетают весь мир. Для меня нет пути назад.

Он хватает меня за талию, приобнимает одной рукой и прижимаяется бедрами.

— О-о-о, не уезжай такой злой, — он целует меня, и от запаха кофе вперемешку с жутко приторным парфюмом меня чуть не тошнит. — Я бы не хотел, чтобы тебе пришлось возвращаться в этот провинциальный городишко.

— Это не провинциальный г-городишко, а милый горный городок.

— Ты заикаешься, — щурит он глаза, — всегда заикаешься, когда врёшь.

— Неважно, — я выставляю руку вперед, чтобы немного отодвинуться, а внутри назревает пожар. — Тем более это временно, пока я не определюсь со своим следующим шагом.

Благодаря Тревору я получила работу на FBS. Работа — это конечно громко сказано, учитывая, что я только начинаю зарабатывать на самое необходимое. Сейчас на моём счету 68 долларов, за аренду платить не нужно, так как Тревор уже отдает 600$, освобождая меня от этого. Я должна бы чувствовать себя погано за то, что беру его деньги, но другой вариант — попросить у отца. Тревор — меньшее из убивающих гордость зол, да видит Бог, её у меня итак остается немного.

— Веди аккуратно и позвони, как доберешься.

Немногое сейчас осталось от человека, которого я встретила на своих информационных классах, когда мы уважали друг друга и имели общие цели в работе.

— Дай знать, что ты решишь.

— Конечно, — я сажусь на водительское сиденье и пристегиваю ремень, — и... эм... я вышлю чек, как только заработаю немного денег.

Он закрывает дверь и наклоняется, чтобы просунуть голову в открытое окно.

— Мне жаль, что я не смог приютить тебя где-нибудь, пока ты разбираешься во всем. Просто...

— Мы что, правда это делаем? Не делай вид, что тебя, бл*ть, действительно волнует, что со мной будет, Тревор.

Неодобрение искажает его лицо.

— Этот ротик продолжит втягивать тебя во всё большие неприятности, милая, если ты не будешь аккуратней.

Я кое-как сдерживаюсь, чтобы не засунуть себе пальцы в рот.

— Мне нравится твой рот, если честно, — его губы едва задевают мою скулу.

— Приводи жизнь в порядок, а после возвращай свой грязный ротик ко мне. Посмотрю, есть ли открытые вакансии в городе. Может в кофейне кто требуется, — в его голосе я улавливаю усмешку.

— Ну ты и придурок!

Как я могла оказаться с ним в постели? Загадка. Если только большое, даже огромное, количество текилы можно назвать загадкой. В конце концов, всё выглядит как обычное удовлетворение потребностей.

— Ты любишь меня.

Я смотрю на него несколько секунд, осознавая, что не люблю его. Да, я переживаю за него, как может переживать человек, не заботящийся ни о ком. Между нами установлены четкие правила в самом начале — никаких привязанностей, карьера на первом месте, и ни за что не вставать на пути друг у друга.

— Буду на связи, — я избегаю его взгляда и начиню пригазовывать, заставляя его отойти от машины.

Даже не смотрю в зеркало заднего вида, когда трогаюсь.

Я отправляюсь в путь, благодарная своему отцу за единственное, что он дает мне кроме голубых глаз и второго имени, мой грузовик. Да, он небольшой, двухместный, но полноприводной, и даже если не брать во внимание его цвет детской неожиданности или, как называют его продавцы, цвет шампанского, он является самым надежным созданием в моей жизни.

Передо мной простирается шоссе, а из динамиков доносятся радиопомехи. Я выключаю надоедливый шум, вынуждая себя ехать в тишине.

Глупая, глупая Шайен.

Пять лет в колледже, и всё ради чего? Я надрываю задницу, чтобы оказаться там, где нахожусь, и получить возможность, от которой моя карьера взлетела бы вверх, но уничтожаю всё шансы за несколько секунд в прямом эфире. Сейчас ни одна телевизионная компания в стране не станет связываться со мной. И я разбита.

У меня хватает ума не смешивать личные переживания и работу. Как бы я не сожалела об окончании своей недолгой карьеры, не могу сказать, что сделала бы всё иначе. Я бы ни за что не воспользовалась переживаниями маленькой девочки.

У матери девочки проблемы с сердцем, и жестокое избиение служит ударом для неё, который впоследствии и убивает её. Не безболезненная смерть, уверена, но зато быстрая.

В отличие от смерти моей мамы.

Ей пришлось страдать более двух лет, пока её тело сгорало в агонии, оставив разум напоследок, так, что она полностью понимала, как именно умирает. Воспоминания друг за другом всплывают перед глазами, вот папа держит её обмякшее тело и гневно кричит, обращаясь к Богу.

Я сидела в той холодной церквушке и смотрела, как каждый житель нашего города проползает мимо меня со словами, от которых, по их мнению, мне должно стать лучше. Именно в ту секунду я решила убраться из Пейсона сразу после выпуска и никогда не возвращаться. Я была в бешенстве и готова к драке. До отчаяния желающая вернуть своего отца, вместо того опустошенного создания с мертвыми глазами, что был сейчас рядом. Он ненавидел меня за то, что я уехала, никогда не пытаясь понять почему я делаю всё, что пообещала маме. Мы в ссоре. В сильной ссоре. Обменявшись непростительными фразами и словами, нам так и не удается наладить отношения.

А сейчас я ползу назад за прощением, блудный ребенок, без денег, без работы, с кучей кредитов, висящих мертвым грузом. Единственное, что я знаю наверняка, Нэш Дженнигс никогда не даст мне примириться с прошлым.

Он может быть гордым, но и я не хуже. Мне понадобится время, чтобы накопить денег, разобраться со всеми вариантами, но как только я это сделаю, то уберусь оттуда. Да, это лучший выход.

Я рождена для большего. Это всего лишь стимулирующий пинок.

Глава 2

Лукас

— Привет, парень мечты!

Я рывком поднимаю голову от рулетки и вижу, как Стилс с трудом ставит стропила к анкерной балке.

— Не против, я помогу?

Быстрый кивок, и вот я поднимаюсь по лестнице, шагая сразу через две ступени, а тем временем лицо мужчины средних лет становится ещё краснее, словно сигнал тревоги, готовый вот-вот сработать.

— Держу, — я держу балку устойчиво со своей стороны, пока он выравнивает и устанавливает её на место.

Капля пота падает с его носа-картошки.

— Спасибо, сынок.

«Сынок» — от этого слова внутри всё скрежещет. За свои двадцать пять лет я пережил куда больше, чем парни старше меня. Но он вряд ли об этом узнает.

 — Да, без проблем, — спрыгиваю я и направляюсь снова к работе над перегородкой, которая в конечном итоге станет кухней. Такая работа всегда легко мне дается. Резка, углы, уровни, как и всё в строительстве — это уравнение лишь с одним правильным ответом.

Легко, предсказуемо и безопасно. По крайней мере, безопасно для меня.

А резьба — это моё самое любимое занятие. Ты берешь непригодный кусок дерева, превращаешь его во что-то новое и красивое, а потом даешь ему абсолютно новое назначение, новую жизнь.

Мой разум прорабатывает проект еще раньше меня, а руки закрепляют брусок с помощью пневмомолотка, но головой я точно в другом месте. Создание чего-либо — это всегда воображение. Изгибы и узоры древесной породы рисуют картины, которые я пытаюсь запомнить, а в дальнейшем воссоздать. Да, звучит глупо, но даже самые простые неодушевленные предметы могут нести в себе очарование, если смотреть на них достаточно долго. Возможно, это буйное воображение, а, возможно, мой мозг работает не так, как у всех.

— Выглядит неплохо.

Я поднимаю голову на Криса, прораба, который проверяет мою работу.

— Спасибо, сэр.

Он, как и всегда, относится ко мне крайне незаинтересованно, даже безразлично.

— Нэш ищет тебя, — он кивает головой в ту сторону, где когда-то будет гараж, и отворачивается.

А вот и другая приятная особенность работы на стройке: мужчины не склонны к пустой болтовне. Они говорят на самые основные темы, всё только по существу, иногда даже без слов, заменяя их мычанием. Благодаря этому мне удается полностью погрузиться в работу и получить за это чек, абсолютно избегая проблем.

Я снимаю бейсболку с головы, встряхиваю её, затем как могу стряхиваю опилки и стружку с футболки и джинсов и оборачиваюсь в поисках Нэша.

Глядя на него на другом конце гаража, я понимаю, почему он добился уважения не только своих сотрудников, но и всего города, насколько мне известно. Ростом он выше 180 сантиметров, темные с проседью волосы, не совсем длинные, но и недостаточно короткие, а когда он сосредоточен, брови опускаются так низко, что можно подумать, он проклинает ко всем чертям всё то, на что падает взгляд.

— Лукас.

Он даже не поднимает головы, только решительно зовет меня по имени, а я уже что есть сил прибавляю в темпе и встаю перед ним.

— Сэр?

Он не отрывает глаз от чертежей, развернутых на временном столе, сооруженном из двух пильных козлов и листа фанеры.

— Заказчики звонили. Интересовались, возможно ли сделать камин, — его огромный палец проводит линию на чертеже, — здесь. Сказал им, что один из моих парней может всё сделать. Ты как?

— Это... — я склоняюсь над чертежом, разбирая цифры, — два метра и сорок сантиметров? Примерно?

Он сурово смотрит на меня, и я едва выношу этот взгляд. Цвет его глаз такой бледно-голубой, почти белый, а кожа, наоборот, смуглая из-за солнца, ещё эти особенности, которые появляются ближе к шестидесяти годам — благодаря всему этому он легко внушает страх и трепет.

— Два метра и двадцать сантиметров.

Я ерзаю и натягиваю кепку на брови.

— Я могу это сделать.

— Для подтверждения мне понадобится макет.

Спрятав руки в карманы, я чувствую нервозность и волнение в груди.

— Они хотят чего-то особенного?

Он трёт шею, изучая чертежи.

— Я показал им твою последнюю работу. Они хотят что-то похожее.

Помню, это был пейзаж: река, олени, пришедшие на водопой, семья бурых медведей ловит рыбу. На это меня вдохновляет вид из окна моего дома, поэтому сотворить нечто подобное не составит труда.

— Дерево то же, сэр?

Он качает головой и вздыхает.

— Ты здесь уже два месяца. Можешь звать меня Нэш. Местная сосна подойдет, — он разочарованно ворчит, а затем переводит взгляд на ребят, разгружающих грузовик.

— Коди!

Его сын обращает внимание на громкий голос своего отца.

— Что такое?

Он внимательно смотрит на отца, кивает мне, а я ему в ответ.

Я никогда никому не говорил, но Нэш и Коди Дженнингс самые близкие люди в моей жизни. Они оказали мне поддержку, когда у меня ничего не было, и, как бы это не выглядело со стороны, это маленькое совещание — довольно глубокая беседа для нас.

— Я хочу, чтобы ты съездил к Уилсону и привез от него полную машину дерева.

Коди снимает рабочие рукавицы и убирает их в задний карман.

— К Уилсону? Зачем?

— Хиппи из долины. Они хотят столько дерева в отделке, сколько мы только сможем предоставить. Владения Уилсона теперь принадлежат банку; они сказали, мы можем брать всё необходимое, так как они сравняют там всё с землей в любом случае, — Нэш отпускает чертежи, и они сворачиваются.

— Я не могу взять свой грузовик, — он поднимает палец вверх, — после того, как они разгрузят сайдинг, поедут за следующей партией.

— Возьми Лукаса и его машину. Посмотрим, что вы сможете откопать там, — его тон ясно дает понять, что это совсем не предложение.

— Не вопрос, — Коди смотрит на меня, а его черные глаза, так отличающиеся от глаз его отца, заставляют меня задуматься, как же выглядела его мать.

За два месяца, что живу здесь, я понял, что она больше не является частью их жизни.

— Готов?

Я достаю ключи, и мы направляемся к моему темно-синему пикапу. Это довольно старая модель, ничего особенного, крупногабаритная, предназначенная для буксировки.

К счастью, участок Уилсона не так далеко, и мне не придется много говорить. Если выбирать между Нэшем и Коди, то Коди, пожалуй, более разговорчивый. Хотя он уже не расспрашивает меня о чем-то личном спустя пары дней после знакомства.

Так даже лучше.

Расспросы всегда ведут к рассказам о прошлом.

А эти рассказы ведут к чувствам.

А до тех пор, пока я молчу, мне удается контролировать провалы в памяти.

Шайен.

Вот же ж дерьмо!

Сидя у старого сдвоенного передвижного офиса с вывеской «Дженнингс Подряд», я чувствую, как желудок сворачивается в узел. И дело даже не в том, что мне предстоит встретиться с самыми уважаемыми жителями Пейсона, с его-то населением в пятнадцать тысяч, и не в разочаровании моего отца, а в самодовольной ухмылке на его лице, когда он поймет, что был прав.

«— Ну, удачи с самостоятельной жизнью, Шай. Знай, это всё не для тебя. Твоё место здесь, рядом с твоей мамой.»

«— Уверена, ей нет никакого дела до того, куда я еду, пап, учитывая, что она мертва. И потом, в моем возрасте она тоже уехала из дома и встретила тебя. Не будь лицемером.»

Я прокручиваю в памяти наш последний разговор в день моего отъезда, его свирепый взгляд, прощальная речь, что заседает внутри — всё это практически бесповоротно выставляет меня из дома.

«— Ты не похожа на свою мать.»

Он прав.

Она была сильной, жизнерадостной, уходя из дома, и ни разу не оглянулась.

И вот я ползу обратно, как он и говорил.

— Дерьмо! — ударяю я ладонями по рулю. — Ай! — ахаю от боли, стараюсь избавиться от нервозности и успокоиться.

Почти два часа езды, включая очень долгий обеденный перерыв в одном старом кафе при въезде в город, а моя речь всё ещё не идеальна, ну по крайней мере всё то, что мне удаётся набросать в голове, и кстати без капли подхалимажа перед великим Нэшем Дженнингсом.

— Я вернулась, но ненадолго. Мне бы не помешало жильё, пока не встану на ноги. Найду работу, подкоплю денег и слезу с твоей шеи.

Он наверняка будет пытать меня до тех пор, пока я не начну умолять или пока не признаю, что облажалась. Он и не догадывается, как близка я была к успеху, пока не облажалась по-крупному в прямом эфире.

Крошечная часть внутри меня нашептывает, что он возможно знает. Здесь, в Пейсоне, он бы не увидел мой предыдущий канал, но не новости из Феникса. Блин, сколько же народу в городе видело, как я выставила себя на посмешище, а еще сколько узнает, что меня уволили?

Я выхожу из машины и решаю подождать внутри. Вполне вероятно, он забыл закрыть дверь.

Под ногами на ступеньках я чувствую до боли знакомое сочетание камней и сухих сосновых иголок. Порывы свежего сухого горного воздуха закручиваются между деревьями, и мне без сомнения комфортно здесь. Это напоминает мне прогулки с мамой по лесу, когда она рассказывала старые истории племени Навахо о хитром койоте, сразившем великана, или о мальчике, ставшем богом. Благодаря ей я всегда с легкостью верила, что смогу стать куда больше, чем просто девочкой из маленького городка.

Я дохожу до двери, но она закрыта. Наверно, мне придется устроиться на ступеньках и ждать, пока от шума двигателя и поднявшейся пыли мой желудок не свернется в очередной узел.

Собирая остатки гордости, которой осталось немного, я расправляю плечи и наблюдаю за появлением папиного грузовика.

Он глушит двигатель и в замешательстве смотрит на мою машину. Должно быть, замечает меня боковым зрением и тут же переключается. Я поднимаю руку, машу, как те инопланетяне, что якобы приходят с миром, и судя по его ледяному взгляду это необходимо.

Его брови опускаются, и он открывает дверь, передвигая свои длинные, облаченные в джинсы и огромные рабочие ботинки, ноги.

Ни приветливой улыбки, ни объятий? Нет, в типичной манере горного мужчины Нэш Дженнингс не сдается без боя. Чёрт!

Едва переставляя ноги по лестнице, я начинаю:

— Привет, пап.

— Шай. Всё в порядке? — несмотря на всю его стойкость я улавливаю нотки беспокойства в его голосе.

Мой отец никогда хорошо не относился к проявлению нежности, и тут я согласна с ним — это пустая трата времени.

— Потеряла работу.

Он безэмоционален, ни малейшего проявления чувств.

— Твой приезд... это временно?

Перевод:

«Через сколько ты сбежишь на этот раз?»

Я приближаюсь на шаг, но всё ещё остаюсь на расстоянии вытянутой руки. Надеюсь, он расценит это, как мою смелость и упертость, а не необходимость в некоем пространстве, пока я отдаю себя на растерзание его милосердию.

Но факт остается фактом, я в отчаянии. И да, черт возьми, мне не хватает рядом надежного человека. Тревор не плох, но сложно искать поддержки у того, кого больше волнует состояние его очередного выпуска «New York Times».

— Не знаю, я на мели, и мне больше некуда пойти, — пожимаю плечами и зарываю носок своего белого кроссовка в грязь. — Думала, может, смогу остановиться у тебя, пока вновь не встану на ноги, — вот вам и речь стойкой девочки.

Один лишь взгляд моего отца, и я снова шестнадцатилетняя девчонка.

Он напрягается, отчего бледно-голубые глаза становятся более устрашающими.

— Что потом?

— Наверное, попробую вернуться на телевидение. Если, конечно, меня возьмут.

Он чешет подбородок и в уголках губ появляется еле заметная полуулыбка.

— Кто тебя довёл, Шай?

Только отец считает мою крайнюю чувствительность забавной.

— Практически каждый.

— Чёрт, почему я не удивлен? — он опускает подбородок и чешет шею, но я всё ещё могу видеть его улыбку.

— Господи, ну спасибо, пап.

Наступать на больную мозоль, так по-Дженнингски, если честно. Возьми себя в руки и не ной.

Раздается еле слышный смешок, а после он сосредотачивается и пронзает меня взглядом.

— Во что ты, чёрт побери, одета?

Я опускаю глаза на мои цвета хаки капри, которые наполовину закрывают икры и на мятно-зеленое поло.

— Единственное, что было.

— Твоя комната стоит нетронутой со дня отъезда. Все вещи на своих местах, — он переводит взгляд на мои ноги. — Не хотелось бы, чтобы твои хорошенькие кроссовочки испачкались от прогулок по местным улицам.

Я здесь каких-то три минуты, а он уже начинает ссору. Сдерживаю ворчание и череду брани, которая так и рвется из меня, и лишь киваю.

— Дом не заперт. Ужин в семь, — он отходит от машины и проходит мимо.

Это было почти безболезненно. Он не упоминает ни ночь, когда я уезжала в колледж и наговорила кучу ужасных непростительных вещей, не упрекает меня всеми теми обещаниями, что я давала, пытаясь вычеркнуть его из моей жизни. Ничего.

— Это всё?

Он останавливается и бросает взгляд через плечо.

— Ты моя дочь, так?

Я не отвечаю, это и так очевидно.

— Что за человек смог бы отвернуться от собственной дочери?

Мои глаза мгновенно жжет, и, если бы я была одной из тех сентиментальных девушек, то уже разрыдалась бы. Но это не про меня.

— Кроме того... я знал, что ты вернешься, — бубнит он, направляясь к двери.

Моя сила воли идет ко дну, и из меня вырывается неконтролируемый, даже жалкий вскрик. Ответные насмешки моего отца только ещё больше выводят меня из себя.

— Ну вперед, выпусти пар. Мы поговорим вечером, — дверь офиса закрывается за ним, а я так топаю ногой, что её сводит от боли.

Высокомерный, упертый, любящий покомандовать... уф!

Я шагаю к машине, но вопреки приказам отца я ещё целый час катаюсь по округе. Да, это лишь трата топлива. И да, это нерационально, так как у меня нет денег. Но я делаю это с улыбкой на лице.

Возможно, все в этом городе и выполняют приказы Нэша Дженнингса, но только не я.

Глава 3

Лукас

Я пробегаюсь пальцами по кроне практически столетнего дерева. Богатая темная порода говорит о том, как одно время года сменяет другое. Снег, дождь и солнце накладывают свой отпечаток на этот глубокий цвет дерева, которое вскоре станет отличительной особенностью современного дома.

Эта старая сосна вероятней всего одна из тех, что растут здесь на сотни метров вокруг. На территории более гектара располагаются пять различных строений: главный дом, от которого остается лишь только старый камин, возвышающийся подобно надгробной плите, и четыре дома поменьше, в которых скорей всего жили дети Уилсона.

Коди упирается обеими руками в наружную стену одного небольшого сооружения, от чего она сначала трещит, а после наклоняется.

— Нетрудно будет здесь всё снести.

Я киваю и провожу рукой по дереву и ржавым гвоздям.

— Всё равно неудобно это забирать.

— Банк продает только землю. Считай, что мы делаем им одолжение, — он проводит тыльной стороной ладони по лбу, убирая тем самым свои мокрые темные волосы. — Если не заберем, то всё это окажется на свалке. А так, по крайней мере, мы используем это.

Я пожимаю плечами и протискиваю плоскую часть лома между досками. Деревянные планки потемневшие от времени, но меня интересуют лишь вертикальные бруски за ними. Коди занимается тем же самым, избавляется от плохого и ненужного дерева. Мы работаем в полной тишине до тех пор, пока с нас не льет пот, и мы не краснеем от солнца и жары.

Когда от постройки ничего не остается, я перехожу к груде камней, которая когда-то была пристройкой.

— Пригодного материала осталось не так много.

— И отлично, черт побери. Здесь жарко как в аду, — он отбрасывает лом в сторону и загружает в пикап первое хорошее бревно из всех нами приготовленных. — Аккуратней, — его глаза расширяются в насмешке. — Старик Уилсон может наблюдать за нами.

Я с трудом опускаю бревно в грузовик, пытаясь избежать огромных заноз размером с карандаш.

— Думал, ты сказал, что это собственность банка.

Он улыбается и швыряет в кузов несколько реек, поднимая пыль и грязь.

— Я говорю сейчас о том Уилсоне, что уже умер, — он стряхивает перчатки и прежде чем засмеяться издает пугающе-призрачный звук «Ууууу».

— Имеешь в виду призрака? — я пытаюсь добавить юмора в интонацию, но с треском проваливаюсь.

— Ага... точно. Ты здесь несколько месяцев и еще не знаком с историей Пэйсона, — он кидает целую охапку реек и тяжело дыша прислоняется к заднему борту. — Уилсоны — одна из семей-основателей, они поселились здесь в 1880 году или даже раньше.

Я слушаю и лишь едва занимаюсь сортировкой и погрузкой дерева.

— Ходят слухи, что старик Уилсон был очень строг к сыновьям и частенько брался за кнут.

Голова гудит, и в глазах темнеет.

— Однажды после очередного наказания они ворвались в спальню родителей, пока те спали, — он переводит взгляд на каменную трубу главного дома, — это там... и перерезали глотку отцу.

Я прислоняюсь к грузовику. Коди, кажется, не замечает, или же он думает, что я слишком вымотан. А может и то, и другое. Плюс эта жара.

— В его собственной кровати. Смотрели, как он истекает кровью рядом с их матерью.

Я фокусируюсь на дереве, изучая каждый витиеватый изгиб, пытаясь таким образом не терять связь с настоящим и бороться с серой дымкой перед глазами. Я закрываю глаза, вытираю пот с лица, надеясь, что именно в этом причина размытости предметов вокруг.

Только не сейчас. Пожалуйста, только не приступ.

— Они закопали его тело где-то здесь, на этом участке. Когда люди начали разбираться, семья сказала, что на него напал горный лев. Их мать унесла эту тайну с собой в могилу, не предав своих сыновей, — он снова ухмыляется, а звук его ботинок, ступающих в грязь, выдергивает меня из предобморочного состояния. — Говорят, крики их матери до сих пор раздаются здесь по ночам.

Я теряю равновесие и борт грузовика захлопывается.

Темнота перед глазами.

— Эй, приятель, ты в порядке?

Я стараюсь найти Коди в этой темноте, его руки на моих плечах и обеспокоенное выражение лица в шаге от меня.

Я отключаюсь, но лишь на секунду.

— Всё хорошо, да — я делаю шаг назад и стираю пот с лица, — жарко, только и всего.

— Чувак, чёрт, жуть! — он смотрит на моё лицо, — твои глаза, они... — он переводит взгляд на них. — За секунду ты изменился в лице, а глаза... — он ухмыляется, а затем смеётся. — О, я понял, — он толкает меня и качает головой. — Чертовски смешно, придурок.

— Ха-ха. Я просто прикалывался, — я лезу в кабину за водой.

Вена на шее бешено пульсирует, я кое-как восстанавливаю дыхание.

Почти. Почти. К счастью, приступ был слишком коротким, и всё удается объяснить. Если я отключусь на глазах у Коди, он узнает мою тайну. Я не могу этого допустить и потерять бдительность. Это будет настоящим провалом. Нельзя допустить подобное ещё раз. Если они узнают, кто я и что наделал, шансы остаться здесь станут равны нулю.

Он подходит к пассажирскому сиденью и садится внутрь, смеясь.

— Напомни мне никогда не травить байки про приведения при тебе, отморозок!

Отморозок. Если бы он только знал, насколько прав.

Шайен

Господи, как же угнетает этот дом.

Я стою в дверном проеме моей бывшей комнаты. Всё кажется таким крошечным. Думаю, лучший строитель в городе мог бы построить себе дом и побольше. Едва я вхожу и сажусь на кровать, как меня накрывает чувство вины, которое душит даже больше, чем стены этой комнаты.

Отец никогда отсюда не уедет, это первый и единственный дом, в котором он жил с мамой. Они построили его после свадьбы, здесь же вырастили меня с братом, и именно здесь, буквально в соседней комнате, мама сделала свой последний вдох.

Я откидываюсь на двуспальную кровать и ударяюсь при этом об изголовье.

— Ауч, твою-то... — я тру пульсирующую черепушку и обращаю внимание на белые шторы на петельках и розовую плетеную мебель. — И вот мне снова десять.

С одной стороны комнаты в ряд стоят коробки, в основном с подделками дизайнерских вещей, которые сейчас крайне бесполезны. Перед глазами клубы пыли, а от осознания моего нынешнего положения в голове полная неразбериха.

Мне 23 года, и я живу с отцом, потому что не могу заниматься любимым делом. И неважно, сколько раз мне еще предстоит проверить почту в ожидании письма с извинениями за ошибочное увольнение, оно всё равно не придёт.

Чёрт, забыла! Надо написать Тревору, что я в порядке. Вытаскиваю из заднего кармана телефон, открываю окошко набора сообщения и вот незадача!

Нет сети. Быть не может!

Я могу позвонить ему с городского, но в таком случае не удастся избежать долгого разговора, который в очередной раз напомнит, как низко я пала.

Швыряю современный и такой бесполезный сейчас гаджет на прикроватную тумбу и удобно устраиваюсь на подушке в ожидании сна. Может быть, проснувшись, я пойму, что это всего лишь дурной сон, и я не облажалась со своим будущим и не вернулась туда, откуда начала.

На абсолютном нуле.

— Шай.

Раскатистый голос проникает в моё туманное состояние полусна.

— Хм-м-м? — еще больше зарываясь в подушку, мямлю я.

— Голодна? — я мгновенно узнаю нотки беспокойства в голосе. — Ужин готов.

Глаза тут же открываются.

А-а-а-а, да, чёрт, я дома.

Мой разум просыпается, а вслед за ним и желудок. Я переворачиваюсь на спину и потягиваюсь.

— Встаю.

— Спускайся, а то всё остынет, — звук шагов по паркету раздается в прихожей.

Вот вам и пробуждение от кошмара. Зеваю, ещё раз потягиваюсь и замечаю, что солнце уже прячется за деревьями, отчего линия горизонта играет розовыми и пурпурными оттенками.

Я доползаю до кухни и сразу же чувствую великолепный запах гриля, от которого слюнки текут. Если папа и делает что-то так же хорошо, как строит прекрасные дома, так это жарит мясо на огне.

Со всей грацией неандертальца на тарелку выложен стейк размером с мою голову, а рядом с ним запеченный картофель.

— Пахнет вкусно, — я беру бокал, наполняю его водой из-под крана, а после устраиваюсь там, где всегда сидела будучи ребенком.

Место в конце стола, где всегда сидела мама, кажется, немного запылившимся, а вот моё место и место брата, что напротив, вроде нет-нет, да и использовались.

Он ставит тарелку передо мной.

— Ешь.

Я смотрю на огромную порцию, которой можно было бы накормить целую семью, а желудок снова урчит.

— Постараюсь.

Папа садится рядом с такой же тарелкой и бокалом холодного пива, но не сводит своих голубых глаз с меня.

— Ты худая, — он жестом указывает на мою тарелку.

Я лишь закатываю глаза и беру вилку.

— Можно подумать, быть худой плохо.

— Тебе вряд ли удастся пережить здесь зиму, — с этими словами он кладет в рот кусочек картошки в сырном соусе и беконе.

— Я не планирую оставаться здесь так долго, — но едва слова срываются с уст, мне уже хочется забрать их назад.

Не хочу снова ругаться с отцом, но ему всегда удается разбудить мою худшую — скандальную натуру.

Он стискивает челюсть.

— В любом случае этим костям не помешает немного мяса, — отвечает он с набитым ртом.

Бесполезно объяснять, что я медийный человек, и внешность для меня крайне важна. Во-первых, папе всё равно. Во-вторых, я никто иная, как дочь горного человека, который постоянно поедает стейки.

Мы едим в полной тишине, я отправляю в рот кусочек за кусочком, жую и проглатываю, а параллельно осматриваю комнату на предмет наличия в ней жизни. Но, увы, всюду вижу лишь смерть. Вот мама, склонившись, сидит за обеденным столом в своем кресле, её кости проступают сквозь ночную рубашку, а слюни текут по груди. А папа именно там, где сейчас, склоненная голова, в руках полупустая бутылка бурбона, а она всё сидит, смотрит в пустоту мертвым взглядом, но при этом всё понимает.

Я заставляю себя выкинуть эти воспоминания из головы ради хороших, например, как мы с братом бегаем у мамы под ногами, прячась в подол её юбки, в то время как она жарит хлеб и подогревает самые вкусные в мире бобы. Любовь к семье витала в воздухе подобно запаху её истинно американской стряпни. Она объединяла нас, и как только её не стало, не стало и нас. Отец ушел с головой в работу, брат замкнулся в себе, а мне не удалось преодолеть это до сих пор.

До сих пор не удалось убраться из этого дома.

Я безумно люблю её, и, кажется, что воспоминания о её последних днях — единственное, что остается здесь.

Несколько часов в этом доме, и даже моя кожа начинает молить о побеге.

— Не хочешь рассказать, что произошло?

— Не особо, — я беру очередной кусочек, надеясь, что он не станет давить.

— Видел выпуск новостей, Шай, — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего такого. А это всё потому, что они вырубили камеру раньше, чем я дала Лифу в глаз. — Да, ты застыла. Бывает. Не думал, что за это увольняют.

Я избегаю его взгляда, гоняя еду по тарелке.

— Да, ну... Не стоит смешивать чувства и выпуск новостей. Я облажалась.

В комнате слышно лишь то, как мы едим. Я разглядываю кухню, предпочитая не видеть возможного разочарования на его лице.

Звук упавшей в тарелку вилки отвлекает меня от цветных кукол качина, что стоят в ряд на подоконнике у раковины.

— У тебя есть план?

Я киваю.

— Позвоню нескольким знакомым и узнаю, где сейчас требуется персонал.

Он смеется, но вовсе не по-доброму.

— Тебя всегда всё не устраивало, — бубнит он.

 М-да, потребуется нет так много времени.

Я вытираю рот, делаю глоток воды и, откинувшись, начинаю:

— Подозреваю, я должна быть впечатлена тем, что ты поднял эту гребаную тему аж через целых пять минут.

— За языком следи.

— Мне двадцать три, мой язык и то, что я им делаю, больше тебя не касается.

— В моем доме ещё как, блин, касается.

Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как от раздражения закипает кровь.

— А, то есть «блин» — это нормально, да? Тогда можно мне список допустимых ругательств, чтобы я ненароком не обидела твою тонкую душевную организацию, пока буду здесь.

Он рычит и опускает подбородок. На универсальном языке тела Нэша Дженнингса это означает: «разговор окончен». Он делает глубокий вдох, сулящий мне угрызения совести.

Чёрт, единственное, чем мы всегда занимались, это ругались. Мама считала, причина в том, что мы слишком похожи, и это выбешивало нас даже больше, поэтому ругань не преращалась.

Он устраивается поудобнее, делает очередной глубокий вдох, отправляет еще печеного картофеля в рот, прожевывает и проглатывает.

— Поговори, но имей в виду, в офисе для тебя всегда есть работа.

— Спасибо. Я... — да я лучше тресну себя как следует, чтобы отключиться. — Посмотрим.

Глава 4

Лукас

Нет ничего умиротвореннее, чем спокойный день в горах, когда слышен лишь звук ветра, гуляющего между сосновыми деревьями. Пожалуй, это одна из причин, почему я остаюсь в Пейсоне.

И именно из-за отсутствия тишины и абсолютной безмятежности я встаю как вкопанный перед домом Нэша Дженнингса. Я слышу этот звук, как только останавливаю машину, он полностью парализует меня. Крик женщины в гневе. Женщины.

Да, я не знаю Коди и Нэша настолько хорошо, но за всё это время ни разу не слышал, что у босса кто-то есть. Не то, чтобы он сразу рассказывает, если бы кто-то был; просто Нэш не относится к тому типу людей, которые делятся подробностями личной жизни.

Коди подвигается к лобовому стеклу и показывает мне на припаркованный у дома грузовик.

— Вот же дерьмо... — он широко ухмыляется и с улыбкой в голосе продолжает, — она вернулась.

Мой взгляд мечется между домом и Коди.

— Ничего если я тебя оставлю?

— Шутишь? — отвечает он, повернувшись ко мне. — Я ни за что такое не пропущу, — он поднимает пояс с инструментами с пола и выходит из машины. — Спасибо, что подвез.

Едва он закрывает дверь, как раздается звук другой хлопнувшей двери.

— Мне всё равно!

Женщина или скорее всего девушка, так как она выглядит больше моей ровесницей, чем Нэша, шагает к машине. Она с трудом переставляет ноги вниз по тропинке, а потом с криком останавливается и хватается за босые ноги. Прыгая на одной ноге и ругаясь так, как ни одна девушка прежде, она шлепается на задницу. Ухоженные темные волосы падают на ее лицо, а она тем временем осматривает свои израненные ноги.

— Ты чертовски неуклюжа, знаешь, да? — Коди выкрикивает это, и ее внимание мгновенно переключается на него.

Благодаря свету фар мне удается увидеть, как её полное ненависти выражение лица начинает смягчаться.

Как только я полностью вижу её лицо, у меня перехватывает дыхание. Может, это из-за тусклого света заката, но её темные волосы и бронзовая кожа потрясающе контрастируют с самыми бледно-голубыми глазами, что я когда-либо видел. Я поворачиваюсь к Коди, чтобы хоть как-то избежать её чар. Крики, гнев и даже тот факт, что она девушка — всё это посылает в мою нервную систему сигналы тревоги. Она невыносима.

— О, спасибо за помощь, идиота кусок! — несмотря на то, что её слова оскорбительны, они произнесены с любовью, и это ещё больше сбивает с толку.

Но Коди, кажется, тоже это понимает и звонко смеется.

— Иду, неженка, — он, наконец, захлопывает дверь машины и, засовывая голову в окно, говорит. — Пойдем, я познакомлю тебя с самым изящным ангелом всех времен.

— Нет, я лучше...

— Не торопись! Ну умираю я от кровопотери, подумаешь, а ты, давай, вперед, болтай дальше, — она поднимает руку вверх. — Я подожду... козлина.

Да, последние слова она произносит шёпотом, но они всё ещё звучат как могущественное проклятье.

Он качает головой и, слава Богу, наконец, отпускает меня.

— Спасибо, что подбросил. До завтра!

Он направляется к девушке и что-то ей говорит, отчего она улыбается. Кто она ему? Кузина, девушка, сестра?

Не моё дело.

Я разворачиваю грузовик и, прежде чем поехать, ещё раз смотрю в эти бледно-голубые глаза, пронизывающие меня насквозь.

***

Пятиминутная поездка от дома Дженнингсов прямо-таки спасение, а спрятанный в конце дороги среди деревьев небольшой домик — моя тихая гавань, вот уже семь недель.

Переднее крыльцо выходит прямо на залив, который, как я слышал, в дождливое время года превращается в реку; да и месторасположение этого дома уникально, гораздо лучше, чем тот кемпинг, где меня согревал лишь спальный мешок, спасала от дождя палатка, а помыться я мог только в озере. Но даже этот кемпинг был роскошью по сравнению с теми местами, где мне доводилось останавливаться. По крайней мере, жизнь на свежем воздухе не идет в комплекте с решетками, замками и психически больными соседями.

Я паркую пикап под можжевельником у задней двери и выхожу, чувствуя напряжение в мышцах, которое обычно говорит о плодотворном трудовом дне. Беру коробку с барахлом, оставшимся от последней стройки: несколько неподходящих друг другу электрических плат, детали, дверные ручки — всё, что мне достается от прораба.

Шум воды и дуновение мягкого ветра между деревьев успокаивает меня и напоминает, что я один и в безопасности.

Поднимаясь по лестнице, я замечаю движение под крыльцом. Ставлю коробку и заглядываю за перила, но из-за темноты ничего не вижу. Вероятно, это енот или опоссум. Жалобный писк рассекает темноту. Кто бы ни был там внизу, ему точно нужна помощь.

Я бегу к грузовику, хватаю фонарик и лезу под крыльцо, а оттуда на меня смотрит пара милейших грустных глаз. Это собака. Здесь? Шёрстка темная, но похоже на ней есть несколько пятен, которые когда-то были белыми.

— Эй, пёсик. Всё хорошо, — я тянусь к нему, но он отскакивает, словно моя рука является оружием. — Я не причиню тебе вреда, — кладу фонарик вниз, свет направлен прямо, мои руки на коленях. — Иди сюда, ты в безопасности.

Он скулит, пытается лечь, показывая тем самым своё место, и больше не двигается с места.

— Голоден?

Он снова жалобно скулит, словно понимает, что я говорю. Я за раз переступаю четыре ступени и захожу в дом, включаю единственную лампу в кухне и открываю холодильник. Майонез, горчица, арахисовое масло... нет. Я хватаю упаковку хот-догов и возвращаюсь к крыльцу.

Оторвав край упаковки, я сажусь на корточки и протягиваю мясо. Он смотрит на мою руку, но не двигается. Я бросаю кусочек, а он, прежде чем проглотить его разом, обнюхивает всё.

— Да, ты голоден.

Я отрываю очередной кусок, и у щенка начинают течь слюни. Словно вкус еды усиливает его голод. Это чувство мне знакомо.

Я бросаю ему кусочек за кусочком до тех пор, пока он не разделывается с каждым из пяти хот-догов.

— Наелся, приятель? Иди сюда, — я хлопаю себя по ноге, и от этого он ещё больше уходит в тень.

Погода вполне хорошая, да и под крыльцом он будет в безопасности от животных побольше, значит может спокойно остаться здесь на ночь. У меня этим вечером немало работы, и нет времени на то, чтобы выманивать его оттуда.

Если я и знаю что-то о страхе, так это то, что доверие не дается так просто, а темнота порой становится лучшим другом.

Я снова захожу в дом, принимаю наспех душ прямо в одежде, чтобы смыть с неё грязь, а затем вешаю вещи сушиться. Комната, в которой я сплю, практически пуста, если не считать матраса, который мне одалживает кто-то из ребят на работе. А если взять во внимание простыни и подушку, купленные на распродаже, и спальник, который я использую как одеяло, это место одно из самых комфортных, где мне доводилось спать. Да, и я сейчас говорю не только о кровати.

Я натягиваю спортивные штаны и шагаю по холодному паркету на кухню, где оставил банку арахисового масла и полбулки хлеба.

Срок годности масла уже закончен.

Хлеб свежий, без плесени.

Я ещё раз проверяю еду. Снова. И ещё раз перед тем, как сделать пару сэндвичей.

— Всё хорошо. Здесь безопасно, — я произношу слова вслух, и это работает.

Неуверенно я беру первый кусочек, и, прежде чем проглотить, некоторое время держу его во рту. Проходит десять лет с тех пор, как меня последний раз заставляли съесть всё то, что дают, но несмотря на это каждый прием пищи до сих пор сопровождается воспоминаниями об ужасном пищевом отравлении и звонким смехом, звучащим на заднем фоне. Я закидываю сэндвичи в рот без всякого удовольствия, руководствуясь лишь физическими потребностями, быстро, пока сам себя не разубеждаю, потом убираюсь и направляюсь к единственному предмету мебели в доме.

Маленький стол и стул сделаны мной после первой стройки у Дженнингса. Они собраны из маленьких реек разной длины, хорошо отшлифованы и покрыты краской цвета кленового сиропа. Со стулом та же история, и хотя от грубого дерева болит спина, меня переполняет гордость за то, что мне удается создать.

Я приоткрываю створчатое окно и улавливаю запах сосны и прибитой пыли. Это в разы лучше того очищенного воздуха, которым я дышал большую часть жизни, которую, по крайней мере, помню.

Беру свою тетрадь с эскизами и открываю чистый лист. Карандаш в руках, я полон идей, но трудно сфокусироваться из-за сегодняшнего дня. Провал с Коди так близок. С того самого утра, как я проснулся здесь, у меня было лишь несколько провалов на пару часов, и слава богу, каждый раз, приходя в сознание я оказывался здесь, в безопасности.

Но история семьи Уилсон провоцирует очередной провал. Я чувствую, что мой разум на грани срыва. Не могу позволить себе освоиться здесь до потери бдительности. Если отключусь перед Коди, он, наверняка, расскажет отцу, и я потеряю работу. Или, что ещё хуже, Коди увидит ту часть меня, которую я сам едва ли знаю.

Если я отключусь, то без понятия, что может произойти, и тогда, возможно, мне придется снова вернуться к жизни в бегах.

Глава 5

Шайен

— Мисс Шайен Блу Дженнингс, я глазам своим не верю! — Дороти из «Кафе 87», расположенного на шоссе I-87 и проходящего через весь Пейсон, прикладывает ладонь к запачканному на груди фартуку, изображая удивление.

Уверена, она знает о моем возвращении с той самой секунды, когда передние колеса моего грузовика пересекают Мейн Стрит.

Она живет в Пейсоне с детства и, готова поспорить, пускает корни так глубоко, что чувствует некий сдвиг земной породы каждый раз, когда кто-то новенький ступает на эти земли. А сразу после словно достает свой громкоговоритель, который вещает всем хорошие новости, и она никогда не пользуется современными ссредствами, типа сообщений и разных социальных сетей. Дороти старомодна. Разговоры лицом к лицу — её всё, и я уверена, что это едва ли не единственная причина, по которой она работает в самом популярном городском кафе, который помимо всего прочего является и общественным центром Пейсона.

Расположившееся в самом центре города «Кафе 87» является далеко не типичным городским заведением. Деревянные сидушки, покрытые красным и желтым кожзамом и искусственной воловьей кожей, старые подковы, прибитые к стенам для украшения, и подписанный снимок Гарта Брукса у входа. Это место — рай для ковбоев, особенно учитывая местное фирменное барбекю. Едва я вхожу, слюнки сразу же бегут от запаха томленого на углях мяса и сладкого соуса, а ведь еще и девяти утра нет.

— Эй, Дороти... оу!

Она сгребает меня в крепкие объятия, и мне кажется, что ее и без того пухленькое тело округлилось еще немного с нашей последней встречи. Дороти отпускает меня из рук и начинает рассматривать, улыбка становится грустной, а карие глаза продолжают сиять.

— Как же ты похожа на свою маму, — и она снова сжимает меня с такой силой, что мне становится нечем дышать.

— Тоже рада тебя видеть, — я хлопаю её по спине, надеясь, что она чуть-чуть ослабит хватку, что и происходит через пару секунд.

— Проходи, — она кивает в сторону стойки, за которой уже находятся несколько гостей.

Я чувствую их взгляды, но не оборачиваюсь и комфортно устраиваюсь в самом конце. Даже не спросив, женщина наливает мне чашку кофе.

— Что привело тебя в город? — она упирается бедром в стойку. — И ради всего святого, ответь мне, что на тебе надето?

Улыбаясь, я разрываю пару пакетиков с сахаром.

— Это «Дольче и Габбана».

Или «Дольче и Гамбино», но ей это знать необязательно.

— Дольче-что? — её взгляд блуждает по моей темно-синей блузке.

Тревору она всегда нравилась. Он говорил, что на экране она подчеркивает мои глаза.

— Нэш видел тебя в этом прикиде?

— Сейчас у меня другая жизнь, Дороти, — я пытаюсь отвлечься, помешивая кофе, чтобы не видеть некую тень разочарования в глазах этой женщины. — Получила степень в колледже и настоящую работу, кхм... у меня была настоящая работа.

Её брови опускаются ещё ниже, и она, пододвинувшись ближе, шепчет:

— Слышала. Ну и дураки, что тебя потеряли.

Конечно, она слышала: женщина реагирует на сплетни, как дегустатор вин на вино, едва приближается к нему. М-м-м-м... что-то свежее с легким ароматом притворства и нотками полуправды. А чтобы история стала по-настоящему насыщенной, давайте наполним бокалы и поделимся ею.

Я делаю глоток кофе и выпрямляю плечи.

— Спасибо, н-наверно, пришло время д-двигаться дальше. Вот ненадолго приехала домой, чтобы с-собраться с силами, — я сдерживаю заикание.

Нет смысла рассказывать ей настоящую историю, наполненную душераздирающей жалостью. Ни к чему, чтобы весь город об этом знал.

На её лице снова появляется улыбка, да такая широкая, что становятся видны всё её морщинки.

— Это замечательно. Отец, должно быть, скучал по тебе. Отлично, если вы все будете работать в семейном бизнесе.

Я откашливаюсь и качаю головой.

— Не думаю, что компания отца подходящее для меня место.

— Не глупи. Отличное место для тебя. Этот бизнес назван и в твою честь тоже. Буквально, — она смеется и кивает пожилому мужчине, что сидит недалеко от меня и просит подлить ему ещё кофе.

Она наполняет его чашку и возвращается ко мне, всё ещё улыбаясь.

— Я надеялась немного расширить своё резюме.

Достав из-за уха карандаш, она чешет макушку, которая спрятана за копной каштановых волос с легкой сединой.

— Расширить своё... резюме?

— Да, думала, вдруг ты в курсе, кому в городе нужны сотрудники?

Она поворачивается и берет несколько тарелок с яйцами и разнообразными колбасками для завтрака, а после ставит одну перед мужчиной, зарывшегося в газету, а вторую рядом с моим соседом.

— Не понимаю.

Она и не поймет. Я лишь пожимаю плечами.

— А Дидре и Сэм всё ещё в городе? — я сжимаюсь от её взгляда.

Я не разговариваю со своими друзьями детства с момента своего отъезда. Не удивлена, что Дороти в курсе даже этого.

— В колледже у меня не было времени, и мы перестали общаться.

Она не реагирует на мои жалкие оправдания (её молчание говорит о недовольстве), поворачивается к дымящейся миске, которую повар только ставит на раздачу, и располагает её передо мной.

— Дидре переехала в долину...

Овсянка с тростниковым сахаром, изюмом и порцией сливок. Она помнит.

— Спасибо.

— ... вышла замуж и уже ждёт второго.

От шока мне едва удается моргнуть.

— Ух ты, не думала, что она так быстро.

— Сколько прошло с тех пор, как вы двое виделись в последний раз? — она спрашивает, хотя уже знает ответ.

Но хочет услышать это от меня.

— Пять лет.

— А чем она ещё должна была заниматься? — она приподнимает бровь.

Тут феминистка внутри меня сжимает кулаки.

— Ну... не знаю, пойти в колледж.

— Шай, не все бегут без оглядки от прошлого.

Моя ложка звонко падает в тарелку с кашей.

— Это не то, что я с-сделала, — я прикрываю рот, лишь бы только не вывалить на неё весь поток лжи.

Её взгляд смягчается, и она снова кивает.

— Даже если и так, тебя никто не обвиняет. Одному Богу известно, что после смерти мамы...

— А что насчёт Сэм?

Она позволяет мне сменить тему и, глубоко вздыхая, продолжает:

— Сэм работает в «Пистолс Питс». Одинока, но прилипла, как банный лист, к Дастину Миллеру... — её рот кривится словно от лимона, — если понимаешь, о чём я.

— Он же из привилегированной семьи Пейсона. Я не удивлена.

У семьи Дастина продуктовый магазин в городе. Мы встречались с ним в старших классах, и у меня всегда было чувство, что между ним и Сэм что-то есть. Интересно, они дождались, пока я покину город, прежде чем переспать или нет?

— У него дела идут в гору, — она щелкает языком. — Его повысили после смерти дедушки два года назад.

— Впечатляет.

Рожден в семье бизнесмена, берет бразды правления в свои руки. Для этого не нужны ни навыки, ни мотивация. А почему-то лузер, уехавший из города в колледж, здесь до сих пор я.

— Нужно связаться с Сэм.

— Она работает по утрам всю неделю. Они открываются в 8 утра, так что ты сможешь найти её там... Не до конца понимаю, зачем ты собираешься искать работу, когда у твоего отца самый успешный бизнес в городе, но это не моё дело.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. В этом городе всё происходящее — её дело.

Отправляю несколько ложек с теплой овсянкой в рот, и сливочная сладость мгновенно напоминает мне о детстве и о том, как мы приходили сюда всей семьёй по воскресеньям. Я практически утопаю в воспоминаниях и чувствую запах лавандового лосьона мамы.

Пока ем кашу, чтобы не показаться невежливой, разговариваю с Дороти. Воспоминания о маме переполняют меня, поэтому я перевожу тему — трудоустройство в Пейсоне. Кажется, мои варианты ограничены, либо местный бар, либо чистка конюшен на ранчо. Я склоняюсь к «Пистол Питс». Да, это бар, но по выходным к ним приезжают группы из Феникса, и там собирается приличная толпа. Не лучшая, конечно, вакансия, но у меня есть определенные цели: накопить денег, переехать в долину, найти жилье и обеспечивать себя, прокладывая путь назад на телевидение.

В кармане вибрирует телефон и практически скидывает меня со стула. Я вынимаю его и вижу имя Тревора на экране.

— Дерьмо, — нажимаю «Принять» и подношу телефон к уху. — Эй, привет, извини, что не перезвонила прошлой ночью. У папы в доме вообще нет связи.

— Привет, милая. Ничего страшного. Наверно, ты наверстывала упущенное с этими деревещинами, — он ухмыляется. — Чем занимались вчера? Пасли коров?

Вот мудак. Ну да, я тоже насмехалась над жителями Пейсона, но мне можно. Это же мои люди.

— Не-а, просто... — я поднимаю голову и замечаю Дороти, она достаточно далеко и не сможет меня услышать.

— Разругались с отцом...

— Слышала о южанине невеже, который недавно женился?

— Что?

— Да, он привел жену в люкс для молодоженов, узнал, что она не девственница, и выгнал её, а брак аннулировал.

— Тревор...

— Сказал: «Если ты недостаточно хороша для своей семьи, то и недостаточно хороша для меня», — он противно хихикает.

Я убираю телефон от уха.

— Смешно.

— Правда? — он шмыгает и, готова поклясться, вытирает слезы с глаз. — Узнала, когда возвращаешься?

— Студия собирается вернуть мне работу?

Не то, чтобы зарплата большая, но ведь суть не в этом. Это возможность вернуть своё имя, чтобы попасть на больший и более лучший рынок.

— Вряд ли. Но я скучаю. После твоего ухода все со мной крайне холодны, словно это я виноват. Понимаешь?

Тревор, такой Тревор, переживает лишь о том, как мой уход отражается на нем.

Над дверью звенит колокольчик, я замечаю движение: кто-то садится справа от меня. Его бейсболка опущена на глаза, он слегка приподнимает голову и смотрит в моем направлении. Молод, мой ровесник, но не местный, я его не узнаю. Вежливо улыбаюсь, а он мгновенно отворачивается, отчего я хмурюсь. Мой взгляд скользит по его рукам вниз, костяшки почти белые из-за того, как крепко он держит термос.

— Тревор, эм... — я опускаю подбородок, мне не совсем комфортно говорить в его присутствии, — мне нужно идти.

— Как обычно? — спрашивает Дороти, пока идет к нам.

— Да, мэм, — он снимает крышку с термоса и кладет её на стойку.

— Уверен, что не хочешь перекусить? — она улыбается и наливает кофе.

— Нет, спасибо, — бубнит он.

Голос глубокий, отчего он кажется ещё более мужественным, даже несмотря на бейсболку и скромную манеру поведения.

Дороти кивает, ставит кофейник на место и поворачивается, упирая руки в бока.

— Сынок, ты никогда не ешь. Что бы сказала твоя мама, знай она, что ты пропускаешь нормальный завтрак?

Выражение его лица меняется.

— У меня... у меня нет мамы, — и тут термос падает на пол между нами, а всё содержимое проливается. Мы одновременно спрыгиваем, я бросаюсь поднимать термос и врезаюсь в его плечо.

Он отскакивает, словно моё прикосновение обжигает, как горячий кофе.

— Извини. Я...

— Не страшно, — я ставлю металлический контейнер на стол и вытираю салфеткой руки.

Дороти спешит через барную стойку с кучей полотенец в руках.

— Не расстраивайся из-за этого. Иногда я думаю, что не разливай мы что-нибудь время от времени на пол, его бы никогда не мыли.

Парень берет полотенца и наклоняется, чтобы убрать весь беспорядок.

— Я уберу, — он вытирает всю разлитую жидкость с такой скоростью, словно может не успеть.

Дороти снова наполняет его термос, закручивает крышку и протирает. Она смотрит на него. Видно, что она расстроена.

— Извини за это. Я не знала.

Он кивает и кладет несколько долларов на стойку, а перед тем, как уйти, я замечаю, как он смотрит на меня.

Он тоже потерял маму.

И только сейчас я понимаю, что телефон всё ещё в руках, и подношу его к уху.

— ...южанин говорит: «Зачем мне ваша кузина, у меня и своя есть!»

— Тревор, извини, что прерываю, но мне нужно идти.

— Будет скучно — звони. И потом, милая, приезжай. Я скучаю. И...

— Да, здорово, отличная идея, — я заканчиваю разговор и наблюдаю, как парень, проливший кофе, пересекает парковку, направляясь к выцветшему голубому грузовику, шины и подкрылки которого все в грязи.

Между нами есть некая связь, мы оба потеряли мам, и хоть я не знаю его имени, он становится мне практически другом.

— Подлить ещё?

Я поворачиваюсь и вижу Дороти с улыбкой на лице и кофейником в руках.

— Нет, спасибо, — я достаю свой кошелёк псевдо-Версаче.

Дороти кладет руки на мои и говорит:

— Даже не думай. Я угощаю.

— Не стоит.

— Знаю, но я так хочу, — она кивает и мило улыбается.

Я подсовываю несколько долларов под миску, пока она не видит.

— Спасибо.

— Мы же не чужие люди, Шай, — она обходит стойку и обнимает меня.

Я киваю и чувствую себя при этом немного неловко. С тех пор, как меня так обнимали в последний раз, проходит много времени. В этом столько материнской заботы, что в груди больно.

Очередная причина, по которой я ненавижу этот город. Здесь все напоминает о маме.

***

— Да, я, бл*дь, глазам своим не верю.

Сэм смотрит на меня, руки скрещены на груди, приподнимая её бюст и акцентируя внимание на и без того огромном декольте. Судя по её сердитому взгляду, вместо того, чтобы ехать сюда сразу из кафе, мне стоило день-два подумать о том, что сказать старой подруге. Очевидно, она мне не рада.

Её жирно подведенные и накрашенные глаза блуждают по моему телу, а тонкие губы кривятся от отвращения.

— Что, чёрт возьми, с тобой произошло?

Заметка для себя: откопать старые джинсы и фланелевые рубашки и молиться, чтобы они всё ещё были мне как раз.

— Рада видеть тебя, Сэм, — мы обнимаем друг друга, но объятья лишены дружеского тепла.

Короткие джинсовые шорты в обтяжку и ковбойские сапоги делают из неё мечту любого местного. Она не сильно изменилась со времен старшей школы, за исключением небольшой шлюховатости, которая о чем-то да и говорит, раз её скорее всего угораздило забеременеть в восемнадцать.

— Хорошо выглядишь.

Она отмахивается от меня.

— Это место вынуждает меня одеваться как шлюха. Дома мои шорты были бы значительно длиннее, — подмигивает она. — Ты в городе на выходные, навещаешь своих?

— Ну, и да, и нет. Я остаюсь ненадолго.

Она кивает головой, а её накрученные локоны резко падают между грудей.

— Без шуток, ты вернулась?

— Временно, но эм... — мой взгляд блуждает по темному бару, а вонь от пропитанного алкоголем дерева и жареного арахиса соревнуется с резким парфюмом Сэм, — мне нужна работа.

— Здесь? — она приподнимает брови.

— Что я могу сказать? Я в отчаянии.

Она хихикает низко и гортанно, создается впечатление, что ныкаться за углом и курить, как когда нам было по шестнадцать, входит у неё в привычку.

— Жизнь в городе сделала тебя стервой.

Я не могу сдержаться и ухмыляюсь.

— Ха, а я думала, что была просто прямолинейной.

Она завязывает фартук и трясёт головой.

— Я поговорю с Лорин, посмотрим, что она скажет. Ты, наверно, понадобишься нам для помощи по выходным, но в течение недели нам самим работы не хватает.

Дерьмо. Несколько выходных то тут, то там, такими темпами я накоплю денег и свалю из города лет так через двадцать. Челюсть падает, и мне с трудом удается игнорировать тонкий голосок внутри, шепчущий, что рано или поздно я всё равно окажусь в фирме отца.

— Эй, Сэм, — я шевелю ногами в балетках, чувствуя грязь между пальцев из-за пыли и пота. Мне и правда стоит найти более подходящую одежду. — Нужно как-нибудь выпить вместе. Мне бы не помешало наверстать упущенное за последние пять лет.

— Ха! — её некогда дерзкое выражение лица становится грустным. — Словно тебе есть до этого дело! — она проходит мимо меня и уходит.

На самом деле мне всё равно, но я скучаю по подруге. Она моя единственная настоящая подруга за всю жизнь.

— Сэм.

Она останавливается, но не оборачивается.

— Слушай... мне жаль. Слышишь? Я...

Наверно, мне стоило позвонить и возобновить отношения. Я не виню её за то, что она злится на меня.

— Я стерва.

— Я заканчиваю в 4:30, — и с этими словами она уходит в подсобку.

Замечательно. Неловкий вечер в компании старой подруги, которая фактически ненавидит тебя. Будет весело.

Прежде чем поехать к отцу, я заезжаю в банк и снимаю последние деньги. Там немного, и было бы хорошо, если их хватит на следующую неделю, даже если я буду жить дома. Топлива тоже почти нет, как и работы, а отец только и ждет, когда я приползу к нему за помощью.

Глава 6

Шайен

Уже почти четыре тридцать, когда я приезжаю на единственную вымощенную парковку у «Пистолс Питс». Проскакиваю крошечный участок для десяти машин у самого входа и добираюсь до грязной стоянки, предназначенной для остальных автомобилей.

Довольно оживлённо для четверга. Должно быть, это толпа, пришедшая к «счастливому часу» или же большая часть рабочего класса, не способная закончить будний день без холодного пива.

Я нахожу место в дальнем углу и рада старым ковбойским сапогам, найденным в задней части шкафа. Они на полразмера меньше, но чёрная кожа так изношена и мягка, что, надевая их, я чувствую себя дома. Но на этот раз в хорошем смысле.

Смотрю на себя в зеркало заднего вида. Стараясь выглядеть, как что-то среднее между «я стараюсь» и «мне по барабану», я слегка подкрашиваюсь, выпрямляю свои пышные волосы и натягиваю сногсшибательные обтягивающие джинсы, в сочетании с майкой и старой фланелевой рубашкой.

Достаточно, чтобы выглядеть как прежде, но с блеском девушки из большого города.

Солнце опускается ниже сосновых деревьев, хотя ещё светло; на улице спокойно и приятно, дует слабый ветерок, который по-своему напоминает мне осень. Песня о потерянном возлюбленном и пикапе просачивается сквозь большие амбарные двери, пока я растаскиваю грязь по парковке. Проталкиваюсь сквозь двойные створки и жду, пока мои глаза привыкнут к тусклому свету. Голоса всех уровней, от шёпота до неприятного крика, прекращают вторжение в звуковое пространство, и тяжёлые запахи выпивки и грязных сапог смешиваются так, как возможно только в сельском баре.

Я окидываю взором комнату, не задерживаясь на лицах слишком долго, и не вижу Сэм, поэтому занимаю место у барной стойки.

— Чего желаете? — женщина с неестественно рыжими волосами, выбритыми с одной стороны, бросает передо мной салфетку.

Я наклоняюсь ближе.

— Я ищу Сэм. Она ещё здесь?

Бармен прищуривается и поворачивается к парню рядом с ней, который только появляется с шестью упаковками «Хайнекена» в каждой руке.

— Монти, ты видел Сэм?

— Курит на заднем дворе, — бормочет он и приседает к холодильнику.

— Она выйдет через минуту, — женщина кивает, звеня дюжиной маленьких колец в ушах.

Нетипичная жительница Пейсона. Она также не выглядит знакомо, вероятно, приезжая.

— Спасибо.

Я барабаню пальцами по барной стойке и, чувствуя на себе взгляд, смотрю вперёд. Может быть, это плохая идея. Последнее, чего я хочу, это внезапной встречи с одноклассниками.

— Раз уж сидишь в моём баре, выпей, — огненные волосы женщины подходят к её помаде. — Итак? — она поднимает бровь и ждёт.

— У вас есть «Грей Гус»?

Парень, пополняющий запасы пива, фыркает.

— Ты ведь знаешь, что ты в баре? — она хмурится и выглядит оскорблённой.

— «Грей Гус» и воду. С лимоном, пожалуйста.

Она секунду изучает меня, будто пытается понять, затем качает головой и отправляется готовить напиток.

Ощущение, что за мной наблюдают, тяготит. Ещё одна причина, по которой я не люблю маленькие города — здесь ни от кого не спрячешься. Никогда.

Я съёживаюсь и подумываю попросить Сэм заскочить в закусочную или кофейню, куда-то кроме…

— Шайен, это ты?

Чёрт.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, собирая каждый грамм поддельного счастья, имеющегося у меня в запасе, и поворачиваюсь к…

— Адам Блeкер. Вот это да, давно не виделись.

Этот парень в два раза шире, чем был в средней школе, но даже будучи чуть более круглолицым, выглядит также. Я замечаю его клетчатую рубашку и мешковатые джинсы, понимая, что его внешний облик совсем не меняется. Неудивительно. Люди, которые остаются в этом городе, оказываются в вечном стоп-кадре.

Адам ухмыляется и опирается на барную стойку рядом со мной.

— Я не видел тебя…

— Пять лет, да, — все в этом чёртовом городе, похоже, настойчиво стремятся напомнить мне.

— Пять лет… Ух ты, — его карие глаза сияют дружелюбием. Он всегда был порядочным, отличным и милым парнем, который околачивается поблизости кучки высокомерных качков. — Чёрт возьми, как ты?

Бармен возвращается и швыряет передо мной небольшой стакан воды со льдом, затем шот с прозрачной жидкостью и салфетку с бесформенным куском лимона сверху.

«Ну, поехали».

— Ох… — я осматриваю всё, думая, что недооценила эту женщину.

— Это…

— Да, я поняла, — «Грей Гус» и вода с долькой лимона. — Умно.

— Спасибо, — её губы слегка изгибаются.

Она уходит, а я оглядываюсь и замечаю глаза Адама, мечущиеся между напитком и мной. Твою ж мать. Он ждёт.

Я выпиваю рюмку водки, и моё горло воспламеняется.

— Никогда не пасовала перед трудностями. Приятно видеть, что Шайен Дженнингс не изменилась, — он поднимает свою пинту, наполовину наполненную пивом, и я чокаюсь с ним своим стаканом воды.

— Оооо, конечно, изменилась… — Сэм прижимается к бару с другой стороны, на её лице неприязненная ухмылка. — Если бы она была той же Шай, то сбежала бы ещё десять минут назад.

Сучка. Да, приход сюда точно является ошибкой.

— Разве что… — нездоровая, но великолепная улыбка украсила её уже раскрашенное лицо. — Возможно, в тебе ещё осталось немного бойца.

— Ты собираешься проверить эту теорию, Сэм? Если так, то мне нужна ещё парочка таких, — я сдвигаю пустой шот к бару, когда коктейль «Клубничное печенье» привлекает мое внимание.

— Ещё один?

Я жду, сосредотачивая взгляд на Сэм.

Горные дети росли, выбивая дерьмо друг из друга. Я слишком стара для этого, хотя предпочитаю сохранить своё достоинство, нежели прятаться. Кроме того, идея об избавлении хотя бы от части того напряжения, что меня окружает, звучит не так уж и плохо.

Мысленно встряхиваюсь. Я больше не горный ребёнок, а чёртов репортёр. Когда-нибудь, если мне повезёт, я стану телеведущей на одном из лучших каналов. Это значит, никаких драк в баре!

Она наклоняет голову и смотрит мне в глаза несколько тихих минут, прежде чем выражение её лица смягчается.

— Мне как обычно.

Бармен вытаскивает светлое пиво в ледяной бутылке и хлопает по крышке.

— А Вам?

Светлое пиво — это выпивка для тусовки, а не топливо для драки. Это пальмовая ветвь Сэм.

Слава Богу.

— Мне то же самое.

Я выдыхаю, так как напряжение, окружающее нас, вместе с несколькими вовлечёнными зеваками, рассеивается.

Наклоняя бутылку, я пью водянистое пиво, и Сэм падает на табурет рядом со мной.

— Вижу, ты вновь познакомилась с Адамом.

— Он не особо-то изменился.

Она качает головой и подносит бутылку к губам.

— Ничуть. Наверное, всё ещё ковыряется в носу и ест козявки.

Я фыркаю, подавляя полноценный хохот.

— Наслаждаешься своим пребыванием в нашем мирном городке? — она поворачивается ко мне, её длинные загорелые ноги скрещены.

«Нет. Ненавижу».

— Конечно. Почему бы не наслаждаться? — я наклоняю своё пиво к губам.

Тишина, возникающая между нами, растягивается из секунд в минуту. Не знаю, чего ожидать от наших отношений после моего возвращения. Мы были друзьями с детства. Мне кажется, никто из нас не пропускал празднование дня рождения или ночёвку. У меня нет ни единого воспоминания, которое бы не включало Сэм, в той или иной степени. А потом я оставляю её, не говоря ни слова.

Чёрт, я не виню ее, если она меня ненавидит.

— Должно быть, ты заскочила к Дороти.

— Ага, — она должна была догадаться, каким образом мне удается ее найти.

— Тогда я уверена, что ты знаешь обо мне и Дастине.

— Пустяки, — я отмахиваюсь от неожиданного мелкого предательства. Чего я ожидала? Что Дастин останется холостым навсегда, ожидая с нетерпением ту, что уехала?

Она кивает и прижимает губы к бутылке.

— Сэм, то, как я сбежала, было неправильно. Я должна была поддерживать связь.

— Я не нанимаю на работу, Шай. Тебе не нужно подлизываться, — её глаза сужаются.

— Я прошу прощения не для того, чтобы получить работу. Мне правда жаль. После смерти мамы я просто… Не испытываю эмоций. По крайней мере, как следует, — я ковыряю отслаивающуюся этикетку на своей бутылке, избегая зрительного контакта.

Она кивает и возвращается к своему пиву, будто бы предоставляя мне уединение для того, чтобы снова натянуть маску сильной личности. Жители этого города суровы, они не плачут на людях и уж точно не становятся сентиментальными за пивом и извинениями.

Произнеся то, что должна сказать, я беру себя в руки и топлю оставшееся извинение в здоровом глотке выпивки.

— Лорин! — зовёт она, и бармен направляется к нам. — Это Шайен Дженнингс. Ей нужна какая-нибудь работа.

Рыжеволосая изучает меня и моргает.

— Дженнингс… как у…

— Ага, — Сэм посмеивается и подпирает локтями барную стойку.

— На кой чёрт тебе нужна работа? У тебя самая богатая фамилия в Пейсоне.

— Это личное, — есть в этой грязной дыре хоть один человек, не знающий, кто мой отец?

— Уважаю, — она вытирает руки о барное полотенце, прежде чем запихнуть один его конец за пояс своих джинсов. — У тебя есть опыт работы в баре?

Нет, если только распитие напитков в нём не считается, но неужели это так сложно?

Я подумываю сказать: «Нет, но может быть учёной степени в журналистике и средствах массовой информации должно быть достаточно», но прикусываю язык.

— Я быстро учусь.

— Выбор небольшой, но если ты хочешь поработать пару выходных тут и там, посмотрим, как ты справляешься, может, добавим больше часов, когда начнётся лыжный сезон.

Лыжный сезон. Единственное время в году, когда улицы Пейсона больше похожи на улицы Беверли-Хиллз. Грязь и сосны становятся фоном для тысяч отдыхающих, которые за три месяца набивают карманы города деньгами, достаточными для того, чтобы выдержать девятимесячный мёртвый сезон.

— Было бы здорово. Спасибо, — лгу я. Может быть мне стоит подумать о том, чтобы проглотить этот отвратительный ком гордости. Возвращение моей работы у Дженнингсов — это лёгкие и хорошие деньги и то, что я уже умею делать. Одна ночь каждый второй выходной за обслуживанием столиков не принесёт мне тех денег, которые я бы могла заработать у Дженнингсов. И хотя я не хочу признаваться в этом, но начинаю немного уставать от притуплённого скручивающего ощущения в моём животе, которое напоминает чувство вины при выборе местного бара вместо семейного бизнеса. Что бы подумала мама о том, что я поворачиваюсь к отцу спиной? Хмурюсь при мысли о её разочаровании.

— Это дерьмовая работа, Шай, — шепчет Сэм, наклоняясь к моему плечу.

— Тогда почему ты здесь работаешь?

Выражение её лица становится печальным.

— У меня нет выбора. Если бы был, я бы…

— Чёрт подери, посмотри, кого затянул большой город. Это?..

Я роняю челюсть и стону от баритона моего бывшего бойфренда Дастина.

— Шай Дженнингс… — он втискивается рядом с Сэм, положив руку ей на плечи. — Я думал, ты пошутила, детка.

Кажется, она слегка съёживается.

— Дастин, — киваю я. — Давно не виделись.

Его густые светлые волосы короче, чем я помню, но не менее великолепные. Загорелая кожа, тёмно-карие глаза, рост и мускулистость, которые олицетворяют привлекательность горного мужчины, но я слишком хорошо помню, что вся эта красота лишь напоказ.

— Я не заметил, — он смущенно обхватывает своё красивое лицо и смотрит на Сэм. — Сколько уже прошло?

Бармен протягивает ему невысокий стакан с тем, что похоже на крепкий бурбон со льдом.

— Не будь придурком, — бормочет Сэм.

— Как делишки, Дастин? — темноволосый парень, который выглядит, как дровосек, с его тёмной бородой, шапочкой и фланелевой рубашкой, хлопает Дастина по спине. — Как ты оказался… Боже мой! — широкие глаза парня прикованы ко мне.

Вот дерьмо.

— Это Шай Дженнингс?

Ещё один мужчина нечаянно слышит его и направляется к нам.

Мои ноги горят желанием бежать, убраться отсюда и согласиться на работу у Дженнингсов, вероятно, что я должна была сделать в первую очередь.

— Хей, — я слабо машу рукой.

— Подруга, я не видел тебя со времён… — его взгляд устремляется к потолку, а затем фиксируется на мне. — Вечеринки по случаю выпускного в доме Дастина.

Я инстинктивно бросаю взгляд на Дастина, а его глаза становятся широкими, прежде чем он спохватывается и прижимает к себе Сэм.

У Дастина была огромная вечеринка на ранчо его родителей. Мы занимались любовью на стоге сена в сарае, как парочка сельских жителей. Он сказал, что любит меня и с нетерпением ждёт совместного будущего, соединения фамилий Дженнингс и Миллер, чтобы быть чем-то вроде маленького городского дворянства. Я сказала ему, что уезжаю во Флагстаф ради школы, и надеюсь, что никогда не вернусь, таким образом закончив наш романтический период. Дело в том, что однажды я любила Дастина, насколько была способна, но я никого не любила так сильно, как ненавидела Пейсон.

Воссоединения продолжаются ещё несколько часов. Ликёр не прекращает поступать и, прежде чем я смогу контролировать себя, пускаюсь в воспоминания со своей лучшей подругой, бывшим парнем и людьми, с которыми я проучилась все школьные годы. Большинство из них, похоже, понимают, почему я уехала, кроме Сэм и Дастина, но с появлением новых напитков приходит и их окончательное прощение.

В час ночи мы выходим из бара. Слишком пьяные, чтобы ехать, мы сидим на парковке, пока половина из нас не решает позвонить Генри, нашему штатному таксисту, а другая половина предпочитает идти домой под прохладным ночным воздухом. Я запрыгиваю в такси, и так как дом моего отца находится на окраине города, меня высаживают последней. Только когда Генри останавливается у дома, у меня возникает гениальная идея. Это будет первый раз, с тех пор как я вернулась, и мне понадобится храбрость в виде алкоголя, чтобы вынести это.

В трезвом виде это было бы пыткой.

Если задуматься, в пьяном виде, возможно, будет ещё хуже.

Лукас

В комнате темно, за исключением свечения от моего фонарика. Плечо чешется из-за непокорной пружины, пробивающейся через тонкий слой подушки на моём подержанном матрасе. Я вожу рукой туда-сюда вдоль края моей кровати, бросая жёлтое свечение на три фигурки, лежащие между кроватью и стеной. Они служат данью и напоминанием о смерти.

Человек-паук, Бэтмен и Пинки Пай.

На самом деле, они не принадлежали моим братьям и сёстрам. После ночи, когда они умерли, я не мог вернуться домой. Поэтому нашёл их в одном из тех магазинов, где всё стоит доллар, вскоре после своего освобождения. У меня было мало денег, но я знал, что должен иметь их, чтобы никогда не забывать.

Это всё, что у меня остается от них; единственные воспоминания, которые мне удается сохранить, заключены в трёх персонажах мультфильмов. У меня нет домашних видеороликов или фотографий, только три куска формованного пластика со штампом «сделано в Китае» на их ногах.

Алексис любила розового пони с отпечатком воздушных шаров на его боку. У неё никогда не было вечеринки по случаю дня рождения, но один из её учителей подарил ей открытку Пинки Пай «My Little Pony», когда ей исполнилось шесть. Она мечтала о наклейках внутри, и с тех пор моя младшая сестра стала одержима.

Майки всегда пытался убедить нас в том, что Человек-паук победит в борьбе с любым супергероем, но Дейв клялся, что ничто не сможет одолеть Бэтмена, хотя мы все согласились, что парень технически не был супергероем, а просто богачом с кучей гаджетов. То есть, не то, чтобы он имел рентгеновское зрение или мог пускать паутину из рук.

Уголок моих губ дёргается при этом воспоминании, даже если оно только одно из немногих. Пкриодические провалы в памяти лишают меня большей части детства, и я ненавижу их за это. Хочу вернуть своих братьев и сестру. Полагаю, хорошо, что я практически ослеп от собственной крови в ночь их гибели. По крайней мере, то, что я помню, было скорее их жизнью, чем воплощением смерти. Во время их похорон я находился за решёткой, поэтому даже их гробы, вдвое меньше обычного размера, не могут преследовать меня.

Только эти три кусочка пластика величиной с ладонь вместе с горсткой ускользающих воспоминаний — всё, что у меня остается.

С радостью, возникающей при мыслях о них, приходит и боль. Как бы ни было больно таращиться на пластик, я должен. Я сражаюсь с печалью один на один и приветствую её. Важно помнить, на что я способен. Об ужасе того, что может случиться, если не буду держать свои чувства под контролем. Если не буду сдерживаться.

Всегда помнить.

Крошечные разрисованные лица… Я подскакиваю от какого-то шума за моим окном. Хруст гравия и… мычание?

Выключаю фонарик и закрываю глаза, чтобы сконцентрироваться, уверенный, что я ошибаюсь.

Нет, это определённо мычание и… хихиканье? Да, женское хихиканье.

Я приподнимаюсь и ползу по полу к открытому окну. Подойдя близко, я определяю, что звук исходит от ручья по другую сторону дома.

С выключенным светом могу свободно передвигаться, оставаясь незамеченным, но все окна открыты, поэтому я крадусь, чтобы не быть услышанным. Добираюсь до гостиной и склоняюсь над маленьким столиком, чтобы выглянуть из окна.

Прищурившись, я едва могу различить очертания человека. Женщина.

Как, чёрт возьми, здесь появляется женщина?

Я осматриваю ближайшие леса на предмет машины, другого человека, чего-либо, но ничего не нахожу. Она как будто появляется из воздуха.

Сюда от главной дороги, по крайней мере, восемь километров пешим ходом. Луна высока, поэтому я предполагаю, что сейчас в районе полуночи. К счастью, почти полнолуние, поэтому женщина может видеть в густой темноте.

Она спотыкается, кренится и сваливается на валун с трелью смеха.

Хм… может быть, она не видит.

Спокойно говоря сама с собой, она опускается и снимает один ботинок, потом другой, затем носки. С усилием она выпрямляется и засовывает пальцы за пояс своих джинсов. Её бедра движутся из стороны в сторону и… О Боже.

Я опускаю взгляд и моргаю.

Почему она снимает штаны?

Я не хочу вторгаться в её личную жизнь. Должен просто повернуться и отправиться обратно в постель, охраняя её скромность и честь, но… зубами прикусываю нижнюю губу, а мой желудок переворачивается в ожидании. Её лёгкое мычание и хихиканье продолжают просачиваться сквозь окно. Я не должен смотреть. Это неправильно.

Она вскрикивает.

Мой взгляд направлен на неё.

— Боже мой, как холодно!

Я поворачиваю голову, стараясь отвести глаза, но это невозможно, они будто привязаны к ней. Женщина медленно входит в воду, мягкие изгибы её тела полностью видны под лунным светом. Подтянутые ноги соединяются с её округлыми формами, а бёдра покачиваются с каждым шагом. Длинные чёрные волосы спадают на спину, их кончики тянутся к ягодицам, словно они отчаянно пытаются ощутить их мягкость, как и я.

Образы моих рук, ласкающих её бёдра и разводящих её ноги, наводняют мой разум. Тошнота будоражит мой живот, но это не болезнь, возникающая при пищевом отравлении. Нет, это кое-что опасное. Потребность, которая делает меня беспокойным, заставляет бороться с желанием. Кончики моих пальцев чешутся от стремления прикоснуться, рот полон слюны от жажды попробовать, между ног тяжело и больно.

Это плохо. Неправильно. Неприлично.

И всё же я беспомощен, будучи не в состоянии отвести взгляд.

Она не в самой глубокой части реки, вода достигает всего лишь середины её бедра, и она поворачивается лицом к дому. На секунду я пугаюсь, что меня замечают, но она не вздрагивает, а лишь продолжает с лёгкостью покачиваться, будто сливается воедино с течением.

Её лицо залито тенями, а мои глаза прикованы к её длинной шее. Я облизываю губы и представляю, какой бы она была на вкус, каким бы было на ощупь её мягкое тело. Молочная кожа пышной груди резко контрастирует с тёмными упругими сосками. Из моего рта вырывается тихий стон, когда взгляд скользит к её мягкому животу и тонкой полоске волос между её ногами.

Мои бёдра неконтролируемо изгибаются, и я погружаю руку в свои спортивные брюки, сжимая себя так сильно, что чувствую боль.

Как бы сильно я ни нуждался в удовольствии, но не должен использовать её, чтобы его получить.

«Она не моя».

Это неправильно.

Моя рука движется сама по себе, и отвращение со стыдом пронизывают меня.

Я никогда не видел такую красивую обнажённую женщину. Простое наблюдение за ней творит с моим телом то, что невозможно контролировать. Хотя я испытывал непрошенную тягу к женщине ранее, боролся со жгучим желанием, которое извивалось у меня между ног, до такого никогда не доходило. До такой потребности. В моей анонимности есть безопасность, и стыд уступает моему сильному желанию.

Я прикусываю губу от удовольствия и боли из-за моего сжатия, пока смотрю, как она водит кончиками своих пальцев по поверхности воды. Качается взад-вперёд, и я чувствую её тело, движущееся у меня в руках. Мои губы впитывают влагу с её обнажённой кожи, а руки в её длинных волосах. Каково было бы быть кожей к коже, чтобы тепло другого тела прижималось к моему?

Она выходит из тени, и мои полуопущенные веки и взгляд, застланный туманом, устремляются к её лицу — О Боже!

Я пячусь назад. Вырываю руку из штанов.

Это она.

Девушка из закусочной и дома мистера Дженнингса.

Я прищуриваюсь. Она плачет.

Низко приседаю и смотрю. Она смотрит на дом, и её щёки влажные от слёз.

Когда-то нежный звук её мычания превращается в тихие всхлипы.

Может быть, она замечает меня и из-за этого расстроена?

Но она всё ещё стоит там, совершенно уязвимая. Будто бы этот дом вынудил её плакать.

Я моргаю от странного желания утешить её. Словно женщины недостаточно пугающие, эмоциональные женщины вызывают во мне мрачность, в которой я не могу позволить себе признаться.

Кто она? В ту ночь, когда я привез Коди, она была ужасающей, но сегодня в закусочной — доброй. Даже нежной. И с этим пронзительным взглядом, который заставляет мой пульс зашкаливать, она настолько красивая, что у меня болит в груди.

Отбрасывая все мысли, я поворачиваюсь и несусь обратно в свою комнату. Заползаю в свой спальный мешок и пытаюсь не замечать всё ту же тяжесть между ног и болезненную пульсацию, которая просит моей руки. Нет. Я отталкиваю образ обнажённой женщины в реке.

Комната сжимается вокруг меня, и я закрываю глаза, умоляя сон забрать меня.

Глава 7

Шайен

— Что, никто не нанимает тебя, и теперь ты достаточно отчаянна, чтобы прийти и просить вернуть свою прежнюю работу? — мой отец не отрывает взгляд от своей газеты и делает глоток чёрного кофе.

От этого запаха мой живот крутит, хотя я выпила четыре чашки и съела тарелку яиц с беконом, пытаясь избавиться от похмелья. Не срабатывает. После прошлой ночи я больше никогда не буду пить.

Я на самом деле плакала? Детали нечёткие, но помню, что была голой в реке. Свет в доме у реки был выключен; кого бы папа там ни оставил, он крепко спал, пока я смотрела и представляла будущее, которое моя мама планировала построить в нём. Это слишком. Холодная вода отрезвила меня настолько, что волна боли и гнева обрушилась на меня.

Но я не плачу.

С момента ее смерти.

Так что это, чёрт возьми?

Клянусь, этот город сводит меня с ума. Я сжимаю переносицу и молю о том, чтобы боль между моих ушей исчезла.

— Если быть точной, то… да.

Ненавижу это, ненавижу это, ненавижу.

Дело в том, что у меня нет выбора. Мне нужны деньги сейчас, и работа, доступная сейчас. Необходимость оттесняет мою гордость. Чем раньше я заработаю немного денег, тем скорее уеду.

— Прекрасно, — он складывает свою газету и бросает её на свой рабочий стол, поднимая клубы пыли, которые освещаются солнечным светом из окна. — Но всё изменилось с тех пор, как ты работала здесь, учась в старшей школе. Работа теперь включает в себя сбор средств из города, когда нам это нужно. Тогда я не хотел, чтобы ты ездила по городу, но, полагаю, сейчас такая влиятельная карьеристка вполне может с этим справиться.

— О’кей, но…

— Также ты можешь понадобиться на рабочих местах. Мы одновременно взялись за слишком много дел и заняты больше, чем когда-либо.

Моя голова пульсирует. Он что, кричит?

— Насчёт оплаты, для начала, ты будешь получать двадцатку в час. Если покажешь, что недаром ешь свой хлеб, я дам прибавку, — его глаза перемещаются за моё плечо при звуке открывающейся офисной двери, и он машет кому-то, стоящему за мной.

— Эй, индейская Барби, — мой брат дёргает край моей блузки на плече. — Классные шмотки.

— Заткнись, — ударяю его по руке.

Он хихикает и опускается на место рядом со мной, прислоняя свои ноги, обутые в рабочие ботинки, к папиному рабочему столу и роняя при этом приличное количество грязи с подошвы.

Мой отец встаёт и хватает свой пояс с инструментами с соседнего стола, который не в лучшем состоянии, как и его рабочий стол.

— Начни там, потом тут. Нас с Коди не будет на месте большую часть дня.

— Вот дерьмо… — голос Коди искрится смехом. — Она сдалась, — он смахивает свои чёрные волосы со лба. — Меньше чем за двадцать четыре часа. Это рекорд.

— Коди, вставай, — недовольный возглас моего отца стирает дерзкую ухмылку брата. — Тебе нужно заняться работой так же, как и твоей сестре.

Коди приподнимается.

— О да, ей есть чем заняться, — он тихо свистит, и его взгляд движется по комнате. — Пап, я не знаю, как тебе это сказать, но я просто возьму и сделаю это.

— В чём дело?

Мой отец бросает мне на коленки стопку переполненных папок, рассыпая их содержимое у моих ног. Как ему удалось управлять успешной компанией и не знать об элементарной организации документов — чёртова загадка.

— Ты жид.

— Это что, чёрт возьми, значит? — отец замирает и свирепо смотрит на моего брата.

— Это самое, — Коди обводит руками комнату. — Ты собираешь хлам.

— Код, тот, кто захламляется — не жид, — в голосе отца слышен тяжёлый рёв раздражения, либо от нетерпения, либо от идиотизма моего брата.

— Конечно он, — Коди смеётся.

— Нет. Неправда, тупица, — я придерживаю папки с файлами и несу их к ресепшену.

Коди взъерошивает мои волосы, и я не могу убрать их с глаз.

— Ну, ты и козёл!

— Да что с вами двумя не так? — папа цепляет ключи и надевает выцветшую бейсболку с логотипом «Jennings Contractors». — Вы оба разговариваете так, будто вас воспитывали байкеры.

— Придирчивый старикан с гор составит конкуренцию байкеру, — усмехается мой брат.

Папа бормочет что-то, что заставляет Коди смеяться, и они уходят, не попрощавшись.

Я, наконец, сдуваю волосы с глаз и изучаю то, что должно быть лобби, или было во времена моей работы здесь много лет назад, но сейчас напоминает складское помещение.

Чертежи разбросаны по каждой свободной поверхности стола, как свёрнутые, так и раскрытые, прижатые гаечными ключами, отвёртками, даже банкой технической смазки. Я плюхаюсь за стол и стону. Мне понадобится вечность, чтобы привести всё это в порядок.

Всего несколько дней назад я была у отправной точки события, способного изменить карьеру. Я предпочла бы сбросить свою задницу прямо со скалы, а не делать то, что нужно. И это моё искупление: приведение в порядок паршивой бухгалтерии пятилетней давности и домашнего хозяйства для человека, который заставляет меня чувствовать, что мои мечты слишком большие, а моё место — возле маленького пруда.

Нэш Дженнингс может быть прав в отношении многих вещей, но не в этом. Временная неудача, которую я исправлю, как только выясню, как это сделать. Я не сдаюсь. Не без боя.

Спустя несколько часов после ухода отца и Коди я по горло в документах и размышляю о своей дерьмовой ситуации. Моя блузка вся в складках и прилипает к коже, окутывая тело, как пищевая плёнка, а серые брюки, вероятно, уже чёрные на заднице от сидения на грязном ковре, но это единственное свободное пространство, где можно всё разложить.

Я сгибаю пальцы, а заодно и решётку от бумажных порезов — обращаю внимание на свои ноющие от свёртывания чертежей и сортировки счетов ладони. Живот урчит от голода, и я собираюсь угоститься злаковым батончиком из своей сумки, когда слышу, как у входа останавливается машина. Я не могу её увидеть из своего положения на полу, но надеюсь, что это папа с обедом.

Оглядываюсь, как только мужчина входит в двери.

Не папа, и, к сожалению, он не несёт пакет сэндвичей с пастрами, поэтому я поднимаю своё тело с пола.

— Извини, я… Ой… — я сдуваю с глаз болтающуюся прядь волос. — Ты — тот парень из закусочной.

Тот самый, кто потерял свою маму. Я чувствую боль в груди.

Он смотрит с непроницаемым выражением лица.

— Прости, я просто… — делаю шаг к нему и вынуждена наклонить голову, чтобы увидеть его глаза. — Я видела тебя вчера.

Он издаёт звук, как будто задыхается, и отводит взгляд.

— В «Кафе 87». Ты брал кофе.

Его бейсболка натянута до глаз. Он переминается с ноги на ногу.

— Да, я помню.

— Хм… — я оглядываюсь назад, потом снова на него. — Я могу тебе с чем-то помочь?

— Мэм, — он снимает свою кепку и запускает руку в копну своих густых тёмных волос, избегая моих глаз. — Я здесь, чтобы увидеть мистера Дженнингса.

— Мистера Дженнингса? — я наклоняю голову и изучаю его. Выцветшие джинсы покрыты грязью и опилками. Запах горного воздуха и американского подъельника, доносящийся от его крепкого тела, говорит о проделанной физической работе. И я помню его грузовик. — Ты работаешь на семью Дженнингс?

— Да, мэм.

Он напяливает обратно свою бейсболку и стягивает её пониже. Ему должно быть за двадцать, но язык его тела больше похож на подростковый. Никакой напыщенной уверенности, как у мужчин, к которым я привыкла. Его робость очаровательна. Он беспокойно теребит руками перед своими бёдрами. Но замечает, что я смотрю, и быстро засовывает их в карманы.

— Шайен.

— Мэм? — он поднимает подбородок, демонстрируя квадратную челюсть и полные губы. Действительно красив.

— Зовите меня Шайен, — я протягиваю руку и клянусь, это движение заставляет его подпрыгнуть, хоть и слегка. — Шайен Дженнингс.

Он на секунду замирает, запоминая моё имя, затем хватает мою руку для быстрого, крепкого рукопожатия. Его ладонь тёплая, липкая и мозолистая, и как только он дотрагивается до моей, то тут же отпускает её.

— Приятно познакомиться.

— Ты не местный, — выросшая в маленьком городке, я знаю всех, включая их родственников, но не это выдаёт его как жителя равнины. Он не прирождённый горный человек. Его кожа загорелая, но не из-за того, что он проводит юношество, вспахивая землю или содержа ферму. Дети, подобные мне, которые растут в деревне, проводят большую часть своей жизни на улице. Загар этого парня свежий, без веснушек и бороздок, которые появляются вокруг губ и глаз большинства мужчин.

Кроме того, его манеры. Он слишком вежливый, чрезмерно почтительный. Чёрт, он снимает свой головной убор, когда обращается ко мне. Опять же, не редкость в маленьких городах, но делает он это больше воинствующе, чем благородно.

— Нет, мэм, — он ещё глубже засовывает руки в карманы джинсов.

— Откуда ты?

Он пожимает плечами, и его взгляд устремляется к входной двери. Вид его шеи портит участок морщинистой кожи чуть ниже подбородка.

— Отовсюду понемногу.

— Ты уголовник?

— Нет, мэм. Нет, я… нет, — его тело дёргается, и он напрягается.

Я беру в руки стопку счетов и договоров поставки и надеюсь, что, перестав фокусироваться на нём, избавлю его от нервозности.

— Большинство людей, которых заносит в маленький город, что-то скрывает. Я не осуждаю.

Он неподвижен, смотрит пристально, и когда я прохожу мимо него к картотеке, то делаю это близко, чтобы попытаться взглянуть ему в глаза, однако парень отступает на шаг назад, дабы сохранить дистанцию.

— Ничего, если я оставлю кое-что для мистера Дженнингса на его столе?

— Конечно, — я двигаюсь к кабинету своего отца. — Оставь здесь.

Он кивает, затем тащится в кабинет, где должен оставить что-то маленькое. Когда он сюда заходит, я ничего не замечаю в его руках. Парень проходит мимо меня, направляясь к входной двери и потирая затылок.

Может быть, это его таинственное поведение или тот факт, что мы разделяем общую потерю, но я не готова смотреть, как он уходит.

— Что это? — выпаливаю вопрос, радуясь, когда он останавливается прямо перед дверью.

— Что? — он поворачивается ко мне, и моё сердце безрассудно колотится в груди.

— Что ты оставил? Просто, понимаешь, чтобы я могла сказать Нэшу.

«Чётко, Шайен».

Похоже, он ошеломлён.

— Макет.

— Макет чего?

Его челюсть напрягается, как будто мои вопросы доставляют дискомфорт, и я пытаюсь понять, кажется ли моё ничем не обоснованное желание узнать о нём больше раздражающим и надоедливым.

Скрип грузовика, поднимающего пыль, проникает в офис. Я выглядываю из окна в тот момент, как папа высовывается со стороны водителя.

— Похоже, ты сможешь передать его сам, — я возвращаюсь к картотеке, так как тяжёлые шаги моего отца достигают порога.

Лукас

Она — дочь Нэша.

И я видел её голой!

Даже представлял себя с ней голой.

Это неправильно.

Я прочищаю горло и заставляю себя дышать, несмотря на желание бежать. Офис немаленький, но эта девушка будто захватывает весь воздух в комнате. Её присутствие нервирует меня, взгляд потрясающих голубых глаз невозможно удержать, и то, как она наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня, ощущается так, словно она может заглянуть мне в душу. Настойчивая и наглая, полная противоположность девушки, которую я видел прошлой ночью. Та девушка была уязвима как физически, так и эмоционально, и сила, которую я вижу в ней теперь, колет мою кожу. Если бы я был более сильным человеком, то признался бы в том, что видел, извинился за вторжение в её личный момент. Но я не такой.

— Лукас, — взгляд мистера Дженнингса движется по всему пространству, и я понимаю, что у его дочери точно такие же глаза, но в то же время у него они устрашающие, а у неё — пытливые.

— Ух ты, посмотри на это место, — он рассматривает брюнетку со злобной ухмылкой, и она закатывает глаза. — Снова видно стол.

— Четыре года университета, и я перекладываю бумажки, — она сердится и запихивает файл в ящик с достаточной силой, чтобы смять страницы.

Его губы дёргаются, как только он переводит взгляд на меня.

— Я полагаю, вы познакомились с моей дочерью, Шай.

Интересное имя для девушки, потому что она какая угодно, но не скромная.

— Да, сэр, мы познакомились, — я снимаю кепку и киваю.

— Шай, это Лукас, — мистер Дженнингс указывает на меня, и её глаза движутся вслед.

— Лукас, — она произносит моё имя, будто пробует его на языке.

Мой пульс чувствуется на шее. Мне нужно скрыться от неё, от чувств, которые вызывает её присутствие.

— Я оставил макет на вашем столе, — делаю шаг к двери.

— Охренеть, — его брови поднимаются. — Уже готово? — он не дожидается моего ответа, вместо этого отправляется на несколько метров назад к себе в кабинет и возвращается с моим эскизом в руке. Разворачивает и изучает страницу. — Иисусе, сынок… это хорошо.

Грудь надувается от гордости, и я приковываю взгляд к полу, чтобы скрыть свою улыбку.

— Спасибо, сэр.

— Что это? — лёгкие шаги Шайен движутся по комнате. — Срань Господня…

— Шай, ты можешь хоть день обойтись без ругательств? — разочарование в его голосе призывает взглянуть на неё в надежде увидеть знакомое выражение уныния, которое испытывает каждый ребёнок, когда над ним глумится родитель, но она кажется спокойной. Даже уверенной.

— Я всего лишь сказала, что это крутое дерьмо, папа, — она закусывает свои полные губы, словно борется с улыбкой, пока отец игнорирует её.

Смело. Я был бы слишком напуган, чтобы огрызаться такому человеку, как мистер Дженнингс.

— Хорошая работа, Лукас, — он отряхивает файл с вложенными в него листами. — Будет здорово смотреться в деревянном виде.

Пытливый взгляд его дочери устремляется ко мне, и моя грудная клетка сжимается.

— Дерево? Ты вырезаешь это из дерева?

— Да, мэм.

— Шайен, — её глаза сужаются.

— Шайен, — моя шея становится тёплой. Я пытаюсь опустить взгляд, но он притягивается к ней какой-то магнитной силой.

Стены будто приближаются к нам, воздух вокруг становится слишком густым для дыхания. Та же самая потребность с прошлой ночи пробуждается глубоко внутри меня. Она новая и такая запретная, что вызывает тошноту и возбуждение в равной степени.

Её щёки розовеют, что выделяется на фоне оливковой кожи, и я снова задумываюсь, как бы она ощущалась на моей руке, груди, губах. Эта мысль вызывает образы, которые отдаются в передней части моих джинсов.

Я моргаю, разрывая нашу связь, и с глубоким вздохом отступаю.

— Я лучше пойду, — шепчу я и киваю перед тем, как отвернуться.

Мой живот бушует с оттенком сожаления из-за резкого побега, но мне, выбитому из колеи, нужно немного пространства. Больше воздуха. Очистить голову.

За пару месяцев моего здесь нахождения, мне удается держать эмоции под контролем, а Шайен Дженнингс угрожает разрушить всё, что я так усердно создаю. Эта стабильность и уверенность, которые она излучает, не соответствуют той женщине в реке прошлой ночью. Я отбрасываю мысли о ней и решаю больше к ним не возвращаться. Но моя голова борется с одним вопросом, который я, похоже, не могу отпустить.

Что заставляет такую сильную женщину плакать, голой в реке, одной среди ночи? Меня тянет в два противоположных направления.

Отчасти я хочу удрать.

Но другая часть меня хочет узнать больше.

Шайен

Я смотрю, как Лукас отступает, практически убегая к своему грузовику.

— Я что-то не так сказала?

Мой отец отрывает взгляд от макета и следит за моим.

— Не-а. Не беспокойся о нём. Он скрытный. Думаю, это фишка художника. Не воспринимай на свой счёт.

Я мысленно возвращаюсь к участку его шеи, покрытому шрамами, что должны делать его непривлекательным, но вместо этого они прибавляют изюминку опасности к его приятной внешности.

— Какова его история?

— Не знаю. Не спрашиваю. Он появился у нас около двух месяцев назад, предложил помощь, сделал хорошую работу, могу сказать, что он не первый раз это делал. Продолжил приходить, вот я и нанял его.

— Хм… — я снова смотрю на карандашный рисунок в руках моего отца.

Изображение гор, гор Пэйсона. Орегонская сосна и голубые ели, усеивающие край реки, где пасутся лоси, некоторые пьют из ручья, пока другие стоят смирно, будто наблюдают за хищниками. Различные оттенки серого отбрасывают тень и придают эскизу трёхмерный эффект, который станет двухмерным на дереве.

— Откуда ты знал, что он умеет рисовать?

— Я не знал. Однажды, на перерыве, он просто взял кусок дерева и начал стругать. Затем мы увидели, что он держит в руках деревянного медведя. Он привлёк моё внимание, поэтому я спросил, может ли он сделать что-нибудь ещё. Лукас сделал каминную полку.

Этот человек почти не разговаривает, кажется почти до ужаса напуганным в спокойной обстановке и создаёт шедевры своими руками.

Ну, всё. Я заинтригована.

Глава 8

Шайен

Как кто-то выживает без Wi-Fi?

Я бросаю телефон на свою сторону кровати и тяжело вздыхаю. Застряла в своей старой комнате в окружении рюшей и пыльных штор на люверсах, и мне нечем заняться. Даже сверчки замолкают, подражая моей скуке.

Я разбираю свои коробки и достаю пригодную для гор одежду на ближайшую неделю. Её немного, но с несколькими майками и старыми фланелевыми рубашками, которые я нахожу в шкафу, сгодится.

После того долгого дня я возвращаюсь в дом своего отца, где он готовит нам с Коди обед, состоящий только из двух групп еды, которые он признает: мясо и картофель. Если его намерение состоит в том, чтобы я набрала несколько кило, то ещё парочка таких обедов сделает своё дело.

Сегодня вечером происходит первый семейный ужин с тех пор, как мой брат и отец приезжали во Флагстафф ко мне на выпускной. Но сегодняшний ужин не такой неловкий, как тот, последний. В конце концов, мой папа ненавидит тот факт, что я оставила «Jennings Contractors», чтобы пойти в колледж. Дело не в том, что он жалеет, что я получаю образование, а в том, что он презирает моё желание делать это в другом городе. Вдали от него, памяти о моей матери и наследия Дженнингсов. Более того, его бесит мой отказ взять его деньги на те пять лет моего отсутствия.

Мама говорила, что я как собака с костью. Как только нацеливаюсь на что-то, то сразу действую. Отнять эту идею можно только через мой труп.

Вот почему ползти домой и умолять адски больно.

Я перекатываюсь на свою сторону, кладу руки под подушку и смотрю на входную дверь. Даже когда она закрыта, я вижу маму, стоящую там. Она прислоняла бедро к стене, наклоняла голову и слушала, как я жалуюсь на тупейшую хрень. Мама была энергичной, самоуверенной; она кричала руками и смеялась всем телом. Но это те воспоминания, которые я должна откапывать. Как только я нахожу их, они превращаются в призрачные образы смерти. Её бесполезные руки, прижатые к телу, королевские, чрезмерно выраженные индейские скулы, выделяющиеся на фоне впалых, бледных щёк. Кости скелета, выступающие под тонкой кожей. Мои глаза обжигает, но ни одна слезинка не падает.

— Тук-тук… — Коди дважды стучит в дверь. — Ты одета?

— Да, конечно, — я шмыгаю носом и сажусь, потирая глаза. — Заходи.

Он открывает дверь и заглядывает внутрь.

— Я уезжаю.

— Уже? — я встаю с кровати.

— Да, — прищуривается он. — Ты в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Отстойно не иметь связи здесь, — я хватаю телефон с кровати. — Эта штука бесполезна, — бормочу.

Он поджимает губы, и я на мгновение вижу маму. Коди достается большая часть её генов навахо — тёмная кожа, чёрные волосы и сострадательные глаза.

— Что на самом деле тебя беспокоит?

Я держу телефон и слабо встряхиваю, избегая взгляда Коди.

— Тревор недоволен, что не может со мной связаться…

— И что? Он идиот.

— … могла бы получить ответ на электронные письма со всеми резюме, которые рассылала, но я не могу проверить…

— Не уверен, что это важно в десять вечера.

Я выдыхаю.

— Ну же, — он проводит рукой по воздуху. — Мы можем продолжать всю ночь, или ты скажешь начистоту.

Я прогибаюсь, зная, что он не сдастся, пока я не расколюсь.

— Понимаешь, просто тяжело находится дома.

Он опускает взгляд и кивает.

— Ага.

— Я просто… Вижу её везде, но не здоровую, а…

— Её больную, — он вламывается в комнату и ударяется бедром о мой старый рабочий стол. Огромная нога, «варёнки» и охотничий нож в чехле, прикреплённый к его бедру, выглядят смешно на фоне моего розового стола, вручную расписанного бабочками. — Я тоже.

— Как ты это делаешь, Код? Как ты можешь выдерживать, приходя в этот дом или даже жить в этом городе? Мне всё напоминает о ней.

— Легко, — он поворачивается и кивает в сторону гостиной. — Я делаю это ради него. Что бы мы не пережили, он прошёл через худшее. И укрыл нас от самого ужасного. Его никто не защищал. Он держал её, когда она потеряла способность говорить, но ей нужно было кричать. Говорил с ней, когда все остальные обращались с ней так, будто она уже умерла. Возможно, мы были её жизнью, Шай, но она была его жизнью. Это слишком большое бремя, чтобы нести одному человеку. — Он пожимает плечами. — Я не могу его оставить. Я — всё, что у него сейчас есть.

Я съёживаюсь из-за правды в его словах, поскольку чувство вины опустошает меня.

— У него есть и я. — Звучит, как защита, что только усиливает напряженность в моем животе. Дело в том, что я сбегаю, как только становлюсь достаточно взрослой, чтобы сделать это на законных основаниях. Выступаю против всего, что он хочет, и делаю все возможное для своего спасения. Это эгоистично, но все ради выживания. Я должна скрыться от боли.

Чёрт, проходит уже более шести лет с момента ее смерти, и находиться здесь всё ещё пытка. Но я когда-нибудь останавливалась, чтобы подумать, как больно было моему папе? Он самый смелый, сильный и самый упрямый человек, которого я когда-либо встречала. Поэтому и решила, что он будет в порядке. Когда-нибудь.

Я прислоняюсь к столу рядом с Коди.

— Как ты узнал обо всём этом? Он никогда не рассказывал.

— У нас была пара бесед между отцом и сыном за пивом, — он быстро обнимает меня. — Я не обвиняю тебя в том, что ты уехала, Шай. Ты изображаешь из себя крутую, но просто, чтобы скрыть, какая мягкая внутри.

Я наклоняю голову и рассматриваю тёмные глаза моего брата, у которых есть золотые пятнышки прямо как у мамы.

— Я твоя старшая сестра. И оставила тебя, когда ты нуждался во мне.

Его губы изгибаются в уголках.

— Ты можешь быть старше по возрасту, но я куда более зрелый.

Я пихаю его плечом, и он хихикает.

— Хорошо, что ты вернулась, — он встаёт и подходит к двери, но поворачивается, прежде чем пройти сквозь проём. — Когда эти люди с новостного канала позвонят и начнут предлагать тебе работу мечты, сделай нам одолжение в этот раз и оставайся на связи.

— Обещаю, — я опускаю подбородок, не в силах выдержать взгляд моего брата, так как гордость и грусть в его взгляде сжимают мне горло.

— Хорошо. Споки ноки.

Старая дверь закрывается с жалобным воем, который походит на мой. Я никогда не останавливалась, чтобы подумать, как больно моему папе после смерти мамы. До такой степени потерянная в торнадо эмоций, я не могла видеть за пределами своего собственного горя. Но всё же, зачем оставаться здесь в этом доме смерти, когда он мог бы жить в доме мечты мамы, окруженном воспоминаниями, когда она была здоровой, и у них вся жизнь была впереди? Позволить жить там чужому человеку, тому, кто понятия не имеет, какая это привилегия, быть так близко к последнему, что было важно для неё. Эта мысль заставляет мои мышцы напрячься.

Если кто и заслуживает жить в том доме, так это я. И с моим неограниченным по времени пребыванием я точно не смогу находиться в этом доме бесконечно.

Собака с костью, верно?

Я верну дом моей мамы.

Лукас

— Ну же, Бадди. Разве ты не голоден? — я держу на ладони горсть собачьей еды.

Он пятится глубже под пол и рычит.

— Хорошо. Всё в порядке, — я бросаю подушечки обратно в пластиковую миску и проталкиваю её под крыльцо. — Это твоё. Я не буду тебя донимать.

Несмотря на мои максимальные усилия выманить его из укрытия, он не выходит с тех пор, как впервые показался почти неделю назад. Каждую ночь я возвращаюсь с работы, заглядываю вниз, чтобы увидеть эти испуганные карие глаза, смотрящие на меня. Я должен предположить, что он выходит, когда меня нет, или, может быть, пока сплю, но когда я здесь, он прячется в своём укрытии.

Думаю, его до этого ранили, и он испытывает трудности с доверием. Я не хочу давить на него и отпугнуть. На самом деле приятно снова о ком-то заботиться.

Я сажусь за свой стол и открываю альбом. Ничего необычного, просто блокнот с чистыми листами для рисования, которые продаются для детей. Даже если бы у меня был телевизор, я не люблю его смотреть. Опасаясь сюжета в вечерних новостях или нескольких минут криминального шоу, которые вызовут потерю сознания. У меня есть куча комиксов, но я перечитывал каждый уже много раз, поэтому провожу время за рисованием.

Мои руки болят после выкладывания гипсокартона в течение всего дня, но этого недостаточно, чтобы помешать им двигаться по бумаге. С быстрыми штрихами и лёгким затенением глаз приобретает форму. Широкий, но поднятый вверх край, обрамленный ресницами, густыми и цвета угля. Радужная оболочка остаётся светлой, только местами с оттенком свинца, чтобы продемонстрировать цвет морской волны.

«Шайен».

Эта девушка застревает у меня в голове с момента нашей первой встречи. Она находится на рабочем месте, по крайней мере, раз в день, обычно, чтобы доставить кофе для персонала или заскочить и дать Нэшу подписать что-то важное. Я так близко к тому, чтобы подойти и поздороваться, но нервозность делает это невозможным, поэтому моим следующим лучшим решением становится её игнорирование. Но даже лучшие попытки не могут удержать мой взгляд от поисков её.

Эти первые несколько дней я ловлю её наблюдающей за мной. Она улыбается, и её проявления дружелюбия погружают меня глубже в работу. Вчера я обратил внимание, что она изучает меня взглядом, будто бы мой отказ приветствовать её выражает мою незаинтересованность. Вряд ли она догадывается, что я теперь думаю только о ней. Для кого-то вроде меня одержимость опасна.

Но сегодня самый худший день. Она даже не смотрит в мою сторону и ведет себя так, будто меня не существует. И это причиняет боль, что глупо, потому что я едва знаю эту девушку.

Кроме того, знаю, как она выглядит голой.

Мои пальцы сильнее сжимают карандаш.

У Шайен взрывной темперамент, и так же, как это меня пугает, я не могу удержаться от представления того, каково бы было узнать её получше. Но я никогда до этого не дружил с женщиной. Никогда не имел возможности даже узнать женщину. Те, которых я знал в прошлом, были бессердечными; все они, казалось, чего-то хотели от меня. Что-то, что я никогда бы не смог дать. Поэтому они брали это силой или пытались взять. Я качаю головой и возвращаюсь к странице, чтобы увидеть нарисованное карандашом изображение голого тела Шайен.

Именно поэтому Шайен Дженнингс лучше всего игнорировать меня. Я не похож на других парней, и она тот тип, который, вероятно, привлекают уверенные друзья. Надёжные. Непоколебимые.

Всё, что ко мне не относится.

Глава 9

Шайен

«Спасибо за Ваш интерес, но эта должность…»

— Чёрт возьми, — я швыряю свой телефон на рабочий стол и удерживаюсь от череды красочных ругательств. — Занята.

Проходит почти две недели с момента моей блестящей оплошности, и после отправки резюме и подачи заявления на каждую работу, которую мне удается найти, от полевого репортёра до научного сотрудника, в каждое существующее агентство новостей, я ничего не получаю.

Тревор говорит, что я, скорее всего, попадаю в чёрный список после оскорбления своего оператора.

— Ты была эмоционально нестабильной. Это первый пункт в списке табу широковещательных новостей, — говорит он, но я не думаю, что каждый телевизионный канал в этой стране знает об этом инциденте.

Одна ошибка. Одно оскорбление.

«Ох, кого я обманываю?»

Я застреваю в Пэйсоне на необозримое будущее. Пока я не выясню, как, чёрт возьми, оплачу образование за пятьдесят тысяч долларов, которым даже не могу воспользоваться.

Я так зла, что готова из кожи вылезти. Надеялась на ещё один шанс. Я не хочу после долгого рабочего дня в качестве секретаря в семейном бизнесе приходить в дом, где умерла моя мать. И все это лишь для того, чтобы каждый вечер смотреть повторные выпуски «Морской полиции» с моим отцом.

За то недолгое время с момента моего возвращения я обретаю только повседневность, которой жила, пока училась в выпускном классе, но с меньшим количеством друзей и с гораздо более удручающим будущим. Я стремилась к своим целям, и теперь застреваю в тине уныния, которая выглядит так же ужасно, как грязь Пейсона.

Я погружаю руки в свои волосы и сжимаю.

— Мне нужно убираться отсюда.

— Хорошо, — рядом со мной слышен грустный голос моего отца, и только я поднимаю взгляд, как он сует мне в лицо договор поставки.

— Убирайся отсюда и забери эту плитку.

— Плитку? — я выхватываю жёлтую бумагу из его руки. — Многовато белого известняка.

Он пожимает плечами.

— Клиент настаивает на отделке всего дома. Мне нужно, чтобы кто-то съездил на грузовике и забрал поддоны для перевозки. К тому же, — папа проводит пальцем по моему рабочему столу, пока он не начинает скрипеть — ты протираешь пыль в щелях моей мебели и бутылку со средством для очистки стёкол.

— Она была грязной, — будто это преступление — содержать моющие средства в чистоте. О’кей, даже я могу признать, что это слишком.

— Уже нечего чистить, — он кивает на договор поставки. — Тебе нужно немного проветриться, забери несколько поддонов, пока будешь на свежем воздухе.

Я встаю, хватаю свою сумку благодарная за то, что на мне удобная пара изношенных джинсов и мягкая футболка NAU — одежда идеально подходящая для поездки в более тёплую погоду Феникса.

— Я поеду. Где грузовик? — обычно его перевозят с места на место рабочие, и он редко припаркован у офиса без дела.

— В пути, — он поворачивается, чтобы вернуться к своему столу. — Я отправляю кое-кого с тобой.

— Что? — я следую за ним. — Почему?

Моё спокойное время для размышлений сейчас будет монополизировано музыкой кантри и методичным чмокающим звуком пережёвывания табака.

— Причины две: первая — женщине небезопасно путешествовать в одиночку, когда та Тень на свободе; вторая — тебе могут понадобиться дополнительные мышцы с этими поддонами.

Я долго выдыхаю, молясь о терпении. Вторая причина — полная хрень. Эти поддоны загружаются автопогрузчиком и связаны стяжными ремнями. Зная моего отца, я уверена, всё дело в первой.

— Сейчас светлое время суток, а Тень нападает только ночью. Мне не нужна няня.

Он приподнимает бровь.

— Я никогда ничего не говорил о том, чтобы с тобой нянчились.

— Тогда почему ты не позволяешь мне поехать одной?

Из открытого окна звучит грохот грузовика, заправленного дизелем.

Отец обходит меня, и я следую за ним наружу на солнце. Мои глаза вовремя приспосабливаются, чтобы увидеть, как дверь водителя распахивается, и две длинные, покрытые денимом ноги появляются из кабины грузовика, за ними следуют выцветшая красная футболка и бейсболка.

— Это что?..

— Лукас! — отец машет этому парню, и я разглаживаю переднюю часть моей рубашки, жалея, что на мне нет чего-то получше.

Дело не в том, что Лукас жутко красив, хотя так оно и есть. И не в том, что он сложен так, как должен быть сложен мужчина, не слишком раздутый из-за мышц, наращённых в тренажёрном зале, а стройный и сильный от тяжёлой работы. Широкие плечи, рельефные мышцы и узкие бёдра. И это также не имеет отношения к тому, что он ведёт себя так, будто я не существую, и он почти не оставляет мне шанса доказать обратное. И дело, конечно же, не в этих грубых руках, которые могут создавать изящные произведения искусства так же, как размахивать молотком.

Даже если это те вещи, которые непременно должны вызывать бабочки в животе, это не они.

Просто у нас есть что-то общее. Потеря родителя. Такой схожий опыт заставляет меня чувствовать себя незащищённой, когда мы находимся на расстоянии четырёх с половиной метров, запертые вместе в грузовике.

Лукас выравнивает свою голубую кепку и сокращает расстояние между нами большими шагами. Он поворачивает голову в мою сторону, но избегает глаз.

— Мэм.

— Я посылаю Шайен с тобой.

Тело Лукаса становится неподвижным. Внезапная компания причиняет ему неудобство. Почему, чёрт возьми, меня это раздражает?

— У неё есть договор поставки, и она всё уладит. Убедись, что эти поддоны закреплены, — отец выуживает кредитку из своего кармана и вручает её мне. — На бензин и обед.

Я киваю и засовываю её в свою сумку.

— Хорошо.

— Вы двое, держите меня в курсе. Завтра эта плитка нужна нам на месте первым делом, так что делайте свою работу и не проебите.

— Да, сэр, — Лукас поворачивается и лезет в грузовик.

— А тебе, значит, можно такие слова говорить?

Его губы дёргаются.

— Поезжайте сейчас. Берегите себя. Не будь слишком жёсткой с моим мальчиком. Он ранимый, — говорит он себе под нос.

— Подумаешь, — я тащусь к пассажирской стороне грузовика и залезаю внутрь.

Кабина пахнет, как мыло с нотками пряностей, опилок и дизельного топлива. Лукас смотрит вперёд, сжав руки на руле.

— Хочешь, я поведу?

Я стараюсь не пялиться на шрам на его шее.

Он нагибается и запускает двигатель вместо ответа на вопрос.

— Как хочешь.

Я кладу ноги на приборную панель и откидываюсь на сидении, устраиваясь поудобнее. Если бы я принадлежала к тому типу людей, кто мог бы спать, пока его жизнь находится в руках малознакомого человека, то так бы и сделала, чтобы разрядить обстановку. К сожалению, я не такой тип.

Мы едем в тишине добрых пятнадцать минут, и напряжение между нами растёт с каждым километром. Я наклоняюсь и неумело обращаюсь с радиоприёмником, надеясь, что звук нарушит оглушающую тишину. Во время спуска через горы всё статично, поэтому я быстро сдаюсь и настраиваю шторки кондиционера так, чтобы дуло на мою внезапно нагревшуюся кожу.

— Радиосигнала нет, — я барабаню пальцами по бёдрам. — Так… слушай, эта поездка будет достаточно непростой; мы можем узнать друг друга, чтобы убить время. — Его голова закрыта кепкой, и всё, что я вижу, это густые волосы цвета некрепкого кофе, которые выглядывают у его ушей и шеи. Он остро нуждается в стрижке. Его губы плотно сжаты, а челюсть немного щёлкает, но он хранит молчание. — Где ты научился рисовать?

— Не знаю, — он не отрывает глаз от дороги.

— Ты не знаешь?

— Нет, мэм. Просто всегда умел.

Немногословный человек.

— Откуда ты? — я хлопаю ладонями по своим бёдрам.

— А что? — мускулы его предплечий перекатываются.

— Просто пытаюсь завязать разговор.

Он прочищает горло, а его адамово яблоко подпрыгивает в течение этих нескольких секунд тишины, пока он раздумывает над ответом.

— Из Сан-Бернардино.

— Калифорния. Очень круто. О’кей, теперь твоя очередь.

Он притворяется безразличным, его челюсть сжата.

— Задай мне вопрос. О чём хочешь.

— Я не…

— Да брось, просто спроси что-нибудь.

Его руки сжимаются и разжимаются на руле.

— Первое, что приходит тебе в голову.

Он несколько секунд жуёт нижнюю губу.

— Какой… ну…

Снова тишина, и мне интересно, заговорит ли он, или мне придётся пялиться в окно ближайшие полтора часа.

— Твой любимый, эм… цвет?

— Зелёный. Видишь, это было не так сложно, разве нет?

Клянусь, я вижу, как часть его рта приподнимается в ухмылке.

— Нет, мэм.

— Почему ты упорно называешь меня «мэм»?

Он присматривается ко мне, и на мгновение я потрясена оттого, что удается поймать его быстрый взгляд. У него серые глаза. Тёмно-серые, как грозовые тучи. Но у меня нет возможности заглянуть в них глубже, потому как он возвращает взгляд к дороге.

— Я…

— Ты служил в армии?

— Нет.

— Был дворецким в каком-то шикарном поместье?

Ещё одна крохотная улыбка.

— Нет.

— Проводил время с королевской семьёй?

— Нет, — он прикусывает губы, чтобы сдержать улыбку.

— Хммм… был рабом?

— Нет, мэм, — его лицо превращается в камень, и я клянусь, это похоже на то, что невидимая стена между нами падает.

— Что ж, это хорошо, потому что рабство незаконно. Я была бы вынуждена сообщить об этом; людей бы арестовали. Наш маленький городок не нуждается в таком скандале, — я усмехаюсь, но он не отвечает, когда я отчаянно борюсь с напряжённостью, которая нас разделяет. — О’кей, я только что задала тебе несколько вопросов подряд. Теперь ты, вперёд.

— Зачем ты это делаешь? — бормочет он, и мне требуется секунда, чтобы понять, был ли это его вопрос или нет.

— Серьёзно? Это всё, на что ты способен? — гримасничаю я.

Он не отвечает.

Я подкладываю руки под колени, чтобы не волноваться.

— Папа говорит, что я никогда не справлялась с неловкой тишиной, но моя мама говорила, что я не справлялась с любой тишиной. Наверное, я просто понимаю, что пока мы сидим здесь, можем заодно узнать друг друга. В этом нет ничего страшного. Друзья делают это всё время.

— У меня нет друзей.

Я смеюсь, но этот звук получается печальнее, чем я планирую.

— У меня тоже.

Ещё одно сходство между нами.

Тишина снова возрастает, и воздух в кабине находится под напряжением с почти ощутимой энергией.

— Твоя мама, она… — его губы сжимаются, и мышцы его предплечий перекатываются.

— Она умерла, когда мне было шестнадцать. Боковой амиотрофический склероз.

Он кивает, но не произносит обычную сочуствующую речь, что он сожалеет и знает, что моя мама сейчас в лучшем месте, и за это я благодарна.

— Что насчёт твоей?

— Как?.. — у него перехватывает дыхание.

— Я услышала твой разговор в закусочной.

Его веки дрожат, затем внезапно сжимаются в гримасу.

— Я не должна была спрашивать.

Он смотрит на дорогу, его челюсть напрягается, и он трясёт головой, как бы избавляясь от воспоминаний.

— Игра в одни ворота. Ясно, — я разоткровенничалась, но он закрывается, когда мои вопросы становятся личными.

— Мэм?

— Шай. Энн. Шайен. Не так уж и сложно.

— Я знаю…

Я полностью поворачиваюсь к нему.

— Тогда почему ты продолжаешь называть меня «мэм»?

«И почему ты не говоришь со мной?»

Гнев нарастает в моей груди, как и разочарование из-за его упорства держать меня на расстоянии вытянутой руки. Он игнорирует меня на работе, уходит с дороги, чтобы избежать меня. Требуется целая куча самообладания, чтобы холодно относиться к кому-нибудь, и я ни за что в жизни не могу понять, почему он так поступает со мной.

— Если я сделала что-то, что тебя расстроило…

— Ты не делала, у меня… плохо с… — он размахивает рукой между нами — … этим.

— Этим?

— Пустой болтовнёй. Или с любой болтовней. Я не лажу с людьми.

Это самое большее, что он выдает до сих пор. Может быть, вся эта затея узнать друг друга лишняя.

— Сыграем в «Would you rather»?

— Что это?

— Я называю две вещи, и всё, что тебе нужно — выбрать, что бы ты скорее сделал. Не сложно?

— Думаю, да.

— О’кей, итак, Лукас, ты бы предпочёл гулять голым по снегу или голым по пустыне?

Он поворачивается ко мне, его брови низко опущены, но в его выражении есть шутливость.

— Почему я голый?

— Без причины, просто выбери одно.

Его лицо очаровательно кривится от отвращения.

— Боже, хм… наверное, лучше голым в пустыне.

— Я тоже. Хорошо, твоя очередь.

— Ох, эм … — его нога подпрыгивает в нервном ритме. — Ты бы предпочла, э-э… быть атакованной акулой или… — он снова пожёвывает свою нижнюю губу, и я пытаюсь не пялиться.

— Акулой или?..

— Или… медведем?

— Ооооо, это хороший вопрос. Хммм… — я постукиваю по подбородку, думая. — Акула будет означать воду и вдобавок боязнь утонуть, что, если подумать, может быть неплохо.

Он смотрит на меня.

— Быстрая смерть.

— А, — он кивает.

— Во время боя с медведем ты, скорей всего, будешь в сознании. В смысле, если только он сразу не укусит тебя за шею. В этом случае я бы выбрала медведя, но что, если он этого не сделает, и ты был бы вынужден смотреть, как он ест твои внутренности. — Я вздрагиваю. — Да, я выбираю акулу. Что насчёт тебя?

— Я собирался сказать, что медведя, но… ты меня отговорила.

Впервые с момента нашей встречи он действительно улыбается. Большая, широкая и такая яркая, что почти ослепляет, улыбка. Это детское счастье, редко встречающееся у взрослых, которые так измучены жизнью, что у них нет больше возможности испытывать чистую радость. Это потрясающе. Я сижу неподвижно, совершенно очарованная, и делаю мысленный снимок.

Лукас

Ей следует прекратить смотреть на меня. Как будто и так недостаточно сложно избегать её взгляда, притягивающего и любопытного одновременно. А ещё её запах. Дразнящий на свежем воздухе, но в кабине грузовика он будто бы проникает в меня. Аромат напоминает мне о чистых простынях и свежих цветах. Без примесей, но при этом многогранный. Умиротворяющий и опьяняющий. Я сопротивляюсь стремлению расслабиться в её присутствии, полный решимости пережить этот день без потери сознания, которая затемняет мой разум.

Мы уже почти у склада, чтобы забрать плитку, но не можем добраться туда к сроку. Её игры в стиле «узнай меня» и лёгкий смех заставляют меня чувствовать себя спокойнее, нежели в безопасности.

Может быть, дело в её откровенном стиле общения. В способности идти напролом и говорить всё, что она думает, не переживая о последствиях. Такая, какая есть, остаётся собой и не извиняется за это. Она смелая, несмотря на её пол, и я не могу не восхищаться этим. Когда её любопытство направлено на меня, когда она смотрит на меня, будто я головоломка, которую нужно решить, мои страхи усиливаются, а тьма обволакивает.

Мы совсем близко к большому кирпичному зданию.

— Если можешь, притормози там, — Шайен указывает на погрузочную платформу на складе. — Я пойду и позвоню в дверной звонок.

Без труда паркуюсь, и она выпрыгивает, но вместо того, чтобы сидеть в грузовике, я следую за ней к двери. Она поднимает руку, чтобы нажать на звонок, и слегка подпрыгивает, когда замечает меня позади, но улыбается.

Моя грудь сильно пульсирует из-за её проявления симпатии. Боже, я жалкий.

Дверь распахивается, показывая Джима, менеджера склада, которого я пару раз встречал ранее.

— Добрый день, сэр. Мы здесь за травертином, заказанным мистером Дженнингсом.

— О, само собой, Лукас, — он жестом приглашает нас внутрь. — Входите. Я заберу его на погрузчике.

Она нацеливает на меня раздражённый взгляд через плечо, и так же, когда мы играли в «Would you rather», это странное ощущение покалывания на лице заставляет меня улыбаться так широко, что мои зубы становятся холодными.

Далее происходит нечто удивительное. Я смотрю, как её взгляд скользит к моим губам, и раздражение в её выражении смягчается и превращается в белоснежную улыбку. Крошечный румянец появляется на её щеках, светлый оттиск розового на её оливковой коже. Бесчисленное множество эмоций, которые так открыто играют на её лице, — самая пленительная вещь, которую я когда-либо видел. Оставаться беспристрастным рядом с этой женщиной оказывается труднее, чем я думаю.

— Если вы хотите проверить… — голос мужчины отрывает моё внимание от Шайен, и он движется к сложенным друг на друга поддонам, доверху заполненным бежевой и тёмно-коричневой травертиновой плиткой под мрамор. — Убедитесь, что всё соответствует заказу.

Шайен направляется туда со своим договором поставки, быстро выполняет расчёт и сверяется с листом.

— Всё на месте.

— Хорошо, давайте её погрузим, — Джим хлопает по лежащей плитке.

Через тридцать минут мы отрываемся от нескольких сотен килограммов плитки, крепко привязанных к грузовику.

— Я не понимаю, — бормочет Шайен.

— Что?

— Почему папа настоял на том, чтобы я приехала. Ты и так тут прекрасно справляешься.

Я пожимаю плечами, но не выражаю никакого мнения на этот счёт. Я также потрясён решением мистера Дженнингса отправить её со мной. Он ничего не знает обо мне, моём прошлом, и о том, что я сделал. Если бы знал, то никогда не доверил бы мне свою дочь. Скорее всего, он собрал бы горожан с вилами и выгнал бы меня. Поэтому мне нужно держать язык за зубами и не высовываться, дабы сберечь то немногое, чего мне удается достичь.

— Я бы убила за тако с жареным зелёным чили, — она поворачивает эти пронзительные голубые глаза ко мне так быстро, что прядь её блестящих чёрных волос падает на лицо. — Ты голоден?

Мой живот скручивает от сочетания голода и страха, но я киваю.

— Тебе нравится еда коренных американцев?

— Никогда не ел её.

— Хочешь попробовать? — её лицо озаряется воодушевлением.

Я стараюсь держаться подальше от пищи, приготовленной для меня, и придерживаюсь того, что пресно и безопасно, но боюсь, что мой отказ сотрёт с её лица этот взгляд, а мне он вроде как нравится.

Я киваю.

— Есть отличное место, где мы можем остановиться по пути из города. Раньше я ходила туда при любой возможности, которая предоставлялась, только когда мы с Тревором скрывались в Долине (прим. пер. — Phoenix Valley). Они готовят лучшее…

— Кто такой Тревор? — этот вопрос слетает с моих губ, прежде чем я успеваю спохватиться.

— Э… на самом деле никто. Коллега. Бывший коллега, — поджимает губы она.

Моя кожа внезапно кажется слишком тугой, как только я думаю о том, что она проводит время с этим Тревором. Это безосновательно и совершенно нелепо; красивая женщина, как она, вероятно, проводит время с большим количеством парней. Это не моё дело.

Она даёт мне указания, которые ведут нас к крошечной хижине недалеко от шоссе. На вывеске с облупленной ярко-голубой краской читается надпись «THE FRY HOUSE», но F — всего лишь очертание буквы, которой больше здесь нет. А парковка — не что иное, как плоское пятно грязи по соседству с несколькими старыми деревянными скамейками для пикника, разбросанными вокруг этого простенького здания.

Ароматные специи наполняют воздух вместе с нотками масла для жарки и сладкого теста. У меня текут слюнки и это не всегда хорошо.

— Не пугайся. Выглядит подозрительно, но тут безопасно. Я обещаю, — Шайен поднимает бровь, когда мы направляемся к единственному окну этого здания. — Ты мне доверяешь?

Я никому не доверяю.

— Не особо.

Она хохочет, и я ощущаю этот звук каждой косточкой.

— Я закажу обед. А ты найди нам место в тени.

Движением руки она прогоняет меня в сторону скамьи для пикника, которая оказывается под тенью большого дерева пало-верде.

Я вытираю ладони о джинсы и пытаюсь избавиться от влияния этой женщины, в то время как сижу на поверхности стола с ногами на скамейке. Весёлый звонкий голос Шайен доносится до меня по ветру и мало способствует успокоению моих нервов. Я бегло осматриваю местность для отступления.

Четверо мужчин, одетые в покрытую потом и грязью одежду, говорят по-испански и едят так, будто они долго работали на солнце. Похоже, что они едят большие, нестандартнве тако, они воздушные и завёрнуты в жёлтую бумагу. Один из мужчин ловит мой взгляд и изучает меня.       

Я опускаю глаза и натягиваю кепку, сердце глухо стучит в груди. Независимо от того, сколько проходит времени, я не могу отделаться от навязчивой мысли быть узнанным. Хотя и не похож на того истощённого мальчика, каким был десять лет назад, и это другой город, другое время, другой я.

— Не переживай так. Я обещаю, что тебе понравится, — Шайен подходит ко мне с бумажной тарелкой в каждой руке и банками газировки под мышками. Она ставит тарелку мне на колени и усаживается рядом со мной, прежде чем передать мне «Колу».

Я рассматриваю жёлтую бумагу, в которую завёрнута пышная булочка и то, что похоже на измельчённое мясо, сыр, сметану и салат.

— Что это?

Она открывает свою «Колу» и делает большой глоток, причмокивая губами.

— Тако, — она показывает на мою тарелку. — Попробуй.

Её тарелка стоит на коленках, а длинные тонкие пальцы осторожно разворачивают конец тако, и она подносит его ко рту, кусает и стонет.

— О, ничего себе, даже лучше, чем я помню.

Я опускаю глаза на своё, гадая, с какого края начать.

— Оно тебя не укусит, — говорит она с полным ртом еды.

— У меня… у меня было пищевое отравление, когда я был ребёнком. Часто.

Она облизывает сметану со своего пальца.

— Из-за тако?

— Нет, но… — существует очень мало продуктов, которые в какой-то момент не делали бы меня неизлечимо больным. — Я не ем пищу, которую не приготовил сам.

Она мычит, и я боюсь взглянуть на неё, потому что она замечает, какой я чудила.

Но затем моя тарелка исчезает. Я смотрю, как она разворачивает конец моего тако и откусывает такой же кусок, как от своего, жуёт и проглатывает.

— Вот, — она ставит тарелку обратно мне на колени. — Теперь, если мы заболеем, то сделаем это вместе.

Мои щёки начинают болеть, прежде чем я понимаю, что улыбаюсь. Она рискует получить пищевое отравление ради меня. Настолько, насколько мысли о проглатывании этой еды достаточно, чтобы мне стало плохо, но я не хочу разочаровать её.

Подражая ей, я разворачиваю бумагу и подношу тако ко рту, молясь, чтобы отравление, если случится, настигло меня дома, где я могу быть жалким за закрытыми дверями.

— Ну же. Всё в порядке, я обещаю, — она прижимает кончики пальцев к моей руке, направляя еду к губам, и от тепла её прикосновения я ёрзаю на месте.

Медленно кладу тако в рот, кусаю и жую. Чувствую, как взрываются мои вкусовые рецепторы.

— Вкусно.

— Правда, ведь? Моя мама говорила, что Мексика украла тако у её народа. Она говорила, что индейцам Навахо принадлежали все вещи, сделанные из кукурузы, включая тако, хотя, — она поднимает свою еду и рассматривает её, — уверена, что это всё из муки.

Её мать была Навахо. Это объясняет отличие цвета её лица от отцовского.

— Ты и Коди, вы, ребята, похожи на неё.

Она печально улыбается.

— Мама говорила, что гены Навахо всегда доминантные. И что мои глаза — случайность.

Будто реагируя на вызов, ясные голубые глаза светятся, чтобы подтвердить это.

— Они красивые, — я вздыхаю и опускаю взгляд на землю.

«Глупый, глупый, глупый».

— Я имею в виду, цвет… подходит.

— Спасибо, — в её голосе слышна улыбка, но я не осмеливаюсь взглянуть. Ведь она так пристально смотрит на меня, что иногда мне кажется, будто она знает, как часто я думаю об этих глазах. Сколько раз имитировал изгибы её тела в своих рисунках. Небольшие впадины и женственные округлости её фигуры — это шедевры, как игровая площадка для глаз. Я думаю о том, чтобы вырезать её из дерева, мечтаю о том, чтобы использовать её голое тело в качестве холста. Фантазирую о чём-то большем, в чём вряд ли когда-нибудь буду готов признаться.

Моё сердце уходит в пятки от такого же чувства беспокойства, как во время нашей первой встречи. Волнение, смешанное с чем-то порочным, с потребностью, которая заставляет пальцы моих ног сжиматься, а кожу наэлектризовываться. Нет, в этом явно нет ничего хорошего.

Глава 10

Шайен

Каждый кусочек тако, который откусывает Лукас, похож на то, как ребенок впервые открывает для себя мороженое. Сначала он нервничает, потом кусает робко, но охотно, а теперь в экстазе. Он пережевывает каждый кусочек, и трудно не смотреть на яростные мышцы его челюсти, когда они сокращаются и расслабляются под гладкой, загорелой кожей. Я изучаю кончики его волос, которые торчат вокруг кепки, в основном прямые, но с небольшими завитками на затылке. Интересно, они такие же мягкие, как кажется?

Его жевание замедляется, и взгляд перемещается на меня.

— Что?

— Хм? Ничего. — Я отхлебываю свою колу, надеясь спрятать за ней лицо.

Он хмурится, но возвращается к своей еде, и я знаю, что он не будет давить на меня.

За те несколько часов, что мы проводим вместе, я понимаю, что Лукас никогда не давит и не провоцирует. Он довольствуется тем, что ему приходится делать, больше последователь, чем лидер, предпочитает, чтобы ему говорили, что делать, и если бы не моя попытка поговорить по дороге, Лукас, вероятно, даже не заговорил бы, если бы к нему не обратились.

Даже не предполагала, что это может быть привлекательным качеством в мужчине. Всю свою жизнь я окружена властными мужчинами, которые думают, что могут принимать все решения за меня. Черт возьми, я встречалась со своим продюсером. Все, что он когда-либо делал, это говорил мне, что делать, как на работе, так и в наших отношениях. Я не помню времени, когда могла быть с мужчиной без необходимости быть начеку или готовиться к битве из-за чего-то.

Вот почему Лукас такой бодрящий.

Он кладет свою пустую бумажную тарелку между нами. Это глупо, но у меня внутри вспыхивает раздражение от того, что он разделяет нас мусором.

— Это было вкусно. Спасибо тебе.

— Рада, что тебе понравилось. — Я беру наши пустые тарелки и складываю их в форме тако, отправляя в ближайший мусорный бак.

Женщина, которая нас обслуживает, что-то говорит мне по-испански — большинство людей путают мою наполовину навахскую, наполовину кавказскую кровь с мексиканской — и поднимает белый пластиковый пакет, наполненный едой, которую я заказываю.

— Спасибо. — Я хватаю сумку и чуть не спотыкаюсь о маленькую девочку, которая проносится мимо меня, убегая от мальчика, в то время как пожилая женщина ругает их по-испански.

Я поворачиваюсь к грузовику и нахожу Лукаса, проверяющего храповые ремни и закрепляющего поддоны с плиткой для подъема на холм. Его плечи и мышцы спины напрягаются под рубашкой, и мой взгляд прикован к полоске загорелой кожи там, где его джинсы приспущены. Одежда поношена, но в ней больше небрежности, чем неопрятности. Он видит, что я приближаюсь и указываю на сумку в своей руке, надеясь, что это отвлечет его от того, как я откровенно таращусь на него.

— Ужин. Думаю, моему отцу, Коди и тебе не помешало бы хорошо поужинать сегодня вечером.

Его брови сходятся вместе, и он моргает.

— Мне? — он выглядит искренне шокированным.

Я легонько шлепаю его по плечу. Он дергается, устремляя взгляд на место удара.

— Да, тебе.

Все еще изучая свою руку, он бормочет:

— Почему?

Я упираю руки в бедра и наклоняю голову.

— Тебе понравилось тако, верно?

Его угольно-черные глаза, наконец, скользят вверх, чтобы встретиться с моими, но расслабленное и восторженное сияние, которое я замечаю раньше, сменяется чем-то другим. Он выглядит настороженным, но любопытным.

— Да, мэ-э-эм... Шайен.

— Так позволь мне угостить тебя ужином. — Покупка дополнительных тако кажется невинным жестом, но, судя по тому, как напряженно он смотрит на меня, я думаю, что между нами в данный момент происходит что-то тяжелое.

Без предупреждения он быстро опускает подбородок и топает мимо меня.

— Нам пора идти.

Я стою там несколько секунд, но вздрагиваю, когда двигатель оживает, и бегу к пассажирской стороне.

Забираюсь внутрь, ставлю сумку у ног и пытаюсь устроиться поудобнее, чтобы ехать домой, несмотря на напряжение, которое накатывает и покалывает мою кожу. Я смотрю, как на часах тикают минуты. Двигатель грузовика кажется слишком громким в тихой кабине, и на пятнадцатиминутной отметке я больше не могу выносить тишину.

— Итак... Чем ты занимался до того, как переехал в Пейсон?

Его ресницы трепещут, но губы остаются сомкнутыми.

— Я заставляю тебя чувствовать себя неловко, Лукас?

Он моргает, и сжатая челюсть смягчается.

— Немного.

— Почему? У меня такое чувство, что ты предпочел бы, чтобы я заткнулась, а наше совместно проведённое время в этом грузовике закончилось.

Он не подтверждает и не отрицает этого.

Мне совсем не нравится, как это ощущается.

— Хорошо. — Я не буду заставлять его говорить.

Отворачиваюсь от него, прислоняюсь виском к окну и решаю, что закрытые глаза помогут мне пройти последний этап путешествия, не обрушивая ад на бедного парня.

Но на самом деле... Я делаю все возможоое, чтобы развеять это необъяснимое напряжение между нами, но он отказывается это отпускать. Я не жду, что он поцелует меня в задницу, но было бы неплохо, если бы он приложил немного усилий, чтобы вступить в контакт. Он один из тех тихих вычурных типов, антиобщественных и неуклюжих, но все же! Могу сказать, что он заставляет себя говорить со мной, и даже это дает мне минимум. Меня бесит, что это вообще имеет для меня значение.

Неважно. Пусть себе мучается и размышляет над своим художественным дерьмом.

— Почему тебя называют Застенчивой (Shyann, сокр. Shy — имя героини, shy — застенчивый)?

Я пристально смотрю на него и должна напомнить себе, что он не делает ничего плохого, так что посылать ему смертельный взгляд, вероятно, не круто с моей стороны.

— Потому что это мое имя. — Тупица.

— Хм. — Его задумчивый взгляд сканирует горизонт.

Я возвращаюсь к созерцанию пейзажа.

— Но ты не стесняешься.

— Нет. И не собираюсь. — Я тяжело вздыхаю. — Мою мать звали Анника. В культуре коренных американцев давать имя своему ребенку после его рождения, в соответствии с тем, кто он, как он себя ведет или как выглядит. Энн была взята из имени моей мамы, и мой дедушка считает, что, получив имя Застенчивой, я была проклята быть противоположностью.

Лукас издает звук, нечто среднее между смешком и раздражением.

— Мое второе имя Голубые Глаза. — Я показываю на свои глаза. — Очевидно. Это немного чересчур, поэтому я отказалась от «глаз» и оставила Шайен Блу (blue — голубой, отсюда и имя Блу).

Он улыбается. Улыбка небольшая, но теплая.

— Если ты думаешь, что это плохо, то имя моего брата еще хуже. Мой отец назвал его Коди. Мама дала ему второе имя. Шайла.

— Что это значит?

— Это брат на языке навахо. Его зовут Коди Брат Дженнингс. — Фыркая от смеха, Лукас переводит взгляд на меня. — Ты, должно быть, думаешь, что мы сумасшедшие.

— Нет. — Он выглядит встревоженным и надвигает кепку пониже, чтобы прикрыть глаза. — Ты скучаешь по ней.

То, как он это говорит, его слова пронизаны детским очарованием, как будто хочет понять меня, заставляет излить свои самые глубокие темные секреты.

— Иногда так плохо, что я не могу дышать.

— Уверен в этом. Я слышу это в твоем голосе, когда ты говоришь о ней.

Жаль, что не помню больше. Как бы я ни старалась вспомнить простые вещи, такие, как выглядели ее руки после утренней прогулки в саду, или как они чувствовались, когда обнимала меня, воспоминания ускользают от меня, как песок сквозь пальцы. Но я никогда не забуду мягкость на лице моего отца, когда он смотрел на нее. И никогда не забуду выражение его лица, когда он смотрел, как она делает свой последний вдох, и, конечно же, то выражение, которое было у него на лице, когда он смотрел на нее, сидя у ее постели в течение нескольких часов после ее смерти.

Еще хуже то, как она выглядела, ее хрупкие руки, прижатые к грудной клетке, были бледнее, чем простыня, покрывающая ее изможденное тело, ее глаза были слегка приоткрыты, как и губы, совершенно лишенные жизни. Души.

Мои глаза горят, и меня охватывает разочарование. Почему каждое мое положительное воспоминание превращается во что-то уродливое? Нет ни единой мысли о ней без упоминания смерти.

Раздражение от того, что у меня отнимают хорошие воспоминания, заставляет меня хотеть выпрыгнуть из своей кожи.

Вдалеке появляется синий знак. Это именно то, что мне нужно. Я уверена, Лукасу это не понравится, но сейчас мне на все плевать, я просто хочу, чтобы боль ушла.

Указываю на вывеску.

— Сверни туда. Мне нужно кое-что сделать. Это займет всего секунду.

Лукас

Это слишком близко.

Когда она спрашивает меня о том, чем я занимался до переезда в Пейсон, на краю периферийного зрения мелькает тьма. Я в ловушке в грузовике и не могу убежать, поэтому сосредотачиваюсь на ней и задаю вопрос о ее имени. Но изучение Шайен — это обоюдоострый меч, потому что чем больше я узнаю, тем больше хочу знать.

Теперь я на чужой территории.

На вывеске впереди написано: «ПРИЮТ МЕРТВЕЦА».

Мы в сорока пяти минутах езды от Пейсона и Финикса, вокруг ничего на мили, и она хочет быстро заехать в «Приют мертвеца»?

— Мы сказали мистеру Дженнингс...

— Я знаю, — ее слова срываются в нетерпении. — Мы доберемся туда на пятнадцать минут позже, чем планировали, и до сих пор мы хорошо провели время. Я не думаю, что это будет иметь большое значение.

— Я...

— Пожалуйста, — шепчет она, ее глаза устремлены в окно.

Я включаю поворотник и выезжаю на улицу.

— Спасибо, — она указывает. — Хорошо, следуй по грунтовой дороге. Я скажу тебе, где остановиться.

Я выполняю ее просьбу, и через пять миль она жестом просит меня остановиться. Прежде чем грузовик полностью останавливается, она выскакивает и мчится через густые заросли леса. Я запираю дверь и бегу за ней. Потеря дочери босса в лесу кажется верным способом добиться своего увольнения, или убийства.

К счастью, она топает, поэтому, следуя за звуком хруста подлеска, ее легко найти. Держусь на приличном расстоянии и надеюсь, что она знает, куда идет и как вернуться, потому что я ни на что не обращаю внимания, кроме как избегаю покачивания ее бедер в обтягивающих джинсов.

Через несколько минут краем глаза вижу вспышку зеленого цвета, как будто бросают ткань. Когда поднимаю глаза, то спотыкаюсь о камень, но ловлю равновесие, глазея на открывающийся передо мной вид.

Шайен снимает рубашку, стоит в черном лифчике и джинсах, прыгая на одной ноге, чтобы снять ботинок.

Она раздевается догола.

Я моргаю, глядя на грязную землю, и заставляю свои глаза оставаться на месте.

— Давай же, Лукас!

При звуке моего имени инстинкт заставляет меня дернуться, взглянуть вверх и... О, Боже, она стягивает джинсы с бедер. Совсем как той ночью у реки.

Я поворачиваюсь спиной, все мое тело напряжено, а одна очень конкретная часть пульсирует.

— Я... я просто... эм...

— О, да ладно тебе! Это будет весело!

Что будет весело? Раздеться догола в лесу? Это что-то вроде игры «Ты Бы Предпочел»? Оказаться голым в пустыне или в...

Она сжимает мое плечо, и я оборачиваюсь. Не моргаю, потому что не могу оторвать глаз от Шайен, стоящей передо мной в одном лифчике и трусиках. У меня пересыхает во рту, но это потому, что моя челюсть широко раскрыта. Захлопываю ее.

Я запоминаю, что находится под этими полосками ткани. У меня тяжесть и покалывание между ног, и, если она посмотрит, то заметит это, хотя, слава богу, этого не происходит.

— Но эм... — я киваю на ее плоский, мягкий живот.

Она берет меня за руку.

— Эй...

Мои глаза устремляются к ней.

— Тебе не нужно прыгать, если ты не хочешь.

— Хорошо. — Я облизываю губы и надеюсь, что она не чувствует, как сильно меня трясет.

— Но ты должен это увидеть. — Она поворачивается и тащит меня несколько ярдов через лес, пока не останавливается и не указывает. — Вот.

Я подхожу ближе, и деревья расступаются, открывая приличных размеров бассейн у подножия скалы.

— Ух ты...

— Это «Приют Мертвеца». Я все время приезжала сюда летом...

Она говорит, но мой разум замирает от близости ее тела.

— ... остаться на весь день и поплавать...

Я чувствую тепло ее кожи на своем предплечье.

— ... и Сэм бы...

Я моргаю и сосредотачиваюсь на ней.

— Сэм?

— Да, подруга...

— Ты сказала, что у тебя нет друзей.

— Я не знаю. Уже нет. Она работает в «Пистолс Питс», и хотя мы расстались в плохих отношениях... — она моргает и качает головой. — В любом случае, мы хорошо провели здесь время.

— Нет. — Я делаю шаг назад, увлекая ее за собой. — Ты не можешь прыгнуть.

Она прищуривается, глядя на меня.

— Конечно, я могу.

— Это безопасно?

Моя хватка становится крепче, и она подходит достаточно близко, чтобы я мог почувствовать тепло ее грудей, соприкасающихся с моими ребрами.

— Лукас, ты мне доверяешь?

— Нет. — Слово вырывается дрожащим шепотом.

Нежная улыбка смягчает ее лицо, и обеими руками она пытается ослабить мою хватку настолько, чтобы освободиться. Секундой позже поворачивается, делает четыре длинных шага и исчезает с каменного утеса.

Крик, который можно описать только как гортанный восторг, эхом отражается от стен каньона и прорезается сквозь деревья.

Бегу к краю, но там нет ничего, кроме круга белых пузырьков, омрачающих некогда спокойный пруд.

Жду, пока она всплывет, и как раз в тот момент, когда я собираюсь прыгнуть и спасти ее, она выныривает из воды с диким воем.

— Это было потрясающе! — она машет мне рукой. — Вода идеальна!

С адреналином, струящимся по моим венам, я позволяю себе на мгновение задуматься, каково это быть таким же свободным, как Шайен. Все, что я делаю, взвешивается с учетом опасности появления приступа. Угроза потерять сознание всегда тянет меня назад, чтобы перейти на более безопасную, менее рискованную сторону любой ситуации. Но что-то в ней заставляет меня хотеть стараться сильнее и рискнуть, как и других двадцатипятилетних парней. Звук ее визга разжигает огонь в моей груди, от которого мне хочется прыгнуть.

Риск потерять сознание может стоить нескольких секунд эйфории, которую я не испытываю с тех пор... Не могу вспомнить.

Я думаю о том, чтобы отступить и крикнуть ей, чтобы она встретила меня у грузовика, но что-то тянет меня к ней. Часть меня задается вопросом, не является ли это ничем иным, как желанием быть рядом, оберегать ее, потому что она принадлежит мистеру Дженнингсу, ведь я перед ним в долгу. Но как только эта мысль приходит мне в голову, так же возникают и другие.

Я хочу ей нравится.

Я хочу, чтобы она видела во мне храбреца.

Я хочу знать, каково это — быть нормальным.

Опускаюсь на камень и развязываю шнурки своих рабочих ботинок, сбрасываю их и набиваю носками. В свою кепку я кладу ключи от грузовика, бумажник и рубашку. Расстегиваю ремень, стягиваю джинсы, и по моим венам разливается адреналин.

— Лукас! Ты все еще там?

Я не отвечаю, но вместо этого стряхиваю онемение с рук и подпрыгиваю на носках.

— Я могу это сделать. Я могу это сделать. — Проверяю глубины своего разума и не нахожу никакой тьмы, задерживающейся на краю.

— Лукас! Куда ты делся?

Прежде чем я успеваю передумать, бегу и отталкиваюсь от края острого обрыва.

Я невесом.

Мои ноги брыкаются, а руки машут, когда тело инстинктивно реагирует, пытаясь бороться с гравитацией.

Еще один долгий вой от Шайен, и мой желудок подступает к горлу, когда я падаю и ударяюсь, это оживляет меня.

Вода бурлит вокруг меня. Не осознавая, как глубоко нырнул, я выныриваю на поверхность.

Я все еще здесь. Никакого затмения.

Я плыву с бунтарским криком, на который никогда не знал, что способен, за которым следует судорожный вздох.

— Срань господня! — ее глаза широко раскрыты, и я ухмыляюсь, видя явный шок, отразившийся на ее лице. — Не могу поверить, что ты прыгнул!

Она подплывает ближе ко мне, с ее черных ресниц капает вода, привлекая мое внимание к ее светлым глазам, которые, кажется, отражают блеск в воде. Я поражен силой ее восторга и волной, которую она посылает мне в лицо.

— Это было чертовски круто!

Вот тогда-то это и происходит. Приступ смеха, на который я не знал, что способен, вырывается из моей груди и эхом отражается от каменных стен, и в этот момент я свободен. Она не может знать, какую победу я одерживаю, но то, как ее взгляд встречается с моим, и выражение ее лица смягчается, поэтому не могу не задаться вопросом, знает ли она.

Мой смех затихает, когда я гребу в воде, чтобы удержаться на плаву, потерявшийся в ее глазах.

— Я не думала, что ты это сделаешь! Видел, какое расстояние ты преодолел? — ее подбородок то опускается в воду, то выныривает из нее, когда она гребет ногами, чтобы удержаться на плаву. — Тебе было больно, когда ты приземлился?

Моя кожа чувствительна, но я не думаю, что это от удара.

— Не совсем.

— Понравилось? Я имею в виду, тебе должно было это понравиться, верно?

Улыбка практически разрезает мое лицо надвое.

— Мне это понравилось.

— Ты полон сюрпризов, Лукас. — Она брызгает на меня и, смеясь, уплывает к скале, освещенной ярким солнечным светом.

Приподнявшись, она ложится на спину, и совсем не так грациозно, как я себе представляю, когда читал сказку Ганса Христиана Андерсена о русалке на скале. Нет, она падает на спину, раскинув руки и ноги, тяжело дыша.

— Тебе следует выйти на солнце. — Ее глаза закрыты, и свет заставляет ее кожу светиться. Мой взгляд следует по тонкой шее, которая ведет к углублению между круглыми грудями с горошинками на вершине.

Мое видение чернеет.

Нет! Я мысленно отталкиваю его назад. Почему именно сейчас? Мне ничего не угрожает, и я чувствую себя лучше, чем когда-либо за долгое время. В безопасности. Она не представляет угрозы.

— Надо обсохнуть, чтобы мы могли отправиться в путь. — Ее черные волосы рассыпаются по камню вокруг плеч.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, чтобы сдержать темноту. Шайен, почти голая передо мной, слишком отвлекает, и если я не сосредоточусь, то никак не смогу удержаться от потери сознания.

Мои ноги дрыгаются, держа меня на плаву, и я приветствую холодную воду, молясь, чтобы она охладила мою разгоряченную кровь, чтобы я мог восстановить свои стены.

Голос в глубине моего сознания шепчет свое предупреждение.

Я слишком близко. Слишком беззащитен перед этой женщиной. В ее присутствии вся моя защита испаряется, и провалы в памяти становятся постоянной угрозой, с которой мне придется бороться, чтобы сдержаться.

Я бы никогда не хотел причинить боль Шайен.

Но если провалы в памяти вернутся, нет никаких сомнений... Я это сделаю.

Глава 11

Шайен

— Мы на месте.

Я моргаю и понимаю, что полностью отключилась на последние тридцать минут поездки. Хотелось бы сказать, что из-за выброса адреналина, но это было бы ложью.

Мое состояние больше похоже на сон наяву. Фантазия проигрывается по кругу, снова и снова, и в ней рядом со мной безумно сексуальный и разочаровывающе сложный мужчина.

Представляю, как он выглядит без рубашки, но зрелище, увиденное мной, повергает мое воображение в смятение. Я замечаю, что у него телосложение пловца. Широкие, мощные плечи, переходящие в узкие бедра, впадины и долины, созданные длинными крепкими мышцами, а его задница... Скажем так, смотреть, как Лукас выходит из воды даже лучше, чем видеть, как он прыгает в воду.

Но это не самая впечатляющая часть его тела. Как сильно это ни заставляло бы меня чувствовать себя грязной старухой, я не могла не посмотреть на его промежность, и это зрелище настолько же сексуальное, насколько и пугающее.

О, кого я обманываю? Мужчина упакован, а его попытки скрыть это не увенчались успехом. Белые трусы-боксеры плотно прилегают к каждой части его тела, и даже после пребывания в холодной воде это невозможно не заметить.

— ... ты можешь взять его.

У меня сбивается дыхание, затем я кашляю, чтобы прочистить горло.

— Что?

Он смотрит на меня прищуренными глазами.

— Тако. У тебя их три, верно? Я сказал, что если хочешь оставить его на ужин с семьей, то можешь взять его. — Он подъезжает на грузовике к месту работ и ставит его на место рядом с двухэтажным дощатым домом с крыльцом.

Мое лицо пылает, но, к счастью, он слишком занят парковкой, чтобы заметить это.

— О, точно. Нет, все в порядке, я взяла это для тебя.

Мой брат поднимает взгляд от настольной пилы и снимает защитные очки, прежде чем направиться к нам.

Мы выпрыгиваем и встречаем его у платформы.

— Отличная работа. — Коди осматривает стопку поддонов. — Все здесь?

Я открываю рот, чтобы сказать.

— Да. — Лукас передает бумагу, которая, я клянусь, была у меня. Или я отдала ее ему? — сверил с заказом.

Возможно, пребывание рядом с его почти обнаженным телом портит мою кратковременную память.

— Отлично. — Коди засовывает список в карман. — Мы заканчиваем здесь. Можешь зайти и посмотреть, что ты можешь сделать.

— О, меня нужно отвезти обратно в офис. Мой грузовик...

— Папа забрал твой грузовик. — Коди ухмыляется, как будто он зажег фитиль фейерверка и сидит, наслаждаясь зрелищем.

— Что он сделал?

— Да, сказал, что нужно кое-что доделать.

— Он даже не спросил меня! — контролирующий, настырный горный человек! Я стону, но отпускаю борьбу, от которой у меня сжимаются кулаки. Выброс адреналина и последующее падение после прыжка в «Приюте мертвеца» все еще бурлят в моих венах и охлаждают пыл. — Неважно.

— Я могу отвезти ее домой.

Наши взгляды устремляются к Лукасу, который возится с козырьком своей бейсболки.

— Мне все равно нужно поработать над резьбой. Я завезу ее к Нэшу по дороге.

Коди хлопает Лукаса по плечу.

— Звучит неплохо. Спасибо, чувак.

— Эм... Алло? — я машу руками между братом и Лукасом. — Хотите верьте, хотите нет, но последние пять лет я справлялась без вашей помощи. Уверена, что смогу справиться с решением проблемы, как мне вернуться домой. — Я скрещиваю руки на груди.

Лукас молчит, но Коди отвечает мне прямым вызовом.

— Да? Тогда вперед.

Я окидываю взглядом рабочую площадку и вижу, что каждый свободный мужчина чем-то занят. Прочищаю горло и распрямляю плечи.

— Я решила, что Лукас отвезет меня домой.

Мой брат качает головой и хлопает меня по плечу своей грязной рукой.

— Хорошая идея, умная задница. — Затем уходит.

— Умная задница? Думаю, я просто оставлю себе тако с жареным хлебом, которые я принесла тебе из...

— Стоп… — он поднимает руку и поворачивается ко мне. — Ты сказала то, что, как мне кажется, ты только что сказала?

— О, я сказала это, но съем все сама, если ты не скажешь мне, что я лучшая старшая сестра в мире, и что твоя вселенная перестанет вращаться без меня. — Я постукиваю ногой, ожидая.

— Ты самая лучшая старшая сестра на свете. — Он обнимает меня и стонет. — Боже мой, я чувствую, как от тебя пахнет! Зеленый чили?

— Ага.

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! — его глаза сужаются, затем он смотрит в глаза Лукаса, которые скрыты под кепкой. — Шай, почему ты мокрая?

Это простой вопрос с простым ответом. Мы остановились в «Приюте мертвеца», но почему-то это кажется скандальным. Я прочищаю горло и говорю непринужденно.

— На улице жарко, как в аду. Лукас там не бывал, поэтому мы остановились у «Приюта мертвеца».

Взгляд Коди становятся еще жестче. Лукас шаркает ногами рядом со мной, пока мы мучительно переживаем несколько секунд напряженной тишины.

— Круто. — Коди пожимает плечами, все признаки обвинения стираются с его лица. — Не забудь оставить мне тако, моя любимая сестренка.

Я выдыхаю, немного расслабляясь, и поворачиваюсь к Лукасу. Его полные, мягкие на вид губы растягиваются в улыбку. Я решаю, что мне очень нравится видеть это. Он замечает мой взгляд и опускает глаза, но я вижу, что его губы все сильнее тянутся вверх. Праздную маленькую победу в том, что именно я тот человек, который становится причиной его улыбки.

Лукас

Передав ключи от автомобиля Коди, я жду, пока Шайен достанет из кабины грузовика свою сумку с едой, и ухмыляюсь, когда Коди пытается выхватить ее.

Оставляю их спорить, немного обеспокоенный их ссорой. Они вроде бы шутят, но я не могу отделаться от чувства тревоги и напряжения, когда это происходит. Как будто в любой момент один из них решит, что это не смешно, и все перерастет в настоящую драку. Этого я не переживу.

Шайен идет за мной по пятам, пока я добираюсь до своего пикапа. Она забирается внутрь, и я завожу двигатель.

— Спасибо, что подвозишь домой. Извини, что тебе пришлось это сделать.

— Все в порядке. Это по пути.

Ее глаза останавливаются на мне, и я заставляю себя сосредоточиться на дороге, потому что взгляд в кристально-голубую глубину может утопить меня.

— Дом моего отца находится не по дороге куда-либо. Он в нескольких милях от шоссе, в грязи.

— О, я... э... Я живу примерно в пяти милях отсюда. У ручья.

Она задыхается и быстро закрывает рот. Не могу больше игнорировать Шайен, и когда глазами нахожу ее, то жалею об этом. Ее лицо бледное, она смотрит прямо на меня.

Паника вспыхивает в моей груди.

Мой пульс учащается.

Руки сжаты в кулаки на руле, пока я пытаюсь выровнять дыхание.

— Ты.

Она злится. Я не могу принять ее гнев. Без риска потерять сознание. Моя кожа становится горячей и липкой. Зрение расплывается.

— Все это время это был ты. — Ее голос теперь мягче, и это помогает моему страху, но лишь немного.

О чем она говорит? Вопрос застывает у меня в горле, и темнота мерцает на краю моего сознания.

— Он сказал, что один из его парней, я думала... — пораженный вздох срывается с ее губ. — Логично, наверное.

Моя нога с трудом нажимает на газ, пока я мчусь по шоссе к повороту, после которого смогу вытащить ее из грузовика.

— Мне жаль. — Не уверен в том, что происходит, но мне ясно, что я сделал что-то ужасно неправильное.

— Нет. — Она качает головой. — Не будь...

— Не злись. Я не хочу тебя расстраивать. — Откуда берутся слова? Они льются инстинктивно.

— Ты не расстроил.

— Да. Расстроил.

Тепло ударяет по моим бицепсам и почти отправляет меня через крышу. Ее длинные тонкие пальцы сжимаются.

— Лукас. Послушай меня. Ты не сделал ничего плохого. Это... — она выдохнула. — Ты можешь отвезти меня туда?

— Т-т-туда, где я живу? — нервозность взрывается в моем животе, когда я вспоминаю, как она в последний раз приближалась к моему дому. — Я... э...

— Он принадлежал моей маме, — шепчет она, и ее рука опускается с моей руки на колени.

Должно быть, именно этим вызваны слезы в ту ночь, когда она появилась в ручье.

— Твой папа сказал, что я могу жить там в обмен на то, что я его закончу.

— Я знаю.

Между нами воцарилось молчание.

— Я не знал, что это дом твоей мамы.

Она грустно улыбается.

— Это я тоже знаю.

К тому времени, как мы добираемся до дома Нэша, она становится спокойнее, жесткость в ее глазах сменяется пустотой. Я жду в грузовике, чтобы она могла положить тако с жареным хлебом в холодильник, после чего Шайен выходит, держа в руках одноразовый контейнер. Забирается обратно в грузовик, я выезжаю задним ходом с грунтовой дороги и направляюсь к дому.

Мы не разговариваем, но, когда в поле зрения появляется крошечный домик, она заметно напрягается.

Я останавливаюсь под можжевельником, и ее пальцы дрожат, когда она тянется к ручке двери. Она не ждет и выходит из кабины. Я следую за ней, сохраняя дистанцию, пока девушка медленно движется к передней части дома, но не идет дальше.

Чувствую себя незваным гостем. Незваным гостем не только в этом доме, но и в этот момент уединения. Когда она застревает в каком-то воспоминании, где-то между прошлым и настоящим, я понимаю, что мы не такие уж разные.

Я знаю, каково это — скорбеть.

Мне знакома боль утраты.

Моей мамы тоже больше нет.

Но в то время как Шайен, похоже, теряет ангела, я освобождаюсь от дьявола.

— Я приходила сюда, — говорит она. — Как-то ночью я приходила сюда и...

— Знаю, я видел тебя. — Я морщусь и опускаю подбородок, не зная, почему признаюсь, и желая вернуть слова назад.

— Ты... видел меня?

Я киваю.

Происходит сдвиг, легкий хруст гравия под ее ботинками, и я чувствую на себе ее взгляд, но не вижу его.

— Всю меня?

Это напоминает мне, как в детстве меня допрашивала мама, я знаю, что должен сказать правду, но боюсь последствий.

— Было темно, но... — мои плечи прижимаются к ушам, и я шепчу. — Пожалуйста, не злись.

— О... — она тихая, задумчивая. Не такую реакцию я жду, и это напоминает мне, что Шайен другая. Не такая, как мама.

Я не говорю ей, что сделал со мной вид ее обнаженного тела или какую реакцию вызвал, но шевеление между ног — доказательство того, что воспоминания все еще свежи.

— Мне жаль.

— Перестань так говорить. — Она издает вздох, полный раздражения. — Это мне нужно извиняться. Я была пьяна и... теперь это твой дом. Я не должна была здесь находиться. Это моя вина.

— Я должен был отвернуться. — Мое лицо пылает, и я уверен, что она может это видеть... Я резко вдыхаю, когда она рукой хватает мою.

В ее глазах сострадание и понимание.

— Все в порядке, Лукас.

Наши пальцы переплетены без моего на то разрешения, и это вызывает небольшую улыбку на ее грустном лице.

Гордость бьется за моими ребрами. Я рад стереть хотя бы крошечную частичку ее горя.

Она протягивает контейнер.

— Могу я положить это в твой холодильник, пока оно не испортилось?

Я киваю, но боюсь, что это означает, что мне придется отпустить ее руку.

Ее теплая, крепкая хватка успокаивает. Утешает. Я не хочу ее потерять.

Она двигается и...

— О черт! — она прыгает за меня, и ее руки сжимают мою футболку по бокам. — Что это за хрень? — ее рука вылетает вперед, а грудь прижимается к моей спине. Я борюсь со слабостью в коленях от перегрузки ее прикосновений. — Там! Под верандой! Боже мой, это горный лев. Это горный лев? — она цепляется ногтями в мой живот, оттаскивая меня назад. — В грузовике есть оружие? Нам нужно...

— Нет. — Упоминание об оружии вырывает меня из тумана ее прикосновений и пьянящего цветочного аромата. — Это собака.

— Что? — ее мышцы расслабляются, но хватка на мне крепнет. Этого почти достаточно, чтобы я рассмеялся. — Ты уверен?

— Да. — Я кладу свои руки поверх ее на своей талии. — Все в порядке. Насколько я могу судить, она безвредна.

— О, хорошо. — Она лбом упирается в мою лопатку и тяжело выдыхает. — Точно. Собака. Я в порядке.

Она ослабляет хватку и отступает назад. Мне сразу же не хватает тепла и податливости ее тела, но это к лучшему. Она наклоняется и подбирает то, что осталось от тако из жареного хлеба, разбросанного по земле.

— Можно? — она указывает на собаку. — Думаю, ты не собираешься есть это теперь.

— Можешь попробовать. Она не моя. — Я следую за ней, пока Шайен идет к крыльцу и низко приседает. — Я пытался уговорить ее выйти, но она не сдвинулась с места.

— Ты испугался, малыш? — легкий, почти певучий тон ее голоса ласковый и успокаивающий.

— Я зову его Бадди. — Мое лицо теплеет по какой-то причине, которую я не могу назвать.

— Привет, Бадди. — Она протягивает еду. — Я тебя не обижу.

Она ждет, и я опускаюсь на ступеньку, опираясь на локоть, чтобы посмотреть за ее попытками выманить собаку, мягко поощряя ее. Я закрываю глаза на мгновение, слушая голос и наслаждаясь этим. Такая противоположность ругающейся, дразнящей, упорной женщине, увиденной мною ранее.

— Молодец, давай.

Я приподнимаюсь и вижу, что собака высовывает нос и две передние лапы из-под веранды.

— Вот так, мальчик. — Он облизывает пальцы Шайен и ждет, пока она даст еще. — О, ты голоден.

Собака вылезает еще немного, и я пользуюсь случаем, чтобы осмотреть ее на предмет ранений. Морда грязная, грудь и шея такие же, но я не вижу никаких ран или засохшей крови. Его шерсть длиннее, чем мне показалось вначале, но он не похож на какую-то конкретную породу, вероятно, дворняжка.

Я наклоняюсь, опираясь локтями на колени.

— Как ты...

Собака отступает назад в тень.

— Извини.

Она поворачивается и ухмыляется.

— Все в порядке. Он пугливый. Наверное, мужчина его травмировал. Со мной он кажется в порядке.

— Да.

Забавно, но я считаю, что именно женщины гораздо опаснее.

— Я просто оставлю это здесь. — Она бросает то, что осталось от тако, в грязь. — Не возражаешь, если я выброшу это в твой мусорный бак?

Мое сердце колотится.

Шайен в моем доме?

— Э-э… конечно.

Глава 12

Шайен

Мои пальцы покрыты грязью, собачьими слюнями и остатками тако. Наверное, не самая лучшая еда для собаки, но она кажется голодной, и я не могу позволить еде пропасть даром. Скорее всего, если эта собака является бездомной так долго, как показывает ее грязная шерсть, то она, вероятно, питается и чем-то похуже.

Лукас поднимается с крыльца и неуклюже идет к двери.

Ранее я предполагала, что мой отец сдает дом у реки одному из своих приятелей, который, вероятно, выгнан женой за то, что он — пьяный мудак. Но только такому беззащитному человеку, как Лукас, молодому и отчаянному, но трудолюбивому, удается взломать защитный панцирь моего отца. Оглядываясь назад, можно сказать, что то, что Лукас живет здесь, вполне разумно.

Я иду за ним, и деревянная веранда скрипит под моим весом. Пытаюсь отогнать от себя образы мамы, укладывающей каждую доску вручную гвоздодером. Папа говорил: «Не порти эти ручки, дорогая», — а потом целовал ее в макушку. Он и не подозревал, что внутри нее работает что-то гораздо худшее, способное испортить гораздо больше, чем ее руки.

— Он под раковиной. — Лукас стоит в дверях и изучает меня прищуренными глазами. — Мусор. — Он кивает на грязный контейнер в моих руках.

— Верно.

Вхожу в открытую гостиную, и у меня перехватывает дыхание.

Деревянный пол и стены выкрашены в землисто-серый цвет, подчеркивающий ярко-белую лепнину. Дровяная печь является центром, придавая современному пространству свой деревенский вид. Мои мышцы немного сбрасывают напряжение.

— Ты все это сделал?

Он пожимает плечами.

— Ничего особенного.

— Это прекрасно. Ей... — я с трудом сглатываю. — Моей маме бы понравилось.

Чтобы не выглядеть эмоциональной развалиной, я продолжаю искать мусор и иду на маленькую кухню.

Шкафы белые, а столешницы и задняя панель выложены черно-белой клетчатой плиткой, как в 1950-х. Но это еще не самое примечательное.

Каждая отдельная ручка индивидуальна. От шкафов до выдвижных ящиков и застекленных стеллажей — все это представляет собой смесь скобяных изделий. Кованое железо, золото, серебро и даже керамика, и все в форме чего-то из мира природы. Золотой лист, серебряный морской еж, бронзовая палка, некоторые животные. На одной — рыба, на другой — медведь, и... вспышка бирюзового цвета бросается мне в глаза.

Я прищуриваюсь.

— Это... О, Лукас. — В дальнем конце кухни находится маленькая кладовка, дверная ручка которой — то, что я видела так много раз, что это практически преследует меня во сне. — Это ее кулон.

У моей мамы была потрясающая коллекция украшений навахо, включая большие куски серебра и бирюзы, которых хватило бы, чтобы потопить лодку. Как сильно бы она их не любила, но никогда не носила. Всегда говорила, что из них получаются лучшие украшения для домов, чем для людей, и клялась, что использует их здесь, в речном доме.

Я провожу кончиками пальцев по гладкому голубому камню и серебру, вылепленному в форме подковы.

— Это... Слишком. Слишком идеально. Слишком похоже на нее.

— Твой отец дал мне его. Сказал убедиться, что он где-нибудь будет использоваться. — Голос Лукаса где-то рядом, должно быть, я так теряюсь, что не слышу его приближающихся шагов. — Пробовал сначала в спальнях, но там все будет спрятано. Он слишком мал для входной двери. Поэтому решил, что кухня — лучшее место, чтобы это было видно.

Я киваю, и мои глаза наполняются слезами.

— Она просто жила на кухне. Это идеально... — я откашливаюсь, чтобы избавиться от комка в горле.

В такие моменты мне хочется заплакать, высвободить сдерживаемые эмоции, которые постоянно витают под поверхностью. И это... это прекрасно, пребывание в этом пространстве ошеломляет. Это всего лишь украшение, превращенное в дверную ручку, но оно напоминает мне скорее, о ее жизни, чем о смерти. Все в этом месте похоже на моментальный снимок из более счастливых времен. До того, как нашу семью настигают болезни и потери, то время, когда возможности были бесконечны.

Как и она, это место прекрасно и незакончено. Эта мысль так ослепительно печальна, что я падаю на колени...

Или должна упасть.

Но Лукас ловит меня.

— Шайен? — тепло его сильных рук обволакивает меня. Его глаза, такие темные и полные нежности, как будто он может читать мои мысли и чувствовать мою боль.

Не могу придумать всех причин, почему бы мне беспомощно не вцепиться в его рубашку, позволить ему увидеть эту сторону меня. Ту сторону, которую я всегда отталкиваю и прикрываю железной силой. Причина, по которой я сбегаю, и причина, по которой не хочу возвращаться домой.

Я слаба.

Всегда была. То, что большинство считает агрессией, на самом деле является защитным рефлексом для моей чертовски жалкой персоны.

Даже сейчас, когда запах специй и сосны кружит мои чувства, а тело прижато к широкой груди мужчины, который за эти несколько минут проявляет больше сострадания, чем за четыре года Тревор, что-то внутри меня меняется.

В моем животе расцветает жар, и я раскидываю руки на его животе, окончательно ослабляя свою смертельную хватку на его одежде. Его живот быстро напрягается, как будто мое прикосновение вызывает физический ожог. Воздух вокруг нас становится живым от напряжения, и я хочу уничтожить то небольшое пространство, которое остается между нами. Мои губы покалывает от желания попробовать его на вкус, втянуть в рот эту полную нижнюю губу и убедиться, что она такая же мягкая, как кажется.

Мне не следует этого делать. Знаю, что не должна этого делать, но каждая причина бледнеет перед тем, как он держит меня, одалживая мне свою силу.

У меня пересыхает во рту, когда новая потребность вспыхивает ярко и голодно. Он смотрит на меня сверху вниз, его брови сведены вместе, а губы приоткрыты. Пульс бьется под моей ладонью, совпадая с моим собственным.

Он тоже это чувствует.

— Лукас? — я облизываю губы, и в его глазах мелькает паника. — Поцелуй меня.

— Я... — он моргает, медленно, отяжелевшими веками скользит по грифельно-серым глазам. — Не могу...

Мою кожу покалывает от шепота его дыхания.

— Пожалуйста.

Выражение его лица смягчается и становится грустным, как будто он извиняется. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается мне отказать, Лукас опускает свой рот к моему.

Он целует меня так легко, что я думаю, не снится ли мне это. В тот момент, когда я собираюсь поцеловать его в ответ, он отстраняется. Его дыхание замедляется, а мышцы напрягаются.

Секунды проходят в тягостном молчании.

Он переключает внимание на меня, и я вздрагиваю от перемены в его поведении. Лукас смотрит на меня из-под тяжелых век, а его губы сжаты в ровную линию. Некогда робкое, почти испуганное выражение лица сменяется чем-то зловещим. Я дергаюсь в его руках, но он только крепче сжимает меня.

— Что ты... — выдыхаю я, когда его руки хватают меня за задницу, заставляя выгибаться.

Полные губы приподнимаются в кривой усмешке, и он обнажает зубы.

— Женщины. Всегда чего-то требуют, не так ли?

Я вздрагиваю от ледяного тона его голоса. Все следы нежности, которая чувствовалась раньше, исчезает.

— Я...

Он упирается своими бедрами в мои, заставляя меня замолчать ударом своего стояка в мой живот.

— Тебе нравится эффект, который ты производишь, не так ли? — двумя длинными шагами он прижимает меня к стене, его руки сжимают мою плоть до боли. — Мне не нужно слышать, как ты это говоришь. Я это вижу. — Он облизывает нижнюю губу и практически рычит. — Он не даст этого тебе. — Лукас наклоняется и проводит зубами по моей челюсти, его горячее дыхание касается моего уха, и кожа покрывается гусиной кожей. — Но я дам.

— Нет, я...

— Ш-ш-ш... — его руки судорожно сжимаются от едва сдерживаемого напряжения. — Не будь дразнилкой.

— Прекрати! — я прижимаюсь к его груди, мои ноги напряжены и готовы бежать. — Ты меня пугаешь.

Его высокая фигура напрягается, и он покусывает мочку моего уха достаточно сильно, чтобы заставить меня захныкать.

— Хорошо. — Он отступает назад, рассерженный, кажется еще больше, чем прежде.

Я вся дрожу и пытаюсь удержаться на ногах. Мои конечности напряжены от адреналина, и с увеличением расстояния между нами я делаю свой первый полный вдох.

Он небрежно прислоняется к стойке, как будто ничего не происходит. Внешне невозмутимый, он скрещивает ноги в лодыжках.

— Если боишься, то беги. — Он широким взмахом руки указывает на дверь. — Никто тебя здесь не держит.

— Что с тобой не так? — слова вырываются шепотом, пока мой разум пытается понять то, что я вижу.

Его взгляд становится хищным, а небрежность исчезает.

— Уходи.

— Но... — с трудом подбираю нужные слова. Я собираюсь поцеловать его, но он полностью отворачивается от меня. — Я думала...

— Застенчивая Эн. Не такая уж застенчивая, Шайен. — Он усмехается. Его голос звучит по-другому, мрачнее и дразняще, что мне совсем не нравится. Мои щеки краснеют от смущения, когда он насмехается над моими эмоциями. — Не так застенчива, Застенчивая Эн. — Он продолжает перекатывать мое имя во рту, как будто попробует его, и ему не нравится вкус. — Ты думала, что можешь сверкнуть своими детскими голубыми глазками, сунуть свои сиськи мне в лицо, потереться об меня киской и получить то, что хочешь. — Он цокает и ухмыляется. — Застенчивая Эн?

— Прекрати! — Боже, кто этот парень? Только что я едва могла заставить его говорить, а теперь он ведет себя совершенно жестоко.

Он хмурится, и его челюсть становится твердой, как камень.

— Нет, ты прекрати!

— Я ухожу. — Мне не нужно это дерьмо. Одну минуту он заботлив, потом равнодушен и, наконец, совершенно подлый. Я собираюсь пройти мимо него, чувствуя себя полной задницей, думая, что Лукас другой, что у нас есть связь, но останавливаюсь и смотрю ему в глаза. — Ты мог бы просто сказать, что тебе это неинтересно.

Он наклоняет голову, и его глаза прожигают дорожку от моих губ к груди и... между ног? Я вздрагиваю от визуального нападения, и он, должно быть, замечает это, потирая верхнюю губу и ухмыляясь.

— О нет, Застенчивая Эн. Он заинтересован. В этом и проблема.

Что это? Как будто ему вкололи секс и сумасшествие. Он полная противоположность тому Лукасу, которого я знаю.

Разочарование захлестывает меня и сжимает грудь.

— Спокойной ночи, Лукас.

Я тащусь через гостиную, опуская глаза в пол.

Смущение и стыд заставляют мои ноги двигаться быстрее, и, когда я переступаю порог, он бормочет:

— Зови меня Гейдж.

Гейдж

Проходит много времени с тех пор, как я заявляю о себе, что многое говорит о Лукасе. Ему удается избегать людей, которые могут причинить ему боль.

Но потом он должен был пойти и все испортить, подобравшись поближе к этой цыпочке. Он пытается сдерживать себя, держать свое дерьмо в руках, но эта маленькая киска отбрасывает член, сердце и яйца ради девчонки.

Женщина.

Меня тошнит от мысли, что он действительно может наслаждаться обществом женщины после того, через что нас заставила пройти эта сука-шлюха мать.

Я не говорю, что он должен быть геем — черт, меня так же возбуждают большие сиськи и тугая маленькая киска, как и его, — но помимо того, что они могут предложить в сексуальном плане, женщины — отвратительные, злые, несчастные существа.

Даже сейчас, когда я хороню его в темноте, все еще чувствую, как она действует на него, будоража его внутренности. Я потираю грудь в попытке отогнать это покалывающее дерьмо, оставшееся позади моих ребер. Трахнуть женщину, да. Но это дерьмо, которое чувствует Лукас, не в порядке вещей.

Болезненность похоти смешивается с воздушным ощущением, которое, не буду врать, чертовски приятно.

Но и героин тоже.

Просто потому, что что-то кажется хорошим, еще не означает безопасность.

Сучкам нравится причинять боль, особенно Лукасу. А влюбленность в женщину может обернуться катастрофой.

Они прямо из преисподней, все, кроме Алексис, но ей было семь лет, и она умирает еще до того, как зараза женственности успевает заразить и погубить ее.

Я не позволю, чтобы ему снова причинили боль. Никогда.

Все мое существование вращается вокруг его безопасности. И вещи, которые я делаю, невообразимые вещи, на которые я иду ради его защиты — это то, из чего сделаны кошмары.

Люку не нужно мечтать о женщине, которая только вырвет его сердце и уничтожит все хорошее, что в нем остается. Лучше всего держать женщин в одной категории, и единственное, на что они годятся — это на влажные фантазии.

Даже сейчас, когда я смотрю, как этот горячий кусок задницы бежит по грунтовой дороге, мой член напрягается. Я мог бы трахнуть ее. Она хочет этого достаточно сильно. Я бы заставил ее умолять об этом, как и всех остальных. Но знаю, что ее чувства к Люку глубже, чем быстрый трах, и никак не смогу уберечь его, если буду бороздить эти воды своим членом.

Как только Шайен исчезает за поворотом, я медленно осматриваюсь вокруг. Я не был так сильно нужен с того дня, как нас выгоняют из маленького городка в Неваде, но слежу за обстановкой. Лукас находит себе жилье, хорошее и тихое, идеальное для него.

Замечаю его блокнот для рисования на столе, три дурацкие игрушки, которые он таскает с собой повсюду, а в углу стоит большой кусок дерева, который он как раз вырезает, и на полу валяются деревянная стружка.

— Занятой, занятой парень. Мама бы меня побила, если бы увидела это безобразие. — Я медленно улыбаюсь. — Хорошо, что она стала кормом для червей.

Неторопливо подхожу к столу и перелистываю страницы с его рисунками. Я ни хрена не умею рисовать. Лукас всегда был художником. Наклоняю голову и изучаю бесчисленные приятные лесные сцены, отдельные изображения разных деревьев, животных, листьев и ... — гребаный кролик, Лукас? — Я качаю головой и листаю дальше, когда натыкаюсь на страницу с разными частями человеческого лица. Женское лицо с... — трахни меня, если это не наша маленькая Шайен. Ты увяз глубже, чем я думал, брат. — Я переворачиваю страницу, чтобы найти еще несколько набросков, ее профиль, подбородок, губы и... миленько… обнаженное тело. — Когда память работает, она хорошо тебе служит. Красивые сиськи.

Я беру карандаш и царапаю записку своей второй половинке, затем захлопываю блокнот и выхожу на улицу. Осматривая окрестности, я опускаюсь на верхнюю ступеньку крыльца. Прямо под моей правой ногой раздается скулеж.

— Хороший пес. Прячься и дальше. Ничто не причинит тебе вреда, если ты останешься в темноте. — Я откидываюсь назад, и мои джинсы туго натягиваются между ног. — Бл*дь, сучка ушла пять минут назад, а я все еще возбужден. — Разочарованное рычание вырывается из моей груди.

Так не пойдет.

Похоже, мне придется задержаться здесь на какое-то время, позаботиться о некоторых основных потребностях Лукаса и положить конец этой чуши с Шайен. Когда моя работа здесь будет закончена, а он не будет думать своим членом, я вышвырну эту сучку Шайен из его организма. Навсегда.

Глава 13

Шайен

Было уже больше девяти утра, когда я наконец загоняю свой грузовик — на котором, благодаря отцу, четыре совершенно новые шины, заменено масло и новый воздушный фильтр — на стоянку в «Дженнингсе».

После ссоры с Лукасом мне приходится больше часа идти домой, и я пользуюсь возможностью обдумать все происходящее. Возможно давление слишком сильное для него. Он не хотел разговаривать по дороге в Финикс — я надавила. Он не чувствовал себя комфортно, когда ел тако — я надавила. А «Приют мертвеца»... Я не должна была его подталкивать. После прыжков в воду с почти голым Лукасом, после моего срыва в доме моей мамы, после его объятий... Полагаю, я позволяю своим гормонам взять верх над моей логикой.

Я пугаю его и загоняю в угол, пока нму не приходится отступать.

Но все же. То, как быстро он превращается из мышки в гадюку, пугает. Заглушаю машину и стараюсь не думать о том, как жалко смотрелась в его объятиях, глядя на него и умоляя, чтобы его губы нашли мои. Снова надавила на него.

Я видела выражение его глаз, когда наши губы были на расстоянии вздоха. Он был напуган. Я подтолкнула. Его отказ ужалил, но это то, что мне было нужно.

У меня есть дела поважнее. Проведя день с Лукасом и смотря на мамино старое жилье, я полностью разрушаю свои планы. За это время я ни разу не подумала ни о переезде, ни о своем мысленном списке дел. Типичная девушка, которую легко отвлечь внушительными мышцами и красивым лицом. Я даю себе внутреннюю встряску.

Вернись в нужное русло.

Экономь деньги. Убирайся к черту из Пейсона, на этот раз навсегда.

— Доброе утро, папа! — я бросаю сумочку на стол и слышу шелест его газеты.

— Полагаю, ты не выспалась?

Я наливаю себе чашку черного кофе и добавляю тонну сахара, чтобы сделать его высокооктановым топливом.

— Ага. Плохо спала прошлой ночью. — Прокручивая каждую секунду моего дня с Лукасом, в попытках определить, в какой момент все идет не так, все это является паршивым снотворным.

Черт возьми! Вот тебе и добровольный запрет на все, что связано с Лукасом.

— Меня не будет почти весь день. Дела здесь будут идти довольно медленно, так что, если ты хочешь переадресовать звонки, я могу найти для тебя занятие на стройке.

Нет, спасибо.

— О, гм... Я уверена, что смогу занять себя здесь.

Возраст и боль в мышцах заставляют его застонать, когда он встает со своего кресла.

— Ты уверена?

— Да, у меня много... дел, которые я могу сделать. — Делаю глоток горького горячего кофе, прячась за чашкой.

— Как хочешь. Если тебе станет скучно, позвони мне. — Он засовывает мобильник в карман и снимает ключи с крючка, который я вешаю на стену, чтобы он их не потерял. — О, это напомнило мне... Звонила Сэм.

— Ох. — Я машу мобильником, прежде чем подключить его к зарядному устройству. — У меня села батарейка.

Он прислоняется плечом к стене передо мной.

— Ты работаешь в «Пистолс Питс»?

Я пожимаю плечами.

— Просто беру кое-какие смены по выходным то тут, то там, если у них не хватает персонала.

Разочарование затуманивает его глаза, но он кивает.

— Звучит неплохо. Думаю, в эти выходные им понадобится твоя помощь.

Я стараюсь не показывать, как меня радует эта маленькая информация. В конце концов, каждая возможность работать — это еще один шаг к тому, чтобы выбраться отсюда.

— Увидимся. — Он снимает пояс с инструментами с другого крючка, специально для этого предназначенного, и уходит.

Больше времени наедине со своими мыслями. Это хорошо.

Я плюхаюсь на стол и проверяю телефон.

Как только он зарядится достаточно, чтобы звонить, я свяжусь с Сэм и возьму любую смену, которую она мне даст.

Нажимаю на устаревший компьютер на столе и захожу в Internet Explorer, чтобы найти карту.

Курсор перемещается по карте Соединенных Штатов.

— Хм... Куда я хочу уехать отсюда? 

Как можно дальше.

Я закрываю глаза и вращаю курсор, затем останавливаюсь и открываю глаза.

— Алабама. Что, черт возьми, делать в Алабаме? — я закрываю глаза и повторяю процесс. — Орегон. Да, я могла бы жить в Орегоне. Горы, прохладная погода. Внесу это в список. — Закрываю глаза в последний раз, перемещаю курсор и... — Ты, должно быть, шутишь. Аризона. Нет. Ладно, значит Орегон.

Теперь с этим покончено.

Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в потолок.

Мой телефон оповещает, что он включен, а затем раздается сигнал о непрочитанном сообщении.

Ты сегодня будешь на смене? Тебе достается право первого выбора. Похоже, ты нравишься Лорин ;)

Не то, чтобы у меня были планы на вечер пятницы, но после моей последней поездки в «Пистолс Питс» не думаю, что разумно участвовать в каких-либо общественных пьянках. Лукас терпит мое купание нагишом возле дома у реки, пока по-настоящему не узнает меня. Что-то мне подсказывает, что, если я появлюсь во второй раз, то он будет менее вежлив. Набираю быстрое сообщение, сообщая ей абсолютно точно, что буду там сегодня вечером.

Супер! В 4:30, не опаздывай.

Сэм заверяет меня, что если вечер будет насыщенным, что я смогу заработать пару сотен долларов чаевых. Это на двести шагов ближе к Орегону.

— Хорошая новость в том, что ты устроилась официанткой? — снисходительный смех Тревора ползет по моей коже, как сыпь. — Я имею в виду, что ты получила высшее образование, черт возьми. Разве ты не могла хотя бы получить должность старшей барменши? И кто, черт возьми, такой Сэм??

Почему я решила, что позвонить ему — хорошая идея? 

Потому что ты надеешься, что он скажет что-нибудь милое, что отвлечет тебя от мыслей о Лукасе.

Боже!

— Сэм, сокращенно от Саманты, она была моей лучшей подругой в детстве. И из кожи вон лезла, чтобы устроить меня на эту работу. Чем больше денег я заработаю, тем быстрее смогу вернуться к своей жизни. — Я рисую на клочке бумаги фигурки, которые колют друг друга и плачут над своими окровавленными конечностями. — И полегче с этими штучками про официанток.

— Шай, прости, но... — он прочищает горло, словно это помогает ему избежать нового приступа смеха. — Ты лучше, чем это. У тебя есть работа у отца. Зачем унижать себя в каком-то деревенском баре с Сэм?

— Если я буду здесь, то хочу потратить каждую свободную минуту на то, чтобы выбраться отсюда. Это не значит, что куча друзей ломится в мою дверь, приглашая за покупками и девичниками. Что еще мне делать?

— Возможно, у меня есть способ помочь тебе в этом.

Я сажусь ровнее и, навострив уши, оглядываю кабинет.

— Каким образом? — он безраздельно владеет моим вниманием.

— У меня есть информация, что Лос-Анджелес ищет людей. Они принимают ролики и просматривают их в конце месяца.

Надежда взрывается в моей груди. Тревор думает, что я достаточно хороша для Лос-Анджелеса? Прикусываю губу от пронзительного визга.

— Тревор, это потрясающе! — вырываю из принтера свежий лист бумаги и готовлю ручку. — У тебя есть информация? Я могу прислать свой ролик сегодня же!

— О нет... Я не это имел в виду.

— Что?

Он глубоко вздыхает.

— Я говорил не о тебе, милая.

Не обо... Его хорошей новостью является то, что он собирается устроиться на работу в Лос-Анджелесе?

Мои плечи опускаются.

— Ох.

— Да, я посылаю свой ролик, и, ну, подумал, что если получу работу, устроюсь, то смогу потянуть за какие-нибудь ниточки, чтобы посмотреть, сможем ли мы вернуть тебя в поле.

Потянуть за какие-нибудь ниточки.

То есть я не могу получить эту работу исходя из собственных заслуг. В том смысле, что недостаточно хороша.

Он вообще в меня не верит.

— Да, да, это... Это было бы потрясающе.

Он продолжает говорить что-то еще, но я мертва внутри, далека от осознания его дальнейших слов.

Хорошая новость в том, что я работаю посменно в ковбойском баре.

Он претендует на работу на втором по величине медиарынке страны.

К черту мою жизнь.

— Знаешь, ты могла бы послать туда и свой ролик, но Лос-Анджелес знает о прямом эфире новостей, который транслируют по всему миру.

Держу пари, что да, и почему у меня такое чувство, что это Тревор им рассказывает? Боже, как я могла быть такой глупой? Он, вероятно, продает себя, используя этот инцидент, вероятно, хвастается тем, как спасает выпуск новостей и немедленно снимает меня с эфира своими навыками суперпродюсера.

Эгоистичный придурок.

Почему я вообще удивляюсь?

— ... и когда я это сделаю, а ты знаешь, что сделаю, то постараюсь...

— Извини, мне надо бежать.

Я не жду его ответа. Ничто из того, что он говорит, не поможет в данный момент. Я сама по себе, уже очень давно, и это именно то, что мне нравится.

Стоя у барной стойки в «Пистолс Питс», я испытываю совершенно новое уважение к официанткам с коктейлями. Если раньше я полагала, что они одеваются как шлюхи, потому что хотят трахнуть способных и желающих, то теперь понимаю, что выбор одежды в этой области — ценная маркетинговая стратегия.

Я не одета ни в мини-юбку или в майку, обрезанную до пупка, но Сэм одета.

На мне узкие джинсы, ботинки и старая футболка Хэнка Уильямса, которую я нахожу в шкафу брата и отрезаю ворот и рукава, чтобы она свисала с плеча. Не слишком сексуально, не совсем несексуально, но далеко не распутно.

Я также не кладу в карман двадцатидолларовую купюру каждые десять минут, как Сэм.

Может быть, несколько часов игры в шлюху того стоят, если это означает удвоить то, что я заработала до сих пор.

«The Undertow», рок-кантри группа из Финикса, только заканчивает свой первый из трех сетов. Зал забит телами, и пытаться договориться о доставке напитков через толпу — все равно, что подняться вверх по течению грязевой реки, балансируя с подносом полным стеклянной посудой.

— У тебя все хорошо? — Лорин, которую сопровождают еще две девушки и два парня, чтобы поднять что-то тяжелое, изучает меня.

Зная, что моя работа будет состоять в основном в том, чтобы разносить напитки через толпы людей, я собираю волосы в гладкий прямой хвост. Это не только вызывает у меня адскую головную боль, но и далеко не так сексуально, как «невинные» косички Сэм.

— У меня все хорошо.

Она кивает и возвращается к бару, который заполнен посетителями, наполовину готовыми к тому, чтобы надраться, если уже не надрались.

Я хватаю пару пивных бутылок, которые она ставит, и цепляю их пальцами. Кто-то врезается в меня, как по команде, но мне удаетсся не пролить пиво. Я вижу Ника Миллера и Джастина Боатхауса, двух парней, которых знаю еще с начальной школы. Один ровесник моего брата, а другой — на год старше меня.

— Спасибо, Шайен! — Ник сует мне десятку. — Сдачу оставь себе.

Это было легко.

Двигаясь по комнате, я почти не вижу Сэм или двух других девушек. Згакомство с ними присходит в начале смены, они кажутся достаточно милыми, но я здесь не для того, чтобы заводить друзей или общаться.

Указываю на группу из шести человек за одним из высоких столов в моей секции и поднимаю один палец, затем указываю на их напитки, международный язык жестов означает: «Вы хотите еще один раунд?». Они все кивают, и я отправляюсь выполнять заказ.

Лорин откручивает крышки с пива, и я ставлю их на поднос таким образом, чтобы обеспечить максимальный баланс.

— Ты видишь Сэм поблизости?

Показываю большим пальцем через плечо.

— В последний раз видела ее в своей секции. Уверена, что она просто занята.

Она наклоняется в сторону, чтобы заглянуть за меня, ее ярко-рыжие волосы кажутся фиолетовыми под синим сиянием знака «Bud Light».

— Не вижу ее. Можешь найти ее и сказать, что мне нужно с ней поговорить?

Да, я против. С каких это пор я стала сторожем Сэм?

— Конечно.

Я ставлю два последних коктейля на поднос и осторожно балансирую, держа его близко к телу, чтобы никто не врезался в него. Ребята распределяют их и расплачиваются отдельно.

Ух... прежде чем стать взрослыми, все люди должны знать, что такие вещи, как раздельные чеки, чертовски раздражают. Не успею оглянуться, как они отправят меня обратно в бар, потому что в их напитке слишком много льда или соотношение хмеля и ячменя в пиве не совсем правильное.

Отдаю сдачу на шесть напитков и отправляюсь в противоположный конец бара в поисках Сэм. Она хорошо вписывается в такое место, как это, каждая девушка вокруг выглядит как какая-нибудь порнографическая версия Дейзи Дьюк. Думаю, что лучшее, что я могу сделать — это быть распутной Покахонтас.

— Эй, Тэмми, ты не видела Сэм? — спрашиваю я официантку, а потом паникую, потому что думаю, что ее зовут Тара.

Ее глаза расширяются вместе с улыбкой.

— О, ты не видела?

Я качаю головой.

— Что не видела?

Она приподнимает бровь, затем наклоняется.

— В дальнем углу сидит суперкрасавчик. Она крутилась вокруг него всю ночь. Думаю, он с группой! — в ее и без того высоком голосе слышится безумная фанатичная интонация.

— Почему это меня не удивляет?

Она наклоняется и шепчет:

— Если бы я не была счастлива в браке, то скакала бы на этом прекрасном жеребце, как наездница на родео.

Не могу сдержать смех, который срывается с моих губ, но я полна решимости найти Сэм и отправить ее к Лорин, потому что каждая минута моего отсутствия — это доллар из моего кармана.

Я проталкиваюсь сквозь скопления людей и петляю вокруг тех, кто слишком веселится, чтобы заметить меня.

Глазами обшариваю окрестности, пока, наконец, не замечаю Сэм в клубке частей тела у задней стены. Когда я приближаюсь, мужчина, к которому она наклоняется, шарит своей большой лапой под ее мини-юбкой, и у меня отвисает челюсть от их откровенных ласк. Я не ханжа или что-то в этом роде, но не нужно много воображения, чтобы понять, что его пальцы делают у нее между ног. Я заставляю себя поднять глаза на их головы. Освещение тусклое, и, если судить по языку тела моей бывшей лучшей подруги, то я бы сказала, что либо он притягательный, либо она липкая, как клейкая лента.

— Эм… Сэм?

Она не отвечает, но ее рука, лежащая на его ребрах, скользит между ними и... О боже. Это неловко.

— Сэм!

Она наклоняет голову, очевидно, пытаясь дотянуться до его гланд.

— Саманта! — я двигаюсь, чтобы похлопать ее по плечу, но отдергиваю руку и замираю, когда в поле зрения появляется лицо мужчины.

Лукас?

Его глаза встречаются с моими, и он отрывает свой рот от ее.

— Чего ты хочешь, Шай? — она звучит раздраженно, но продолжает с обожанием смотреть на него. А он не сводит глаз с меня.

Лукас наклоняет голову, и без бейсболки его волосы падают на лоб, открывая сверкающие холодные стальные глаза. Тени играют на углах его лица, делая его пугающим и манящим одновременно.

— О, э-э... — я указываю на бар. — Лорин ищет тебя.

Лукас крепче прижимает Сэм к своей груди, так сильно, что ей приходится сжимать его бицепсы.

Хорошо. Сообщение получено. Он хочет ее. А я прерываю их.

Неприязнь кипит у меня под кожей.

— Скажи ей, что я занята, прикрой меня. — Ее рука скользит по его плечу, перебирая волосы, что привлекает его внимание.

— Да, конечно. — Любой предлог, чтобы уйти, но я недостаточно быстра.

Он почти яростно дергает ее за косичку, наклоняя голову, прежде чем прижаться губами к ее губам. Я поворачиваюсь, но не раньше, чем становлюсь свидетелем извращенного соединения их влажных и жадных языков.

Мое сердце колотится от непрошеного гнева. В миллионный раз я пытаюсь убедить себя, что Лукаса, которого я знаю, не существует. Что он уже не тот человек из закусочной, потерявший свою маму. И не тот, кто улыбается самым невинным шуткам, называет меня «мэм» и краснеет, когда я на секунду задерживаю на нем взгляд. Этот человек — кто-то другой.

Так что к черту его. К черту их обоих. Мне не нужно это дерьмо. Я переезжаю в Орегон, черт возьми!

На полпути к барной стойке я борюсь с желанием вернуться назад, вырвать волосы Сэм клочок за клочком и скормить ей, когда кто-то цепляет меня за руку.

— Эй, притормози, Турбо!

Я смотрю на ухмыляющегося Дастина.

Он окидывает меня ленивым взглядом.

— Куда это ты так спешишь?

Черт! Дастин здесь, и менее чем в нескольких метрах его недо-подружка трахает в рот моего... э-э... другого парня!

Будь я хоть наполовину такой сукой, какой хотела бы быть, то привела бы его прямо к ней, но это не так. Кроме того, Лукасу позволено целоваться с кем угодно.

Я перевожу дыхание и успокаиваю его.

— Работаю. — Я указываю на свой фартук.

— Ни хрена себе. — Он показывает почти пустую пивную бутылку. — Захвати мне еще одну. — Его тяжелые веки, раскрасневшиеся щеки и влажный рот указывают на то, что он, вероятно, не нуждается в еще одной. — Пошевеливайся. — Он улыбается, как будто приказы заводят его.

— Неважно, это твое похмелье.

Я тянусь к бутылке, но он поднимает ее выше. Смотрю на него, не понимая, что происходит, и снова беру ее, но он хватает ее так, что я до нее не дотягиваюсь. Мудак! С последним вздохом прыгаю, чтобы схватить ее, и он двигается так, что мое тело врезается в его, грудь к груди, живот к животу.

Его руки обвиваются вокруг моей талии, прежде чем я успеваю найти опору, и его рот касается мочки моего уха.

— Ах, наконец-то. Скучал по ощущению тебя в своих объятиях, Шай.

Он что, издевается?

Я наклоняю голову и говорю ему прямо в ухо:

— Ты ведь не скучал по мне, когда трахал мою лучшую подругу, Дастин?

— Конечно скучал. — Он обнимает меня крепче. — Я хотел тебя, но ты ушла. Она была заменой, пока ты не вернешься.

— Ты болен. — Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает меня. — Отпусти меня.

— Нет. Пока ты меня не поцелуешь.

— Отвали. — Я пихаю его снова, но ста восьмидесятисантиметровый придурок, который целый день таскает мешки с кормом, слишком силен.

— Один поцелуй, Шай. Я не скажу Сэм, обещаю. — Он опускает свои губы к моим, и я поворачиваю лицо, чтобы он пускал слюни на мою щеку. — Боже, даже у твоей кожи такой же вкус.

— Отвали к чертовой матери! — снова толкаю его, но он держит меня так крепко, что я не могу вдохнуть полной грудью.

Мои глаза отчаянно ищут помощи, но шум бара в сочетании с тем, как он держит меня, не будет выглядеть чем-то большим, чем пара, обнимающаяся на танцполе, пьяная и покачивающаяся под музыку.

Он утыкается носом мне в шею, и влажный жар его языка омывает мое горло.

— Пожалуйста. — Я пытаюсь просунуть руки между нами, чтобы оттолкнуть его. — Дастин, прекрати...

Его тело отрывается от меня. Сила инерции швыряет меня на пол. Боль пронзает колено. Ладони жжет от шлепка об пол, но это помогает смягчить падение.

Дастин вскакивает на ноги, быстро двигается и оказывается нос к носу с Лукасом.

— В чем твоя проблема, чувак?

Черт.

Лукас отбрасывает его от меня?

Я вскакиваю, и острая боль в колене заставляет меня хромать.

Глаза Лукаса перемещаются от моей ноги к лицу, беспокойство мелькает за смертельным взглядом, задавая безмолвный вопрос.

— Со мной все в порядке.

Он быстро моргает и, кажется, немного расслабляется, когда поворачивается к Дастину с небрежностью ленивого тигра. Спокойный, но смертоносный.

Дастин толкает Лукаса.

— Кем ты, бл*дь, себя возомнил? — его глаза превращаются в узкие щелочки. — О, подожди секунду. Я слышал о тебе. Ты — дебил, работающий в «Дженнингс». — Он снова пихает Лукаса, но тот не двигается с места и выглядит совершенно невозмутимым.

— Оставь его в покое! — я толкаю Дастина двумя руками, но он хватает меня за запястья и прижимает к своей груди.

— Ты этого хочешь, дебил? — он разворачивает меня лицом к Лукасу, его руки сжимают мои на животе.

Глаза Лукаса невероятно темнеют.

Из толпы появляется Сэм, осматривает сцену, а затем льнет к Лукасу. Ее руки обвиваются вокруг его талии, как питоны, но он, кажется, совершенно не замечает ее присутствия.

— Брось это, Дастин. Мы расстались. — Она смотрит на меня извиняющимся взглядом. — Ты можешь забрать его обратно. Он мне не нужен.

Я качаю головой и пытаюсь вырваться.

— Отпусти ее. — Изо рта Лукаса вырывается сердитое рычание, но оно совсем на него не похоже.

Сэм смотрит на него, нахмурившись.

— Заставь меня, дебил. — Дастин утыкается носом в мои волосы за ухом.

— Ты отвратителен! Просто оставь его в покое! — я брыкаюсь ногами, но это бесполезно, он слишком силен.

Его пивное дыхание обдает мое лицо, когда он смеется.

— Не могу в это поверить. Ты заступаешься за умственно отсталого? Тебе нравится эта чушь, Шай? — он дергает меня в своих объятиях. — Он тебе нужен? Ему придется забрать тебя у меня.

Глаза Лукаса скользят к моим и практически блестят от возбуждения. Намек на улыбку кривит его губы.

— Не слушай его, Лукас!

Он переводит взгляд на Дастина и отмахивается от Сэм с такой силой, что она вскрикивает. Шагнув к Дастину и оставив меня единственным, что стоит между ними, Лукас ухмыляется, поднимает руку и молниеносно бьет моего бывшего.

Кровь брызжет мне на щеку.

Дастин падает, как мешок со свиным кормом. Я бы упала вместе с ним, но Лукас обнимает меня за талию.

Сэм бросается к Дастину, опускается на колени и толкает его.

— Ты идиот!

Я двигаюсь, чтобы проверить, как он, но Лукас безжалостно сжимает мое запястье и тащит прочь. Моим ногам ничего не остается, как последовать за ним, когда он сворачивает в ближайший коридор и толкает заднюю дверь.

— Лукас, я...

Он разворачивает меня. Мое колено горит, я спотыкаюсь и ударяюсь о стену, теряя воздух из своих легких.

— Не Лукас. Гейдж. — Его губы прижимаются к моим, и я задыхаюсь, когда его язык скользит в мой рот.

Нет, нет! Я не хочу этого.

Я бью его кулаками в грудь, но он рычит, прижимает меня сильнее к стене, зажимая мои руки между нами. Его язык скользит по моему, мощные губы требуют моего сотрудничества и лишают воли к борьбе. Мои глаза закрываются, и я стону, беспомощная против эйфории.

Его губы гладкие, сильные и жадные. Я высвобождаю руки и обхватываю его за шею. Мои ногти царапают его плоть. Из его груди вырывается рычание, и он тянет меня за футболку, сжимая ее в кулаке и натягивая так сильно, что она впивается в кожу. Этот поцелуй не похож ни на что из того, что я чувствовала раньше — животный и первобытный.

Это не тот Лукас, которого я знаю. Не робкий, застенчивый, почти испуганный человек, о котором я начала заботиться.

Он кусает меня за верхнюю губу, и реальность обрушивается на меня.

Гейдж.

Он называл себя Гейджем.

Тяжело дыша, я отрываюсь от его губ, и он проводит носом по моей челюсти. Его дыхание быстрыми порывами касается моей разгоряченной кожи.

— Кто такой Гейдж, Лукас?

Его тело напрягается, и он медленно отстраняется. Подбородок опущен, и он смотрит на меня сквозь тяжелые веки, в которых горит эмоция, которую я не могу назвать.

Щупальца страха вьются вверх по моему позвоночнику, сотрясая мое тело сильной дрожью. Не могу объяснить, откуда знаю, и это не имеет смысла, но...

— Ты не Лукас, — шепчу я.

Он медленно качает головой, намеренно удерживая наши взгляды.

— Где он?

Его веки трепещут, и он отталкивает меня, оставляя пространство между нами.

— Держись от него подальше.

Что это? Его лицо и тело говорят о Лукасе, но он говорит так по-другому, что...

— Я хочу поговорить с Лукасом.

Его голова дергается, и он бросается на меня, а большие руки прижимают мои плечи к стене.

— Не связывайся с ним. Держись подальше, или я тебя закопаю. — Он поворачивается на пятках и направляется к стоянке, исчезая между рядами машин.

Я хочу погнаться за ним, но страх приковывает мои ноги к земле.

Провожу дрожащими пальцами по губам. Пульс стучит в ушах, голова кружится.

— Кто ты, Лукас?

Глава 14

Лукас

Я лечу. Нет, не лечу, а падаю. Воздух обволакивает мое тело, и чувство невесомости наполняет грудь. Мои руки и ноги бьются, но не в панике.

В восторге.

Воющий смех девушки заставляет мое сердце бешено колотиться.

Голубая вода появляется прямо под моими ногами. Ее становится больше по мере того, как я падаю.

Я готовлюсь к удару.

Мое тело дергается. У меня перехватывает дыхание, сердце тяжело колотится, и я моргаю, пока глаза привыкают к солнечному свету.

Я в своей комнате, на своей кровати. Обхватываю голову руками, и свет подтверждает то, что я уже знаю.

Затмение.

Потираю виски, когда мои чувства возвращаются к жизни, и быстро мысленно проверяю свое самочувствие.

Головная боль.

Но это не редкость после провалов в памяти.

Смотрю на свое тело. Все еще в одежде, хотя я лежу в постели. Мои рабочие ботинки все еще на мне и... Я сжимаю и разжимаю правый кулак.

Болят костяшки пальцев?

Смотрю в окно с того места, где сижу. По-моему, сейчас раннее утро. Из моей груди вырывается стон, и тяжесть разочарования грозит снова погрузить меня в сон.

Моя память. Я должен постараться вспомнить как можно больше.

Ложусь на спину и закрываю глаза рукой.

Работаю, подбираю плитку. Там была Шайен.

Прыжок!

Мой сон, это действительно случилось.

Мои губы растягиваются в крошечную улыбку, несмотря на беспокойство о том, что я становлюсь темным. Я высадил ее у дома, вернулся к себе, чтобы поработать над своей резьбой, и... вспышка ее на моей кухне заставляет меня выпрямиться. Я не отвез ее домой. А привез ее сюда.

Она была здесь. Смотрю на светильники и... чувствую ее тело в своих объятиях, теплое и такое грустное. Я обнял ее, и она...

— Черт возьми! — ударяю кулаками по матрасу и морщусь, когда боль пронзает правый кулак. 

Что она увидела?

Я ни разу не терял сознание ни перед кем с момента переезда сюда. У меня случалось несколько таких провалов в колонии, но они были короткими и никогда не привлекали внимания. Я даже прожил годы без единого затмения, но потом переехал в приют, и они вернулись с удвоенной силой. Просыпался в таком гневе, люди, которым я причинил боль, требовали ответов, но в моей голове не было воспоминаний о произошедшем. В конце концов мне пришлось бежать.

Я переезжаю в разные города, держусь особняком так долго, как только могу. Чем больше выставляю себя на всеобщее обозрение, тем сильнее становятся провалы в памяти. Только когда я переезжаю сюда, они уходят.

Но теперь провалы в памяти возвращаются. И из всех людей именно перед Шайен.

Я осматриваю окрестности в поисках доказательств ее нахождения здесь, в моей комнате, когда дуновение чего-то едкого и чужеродного просачивается сквозь туман после моего затмения. Я стараюсь идти на запах, чтобы понять, откуда он исходит, но мне не нужно далеко идти. Двумя пальцами я подношу рубашку к носу и съеживаюсь.

Духи.

Я был с женщиной.

Отвращение накатывает на меня, прожигая внутренности.

Только не снова.

Я вскакиваю, и меня накрывает головокружение. Мой желудок протестует против этого движения, но я преодолеваю тошноту и направляюсь в ванную, упираюсь руками в овальное зеркало над раковиной и смотрю на свое отражение. Большая часть моей челюсти покрыта щетиной, за исключением пятна на шее, шрамированная кожа слишком повреждена, чтобы отрастали волосы. Я провожу кончиками пальцев по сморщенной плоти и проклинаю свое состояние.

Это заноза в моей заднице, мой крест, который я должен нести.

Я срываю рубашку через голову и бросаю ее в душ, чтобы постирать. Запах духов всегда напоминает мне о матери, и я не могу рисковать снова потерять сознание так скоро после того, как прихожу в себя.

Включаю максимально горячую воду и позволяю воде литься на мою одежду, пока бреюсь. Намыливаюсь, вытираю пар с зеркала и делаю первые несколько движений бритвой, когда кое-то в зеркале привлекает мое внимание.

Какого черта?

Я приближаюсь к нему и наклоняю голову, чтобы осмотреть большой фиолетовый круг на шее. 

Это... засос?

Пот выступает на моей коже, я скидываю джинсы и проверяю между ног. Ничто не кажется необычным, не то, что в прошлом, когда я просыпался голый, липкий и с похмелья.

Заканчиваю бриться и прыгаю в душ. Не знаю, как долго я там нахожусь, но к тому времени, когда заканчиваю, у меня кончается мыло, и кожа горит. Как я ни стараюсь вернуться назад и вспомнить хоть что-нибудь о том, что происходило во время моего затмения, невозможно вытянуть связную мысль.

Она была расстроена.

Я мрачнею.

Теперь у меня на шее засос.

Неужели я?.. Нет. Я бы не стал, но... О Боже. Он бы стал.

Я натягиваю серую футболку, чистые джинсы, мой желудок урчит. Когда я ел в последний раз? Хватаю свои рабочие ботинки и пробираюсь в гостиную. Мои глаза обшаривают местность в поисках улик. Все, что угодно.

Но все выглядит неизменным, ничего неуместного.

Я иду на кухню, чтобы быстро взять сэндвич с арахисовым маслом, и там на подоконнике сидят Человек-паук, Бэтмен и Пинки Пай.

Я не ставил их туда.

Альбом для рисования открыт, и мое сердце колотится, когда я приближаюсь к нему осторожными шагами. В поле зрения попадают рисунки на открытых страницах. Шайен обнаженная в реке. Ее светлые глаза смотрят на меня со страницы вместе с предупреждением, нацарапанным корявым почерком...

Время для очередной жертвы.

Я роняю сэндвич, хватаю кепку и ключи.

Шайен.

Все как в тумане, когда я мчусь по грунтовой дороге, поднимая в воздух стену пыли. Подъезжаю к дому Дженнингсов и отчаянно ищу ее грузовик, но его там нет. Мчусь к шоссе, мой пульс колотится в горле, и я ударяюсь о тротуар с визгом шин. Мой желудок снова урчит, и голод в сочетании с беспокойством за Шайен вызывает у меня головокружение.

В закусочной ее нет, в офисе Дженнингса грузовика тоже не видно. Мои худшие страхи разрастаются, и я изо всех сил моргаю, чтобы сосредоточиться на дороге и не поддаться ужасу.

У меня кружится голова, когда я сворачиваю на своем грузовике за угол и немного дальше по дороге к участку в три акра, на котором мы строим двухэтажный дом. Сразу же вижу грузовик Нэша и выскакиваю, чтобы найти какое-нибудь выдуманное оправдание своему опозданию и безумию.

Ложь — это то, в чем я всегда был хорош.

Это уберегает меня от психиатрических лечебниц, и если я справлюсь с этим, то смогу остаться в Пейсоне и сохранить свою работу. Мне просто нужно знать, что она в безопасности.

Несколько парней поднимают подбородок в быстром приветствии, а Стилтс идет мне навстречу через стройплощадку.

— Эй, парень. Чувствуешь себя лучше?

— Э-э...

«Чувствуешь себя лучше?»

Я был болен?

— Да? — я ищу Нэша или Коди, надеясь, что они смогут сказать мне, все ли в порядке с Шай.

Он показывает большим пальцем через плечо, указывая на кого-то, кто должен быть где-то за ним.

— Слышал, что случилось.

Отлично, не мог бы ввести меня в курс дела?

— Ах, да?

Я осторожен, потрму что не уверен, что мы говорим об одном и том же, но в любом случае мне нужны ответы.

Он наклоняется вперед.

— Должен сказать, рад слышать, что ты сбил с этого маленького засранца Дастина спесь. Парню нужно было надрать задницу.

Мои глаза расширяются, и я киваю. Это все, что я могу сделать, потому что иначе закричу: «О чем, черт возьми, ты говоришь?» — это привлекло бы слишком много внимания. Если то, что он говорит, правда, значит, я не отсиживался дома.

Я не просто был в отключке, а был в отключке на публике.

— В любом случае, очень жаль насчет пищевого отравления. — Он хлопает меня по плечу. — Ты все еще выглядишь немного потрепанным. Возможно, стоит подождать еще один день.

— Еще один день... да. — Мой голос нечитаем, а голова кружится.

— Ого, полегче. — Он хватает меня за плечи, его кустистые темные брови опускаются на обеспокоенные глаза, и он предлагает мне сесть. — Положи голову между колен или... черт... Принесите Лукасу воды или еще чего-нибудь? — кричит он через плечо.

Смотрю перед собой, но ничего не вижу. Это не похоже на затмение, когда я перехожу от света к темноте, как щелчок выключателя. Это...

— Лукас? — мягкий женский голос звучит в моих ушах за секунду до того, как мое поле зрения заполняется голубыми глазами. — Я держу его, Стилтс.

Шайен.

С ней все в порядке.

Один вид ее живой и здоровой немного проясняет мою голову.

Мой взгляд прикован к удаляющимся ногам Стилтса, а затем снова к ней. На ней бейсбольная кепка, надвинутая на затылок, а щека забрызгана белой краской, как и несколько длинных прядей черных волос, выбивающихся из-под кепки. Может быть, это просто облегчение от того, что с ней все в порядке, но в этот момент она выглядит как никогда красиво.

— Эй... — она берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза, изучая мои. — Лукас... верно? — она отворачивает лицо, но лишь слегка, как будто готовится к чему-то.

— Ага.

— Хорошо. — Она глубоко вздыхает, и выражение ее лица расслабляется. — Ты вернулся, — шепчет она, и на ее губах появляется легкая улыбка, но я не могу ответить ей тем же.

Она знает.

Я оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что мы одни, спрашиваю то, что буквально умираю от желания узнать.

— Что случилось?

— Ты можешь идти?

Я киваю.

Она помогает мне встать, но я качаюсь.

— Лукас, ты уверен, что с тобой все в порядке? Когда ты ел в последний раз?

Последнее, что я помню, было...

— Тако.

Она дергает головой.

— Тако? Со мной?

Я снова киваю.

— Ага.

Она хмурится, подставляет плечо, обнимает меня и прижимает к себе.

— Ладно, пошли.

Мы проходим через наполовину построенный дом в заднюю часть, выходящую к густым деревьям. Я благодарен ей за то, что она такая сильная, и что, когда мы проходим мимо нескольких парней, она делает вид, что держится за меня, а не поддерживает. Если бы я не чувствовал себя таким слабым и растерянным, то впитал бы ощущение ее мягкого тела, прижатого к моему, ее тепла рядом со мной. Мы проходим несколько метров через кустарник и останавливаемся у основания большой Дугласовой ели.

— Сюда. — Она опускает меня на землю, и я падаю, прислонившись спиной к стволу.

— Извини, не знаю, что со мной. Должно быть, пищевое отравление.

Она игнорирует меня или, возможно, не слышит.

— Сейчас вернусь. — Она уходит, и ее удаляющаяся фигура расплывается, смешиваясь с вечнозелеными деревьями.

Сон умоляет забрать меня. Прохладный ветерок смешивается с теплым солнцем, которое просачивается сквозь ветви и оседает на моей коже. Мои веки тяжелеют, но прежде чем они закрываются, чья-то рука хватает меня за подбородок.

— Мне нужно, чтобы ты поел. — Она сует мне в руку бутерброд.

Я протягиваю его ей.

— Не могу. Я...

Ее лицо приближается к моему, так близко, что я чувствую ее дыхание на своих губах, вижу крошечные серые пятнышки в ее глазах и чувствую сладкий аромат шампуня.

— Ты мне доверяешь?

— Нет.

— Ешь. — Ее глаза холодны и жестки, это не просьба, а я слишком уставший, чтобы сопротивляться.

Я откусываю от бутерброда и стону, когда вкус наполняет мой рот. Меня вдруг охватывает голод, как будто все мои внутренние органы только сейчас начинают понимать, что голодают.

Она немного расслабляется, когда я проглатываю кусочек за кусочком, пока, наконец, не опускается рядом со мной, чтобы прислониться к дереву, сгибая ноги и кладя предплечья на обтянутые джинсами колени.

Как только доедаю бутерброд, она протягивает мне бутылку воды. Я выпиваю ее за несколько секунд, и она протягивает мне еще одну.

— Мне очень жаль. Не знаю почему...

— Ты не ел с пятницы.

— И что?

Ее голова наклоняется, и она пронзает меня взглядом, который заставляет опустить глаза, чтобы избежать этого.

— Сегодня понедельник, Лукас.

Моя голова резко поворачивается.

— Что?

Она сует мне в лицо пакет с зеленым виноградом.

— Ешь.

Я делаю то, что мне говорят. Страх заболеть щекочет мой затылок, но голод побеждает беспокойство.

— Не знаю, что с тобой происходит, но у меня такое чувство, что ты в таком же неведении, как и я.

Я перестаю жевать, потрясенный тем, как хорошо она меня читает, и запихиваю в рот еще виноградины.

— Дело в том, что многое произошло, и ... — она поворачивает ко мне глаза, в которых светится боль. — Нам нужно серьезно поговорить.

Глава 15

Шайен

Слава Богу, он вернулся.

Как бы мне ни хотелось связать его и допросить о том, что произошло в пятницу вечером, какого черта он два дня отсиживался в своем доме, я могу сказать, что он напуган. Этот потерянный взгляд его глаз я чувствую в своей груди.

Проблеск испуганного мальчика, которого я видела раньше, возвращается, и замешательства на его лице достаточно, чтобы разорвать старые раны.

Я провожу все выходные в офисе, исследуя то, что, по моему мнению, происходит с Лукасом, и, собираю как можно больше информации, боясь, что оказываюсь права.

О, Лукас, через что ты прошел?

После того, как я кормлю его всем своим обедом, включая утренний и дневной перекус, а также запас шоколада на всякий случай, цвет его лица становится лучше. Лукас более бдителен, и у него есть энергия, чтобы поддерживать свое собственное тело.

Мы прячемся достаточно далеко в лесу, чтобы нас никто не видел, но из-за деревьев доносятся звуки пил и гвоздометов. Я поворачиваюсь к нему и ловлю его взгляд, брови сведены вместе, и он жует свою нижнюю губу, которая, как я теперь знаю, на ощупь даже мягче, чем кажется. Он изучает землю.

— Кто такой Гейдж? 

М-да... мягкий подход, Шайен. 

С другой стороны, утонченность никогда не была моим коньком.

— Гейдж — это... я. — Его плечи опускаются, и он качает головой. — Все очень сложно.

Так и знала. Он и Гейдж, и Лукас.

— Что ты знаешь?

Он облизывает губы и подтягивает колени, чтобы опереться на них предплечьями.

— Сколько себя помню, у меня были эти... провалы в памяти.

Я сглатываю, нервничая больше за него, чем за себя.

— Сначала они были случайными, или, по крайней мере, мне так казалось. Но когда я стал старше, заметил закономерность, например, они никогда не случались в школе, или когда я был дома один с сестрой и братьями. Они всегда случались, когда у меня были какие-то неприятности.

— Как долго они обычно длятся?

Он ковыряется пяткой ботинка в грязи, выгребая ямку, в которую, кажется, скорее, заползет, чем продолжит разговор.

— Все в порядке. Ты можешь мне доверять.

— Когда мне было десять, я целыми днями был в темноте. Когда приходил в себя, то ничего не мог вспомнить.

Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть свое потрясение и надеясь, что он не замечает моей реакции на тревожную информацию.

— Ты всегда теряешь дни? Как в эти выходные?

— Нет, в среднем они длятся несколько часов. Иногда меньше. Зависит от того, насколько плохи дела. — Он морщится.

— Какого рода дела? — мне страшно узнать ответ.

— Раньше? Из-за наказаний. — Он смотрит на меня встревоженными глазами. — Сейчас? Угроза.

— Почему на этот раз?

Он пожимает плечами и шепчет:

— Я хотел... утешить тебя. Это последнее, что я помню.

Мой желудок сжимается, тошнотворное чувство соперничает только с моей печалью.

— Ты чувствовал угрозу... от меня?

— Женщины. Они это запускают. — Он слегка отшатывается от меня, словно ожидая, что я наброшусь на него.

Я прочищаю горло и пытаюсь расслабиться. Если его потребность утешить меня вызывает провал, то моя паника может сделать то же самое, и я не могу рисковать потерять Лукаса теперь, когда он наконец впускает меня.

— А наказания? — я борюсь с приступом тошноты, боясь его ответа.

Он потирает затылок.

— Моя мама.

Я позволяю тишине установиться между нами, не желая напугать его, озвучивая четыре тысячи вопросов, которые крутятся у меня в голове, чтобы он рассказал мне больше.

Что, если я спровоцирую жестокую сторону Лукаса только потому, что являюсь женщиной?

Всплеск адреналина ускоряет мой пульс, и я внезапно перестаю осознавать окружающую меня обстановку.

Инстинкт подсказывает мне бежать, но в глубине души я верю, что Лукас не причинит мне вреда. Я была одна у него дома, предоставляя ему такую возможность, но единственное, что он ранит — это мои чувства. И даже его более агрессивная личность защищает меня от Дастина. Это должно что-то значить.

— Иногда я приходил в себя, свернувшись калачиком на полу, все тело болело. Иногда просыпался тогда, когда она стояла надо мной и кричала. Я возвращался из тьмы к ее перекошенному от гнева лицу и словам… — он смотрит в никуда, но, кажется, видит все.

Комок застревает в горле от того, как он, должно быть, страдает. Я подсаживаюсь ближе, кладу руку ему на спину и растираю вверх-вниз длинными уверенными движениями. Его мышцы напрягаются под моим прикосновением, но через несколько десятков секунд он, кажется, расслабляется.

— Твои родители когда-нибудь водили тебя к врачу?

Он качает головой, но не вдается в подробности. Наверное, женщина, которая так жестоко наказывает своего сына, что он теряет сознание, не обратилась бы за медицинской помощью. Слишком легко попасться.

— Мой младший брат Майкл часто рассказывал мне о Гейдже. Он говорил: «Я испугался, но потом пришел Гейдж» и «Если мама рассердится, все будет хорошо, потому что Гейдж позаботится о нас». Раньше я думал, что это воображаемый друг, их версия ангела-хранителя.

От прерывистого звука его голоса у меня горят глаза и носовые пазухи.

— А позже младшая сестра смотрела на мою классную фотографию. Она все время указывала на меня и говорила: «Кто это? Лукас или Гейдж?». Потом, после своего появления, он оставлял мне записки.

— Записки, типа на бумаге?

— Да, и еще здесь. — Он переворачивает руки ладонями вверх.

Я сглатываю сквозь комок в горле.

— На этот раз он оставил что-нибудь?

Он открывает рот, затем быстро закрывает его и качает головой.

— Нет.

Я складываю руки на животе, чувствуя внезапный холодок на ветру. Его мать была жестокой, это уж точно. Понимаю, почему он избегает вопросов о ней.

Неужели она бросила его вместо того, чтобы умереть, как я сначала предполагала?

Думать, что ее жестокое обращение было настолько жестоким, что Лукас стал совершенно другим человеком, чтобы защитить себя — это трагедия за гранью понимания.

— Что случилось той ночью, Шайен? — его голос звучит так сокрушенно, как будто он уже знает ответ и извиняется за него.

— Ты был в баре.

Его широко распахнутые глаза обращаются ко мне.

— Я был в баре? — он роняет голову на руки и стонет.

— Гейдж был. Он ударил парня, с которым я выросла. — Нет необходимости вдаваться в подробности, что-то подсказывает мне, что чем меньше информации Лукас обработает, тем лучше.

Он сгибает правую руку.

— Я не знала, что происходит, когда ты не пришел на работу сегодня утром. И поэтому сказала отцу, что ты заболел, чтобы он не приходил проведать тебя. Надеюсь, все в порядке.

— Зачем ты это сделала? — шепчет он и поворачивается ко мне. — Почему ты защищаешь меня?

— Лукас? Ты когда-нибудь слышал о «диссоциативном расстройстве личности»?

— Думаю, да.

— Это расстройство личности. Некоторые называют это расстройством множественной личности.

Его уши краснеют. Он вздергивает подбородок и сцепляет руки за головой.

— Если ты считаешь меня сумасшедшим, не беспокойся. Я уже знаю об этом.

— Тебе так и не помогли...

— Я пытался. Он никогда не позволял мне. — Он изучает верхушки деревьев. — Разве ты не понимаешь? Мне никогда нельзя доверять, потому что он всегда будет частью меня.

Я моргаю, вспоминая Гейджа, его полный ненависти взгляд, угрозы и нанесенный удар, который, казалось, почти не беспокоил его.

— Ты хочешь причинять людям боль?

— Конечно, нет.

— Возможно, у тебя больше контроля, чем ты думаешь. — Я пожимаю плечами, как будто это так просто, и надеюсь, что он чувствует себя ободренным, хотя не имею ни малейшего представления, правда ли это. Но я должна верить, что его доброта победит.

Провожу потными ладонями по бедрам, стесняясь признать, что, возможно, он не так уж сильно отличается от меня. Когда потеряла маму, часть меня умерла вместе с ней, и я стала кем-то другим, чтобы не чувствовать боли — сосредоточенной на карьере, эгоистичной, одержимой желанием оставить воспоминания позади любой ценой.

— Я не жду, что ты поймешь.

Я наклоняюсь и кладу руку ему на плечо, умоляя посмотреть на меня. Он этого не делает.

— Тогда объясни.

— Почему от меня пахло духами? — в его голосе звучит твердость, которую я никогда раньше не слышала, и мне не нужно спрашивать, чтобы понять, что он говорит о Гейдже.

— Он появился в «Пистолс Питс». Я видела, как он целовался с девушкой и...

Звук, похожий на крик умирающего животного, срывается с его губ, и он хватается за затылок. Я не могу себе представить, как ужасно было бы потерять власть над своим телом и проснуться, понятия не имея, что ты натворил.

Судя по его опущенным плечам, он предполагает худшее.

— Ничего не случилось, Лукас. Я почти уверена, что вы двое так и не добрались даже до второй базы.

— Это неправильно...

— Это горный городок, перепихоны в барах и драки вполне обычны.

— ... я мог действительно кому-то навредить...

— Лукас, ты слишком остро реагируешь.

— ... гораздо хуже. — Он замирает и смотрит на меня, его серые глаза сияют печалью. — Ты была там.

Мое лицо пылает, и его глаза мечутся к щекам, затем расширяются.

— Неужели я... Гейдж, неужели он...

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он целовал меня, а его руки блуждали по моему телу с силой, которая в равной степени пугает и возбуждает меня. Слова пляшут на кончике языка, мне больно признаваться, как сильно я хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне, как сильно жажду еще одного собственнического поцелуя, который лишает меня связных мыслей.

То, что он видит на моем лице, заставляет его отшатнуться.

— Мне пора. — Он быстро встает и отступает на шаг, прежде чем повернуться ко мне. Кажется, Лукас раздумывает, помочь мне подняться или нет, но в конце концов протягивает руку и поднимает меня на ноги. — Спасибо за еду. Скажи своему отцу, что я отдам ему резьбу к концу недели. Закончу ее дома... То есть в доме твоей мамы... Я ...

— Об этом не беспокойся. Мой отец позаботится о тебе. Если тебе нужна помощь...

— Нет! — сила в голосе, кажется, пугает даже его и заставляет мое сердце подпрыгнуть. — Пожалуйста. — Он подходит ближе, и от этой близости мне хочется заключить его в объятия. — Никому не говори.

Темная ярость в его глазах той ночью сменяется болезненной невинностью, уязвимостью, которая заставляет мои руки отчаянно пытаться утешить. Он сломлен, мучительно красив и...

— Шай.

То, как он называет меня, вырывает меня из моих мыслей.

Его дымчато-серые глаза умоляют.

— Пожалуйста.

— Не скажу. Обещаю.

Он тяжело выдыхает, и его плечи опускаются.

— Спасибо. Я... э-э... Увидимся. — Он трусцой возвращается к месту работ, и я даю себе время прийти в себя.

Лукас неуравновешен.

Этого нельзя отрицать.

Но, нечмотря на то, что должен безумно меня пугать, страха нет, и это беспокоит меня больше всего.

Глава 16

Шайен

Сегодня пятница, полдень. Я сижу за своим столом, сортируя новые заявки, и чертовски нервничаю. Прошла ровно неделя с тех пор, как Лукас, точнее Гейдж, целует меня возле «Пистолс Питс», и четыре дня с момента нашей последней встречи. Я подумываю о том, чтобы спуститься в дом у реки и проведать его, используя еду в качестве предлога, или принести собачий корм для его питомца, живущего под крыльцом, и заявить, что у меня есть какое-нибудь важное сообщение от моего отца, но я сдерживаюсь.

У меня создается впечатление, что ему нужно побыть одному, и я его не виню. Не могу себе представить, каково это — проснуться и понять, что ты пропускаешь целые дни, и что еще хуже, твое тело ходит, разговаривает и целуется от твоего имени.

Поцелуй, который он не помнит, а я никак не могу забыть.

Мой сотовый звонит от входящего сообщения с номера, который я не узнаю.

Это Лорин.

Завтра мне нужна девушка. Ты заинтересована в том, чтобы забрать смену?

Я прикусываю губу и обдумываю ее предложение. В прошлую пятницу мне удается заработать сто пятьдесят долларов. Даже после того, как Дастина выкинули из бара и запретили до конца вечера драться — забавно, с учетом того, что он даже не нанес удара — я удваиваю заработанное за первую половину ночи. Возможно, я удобно забываю большинство деталей, зная, что любые пробелы, которые оставлю открытыми, городские сплетни заполнят своей собственной версией правды. Хорошая новость в том, что в итоге мне удается заработать серьезные деньги.

Сэм в тот вечер дуется на меня, а в остальное время бросает сердитые взгляды. Думаю, того, что Лукас отшивает ее и вытаскивает меня из бара, вполне достаточно, чтобы разрушить все мосты, которые мы строим, и возвращают меня в ее дерьмовый список.

У меня в руке звонит телефон, и, думая, что это, наверное, Лорин, я хочу ответить. Краем глаза замечаю имя Тревора, написанное большими буквами на дисплее, и сразу же отправляю его на голосовую почту. Как бы мне ни был нужен Тревор, чтобы держать руку на пульсе моей посмертной карьеры, нет необходимости прыгать каждый раз, когда он звонит.

— Шай! — кричит папа из своего кабинета. — Собирай чемоданы. В эти выходные мы едем на озеро порыбачить. Рыба сейчас хорошо клюет, и мы хотим поймать ее, пока еще можем, не отморозив себе яйца.

Я съеживаюсь и поворачиваюсь на стуле лицом к нему.

— О-о-о, да... У меня нет яиц, так что я пас.

— Семейное время, будет весело. — Кожа вокруг его глаз морщится в полуулыбке.

— Так же заманчиво, как провести уик-энд в дерьмовой маленькой хижине, пока вы с Коди пукаете и пьете пиво, но мне придется отказаться. Я взяла смену в баре.

Или просто решила, что так и сделаю.

— Все не так, и ты это знаешь. — Он сортирует и складывает какие-то бумаги. — Только неженки получают хижину. Мы разобьем лагерь.

Закатываю глаза, и он смеется в своей обычной ворчливой манере, когда я набираю быстрое сообщение Лорин, подтверждающее, что я беру смену.

— Рыбьи кишки, слюна из жевательного табака и отсутствие купания в течение сорока восьми часов. Жаль, что пропущу.

— Как хочешь. — Он откидывается назад и изучает меня. — Если ты останешься дома, я попрошу Лукаса проведать тебя, пока нас не будет.

Мои глаза расширяются, но я поворачиваюсь к нему спиной, прежде чем он заметит.

— ...такая вещь, как излишняя безопасность.

— Я в порядке, папа. Ты не должен этого делать. Лукас занят своей работой в Маккинстри. Мне не нужна нянька.

— Он живет дальше по дороге. Я просто попрошу его как-нибудь зайти и убедиться, что с тобой все в порядке.

— Убедиться, что со мной все в порядке? Папа, это безумие. Ты ведь понимаешь, что раньше я жила одна и сумела выжить?

— Мне станет легче, если я буду знать, что кто-то тебя проверяет.

— Я не маленькая девочка и могу о себе позаботиться. — Гнев воюет с паникой. Мой отец, снова толкающий Лукаса на меня, может напугать его. В конце концов в последний раз это закончилось Гейджем.

— Сделай это для меня, ладно? Дай своему старику немного покоя.

— Но Лукас...

— Он не будет возражать, Шай. — Я слышу громкий стук его рабочих ботинок, когда он идет через маленький переносной офис к моему столу.

— Откуда ты знаешь? То, что ты даешь ему место для ночлега, еще не значит, что ты можешь им пользоваться.

Его глаза сужаются, и он наклоняет голову.

— Я не пользуюсь им. Я бы попросил Коди сделать то же самое.

— Но он мой брат. Лукас — мой... — я вскидываю руки. — Никто. — Это слово имеет кислый привкус во рту.

Он наклоняется ближе.

— Ты уверена в этом?

— Папа!

— Запри дверь, когда будешь уходить. — Он топает мимо меня и выходит за дверь, бросая через плечо. — Увидимся в воскресенье вечером.

Этот человек когда-нибудь слушает, черт возьми?

Лукас

— ... поэтому я был бы признателен, если бы ты заглянул и проверил Шай, пока нас не будет.

Я сжимаю зубило с V-образным пазом и заставляю себя оставить каминную полку, над которой работаю, когда он появляется. По вечерам воздух прохладнее, и как раз перед тем, как солнце опускается за линию деревьев, все в лесу, кажется, становится в фокусе. Тени танцуют, а свет отскакивает. Я переношу свой стул на крыльцо, чтобы поработать, не подозревая, что мой тихий вечер вот-вот будет прерван.

— Да, сэр.

Я киваю, в то время как мое тело жаждет закричать «нет».

Не готов встретиться с ее острым взглядом и пытливыми вопросами; мне едва удается проглотить все сделанное мной, вернее Гейджем. Единственное, что я помню и никогда не смогу забыть — это момент соприкосновения наших губ, прежде чем Гейдж отбрасывает меня в темноту. Я вновь переживаю это во сне, едва уловимый вздох, который она делает, когда я прижимаюсь губами к ее губам. И чувство надвигающейся черноты, хотя я думал, что смогу ее сдержать. Ошибка. Но я помню тот поцелуй. Что касается того, что происходит между ним и Шайен, я все еще в неведении.

Мне нельзя доверять рядом с Шайен.

Но Нэш Дженнингс верит в меня. Он дает мне работу, место для жизни, помогает найти свой талант и использовать его для зарабатывания денег. Он делает для меня больше, чем Калифорнийский центр содержания несовершеннолетних, больше, чем приюты на моем пути со всеми их благими намерениями, больше, чем я когда-либо могу сделать сам. Он заслуживает того немногого, что я могу ему дать.

Нэш поднимает взгляд от собачьих мисок, которые стоят слева от нижней ступеньки.

— У тебя есть собака?

— Бродячая.

Он только пожимает плечами.

— Хорошо. Собака отпугнет грызунов.

Я киваю.

Он хлопает себя ладонью по бедру, давая понять, что разговор окончен, но поднимает свою мускулистую мозолистую руку, как будто забывает мне что-то сказать.

— Честно говоря, Шай не любит, когда за ней присматривают. Если бы ты мог, я не знаю, сделать так, чтобы твой визит выглядел непринужденно, это помогло бы делу. — Он кивает и поворачивается, даже не взглянув на дом, и возвращается к своему грузовику. — Вернусь в воскресенье.

— Да, сэр. — Он меня не слышит, и я торчу на крыльце, пытаясь понять, как, черт возьми, мне удастся непринужденно заскочить к Шайен.

У меня потеют ладони и учащается пульс. Тревога наполняет мои вены.

Просто загляни. Постучись, убедись, что с ней все в порядке, и уходи.

— Я могу это сделать. — Прерывисто вздыхаю и опускаюсь на стул.

Дневного света остается немного, поэтому я кладу деревяшку себе на колени и наклоняю зубило. Острый металлический край дико ударяется о дерево.

Меня трясет.

Поражение наваливается на меня. Я опускаю дерево на пол и закрываю глаза.

— Черт возьми, Шайен. Ты мне все испортишь.

Шайен

— ... официальные лица еще не прокомментировали то, что, по прогнозам, станет экономическим ...

Щелчок.

— ... ЦКЗ сообщает, что этот год был худшим сезоном гриппа с...

Щелчок.

— ... самолет упал после того, как пилоты сообщили по радио...

Щелчок.

— ... Канье Уэст снова взялся за дело...

Щелчок.

Телевизор вспыхивает и становится черным, и я бросаю пульт на кофейный столик. Мой отец отказывается платить за кабельное телевидение, поэтому в шесть часов вечера в пятницу у меня есть выбор — новости или развлекательные новости.

Повезло мне.

Я лучше буду смотреть, как оседает пыль, чем на других людей, живущих так, как мне хочется в будущем. Хорошая новость заключается в том, что жалость к себе и погружение в собственные ошибки удерживает меня от мыслей о Лукасе. Но, конечно же, как только отвлечение исчезает, мои мысли возвращаются к прекрасно сломленному мужчине.

Какой была для него жизнь? Он говорил о своих братьях и даже о сестре. У него есть семья, так почему же он здесь один, в Пейсоне? Может быть, его выгнали из-за его состояния?

Я встаю с потертого дивана и иду на кухню. Мое сердце сжимается, когда воспоминания о готовке для моей мамы вытесняют мысли о Лукасе из моей головы. У нее была страсть к кулинарии, из-за чего последние несколько месяцев с трубкой для кормления казались ей жестокой шуткой. Она была так молода, ей не исполнилось и сорока, когда поставили диагноз, и через два года наступила смерть. Мы… нет, она заслуживала больше времени.

Захлопывая шкафы, я решаю, что после ужина поеду в город, может быть, посмотрю кино. Все, что угодно, лишь бы подальше от этого дома и его гнетущих воспоминаний, которые, кажется, никогда не утихают.

Быстрый осмотр морозилки, и я останавливаюсь на замороженной пицце. Вскрываю упаковку и бросаю ледяной диск в духовку, не дожидаясь её полной разморозки. Громко тикает кухонный таймер, нарушая страшную тишину. Я барабаню пальцами по столешнице. Это занимает целую вечность, и каждая секунда тишины кажется столетием. Я включаю огонь, чтобы быстрее разморозить свой ужин.

Раздается стук в дверь, и я подпрыгиваю.

Мои инстинкты кричат: «Убийца!», пока логика не напоминает мне, что это, вероятно, моя нянька, но, если бы красивая внешность могла убивать, мне пришел бы конец. Как бы ни было неловко, что меня проверяют, я солгу, если скажу, что немного не взволнована встречей с Лукасом, чтобы взглянуть на предмет всех моих мыслей.

— Иду. — Я прохожу по кухонному полу в носках и делаю успокаивающий вдох, прежде чем распахнуть дверь.

— Привет, Лукас.

Мое сердце подпрыгивает под ребрами, когда я вижу его, стоящего там и выглядящего таким же робким и красивым, как всегда, в джинсах, которые, кажется, обтягивают его длинное тело во всех нужных местах, и синей кофте с длинными рукавами. Верхняя половина его лица скрыта под этой чертовой бейсболкой, и я начинаю жалеть, что не могу ее спрятать, чтобы беспрепятственно смотреть в его глаза.

Он засовывает руки в карманы.

— Твой отец, он...

— Знаю. Он немного чересчур заботлив. — Я подхожу к двери и прислоняюсь плечом к косяку. — Ты не должен был этого делать. Мне хорошо здесь одной.

Он смотрит по сторонам, куда угодно, только не на меня.

— Я обещал мистеру Дженнингсу это сделать.

— Как видишь... — я указываю на себя, от выцветшей футболки «Дженнингс Подряд» до розовых пижамных штанов, — у меня все хорошо. — И тут я понимаю, что не слышала, как он подъехал. Здесь, в горах, где земля покрыта камнями, грязью и сосновыми иглами, невозможно никуда добраться, не производя шума. — Ты пришел пешком?

Он смотрит на тропинку, ведущую к дому у реки.

— Ага.

— Лукас, тебе не следует ходить так далеко в такой поздний час. По крайней мере, без винтовки.

Впервые его глаза встречаются с моими.

— Не люблю оружие. Кроме того, это не так уж далеко.

— Я знаю, как это далеко. Я шла по ней, помнишь? — как только слова слетают с моих губ, я проклинаю себя.

— Что помню? Почему ты шла по ней? — в его голосе звучит боль, и от этого звука у меня щемит в груди.

— Не бери в голову. Мне очень жаль. — Я глубоко вздыхаю и возвращаюсь в дом. — Не хочешь войти?

Он ничего не отвечает, но отступает на шаг.

Ладно, хорошо.

Я выхожу на улицу, закрываю за собой дверь и сажусь на старую железную скамейку, которую мама привезла с гаражной распродажи, когда мне было десять. Эта штука весит тонну, и папа сказал, что избавится от нее, если у него хватит сил поднять ее. Он улыбался ей, потому что мы все знали, что он любит эту чертову штуку просто за то, что она делает ее счастливой. В ту неделю, когда умерла мама, скамейка была завалена всякой всячиной. Это становится своего рода отправной точкой для городских благодетелей. Еда для траура, как будто мы могли есть, когда весь наш мир был разорван на части.

Я поджимаю ноги под задницу и стряхиваю грязь с носков.

Лукас подходит поближе и прислоняется к большой сосне.

— Скажи мне, почему я должен помнить, как ты шла много километров по лесу, Шайен.

Я подумываю солгать, но что-то подсказывает мне, что он нуждается в моей честности больше, чем в моей защите.

— В тот день у тебя на кухне, Гейдж, он... э-э... отправил меня домой.

Он откидывает голову назад так сильно, что она ударяется о ствол.

— Мне очень жаль.

— Он защищает тебя, Лукас.

— Знаю.

— Ему не нужно защищать тебя от меня.

Его глаза кажутся почти черными, когда он смотрит на меня.

— Я никогда не сделаю тебе больно, — шепчу я.

— Есть много видов боли. — Его руки сжимаются в кулаки, и он смотрит на меня так, словно хочет что-то сказать, в чем-то признаться, но не может.

— В чем дело? — я поворачиваюсь к нему всем телом. — Расскажи мне.

— Мы... я имею в виду, Гейдж... что-нибудь сделал?

Прохладный воздух никак не остужает мои щеки.

— Он поцеловал меня.

Он резко втягивает воздух и опускает глаза.

— Мне очень жаль. — В его голосе нет извинения. Он звучит... сердито.

— А мне — нет.

Его голова резко поворачивается ко мне, челюсти сжаты.

— Как ты можешь так говорить?

— Не знаю, то есть я тоже пытаюсь во всем разобраться, но... — мой желудок сжимается от волнения. Раньше у меня никогда не было проблем с высказыванием своего мнения, но с Лукасом все значит больше, — ты мне нравишься, Лукас. — Ну вот, я это сказала. Теперь он может бежать или остаться.

— Что... почему? — его брови низко опускаются на глаза, и он делает несколько шагов ближе к свету, чтобы я могла увидеть любопытство на его лице.

Я почти смеюсь над тем, насколько искренне он шокирован и заинтересован моим ответом. Он не напрашивается на комплименты, а как будто действительно не может поверить, что я питаю к нему какие-то добрые чувства. И это так же душераздирающе, как и мило.

— А почему бы и нет?

Он морщится, и я боюсь, что он может убежать в любую секунду, так что начинаю говорить.

— Ты милый, вежливый и не пытаешься помыкать мной или контролировать меня.

Выражение его лица становится более напряженным.

— Ты прошел через что-то, и у меня такое чувство, что то, что ты рассказал, — лишь малая часть этого. — Я встаю и придвигаюсь к нему, не настолько, чтобы коснуться, но достаточно близко, чтобы он мог видеть мое лицо в тусклом свете. — Но иногда, когда я смотрю на тебя, я вижу такую знакомую боль. Не могу объяснить это лучше, чем сказать, что чувствую и понимаю тебя.

Он замолкает, замыкается в себе, отворачиваясь от меня так, что я вижу только его профиль.

— Ты меня не знаешь.

— Ага, и даже то немногое, что я знаю о тебе, пугает меня.

— Так и должно быть. — Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах мелькает опасность, как будто Гейдж кипит прямо под поверхностью. — Я не могу этого сделать.

— Мы ничего не делаем, Лукас. Можем просто попробовать быть друзьями?

— Я же сказал, у меня нет друзей.

— И я сказала тебе, что у меня тоже. Так что мы будем первыми друг у друга.

На этот раз краснеет он, и в его сдержанном поведении появляется трещина. Я вздыхаю с облегчением, надеясь, что он даст нам шанс.

Между нами возникает неловкое молчание, и я так боюсь, что если оно затянется, то я потеряю его.

Поэтому прочищаю горло.

— Ты уже ел?

— Я не голоден.

— Ладно, крутой парень. — Хватаю его за руку, и на секунду он пытается вырваться, но я отказываюсь отпускать его. — Пойдем, я тебя покормлю. А потом отвезу домой.

Он выглядит противоречиво, но я игнорирую это, надеясь, что дело не во мне, а в этой ситуации, с которой он не уверен, как справиться. Я втаскиваю его в дверь, и он замирает.

— Что-то горит. — Он протискивается мимо меня и бежит на кухню. Из духовки вырывается несколько струек дыма.

— Вот дерьмо.

Он хватает кухонное полотенце, открывает дверцу духовки, вытаскивает почерневшую пиццу и бросает ее в раковину. Движением запястья он включает воду, и я двигаюсь, открывая все окна, надеясь проветрить помещение до того, как детектор дыма предупредит всю гору о том, что я паршивый повар.

Он кашляет пару раз и продолжает выгонять дым в открытое окно.

Я делаю то же самое кухонным полотенцем.

— Надеюсь, ты любишь тонкую и хрустящую пиццу с добавлением сыра?

— И угля.

У меня отвисает челюсть, и я упираю руки в бедра.

— Боже мой, Лукас... Ты что, пошутил?

Его губы дергаются, и он качает головой.

— Нет. Я говорил серьезно.

Даже его едва заметная улыбка заставляет мой желудок перевернуться.

Я притворно ахаю и указываю на него, ухмыляясь.

— Две шутки!

Он выключает воду и бросает полотенце на стойку, затем поворачивается, прислоняется к ней и скрещивает руки на груди. Это один из немногих случаев, когда я вижу, что он ведет себя комфортно, почти уверенно.

— Что теперь?

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы сдержать улыбку.

— Хммм... Полагаю, раз уж твоя работа — позаботиться обо мне, нам лучше перекусить.

Он опускает руки и переминается с ноги на ногу.

— О, например... выйти?

— Ты боишься показаться со мной на людях или что-то в этом роде? — не то чтобы я его виню в этом. — Слухи полетят, и сплетники будут гудеть, не говоря уже о том, что это даст Сэм повод ненавидеть меня еще больше...

— Твоей подруге Сэм?

Вот черт.

— Э-э... — отмахиваюсь я, откладывая историю с Сэм на потом, боясь, что она его напугает. — А еще лучше, давай поедим в машине, а потом отвезем тебя домой.

Его глаза расширяются.

— Я все равно должна тебя отвезти, верно? Сегодня хорошая ночь, мы поедим в грузовике у реки. Это будет весело. Тогда мне даже не придется переодеваться. — Я подмигиваю и возвращаюсь в свою комнату, чтобы схватить ботинки и бумажник, прежде чем он начнет протестовать.

Я не могу объяснить эту непреодолимую потребность быть с Лукасом. Чем больше узнаю о нем, тем сильнее жажду узнать лучше. Во многих отношениях мы разные, но во всем, что имеет значение, мы так похожи друг на друга. Он сложен, потенциально опасен, и я становлюсь на его пути, сколько бы раз он меня ни отталкивал. А еще у меня есть желание защитить его. Странное притяжение, которое заставляет меня хотеть следовать за ним повсюду и держать его в безопасности. Я виню в этом сексуальную уязвимость, которой он обладает, таинственную задумчивость, которая взывает к потребности женщины успокоить и исцелить.

А еще есть Гейдж.

Человек, о котором я мало что знаю, кроме того, что он непостоянен. Если я хочу провести время с Лукасом, мне нужно действовать осторожно, чтобы не спровоцировать Гейджа. Это означает, что мне придется держать дистанцию, работать над тем, чтобы быть друзьями, пока Лукас не доверится достаточно, чтобы впустить меня.

Терпение никогда не было моей сильной стороной, но я готова попробовать.

Лукас

— Бургеры, мексиканские или?..

Мы стоим на красном светофоре, и Шайен наклоняется над рулем, чтобы посмотреть на все закусочные, которые сходятся на главном перекрестке города.

— О, есть китайские, но прямо на проезде? — она поджимает губы. — По-моему, это выглядит подозрительно. Удивительно, сколько мест появилось с тех пор, как я здесь жила. — Ее глаза встречаются с моими, и даже в тусклом свете кабины грузовика они практически сверкают. — Предпочтения?

— Нет. — Сердитый комок в животе предпочитает бутерброды с арахисовым маслом, но я держу рот на замке. Она знает о Гейдже и приглашает меня в свой дом, планируя, что мы поужинаем вместе наедине, а еще дружба. Она предлагает мне дружбу. Я съем все, что она захочет, чтобы не испортить все это.

Загорается зеленый свет.

— О. Здесь лучшие двойные чизбургеры в городе. — Она подъезжает на своем грузовике к зданию, которое я уже видел. Яркая красно-синяя вывеска и парковка, где девушка на роликах подает заказ прямо в машину. — Что выглядит хорошо?

Я смотрю в меню, но ничего не вижу. Страх попробовать что-то новое действует мне на нервы, и, хотя я знаю, что со мной, скорее всего, все будет в порядке, боюсь выбрать что-то такое, от чего меня стошнит.

— Что бы ты ни выбрала. Пожалуйста.

Секунду она изучает меня прищуренными глазами, пока в динамике не раздается треск и статический голос.

— Добро пожаловать в «Соник». Могу я принять ваш заказ?

Шайен высовывается из окна, и мои глаза сразу же прослеживают очертания тонкой талии, переходящей в женственные бедра. Ее футболка немного задирается, обнажая кусочек оливковой кожи, безупречной и, вероятно, мягкой на ощупь.

— Два двойных чизбургера, картошку фри и две колы. Она падает обратно на свое место, лишая меня обзора. — Звучит нормально?

Я киваю, и она разворачивает грузовик, чтобы расплатиться. Достаю из бумажника двадцатку и протягиваю ей.

Она машет мне рукой.

— Нет, это за мой счет.

Я сую ей деньги.

— Это не очень правильно. Позволь мне.

Ее глаза сужаются.

— Если ты заплатишь, это будет похоже на свидание. — То, как она смотрит на меня, с вызовом приподнимая бровь, заставляет мое сердце громыхать в груди.

Я хочу, чтобы это было свидание, поэтому протягиваю ей деньги, и она берет их, мягкий румянец окрашивает ее щеки.

— Благодарю.

— Не за что.

Я отворачиваюсь, чтобы спрятать лицо, когда жар ползет вверх по моей шее. Она прочищает горло, и в кабине грузовика воцаряется неловкое молчание. Я никогда не ужинал с женщиной и никогда не был так близок к такой хорошенькой и заботливой, как Шай. Теперь могу немного расслабиться рядом с ней без намека на угрозу со стороны Гейджа, что уже прогресс.

Секунды тикают, но кажется, что проходит гораздо больше времени, когда наконец окно открывается, и появляется женщина в рубашке в тон вывеске и козырьке, больше похожем на головную повязку.

— Четырнадцать пятьдесят... Эй, подожди... — она кладет локти на подоконник, чтобы рассмотреть поближе. — Я тебя знаю.

Я думаю, что она разговаривает с Шайен, если бы ее глаза не были прикованы ко мне. Взгляд Шайен мечется между нами.

— Нет, мэм.

Взгляд напряжен, и ей удается высунуться еще больше, так что голова практически находится внутри грузовика.

— Конечно, знаю. Ты же новенький. Девушки из салона красоты только и говорят о тебе. — Она подпирает подбородок ладонью. — Все до смерти хотят узнать твою историю. Ты не женат?

Мое сердце бешено колотится, и я изо всех сил пытаюсь найти вежливый ответ.

— Кхм! — Шайен машет рукой перед лицом женщины. — Я вообще-то сижу прямо здесь. — Она поворачивается всем телом, превращаясь в человеческий барьер.

Я в шоке смотрю на затылок Шайен.

Она защищает меня.

Моя грудь расширяется от вздоха облегчения.

Женщина застенчиво отмахивается с улыбкой.

— Никакого неуважения, дорогая. Просто спросила. — Она несколько раз моргает и улыбается. — Шайен Дженнингс, это ты?

Она вздыхает, ее плечи опускаются.

— Да.

Любопытная женщина прижимает ладонь к груди.

— Мэри Бет Стюарт. Мы вместе изучали историю и химию.

— О, да. Ты выглядишь так... по-другому. — То, как Шай говорит это, не означает что-то хорошее, и мне приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться.

Мэри Бет приглаживает кончики своих волос до плеч.

— Спасибо, я старалась оставаться молодой. — Она обхватывает руками грудь. — Купила их в прошлом году и ...

— Ладно-ладно... — Шай сует женщине деньги. — Этого должно хватить.

— А, точно! — Мэри Бет улыбается и берет деньги.

Шай поворачивается ко мне, шок окрашивает ее лицо.

Она схватила свои сиськи!

Битва проиграна. Смех срывается с моих губ, звук настолько шокирующий, что я отворачиваюсь, чтобы приглушить его рукой. К тому времени, как мне удается взять себя в руки, я обнаруживаю, что она смотрит на меня так мягко, как и чувствую в моей груди. Наши взгляды встречаются, и на мгновение я оказываюсь в ловушке этой интенсивности.

— Ты смеялся.

Я прочищаю горло от бурлящих во мне эмоций и, к счастью, никакой темноты.

— Ага.

— Напитки? Эй?

Шай моргает, и у меня перехватывает дыхание, когда она поворачивается, чтобы взять нашу колу. Я беру стаканы у нее и кладу в держатель для напитков, чтобы Шай могла получить остальную часть нашего заказа.

— Шайен, как поживает твой брат? — Мэри Бет опирается на подоконник, устраиваясь поудобнее. — Я всегда была в него влюблена.

— С ним все в порядке. Спасибо!

— Было здорово повидаться с тоб... — мы не слышим, что еще она хочет сказать, потому что Шайен выезжает с подъездной дорожки прямо на дорогу, ведущую в нашу часть города.

Я поворачиваюсь и вижу женщину, высунувшуюся из окна, ее губы все еще шевелятся.

— По-моему, она еще не закончила говорить.

— А? — она изображает шок и невинность. — О, она говорила со мной? Не смогла расслышать ее из-за шума.

Я натягиваю бейсболку и надеюсь, что она не видит, как сильно я наслаждаюсь ее ревностью.

— Мне она показалась нормальной.

Она закатывает глаза.

— Конечно, тебе так и показалось. Она практически переползла через мое тело, чтобы забраться к тебе на колени.

Крошечная улыбка трогает мои губы.

— Ты преувеличиваешь.

— О, пожалуйста, — она поднимает ладонь. — Даже не трудись ее защищать. Бедняжка ничего не могла с собой поделать. Видит Бог, ты не облегчил ей задачу, — бормочет она.

— Я ничего не сделал.

— Кроме того, что безумно обаятелен и красив? Да, ты прав, ты ничего не сделал.

Я направляю свою улыбку в боковое окно.

Эта женщина, Шайен Дженнингс, умная, веселая, добрая... Она считает меня обаятельным и красивым и, если я не ошибаюсь, намекала, что мы с ней пара.

— Спасибо.

Она засовывает руку в пакет, стоящий между нами, чтобы выудить горсть картофеля фри.

— Не за что.

Она улыбается и запихивает картошку в рот.

Я смотрю в окно и наблюдаю, как пролетает темнота, с благодарностью осознавая, что кромешная тьма остается только за пределами моей головы.

Гейдж сейчас далеко, а Шайен в безопасности.

Мне лишь нужно сохранить это.

Глава 17

Лукас

Поездка обратно в дом у реки проходит в тишине, что удивительно, учитывая женщину, с которой я сейчас. Есть желание, которого я раньше не испытывал, желание задать ей вопрос, просто чтобы услышать ее голос. Однако я обязан сдерживаться и подавлять позывы, чтобы держать себя под контролем.

Она подъезжает к реке, опускает оба стекла и глушит двигатель. Шайен протягивает мне еду точно так же, как в случае с жареными тако, и устраивается, кладя один пушистый ботинок на открытое окно.

Я смотрю на гамбургер и картошку фри у себя на коленях, набираясь смелости поесть.

— Что за история стоит за этим?

Я поворачиваюсь и вижу, как ее испытующий взгляд мечется между моим лицом и едой.

Пожимаю плечами.

— Я уже говорил тебе. Еда может быть...

— Отравлена, я знаю, но, должно быть, это было довольно травматично, если ты отказываешься от еды даже спустя… сколько лет?

Я прочищаю горло.

— Пятнадцать или около того.

Она свистит.

— Тебя что, госпитализировали?

— Нет. Моя мать предпочла бы, чтобы мы утонули в собственной блевотине.

— Что случилось? — ее голос такой мягкий, и мне хочется рассказать ей об этом.

Я хочу изгнать даже эту маленькую частичку себя, вывести ее из своего организма и почувствовать себя легче, когда она исчезнет. Но воспоминания о прошлом могут спровоцировать Гейджа, а я не стану рисковать ее безопасностью. Роюсь в тайниках своего разума, обращаюсь к своим чувствам и ничего не чувствую. Никакого темного присутствия или страха за мое благополучие. Только удовлетворение.

— Эй... — она сжимает мое предплечье. — Тебе не обязательно говорить об этом.

Я не отрываю глаз от ее длинных нежных пальцев на моей коже, в прошлом это отправило бы Гейджа на поверхность, но я все еще ничего не чувствую.

Мое сердце бьется ровно.

Я не боюсь.

Облизываю губы и поворачиваюсь к ней.

— Когда мы были детьми...

— Мы? То есть... гм... — она теребит бумажную салфетку в руке и избегает смотреть мне в глаза, — ты и Гейдж?

Удивительно, но крошечная улыбка трогает мои губы.

— Нет, мы — это я, мои братья и сестра.

От одного упоминания о них у меня сильно сжимается сердце.

Она улыбается, как будто эта информация приносит ей некоторое удовлетворение. Беспокойство скручивает мой живот от осознания того, что то, что я собираюсь ей сказать, полностью сотрет эту улыбку с ее лица.

— Моя мать наказывала нас необычными способами.

Ее темные брови сведены вместе.

— Что это значит?

— Она отказывала нам в еде.

Ее лицо искажается от отвращения.

— Она морила голодом своих детей? В наказание?

Я вздрагиваю от гнева в ее голосе.

— Прости. Продолжай.

Я тяжело вздыхаю и проверяю, нет ли страха, но не чувствую ничего, кроме облегчения.

— Мы были так голодны, что, когда она наконец решала, что мы достаточно наказаны, она нас кормила. Мясо было таким вкусным. Я имею в виду, что мы умирали с голоду, поэтому ели все, что она давала.

Слюна наполняет мой рот, когда я вспоминаю разнообразие блюд, которые она заставляла меня есть. Подробности я держу при себе.

— Частью ее наказания было наше убеждение, что еда — это награда, но позже мы узнали, что все это было частью наказания. — Мой взгляд скользит к ветровому стеклу, ни на что не уставившись, но видя воспоминания. — Должно быть, она неделями не приносила еду. Даже сейчас мне трудно чувствовать запах вареного мяса. — Мой желудок сжимается, когда я вспоминаю, как за считанные часы превращался из сытого в больного.

Я смотрю на Шай, ее глаза светятся интересом.

— Знаю, что сейчас еда безопасна, но это случалось так много раз, что мой желудок просто не может принять тот факт, что меня больше не обманывают.

— Сколько раз твоя мать так с тобой поступала, Лукас? — ее голос дрожит, но от гнева или печали, я не знаю, и по выражению ее лица трудно понять.

— Слишком много, — шепчу я. — Слишком много раз, чтобы сосчитать.

— Боже, это ужасно. Это тогда ты, тогда Гейдж... гм...

— Я не помню жизни без провалов в памяти. — Я не объясняю, что он редко появлялся из-за пищевого отравления. Это незначительно по сравнению с другими ее наказаниями, и я терял сознание только тогда, когда их становилось слишком много для меня.

Гейдж не всегда был моим проклятием. Большую часть времени он был моим спасителем.

Она качает головой и опускает ее обратно на сиденье.

— Я понятия не имела… тако… И теперь я чувствую себя ужасно.

Почему у меня такое сильное желание утешить ее?

Притянуть к себе и надеяться, что мое прикосновение сможет стереть образы, которые я вложил в ее голову.

Она смотрит на меня с таким состраданием, какого я никогда не вижу у других людей, и его интенсивность грозит вывести меня из себя.

— Не стоит. Теперь я в порядке, — шепчу я, желая успокоить ее, потому что по какой-то неизвестной причине предпочел бы пройти через болезнь и боль сто раз, чем быть источником ее дискомфорта.

Мне хочется быть более сильным мужчиной. Если бы я мог выразить свои чувства, быть храбрым, как сильная женщина, сидящая рядом со мной, и просто сказать ей, что она мне нравится. Что я все время думаю о ней и фантазирую о жизни с ней. Хотел бы я, чтобы она знала, как сильно я хочу быть нормальным для нее, как многого она заслуживает и как отчаянно я буду пытаться и в конечном счете потерплю неудачу, чтобы быть тем мужчиной, который мог бы сделать ее счастливой. Я хочу ее. Больше, чем следовало бы, и достаточно, чтобы она могла полностью уничтожить меня.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но захлопываю его, когда она вскакивает на своем месте.

— Ну, тогда... — она хватает гамбургер с моих колен. — А как насчет картофеля фри? Тебя это устраивает?

Я моргаю от внезапной перемены в ее поведении.

— Да, думаю, что да.

— Ты уверен?

И это все? Я выплескиваю уродливое прошлое, и она впитывает его, а потом стряхивает, как будто не видит во мне ущербности?

— Да.

Она выпрыгивает из грузовика, и я смотрю, как она подходит к крыльцу. Я следую за ней и оказываюсь там как раз в тот момент, когда она бросает оба гамбургера в миску собаки. Затем вытирает руки и смотрит на меня.

— Больше никакого мяса, ладно? Обещаю.

— Тебе не нужно было...

— Знаю. Но я хотела. — В ее глазах мелькает эмоция, но она меняет выражение лица, прежде чем я успеваю понять, что это было. — Ты можешь это контролировать? Я имею в виду, ты пытался контролировать его? Гейджа?

— Если я остаюсь начеку, то обычно чувствую его приближение. Мне удавалось задержать затмение, но только на несколько секунд. Когда он появляется, это... резко, как удар по голове. В одну минуту я там, а в следующую — нет.

Она подходит ближе, заглядывает мне в глаза, и от этой близости мой пульс учащается.

— Он меня слышит?

— Думаю, да. Мы — один и тот же человек. Если я тебя слышу, то и он тоже.

— Но ты не мог слышать меня, когда Гейдж был здесь.

Я вздрагиваю от ее признания.

— Ты пыталась достучаться до меня?

— Поначалу нет. Сначала я думала, что ты ненавидишь меня и хочешь, чтобы я оставила тебя в покое, но потом, после поц... — она потирает лоб, опустив глаза. — Черт, может быть... Неважно.

Я убираю ее руку от лица, не в силах вынести, что она прячется от меня.

— Скажи мне. — Мой желудок сжимается, и от нервов у меня потеют ладони, когда я предвкушаю ее следующие слова.

Она пораженно выдыхает и смотрит мне в глаза.

— Это был поцелуй, Лукас. Тогда я поняла, что это не ты.

— Каким образом?

— Это было грубо, агрессивно, требовательно. Все, чем ты не являешься.

Я сглатываю и стараюсь не опускать взгляд.

— Он причинил тебе боль?

— Нет, — шепчет она с тоской в голосе.

— Тебе понравилось?

У нее перехватывает дыхание.

— Да.

Мои веки закрываются, когда я чувствую тепло ладони на своей челюсти, и ее пальцы рассеянно касаются шрама на моей шее, посылая мурашки по моим рукам.

— Поговори со мной.

— Но... он напугал тебя, верно? Ты сказала, что он выгнал тебя, что ты пошла домой пешком. — Я моргаю, в моей груди бушует война эмоций. — Не могу поверить, что ты меня поцеловала после этого.

— Гейдж поцеловал меня.

— Но ты поцеловала его в ответ. Я имею в виду, ты поцеловала меня в ответ?

Она дрожит и смотрит на меня голубыми глазами.

— Поцеловала.

Мой пульс бешено колотится, и я дрожу, когда Шайен двигается, чтобы стереть расстояние между нами. Она не прикасается ко мне, но достаточно близко, чтобы с каждым вдохом тепло ее груди согревало мои ребра.

— Что ты делаешь, Шай?

Она мягко улыбается и закрывает глаза.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь.

Это был не ответ, но то, как она это говорит, похоже на него.

— Я не знаю как… — слова рвутся наружу, своего рода защита.

— Ты знаешь, поверь мне. Ты действительно знаешь.

— Не хочу тебя разочаровать. — Я моргаю и погружаюсь в глубину разума, надеясь, что не найду там Гейджа, который ждет, чтобы выйти вперед. Если не считать быстрого соприкосновения наших губ на кухне, я никогда раньше не целовался с женщиной. Меня целовали, каждый раз против моей воли, но я терял сознание еще до того, как все шло дальше. И просыпался оттого, что рядом со мной лежали голые женщины, на полу валялись использованные презервативы, а между ног болело, но это всегда был Гейдж.

— Я не буду разочарована, Лукас. Но не стану заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. — Она делает шаг назад, но я протягиваю руку, чтобы обхватить ее за талию.

Я не думаю; просто не хочу, чтобы она отстранялась, и поэтому реагирую. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в шоке, который я сразу узнаю, потому что это именно то, что чувствую.

Выражение ее лица смягчается, и она обнимает меня другой рукой за талию, чтобы я мог переплести пальцы на ее пояснице.

— Это нормально?

Тепло ее тела просачивается сквозь мои руки и пробуждает мой голод.

— Да.

Мне хочется прорычать, что это лучше, чем нормально. Что я фантазирую о ней с той самой ночи, когда она появилась в реке, но каждая секунда, когда мои губы не касаются ее, кажется потраченным впустую временем.

Скользнув ладонями вверх по моим предплечьям, она оставляет жаркий след на моих бицепсах.

— Ты весь дрожишь.

— Я нервничаю.

— Не стоит. Просто скажи мне, что это то, чего ты хочешь, Лукас. Это твой поцелуй, а не Гейджа. Если я тебя подталкиваю...

— Ты — нет.

Она придвигается еще ближе, и моя эрекция встречается с мягкой плотью ее живота. Мои щеки пылают от смущения, но ей, кажется, все равно. Вместо этого она прикусывает губу, и ее дыхание учащается.

Я облизываю губы, внезапно изголодавшись по ее рту, но не зная, как поступить. По моему ограниченному опыту, поцелуи были жестокими, грубая встреча ртов и зубов. Это не то, чего я хочу от нее.

Чего я хочу, так это заморозить время. Хочу записать, как она чувствуется в моих руках, страстное желание в ее глазах, жар дыхания. Хочу замедлить каждое мгновение с ней, чтобы секунды длились часами, пока ее прикосновение не останется в моей памяти.

Легкий ветерок доносит аромат ее шампуня, кружась вокруг меня. Моя голова опускается для большего, чтобы вдохнуть ее, поглотить эту маленькую часть ее. Она так хорошо пахнет, что у меня слюнки текут от ее вкуса. Вспышка неуверенности заставляет меня на мгновение остановиться, но тяга слишком велика, и я прижимаюсь губами к ее лбу. Ее кожа, как бархат, касающийся моего рта, и я стону от этого ощущения. Ее мышцы расслабляются под моей хваткой, и она вздыхает послание, предназначенное только мне. Мое дыхание учащается, и я еще крепче сжимаю руки, когда меня охватывает нервная дрожь. Роюсь в голове и не нахожу ничего, кроме умиротворенного предвкушения.

— Все хорошо, Лукас. — Кончики ее пальцев зарываются в мои волосы на затылке, а большие пальцы пробегают по моей шее, мягко подбадривая.

Ее прикосновение касается моего шрама, посылая электрические импульсы между ног. Мой рот наполняется слюной, и я с трудом сглатываю, сосредотачиваясь на ее губах — пухлая плоть, цвета спелой вишни, скользкая от ее языка и требующая моего внимания. Я наклоняю голову, и наше дыхание смешивается, когда мы приближаемся друг к другу.

Первое прикосновение наших губ — пробное, испытующее. Ее теплый рот прижимается к моему, и она дразнит меня, чтобы я взял больше. Мои веки тяжелеют, но я отказываюсь их закрывать, боясь, что темнота украдет это у меня прежде, чем получится попробовать. Один ее образ, вероятно, лишит меня того, что остается от моего рассудка, но это не мешает мне хотеть этого.

Нуждаюсь в нем больше, чем в воздухе.

Я провожу кончиком языка по ее нижней губе, и она приоткрывает рот, чтобы наши губы соприкоснулись. Они сливаются воедино и движутся медленно, как будто сам мир останавливается, время застывает, как будто этот поцелуй впечатывается в нашу ДНК, становится стандартом, которому будет соответствовать вся красота в жизни.

Она приподнимается на цыпочки, проводя мягкостью своего тела по твердости моего. Не имея ни малейшего понятия, что я делаю, наполовину следуя ее примеру, наполовину своей интуиции, впиваюсь пальцами в ее бедра и прижимая к себе. Она стонет, низко и гортанно, и этот звук щелкает какой-то переключатель внутри меня. Инстинкт берет верх, и знание, о котором я и не подозреваю, заставляет меня скользить языком по ее языку в нежном ритме. Должно быть, это то, чего она хочет, потому что ее пальцы впиваются мне в шею, и она издает звук, который вибрирует у меня в груди и поджигает мою кровь.

Еще. Мне нужно больше.

Мои руки разжимаются, и желание изучить каждый изгиб ее тела, почувствовать жар ее обнаженной кожи на моей, берет верх над здравым смыслом. Я просовываю руки ей под футболку, и нежная кожа ее поясницы ощущается шелковой на моих ладонях.

Ее рот пожирает мой, и она сжимает мои волосы железной хваткой. Я приподнимаю ее на цыпочки и опускаю обратно, потирая ее грудь о свою, ее тело о твердость между моих ног, которая тянется к ней.

Боже, да. Я жаждал этого, жаждал ее.

Во мне бушует голод. Я хватаю ее за затылок, и ее тело подчиняется, когда я беру контроль и углубляю поцелуй. Во мне вспыхивает безумие, которого я никогда раньше не испытывал. Каждая моя фантазия об этом моменте — ничто по сравнению с тем, чтобы прожить его. Ее желающее тело в моих объятиях подстегивает мое воображение, и я представляю, как мы сплетаемся вместе, как я наполняю ее — мое зрение мерцает чернотой.

Нет!

Я отрываю свой рот, тяжело дыша. Мой пульс грохочет в ушах.

— Что случилось? Все в порядке? — ее голос полон беспокойства и нетерпения.

— Прекрасно. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу, отчаянно пытаясь отдышаться. — Со мной все в порядке.

— Лукас...

— В самом деле. — Я покрываю легкими поцелуями ее подбородок, так сильно желая сделать больше, но боюсь, что Гейдж отнимет это у меня. Сосредоточившись на своем желании, своем контроле, я пытаюсь связаться с Гейджем и надеюсь, что он не видит в Шайен угрозы.

Она не кажется такой обеспокоенной и поворачивается, чтобы встретить мой рот своим. Не в силах отказать ни ей, ни себе, я стону и уступаю этому поцелую. Тепло ее губ окутывает меня безопасностью. Мои кулаки дрожат от усилий оставаться неподвижными, пока ее пальцы исследуют меня. Она касается моих сосков. Я резко втягиваю воздух, и мои бедра подаются вперед. Она усмехается, но продолжает свою деликатную атаку. Моя грудь вздымается, часть меня хочет большего, в то время как другая просит отсрочки от перегрузки ощущений. Ее ногти царапают мою кофту, и жар разгорается у меня в животе.

Еще.

Я мысленно представляю ее обнаженной в реке, пока исследую каждый сантиметр ее тела. Представляю свой рот у нее между ног, как она выгибается подо мной, а мое имя срывается с ее губ.

Наш поцелуй становится неистовым. Кровь течет по моим венам. Темнота опускается, но я отталкиваю ее, сдерживаю так долго, как могу, потому что буду бороться даже с собственной головой, если это означает больше времени с Шайен.

Голой, мокрой, разгоряченной, с этими умоляющими голубыми глазами.

Ее руки скользят ниже, опускаются за пояс моих джинсов.

Туннельное зрение давит.

Я хочу этого. Хочу ее. Никогда в жизни так сильно ничего не хотел.

Я зажмуриваюсь.

Сосредоточься.

Оставайся в настоящем.

Но я недостаточно силен.

Завеса падает.

Глава 18

Гейдж

Эта женщина когда-нибудь, бл*дь, научится?

Я отрываю свои губы от ее, и она хнычет.

Жадная маленькая сучка.

Очевидно, мое послание оставить Лукаса в покое не понято.

Я опускаю руки, которые были так крепко прижаты к ней, что мышцы болят, и отступаю назад, кипя от злости.

Она задыхается, и я опускаю глаза вниз, чтобы не видеть жалкий взгляд женщины, когда ее отвергают.

Слабость отвратительна.

— Эй, мне очень жаль. — Она протягивает руку, и я шлепаю ее по руке, прежде чем она успевает прикоснуться ко мне. Ее руки обхватывают живот.

Я медленно поднимаю взгляд вверх по ее телу. Мешковатые штаны, которые не подошли бы даже самой сексуальной женщине, поношенная футболка, демонстрирующая ее вздымающуюся грудь, а потом...

Та-да! Вот оно.

Осознание.

Я ухмыляюсь.

Она хмурится.

— Гейдж.

Я протягиваю руки и кланяюсь.

— К твоим услугам, шлюха.

Она вздрагивает от моего словесного укола, но ее взгляд становится жестче.

— Почему ты здесь?

Я усмехаюсь и смотрю на звезды.

— Хм... Собирался спросить тебя о том же, но, видя, в каком состоянии я застал вас двоих, могу сказать, что точно знаю, почему ты здесь, Застенчивая Энн.

Она качает головой, длинные пряди ее волос колышутся от этого движения.

— Я здесь с Лукасом...

— Больше нет.

— Тебя не приглашали. — Последнее слово звучит ядовито, но я не упускаю дрожь страха в ее голосе.

Как, черт возьми, она смеет.

— Меня не приглашали? Меня не надо приглашать! — я подхожу к ней, от ярости мои мышцы напрягаются и дрожат. — Это ты шлюха, которую ни хрена не приглашали!

Должен отдать ей должное. Несмотря на боль, которая пронзает ее глаза, она не отступает, что, кажется, еще больше напрягает мой член.

Сука.

— Ты не послушала, когда я сказал тебе оставить его в покое.

Она расправляет плечи.

— Я не хочу оставлять его одного.

— Что, ты думаешь, здесь произойдет? Что за бредовая фантазия маленькой девочки крутится в твоем крошечном мозгу, а? Ты думаешь, он влюбится в тебя? Что вы вдвоем уедете в закат и будете жить долго и счастливо?

— Что?.. Нет!

— Ты ведь этого хочешь, не так ли? Ты хочешь Лукаса, потому что его легко контролировать. Тебе нравится власть, которую ты имеешь над ним, не так ли? Используя эту киску, чтобы контролировать бедного ублюдка.

Она съеживается.

Я наклоняюсь к ней и, как бы мне ни хотелось обхватить руками ее прелестную маленькую шейку, сжимаю кулаки по бокам.

— Держись от него подальше.

— Я не хочу. — Ее голос тихий, робкий. Она проигрывает свою борьбу. Наконец-то.

— Мне плевать, чего ты хочешь. Ты хоть представляешь, сколько женщин пытались трахнуть Лукаса? Сколько раз мне приходилось спасать его от изнасилования?

Ее губы дрожат, и она качает головой.

— Ты лжешь.

Низкий смешок эхом отдается в моей груди.

— Ни хрена ты не знаешь. И благодаря мне он тоже.

— Расскажи мне.

— Зачем? Чтобы ты могла жалеть его больше, чем сейчас?

— Мне его не жаль. — Ее полные губы опускаются, когда она, скорее всего, понимает ложь в своих словах.

— Ну, конечно. Повторю это еще раз. — Я глубоко дышу, пытаясь справиться со своей яростью. — Оставь его в покое, мать твою!

Она приближается, приподнимается на цыпочки и смотрит мне прямо в лицо.

— Если ты так сильно хочешь, чтобы я ушла, почему не позволил Дастину заполучить меня той ночью в баре?

Ее слова ударяют меня в грудь. Я надеялся, что она забудет ту ночь. Все это.

— Иди домой, Шайен. — Мое рычащее требование не сдвигает ее ни на сантиметр.

Упрямая сука.

— Скажи мне. Если ты так меня ненавидишь, то почему защитил меня от Дастина?

Я стаскиваю дурацкую кепку Лукаса, в отчаянии провожу рукой по волосам и сжимаю их в кулак, пока кожа не начинает гореть.

— Если я скажу, ты уйдешь?

— Ни за что.

Мой взгляд устремляется к ней.

— У тебя есть желание умереть или что-то в этом роде?

— Я не боюсь умереть, если ты об этом спрашиваешь. — Ее тело дрожит, выдавая ее слова. — Я тебя не боюсь.

Ах, ложная уверенность.

— Ты посреди темного леса. Дома нет никого, кто мог бы убедиться, что ты доберешься туда в целости и сохранности. Я мог бы похоронить тебя и отдохнуть к утру, если бы захотел.

Она отступает на шаг.

— Ты бы не стал.

Мои губы снова изгибаются, обнажая зубы.

— Ты ничего не знаешь о том, что бы я сделал и чего бы не сделал.

— Вот тут ты ошибаешься. — Она расправляет плечи в жалкой попытке обрести уверенность. — Ты защищаешь Лукаса. И никогда не причинишь мне вреда, потому что знаешь, что это причинит боль ему.

Я моргаю, обдумывая ее слова.

— Немного боли сейчас, чтобы спасти его от большой боли в будущем, того стоит.

— Да? Поэтому ты морил его голодом?

Туше. Сука умна.

— Так и знала. Ты морил его голодом в наказание. Совсем как его мать.

Я хватаю ее за руку и толкаю назад.

— Ты гребаная сука! Не смей сравнивать меня с этим бесполезным куском мусора. — Я снова толкаю ее, заставляя споткнуться. — Ты думаешь, раз Лукас поделился с тобой одной маленькой историей, ты знаешь нас? — снова толкаю ее, она теряет равновесие и падает. Я возвышаюсь над ней, глядя вниз на симпатичного маленького жучка, которого так легко раздавить ногой. Избавиться от нее навсегда. — Держись от него подальше. Ты меня слышишь?

Она шмыгает носом, но поднимается на ноги. Ее глаза встречаются с моими, и, хотя в них блестят непролитые слезы, взгляд у нее стальной.

— Пошел ты.

Мои ноздри раздуваются. Пульс бешено колотится, а в ушах звенит. Я протягиваю руку и хватаю ее за затылок, держа за волосы, пока топаю по тропинке к ручью.

Суки. Каждая из них заслуживает смерти.

Вода ударяется о мои ботинки, просачиваясь выше лодыжек, пока я тащу ее глубже в холодную воду.

Ее мокрые ботинки скользят по камням, и она вскрикивает, когда падает. Ее руки сжимают мое предплечье, а моя хватка за ее волосы — единственное, что удерживает ее на ногах.

— Гейдж, остановись!

Хa! Нет, пока она не поймет.

Мы по пояс в воде, когда я разворачиваю ее перед собой. Мои мышцы дрожат от гнева и кучи другого дерьма, на котором я отказываюсь зацикливаться. Сияние луны — наш единственный источник света, ее губы кажутся синими, а глаза кристально чистыми.

— На колени.

Все ее тело дрожит.

— Не делай этого.

— Встань на колени, мать твою!

Ее глаза мечутся по сторонам, голова не может пошевелиться, потому что я крепко держу ее.

— Но... — ее брови сходятся вместе, а затем ползут вверх.

Да, теперь она понимает.

Вода доходит мне до пояса и бьет в грудную клетку. Если она упадет на колени, то фактически погрузится под воду и навсегда замолчит.

Я подхожу ближе, наклоняю ее голову и яростно дергаю. Крик боли вырывается из ее горла, и я прижимаю ее губы к своим.

— Я хочу, чтобы ты встала на колени, Шайен. Не волнуйся, я не заставлю тебя отсасывать мне. Предпочитаю, чтобы мои шлюхи дышали.

Я тяну и свободной рукой надавливаю на ее плечо, опуская ее против воли. Она борется, но холодная вода и страх, должно быть, берут верх, потому что Шайен медленно опускается на одно колено, потом на другое. Течение пытается утащить ее, но моя крепкая хватка удерживает ее там, где я хочу.

— Пожалуйста, не делай этого. — Она вскидывает подбородок, вода поднимается и затекает в рот и нос. Она кашляет, давится.

Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, хватающей воздух, несущий смерть, и я чувствую, как ее тело борется за жизнь под моими руками.

— Лукас... Вернись... — ее слова бессвязны, пока она борется. Затем, наконец, вода покрывает ее лицо, и девушка полностью погружается под воду.

Мой рот расплывается в улыбке, и я наклоняюсь, чтобы она могла услышать меня сквозь воду.

— Сейчас ты умрешь, Шайен, и твоей последней мыслью будет, как Лукас подвел тебя. Ему не удалось спасти тебя, и он виноват в твоей смерти.

Она извивается в моих объятиях, последняя попытка ее тела выжить.

— Никогда не стоит недооценивать меня.

Глава 19

Лукас

Свет вспыхивает перед моими глазами, и меня бросает вперед.

Холодная вода наполняет мой нос и рот.

Лихорадочно ищу опору. Мой ботинок цепляется за камень, и, наконец, я поднимаюсь, хватая ртом воздух.

Тяжело дышу и дрожу, но не от холода. Мои мышцы подпитываются адреналином. Оглядываюсь по сторонам. Я в реке.

У кромки воды какое-то движение. Кашель.

Шайен!

Я мчусь к ней, но, стоя по пояс в воде, двигаюсь как в замедленной съемке.

— Шайен, ты в порядке?

Она поворачивается на спину, и даже в темноте я вижу страх, наполняющий ее глаза.

— Не прикасайся ко мне! — она боком пятится назад в нескоординированной спешке, ее мокрые пижамные штаны сползают вниз и путаются в ногах.

Я поднимаю руки и делаю несколько шагов назад. Она промокла насквозь. Ее тонкая футболка прилипает к телу, и она освобождается от штанов, чтобы отодвинуться подальше от меня.

— Что... — правда ударяет меня в грудь, и я, спотыкаясь, падаю обратно в воду. — Это сделал Гейдж.

— Держись от меня подальше!

— Хорошо, я так и сделаю, но... — я принимаю ее облик, такой маленький, беспомощный и испуганный. Мой рот наполняется слюной, а желудок скручивает от тошноты. — Что он с тобой сделал, Шай?

Она смотрит на меня.

— Лукас?

— Да. — Мне стыдно, что она вообще должна спрашивать. — Что я наделал?

Она расслабляется, но не сильно.

— О, Боже... — шепчет она. — Думаю, он хотел меня убить.

У меня кружится голова, и меня охватывает непреодолимое желание бежать. Вот что происходит, когда люди подходят слишком близко. Я впускаю ее, наслаждаюсь ее обществом, целую ее прекрасные губы, и он наказывает ее за это. Не могу оставить ее. Не так. Не после того, что сделал Гейдж, чтобы сломить ее. Я должен это исправить.

— Хочу домой. — Она выглядит такой побежденной.

— Знаю. — Я протягиваю ей руку, и она отшатывается. Жар слез накапливается в моих глазах. — Пожалуйста, все в порядке. Я отвезу тебя домой.

Мистер Дженнингс — самое близкое к семье, что у меня есть. Как только он узнает, что я сделал с его дочерью, то упечет меня за решетку. Или, если мне повезет, он даст мне то, о чем я мечтаю годами, и избавит меня от страданий.

— Ты меня пугаешь.

Единственная слеза скатывается с моих глаз, но из-за воды я надеюсь, что она не замечает моей трусости.

— Знаю.

Подтверждение разрывает мою душу.

Шайен — самое яркое существо, которое я вижу в своей жизни. Она не моя, но, Боже, я хочу ее. Ее дружбу, ее улыбку. Этого достаточно. Нет, этого должно было быть достаточно, но я беру больше. Гораздо больше, чем заслуживаю.

Она идет вниз по реке к мелководью и медленно пересекает его. Ее босые ноги дрожат, когда она пытается удержать равновесие на скользких камнях. Я держусь на расстоянии, но подхожу достаточно близко, чтобы помочь ей, если она в этом будет нуждаться. Ее зубы стучат, длинные мокрые волосы прилипают к спине, а тело дрожит.

— Давай я принесу тебе полотенце.

Она не отвечает.

Я бегу внутрь, чтобы взять чистое полотенце. Когда возвращаюсь на крыльцо, то готовлюсь обнаружить, что ее нет, но вместо этого она сидит на нижней ступеньке, сжавшись в маленький комочек.

— Это всего лишь я. — Объявляю я о своем приближении, чтобы не расстраивать ее, и когда она вздрагивает при звуке моего голоса, отшатываюсь.

Накрываю ее плечи полотенцем, мои руки чешутся притянуть ее обратно к своей груди и прижать к себе, чтобы она была в безопасности.

Она не двигается, чтобы удержать тепло, а смотрит вдаль, полотенце безвольно падает вокруг нее.

— Что случилось, Шайен? — шепчу я.

Она моргает — единственное доказательство того, что она не статуя.

— Не могу поверить, что ты не знаешь.

— Не знаю.

— Гейдж, он... — она наконец шевелится и натягивает на себя полотенце.

Я обыскиваю ее голые ноги на предмет повреждений.

— Он причинил тебе боль?

— Нет. Он угрожал мне и пугал, но я в порядке.

— Твои штаны, когда ты была... он...

— Он не прикасался ко мне... вот так, — ее голос мертв, роботизирован и холоден.

— Мне так жаль, Шай. — Мой голос дрожит от волнения. — Я никогда не хотел причинить тебе боль или напугать.

Она медленно поворачивает голову, и ее голубые глаза изучают мои. Сердце сжимается, когда я вижу, что свет, который обычно сияет так ярко, гаснет.

— Не думаю, что мы можем быть друзьями, Лукас.

Это так больно, так больно слышать эти слова, такие решительные, из ее уст. Но меньшего я и не ожидаю.

— Я понимаю.

Она кивает, встает, идет к своему грузовику и забирается внутрь. Между нами нет прощаний, общих взглядов, нет даже малейшего признания.

— Мне очень жаль. Это все моя вина.

Меня убаюкивает ложное чувство безопасности, и после своего последнего провала я должен знать, что все может стать еще хуже.

Стараюсь держаться подальше, на расстоянии, но у меня не хватает сил.

У Гейджа — да. Он всегда был сильным.

Грузовик дает задний ход и мчится по грунтовой дороге, поднимая камни и оставляя за собой пыль.

У меня есть два дня до возвращения Нэша и Коди. Я не сплю всю ночь.

Закончу каминную полку, а потом соберу свои вещи и двинусь дальше.

Лучше сделать это сейчас, пока не поздно.

Прежде чем кто-то умрет.

Глава 20

Шайен

Не могу закрыть глаза, не видя его лица. Лежа в постели, когда солнце только выглядывает, чтобы согреть проснувшийся лес, я не могу заставить последний образ Гейджа перестать преследовать меня достаточно долго, чтобы заснуть.

Гнев и ярость искажают его красивые черты, превращая робкого Лукаса, которого я знаю, в кого-то ужасающего. И как бы это ни пугало меня, как бы я ни была убеждена, что мое существование будет стерто с лица земли, голос прошептал, что он не убьет меня. Но я не слушаю его. И сдаюсь. Поддаюсь ужасу, а не борюсь за то, чего хочу. Не доказываю, что достаточно сильна, чтобы справиться со всем, что бросает в меня Гейдж.

Я ухожу от единственного человека, который напоминает мне, каково это — снова чувствовать, и Лукас отпускает меня.

Как будто он уже проходил через это раньше, слышит сигнал тревоги и знает, что делать. Я была близка к смерти, и это то, что печалит меня больше всего.

Люди ненавидят то, чего не понимают, избегают тех, кто отличается от них. Когда моя мама потеряла способность ходить, стоять самостоятельно, когда ее руки свернулись, как сучковатые корни дерева, взгляды, которые люди бросали на нее, были непростительными. Они предполагали, что разум покинул ее, но в том-то и дело, что ее тело разваливалось на части, а разум полностью осознавал каждую гребаную секунду этого.

Лукас ничего не может поделать с тем, кто он есть, кем он стал, и все же он вынужден жить в изгнании, неспособный строить отношения, влюбляться, иметь будущее, которое будет связано с кем-то, кроме его самого.

Интересно, что сейчас делает Лукас, скучает ли он по мне или благодарен за мой уход.

Перекатываюсь на бок, и мой взгляд останавливается на фигурке воина качина, которую мама дала мне, когда я была маленькой. Его яркое черно-красное лицо покрыто легким налетом пыли, а головной убор из орлиных перьев запачкался от старости и больше не имеет блестящего коричневого узора. Держа лук в одной руке и стрелу в другой, он все еще выглядит свирепым и готовым к битве.

Она сказала мне, что он защитник. Великий воин, который защитит меня.

Она ошибалась.

Резное дерево не обладает достаточной силой, чтобы защитить меня от боли, когда мама покидает эту землю.

Глупые мифы навахо и их нелепые обещания.

Если бы только мама была сейчас здесь. Она сказала бы мне, что делать с Лукасом.

Почему я не могу просто отпустить его?

В нем есть что-то такое, от чего невозможно уйти. Как раненый мальчик, которого держит в плену его обидчик. Но Гейдж — не обидчик, а его воин качина. Настоящий защитник, сделанный из мышц и костей и способный нанести урон любому, кто встает у него на пути. Отталкивая всех, кто может причинить Лукасу боль, но также и всех, кто может любить его. Если я хочу провести время с Лукасом, мне нужно, чтобы Гейдж перестал видеть во мне угрозу.

Я не знаю, как убедить его, что не причиню вреда Лукасу. Но полагаю, что боль для них — это совсем не то, что для меня. Вполне возможно, что я причиняю боль Лукасу все это время, даже не подозревая об этом.

Так много вопросов крутится у меня в голове, но, чтобы получить ответы, я должна увидеть Лукаса и, что еще хуже, рискнуть спровоцировать Гейджа.

Если это произойдет, достаточно ли я ему доверяю? Не причинит ли он мне вреда? Готова ли я поставить на это свою жизнь?

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Твердая рука на моем плече трясет меня.

О нет, он вернулся!

— Нет! — я мечусь и брыкаюсь. — Не прикасайся ко мне! — мой кулак натыкается на что-то мягкое.

— Умф! — мой матрас прогибается. — Черт возьми, Шай. Тебе не нужно было меня бить.

Коди?

Я моргаю и открываю глаза, в комнате полумрак, но из-за штор пробивается солнечный свет.

— Который сейчас час? — я потираю глаза и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. — Что ты здесь делаешь?

Он пару раз двигает челюстью, морщась.

— Уже почти полдень, Мерриуэзер. — Выражение его лица тускнеет, и он смотрит на меня своими темными глазами. — Какие-то придурки вломились в дом Маккинстри прошлой ночью. И все испортили.

Я сажусь.

— Что?

Он качает головой.

— Да, наверное, кучка детей. Как бы то ни было, позвонили из охранной компании, и я сказал папе, что приеду и все проверю. Он пробудет там еще одну ночь, а утром вернется.

— Почему охрана не позвонила мне?

— Они сказали, что пытались, но ответа не получили.

Я потираю лоб.

Проклятье, это потому, что меня топила альтернативная личность парня, который мне вроде как нравится.

— Черт, прости меня, Код. Я могу съездить туда и позаботиться об этом, а ты можешь вернуться к озеру. — Свешиваю ноги с кровати, но он останавливает меня.

— Нет, спи. Я справлюсь. Со мной идет еще один парень. Между нами говоря, мы должны сделать это в мгновение ока. Кроме того, — он встает и смотрит на меня сверху вниз, — ты выглядишь дерьмово.

Я набрасываю на голову подушку и поднимаю вверх средний палец.

— Папа сказал, что ты работаешь в «Пистолс Питс»?

— Так и есть. Вот почему мне нужно поспать. — Я отгоняю его рукой, как надоевшую птицу.

Он усмехается.

— Мило. Увидимся там. Я ни за что не пропущу, как моя старшая сестра обслуживает кучу пьяных горных членов. В котором часу?

Матрас снова прогибается, и звук открывающихся занавесок над моей кроватью вызывает у меня желание швырнуть чем-нибудь в брата.

— Ты сказал, что я могу поспать. Зашторь их...

— Мне пора, мой парень здесь.

Его тяжелые шаги начинают удаляться.

Его парень здесь? Я не слышала, как подъехала машина... О нет!

Я вскакиваю с кровати и раздвигаю занавески. Должно быть, он замечает быстрое движение, пока стоит, прислонившись к грузовику моего брата, а его глаза мгновенно находят мои.

Лукас.

Я хочу улыбнуться и помахать рукой, сделать что-нибудь дружелюбное, что угодно, чтобы стереть это пустое выражение с его прекрасного лица. По спине пробегает холодок, а в носу все еще жжет от вдоха холодной воды. Он съеживается, как будто может прочитать мои мысли, и выражение его лица меняется с пустого на обиженное. Мои руки тянутся утешить его, но я качаю головой, задергиваю занавеску и падаю обратно в безопасный, теплый кокон своей кровати.

Уезжай от всего этого, Шайен.

Убирайся к черту из этого города и никогда не оглядывайся назад.

Лукас

Я не могу оторвать глаз от окна. Как будто если буду смотреть на него достаточно пристально, то снова смогу увидеть лицо Шайен. Не то, чтобы мне действительно нужно было ее видеть, чтобы увидеть. Эти светлые глаза, черные волосы и губы — главные звезды в каждом моем сне с тех пор, как мы встретились. Каждый раз, когда мои мысли блуждают где-то далеко, она ждет меня там.

Я одержим.

Поглощен.

Совершенно влюблен.

Но этот взгляд, ее губы сжимаются в тонкую линию, челюсть напряжена, а брови сходятся вместе. Это лицо из окна, боль, искажающая ее великолепные черты, и именно я вкладываю эту боль туда.

— Эй, Лукас! — Коди бежит ко мне от парадной двери дома Шайен. — Спасибо за помощь.

— Нет проблем. — Я прочищаю горло. — Что случилось?

Отвлекись от женщины внутри и сосредоточься на проекте. Придерживайся только работы, профессиональных отношений, не подходи слишком близко.

Он указывает головой, чтобы я залез в грузовик. Так и делаю, и он следует за мной, заводя машину и отъезжая от дома.

— Думаю, они разорили это место.

Мои глаза остаются прикованными к окну Шайен, надеясь, как наркоман, что получу еще одну дозу, прежде чем мы отъедем. Но даже занавески не двигаются.

— Мы это проверим, а если понадобится, позвоним Остину.

Я отвожу взгляд от окна и поворачиваюсь к нему.

— Шерифу?

— Да, нам нужно подать заявление.

Я с трудом сглатываю, нервы заставляют меня вспотеть даже в пятнадцатиградусную погоду.

Натравит ли Шайен полицию на меня после того, что случилось прошлой ночью? Я не знаю подробностей, но она была мокрая, испуганная и почти голая. Боже, что Гейдж с ней сделал? Клянусь, если бы я мог, то столкнулся бы с ним лицом к лицу и избил бы до бесчувствия.

Я потираю виски, все еще удивляясь, даже после стольких лет, насколько безумно это звучит.

— Голова болит?

— Нет.

Только сожаление.

— Так не пойдет.

Я в замешательстве смотрю на него.

Он усмехается.

— Просто говорю, что у чувака твоего возраста, холостяка, субботним утром должно быть адское похмелье. Вечера пятницы — для выпивки, братанов и шлюх.

— О... — я открываю рот, чтобы сказать ему, что вчера был на улице и целовался с его сестрой. С языком. Но меняю решение и держу рот на замке.

— Сегодня вечером. Мы идем в бар. Тебе нужно расслабиться.

Я качаю головой, мысль о том, чтобы быть в баре с Коди, заставляет меня хотеть выброситься из грузовика.

— Нет, спасибо, я не...

— Нет. Я не приму «нет» в качестве ответа. Ты здесь уже два месяца. Сколько раз ты выходил из дома?

Один раз, о котором я знаю, благодаря Шайен.

— Ни одного.

Он переводит взгляд на меня.

— Что? Но ведь ты в баре разукрасил этого придурка Дастина, верно?

— А, точно. Значит, однажды.

Большое спасибо, Гейдж.

Он приподнимает бровь.

— Один раз за два месяца? Что, черт возьми, с тобой происходит?

Ты не захочешь знать.

Моя кожа покрывается потом, и я опускаю окно, чтобы освободиться от удушающего напряжения в кабине.

— Как бы то ни было, я вытащу тебя сегодня вечером.

— Я не...

— Поедешь, хотя бы для того, чтобы я мог купить тебе пива за то, что ты помог мне в субботу. — Мы подъезжаем к месту работы, и уже можно разглядеть зубчатые пики битого стекла в окнах. — Трахни меня... — он бросает грузовик на стоянке. — Ублюдочные панки.

Мы подходим к входной двери, и он достает из кармана ключ. Я надеюсь, что детям, которые это сделали, просто нужно было где-то спрятаться и напиться ночью, а повреждения остались лишь на окнах.

Переступаем одной ногой через порог и буквально примерзаем к недостроенному полу.

Все это место разрушено.

Дыры размером с баскетбольные мячи, пробитые в гипсокартоне, свисающая изоляция и аэрозольная краска. Везде.

— Черт бы их побрал, этих гребаных уродов! — Коди врывается в дом, ныряя в спальни и выпуская проклятье за проклятьем, выдавая опустошение внутри.

Я иду на кухню, шкафы сорваны со стен, электропроводка выдернута и перерезана. Я провожу кончиками пальцев по черной краске.

— Чувак, иди сюда, посмотри!

Я возвращаюсь в хозяйскую спальню, где нахожу Коди, уставившегося в стену.

Его взгляд, полный гнева, направлен на меня.

— Какого хрена, по-твоему, это значит?

Слова написаны толстыми черными буквами из баллончика от одного конца комнаты до другого.

УМРИ ДЕБИЛ

Я тупо смотрю на стену и пожимаю плечами.

— Понятия не имею.

— У меня плохое предчувствие. — Он достает мобильник из кармана джинсов. — Это не похоже на типичную школьную шалость. — Коди набирает несколько цифр и прижимает телефон к уху. — Эй, Остин? Да, мы в доме. — Он оборачивается и недоверчиво качает головой. — Ты можешь попытаться, но здесь повсюду будут отпечатки пальцев нашей команды.

Мое сердце бешено колотится. Отпечатки пальцев. Если они пропустят по базе мои, то всплывет все мое прошлое.

Что они сделают, если узнают, где я был?

Но отгоняю эту мысль и вспоминаю, что я свободный человек. Мне нужно скрывать только одну вещь, и пока я держусь подальше от неприятностей, это не должно быть слишком трудно. Если Шайен сохранит мою тайну.

Глава 21

Лукас

Сегодня самая прохладная ночь с момента моего переезда сюда. Как только солнце садится, в воздухе чувствуется холод и даже слышен отдаленный раскат грома. Молния прорезает небо на севере, предупреждая о приближении бури.

Я втайне надеюсь на ливень, внезапное наводнение, на что угодно, что прервет мою ночь с Коди.

Прищуриваюсь и балансирую с доской на бедре, пока вгоняю зубило в древесину, медленно и деликатно вырезая маленькие кусочки, которые превращаются в лося. С фонариком, балансирующим на перилах, я могу работать здесь допоздна.

Проведя почти шесть часов в доме Маккинстри, убирая грязь и разрушения, оставленные вандалами, мои руки уже болят. Я пару раз сгибаю кулак как раз в тот момент, когда фары прорезают густую тьму. Шины хрустят по гравию, пока в поле зрения не появляется грузовик Коди.

Он опускает стекло.

— Давай, чувак! Запрыгивай, пока здесь не начался ливень.

С тяжелым вздохом, который он не слышит, я хватаю свои вещи и кладу их внутрь, убедившись, что все окна закрыты, и дождь не попадет внутрь. Хватаю свою толстовку с капюшоном и бейсболку. Чем больше прикрытия, тем больше у меня шансов сегодня вечером раствориться на заднем плане.

Первые несколько капель дождя падают, когда я забираюсь в грузовик Коди.

— Привет.

— Надеюсь, ты готов дать волю чувствам, парень. — Он широко улыбается, и на мгновение я вижу в ее брате крошечную частичку Шай. Это в их губах, в том, как они... — Оу, чувак. Не смотри на меня так. Это не свидание.

Я глубже вжимаюсь в сиденье, надеясь, что он не видит смущения на моем лице.

Он спускается по грунтовой дороге, и, когда мы проезжаем мимо дома Шайен, я заставляю себя смотреть вперед, отказываясь искать ее грузовик. Теперь, когда Коди дома, она не моя забота. Его работа — охранять ее.

Защищать от таких, как я.

Правда пронзает мое нутро и, хотя обычно я не пью алкоголь — мой опыт пьянства состоит из моментов давления со стороны сверстников в приютах и последствий ночных прогулок Гейджа, — я думаю, что, возможно, сегодня вечером потребуется пара напитков. Ошеломляющий эффект поможет снять остроту пустоты, вызванной отсутствием Шай. Оплакивая смерть мечты, которой я по глупости позволяю себе предаться. Может быть, выпивка поможет стереть воспоминания о ее страхе, когда она отстраняется от моего прикосновения. Всего на одну ночь я хочу заглушить боль правды.

Я чудовище, она заслуживает лучшего.

Прошло совсем немного времени, и мы уже бежим под дождем к амбару с неоновой вывеской «Пистолс Питс» и звоном кантри-музыки.

Двойные двери открывают нам толпу людей и сцену, где играет живая музыка, и мужчина поет о своей любви к Югу. Я натягиваю капюшон толстовки поверх бейсболки, пока мы пробираемся сквозь толпу. Пространство сужается, люди задевают меня, но я не отрываю глаз от ног Коди и отказываюсь кого-либо узнавать.

Чем дальше мы идем, тем тише становится, и когда Коди останавливается у бильярдного стола, я поднимаю глаза. Большинство из ста с лишним человек собирпются вокруг сцены, так что, за исключением нескольких других парней, играющих в бильярд, здесь только мы.

Я откидываю капюшон и засовываю руки в карманы толстовки.

— Умеешь играть? — он указывает на бильярдный стол.

— Да.

В одном из приютов, где я жил, был бильярдный стол. Меня не интересовали внеклассные занятия, которыми занималось большинство других детей, поэтому я проводил много времени за игрой.

Его взгляд скользит через мое плечо.

— Отлично. — Он обходит стол, не сводя глаз с переполненного бара.

Направляюсь к стене позади него и выбираю кий. Если я буду занят за столом, эта ночь пройдет легче, чем я думаю.

— Черт, а вот и она. — Дразнящий тон в его голосе заставляет мою кожу покалывать от осознания.

Я уже слышал, когда он говорит таким тоном. Но только с одним человеком.

Как бы мне ни хотелось развернуться и поискать ее, я этого не делаю. Не отрываю взгляда от разноцветных шариков, расположенных треугольником на зеленом сукне.

— Какого хрена? — его кий ударяется о край стола.

Мой взгляд перескакивает на него.

Его губы кривятся в отвращении, а высокая фигура сжимается.

— Во что, черт возьми, она одета?

Не в силах больше этого избегать, я поворачиваюсь и...

— Ого, — шепчу я.

— Шайен Блу Айс Дженнингс, тащи сюда свою задницу! — гнев Коди разносится по комнате, и хотя Шайен не поворачивается к нему сразу, ее плечи напрягаются при звуке его голоса.

Он стремительно обходит стол как раз в тот момент, когда она расправляет плечи и поворачивается ему навстречу, но по какой-то причине останавливается как вкопанный.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что это такое, потому что мои глаза прикованы к участку открытой кожи вокруг ее пупка. Мне хочется посмотреть, как двигаются ее ноги под крошечной юбкой, увидеть, как мягкая плоть бедер трется друг о друга, но она не двигается.

Мой взгляд устремляется к ней, и она смотрит прямо на меня. Я съеживаюсь от того, как напрягаются ее мышцы при виде меня.

Шайен моргает, смесь шока и страха играет на ее лице.

Мне нужно отвернуться, дать ей пространство, чтобы... Я таращусь на ее грудь, которая приподнята и уютно устроена в черных кружевных чашечках, просвечивающихся сквозь тонкую белую футболку.

Коди бросается к сестре, подтягивает ее поближе к бильярдным столам и смотрит на несколько других играющих парней, которые оценивающе смотрят на нее.

— Шай, какого черта ты вырядилась как... как... Сэм? — Коди стоит перед ней, используя свое тело как стену против, ну, всех.

Всех, кроме меня.

— Я... гм... — она смотрит на меня, и я могу сказать, что она что-то ищет в выражении моего лица. Наклоняет голову, пытаясь заглянуть под козырек моей бейсболки. — Я работаю.

Знаю, что она ищет, поэтому выдерживаю ее взгляд на несколько секунд, пока она заметно не расслабляется.

— Привет, Лукас.

— Шай.

Она неуверенно улыбается, и даже это крошечное проявление доброты согревает мою грудь, а мои губы жаждут прижаться к ее губам. Можно ли быть одержимым после одного поцелуя? Ощутить вкус ее рта, тепла и понять, что, если бы это было возможно, получать каждый божий час каждого божьего дня, этого никогда не было бы достаточно?

— У тебя сиськи видны, — шипит Коди себе под нос. — Лукас, помоги мне здесь. — Он указывает на грудь Шайен.

Я совершаю ошибку, следуя за пальцем Коди, и вспоминаю, как она прижималась к моему телу, как цеплялась за мои плечи, пока я исследовал сладость ее рта.

Ее декольте поднимается и опускается быстрее, а я обнаруживаю, что ее лицо краснеет.

— По-моему, ты выглядишь... — я облизываю губы и глубже засовываю руки в карманы. — Очень красиво.

Ее брови опускаются, как будто мои слова ее расстраивают.

— Ты что, совсем выжил из ума? — он протягивает руку и натягивает футболку Шайен на плечи, из-за чего нижняя половина скользит еще выше по ее животу. Она шлепает его по руке. — Черт возьми, Шай!

— Это лучший способ заработать деньги, Коди. А теперь закажи выпивку или оставь меня в покое. — Она ждет, и когда он отвечает ей хмурым взглядом, осторожно смотрит на меня. — Не ожидала увидеть тебя здесь... — ее рот раскрывается, как будто в этой фразе есть что-то еще, но она захлопывает его.

— Я тоже не ожидал тебя увидеть. — Мои пальцы горят от желания притянуть ее к себе, уткнуться лицом в ее шею и молить о прощении, обещать, что я сделаю больше, постараюсь лучше, и все это время буду тонуть в ее запахе.

— Принеси нам пива, чтобы мы могли поиграть! — резкая просьба Коди доносится с другого конца стола, где он выбирает кий и хмурится. — И опусти свою гребаную юбку! Черт возьми!

Она показывает брату средний палец, и я не могу сдержать смех, который вырывается из моей груди. Шайен говорит со мной, а это больше, чем я могу ожидать после того, как Гейдж терроризировал ее прошлой ночью. Меня не арестовывают, и Коди не убивает меня, так что она, должно быть, держит случившееся в секрете. Мои мышцы расслабляются, и узел в животе развязывается.

Ее дружба, улыбка, то, как она смотрит на меня, не как на монстра из ее кошмаров. Это больше, чем я когда-либо могу ожидать, и вполне достаточно, чтобы продолжать жить дальше.

— Угловой карман. — Я указываю бильярдным кием на лузу, в которую собираюсь отправить восьмой шар, чтобы выиграть четвертую из шести сыгранных нами партий.

Коди, кажется, знает каждого человека в этом месте; он достаточно крут, чтобы представить меня им, когда они подходят поздороваться. Это немного неловко, так много новых лиц, некоторых я уже видел в городе, но большинство — совершенно незнакомые люди.

Я держусь в нашем маленьком уголке бара, низко опуская бейсболку и голову, и умудряюсь довольно хорошо проводить время. Давненько я не пил пива и никогда по-настоящему не наслаждался тем, что пью или теряю контроль над собой — видит Бог, этого у меня и без посторонней помощи достаточно, — но с обещанием Шайен подходить к нам, я выпиваю больше, чем следует.

Склонившись над бильярдным столом, я моргаю в попытке прояснить затуманенное зрение и пытаюсь сосредоточиться на угловой лузе. Мое тело покачивается, как будто кто-то наклоняет пол, не предупреждая меня. Я прицеливаюсь, закрываю один глаз и бью.

— Я сдаюсь. — Коди стонет и роняет кий. — Ты победил. Еще раз.

Я прячу улыбку и опускаюсь на высокий барный стул, стоящий у стены возле бильярдного стола. Моя пивная бутылка пуста, и адреналин заставляет желудок сжиматься от осознания того, что это значит.

Я закажу еще выпить.

Обыскиваю комнату в поисках Шайен, как наркоман, ищущий свою дозу. По мере того, как проходит ночь и бутылки сменяются свежими, мои запреты растворяются. Мне удается украсть несколько прикосновений. Когда она прислоняется к бильярдному столу, разговаривая с Коди, я, возможно, выбираю свой следующий удар, основываясь на ее местоположении, чтобы обнять ее за талию и отстранить от стола. В первый раз она вздрагивает, но эти светлые глаза выражают нечто противоположное удивлению. Облегчение. С тех пор становится легче. Я задаю ей вопросы о людях, вопросы, на которые мне наплевать, но нужен предлог, чтобы притянуть ее к себе и прошептать на ухо. В какой-то момент Коди уходит в туалет, и она, должно быть, замечает меня в одиночестве, поэтому подходит посидеть со мной. Говорит о чем-то, чего я не могу осознать, потому что она сидит прямо напротив меня на стуле, так близко, что наши колени скрещиваются, а ее ноги слегка раздвинуты, и на короткое мгновение я замечаю вспышку черного кружева между ее бедер.

Мое сердце так сильно колотится в груди, и я могу поклясться, что она видит это через мою толстовку.

— Заканчиваем, ребята.

Мои веки закрываются при звуке ее голоса.

— Эй, ты в порядке?

Я открываю тяжелые веки и улыбаюсь.

— У меня все отлично.

Она улыбается и качает головой.

— Ты пьян.

Закрываю один глаз, чтобы сфокусироваться на ее красивом лице, и киваю.

— Так и есть.

Коди обнимает меня за плечи, чуть не сбивая со стула.

— Пойдем, легковес. Я отвезу тебя домой.

Я отталкиваю его руку.

— Не приглашаю домой на первом свидании.

Смех — наполовину фырканье, наполовину хихиканье, срывается с губ Шайен и, кажется, застает ее врасплох.

— После всего того пива, что я тебе купил? — Коди симулирует оскорбление. — Ты паршивая пара.

Я смеюсь, и черт возьми, но так хорошо просто... смеяться.

Как давно я не чувствовал себя так непринужденно?

— Привет, детка, — мурлычет мне в ухо женский голос.

Глаза Шайен расширяются и перемещаются между мной и неизвестной женщиной.

Тепло и мягкость чьего-то тела прижимаются к моему боку. Руки обвиваются вокруг моей шеи, как питоны, и острый аромат ее духов обжигает нос. Запах знакомый, но мой одурманенный алкоголем разум не может разобраться в нем. Я изучаю лицо женщины, когда она смотрит на меня с фамильярностью. Похотью. Да, много похоти и жадной потребности, которая заставляет меня отклониться от ее прикосновения. Но она седлает мое бедро, прижимаясь ко мне.

— Сэм, отойди. Он пьян. — Шайен сидит по другую сторону от меня, ее губы сжаты в тонкую линию, пока она стреляет кинжалами из глаз.

Итак, это Сэм.

Женщина с чрезмерно накрашенными глазами и ярко-красными губами пристально смотрит на Шай.

— Думаю, я смогу справиться с человеком, который немного выпил. — Она переводит взгляд на меня и трется о мое бедро. — В последний раз, когда мы были вместе, прекрасно пообщались.

— Черт побери, Лукас. — Коди смеется и с гордостью хлопает меня по спине. — Неплохо для парня, который никогда никуда не выходит.

Кажется, что все движется в замедленной съемке, и мое тело тяжелеет вместе с моим разумом.

— Ты скучал по мне? — руки Сэм скользят вверх по моей толстовке к обнаженной груди.

Ее пальцы ощущаются на моей коже, как жуки. Пытаюсь убрать их, но она так близко, что я хватаюсь за ее талию.

— Скучал по тебе?

Я тебя даже не знаю.

— Сэм, оставь его в покое. — В голосе Шайен слышится гнев и, возможно, даже страх.

— Прекрати их доставать, Шай. — Коди хватает сестру и тащит ее в сторону.

Сэм притягивает мой подбородок к себе, и, поскольку мой взгляд твердо прикован к Шай, я беспомощен, чтобы избежать ее губ, когда они поглощают мои.

Липкое пятно блеска и вкуса сигарет грозит опустошить мой желудок. Я отрываю свой рот от ее. Паника вымывает алкоголь из моих вен, заменяя его адреналином.

Мне это не нравится. Я не хочу этого.

Она просовывает руку между нами и кладет тяжелую ладонь мне между ног.

— М-м-м...

Тошнота скручивает живот, а на периферии мерцает чернота. Я отталкиваюсь и пытаюсь встать, но, пошатнувшись, падаю назад.

— Пожалуйста.

Ее рот движется к моей шее, и она сжимает мой член так сильно, что становится больно.

Завеса падает.

Глава 22

Гейдж

Опять эта сука?

Я закатываю глаза на ее нелепую попытку подрочить мне через джинсы. Черт, мой член сдувается с каждым взмахом ее отчаянной маленькой ручки. Как бы ни были забавны ее попытки соблазнить меня, у меня нет времени на это дерьмо.

— О, Боже, Сэм! Отстань от него!

Маленькая шлюшка, трахающая мое бедро всухую, с визгом падает назад, почти увлекая меня за собой. Из-за выпитого Лукасом алкоголя у меня затуманивается голова и теряется равновесие.

Я моргаю и сосредотачиваюсь.

Ааа, кто у нас здесь есть, кроме нашей маленькой Застенчивой Энн?

И по выражению ее лица становится заметно, что она злится.

Грудь вздымается, привлекая мой взгляд к ее полной ложбинке, раскрасневшейся от гнева.

— Какого хрена, Шай! — шлюшка встает на ноги.

Откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и готовлюсь к хорошей девичьей драке, жалея только о том, что у меня нет бассейна с желе, чтобы бросить их в него, но я достаточно трезв, чтобы насладиться и этим.

Они встречаются лицом к лицу, и я делаю свои внутренние ставки.

Все деньги на Шайен.

Эта женщина сильнее, чем может показаться при ее росте в сто семьдесят сантиметров.

Шайен встает своим маленьким упругим тельцем передо мной.

Хa! Как будто мне нужна защита этой сучки.

— Он пьян.

Шлюха сжимает кулаки.

— С каких это пор ты стала его телохранителем?

Спина Шайен напрягается, но она сохраняет свою защитную стойку. Я уже собираюсь пихнуть ее вперед, на шлюху, просто чтобы ускорить процесс, когда этот Коди встает между кошачьими боями.

— Сэм, не надо! — он нежно прижимает ее к себе. — Уходи, хорошо?

Обломщик.

— Пошел ты, Коди! — она указывает на меня. — Мы веселились, а Шай сошла с ума!

Я поднимаю руки в знак капитуляции, булькающий смех грохочет в моей груди.

— В свою защиту могу сказать, что это ты веселилась со мной. — Черт, я уже давно не нахожу ничего по-настоящему интересного. Должно быть, я пьянее, чем думаю.

— Ты этого хотел. — Она поднимает руку, которой щупала меня. — Я почувствовала это!

— О... — я встаю, стараясь не шататься, и подхожу к ней, но на моем пути стоит Шайен. Я ударяю ее в спину, тем самым останавливая свое продвижение. Хватаю ее за талию, чтобы не упасть. — Ты неправильно поняла, Сэм. Этот стояк был не для тебя. — Я сгибаю бедра, потираясь членом о поясницу Шайен.

Кажется, никто этого не замечает, но она шипит и вырывается из моей хватки.

— Ну ты и мудак! — выплевывает Сэм сквозь стиснутые зубы.

Я протягиваю руку, чтобы взять горло маленькой сучки в ладонь и раздавить его к чертовой матери.

Шайен поворачивается, прижимая обе ладони к моей груди.

— Гейдж... — шепчет она. — Не надо.

Медленно я смотрю на нее сверху вниз.

Она должна бояться меня. Быть в ужасе. Я пытался убить ее прошлой ночью, и теперь она смотрит на меня своими гребаными ведьмовскими глазами и всем доверием в мире.

— Гребаный придурок! — продолжает негодовать Сэм.

Коди обнимает ее за талию.

— Уведи его отсюда, Шай.

Она хватает меня за запястье.

— Давай же, пошли.

Я позволяю ей протащить меня через бар, по коридору в какую-то заднюю комнату. Она толкает меня туда, включает свет, затем запирает за собой дверь и прислоняется к ней.

Медленная усмешка кривит мои губы.

— Теперь я твой пленник, да?

Она вздергивает подбородок, но я не упускаю из виду, что девушка сильнее прижимается к двери.

Ах, маленькая Застенчивая Энн, совсем одна, и никто не услышит, как ты кричишь.

— Давай просто подождем, пока Коди ее успокоит, а потом я утащу тебя через заднюю дверь.

Делаю шаг к ней.

— Не надо. — Она поднимает руку, ее пальцы дрожат.

— Я тебя пугаю.

— Ты чуть не утопил меня, так что да, немного.

— И все же ты запираешься со мной в одной комнате. — Я наклоняю голову, изучая ее, как будто это поможет мне понять. — Почему?

Она с трудом сглатывает, но не сводит с меня глаз, отказываясь показать страх.

— Ради Лукаса.

Ее решительный ответ заставляет меня отступить на шаг, мои пьяно-ленивые мысли пытаются не отставать.

— Что?

— Я защищаю Лукаса. Меньше всего ему нужно, чтобы ты доставлял ему неприятности, Гейдж.

Мои глаза сужаются, и огонь гнева вспыхивает в моем животе.

Кем она себя возомнила?

— Теперь ты защищаешь Лукаса?

Она расправляет плечи и кивает.

— Слабая, глупая шлюха.

Ее руки сжимаются по бокам.

— Называй меня как хочешь. Так просто ты меня не отпугнешь.

Шайен

Я не могу дышать.

Мы застреваем в этой крошечной комнате, в окружении коробок и чистящих средств, он может сделать со мной все, что угодно. Я уже знаю, на что он способен; тогда Гейдж предупредил меня, чтобы я не недооценивала его, и именно это я и делаю.

Может быть, он и прав. Может быть, я глупа.

Но я не могу этого сделать. Не могу остаться в стороне. Глядя, как Лукас играет в бильярд сегодня вечером, запрокидывая голову от смеха, все это кажется таким несправедливым. Он заслуживает того, чтобы жить нормальной жизнью, наполненной друзьями и возможностью любить.

Каждый раз, когда он касается меня или шепчет что-то на ухо, все мое тело нагревается, а в животе порхают бабочки.

Я пытаюсь. Действительно пытаюсь противостоять влечению. Но когда Сэм начинает навязываться ему, я срываюсь.

Гейдж — это препятствие, которое стоит между нами, и я не могу позволить ему все испортить ради Лукаса. Никто не может узнать о нем. Люди в этом городе не поймут; они оттолкнут его, сделают его жизнь настолько трудной, что у него не будет другого выбора, кроме как уехать.

А я не хочу, чтобы он уезжал.

Тихий голосок в моей голове кричит, что я эгоистка, и все равно скоро уеду, но мне все равно. Я отталкиваю голос и сосредотачиваюсь на хищном взгляде мужчины передо мной.

Он идет ко мне, его голова наклонена, подбородок опущен. Он выглядит как персонаж из фильма ужасов, но я заставляю себя увидеть Лукаса за его холодным взглядом. Напрягаюсь, чтобы увидеть сломленного мальчика, о котором забочусь.

— У тебя есть яйца. Отдаю тебе должное. — Он подходит так близко, что носки его ботинок соприкасаются с моими, и в его дыхании густой запах пива. Костяшками пальцев он пробегает вверх по внутренней стороне моего бедра, ныряя под юбку. — Думаю, мне лучше проверить.

Я шлепаю его по руке, и он стонет, его глаза практически закатываются.

Он прижимает ладонь к двери позади меня, наклоняется и проводит мозолистым пальцем по моим волосам. Он нежен, и на мгновение я представляю, что это Лукас. Его прикосновение скользит по моему виску, щеке, и я дрожу от едва заметной ласки. Гейдж обхватывает мою челюсть, его большой палец пробегает по моей дрожащей нижней губе.

— Боишься, Застенчивая Энн? — он мурлычет мое имя, и это похоже на огонь и лед, вызывающий мурашки.

— Нет. — Мой голос срывается на шепот.

Его рука движется к шее, и он наклоняет мою голову назад, удерживая так, что мои губы находятся всего в одном вдохе от его.

— Ты действительно красивая сучка.

— Прекрати это.

— Прекратить что? — он проводит кончиком языка по моим губам, в то время как рукой крепче сжимает мое горло. — Ты ведь этого хочешь, не так ли? О чем ты тогда умоляла Лукаса?

— Ты не Лукас.

Он хмурится, и в его серых глазах мелькает гнев. Его хватка усиливается.

— Лукас никогда бы не причинил мне вреда.

Он отстраняется, его глаза пылают жаром.

— Ты в этом уверена?

Мой разум пытается придумать, что сказать, что-нибудь, что напомнило бы ему, что я человек, а не источник пыток для Лукаса.

Гейдж защищает его. Мне нужно, чтобы он видел меня безопасной гаванью. Равной ему. Кто-то сильный и способный, но безобидный. Моя слабость, кажется, подпитывает его гнев. Я должна быть сильной, если хочу заставить его вернуть Лукаса.

— Так и не ответил на мой вопрос. Почему ты спас меня от Дастина?

Это, кажется, застает его врасплох. Он моргает.

— Ошибка.

— Лжец.

Он сжимает меня крепче, и мои руки летят к нему; ногти царапают его запястья, заставляя отпустить меня.

— Следи за своим ртом, Застенчивая Энн, или я его трахну.

Я бледнею от резкости его слов. Взгляд Гейджа скользит по моему лицу, губы скривились, обнажая зубы, как будто он не может решить, убить меня или поцеловать.

У меня перед глазами все плывет, и вокруг сгущается тьма.

Он этого не сделает. Он этого не сделает. Кем бы ни был Гейдж, в глубине души он Лукас и никогда не причинит мне вреда.

Пожалуйста, Лукас. Пожалуйста ...

Он напрягается.

— Сдавайся!

Мои глаза трепещут. Пульс грохочет у меня в ушах.

— Нет.

Его челюсть сжимается, прежде чем он ослабляет давление, но оставляет руку на моей шее. Я задыхаюсь, втягивая драгоценный кислород и пытаясь удержаться на ногах. Его большой палец выписывает круги на моем горле, пытаясь успокоить.

— Что я тебе говорил о том, что ты меня недооцениваешь?

Победа омывает меня. У него дважды была возможность убить меня, но он этого не делает.

— Ты... трус.

Его веки подрагивают, и на секунду я задаюсь вопросом, достаточно ли моего оскорбления, чтобы отослать его прочь.

— Ну да... Меня называли и похуже.

Он устанавливает между нами дистанцию, негласное перемирие, хотя бы на время. Я сгибаюсь пополам, перенося свой вес на колени. Дышу, позволяя всей крови в голове вернуться в тело.

— Нам нужно отвезти Лукаса домой, Гейдж. — Я говорю как сумасшедшая! — но не могу уйти, пока не закончится моя смена и...

— Я не оставлю тебя здесь с этой сумасшедшей шлюхой.

Я вскидываю голову при звуке его рычащего ответа и ловлю его гримасу. Рот парня кривится от отвращения, как будто эти слова были ядом на его языке.

Медленная улыбка растягивает мои губы, когда здравомыслие покидает меня и оставляет со странной, безумной гордостью.

— Ох, Гейдж. Ты пытаешься сказать, что хочешь защитить меня от большой плохой и страшной девочки?

— Едва ли. — Он снимает бейсболку и проводит рукой по густым темным волосам, прежде чем снова ее надеть. — Она доставляет тебе неприятности, и это может отразиться на Лукасе.

— Шай, ты там?

От яростных ударов моего брата дверь трясется.

Мои глаза устремляются к Гейджу, который кажется совершенно невозмутимым.

— Да, Код, мы... мы выйдем через секунду. — Я бросаюсь к Гейджу и шепчу: — Если ты собираешься остаться... здесь... тебе лучше надеть свою лучшую маску Лукаса.

Он улыбается, но на этот раз не жутко и злобно, а весело.

Бросаю на Гейджа еще один строгий взгляд, прежде чем поворачиваюсь и отпираю дверь, открывая ее достаточно, чтобы Коди мог проскользнуть в комнату. Он смотрит на нас обоих, строя догадки.

— Здесь все в порядке?

— Разумеется. — Я расправляю плечи.

Он прищуривает глаза.

— Ладно. Я сказал барменше, что ты заболела. Она сказала, что ты можешь уйти. Судя по настроению Саманты, я не оставлю тебя здесь с ней.

Гейдж издает смешок, но прикрывает рот рукой и смотрит в пол.

— Мне нужно вытащить Лукаса отсюда, пока его не раздели и не использовали в своих интересах. — Коди ухмыляется и хлопает Гейджа по спине. — Черт, чувак. Кто бы знал, что ты можешь играть в эту игру. Я думал, Сэм разорвет меня на части, чтобы добраться до тебя.

Я улавливаю намек на хитрую усмешку, но, к счастью, Гейдж только пожимает плечами.

— Она все еще была возбуждена, когда я ее бросил. — Он делает движение в мою сторону. — Барменша сказала рассчитаться. Я оставлю твои деньги в баре, а ты сможешь отправиться домой.

— А что насчет Лукаса?

Коди чешет подбородок.

— Черт, верно. Ты отвезешь его домой.

Глаза Гейджа встречаются с моими.

Отлично, наедине в моем грузовике с Гейджем.

— Прекрасно. — Я достаю наличку, немного отсчитываю и сую Коди пачку денег. — Вот.

— Хорошо. Доставь Казанову домой в целости и сохранности. — Он притягивает Гейджа в игривый захват за шею.

Его тело напрягается, а кулаки сжимаются.

Черт!

Я дергаю за рукав толстовки Гейджа, освобождая его от моего брата, прежде чем он сделает то, о чем пожалеет.

— Пойдем, отвезем тебя домой.

Гейдж

Я должен просто отступить и позволить Лукасу взять верх.

Здесь, в грузовике Шайен, запах ее мокрой от дождя кожи усиливается и окружает меня ароматом ее фруктового девичьего шампуня вместе с затяжным намеком на несвежую выпивку и дым. После сегодняшнего вечера я задаюсь вопросом, не ошибся ли в этой женщине. Может быть, она безопасна? Я смотрю на нее краем глаза и внутренне шлепаю себя за то, что становлюсь тупицей.

Кого я, бл*дь, обманываю?

Она ходячая, говорящая, адская угроза всему, что Лукас здесь строит. Еще несколько недель назад он никогда не заходил в бар, не напивался до бесчувствия и не рисковал прикоснуться к женщине, но именно там я его и нахожу. Что еще хуже, так это мучительное покалывание в груди, постоянная тяжесть в яйцах и пульсация приливающей крови, которая жаждет прикоснуться к ней и сводит меня с ума.

Все плохо.

Каждая чертова вещь в этой женщине кричит об опасности эпических масштабов.

Но женщина может уничтожить тебя только в том случае, если ты ей это позволишь.

Этого не случится.

Не в мое дежурство.

Грузовик врезается в лужи грязи, а видимость сквозь дождь и темноту близка к нулю.

Я скриплю зубами.

Сидеть, в этом грузовике, управляемом женщиной, как будто я какой-то инвалид… мне нужно отрезать себе яйца за это преступление. Я бы схватил ее за горло и заставил остановиться, если бы думал, что она послушается. Опыт доказывает, что она этого не сделает.

И я не могу бороться с ней, потому что ее сопротивление делает меня твердым. Заставляет меня хотеть сломать ее, разорвать на куски, черт возьми, чтобы сделать послушной. Этот умный рот, фальшивая уверенность, за которой она прячет свой ужас, все это чертовски горячо.

Будь она проклята за то, что заставляет меня почувствовать что-то, что угодно.

Да, я и не хочу с ней бороться. Хочу убраться к чертовой матери из машины. Я должен позволить Лукасу взять верх. Надо отступить и позволить ему занять остаток ночи, но он недостаточно силен, чтобы бороться с заклинанием этой ведьмы.

Он — нет.

А я — да.

Она прочищает горло.

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Нет.

— Почему нет... О, подожди. Мне все равно.

— Тогда прекрати болтать...

— Откуда у тебя этот шрам? — она спрашивает об этом так обыденно, но это не ее гребанное дело.

— Нападение акулы.

— Ах да? Слышала, эти акулы Сан-Бернардино безумно злобны.

Не улыбайся, гребанная киска.

— Что ж. Ты не обязан мне говорить. Я спрошу Лукаса. — В ее голосе слышится вызов. Тон, который говорит: «Попробуй меня остановить».

— Он тебе тоже ничего не скажет.

Она пожимает плечами, и ее фары освещают домик впереди, когда мы сворачиваем за угол.

— Посмотрим, — шепчет она.

Я прячу улыбку в плечо. Он может рассказать ей, как он туда попал, но не может поделиться подробностями, потому что его не было там в ту ночь, когда мы получили шрам.

Но я был.

Помню все это, детали въелись в мое сознание, как татуировки, запечатленные и носимые как напоминание, чтобы никогда не забывать.

Никогда не доверяй.

И всегда держи рот на замке.

Она паркует грузовик, но оставляет его заведенным.

— Тогда скажи...

Я смотрю на нее краем глаза, стараясь смотреть вперед, потому что, как и с Медузой, взгляд прямо на нее превращает мой член в камень, и, честно говоря, мне сейчас это дерьмо не нужно.

— Скажи мне, почему ты защитил меня от Дастина...

— Бл*дь. — Я качаю головой.

— ... и почему ты не хотел оставлять меня наедине с Сэм.

— Опять это. — Эта сучка похожа на инопланетянина, постоянно прощупывающего мое дерьмо. — Оставь это, Шай...

— Почему ты просто не ответишь мне?

Почему? Потому что я ни хрена не знаю!

— Да ладно тебе, Гейдж. — Поражение пронизывает ее слова. — Думаю, я доказала, что не представляю для тебя угрозы. Я могла бы заявить на тебя, э-э-э, Лукаса. Дважды. — Ее рука рассеянно потирает шею, и я отвожу взгляд, пытаясь уменьшить эту глупую тяжесть в груди, когда вижу, как она это делает. Она не имеет ни малейшего представления о силе, которой обладает ее женственность, заманивая в свои объятия таких бедняг, как Лукас, только для того, чтобы раздавить и уничтожить их.

Низкое рычание зарождается в моей груди, и ладонь сжимает дверную ручку. Я мог бы послать ее к черту и уйти. Я собираюсь сказать ей, чтобы она отвалила и ушла. Я ни хрена ей не должен.

— Гейдж...

— Потому что.

Она моргает и оглядывается, как будто кабина грузовика скрывает ответ, который она ищет.

— Почему?

Черт бы побрал это дерьмо!

— Ты защитила его, ясно? Вот почему. — Смех, совершенно лишенный юмора, срывается с моих губ. — Поверь мне, я об этом не думал. Это просто случилось. — Она заманила меня, как и всех остальных бедолаг, в чем я надеялся никогда не признаваться ей.

Она кусает губу.

— Значит... Когда Дастин дразнил тебя, а Сэм была на тебе...

— Ты защитила Лукаса и сохранила нашу тайну. Использовала свое тело, как щит, чтобы защитить его. Я просто — К черту это дерьмо! — отреагировал.

Ну вот, я это сказал.

— Ух ты. — Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что ее губы борются с довольной улыбкой; я слышу это в ее голосе. — Это было очень мило с твоей стороны, Гейдж.

Я перевожу взгляд на нее, используя козырек бейсболки, как барьер против всей силы ее лица, пронизывающего взгляда и высасывающей душу улыбки.

— Верно. А теперь принимай все как есть и проваливай.

Рывком распахиваю дверцу машины и выскакиваю под дождь, направляясь к укрытию.

— Спокойной ночи, Гейдж! — смеется она.

Вот сучка! Она думает, что добралась до меня? Что победила?

Я показываю ей средний палец через плечо.

— Иди к черту!

Ее хихиканье — последнее, что я слышу, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь.

Глава 23

Лукас

Солнце уже восходит, а я все еще не сплю.

Прошлой ночью, где-то около часа, я осознаю, что стою у себя на кухне. Мои руки лежат на стойке, я смотрю в окно, пока волна за волной дождь обрушивается на землю снаружи.

Понятия не имею, как сюда попал, и понятия не имею, что происходит после того, как я теряю сознание. Единственное, что точно известно, Гейдж возвращается.

Он всплывает на поверхность, когда женщина целует меня в шею. Это случалось и раньше, и началось еще тогда, когда я жил в приюте после освобождения из центра заключения.

Большинство семнадцатилетних парней приветствовали бы женское прикосновение. Сексуальные эксперименты должны были быть на первом месте в моем списке дел. Но не было ни одной женщины, чье прикосновение я мог бы вынести. Не было той, которой я мог бы доверять. Которая не издевалась надо мной и не бросила меня на съедение системе заживо. Никому из них не было до меня дела… до Шайен.

Используя одну из моих стамесок с тонким наконечником, наношу последние штрихи на каминную полку. Я сказал мистеру Дженнингсу, что закончу ее к концу недели; технически, сегодня воскресенье, так что я опаздываю, но появление Гейджа в последнее время отбрасывает меня назад.

Боже, что он делал прошлой ночью?

Возможно, у меня больше нет работы, или он разоблачает нас в баре, и теперь весь город будет преследовать меня с факелами и вилами. Но что-то внутри, какое-то глубоко укоренившееся знание говорит мне, что со мной все в порядке, чего я никогда не чувствовал после потери сознания в прошлом.

Почти в десять утра я, наконец, доволен своим произведением. Быстро принимаю душ, отказываюсь от бритья — хотя щетина делает мой шрам под челюстью более заметным — и надеваю джинсы, белую футболку и рабочие ботинки.

Уверен, что после всей вчерашней суматохи, вызванной вандализмом в доме Маккинстри, мистер Дженнингс уже находится в своем офисе, разбираясь со страховыми компаниями и полицейскими отчетами.

Обычно десятиминутная поездка занимает в два раза больше времени. С большой каминной полкой в кузове моего грузовика я езжу намного медленнее, чтобы не буксовать на неровных грунтовых дорогах. Когда подъезжаю к небольшому офису, не вижу машины мистера Дженнингса, но замечаю машину Шайен.

Мой пульс учащается троекратно. Она, вероятно, знает, что Гейдж делал прошлой ночью, и даже с этим обретенным спокойствием, что мой секрет не раскрыт, я не узнаю наверняка, пока не поговорю с ней. Поэтому выпрыгиваю из грузовика и поднимаюсь по ступенькам.

Делаю глубокий вдох и направляюсь внутрь, собираясь с духом, прежде чем взглянуть на Шайен.

Мой живот трепещет, доказывая, что эта подготовка бессмысленна.

Она прижимает к уху сотовый телефон и показывает мне один палец.

Сопротивляюсь желанию слишком долго смотреть на ее шелковистые волосы и полные губы и вместо этого опускаюсь в кресло напротив нее.

— Я слышала, что ты сказал, но мне не нужна твоя помощь. — Похоже, она расстроена. Раздражена. — Просто потому, что ты не видишь смысла в Орегоне, не значит, что это не разумный карьерный шаг. — Она выдыхает, и ее стул скрипит. — Конечно, я исследовала это. Думаешь, что я просто з-закрыла глаза, ткнула пальцем и подумала: — О, эй, я перееду в Орегон!

Она переезжает? В Орегон?

Это возбужденное трепетание в моем животе превращается в твердую тяжесть, сокрушающую меня разочарованием.

— Тревор, пожалуйста, избавь меня от лекции о... Да, я знаю. Прекрасно. Поговорю с тобой позже. — Она не дожидается, пока тот, кто на другом конце провода, хотя бы попрощается, прежде чем швыряет телефон через стол.

Тревор? Бывший коллега Тревор?

— Привет, Лукас. — Ее глаза сияют, улыбка задорная, и все намеки на раздражение стерты начисто. Я немного расслабляюсь. — Как ты себя чувствуешь сегодня утром?

— О, эм... — я провожу быструю инвентаризацию. — Устал, немного болит голова. В остальном в порядке.

— Хорошо. — Она наклоняется вперед, ее предплечья опираются на стол, отчего каскад волос цвета эбенового дерева спадает ей на грудь. — Помнишь что-нибудь?

— Нет. Но ты все еще разговариваешь со мной, так что предполагаю, что все было в порядке? — я хмурюсь и качаю головой. — Я… я не знаю, вроде как надеялся, что ты сможешь ввести меня в курс дела?

Когда я очнулся, от моей толстовки исходил мускусный аромат духов. Надеюсь, что Гейдж не воспользовался женщиной, когда рядом была Шайен. Надеюсь, он будет уважать мои чувства к ней достаточно, чтобы держать себя под контролем.

— Вы с Коди ходили в «Пистолс Питс».

Это я помню.

— Сэм, девушка, с которой Гейдж пересекался раньше...

Я киваю.

— Она вернулась за добавкой. И становилась довольно напористой. Я сказала ей, чтобы она отвалила. Но она не...

Все звучит знакомо.

— Поэтому Гейдж вмешался, чтобы помочь. — Она неуверенно улыбается.

— Я... кто-нибудь пострадал?

— Нет. Если только ты не имеешь в виду эго. В таком случае — да.

Мой подбородок опускается на грудь.

— Кто…

— Не волнуйся, Лукас. Самое главное сейчас — это то, что ты в безопасности, Гейдж в безопасности, и я по-прежнему единственная, кто знает о твоей тайне.

— А мы?

— Да, у нас все хорошо.

Я выдыхаю долго и тяжело, облегчение успокаивает мое сердцебиение и напряженные мышцы.

— Спасибо. Значит, ты все еще общаешься со своим бывшим коллегой? — я втягиваю воздух от собственного обвиняющего тона.

Она со вздохом откидывается назад.

— Тревор был... — она стонет и трет лоб. — Как я могу объяснить, чтобы это не прозвучало плохо?

— Не может быть хуже того, что ты знаешь обо мне.

— Тревор и я... Он был вроде как…

— Твой парень. — Мой желудок скручивает, а кулаки сжимаются.

Ее ясный голубой взгляд встречается с моим.

— Нет, но... вроде как. Мы время от времени встречались, но ничего серьезного не было.

— А сейчас? — это не мое дело, но я не могу удержаться от желания узнать.

Она прикусывает губу.

— Хм... Сейчас он все еще чувствует, что может указывать мне, что делать, хотя я больше не работаю под его началом.

— Он был твоим боссом?

— Нет, моим продюсером. Я... э-э-э... я проработала в эфире новостей примерно секунду, прежде чем вернуться в Пейсон. Мы с Тревором познакомились в университете. У нас были схожие цели, поэтому, естественно, мы тянулись друг к другу, но у нас никогда не было эмоциональной связи, если это имеет смысл.

Я моргаю, ошеломленный новой информацией.

— Ты была репортером?

— Хотела быть. — Она наклоняет голову, изучая меня, и я заставляю себя выглядеть непринужденно, стараясь не выдать своего растущего беспокойства.

Ее наводящие вопросы, пытливый взгляд — конечно, она репортер. Возможно ли, что она знает обо мне?

Это было много лет назад, в то время она училась в начальной школе, но эта история попала в национальные новости.

Нет, она была слишком молода. Кроме того, если бы она знала, то не осталась бы со мной наедине.

— Если ты хотела быть репортером, почему сейчас здесь, работаешь на своего отца? — она самая красивая и целеустремленная женщина, которую я знаю, и не может быть, чтобы у нее не получилось, если это то, чего она хочет.

— Я облажалась. Это было очень глупо. Я позволила своим эмоциям затуманить мои суждения. Теперь больше не могу работать в этой отрасли. — Она качает головой и отмахивается от меня с грустной улыбкой. — В любом случае, хватит о…

— Ты переезжаешь в Орегон?

Воздух между нами становится напряженным, и она смотрит несколько секунд, прежде чем прервать зрительный контакт.

— Гм... Таков был план.

— Был?..

Она переводит взгляд на меня, и впервые за все время, что я ее знаю, она кажется неуверенной. Шайен заламывает руки.

— Я не знаю, что мне теперь делать.

Молча смотрю, молясь о смелости задать вопрос, что она имеет в виду под «теперь». Можно ли вообще мечтать, что она останется в городе? Мое сердце бешено колотится в груди, когда я понимаю, что не могу добровольно отпустить ее.

— Останься.

Ее глаза расширяются, а губы приоткрываются.

Я прочищаю горло.

— Мне очень жаль, я…

— Все в порядке, Лукас. Все было... — она тяжело вздыхает, — безумно с тех пор, как мы встретились. Я планировала выбраться отсюда при первой же возможности, но все изменилось, и я не знаю, что мне делать.

— Как изменилось? — слова срываются с моих губ шепотом, и я осмеливаюсь надеяться на то, на что не имею права.

— Я встретила тебя.

У меня перехватывает дыхание.

— Шай, нет…

— Не перечисляй все причины, по которым наши отношения не сработают, Лукас. Я все их знаю. — Она постукивает указательным пальцем по виску. — Они бегут по бесконечной петле здесь.

Я сломлен.

Нестабилен.

Опасен.

Ее ладонь прижимается к груди.

— Но то, что я чувствую здесь, когда мы вместе, заставляет меня поверить, что все возможно.

Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.

— Гейдж, он причинил тебе боль... Если с тобой что-нибудь случится, я никогда не смогу жить с этим.

Она наклоняется вперед, положив обе руки на стол.

— Прошлой ночью у Гейджа были все возможности причинить мне боль, но он этого не сделал.

— Это не значит…

— Разве ты не видишь, что происходит? Он начинает мне доверять. Ты начинаешь мне доверять. — Она встает со своего места, обходит стол и упирается бедром в его край. — Гейдж — твой защитник, верно?

— Эм... да.

— Мне нужно доказать, что я не представляю угрозы, и он оставит нас в покое.

Я поправляю свою бейсболку, чтобы не смотреть на нее. Это слишком много, больше, чем я заслуживаю. Я должен сказать «нет», оттолкнуть ее, вернуться к полному игнорированию, но она предлагает больше, чем я когда-либо мог мечтать.

Все, что она говорит, кажется логичным.

Если нет угрозы, то не будет и Гейджа. Но что, если она ошибается? Эмоции не подчиняются логике. Гейдж обладает способностью оставлять за собой смерть и разрушения. Он уже делал это раньше. И мог бы сделать это снова.

Я делаю все возможное, чтобы выкинуть прошлое из головы.

Это более, чем эгоистично — скорее жестоко — но даже сейчас я хочу ее.

— Хорошо, я попробую.

Она бросается ко мне и обвивает руками мою шею.

— Спасибо тебе, Лукас. — Ее дыхание скользит по моей коже, и мои руки хватаются за подлокотники, чтобы не прижать ее к своей груди.

Проходят секунды, и между нами нарастает ощутимый жар. Суставы в моих руках болят, когда я отказываюсь отпускать стул, и, наконец, она отстраняется, ее шея покраснела, а улыбка дрожит.

Ее взгляд останавливается на губах, а затем устремляется к моим глазам, как будто она спрашивает разрешения. Я стону в блаженной агонии, потому что тяга к ней сильна так же, как и мой инстинкт бежать. Захваченный невинностью ее взгляда, я остаюсь неподвижным, когда она прижимается сомкнутыми губами к моим губам в поцелуе.

— Так нормально?

Я неуверенно делаю вдох.

— Я в порядке.

— Видишь? Это уже работает. — Она отступает назад и упирается обтянутой джинсовой тканью задницей в стол, увеличивая необходимое расстояние между нами, прежде чем я обхватываю ее руками и отказываюсь отпускать.

— Шай, просто пообещай мне, что если все станет... если это станет слишком... пообещай мне, что будешь держаться подальше.

— Лукас, я…

— Обещай мне! — я съеживаюсь, наклоняюсь вперед и опускаю голову на руки. — Прости, я не хотел кричать на тебя. Мне просто нужно, чтобы ты пообещала, что будешь держаться от меня подальше, если Гейджа станет... слишком много.

Она присаживается передо мной на корточки и с нежностью смотрит вверх.

— Обещаю, Лукас, но только если ты пообещаешь мне то же самое. Если в какой-то момент то, что у нас есть, вызовет у тебя слишком сильный стресс, ты уйдешь. Хорошо?

Невеселый смех срывается с моих губ.

— В этом-то и проблема, Шай. Неужели ты этого не понимаешь? — я осмеливаюсь прикоснуться, протягиваю руку и пропускаю прядь ее шелковистых волос между пальцами. — Я не могу. Пытался, но... — я облизываю губы и выдавливаю слова, как бы жалко они ни звучали, — от тебя невозможно уйти.

Шайен

Я моргаю. Впервые за все время, что живу, я лишаюсь дара речи.

Он тоже это чувствует.

Все это время я пытаюсь отговорить себя от желания иметь его, перечисляю все причины, а их было много, почему должна просто забыть о Лукасе и сосредоточиться на своем плане покинуть Пейсон, но, как ни стараюсь, у меня ничего не получается.

От тебя тоже невозможно уйти, Лукас.

Я перекатываю слова в голове, глядя ему в глаза, которые никогда не выглядят настолько беззащитными. Слова застывают у меня в горле, потому что факт в том, что остаться с Лукасом означает жить в городе, который, если дать ему достаточно времени, съест меня заживо и выплюнет мои кости.

Его брови хмурятся, пока он наблюдает за мной, и внезапно на его лице появляется понимание.

— Я лучше пойду. — Он встает так резко, что я теряю равновесие и прислоняюсь спиной к столу, чтобы не упасть плашмя на задницу.

— Подожди!

Он переминается с ноги на ногу и натягивает бейсболку пониже на глаза.

— Каминная полка закончена. Мне нужно занести ее...

— Она здесь?

Он мотает головой в сторону двери.

— В грузовике. После вандализма я не был уверен, хотел ли мистер Дженн... э-э... Нэш, чтобы я занес ее в дом или нет.

— Могу я посмотреть на нее?

Он колеблется, затем кивает, и сразу после этого я выскакиваю за дверь и направляюсь к его грузовику. Лукас опускает задний борт и без особых усилий поднимает свое большое тело, а затем откидывает брезент.

Я ахаю и наклоняюсь вперед, когда открывается замысловатый рисунок из дерева.

— Лукас... — я качаю головой, слова снова застревают у меня в горле вместе с комом, который образуется из-за моей гордости за него.

— Ее еще нужно покрасить, но Нэш должен одобрить, прежде чем я это сделаю. — Он звучит неуверенно, хотя я бы рискнула назвать это его лучшей резьбой.

— Одобрит, так и будет. Как он может этого не сделать? Это... Вау, Лукас, действительно здорово.

Он пожимает одним плечом, на его лице читается удовлетворение.

— Спасибо.

Лоси, медведи, река, каждая текстура и тень делают это настолько реальным, что я почти ожидаю, как они оживут.

— Ты собираешься ее отдать сейчас?

Он кивает.

— Ты должен позволить мне пойти с тобой. Не могу пропустить выражение его лица, когда он увидит это в первый раз.

Крошечная усмешка искривляет его губы, и мое тело нагревается. Я задаюсь вопросом, были ли его губы еще вкуснее, когда на них улыбка.

Притормози, Шай. Не отпугивай его.

Я отрываю взгляд от его рта, чтобы избавиться от своих вызванных похотью мыслей.

— Запру дверь.

— Ты знаешь, где он сейчас? — кричит Лукас, когда я направляюсь к двери.

— Он в доме Маккинстри.

На этих словах он поднимает задний борт, запрыгивает на водительское сиденье и заводит двигатель. Я забираюсь в его грузовик, чуть уловимый запах сосен и мужчины после тяжелого рабочего дня атакуют мои чувства. Опускаю стекло в попытке сохранить самообладание, потому что такими темпами я подскочу к нему на сиденье.

— Держи. — Он кладет мне на колени пижамные штаны, которые я потеряла у реки.

Они чистые, сложенные и пахнут мылом.

— Спасибо, но ты не должен был этого делать.

Он переключает передачу.

— Думал отдать их тебе на следующее утро, но не хотел расстраивать.

Я наклоняюсь, ненавидя расстояние между нами, и целую его в челюсть. Тело Лукаса напрягается, как будто он пытается сдержаться.

— Спасибо.

Трудно оторваться от восхитительного запаха его шеи, но когда он стонет и ерзает на сиденье, я понимаю, что должна отступить. Мне придется делать маленькие шаги и обращать пристальное внимание на его эмоциональные сигналы, если я планирую держать Гейджа подальше.

Мы выезжаем к дому Маккинстри, который находится всего в нескольких километрах отсюда. Некоторые из команды Дженнингс уже на месте, устанавливают новые окна и таскают гипсокартон.

— Полагаю, они сделали с этим домом немало, да? — я изучаю дом.

— Ты еще не видела его?

Я качаю головой.

— Да, сделано немало.

Выпрыгнув из грузовика, мы пробираемся через рабочую площадку в дом. Голос папы эхом доносится из одной из спален, и мы идем на звук, чтобы обнаружить, что он пристально смотрит на стену, пока Крис, его мастер, красит ее.

— Привет, пап. — Я подхожу к нему сбоку, но он не отводит глаз от стены. Лукас остается в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку.

— Шай...

— Мне придется попросить шерифа надеть на тебя наручники, чтобы держать подальше от сделавших это парней, когда их поймают?

— Преуменьшение гребаного года. — Его взгляд становится жестче, и я следую за ним к недавно покрашенной стене.

Прищуриваюсь и вижу буквы... Нет, слова. Сквозь тонкий слой краски проступают два отчетливых слова.

— Там написано?.. — я подхожу, чтобы рассмотреть поближе.

— Мне все равно, сколько банок потребуется, — обращается он к Крису. — Продолжайте добавлять слои, пока не исчезнет даже намек на аэрозольную краску.

Крис кивает и продолжает двигать валик по стене.

Когда я подхожу ближе, видны выцветшие буквы.

У…М…Р…И

Я наклоняю голову и изучаю следующее слово.

УМРИ ДЕБИЛ

Я громко ахаю и перевожу взгляд на Лукаса, который, кажется, ничего не замечает.

— Лукас, вы с Коди были теми, кто увидел это первыми, верно?

Он кивает, его губы сжаты в тонкую линию, как будто он заново переживает разочарование, увидев дом, как и в первый раз.

— Ты видел это? — я указываю на недавно замаскированные слова ненависти.

Он снова кивает, но на его лице ничего не отражается.

Он понятия не имеет, потому что ничего не помнит. Конечно, он не помнит. В ту ночь там был Гейдж. Дастин обзывал, дразнил и подначивал его, а не Лукаса.

Я стряхиваю нервозность и дергаю за рукав папиной рубашки.

— Папа?

— Точно. — Он качает головой. — Мне очень жаль, Шай. Ты пришла сюда не просто так. — Он выжидающе ждет.

— О, эм... Да, у Лукаса есть каминная полка. — Я стараюсь говорить спокойно, несмотря на нарастающую во мне истерику.

Мой отец бросает взгляд на Криса.

— Скоро вернусь. — Затем поворачивается к Лукасу. — Давайте посмотрим на нее.

Лукас кивает.

— Сэр. — Он поворачивается и выходит из комнаты, мой отец следует за ним по пятам.

Я потираю лоб, жар гнева пробивается сквозь мое хорошее настроение.

Это моя вина. Кто знает, сколько денег это будет стоить моему отцу и какую потенциальную боль это может причинить Лукасу, если он узнает.

Знаю, что не заставляю Дастина действовать силой, но он — тот ублюдок, который прошлой ночью переходит все границы. И это я привожу Дастина в нашу жизнь, значит мне нужно все исправить.

Дастин — кусок дерьма!

Прежде чем что-нибудь скажу своему отцу, я сама займусь этим ублюдком.

Глава 24

Шайен

Я права. Выражение лица моего отца, когда он видит каминную полку, вырезанную Лукасом, стоит поездки сюда. На мгновение я увидела человека, которым он был раньше. Беззаботный, улыбающийся, до того, как мама заболела, и я еще больше влюбляюсь в Лукаса за то, что он дает моему отцу это. Между ними много похлопываний по спине, и, увидев, как одобрение заставляет Лукаса покраснеть и улыбнуться, я немного смягчаюсь по отношению к своему отцу.

С удовольствием бы запечатлела этот момент, но у меня много дел. В то время, как Лукас остается, чтобы помочь отремонтировать дом, я еду обратно в офис со своим отцом.

Заставляю себя сидеть и слушать, как он разговаривает по телефону с поставщиками и страховой компанией, позволяя этому накалять и разжигать мой гнев. После возвращения в офис он заверяет меня, что ему ничего не нужно, и я говорю, что отправляюсь по кое-каким делам, лишь слегка заикаясь.

Он отпускает меня движением подбородка, и я заставляю себя медленно идти к двери, пока не скрываюсь из виду. Бегу к своему грузовику, завожу его и отправляюсь в магазин кормов Миллера.

Мои пальцы барабанят по рулю, и я пролетаю три знака остановки, и наконец подъезжаю к большому зданию, похожему на склад. Это хорошее место, отличное расположение прямо на главной улице, с настоящей парковкой, двойными дверями и бронзовой статуей длиннорогого быка перед входом.

Захлопываю входную дверь и направляюсь прямо к кассирше, которая подпрыгивает, когда мельком видит мое лицо.

— Могу я Вам чем-нибудь помочь?

— Мне нужен Дастин. — Я выплевываю его имя, как будто это ругательство, моя челюсть болит от скрежета зубов.

Ее глаза бегают по сторонам, прежде чем она берет телефон и нажимает на кнопку.

— Да, привет, это Бритни. Эм... к тебе пришла девушка. — Ее глаза встречаются с моими, и она вздрагивает, вероятно, читая мои мысли, которые звучат примерно так: «Тебе лучше не игнорировать меня, ублюдок». — Ваше имя, пожалуйста?

— Шайен Дженнингс. — Я скрещиваю руки на груди.

— Да, хорошо. — Она вешает трубку. — Проходите наверх.

Она указывает на лестницу в задней части магазина, но я уже знаю, где находятся офисы, поэтому уже на полпути туда.

Топаю вверх по лестнице и направляюсь прямо к старому кабинету его отца, но, прежде чем успеваю сделать это, он появляется в дверях.

— Шайен, что привело тебя… Вау! — он поднимает руки, когда я протискиваюсь мимо него в кабинет. — Что заползло тебе в задницу?

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты, Дастин.

— Хотел бы я залезть в твою задницу, Шай. — Он усмехается, затем закрывает дверь. — Но что-то подсказывает мне, что ты здесь не для того, чтобы обслуживать меня на столе.

Мои губы кривятся, и я чувствую себя грязной, просто стоя в его присутствии. Он направляется к своему столу в сапогах и коричневой рубашке на пуговицах — воплощение ковбойской честности. Возможно, он и способен одурачить людей в этом городе, но не меня. Шоры сняты. Он плюхается в кресло и закидывает свои ковбойские сапоги на стол, сверкнув непристойной ухмылкой.

— Я знаю, что это был ты. — Мои руки трясутся от ярости из-за того, что он совершил, что сказал о Лукасе и что сделал с моим отцом.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, детка…

— Не называй меня так, черт возьми! — я бросаюсь к нему, желая быть больше похожей на Гейджа, запугать его, обхватить руками за горло и перекрыть ему кислород, пока он не усомнится в собственной смертности, но замираю. — Ты связался не с той семьей.

Его глаза сужаются.

— Серьезно?

— Я знаю, что это ты разгромил дом Маккинстри. Я видела твою маленькую визитную карточку, Дастин. Меня от тебя тошнит.

Он только смотрит на меня холодными невыразительными глазами.

Гребаный ублюдок.

— Признайся, или я сама все расскажу копам.

Он пожимает плечами.

— Мне не в чем признаваться. Мои руки чисты.

— Лжец! Я видела, что ты написал, то же самое, как ты назвал Лукаса в баре, прежде чем он уронил тебя на задницу.

Его лицо краснеет, а взгляд становится жестче.

— Ты назвал его дебилом. — Я произношу это себе под нос, слово настолько мерзкое, что от одного его произношения меня тошнит.

— Это и есть твое доказательство? — он поднимает брови. — Черт, Шай, все в городе его так называют.

Я дергаюсь назад, и мой рот открывается.

Он смеется, приподнимая одну светлую бровь, чтобы придать своему образу американского парня опасный оттенок.

— Это стало для тебя неожиданностью?

Лукас другой, асоциальный, болезненно застенчивый, а этот город известен тем, что предвзято относится к новичкам.

— Этот парень практически не появляется на свет, и никто ни хрена о нем не знает, он не делится. Черт, он почти не разговаривает. А потом ни с того ни с сего затевает со мной драку. Ну же, Шай. Он просто фрик!

— Он не такой. — Слова произносятся шепотом, потому что все, что Дастин замечает о Лукасе, явлчется правдой, за исключением того, что он не нападал на Дастина без причины. — И ты начал эту драку. Он защищал меня.

— Ты неравнодушна к этому неудачнику?

— Не называй его так…

— Ты трахаешься с ним сейчас, Шай?

— Заткнись…

— Причина, по которой ты не хочешь снова быть со мной, в том, что сосешь его отсталый член?

Слова ударяют меня в живот, и я отступаю, чтобы отойти подальше от его ядовитого рта.

— Именно так я и думал. — Дастин встает и упирается костяшками пальцев в стол. Его дразнящая улыбка исчезает, а челюсть сжимается. — А теперь, если у тебя нет каких-либо доказательств, что это был я, или если с тобой нет полицейского, чтобы арестовать меня, убирайся к чертовой матери из моего магазина.

— Не могу поверить, что я когда-либо заботилась о тебе. — Разворачиваюсь на каблуках, бегу вниз по ступенькам и забираюсь в свой грузовик. Моя кожа липкая от пота и адреналина, а сердце бешено колотится.

Все в городе его так называют.

Слова Дастина повторяются у меня в голове. Возможно ли, что я не единственная в городе, кто знает о Лукасе... знает о Гейдже? В моей голове крутится больше вопросов, чем ответов.

Но я знаю кое-кого, кто мог бы на них ответить.

Толкаю входную дверь закусочной, и над моей головой звенит маленький колокольчик. Я ищу Дороти. Она стоит за прилавком, вытирает руки о фартук и улыбается мне.

— Привет, Шай. Ты здесь на поздний ланч?

Я сажусь на табурет в дальнем конце стойки, она следует за мной и кладет передо мной меню.

— Нет, я…

— Ты в порядке, дорогая? — она прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу. — Не очень хорошо выглядишь.

Я заставляю себя улыбнуться и киваю.

— Я в порядке, просто... — Меня тошнит, и я злюсь на этот тупой гребаный город и тупых недалеких придурков, которые в нем живут. — Просто немного проголодалась, спасибо.

Я заказываю сэндвич и жду, пока Дороти оформляет заказ, а потом подзываю ее.

— Да, милая? — она улыбается.

— Эй, Дороти, могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты знаешь Лукаса, верно? Новый парень в городе, моего возраста. Он пришел однажды утром, чтобы налить себе кофе? Темные волосы, всегда носит кепку...

— Да, я его знаю.

— Что ты знаешь о нем?

Она опирается полным бедром на стойку и вздыхает.

— Милый парень. Особенный, понимаешь?

Желание зареветь почти невыносимо. Я точно знаю, что значит «особенный», и это не то, кем является Лукас. Вместо того чтобы плеваться огнем, я просто киваю.

— Он появился в городе не так давно. Был грязным, слишком худым, неопрятным. Он жил в своем грузовике, по крайней мере, так они говорят.

Они. Горожане. Внезапно я начинаю ненавидеть Пейсон за Лукаса.

— Люди пытались помочь ему, предложить еду, сводить в церковь и все такое, но он отказывался. — Она пожимает плечами. — Только когда он начал работать на твоего отца, люди заметили, что о нем заботятся, и оставили его в покое.

— Ты или кто-нибудь знает, что с ним не так?

— Ему не хватает пары «блинов в стопке» (намек на умственную отсталость; «нет пары извилин»), но в остальном, думаю, он безвреден.

Я делаю долгий, облегченный вдох. Они не знают.

— Можешь ли ты, я не знаю, вспомнить кого-нибудь, кому он мог бы не понравиться? У кого-нибудь есть причина хотеть причинить ему боль?

Ее лицо искажается от отвращения.

— Господи, нет. Он хороший парень.

— Дело в том, что один из домов, над которым работает папа, подвергся вандализму, и тот, кто это сделал, нарисовал на стенах какую-то гадость из баллончика.

— Слышала об этом.

Конечно, слышала.

Она чешет голову карандашом, затем засовывает его обратно на прежнее место за ухом.

— Ты же знаешь, какие люди Шай. Они ненавидят тех, кто от них отличается. Этот мальчик другой. Там что-то есть... — она показывает на свои глаза. — Это заставляет меня думать, что ему есть что рассказать. Не то, чтобы он когда-нибудь это сделал. Мальчик, не говорит ничего, кроме «пожалуйста» и «спасибо», «сэр» и «мэм».

Он говорит со мной.

— Верно. — Забавно, сидя здесь и думая об этом, я понимаю, как мало знаю о Лукасе. Столько времени мы провели вместе, а я даже не знаю, сколько ему лет.

Возможно, Дастин прав, любой в городе может разгромить дом Маккинстри. Но я все еще не могу избавиться от ощущения, что мой бывший парень далеко не невинен.

Дороти ставит передо мной тарелку с трехслойным сэндвичем и картофельным салатом.

Я пристально смотрю на нее снизу вверх.

— Можешь собрать это с собой для меня? Я только что вспомнила, что мне нужно кое-куда сходить.

— Конечно, Шай. — Она мило улыбается и кладет все это в коробку.

Я бросаю на стол десятидолларовую купюру и выбегаю за дверь.

— Спасибо, Дороти!

Она машет мне рукой, и я бегу к своему грузовику.

Мне нужно больше информации, и подумать только, все это время она находится прямо у меня под носом.

***

— Ты вернулась.

— Да, подумала, что тебе не помешало бы перекусить. — Я протягиваю отцу коробку с едой.

— Ты просто ангел. — Он набрасывается на еду. — Умираю с голоду.

Я указываю через плечо на свой стол.

— Есть кое-какие документы, которые мне нужно разобрать, так что я пойду и сделаю это.

Не ложь.

— Сегодня воскресенье. Ты можешь сделать это завтра, — говорит он, поедая картофельный салат.

— Хa! Конечно, ведь моя безумная общественная жизнь зовет меня.

Он хмыкает и запихивает в рот четверть сэндвича, не отрывая глаз от документов по страховке. Между едой и работой, надеюсь, он не заметит, как я просматриваю файлы сотрудников.

Моя систематизация за последние несколько недель позволяет легко найти нужную мне папку. Я подхожу к своему столу, прижимая к груди стопку заявлений. Перелистываю страницы как можно тише, чувствуя себя наполовину частным детективом, наполовину сталкером-слизняком.

Тоненький голосок в моей голове говорит, что я всегда могу просто спросить Лукаса, но что-то подсказывает мне, что он не будет таким откровенным, как его личное дело. И всегда есть риск, что мои вопросы спровоцируют Гейджа.

Файлы расположены не в алфавитном порядке, и я продолжаю просматривать их, пока, наконец, мой взгляд не останавливается на имени, написанном синими чернилами: Лукас Мензано

— Его фамилия Мензано, — шепчу я.

— Что такое?

Я вздрагиваю от глубокого рокота папиного голоса и роняю папку с документами сотрудников на пол.

— Черт! Ты напугал меня до смерти.

Мое сердце бешено колотится, и я спешу подобрать все выпавшие страницы.

В поле зрения появляются его ботинки.

— Зачем тебе нужны файлы сотрудников?

Я бросаю взгляд на него, хмуро смотрящего на меня сверху вниз с половиной сэндвича в руке.

— О... эм, просто расставляла их в алфавитном порядке, папа. Они в полном беспорядке. — Я нервно смеюсь и выпрямляюсь, роняя собранные страницы на свой стол.

— Хм... хорошая идея. — Он хватает свои ключи. — Я ухожу. Скорее всего, уже не вернусь, так что увидимся дома. Еще раз спасибо за обед. — Он набивает рот едой, хватает ключи и уходит.

Теперь, когда он уходит, мне дышится немного легче, и я могу продолжить свое коварное вынюхивание в одиночестве. Ненавижу скрывать что-то от своего отца, но правда как правило вызывает слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов.

Как только я слышу, что двигатель его грузовика затихает вдали, просматриваю досье Лукаса в поисках заявления. Чувство вины захлестывает меня из-за такого вторжения в его личную жизнь.

Я не должна этого делать. Я узнала его фамилию. Этого должно быть достаточно.

Искушение взглянуть еще раз давит на мою совесть, заставляя мои пальцы дрожать.

Может быть, просто беглый взгляд, если случайно наткнусь, пока раскладываю их по алфавиту.

Мой телефон вибрирует. Я дергаюсь и визжу, как маленькая девочка.

— Срань господня! — рукой прикрываю грудь с колотящимся за ней сердцем. — Что, черт возьми, со мной сегодня не так?

Я хватаю свой телефон свободной рукой.

— Алло?

— Привет, милая.

Я внутренне стону от слишком бодрого звука голоса Тревора.

— Эй, что случилось?

— Мне тоже приятно с тобой поговорить, — усмехается он, а я закатываю глаза.

А затем снова нахожу имя Лукаса.

Мензано. Это по-итальянски? Звучит по-итальянски.

Почему это имя звучит так знакомо?

— Алло? Ты слышала, что я только что сказал?

— О, извини, нет. Я на работе, с головой в бумажной волоките. — В основном это правда. — Что ты сказал?

— Я сказал, что сделал первый шаг для работы в Лос-Анджелесе!

Мое сердце проваливается куда-то в живот, а тело мертвым грузом опускается на стул у письменного стола.

— Разве это не удивительно? Они только что позвонили.

— Вау... — Это должна была быть я. — Это здорово, Тревор. Я... я действительно рада за тебя.

— Я тоже рад за себя! Они хотят, чтобы я представил одну уникальную работу, и, если справлюсь, то меня наймут.

Еще больше хороших новостей о том, как Тревор живет жизнью, ради которой я надрывала задницу, в то время как я застряла в жизни, которую ненавижу.

— Эта станция ультрасовременная, Шай. Они ищут динамичных людей, увлеченных своим делом и способных придать новый поворот новостным репортажам.

Охеренно, Тревор. Почему бы мне не пойти и не сунуть лицо в чан с конским дерьмом, чтобы отпраздновать это событие?

— Я имею в виду, точно не знаю, но, думаю, что они могут посчитать твою вспышку в эфире чертовски крутой.

Я оживляюсь, его голос внезапно становится ясным и вытесняет все остальное из моих мыслей.

— Неужели?

— Да, очевидно, один из репортеров, которых они только что наняли, был уволен за то, что порезал шины педофилу во время освещения судебного заседания по делу психопата.

Вау, это значит...

— Ты хочешь сказать... Думаешь...

— Да, я думаю, ты бы им понравилась. Я отправляюсь туда на следующей неделе. Разнюхаю, намекну кое-что, расскажу им о тебе, хорошо?

Мое сердце подпрыгивает в груди.

— Тревор, спасибо тебе! Правда, большое тебе спасибо.

— Конечно, дорогая.

Неужели это действительно происходит на самом деле? Реальная возможность вернуться к моей карьере телеведущей, причем в Лос-Анджелесе.

Мое волнение быстро проходит, когда я вспоминаю свой предыдущий разговор с Лукасом.

Останься.

Боже, это единственное слово вырвалось из него с такой тоской, что мне захотелось обнять его и пообещать никогда не уходить.

Должна ли я отказаться от всего, ради чего работала, чтобы посмотреть, как пойдут дела с мужчиной, о котором я почти ничего не знаю?

Я изучаю небрежный почерк на его заявлении, а затем понимаю, что он не указал среднюю школу или колледж.

Неужели он не окончил школу?

Я провожу по его имени кончиком пальца.

Лукас Мензано.

— Кто?

Голос Тревора заставляет меня поднять голову, и я зажмуриваю глаза.

— О, эм... Извини, просто просматриваю записи сотрудников. Имя, оно показалось мне знакомым.

— Да?

— Мы знали кого-нибудь в колледже с фамилией Мензано?

Несколько секунд он молчит.

— Нет, но УНА (Универститет Нортен Аризона) — большой университет. Там мог быть Мензано.

Я прикусываю нижнюю губу, размышляя.

— Да, имя кажется мне знакомым. Просто не могу понять почему.

— Оооо, ты, наверное, думаешь о резне Мензано. Мы были детьми, когда это случилось, но помнишь, мы изучали это на уроке этики общения?

Мензано. Резня Мензано.

Да, именно там я слышала это.

Смотрю на свой стол, пытаясь вспомнить детали тематического исследования.

—... профессор, который пукал каждый раз, когда кашлял. — Тревор смеется.

— Повтори, что это было? История?

— Речь шла об этических решениях в отношении несовершеннолетних, которые совершают смертельные, тяжкие преступления и тому подобное дерьмо. Черт возьми, Шай, ты что, проспала всю лекцию?

— Ты можешь просто напомнить мне?

Он разочарованно выдыхает.

— Парень был несовершеннолетним, лет тринадцати или четырнадцати. Не помню. Мы говорили о том, как они обнародовали его фотографию, но не его имя, а затем обсудили, было ли это этично или нет.

Мое дыхание учащается, сердце колотится в груди, и мне трудно глотать.

— Да, ребенок, который...

— Он убил всю свою семью, Шай. Этот парень был гребаным убийцей. Он застрелил своих братьев, сестру и маму. Потом этот псих покончил с собой или попытался это сделать, но остался жив. Не могу поверить, что ты этого не помнишь.

Я облизываю губы. У меня такое чувство, что мои глаза подносят к открытому пламени.

— Парень, в конце концов, вышел, какая-то глупая формальность, чертовски страшно думать, что он где-то там, понимаешь? Наша правовая система крупно облажалась.

Моя рука дрожит, и у меня кружится голова.

— Я... мне очень жаль. Мне нужно идти, Тревор. Я поговорю с тобой...

— Подожди... Ты сказала, что в городе есть кто-то с таким именем? Кто-то, кто работает на твоего отца. Ты думаешь, он родственник?

Страх пронзает меня насквозь, желание защитить Лукаса становится непреодолимым.

— Не-а... Этот парень... эм... это не...

— Шай? Ты заикаешься.

Черт! Он думает, что я лгу.

А я лгу!

— Этот парень старше. Он друг моего... папы.

Я закусываю губу, надеясь, что Тревор купится на мой небрежный, даже слишком небрежный тон.

— Хорошо... Ну, мне, наверное, пора идти. У меня много дел, если я хочу получить эту работу в Лос-Анджелесе. Пожелай мне удачи.

— Хорошо, удачи. Калифорния, вот и мы. — Мое сердце болезненно сжимается при этой мысли.

Я не подвергаю сомнению свою реакцию, просто вешаю трубку и включаю интернет.

Используя поисковую систему, я набираю «Резня Мензано» и навожу стрелку на кнопку поиска.

Мой экран заполняется строками поверх строк, все новости десятилетней давности.

Я не нажимаю ни на одну из ссылок, а скорее на кнопку, которая выполняет поиск изображений, связанных с историей.

У меня есть всего секунда, чтобы подготовиться, и мой экран заполняется фотографиями. Одна из них сразу привлекает мое внимание.

Вот он.

Лукас-подросток.

У него впалые щеки, темные круги под глазами, худое, долговязое тело, облаченное в темно-синий костюм, который кажется на четыре размера больше, чем нужно, и большая повязка из белой марли на шее.

Прямо там, где у него шрам.

Я не могу моргнуть или отвести взгляд, рассматривая страницу изображений передо мной.

Он в выцветшей синей робе для несовершеннолетних.

Он, следующий за женщиной в красном костюме в здание суда.

Только когда прохладный ветер дует в окно рядом с моим столом, я чувствую сухость в моих воспаленных глазах.

— Гейдж... Что ты наделал?

Глава 25

Лукас

Я больше не могу выдерживать это расстояние.

Оно разъедает мою кожу и разрывает меня на части.

Почему она не хочет со мной разговаривать?

Прошло несколько дней с тех пор, как я привез каминную полку в дом Маккинстри с Шайен. Не могу представить, что происходит между тем днем и сегодняшним, но с тех пор мы не разговариваем. В тот день она покидает рабочее место немного озабоченной, но все равно махает мне рукой и одаривает той же улыбкой Шайен.

С тех пор... ничего.

Я забрасываю удочку вниз по реке, легкое натяжение лески и бурлящая вода не дают возможности двигаться. Удерживая меня на месте. После того, как Нэш одобряет каминную полку, я крашу и устанавливаю ее, но после завершения резьбы мне нечем занять свое время. Тишина и одиночество освобождают мои мысли, чтобы наполнить их Шай.

Я захожу в офис, но каждый раз, когда это делаю, она разговаривает по телефону — или притворяется, что делает это. Она не заходит ни на одну рабочую площадку. И не заходит ко мне домой.

Я ломаю голову и пытаюсь понять, что делаю или говорю не так, что отталкивает ее, и прихожу к одному выводу. Гейдж. Он причинил ей боль ранее, и она, наконец, приходит в себя; это то, что я прошу ее сделать, так что теперь не могу расстраиваться. Мы не в безопасности, и хотя я хочу, чтобы Шайен была в моей жизни, она, возможно, никогда не сможет мне доверять. Не то, чтобы я ее винил за это. Сам себе не доверяю.

Жизнь до Шайен относительно легкая. Я никогда не знал, чего мне не хватает, поэтому не жалуюсь на отсутствие друзей. Но она балует меня своим вниманием, дает мне почувствовать, каково это — разделить свою жизнь с кем-то другим. Она смотрит на меня так, словно я являюсь кем-то важным, показывает мне новую жизнь, а теперь отнимает ее у меня.

Моя леска натягивается. Я дергаюсь назад, чтобы подцепить рыбу на крючок и вытащить форель. Она болтается на конце моей лески, разинув пасть. Движение сбоку привлекает мое внимание… Бадди на пару сантиметров высовывается из-под крыльца.

Я отцепляю рыбу, а собака скулит и подползает ближе, виляя хвостом.

— Мы не можем ее съесть, приятель. Отпустим ее обратно.

Это напоминает мне, что собачий корм заканчивается. Мне невыносима мысль о том, что он останется голодным.

Собираю все свои рыболовные принадлежности и складываю их в сарае, а Бадди прячется обратно под крыльцо. Ночью погода становится холоднее, и у собаки нет ничего, кроме шерсти, чтобы согреться.

Я присаживаюсь на корточки, и Бадди отступает глубже в темноту.

— Холодно там внутри?

Решая, что поездка в город за собачьим кормом и собачьей постелью вполне уместна, я направляюсь в дом, чтобы взять ключи и немного наличных из моей последней зарплаты. Изучаю пачку денег, и мое лицо заливается краской при мысли о том, что я планировал с ними сделать — пригласить Шайен на настоящее свидание. Чтобы доказать ей, что могу быть нормальным. После нашего разговора в ее кабинете я надеюсь, что между нами что-то происходит.

Я был глуп, думая, что это продлится долго.

Что кто-то вроде нее когда-нибудь сможет остаться с кем-то вроде меня.

Натягивая толстовку и бейсболку, я запрыгиваю в свой грузовик и еду в город. Шумные гости выходного дня заполняют улицы, поскольку более низкие температуры привлекают туристов. Зная, что в продуктовом магазине не будет лежанок для собак, я направляюсь в местный магазин кормов. Знаю, что они предлагают товары для домашнего скота, но вижу нарисованные объявления на их витринах, в которых также рекламируют товары для домашних животных.

Когда переступаю порог, над головой звенит колокольчик, и я следую указателям, которые приводят меня в отдел, посвященный собакам. Рассматривая продукты разных марок, я беру пакет, на котором изображена собака, похожая на Бадди, и подхожу к стене с лежанками. Круглые, квадратные, прямоугольные... даже собачьи будки.

Может быть, мне стоит построить ему собачью будку? Все, что мне понадобится — это немного обрезков досок. Это вытащит его из-под крыльца, с холодной земли. Он не переживет зиму, если я не смогу достать его.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

Мужской голос раздается позади меня, и паника наполняет мои вены. Враждебность вызывает темноту, а тон этого парня не слишком дружелюбный.

— Нет, спасибо. — Я сжимаю пакет с собачьим кормом под мышкой. — У меня есть то, что нужно. — Собачья лежанка может подождать до завтра.

Я иду к кассе с опущенной головой, когда передо мной появляется пара коричневых ковбойских сапог.

— Какая наглость — ступить в мой магазин.

Мой взгляд медленно перемещается по широкому телу к лицу. Его челюсть напряжена, а на лбу вздувается вена.

— Я... прошу прощения?

— Немного поздновато для извинений, тебе не кажется? — его светлые волосы, кажется, становятся светлее, а лицо — пунцовым. — Тебе здесь не рады.

— О...

— Убирайся, мальчик.

Я ощетиниваюсь, когда он называет меня мальчиком, и черное мелькает на краю моего зрения.

Мне нужно выбраться отсюда.

Я отступаю к отделу с собачьим кормом и ставлю пакет обратно на полку.

— Еще раз увижу тебя здесь, позвоню шерифу, и тебя арестуют за незаконное проникновение на чужую территорию.

Темнота застилает мне зрение, но я отталкиваю ее и заставляю свой пульс успокоиться.

— Тебе нужно сопровождение, придурок?

Я вздрагиваю от ненависти в его словах.

— Нет. Я ухожу. — Поворачиваюсь к двери, мой подбородок вжимается глубоко в грудь.

— Эй, тупица!

Мои ноги застывают, и я закрываю глаза, когда Гейдж цепляется за поверхность. Хотел бы я быть более сильным человеком, таким, который мог бы защитить себя. Я всегда хотел быть храбрым, но терплю неудачу. Всегда терплю неудачу.

— Держись от нее подальше, слышишь меня?

Мои мышцы напрягаются.

— От нее?..

— Шайен Дженнингс. Держись от нее подальше или будешь отвечать передо мной.

Поражение и тоска сокрушают меня изнутри. Я засовываю трясущиеся руки в карманы, сжимая в кулаки, чтобы оставаться на месте.

— А теперь вперед, мальчик. Убирайся отсюда на хрен.

Я двигаюсь к дверям так быстро, как только позволяют мои ноги, когда слышу его бормотание позади меня.

— Гребаный урод.

Легкий блеск пота покрывает мою кожу, несмотря на прохладную температуру, пока я шаркаю к своему грузовику. Мои плечи опускаются под тяжестью предательства.

Откуда Шайен знает этого парня? Она пообещала мне, что никогда никому не расскажет мой секрет, но у меня возникло отчетливое ощущение, что кем бы ни был этот парень, он знал обо мне. О Гейдже.

Он называет меня всеми стандартными именами, которые я слышал в детстве чаще, чем свое собственное имя.

Если это выплывет наружу, и город узнает, кто я и что сделал, то они захотят, чтобы я исчез. Я снова буду в пути, безработный, голодный, замерзший и без дома.

Дом.

Это первое место, которое я называю домом с тех пор, как...

Я отгоняю мысли о доме моей матери и концентрируюсь на возвращении к дому у реки. Прищуриваясь, сосредотачиваюсь на дороге впереди, когда наступает затемнение.

Мой пульс грохочет в ушах.

Это была ошибка — впускать кого бы то ни было. Дружба с мистером Дженнингсом, Коди и близость, которую я испытываю к Шайен. Я должен был знать лучше. Я уже усвоил этот урок раньше и не хочу повторять его снова.

Боль от потери кого-то более мучительна, чем от того, что у тебя никогда никого нет.

Мне безопаснее одному.

Нам безопаснее самим по себе.

Так и должно быть.

Так оно и должно остаться.

Тьма маячит под поверхностью. Мне нужно попасть домой. Ногой сильнее давлю на газ.

Пожалуйста, Гейдж, подожди, пока мы не вернемся домой.

При этой мысли я погружаюсь во тьму.

Шайен

— Что значит зачем? Я только что сказал тебе. — Коди фыркает в трубку так громко, что мне приходится отодвинуть ее от уха, чтобы он не взорвал мою чертову барабанную перепонку. — Парень доставил товар раньше, и папе нужно выписать ему чек. Просто хватай чековую книжку и иди сюда, пока мы не потеряли наш контракт с этими парнями.

Он вешает трубку, и я смотрю на чековую книжку на своем столе. Прикусив губу, я подумываю о том, чтобы перерезать топливопровод своего грузовика, чтобы не тащить им эту дурацкую штуку. Мне удается избегать рабочих площадок с тех пор, как узнаю о Лукасе. Дело не в том, что я его боюсь или осуждаю каким-то образом... Ладно, может быть, это не совсем так. Но я понимаю, что совсем не знаю Лукаса, и все, что думаю о Гейдже — ошибочно, вспоминаю все его угрозы, и это поражает меня. Он прав.

Я недооценила его.

И позволяю себе почувствовать ложное чувство безопасности, потому что доверяю Лукасу, но если Гейдж навредил своей собственной семье... Боже мой... тогда что он сделает со мной?

Поэтому я с головой окунаюсь в работу. Слежу за тем, чтобы оставаться занятой, а в остальное время нахожусь дома и забочусь о своем отце. Беру на себя покупки, готовку и уборку. Стираю, вычищаю холодильник, кладовку и убираю все вычурное дерьмо из моей старой спальни.

Я делаю все возможное, чтобы отвлечься от мыслей о Лукасе. Ничего не получается. Я надеюсь забыть, каково это — заставлять его улыбаться, чувствовать его прикосновения или быть в его объятиях. И от встречи с ним станет еще хуже. Когда я увижу его, боль в моей груди станет сильнее, потому что я избегаю его. И он это знает.

Мне нужно отойти от своих чувств, потому что хочу я в это верить или нет, но не могу отрицать факты.

Вполне возможно, что Гейдж убил свою семью.

Мне требуются все силы, чтобы остаться в городе. Мои ноги зудят от желания убежать, оставить как можно больше пространства между мной и этим городом. Я могу уехать в Лос-Анджелес и жить на то немногое, что накопила, это самый простой выход. Трусливый выход.

Больше никаких побегов, Шай.

Я стону и хватаю чековую книжку, затем топаю к своему грузовику, злясь, что меня заставляют это делать, и рискую, возможно, увидеть Лукаса. Полагаю, я могла бы остановить одного из парней и выбросить книжку из окна грузовика, даже не останавливаясь. Я просто... не могу смотреть в лицо человеку со шрамом на шее и разбитой душой.

Его серые глаза вспыхивают перед моим мысленным взором. Уязвимый, вопрошающий... Оболочка человека, который, казалось, оживает по мере того, как мы проводим вместе больше времени. Чем больше он доверяет мне, тем больше я вижу, как раскрываются кусочки того, кем он является на самом деле. Даже Гейдж. Начинаю верить, что мы заключаем перемирие, и он понимает, что я не причиню вред Лукасу. Оказывается, мы оба ошибаемся.

В поле зрения появляется рабочая площадка, и она окружена нашей командой, работающей в различных областях: одни за настольной пилой, другие поднимают плитку, а третьи видны только через окна внутри.

Я быстро осматриваю местность в поисках моего отца или Коди, стараясь не задерживаться слишком долго ни на одном из мужчин, чтобы случайно не увидеть Лукаса, но с лазерной точностью мой взгляд притягивается прямо к нему. Он склоняется над столом, вытягивая одну длинную, мощную руку вдоль деревянного бруса с измерительной лентой в руке. Вытаскивает карандаш из-за уха и помечает дерево, прежде чем засунуть его обратно между ухом и бейсболкой, надетой задом наперед. Его мышцы бугрятся под облегающей футболкой, и я очарована. Его тело замирает, и, как будто он может каким-то образом почувствовать меня, его голова медленно поднимается, прежде чем наши взгляды встречаются.

— Дерьмо! — я отворачиваюсь, прижимаю пикап к стене дома и заставляю свое бешено колотящееся сердце успокоиться.

Что такого особенного в этом парне?

Если бы у меня была хоть капля чувства самосохранения, я бы побежала в полицию или, по крайней мере, к своему отцу, но что-то меня удерживает. Называйте это лояльностью, стандартами или глупостью, независимо от того, как я прокручиваю все это в своей голове, но не могу и никогда не смогла бы заставить себя разоблачить его.

Не осознаю, как сильно он мне небезразличен, пока не отстраняюсь от него. Каждый раз, когда вижу его, то надеюсь, что мое влечение к нему уменьшится, что я не буду испытывать непреодолимое желание каким-то образом прикоснуться к нему, обнять его, взять за руку или прижаться губами к его губам, но я испытываю. Чувствую это каждый раз.

Я запускаю руки в волосы и стону.

— Ты больная, Шай... Больная, больная, больная.

Раздается громкий стук в мое окно, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

Коди стоит у моей двери и свирепо смотрит на меня.

— Черт возьми, время идет. — Он открывает дверь, чтобы перегнуться через меня и схватить чековую книжку. — Эй... — он наклоняет голову. — Ты хорошо себя чувствуешь? Кажешься, я не знаю, бледной.

— Прекрасно. Я в порядке. — Включаю задний ход, радуясь возможности убраться подальше.

— Эй, не так быстро. — Коди протягивает руку и ставит коробку передач в паркинг. — Ты нужна папе. — Он уходит, а я парализована, не страхом, по крайней мере, не в обычном смысле, но беспокойство заставляет меня бояться покидать безопасный грузовик.

В конце концов мне придется встретиться с ним лицом к лицу. Не похоже, что он даже заговорит со мной после того, как я обхожкусь с ним, игнорируя его попытки установить контакт.

Толкаю дверь и направляюсь к дому, благодарная за то, что мой отец — первый человек, которого я вижу. Подбегаю к нему сбоку.

— Привет, пап. Коди сказал, что я тебе нужна?

Мои руки нетерпеливо теребят подол моей футболки, и отец смотрит на меня сверху вниз, прищурившись.

— Где пожар, Шай?

— Пожар? Никакого пожара, просто, знаешь ли, нужно вернуться к работе в офисе. — Позади меня раздаются мужские голоса, и я оборачиваюсь, радуясь, что не вижу Лукаса. — Много работы, так в чем дело?

Приступай к делу, парень!

Он не выглядит убежденным, но игнорирует мою нервозность.

— Я хочу, чтобы ты поехала в Дувр-хаус. Это всего лишь один квартал, конец тупика. Четыре-семь-семь — это номер улицы. Женщину зовут Габби Андерсон.

— Конечно, что мне делать, когда я туда доберусь?

— Она хочет переделать свою кухню и столовую и ищет что-нибудь на заказ.

Мое сердце падает в желудок, как кирпич.

— ... нужно, чтобы он осмотрел помещение, получил некоторое представление о том, что можно сделать...

Нет, нет, нет!

— ... так хорошо поладили, что я подумал, что ты могла бы поехать с ним.

— Что? Зачем?

Взгляд моего отца становится невероятно жестким.

— Он не очень хорошо ладит с новыми людьми, Шай. Ты это знаешь. И будешь говорить, пока он осмотрится.

— Пусть он возьмет Коди или… — я обвожу рукой рабочее место — … одного из этих парней. У меня действительно слишком много дел, чтобы…

— Ступай.

Я моргаю, когда отец резко отвергает мое неубедительное оправдание.

— Но…

— Поторопись. Она будет там только до двух. — Он возвращается к своим делам, не желая вступать в дальнейшие споры.

Что за черт.

У меня нет выбора. Он не оставляет мне выбора!

Мое сердце колотится в груди, пока ноги тащат меня на улицу, и после быстрого поиска я нахожу Лукаса за циркулярной пилой. Его кепка все еще сдвинута назад, и он в защитных очках, в которых большинство мужчин выглядят придурковато, но с мощной челюстью Лукаса и кожей, достойной модели, они выглядят на нем как дизайнерские очки.

Невозможно сделать полный вдох, когда я подхожу к нему и готовлюсь к тому, что он заметит меня.

Он ловит меня краем глаза и медленно встает прямо.

Стал ли он выше, чем раньше, или я умираю с голоду оттого, что не нахожусь рядом с ним?

Срывая защитные очки, он смотрит на меня с отсутствующим выражением лица.

Я вспоминаю его фотографии, которые нахожу в интернете. Тот же пустой взгляд. Его эмоции были спрятаны глубоко, защищая себя.

— Привет, Лукас.

— Мэм... — Он качает головой и опускает взгляд на мою шею. — Шайен.

Я с трудом сглатываю.

— Я... эм... Мой отец, он сказал, что тебе нужно съездить в дом и осмотреться на каком-то заказе…

— Да.

— Он попросил, чтобы я поехала с тобой? — не знаю, почему это прозвучало как вопрос, кроме того факта, что, хотя это приказ нашего босса, я чувствую необходимость получить его разрешение.

Он снимает кепку и надевает козырьком вперед, затем натягивает ее низко на брови.

— Сейчас?

Я киваю.

— О... — Он хватает рулетку и стряхивает опилки с рубашки и джинсов. — Хорошо.

— Я могу вести машину.

Его подбородок приподнимается, и хотя я не могу видеть его глаза очень отчетливо, но чувствую на себе его взгляд.

— Нет. Я встречу тебя там.

— Лукас, ты не должен…

— Все в порядке, Шайен, — шепчет он. — Я понимаю.

Я моргаю и качаю головой.

— Понимаешь? Понимаешь что?

Он отводит взгляд, потирая затылок.

— Мне очень жаль, хорошо. Я знаю, что была отстраненной, и это, вероятно, действительно сбивало тебя с толку. Я просто... — Гейдж убил твою семью?

— Не хочу создавать тебе проблемы. Нэш и Коди так много сделали для меня, и я не могу позволить себе... — он вздыхает. — Не бери в голову.

У меня болит в груди от смирения на его лице, и внезапно эта неделя молчания между нами кажется бессмысленной. Я обещаю ему честность, а потом поджимаю хвост, хотя должна просто открыто рассказать о том, что знаю, но риск спровоцировать Гейджа велик. Я защищаю себя и тащу его по грязи, чтобы сделать это.

Типичная Шай.

— Позволь мне поехать с тобой, хорошо? Ты можешь вести машину, и мы сможем поговорить.

— Я не знаю…

— Пожалуйста, Лукас. — Теперь это я нервничаю. — Прошло всего пару дней, но... — я осматриваюсь вокруг, затем изучаю грязь под ногами. — Я скучаю по тебе.

Шипение срывается с его губ.

— Пожалуйста...

Он не отвечает, но его взгляд становится напряженным, как будто пытается прочитать мои мысли. Секунды тикают, пока, наконец, он не кивает.

Мы молча идем к его грузовику, и поскольку дорога до Дувр-хауса занимает меньше пяти минут, я так и не набираюсь смелости поговорить с ним о том, что знаю. В типичном для Лукаса стиле он не пытается заполнить тишину разговором.

В доме я беру инициативу на себя и стучу в дверь, когда мне открывает женщина лет тридцати пяти.

— Миссис Андерсон, я Шайен Дженнингс.

Она улыбается и протягивает мне руку.

— Приятно познакомиться, и, пожалуйста, зовите меня Габби.

— Это Лукас. Мы здесь, чтобы взглянуть на кухню и столовую, для которых Вы хотели сделать кое-какие работы по дереву на заказ?

Она протягивает Лукасу руку, и он заметно напрягается. Я подумываю о том, чтобы прижать ладонь к его спине, чтобы подбодрить его, и, надеюсь, утешить, но прежде чем я это сделаю, он неохотно протягивает руку для быстрого пожатия.

— Проходите. — Габби показывает нам место и объясняет, что ей скоро нужно куда-то идти, поэтому извиняясь, удаляется, чтобы собраться. Я отступаю в угол и с благоговением наблюдаю, как Лукас перемещается по пространству. Сосредоточенный, его взгляд скользит по каждой поверхности в визуальной ласке, в то время как творческие колесики вращаются в голове.

Он останавливается на поворотах, чтобы сделать быстрые измерения, затем переходит дальше. На кухне все примерно также. Изучает, двигается, измеряет. Изучает, двигается, измеряет.

Каждый раз, когда он поднимает руки, я вижу его упругий живот и полоску темных волос, которая исчезает под джинсами. Жилистые мышцы его рук напрягаются при каждом нажатии на рулетку, и образы того, как меня держат в этих руках, заставляют меня извиваться.

— Хорошо. — Он не смотрит на меня, но засовывает свои вещи в карман, показывая, что закончил.

— Получил, что тебе нужно?

Он кивает и быстро проходит через дом, затем выходит на улицу, чтобы подождать в своем грузовике, пока я прощаюсь с Габби и сообщаю ей, что мой отец свяжется с ней.

Возвращение к грузовику похоже на марш на собственную казнь, потому что, хотя я глубоко забочусь о Лукасе, не могу быть с кем-то, способным на убийство. Я читаю новости о том, что случилось с семьей Лукаса, но вопросы все еще остаются без ответов, и, прежде чем уйду от этого человека навсегда, узнаю правду.

Прямо как мама всегда говорила, как собака с костью.

Глава 26

Лукас

Если бы не знал, то подумал бы, что Нэш Дженнингс ненавидит меня до глубины души.

Это единственное объяснение, которое я могу придумать для пыток, которым он меня подвергает. Быть с Шайен так близко, застрять с ней в моем грузовике и все это время знать, что я не могу получить ее.

Единственное, что еще хуже — это вообще ее не видеть.

Она машет на прощание миссис Андерсон, и я вытираю липкие руки о бедра, заставляя свой пульс замедлиться. Виню в своем учащенном сердцебиении миссис Андерсон. В ней нет ничего плохого, но женщины ее возраста, особенно уверенные в себе, напоминают о том времени в моей жизни, которое я предпочитаю забыть.

— Эй, извини, что это заняло так много времени. — Уголок рта Шай приподнимается в неуверенной улыбке, отчего мне хочется прижать кончики пальцев к губам и успокоить ее нервы. — У тебя... э-э... есть немного времени, чтобы мы могли поговорить?

— Нет. — Я не хочу слышать, как она говорит обо всех причинах, по которым все происходящее между нами не сработало, не хочу слышать, как она подтверждает, что я недостаточно хорош для нее. Я стою, прислонившись задницей к капоту грузовика, но меняю положение и сажусь на водительское сиденье.

Ее плечи опускаются, и она садится рядом со мной. Я завожу двигатель, надеясь, что она оставит это в покое, не заставит меня признаваться, как я несчастен, не видя ее, как сильно скучаю по ее дружбе, как часто мечтаю о ее губах.

Она поднимает колено и поворачивается лицом ко мне.

— Лукас, мне нужно тебе кое-что сказать, и я скажу это, пока ты ведешь машину, но думаю, что было бы лучше... безопаснее... если бы мы поехали куда-нибудь поговорить.

Мои руки крепче сжимают руль.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Я понимаю.

Краем глаза я замечаю ее замешательство.

— Что значит, ты понимаешь?

— Не хочу, чтобы ты чувствовала себя со мной в опасности, Шайен, но не могу изменить того, кто я есть.

— Кто ты? — шепчет она.

— Я сплит. — Я не смотрю на нее, но чувствую, как ее глаза сверлят меня.

— Притормози.

— Не думаю, что это хорошая идея. — Чем скорее я уберусь от нее, тем больше у меня шансов не упасть к ее ногам, умоляя дать мне еще один шанс.

Ее теплая рука касается моих бицепсов, и мышцы вздрагивают в ответ.

— Пожалуйста.

— Не надо. Я не могу... — я облизываю губы, выдавливая из горла любое оправдание, которое могу найти. — Я не могу позволить себе никаких проблем. Ты же знаешь, что не могу. Даже парень в магазине кормов предупредил меня...

— Подожди. Кто? — в ее голосе слышится гнев, и мое и без того взвинченное эмоциональное состояние заставляет видеть пятна. — Что сказал Дастин?

— Это не имеет значения. — Мы останавливаемся на красный свет, и я бросаю взгляд на нее. — Думаю, нам лучше держаться подальше друг от друга.

Ее веки трепещут, и она качает головой.

— Нет, Лукас…

— Ты была права, что избегала меня. Как бы ни было больно отпускать тебя, видеть тебя и чувствовать себя таким далеким, я могу жить с такой пыткой. Даже рад этому, потому что знаю, что боль от того, что тебя нет рядом, означает, что ты в безопасности. — Загорается зеленый, и я вынужден отвести от нее взгляд.

— Мне жаль, что я избегала тебя, Лукас. Хочу поговорить с тобой о причинах, но сначала позволь мне кое-что прояснить. — Тепло ее руки ложится на мое бедро, и она наклоняется ближе. — Между Дастином и Гейджем есть кое-какая неприязнь. Ты ведь помнишь, я тебе об этом рассказывала, верно?

— Помню, ты рассказывала мне о баре. Не знал, что это был он. — Я вспоминаю его слова: «Немного поздновато для извинений, тебе не кажется?» — Теперь это имеет больше смысла.

— Дастин знает, что я чувствую к тебе.

— Что ты чувствуешь ко мне, Шай? — я практически задыхаюсь от собственной нервозности.

Она вздыхает, и я чувствую, что девушка смотрит на меня, но не могу встретиться с ней взглядом.

— Когда я с тобой, то чувствую больше, чем когда-либо за долгое время. Я боюсь, Лукас, потому что...

Я поворачиваюсь к ней, надеясь, что она закончит это предложение и покажет, что она так же волнуется за нас, как и я.

— Ты прав. Мне безопаснее без тебя. — Она прикусывает нижнюю губу, а затем шумно выдыхает. — Но мысль о жизни без тебя хуже, чем мои страхи.

Может ли это быть правдой? Может ли она чувствовать себя такой же потерянной, как я, когда мы не вместе?

У меня дрожат руки, и на всякий случай я останавливаюсь на старой дороге, ведущей к заброшенной мельнице. Глушу двигатель грузовика. Воздух в кабине сгущается между нами, и мой разум пытается разобраться в миллионе вопросов, которые роятся в голове.

— Что произошло? Что я такого сделал, что оттолкнуло тебя?

Она стонет.

— Ты ничего не сделал. Я... — ее пальцы вцепились в волосы. — Черт возьми, это так тяжело.

Ее молчание давит на воздух в грузовике, и я испытываю искушение открыть дверь, высунуть голову и вдохнуть столь необходимый кислород.

— Я видела твои документы в офисе отца, Лукас, — шепчет она.

Мой позвоночник напрягается, и я смотрю в никуда перед собой.

— Твоя фамилия. Я уже слышала эту фамилию раньше. — Как будто каждая молекула воздуха между нами раздувается, а пространство искрит от напряжения. — Мензано. Я знаю о тебе все, Лукас, — шепчет она.

Нет. Она не может знать; она возненавидит меня, если узнает.

— Я знаю о резне Мензано.

Задерживаю дыхание, молясь, чтобы мне померещились эти слова, ее признание о том, что она знает о совершенном мной.

— Лукас?

Мое горло сжимается, а голова кружится.

Она знает...

Но знает только то, что сообщают в новостях, подробности, обнародованные по моему делу, но до сих пор никто не знает правды.

Даже я.

— Лукас, пожалуйста, поговори со мной.

Тепло ее руки касается моего предплечья, и я отшатываюсь, пытаясь раствориться в двери. Мои руки дрожат, когда видения разыгрываются перед моими глазами, как дурной сон.

Неразбериха, кровь, панические голоса повсюду.

— Ты дрожишь…

Узнав, что моя мать мертва.

— ... пугаешь меня, Лукас...

Мои братья.

— ... дыши!

Моя младшая сестра.

— Лукас! Дыши!

Шайен, мой единственный друг, единственная женщина, о которой я когда-либо заботился, знает, чем я болен. Однажды она доверяется мне; даже зная о Гейдже, она принимает меня. Но она ни за что не поверит в меня сейчас, зная, кто я, на что способен.

— Лукас, пожалуйста!

— Думаю... Я убил их.

Глава 27

Шайен

Я быстро втягиваю воздух, слыша признание Лукаса.

Он сделал это. Убил свою семью.

Все, что я читаю в интернете, говорит о том, что после решения присяжных и повторного рассмотрения дело было прекращено из-за недостаточности доказательств. На орудии убийства были обнаружены отпечатки пальцев всей семьи. Угол входных огнестрельных ранений был сомнительным, и в конце концов, после того, как Лукас провел в тюрьме для несовершеннолетних почти три года, было установлено, что это массовое самоубийство, и он был освобожден. Вокруг этого дела разгораются споры из-за Алексис, самой молодой жертвы. Казалось маловероятным, что семилетний ребенок добровольно покончит с собой, но ничего нельзя доказать без свидетельских показаний.

Что бы ни сказал Лукас, он ни за что не способен на убийство.

Но Гейдж, полагаю, ради защиты Лукаса убил бы.

Сейчас я изучаю этого мужчину, так отличающегося от мальчика с фотографий в интернете, и все же в чем-то похожего на него. Он прижат к двери, глаза устремлены в окно. Я не вижу хладнокровного убийцу, а замечаю разбитую душу, которая собирается воедино и, несмотря на жестокое обращение, не проявляет ничего, кроме сострадания и самоотверженности, отложив свои собственные желания в сторону, оставаясь в стороне, чтобы обеспечить мою защиту.

Поэтому я рискну безопасностью, чтобы дать ему то, что ему нужно.

Тянусь к нему дрожащими пальцами и провожу ими по его шее.

— Лукас?

— Я не могу... дышать.

Мои глаза горят, когда он становится все больше и больше похожим на мальчика и все меньше на мужчину, которого я знаю. Мужчину, о котором я глубоко забочусь.

— Воздух... Я не могу.

— Хорошо. — Я выпрыгиваю из грузовика и бегу вокруг капота к водительской стороне, осторожно открывая дверь.

— Выходи. — Я стараюсь говорить твердо, ровным голосом, несмотря на свое беспокойство. — Тебе нужен свежий воздух, Лукас. Все будет хорошо.

Я отрываю его пальцы от их сжатого положения на бедре.

Он дрожит, и его ладонь вспотела, но Лукас сжимает мою руку.

— Почему... Почему ты так поступаешь со мной?

Мое сердце разрывается на части. Я не хочу причинять ему боль, никогда не хотела причинять ему боль, но не могу терпеть секретов между нами. Моя работа заключается в поиске информации и истины. Это все, чего я хочу. Никогда не ожидала, что то, что узнаю о Лукасе, так его унизит.

Я крепко держу его за руку и тяну.

— Давай же. Тебе нужно постоять, подышать свежим воздухом. Все будет хорошо. — Мой голос срывается, и я осознаю ложь в своих словах. Ничего не будет хорошо ничто из этого не нормально.

Моя совесть шепчет мне, что я держусь за руку, которая ответственна за прекращение жизни четырех человек, трое из которых дети.

Я в лесу, наедине с самопровозглашенным убийцей, и хотя полностью доверяю Лукасу, чувствую Гейджа на поверхности.

Он вылезает из грузовика, но только для того, чтобы прислониться к нему спиной, склонив голову и обхватив свободной рукой тело, напрягая бицепсы. Он пытается высвободить руку из моей хватки, но я отказываюсь его отпускать.

— Никогда не хотел, чтобы ты узнала.

— Я не верю, что это была твоя вина.

Он качает головой.

— Как ты можешь так говорить?

— Ты пытался покончить с собой. Ты, — мой взгляд устремляется к шраму на его шее, — выстрелил себе в шею.

— Да, я... я этого не помню. Ничего этого не помню, потому что... — он вздергивает подбородок, и его серые глаза блестят. Его брови сводятся вместе, и он медленно моргает. — Меня там не было.

— Гейдж. — Единственное имя эхом разносится в воздухе вокруг нас, посылая мурашки по моим ногам, рукам и шее.

Его подбородок опускается.

— Гейдж, — шепчет он.

— Скажи мне, что он сделал, Лукас. — Я сжимаю его руку, поощряя его довериться мне.

— Ты читала сводки новостей. Это все, что я знаю. — Его голова втягивается в плечи. — Только Гейдж знает правду.

Ни в одной из статей, которые я читаю, нет ни единого упоминания о психиатрических странностях Лукаса. Все они изображают его одиночкой, порядочным студентом, любящим братом, который, по словам соседей, всегда заботился о своих младших братьях и сестре. Там нет никаких упоминаний о диссоциативном расстройстве личности. На самом деле, согласно опубликованным отчетам, Лукас проходит все психологические обследования и тесты на детекторе лжи.

— Ты не можешь просто спросить его?

Он качает головой.

— Я не могу общаться с этой... стороной... себя. Не могу до него достучаться.

— Значит, ты никогда по-настоящему не узнаешь, что произошло в тот день.

Он поднимает взгляд.

— Нет. Когда меня арестовали, все время, пока я был взаперти, во время суда, он так и не появился. Ни разу. — Выражение его лица искажается в агонии, как будто беспомощность, нахождение в темноте съедают его заживо. — Но не нужно быть гением, чтобы понять это. Все умерли, кроме меня. — Он понятия не имеет, что произошло в тот день, и должен смириться с тем фактом, что может быть ответственен за смерть своих братьев и сестры.

Возможно, Гейдж не может рассказать Лукасу о том, что произошло; думаю, он и не хочет, чтобы тот знал, потому что защищает его.

Но он может сказать мне.

Я могу узнать правду от Гейджа и избавить Лукаса от боли, вызванной отсутствием правды о том, что произошло в тот день.

— Он защищает меня, всегда защищал меня, чего бы это ни стоило.

— Тогда зачем, зачем ему убивать твоих братьев и сестру? Они были моложе тебя, верно? Не причинили тебе вреда, но... — я сглатываю, боясь заговорить о неизбежном. — Твоя мама, она причинила тебе боль, Лукас.

Он снова кивает, и его плечи опускаются.

— Я боюсь… боюсь, что мои братья и сестра попали под перекрестный огонь, и это... это моя вина. Гейдж защищал меня, но это была моя работа — защищать их, и я потерпел неудачу. — Он смотрит на меня холодными серыми глазами. — Разве ты не понимаешь? Даже если не я нажимал на курок, то с таким же успехом мог это сделать, я не защитил их, и они мертвы из-за меня.

— Не делай этого, Лукас. Не вешай это на себя.

Его тело напрягается, и он смотрит на меня.

— Не вешать это на себя? Как ты можешь так говорить? Это все на моей совести. Гейдж — это я! Кому он причиняет боль, тому причиняю боль и я! — его веки вздрагивают, и ярость, нарастающая в его голосе, заставляет меня отступить назад. — Он пришел и защитил меня, но он не защитил их! — стиснув зубы, он с силой ударяет себя кулаком в грудь. — Я! Я не защищал их! — его плечи напряжены, и он тяжело дышит через раздутые ноздри. — Так что прекрати говорить, что это был не я!

Боль в его голосе сжимает мою грудь.

— Мне очень жаль.

— Зачем ты это делаешь, Шайен? — его голос срывается. — Почему ты не могла просто держаться подальше?

— Я…

— Почему?

Я крепко зажмуриваю глаза.

— Прости, прости... — я шепчу это снова и снова, но не получаю ответа. Опускаю глаза в землю, как покорная собака, пытающаяся добиться расположения. Я слышу, как его тяжелое дыхание успокаивается, и медленно поднимаю на него взгляд. — Лукас, я только пытаюсь помочь... — с моих губ срывается вздох, и я отчаянно пытаюсь сдержать паническое выражение лица. — Гейдж.

Гейдж

Эта сука умрет.

Прямо сейчас, бл*дь.

Я разминаю ноющие мышцы шеи и прислоняюсь спиной к кузову грузовика Лукаса. Не сводя глаз с любопытной шлюхи, уставившейся на меня в ответ, медленная усмешка расползается по моему лицу.

— Привет, Застенчивая Энн. — Я выпрямляюсь и делаю шаг к ней. — Просто не могла оставить это в покое, не так ли?

Ее льдисто-голубые глаза расширяются. Я практически чувствую запах ее страха. Моя сильная Шайен наконец-то пугается. Кровь бурлит от возбуждения. Я делаю еще один шаг к ней.

Она поднимает руку, и я ухмыляюсь, видя, как дрожат ее пальцы.

— Подожди, Гейдж, просто... выслушай меня.

Я мотаю головой вперед-назад, затем перевожу взгляд на нее.

— Предупреждал тебя много раз. — Я наклоняю голову. — А ты никогда не слушала.

— Позвольте мне объяснить…

— Надоело слышать твой голос.

Она тяжело сглатывает.

— Гейдж... — мое имя дрожит на ее губах.

Я стону и хватаюсь за свой бушующий стояк.

— Перестань меня заводить. Нужно преподать тебе урок, и то, что ты заставляешь меня возбуждаться, сделает это намного веселее для меня. — Я пожимаю одним плечом. — Но не так уж весело для тебя.

Хныканье срывается с ее губ, и черт возьми, если это не самая сексуальная вещь, которую я когда-либо слышал. Разбиваю ее по кусочкам, и теперь она наконец побеждена. Я побеждаю.

— Пожалуйста... — ее глаза бегают по сторонам, как будто она ищет спасения.

— Беги. Я тебя поймаю. — Делаю ложный выпад, и она спотыкается, но восстанавливает равновесие.

Шум привлекает мое внимание.

Пение или...

Я изучаю источник и нахожу его, когда Шайен достает свой сотовый телефон из кармана и на ощупь пытается поднести его к уху.

— Алло?! — она тяжело дышит, и ее плечи опускаются от облегчения.

Я сжимаю кулаки по бокам.

Бл*дь!

— Лорин, да... — ее глаза встречаются с моими. — Послушай, мне нужно… Что?

Я расставляю ноги, скрещиваю руки на груди и жду. Она скажет тому, кто звонит по телефону, позвонить в полицию; я отступлю и позволю Лукасу взять управление на себя, а никто не играет в невинность так хорошо, как невинный. Лукас ни хрена не вспомнит; они могли бы подключить его к детектору лжи, и он легко прошел бы его.

Раньше это работало.

И это снова сработает.

— Боже мой, с ней все в порядке? — Шайен не сводит с меня глаз, как будто ждет, что я наброшусь. — У них есть какие-нибудь идеи, кто это сделал?

Мой маленький репортер, всегда собирающий информацию. Любопытная сучка.

— В какой больнице?

Больница?

Странное чувство охватывает меня, но я подавляю его, прежде чем позволю себе слишком много расспрашивать об этом, пока расхаживаю в ожидании.

— Хорошо, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь. Спасибо, Лорин. — Она нажимает на кнопку, и в ту секунду, когда ее глаза встречаются с моими, она дергается. — Гейдж, знаю, ты злишься, но нам нужно ехать.

— Черта с два мы это сделаем. Я еще не закончил...

— Сэм пострадала. Она в отделении интенсивной терапии. — Ее нижняя губа дрожит, но Шайен делает глубокий вдох и останавливает ее. — Кто-то сильно навредил ей, Гейдж.

Она протискивается мимо меня и забирается в грузовик, а я стою и смотрю на место, которое она только что освободила.

Что за х*рня?

В одну минуту она напугана до смерти — и это справедливо; в следующую — она обращается со мной так, как будто я ее гребаный шофер.

— Давай же!

Я моргаю и медленно поворачиваюсь, только чтобы обнаружить, что она нетерпеливо смотрит на меня из открытого окна.

— Ты больше не боишься. — Слова срываются с моих ошеломленных губ.

— Знаю, что ты злишься, и нам нужно еще о многом поговорить, но мне нужно добраться до Сэм.

— Но...

Какая, бл*дь, от меня польза, если я не могу отпугнуть людей, которые причиняют вред Лукасу? Эта сука только что узнала, что я убил всю свою семью, чтобы защитить Лукаса, но обращается со мной как... с другом?

Что-то в этом меня до чертиков беспокоит.

— Ты так мало заботишься о своей жизни?

Почему от отсутствия у нее чувства самосохранения у меня сжимается в груди? Черт возьми, эта ведьма!

— Я очень забочусь о своей жизни. Но если твой план состоит в том, чтобы убить меня, то у тебя была и будет масса возможностей осуществить это. А пока, пожалуйста, просто отвези меня к моему грузовику.

Я чертовски ошеломлен.

Тупо иду к грузовику, завожу его и везу Шайен к ее грузовику, припаркованному на рабочей площадке. Она вылезает, захлопывает дверцу, но просовывает голову в открытое окно, гладкие и блестящие волосы тоже струятся внутрь.

— Если ты не планируешь позволить Лукасу выйти вперед, тебе лучше уйти отсюда. Я прикрою тебя.

Какого хрена!

— Мне не нужно, чтобы ты прикрывала…

— Возможно, ты этого не знаешь, но совершенно очевидно, что ты не он. Это... эм... — она показывает на свои глаза, и легкий румянец окрашивает ее щеки. — Все здесь. Твои глаза, они другие.

Защищает Лукаса. Еще раз.

— Я…

— Мы поговорим позже, хорошо?

Успокаивает меня?

Я теряю дар речи.

Она дважды стучит по капоту грузовика на прощание и убегает трусцой.

Кто, черт возьми, эта женщина?

Она выкрикивает большое жирное «пошел ты» на все, что, как мне кажется, я знаю.

Впервые за целую вечность я чувствую себя... бесполезным.

Глава 28

Шайен

Я врываюсь в больничные двери и останавливаюсь в комнате ожидания. Место заполнено людьми, все замолкают и смотрят на меня.

Региональный медицинский центр Пейсона — это больница, соответствующая своему городу: небольшая, невзрачная, но функциональная. Я замечаю стойку регистрации и направляюсь к ней, не сводя глаз с миниатюрной брюнетки, чья дружелюбная улыбка направлена в мою сторону.

— Могу я Вам чем-нибудь помочь?

— Да, мне сказали, что Саманту Кроуфорд привезли сюда?

Она хмурится.

— Да, Вы член семьи?

— Нет, но…

— Шай?

Я поворачиваю голову в сторону глубокого мужского голоса, зовущего меня по имени.

— Дастин, я только что узнала. Как она?

Белки его глаз налиты кровью, а кожа вокруг них опухшая. Он мотает головой в сторону той части комнаты, которая почти пуста, если не считать мужчины и пожилой женщины, увлеченных вязанием розового одеяла. Мы опускаемся на пару пластиковых стульев в углу.

— Все плохо, Шай... — Его голос дрожит. — Ее лицо, это…

— Ты был там?

— Нет, она позвонила мне. Я едва мог разобрать, что она говорила, поэтому позвонил в девять-один-один и помчался к ней домой. — Его глаза наполняются слезами. — Я опередил скорую помощь. Дверь была широко открыта, и я слышал, как она стонала.

— Кто-то вломился?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. К тому времени, как я добрался до нее, она бросила на меня один взгляд и потеряла сознание. Сэм была там уже некоторое время; вся кровь уже засохла. Должно быть, это случилось ночью. — Он наклоняется вперед, обхватывая голову руками. — Ее довольно сильно избили. Ее лицо, ее тело, Боже... Шай, я едва узнал ее.

Мое горло сжимается, и дрожь пробегает по спине. Мог ли Тень переместиться в Пейсон? Это всегда был относительно безопасный город. Помимо драк в барах и случайных бытовых беспорядков, уровень преступности здесь ниже, чем в крупных городах, которые его окружают.

— Что, по мнению копов, произошло?

— Они ведут расследование. Не могут добиться от нее показаний, пока она не оправится достаточно, чтобы говорить. — Он съеживается. — Если она достаточно оправится, чтобы говорить.

Я откидываюсь на спинку стула и прижимаю тыльную сторону ладоней к глазам. Я недостаточно знаю о жизни Сэм, чтобы предположить, кто мог так с ней поступить. Насколько знаю, она свободно ходит на свидания, у нее есть несколько приятелей, но, похоже, настоящих врагов у нее нет. Чем больше мой разум пытается придумать логичного подозреваемого, тем больше это кажется связанным с нападениями Тени.

— В этом городе все друг друга знают, но, похоже, никто ни хрена не видел. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. — Как это возможно, Шай? Ни одного свидетеля?

В его глазах столько боли, что я чувствую себя виноватой за тот гнев, который испытываю из-за того, что они вместе. Он явно заботится о ней.

— Дастин, что, если нападение на нее связано с теми, что происходили в Фениксе и Флаге?

— Может быть. Хотя... — он прерывисто выдыхает. — Девушки в Питсе сказали, что видели с ней этого парня Лукаса.

Мое дыхание застывает в легких.

— Этот парень — гребаная пустышка. Пришел в мой магазин, чтобы поговорить со мной о тебе.

Я отскакиваю от Дастина, как будто он горит. Господь свидетель, ему больно из-за Сэм, поэтому я пытаюсь смягчить то, что собираюсь сказать.

— Лукас не способен на такое насилие, которое ты описываешь.

Он пристально смотрит на меня.

— Как ты можешь так говорить? Он затеял со мной драку.

— Дастин, ты прижал меня к своему телу и не отпускал. — Высокий звук моего голоса привлекает внимание мужчины рядом с нами, и он отвлекается от своего журнала People. Я улыбаюсь ему, затем прочищаю горло и молюсь, чтобы голос успокоился. — Ты спровоцировал его, и знаешь это. И то, что он зашел в твой магазин кормов за покупками, вряд ли можно назвать конфронтацией.

Он выпрямляется во весь рост и наклоняет свое тело так, чтобы смотреть мне в лицо.

— Это то, что он тебе сказал?

— Не делай этого, Дастин. Я знаю, что ты злишься и хочешь кого-то обвинить, но я говорю тебе, Лукас ни в чем не виноват.

— Да? Ты бы поставила на это жизнь Сэм? — он недоверчиво качает головой. — Не могу поверить, что ты заступаешься за него.

— Я знаю его, и он не способен на то, в чем ты его обвиняешь…

— Ты его знаешь. Действительно его знаешь? Сколько ты в городе? Несколько недель, и уже знаешь этого парня? Не будь такой наивной, Шай. Ты ни черта о нем не знаешь.

Неужели проходит всего несколько недель?

Я слышу логику в словах Дастина, воспринимаю их как имеющие смысл, и даже слышу, как произношу ту же самую речь про себя, находясь вне тела. Несмотря на то, насколько я думаю, что знаю Лукаса, даже утверждаю, что понимаю Гейджа, он провел некоторое время за решеткой за убийство. Собственной семьи, не меньше.

Возможно ли, что он также способен причинить боль Сэм?

Каждая клеточка моего тела восстает против этой идеи.

Только не Лукас. Ни за что.

Но Гейдж...

Воспоминания вспыхивают перед моими глазами. Его красивое лицо искажается от ярости, он смотрит на меня сверху вниз, толкая под воду. Его стиснутые зубы и отвратительная улыбка, когда он держит меня за горло, в то время как его пальцы отказываются разжиматься, несмотря на мои мольбы.

И даже меньше часа назад, как его руки трясутся от ярости, когда он крадется ко мне в лесу.

Это тот человек, который способен совершить убийство.

Бить и калечить, чтобы доказать свою правоту.

Но почему Сэм?

В этом нет никакого смысла. Гейдж и раньше не хотел Сэм; он наотрез отказывается и даже принижает ее. Что она может такого сделать, чтобы заслужить побои? Что я такого сделала, что заслужила быть в нескольких коротких вдохах от того, чтобы утонуть?

Лукас.

Мы все представляем угрозу для Лукаса.

Женщины, похоже, сами провоцируют это.

Слова Лукаса просачиваются в мою голову.

Я резко выпрямляюсь и поворачиваюсь к Дастину.

— Я вернусь позже.

Он хватает меня за руку.

— Держись от него подальше, Шай, по крайней мере, пока они не выяснят, кто несет за это ответственность.

— Так и сделаю. Буду держаться подальше от Лукаса. — Я лгу без запинки, потому что он не тот, с кем мне нужно поговорить.

Я придумаю, как заставить его довериться мне.

Проблема будет в том, чтобы оставаться в безопасности, пока я это делаю.

Гейдж

Сижу на переднем крыльце дома у реки, голова Бадди у меня на коленях, и я провожу пальцами по его грязной шерстке. Он смотрит на меня темными глазами, которые умоляют меня продолжать чесать.

— Отодвинься на сантиметр, возьмешь километр, так? — его веки тяжелеют, когда я чешу его любимое место прямо за ухом.

Если бы только женщинами было так же легко управлять.

Успокоившись, я готовлюсь отступить и позволить Лукасу взять управление на себя, когда слышу звук двигателя и шум шин по гравию за моим левым плечом.

Отлично. Что теперь?

Никогда не отношу себя к тому типу людей, которым не наплевать на гостеприимство, я не утруждаю себя тем, чтобы встать.

Хлопает дверца машины, и через несколько секунд шаги хрустят по земле, приближаясь, пока не прекращаются.

— Эй!

Я перевожу взгляд на Шайен, которая с любопытством смотрит на собаку, прежде чем прищуриться и сфокусироваться на мне. Она вздергивает подбородок, но я замечаю, что она сохраняет безопасную дистанцию между нами.

— Хорошо, что это ты. — Она делает несколько шагов ближе, но достаточно далеко, чтобы мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы схватить ее. — Давай прогуляемся.

Я наклоняю голову, откидываюсь на спинку своего деревянного стула и кладу ноги на перила.

— Нет, спасибо. — Указываю на Бадди. — Я занят.

— Он никогда не выходит к Лукасу.

Мой взгляд падает на почти спящую собаку у меня на коленях.

— И что?

— Он чувствует себя в безопасности рядом с тобой.

Ее бровь приподнимается, как будто ей наконец-то удаётся взломать мою броню, и она чертовски гордится собой за это. Понятия не имеет, на что я способен.

— Чего ты хочешь, Шай?

— Нам нужно поговорить.

— Мы не будем разговаривать. — Я отворачиваюсь от нее и сосредотачиваюсь на ручье. — Не знаю, почему ты продолжаешь околачиваться поблизости.

Звук ее приближающегося шарканья вызывает у меня желание вцепиться ей в горло.

— Я хочу тебе кое-что показать. — Ее голос теряет свою силу, как будто она борется за то, чтобы сказать правильные слова. — Это важно и просто... черт.

От ее слабости у меня по спине пробегает дрожь, как от умирающей добычи в ушах хищника.

— Мне было бы интересно, если бы то, что ты хочешь мне показать, находится у тебя в штанах... — я провожу большим пальцем по нижней губе и перевожу взгляд с ее одетых ног на облегающий свитер. — Если подумать, то нет, спасибо. Ты не в моем вкусе.

Ее глаза пылают гневом, а рот сжимается в тонкую линию.

Усмехаюсь; я, бл*дь, ничего не могу с собой поделать. Мучить эту женщину веселее, чем кого-либо из тех, кого я встречал до этого. Она хочет знать, почему я до сих пор не убил ее? Потому что еще не закончил играть.

— Ты хочешь напугать меня, унизить, сделать невыносимым свое присутствие, и все же не можешь оставаться со мной наедине. — Она упирает две изящные руки в бедра. — Похоже, это я внушаю страх, а, Гейдж?

Мой взгляд становится таким пристальным, что у меня дергается глаз.

— Мы пойдем на прогулку, но только один из нас сможет вернуться.

Она закатывает глаза.

— Знаешь, настоящие психопаты не угрожают открыто человеку, которого хотят убить. Они маскируются как безопасные, чтобы заманить в ловушку своих жертв. Давай же, Гейдж. Ты можешь придумать что-нибудь получше.

Я опускаю передние ножки своего стула на деревянный настил, заставляя ее подпрыгнуть.

— Хммм... — я облизываю губы. — Отличное замечание, Шайен. — Мурлыкаю первую часть ее имени. — Я пойду с тобой на прогулку.

Она прерывисто выдыхает, и я подкрадываюсь к ней; кажется, с каждым шагом ее дыхание учащается, и на нелепую секунду я представляю, каково это — чувствовать, как она вот так дышит подо мной. Прогоняю эту мысль так же быстро, как она пришла, и виню Лукаса и его гребаные чувства.

Прежде чем я подхожу к ней, она поворачивается к ручью.

— Следуй за мной.

Я скриплю зубами, мне совсем не нравится, когда мне говорят, что делать, особенно женщина, но, наблюдая, как ее задница покачивается в греховно узких джинсах, думаю, что следовать за ней не так уж и плохо.

Она направляется к импровизированному мосту через ручей, представляющему собой не что иное, как несколько поваленных деревьев, сдвинутых для безопасного перехода через воду. Ее шаги гибкие и уверенные; очевидно, у сучки есть опыт нахождения в лесу.

— Ты ведешь меня с собой в лес, чтобы воспользоваться? — я наступаю на бревна, бегу трусцой и спрыгиваю с них только для того, чтобы поднять глаза и встретиться с ее ледяным голубым взглядом.

— Может быть. — Она пожимает плечами и продолжает идти.

Смех грохочет в моей груди, и я замираю.

Что это, черт возьми, было?

Я не смеюсь. Если только это не происходит за счет кого-то другого.

Моргая, я двигаюсь, чтобы догнать Шайен, которая довольно прилично взбирается по небольшому склону. Мы не идем по тропе. Я мысленно прикидываю, в каком направлении мы движемся, на случай, если в конечном итоге останусь здесь и мне придется искать дорогу назад, но она даже не поднимает глаз. Как будто этот путь в ее сознании вычерчен на карте, по которой она часто путешествует.

Не знаю, как долго мы идем, но к тому времени, как останавливаемся, моя футболка становится влажной от пота, и я тяжело дышу. Шайен снимает с запястья резинку и собирает волосы в конский хвост, обнажая нежный изгиб шеи, сияющей от напряжения.

Не то, чтобы я замечаю.

Она смотрит на меня, но только на секунду, прежде чем отвести взгляд.

— Ты в порядке?

— Конечно, я в порядке. — Раздражение сочится из моего ответа.

— Это немного в стороне отсюда. — Она указывает на холм, густо поросший кустарником и перекрещенными стволами поваленных деревьев. — Дай мне знать, если понадобится, чтобы я тебя понесла.

Моя рука инстинктивно взлетает и шлепает ее по заднице так сильно, что стая птиц пугается и разлетается с ближайшего дерева.

Шайен взвизгивает и пронзает меня взглядом, от которого у меня кровь стынет в жилах.

За ее глазами скрывается не ненависть, а что-то другое. Жар, который я осознаю своим учащенным пульсом.

Транс нарушается, когда она резко поворачивает голову и взбирается вверх по склону. Зверь внутри меня не выносит, когда от него убегают, поэтому я подавляю свои мысли и позволяю охотнику взять верх.

Нацеливаюсь на ее спину, в то время как мои ноги поглощают землю подо мной. Она, должно быть, слышит, что я догоняю ее, и кричит, когда я бросаюсь в погоню. Петляет между деревьями, пробираясь сквозь разросшиеся кусты, но она мне не ровня, и расстояние между нами исчезает.

Протягиваю руку и хватаю ее сзади за свитер, сильно дергая. Она останавливается, спотыкается, а затем врезается мне в грудь. Мои руки сжимают ее живот в тисках, и я касаюсь губами ее уха.

— Хорошая попытка. — Тяжело дышу, и все ее тело дрожит рядом со мной. — Я всегда буду побеждать, Шайен.

Она выгибается, ровно настолько, чтобы ее задница прижалась к моему напряженному паху. Я стону и делаю несколько шагов, толкая ее и прижимая к стволу большой сосны. Ее руки поднимаются, чтобы защитить нежную кожу щеки от грубой коры. Мы оба тяжело дышим, мое сердце колотится у нее за спиной, а пульс на ее шее трепещет у моих губ.

— Гейдж... — мое имя срывается с ее губ с жалобным всхлипом.

— Что ты со мной делаешь? — я не знаю, почему спрашиваю, кроме того, что это единственный вопрос, который вспыхивает в моей голове, давит на мой череп, и мне нужно знать ответ. Она нужна мне так сильно, что я был бы готов разорвать ее пополам, чтобы найти его.

Я прижимаю ее бедра к своим, убеждаясь, что она не сможет освободиться, и запускаю руку под ее футболку. Ее кожа горячая и липкая от пота, и мой рот наполняется слюной, предвкушая его вкус. Грубо провожу ладонью вверх по ее боку, клеймя тяжелой рукой, пока не добираюсь до шелковистой ткани ее лифчика. Я нетерпеливо дергаю его, более отчаянно, чем когда-либо, пытаясь ощутить тяжесть ее груди.

Она отодвигается, освобождая пространство между собой и стволом дерева.

— Да, пожалуйста...

— Ш-ш-ш... не умоляй. — Нет, я не могу выносить звук ее мольбы, слабость, как доказательство того, что я сломал ее. — Сражайся. — Я резко срываю чашечку ее лифчика вниз, и она стонет от треска разрываемых швов. Тепло ее груди тяжело ложится на мою руку, и я сильно сжимаю ее. — Где моя крутая девочка?

Ее тело напрягается. Спираль блаженства закручивается.

— Хватит, малышка.

Она толкается в меня своей задницей. Со стоном я опускаю лоб на ее плечо.

— Бл*дь... Ты дерешься нечестно.

— Гейдж, я…

— Ш-ш-ш... Я дам тебе то, что ты хочешь. — Это то, что я вижу в ее глазах с момента нашей первой встречи. Голод, необузданная похоть, кипящая под поверхностью тщательно контролируемого фасада. Так же сильно, как я хочу, чтобы эта женщина оставила Лукаса в покое, перестала играть с его эмоциями, с его сердцем, я также хочу попробовать ее на вкус. Хочу врезаться в ее маленькое плотное тело и услышать, как она выкрикивает мое имя так громко, что весь город узнает, кто я. Хочу наказать ее за то, что она неотразима, и вознаградить за молчание и за защиту.

Я тереблю ее твердый сосок, и она впивается ногтями в мои руки. Бедрами прижимаюсь к ее заднице, побуждая Шайен раздвинуть ноги, в то время как свободной рукой скольжу вверх, чтобы намотать ее шелковистые волосы на кулак. Раз, второй, и я откидываю ее голову назад. Ее полные губы приоткрыты, а глаза закрыты, и она извивается на мне.

Твою мать, никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

— Проклятье, посмотри на себя. — Мой рот требует ее в жестоком поцелуе. Ее голова откинута назад, а длинная шея так соблазнительна, что, если бы я не играл с ее грудью, то обхватил бы ее рукой, просто чтобы почувствовать, как живая кровь течет по венам.

Я проникаю в ее рот своим языком, уговаривая встретиться со мной с такой же силой, и она принимает вызов. Впивается в мои губы, преследуя меня, пока, наконец, не хватает мою нижнюю губу и не прикусывает. Я рычу, разворачиваю ее и прижимаю спиной к дереву.

Ее руки тянутся к моей груди, когда я зажимаю ее между собой и деревом.

— Гейдж, подожди.

— Что? Нет. — Я расстегиваю пуговицу на ее джинсах и просовываю руку между ног, собственнически обхватывая ее поверх трусиков. — Не говори мне остановиться, Шай.

Ее щеки вспыхивают, и она прикусывает нижнюю губу, а глаза сверкают плотским желанием. У моей руки мало места для движения в ее узких джинсах, но мне удается создать некоторое трение, от которого ее тело безвольно падает на меня.

— Это неправильно... Это, мы, это... — низкий стон вибрирует в ее груди, когда моя ладонь опускается на чувствительное место между ее ног. — Это нечестно… — ее горячее дыхание касается моей шеи. — По отношению к Лукасу.

Мое тело замирает.

Черт.

Лукас.

Он — тот, кто ей нравится. Не я. Она практически ненавидит меня.

Я отстраняюсь и смотрю на нее сверху вниз, и у этой сучки хватает порядочности, по крайней мере, выглядеть смущенной.

Внезапно я болезненно осознаю свое тело. Стук моего сердца под ребрами, электрический разряд, который я чувствую там, где ее кожа касается моей, а пальцы жаждут исследовать каждый сантиметр ее обнаженной плоти. И она говорит о Лукасе.

Мои глаза сужаются, и я сильно сжимаю между ее ног.

— Это для него, Шай?

— Я... — ее глаза ищут мои, как будто она ищет Лукаса, чтобы он спас ее. — Я очень забочусь о Лукасе, Гейдж. Это его тело, он должен быть здесь.

— Его тело. — Моя челюсть напрягается, и я отступаю назад, освобождая свои руки от нее.

Она спешит прикрыться и застегнуть джинсы. Ее глаза избегают моих, пока она приглаживает выбившиеся пряди волос, возвращая их на место. Укол гордости за то, что я заставил ее потерять контроль, разрастается в моей груди.

— Мне очень жаль. Я не должна была позволять зайти этому так далеко.

— Я был там, Застенчивая Энн. Ты не смогла бы контролировать себя, даже если бы захотела.

Она усмехается и отряхивает руки о свои бедра.

— Ну разве ты не высокомерен.

— Не собираюсь отрицать это, но доказательства были в моих руках, малышка.

Ее щеки становятся темно-пунцовыми, и она стремительно уходит, опережая меня. Я усмехаюсь и следую за ней, совсем не радуясь тому, что толстая джинсовая ткань натирает мой член, твердый как камень и сверхчувствительный. Это ее вина. Она злая, маленькая искусительница. Сейчас я страдаю от худшего в мире случая синих шаров, и все это из-за Лукаса. Не в первый раз я прохожу через ад из-за него.

После нескольких минут и множества мыслей о холодном душе, склон выравнивается до небольшой поляны. Я изучаю пространство, не замечая в нем ничего впечатляющего, и уж точно не стоящего часовой прогулки, которая потребовалась, чтобы добраться сюда. Не считая импровизированного поцелуя, который сделал бы поход идеальным, если бы Шай кончила.

Ханжа.

Она направляется в дальний конец, где растет маленькое деревце, которому нечего делать в этом конкретном лесу. Оно всего около 180 сантиметров в высоту, ветви с поникшей длинной листвой, издали напоминающей волосы. Шайен опускается на колени у основания дерева и поворачивается ко мне, жестом приглашая подойти, прежде чем снова повернуться к маленькому стволу.

Что, черт возьми, она задумала? Поклонение природе?

Я мысленно бью себя по голове, потому что, глядя на странно женственно выглядящий образец садоводства, я не могу избавиться от ощущения, что нахожусь на священной земле.

— Что это? — я указываю подбородком на эту штуку, чувствуя себя совершенно неуютно по какой-то Богом забытой причине.

— Это ива.

— Хм…

— И это также моя мама. — Она смотрит на меня с неуверенной улыбкой. — Гейдж, это Анника Дженнингс. — Она снова поворачивается к дереву. — Мама... — шепчет она. — Это Гейдж.

Я сажусь на корточки рядом с ней.

— Думаешь, твоя мама... это дерево?

Вполне возможно, что Шайен такая же контуженная на голову, как и я.

Ее глаза искрятся смехом, и я прогоняю теплое чувство, которое ее счастье вызывает в моей груди.

— Нет. Моя мама похоронена под этим деревом.

— Что? — я выпрямляюсь и делаю шаг в сторону. — Типа, здесь... прямо здесь?

— Да. Она верила, что вся жизнь произошла из земли и, когда она закончится, должна быть возвращена обратно.

Я засовываю руки под подмышки.

— Так ты просто... бросила ее тело в яму? Черт, а ты еще думала, что я безжалостный.

— Нет, мы не просто бросили ее тело в яму. У нас был биоразлагаемый гроб. — Она снова поворачивается к дереву. — Ее тело будет разлагаться и питать это дерево вместе со всем вокруг него в течение... черт возьми, — она срывает полевой цветок и прижимает его к носу, — …кто знает, как долго.

— Зачем ты привела меня сюда? Ты сказала, что хочешь поговорить. Это то, о чем ты хотела поговорить? Твоя мертвая мама, превращающаяся в корм для червей у нас под ногами?

Она сворачивается калачиком, и я тут же жалею, что не могу засунуть эти слова обратно в рот, и одновременно хочу надрать себе задницу за заботу.

— Нет, думаю, я просто хотела доверить тебе кое-что важное. — Она проводит рукой по какой-то дикой траве. — Никогда никого сюда раньше не приводила. Единственные, кто знает, что она здесь, это Коди, мой отец, я... и теперь ты.

Что, черт возьми, она ожидает, что я буду делать с этим?

— Я знаю, что ты не хочешь доверять мне, Гейдж. Ты хочешь, чтобы я доказала тебе, что представляю опасность для Лукаса, но в глубине души ты знаешь, что это не так. По правде говоря, я никогда ни о ком не заботилась так сильно, как о нем. Знаю, ты хочешь, чтобы я ушла, повернулась к вам спиной, парни, и притворилась, что мы никогда не встречались, но не могу.

Парни?

В моей груди такой сильный спазм, что я прижимаю руку к сердцу.

Я и Лукас.

Мой пульс учащается, когда я обдумываю то, что она говорит.

— Чего ты хочешь от нас?

Она отталкивается, чтобы встать, и моя реакция «дерись или беги» вспыхивает. Впервые в жизни я чувствую себя хрупким, как тонкое стекло, абсолютно прозрачным и уязвимым. Если она подойдет слишком близко, прикоснется ко мне, я разобьюсь вдребезги от интенсивности ее заботы.

Конечно, она видит меня насквозь и останавливается, но ее глаза, эти высасывающие душу, дающие жизнь глаза, впиваются в мои.

— Я хочу, чтобы ты доверял мне, Гейдж. Хочу, чтобы ты сказал мне правду. Это ты причинил боль Сэм?

Глава 29

Гейдж

Беспокойство, которое я вижу, когда она допрашивает Лукаса о прошлом, возвращается. Это мерцает в ее глазах, как зеленый огонек, давая мне возможность напугать ее. Вся эта чушь о доверии, а она все еще боится меня.

Я ухмыляюсь, раздраженный и охреневший от попыток понять эту женщину.

— Может быть и я.

Она изучает меня, и все, что видит, заставляет часть ее страха раствориться.

— Ты все еще мне не доверяешь.

— И ты мне не доверяешь. Полагаю, мы квиты.

— Что произошло в ночь, когда погибла твоя семья?

Я в замешательстве от поворота разговора на полные сто восемьдесят градусов. Хочу позволить Лукасу взять верх. Мне нужно позволить ему взять верх. Я специально оставляю его в неведении, чтобы ему никогда не пришлось расплачиваться за наши преступления. Ужаса того, что произошло той ночью, достаточно, чтобы вызвать кошмары даже у самого сильного человека.

Лукас не сможет с этим справиться.

— Зачем тебе это?

Нет, незачем. Ответ — нет. Всегда «нет»!

— Доверие — это улица с двусторонним движением. Ты должен мне что-нибудь дать.

— Спроси Лукаса.

— Лукас... в замешательстве. Он потерял огромные куски своей жизни и...

— Это для его же блага. То, чего он не знает, не сможет его уничтожить.

— Ты не отдаешь ему должного.

Я сжимаю кулаки.

— Ты даже не знаешь его!

— Может быть, это и так, но разве ты не думаешь, что он заслуживает того, чтобы вернуть свою жизнь обратно? Боже мой, Гейдж, он убегает и даже не знает почему. Он живет с чувством вины за то, что ты убил его младших братьев и сестру...

— Это хорошо. Так ему будет безопаснее.

Она качает головой и хмурится.

— Я в это не верю. Ни на секунду.

Черт возьми, эта женщина безжалостно сводит меня с ума!

— Кто убил твоих братьев и сестру, Гейдж?

Я запускаю руки в волосы и хватаюсь за них.

— Прекрати болтать.

— Это была твоя мама? — ее голос срывается на этом отвратительном слове из четырех букв.

Я пронзаю ее свирепым взглядом.

— Не делай этого.

— Она причинила тебе боль, не так ли? — ее требования становятся все громче. — Расскажи мне, что произошло. Ты был там. Она причинила тебе боль, и ты больше не мог этого выносить, не так ли? Насколько плохо это было для тебя, Гейдж? Что она с тобой сделала?!

— Заткнись, мать твою!

— Кто убил твоих братьев и сестру? Скажи мне!

— Я сделал это!

Она отшатывается, и ее глаза сужаются.

Адреналин взрывается в моих венах, и я хочу, чтобы она заткнулась!

— Я убил их, понятно?! Ты, бл*дь, счастлива?

Она тяжело выдыхает.

— Нет, я ни хрена не счастлива. Потому что ты лжец. — Она раскидывает руки в стороны. — Это была ошибка. Привести тебя сюда... — ее глаза находят мои. — Никогда не должна была доверять тебе это.

Эти слова подобны сильному удару в живот.

Она возвращается к маминому дереву и опускается на колени. Глядя на ее затылок, я поражен красотой, силой, непоколебимыми гребаными яйцами, которые заставляют ее повернуться спиной к признанному убийце. Убийце детей!

Я рычу от разочарования, мне так надоело отрицать то, о чем кричат мои внутренности. Она самый очаровательный человек, которого я когда-либо знал, и впервые в своей жизни встречаю кого-то, кто заставляет меня хотеть отдать все.

Шайен

Я сижу с колотящимся в горле сердцем, холодной землей под коленями и огнем гнева в животе.

Почему он просто не впустит меня?

Я думаю, что если поделюсь с ним чем-то глубоко личным, то он сделает то же самое. Что он поймет, что мне можно доверять, раз я открываю ему самую сокровенную часть своей жизни.

Позади меня раздаются шаги, и мои мышцы напрягаются.

Он не причинит мне вреда.

Я верю каждой клеточкой своего тела, что он никогда не причинит мне вреда.

— Она заставляла его смотреть. — Его глубокий голос хриплый от эмоций, как будто слова вырываются из горла через битое стекло. — Они были совсем маленькими и...

Я выдыхаю, закрываю глаза, и облегчение снимает тяжесть, давящую мне на грудь.

Он раскрывается.

— Она винила их в уходе своего мужа. — Он прочищает горло, но я не осмеливаюсь поднять глаза, веду себя тихо, как лес, поэтому он продолжает свое признание. — Однажды она держала руку Майки над конфоркой плиты. Он был так голоден, что вытащил что-то из мусорного ведра, и она поймала его. Крики. Я никогда не забуду звук его криков. Лукас плакал, умолял, предлагал себя вместо Майки, но каждый раз, когда он пытался, тот кричал все сильнее. Я больше не мог выносить этих криков. — Несколько секунд тишины густо сгущаются между нами. — Спроси меня, что я сделал, Шай, — шепчет он.

Я сглатываю, мое горло внезапно пересохло и слезы накатывали.

— Что ты сделал?

— Я напал на нее. — В его голосе слышится улыбка. — Я толкнул Лукаса в темноту и набросился на эту суку. Ударил эту глупую шлюху так сильно, как только позволяло мое восьмилетнее тело.

Я пытаюсь сдержаться, но с моих губ срывается всхлип. То, что видел Лукас, те крайности, которые ему пришлось пережить. Будет ли это настолько шокирующим после многих лет такого рода, что Гейдж захотел покончить с болью? Отправить своих братьев и сестру на вечный покой, а не на пожизненные пытки? Стала бы я винить его, если он это действительно сделал?

— У меня было всего несколько хороших попаданий. Она была крупнее. Сильнее. И, черт возьми, эта сучка могла обрушить на нас наказание, как если бы она была самим сатаной. Мне приходилось мыться в кипятке, неделями есть только то, что она оставляла для меня в туалете...

Я задыхаюсь и прикрываю рот, чтобы не закричать.

— … спать в бетонной комнате без кровати или гребаного одеяла, чтобы согреться. Я был болен большую часть своей жизни. Температура, которая становилась такой высокой, что у меня возникали галлюцинации, рвота, которая была такой сильной, что разрывала все кровеносные сосуды на моем лице и глазах, ломала ребра...

Я обхватываю руками живот, пытаясь взять себя в руки.

—… избиения, которые, казалось, никогда не кончатся. Голод. Когда она, наконец, кормила меня, и когда я подносил еду к губам, она шлепала меня так сильно, что еда падала на пол, а я видел звезды. Знаешь, каково это — есть свою еду с пола? Ползать на коленях, заложив руки за спину, и слизывать свою еду с грязного гребаного пола, Шайен?

— Нет.

— Нет, конечно, ты не знаешь. — Он придвигается ближе, но я не поднимаю головы. — Хреново, что твоя мама заболела и умерла, но не жди от меня ни капли сочувствия. По крайней мере, у тебя была мама, которой не доставляло удовольствие пытать своих детей.

— Прости, я не знала, насколько плохо…

— Хочешь знать? — его голос у моего уха, так близко, что горячее дыхание касается моей шеи. — Ты действительно хочешь знать, убил ли я свою семью? Сможешь ли ты справиться с правдой моей жизни, Шайен?!

Я отворачиваю голову от его криков и задаю себе тот же вопрос.

Смогу ли я? Смогу ли я вынести еще какую-нибудь из его истин?

— Д-да.

Он тихо стонет и заканчивает глубоким смешком.

— Такая смелая, моя Застенчивая Энн. — Он обхватывает рукой мой конский хвост и мягко оттягивает голову назад, пока шея не напрягается под таким углом. Его губы перемещаются к моему горлу, и он скользит языком от ключицы к уху, медленно и обдуманно.

— Ммм... Я чувствую вкус твоего страха.

Я крепко зажмуриваю глаза и молюсь о мужестве.

— Я не боюсь тебя. — Мой голос дрожит, когда он продолжает нежную атаку на мое горло своими губами. — Я боюсь за тебя.

Его рот застывает на моей шее, а рука, которой он держит мои волосы, дрожит, но не от беспокойства, а от едва сдерживаемой ярости.

— Не бойся за меня, малышка. Хочешь правды, и ты ее получишь. — Его дыхание, как огонь, окутывает мое ухо. — Да, я убил свою мать-шлюху.

Я втягиваю воздух, но также быстро выдыхаю его.

— Теперь довольна? — он издает смешок и отпускает мою голову. — Ты собираешься бежать, Шай?

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть Гейджа, его стойку, напряженную и готовую к нападению. Мои глаза горят, но не от слез. А яростной одержимостью и огненным гневом, которых я никогда раньше не испытывала. Издеваться над собственными детьми, обвинять невиновных в преступлениях, заставлять их буквально есть дерьмо.

Медленная усмешка изгибает мои губы, и, когда его глаза прищуриваются на моих губах, он бледнеет.

— Нет, я не собираюсь убегать. — Я поднимаюсь и встаю, и впервые за все время вижу вспышку страха в глазах Гейджа. — Счастлива ли я? — я делаю шаг к нему, и его руки сжимаются в кулаки по бокам. — Ты сможешь принять мою правду, Гейдж?

Он не отвечает устно, но наклоняет голову.

— Эта сука заслужила смерть, и никто не может лучше доставить ей вечность в аду, чем ты.

Гейдж

Никогда в жизни я не был потрясен до глубины души.

Я видел столько, был свидетелем пыток детей, испытал боль и психическое насилие, которые не мог представить ни один человек. Был изгнан, обращен в мусор и оплеван единственным человеком в мире, который должен защищать меня.

Я никогда не теряю голову. Всегда держу все под контролем. Но когда я широко раскрытыми глазами смотрю в полный ненависти взгляд женщины передо мной, то чувствую себя глупо.

Совершенно неспособным на ответ.

Она не только не ненавидит меня, не осуждает и не жалеет... но и поддерживает меня. Сама по себе эта концепция безумна. Такие женщины, как Шайен, с ее большим сердцем и нежной душой, должны воспринимать меня как чуму. Бежать, спасая свою жизнь, и никогда не оглядываться назад. Тот факт, что она оголяет мою душу и оставляет беззащитным, шокирует.

— Расскажи мне остальную часть истории, Гейдж. — Она крадется ко мне, и я делаю глубокий вдох. — Ту часть, которую знаешь только ты. Ту часть, о которой ты никогда не хотел, чтобы Лукас узнал.

— Я... я не могу.

Проклятье, я говорю как слабак.

Она придвигается ближе.

— Она убила твоих братьев и сестру?

Черные вспышки взрываются перед моими глазами, и беспомощность наполняет мою грудь.

Я поднимаю руку, чтобы остановить ее наступление как физически, так и словами.

— Прекрати!

Ее красивые глаза сужаются.

— Ты был там и взял на себя ответственность, чтобы защитить Лукаса. Тот день, должно быть, был хуже других. Откуда взялся пистолет?

Я зажмуриваю глаза, борясь с чернотой.

— Я не... я не могу...

— Ты можешь доверять мне. На каком-то уровне ты знаешь, что можешь. Не сопротивляйся этому. Поговори со мной.

Туннельное зрение сжимается. У меня кружится голова, и я присаживаюсь на корточки, чтобы обхватить голову руками.

— Не понимаю, что ты делаешь, но просто... остановись. — Я нажимаю на виски в попытке отодвинуть надвигающуюся темноту.

— Что произошло в тот день, когда ты убил свою мать, Гейдж? Скажи мне!

Жалкий крик вырывается из моего горла.

Занавес опускается.

Глава 30

Шайен

Гейдж уходит.

Только что он был здесь, а в следующее мгновение его глаза закрываются, а мышцы расслаблены. Я обнимаю его, не уверенная в том, кого держу.

Я пытаюсь успокоить мужчину в своих объятиях, его большое тело прислоняется ко мне, как будто он теряет все свои силы. Проигрывает бой. Моя грудь болит, а сердце полностью уничтожено из-за этого ужасно сломленного мальчика.

Три слова звучат у меня в голове так же отчетливо, как мое собственное имя.

Я люблю их.

Их обоих.

Боже, и разве это не то, чего им не хватает всю жизнь? Именно отсутствие любви делает их настороженными. Мысль о том, что они недостойны безусловной привязанности, сдерживает их. Каждой частичкой своего существа я хочу исправить это, доказать им, что они исключительны. Я не хочу их исправлять, просить помощи у Лукаса с намерением избавить его от Гейджа; это только подтвердило бы то, во что они уже верят. Что им нужно, так это верить в свою ценность не тогда, когда они могли бы стать кем-то, а что они ценны сейчас, теми, кем они являются.

В моей душе воцаряется хаос, пока я пытаюсь понять, что это значит. Что значит любить того, у кого никогда не было шанса на нормальную жизнь. Он настолько эмоционально разрушен, что даже не может распознать любовь.

Возможны ли вообще отношения между нами?

Видения вспыхивают перед моими глазами. Лукас вырезает кусок дерева у реки, а маленький мальчик смотрит на него с благоговением и широкой улыбкой на лице. Я наблюдаю с крыльца, положив на раздутый живот руки, с золотым ободком на пальце. Моя мама улыбается мне с небес, улыбается, потому что она всегда знала, что я предназначена для больших дел, и эти большие дела не имеют ничего общего с моими карьерными целями.

Я предназначена для этого. Любить того, кого нельзя любить.

Чувство правоты переполняет меня.

Принимая каждую частичку любви, которую изливали на меня мои родители, я покрываю ею Лукаса. Принимаю его, всего его, вместе с прошлым. Даже глубины ада и всех его демонов. Я обнимаю его крепче, не желая отпускать Лукаса теперь, когда он наконец обретает покой. Ветер тихо стонет в кронах деревьев, и я закрываю глаза, впервые чувствуя, что нахожусь именно там, где мое место.

Внезапно его тело застывает в моих руках. А дыхание меняется от сна и спокойствия к панике.

— Шай?

Я выдыхаю, и мои мышцы расслабляются от робкого и смущенного тона его голоса.

— Привет, Лукас.

Он приподнимается и высвобождается из моих рук, и я прижимаю колени к груди. Сидя на одном бедре, заложив руку за спину, он смотрит на меня в замешательстве. Его взгляд обводит лес, а затем возвращается ко мне.

— Ты в порядке?

— Я в порядке.

Лучше, чем когда-либо.

— Мне очень жаль…

Я накрываю его губы своим пальцем.

— Не стоит.

Улыбка изгибает мои губы, и он зачарованно наблюдает за мной.

Он кивает в ответ на мою ухмылку.

— Гейдж?

— Нет. — Я наклоняюсь и подхожу ближе, он слегка дергается. Даю ему секунду, чтобы прийти в себя, а затем провожу своими губами по его губам. — Ты.

Он посасывает нижнюю губу, как будто пробует и смакует мой поцелуй, не отрывая взгляда от меня. Я снова наклоняюсь, используя свои губы, чтобы уговорить его отпустить себя.

— Ты целуешь меня. — Его голос мягкий и прерывистый.

— Да. — Я снова целую его, на этот раз позволяя своему языку увлажнить его губы.

— Я потерял сознание.

— Знаю. — Я запускаю руку в волосы на его затылке и притягиваю его к своему рту.

— Где мы находимся? — его слова скользят по моей коже.

Потерявшись в Лукасе, я почти забываю. Поворачиваюсь к иве.

— Это место, где мы похоронили мою маму.

Между нами проходит несколько секунд молчания, и, наконец, он хватает меня за руку.

— Здесь так спокойно. Мне нравится.

Я впитываю комфорт его взгляда, поскольку он передает больше сострадания, чем любая цепочка слов, которые когда-либо могли бы прозвучать. Моя грудь сжимается, переполненная эмоциями, и впервые за все время, сколько я себя помню, ни одна из них не является плохой. Приглушенный свет заката придает лесу почти неземной вид, и я вспоминаю лучшую часть этой местности.

— Есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Рука об руку мы проходим мимо ивы, растущей прямо над гребнем холма, и через густые заросли вечнозеленых растений направляемся к полевым цветам, которые ведут к краю скалистого утеса. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на реакцию Лукаса.

Он с благоговением смотрит на нетронутые леса и горные хребты. Раскинувшиеся холмы, кажется, длятся вечно. Ярко-желтое солнце опускается за фиолетовые холмы и окрашивает небо в яркие розовые и оранжевые тона. Он моргает и сжимает мою руку, затем отводит взгляд от вида и смотрит на меня.

— Это настоящий шедевр. — Он краснеет, как будто это описание пришло откуда-то из глубины души, из того места, которое он не привык показывать другим. — Я имею в виду, это не выглядит реальным.

Я пытаюсь увидеть пейзаж его глазами, с точки зрения художника, а не бесстрастного взгляда местного жителя. Цвета взрываются в небе, контрастируя с серым фоном надвигающейся бури. Это действительно захватывает дух.

— Шай? — он обхватывает ладонями мои щеки, и его руки слегка дрожат на коже. Он смотрит на мои губы и, кажется, нервничает.

— Что?

Он переводит взгляд от меня к пейзажу, а затем смотрит на мои губы.

— Я хочу поцеловать тебя.

Провожу руками по его груди, мышцы напрягаются от моего прикосновения.

— Я тоже этого хочу.

Его губы дрожат секунду, прежде чем он наклоняется и прижимает их к моим. Я приподнимаюсь на цыпочки и запрокидываю голову. Он принимает приглашение, его руки обвиваются вокруг моей талии, и он углубляет поцелуй. Мои ноги подкашиваются, и я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах, не желая ничего так сильно, как поддаться тяжести его поцелуя и потянуть его за собой на поляну из полевых цветов под нашими ногами.

Он закрывает глаза, и его поцелуй превращается из робкого в настойчивый. Я стону от требования и от того, как его руки ложатся на мою спину в собственническом и сильном захвате. Этот звук подстегивает его, и он проскальзывает мне под свитер, кончики его пальцев скользят вверх по моему животу к груди.

Я втягиваю в себя воздух. На долю секунды паникую, что Гейдж делает шаг вперед и отбрасывает Лукаса обратно в темноту. Но в следующую секунду расслабляюсь, потому что мне все равно. Гейдж или Лукас. Я влюблена в этого мужчину. Во все его части.

— Прости. Так нормально? — все его тело дрожит, даже дыхание.

— Да, Лукас. Все в порядке. Это лучше, чем «нормально».

Уголок его рта приподнимается, и он наклоняет голову, чтобы погрузиться в поцелуй, от которого кружится голова, а бедра толкаются, чтобы войти в контакт. Его длинные, сильные пальцы скользят под мой лифчик, и он проводит мозолистыми подушечками по моему соску. Я извиваюсь, ища большего, и его дыхание касается моей кожи.

— Тебе это нравится?

— Так сильно. — Мне нужно больше. — Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне.

Его глаза вспыхивают, и он отступает достаточно, чтобы между нами проскользнул прохладный воздух.

— Ложись.

Не прерывая зрительного контакта, мы опускаемся на колени вместе, затем Лукас снимает свою толстовку и расстилает ее позади меня. Он кивает, и я опускаюсь на локти, но он следует за мной, его тело преследует мое. Он опускает меня на землю, моя голова ударяется о его ладони. Наши рты соединяются в неторопливом темпе, от которого у меня кружится голова и зажигается кровь.

Кожа на моем животе покрывается мурашками, когда он проводит пальцами по моим ребрам к груди. Лукас отстраняется и пристально смотрит вверх и вниз по всей длине моего тела, наблюдая, как я извиваюсь от его внимания. Сладкая пытка едва заметных прикосновений и его открытая признательность за мою реакцию — пьянящее сочетание.

Медленно его глаза возвращаются к моим, и он наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах, который посылает молнию вниз по моему животу.

— Такая красивая. Не могу поверить, что ты позволяешь мне прикасаться к тебе.

— Я хочу большего, Лукас. — Выгибаю спину, пытаясь вызвать чувство трения о джинсы или чего-нибудь, что охладило бы жар между ног.

Он скользит ногой по моим бедрам, заставляя меня замолчать, и пристально смотрит. О, если бы его взгляд был прикосновением, я бы взорвалась от этого ощущения. Эти горящие серые глаза, полные, припухшие от поцелуев губы, и его опасения действуют как афродизиак. Солидная длина его стояка впивается в мое бедро, и я никогда в жизни не хотела ничего большего.

— Никогда не делал этого раньше. — Его глаза ищут мои. — Покажи мне, что тебе нравится.

Я киваю и опускаю руку вниз, чтобы расстегнуть пуговицу на джинсах. Он смотрит, и его рука дрожит на моей груди. Лукас позволяет мне приподнять бедра ровно настолько, чтобы выскользнуть из джинсов и шелковых трусиков.

— О… — он прикусывает губу, открыто рассматривая меня.

— Дай мне свою руку.

Он отрывает взгляд от моего тела и встречается со мной широко раскрытыми глазами, прежде чем подать руку. Он не прерывает зрительный контакт, когда я веду его, такого теплого в своих объятиях, туда, где он нужен мне больше всего.

Его брови нахмуриваются, когда я прижимаю руку к себе, позволяя ему привыкнуть к ощущению моего тела.

— Хорошо? — шепчу я.

— Да, — шепчет он в ответ.

Рука Лукаса напряжена, я нажимаю на его средний палец и провожу им вверх и вниз. Губы Лукаса приоткрываются, и выражение его лица меняется от нервного до благоговейного. После нескольких движений он сгибает пальцы, слегка сжимая меня между ног. Я ахаю от ощущения.

— Я хочу этого, Лукас.

Он стонет и опускает свой лоб на мою грудь, пока я продолжаю учить его, как доставлять мне удовольствие. Мое сердце колотится под ребрами, внутренности пульсируют, требуя большего, а Лукас рядом со мной — едва сдерживаемое животное.

— Что еще? Покажи мне еще. — Его голос подобен теплой патоке, сочащейся обещанием.

Я задираю футболку и свитер, чтобы обнажить грудь, на которой он держал руку, и выгибаю спину, предлагая ее ему. Он смотрит на меня, а затем опускает голову и втягивает мой сосок в рот.

Я кричу. Моя рука, направляющая его, теряет контроль, и я хватаюсь за землю рядом с собой. К счастью, он продолжает исследовать и через несколько секунд погружает один длинный палец глубоко в мое тело. Шелковистая влага его языка восхитительно кружит по моей груди, пока он узнает, как все, что он делает, влияет на меня. Я на грани, едва держусь. Мои ноги напрягаются, чтобы раздвинуться, но оказываются в плену джинсов. Жадно, я двигаю бедрами с каждым толчком его пальцев, и тянусь, чтобы упасть через край. Его зубы впиваются в мой сосок, и я кончаю.

Перед моими глазами вспыхивают звезды, и мое тело сотрясается в конвульсиях вокруг него. Он стонет, вибрация настолько глубока на моей нежной коже, что это продлевает мой оргазм эйфорическими волнами, которые бесконечно обрушиваются на меня. Он не унимается, пока я не начинаю извиваться и не становлюсь сверхчувствительной.

Ошеломленный, он отстраняется, его глаза встречаются с моими, прежде чем ослепительная улыбка растягивает его губы.

— Тебе это действительно понравилось.

Я хихикаю и киваю, слегка смущенная, прежде чем вспоминаю, что между нами нет тайн. Мы дорожим каждым новым опытом, которым делимся друг с другом.

Его брови сходятся вместе, и он хмурится.

Я обхватываю его подбородок.

— В чем дело?

— Нет Гейджа.

Мой большой палец рассеянно проводит по его нижней губе.

— Нет. Никакого Гейджа.

— Почему?

Я пожимаю плечами.

— Думаю, что он наконец-то начал доверять мне.

Лукас ухмыляется, но я успеваю заметить лишь мимолетный взгляд, прежде чем он целует меня так глубоко и благоговейно, что отсутствие улыбки того стоит.

Кроме того, я планирую использовать множество возможностей, чтобы снова заставить его улыбнуться.

Лукас

Я не могу поверить, что она здесь, растянулась передо мной и показывает, как ей нравится, когда к ней прикасаются.

Мне.

Не Гейджу, а мне.

Я жду его в своем разуме, выискивая черный туман, который висит на краю сознания, но там ничего нет. Он дарит мне этот момент с Шайен, и если то, что она говорит, правда, и он действительно доверяет ей, тогда... мы можем быть вместе.

От этой мысли по моему позвоночнику пробегает дрожь, и грудь расширяется от радости, которую я никогда раньше не испытывал. Я разбираюсь в этом, пытаясь понять, что это такое, и все, что могу придумать — это надежда.

Надежда на будущее. Нормальную жизнь.

Город, в котором я могу остаться дольше, чем на несколько месяцев, в окружении людей, которые знают обо мне и все равно хотят меня. Работа, в которой я могу преуспеть, и... девушка.

На это почти невозможно надеяться. Больше, чем я заслуживаю, но все же... Боже, как я этого хочу.

Шайен извивается под моей ногой, пытаясь натянуть джинсы обратно.

Я все еще держу ее, и она моргает, глядя на меня.

— Позволь мне. — Я опускаюсь на колени и целую Шайен в лоб, кончик носа, губы, спускаюсь вниз по ее телу и прижимаюсь губами к груди, прежде чем снова прикрыть ее лифчиком, футболкой и свитером. Затем соскальзываю еще ниже и практически взрываюсь от ощущения ее теплого мягкого тела у меня между ног. Покрываю поцелуями ее плоский живот. Мой член тверд и пульсирует, когда я опускаюсь ниже, ошеломленный ее ароматом. Схватив ее за бедра, оставляю поцелуй между ее ног.

Она ахает и отрывает голову от земли.

— Мне очень жаль. Это было неправильно? — я не могу этого объяснить, но меня переполняет потребность попробовать ее на вкус везде и не оставить ни одного неисследованного сантиметра.

— Нет, это не было неправильно. Это просто... — ее щеки вспыхивают. — Если мы собираемся туда, нам нужна кровать, в комнате, с дверью, потому что я не смогу удержаться от того, чтобы тоже не попробовать тебя на вкус.

Ее слова пронзают меня прямо между ног, и я стону, когда образ рта Шай на мне вызывает головокружение от желания.

Я натягиваю ее трусики вверх по подтянутым бедрам и возвращаю их на место, за ними следуют джинсы.

— Знаешь, у меня есть кровать в комнате с дверью...

Легкий звук ее смеха заставляет мое сердце учащенно биться. Я встаю и хватаю ее за обе руки, поднимая с лесной подстилки. Она отряхивается и поправляет волосы, которые свободно рассыпаны вокруг ее лица, пока я возвращаю свою толстовку и натягиваю ее через голову.

Потираю кончики пальцев, все еще чувствуя ее на своей коже, и напоминаю себе, что это не сон. Эта красивая женщина хочет меня. Каждую частичку меня.

Она стоит молча, а я смотрю на нее, гадая, что же такого сделал, чтобы заслужить ее. Даже если мы покинем это место и все вернется на круги своя, этот единственный момент заставляет меня забыть боль моего прошлого. Заставляет поверить, что чудеса возможны.

— Лукас?

Я моргаю, глядя на нее сверху вниз, и улыбаюсь.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знал, что я говорила с Гейджем о том, что произошло.

Моему разуму требуется секунда, чтобы осознать смысл сказанного, а затем на меня обрушивается воспоминание. Грузовик, мы разговаривали и... Мои глаза метнулись к ней.

— Ты знаешь. О моей семье.

И она все равно здесь, со мной.

Она выпрямляется и удерживает мой взгляд.

— Гейдж рассказал мне все.

Все? Даже я не знаю всего.

Она тянется вперед и берет мою руку, прижимая ее к своей груди.

— Ты знаешь, что он никогда бы не поделился этим со мной, если бы не доверял, и теперь я должна попросить тебя сделать то же самое, Лукас. Можешь это сделать? Ты мне доверяешь?

Я роюсь в тайниках своего сердца, разума и копаюсь в глубинах своей души.

Могу ли?

Я подношу ее руку к своим губам и целую костяшки пальцев.

— Да. Могу.

Ее лицо озаряется такой ослепительной улыбкой, что на нее почти невозможно смотреть, слишком много всего хочется увидеть.

— Неужели? Обычно ты говоришь «нет».

Я провожу костяшками пальцев по ее щеке, и она вздыхает и наклоняется навстречу моему прикосновению.

— Думаю, что ты доказала, что заслуживаешь доверия.

— Спасибо. Это очень много значит для меня. Я знаю, что ты нелегко доверяешь людям, особенно женщинам. — Я теряю ее улыбку и сразу же скучаю по ней.

— Откуда ты это знаешь?

Улыбка возвращается, но выглядит вымученной.

— Гейдж рассказал мне о твоей маме. Что она делала с тобой, твоими братьями и сестрой.

Он рассказывает ей о моем прошлом. Отвратительные вещи, которые я был вынужден делать, и еще худшие вещи, от которых Гейдж защищал меня. Это не те истории, которыми делятся любовники или друзья. Это рассказы об ужасах, основа каждого кошмара, которые должны быть унесены с собой в могилу. И я ненавижу, что они запятнали Шай.

Моя рука опускается от ее лица, и я отступаю назад.

— Почему он рассказал тебе это? — мой голос звучит бесстрастно.

— Не злись, ладно, я просто... — она прикусывает нижнюю губу, ее взгляд скользит по почти заходящему солнцу, затем возвращается ко мне. — Ты когда-нибудь задумывался, что произошло в тот день, когда ты получил этот шрам?

— Нет. — Гейдж взял на себя управление в тот день, и мне не нужно знать подробности того, что произошло, чтобы знать, что это закончилось четырьмя потерянными жизнями. — Если бы знал правду, я бы, наверное, ненавидел себя еще больше, чем сейчас.

— Тебе даже ни капельки не интересно узнать…

— Нет. Ни капельки. Все, что имеет значение — это то, что присяжные признали меня невиновным. То, что произошло на самом деле, не имеет значения.

— Но…

— Брось это, Шай! — я отворачиваюсь, злясь на себя за то, что накинулся на нее. Она не заслуживает моего гнева. — Я не хочу говорить об этом с тобой.

— Почему не со мной?

Потому что я хочу тебе нравится, но не хочу, чтобы ты видела, какой я слабый, хочу быть достойным тебя.

Я поворачиваюсь и заставляю себя расслабиться.

— Я не хочу знать, ясно?

Она качает головой.

— Хорошо, я понимаю. — Она протягивает мне руку. — Пошли, уже темнеет. Мы должны идти.

Я смотрю на клочок земли с уже раздавленными цветами как свидетельство того, что мы там натворили, и чувствую, как разочарование тает. Она тянет меня за руку, и, бросая последний взгляд, я следую за Шайен в гущу леса.

Глава 31

Лукас

К тому времени, как мы возвращаемся в дом у реки, уже темно. Мы не торопясь пробираемся сквозь деревья и разговариваем о бессмысленных вещах. Она смеется, когда я рассказываю истории о парнях на работе, и говорит мне о давних историях про тех же самых парней, когда была ребенком.

Между нами все легко, никаких разговоров о Гейдже или моем прошлом, ни слова об убийствах. Над головой гремит гром, и на нас падают первые капли дождя, когда мы попадаем к ручью.

Держимся за руки, маневрируя по бревенчатому мосту, и то, что начинается как морось, быстро превращается в ливень. Ее смех наполняет воздух вместе с сильным ароматом сосны и дождя, пока мы мчимся к входной двери.

Бадди лает на нас со своего места под крыльцом, и Шай быстро гладит его, прежде чем потащить меня к двери. Она улыбается мне, тяжело дыша, ее волосы мокрые, на ресницах капельки дождя.

Я открываю дверь, впуская ее внутрь, но она молча стоит несколько секунд, прежде чем двигается и переступает порог.

— Если это неудобно... — я потираю затылок, ненавидя слова, которые собираюсь сказать. — Ты не обязана оставаться.

Шайен подходит ко мне и приподнимается на цыпочки, чтобы прижаться своими губами к моим. Соль с ее кожи смешивается с прохладным дождем, и я облизываю губы, чтобы впитать каждую каплю.

Ее взгляд скользит от моих губ к шее, затем опускается на грудь.

— Ты промок насквозь.

— Ты тоже, — шепчу я, и не знаю почему, но это похоже на то, что громкость была уменьшена на всем, кроме моего колотящегося сердца.

Она опускает руки под мою толстовку и футболку, и я поднимаю руки, когда она скользит ими по моему телу и через голову. Ее взгляд прослеживает мои плечи, грудь и опускается ниже, пока ее руки не вцепляются в мои джинсы. Шайен возится с моим ремнем, но ей удается расстегнуть его вместе с ширинкой. Я так возбужден, так готов к ней, что эрекция натягивает ткань боксеров.

Ее челюсть отвисает, а грудь беспорядочно поднимается и опускается, когда она открыто смотрит мне между ног. Не в силах контролировать свою потребность в ней, я обхватываю ее подбородок, приподнимая голову, и прижимаюсь губами к ее губам. Посасываю ее губы, которые имеют вкус дождевой воды и оставляют во мне жажду большего. Здесь нет ни нежного поддразнивания, ни безмолвных просьб о вторжении. Наши языки яростно сплетаются вместе, как будто мы наконец-то отбросили всякую сдержанность. Я иду спиной вперед, продвигаясь вглубь дома, одновременно дергая за ее свитер и футболку, натягивая их на грудь, пока она пытается высвободить руки, и только тогда прерываю поцелуй достаточно надолго, чтобы стянуть их через голову.

Мои глаза горят от желания смотреть, изучать ее в одних джинсах и лифчике, но конкуренция ее рта слишком велика. Позже. Позже я потрачу время на то, чтобы поклоняться каждому изгибу ее тела, изучать ее звуки и запоминать их, но не сейчас.

Я дергаю за бретельки лифчика, желая снять его, но не имея ни малейшего представления, как это сделать. Она хихикает мне в губы над этой неуклюжей попыткой, и я толкаю ее спиной к стене в коридоре.

— Хотел бы я быть в этом лучше. — Мой лоб прижимается к ее лбу, пока она легко расстегивает застежку, и вещица падает на пол.

Она цепляет пальцами резинку моих боксеров и притягивает мои бедра к своим. Жар ее обнаженной груди касается моей.

— Ты лучше, чем думаешь.

Ощущение ее тепла рядом со мной делает невозможным игнорирование желания кончить. Я дрожу от возбуждения, необузданного желания и легкого намека на нервозность. Наклоняюсь, обхватываю ее ягодицы и легко поднимаю на руки. Она ногами сжимает мою талию, а ее жар прижимается к моей эрекции.

— Ммм... ты чувствуешься так хорошо.

Она языком облизывает мою шею, влажное скольжение по моему шраму заставляет меня дернуться в боксерах.

Я несу ее в свою комнату нескоординированными шагами и осторожно кладу на кровать. На мгновение возникает неуверенность, что она может подумать о моей пустой комнате, голом матрасе с дешевыми простынями и одеяле из спального мешка, но весь этот страх быстро улетучивается, когда ее рука сжимает меня поверх боксеров.

— Это... происходит на самом деле? — я тяжело дышу, уткнувшись ей в шею, а она просовывает руку под резинку и обхватывает меня. — О... — стону я, и Шай изгибается на кровати так, что у меня перехватывает дыхание.

— Да, но только если ты этого хочешь.

Я наклоняюсь и обхватываю ее между ног, как она учила меня ранее, грубо проводя пальцами, пока Шайен не начинает стонать от разочарования.

— Я хочу чувствовать тебя. — Она отпускает меня, чтобы расстегнуть пуговицу на своих джинсах, и я спрыгиваю с кровати, чтобы снять с нее ботинки, носки и, наконец, джинсы и трусики, пока она полностью не обнажается передо мной.

Картинка поражает меня, как эротическое нападение, и я отступаю назад в восхищении. Запоминаю этот момент, вбивая его себе в голову, и одновременно даю себе клятву, что если Гейдж лишит меня этого с ней, я никогда ему этого не прощу.

Она приподнимается на локтях, и мой взгляд следует за ее тяжелой грудью и темными камешками сосков, которые просят моего рта.

— Лукас?

Мои глаза устремляются к ней, и она немного расслабляется. Может быть, она так же, как и я, нервничает из-за того, что Гейдж может украсть это.

— У меня нет презерватива. — До сих пор он мне никогда не был нужен.

— Все в порядке. Нам не обязательно заниматься сексом.

У меня отвисает челюсть, но я захлопываю ее, надеясь, что она не заметит.

Шайен смеется и протягивает мне руку.

— Ладно, может быть и обязательно.

Я не могу доверить свое тело Шайен, пока не буду уверен, что смогу обеспечить ее безопасность. Если бы я мог связаться с Гейджем и спросить его, есть ли у него где-нибудь заначка…

О!

— Подожди! — я поднимаю руку и мчусь в ванную, роясь в ящиках, пока…

Ага! Один квадратик фольги.

Спасибо тебе, Гейдж!

Вернувшись в комнату, я нахожу Шай лежащей на боку, ее волосы разметались по моей подушке, а женственные выпуклости взывают ко мне.

— Ты самое необыкновенное, что я когда-либо видел, Шай. — Мой голос срывается от эмоций — похоти, бегущей по моим венам, в сочетании с чем-то тяжелым, новым и пугающим.

Я сжимаю презерватив и снимаю ботинки, позволяю джинсам упасть до лодыжек и скидываю их вместе с носками. Ее глаза пожирают меня, и все чувства, которые я испытываю к ней, отражаются в ее взгляде.

Возможно ли, что у нее может быть хоть частица того чувства, что и у меня?

В одних боксерах, со стояком, пробивающим тонкий белый хлопок, я иду к кровати. Она перекатывается на спину, как будто ее тело рефлекторно открывается для моего вторжения. Я замираю в ужасе от того, что подхожу слишком близко, потому что знаю, что как только наши тела соприкоснутся, то буду полностью потерян в ней, поэтому держусь за контроль.

Провожу рукой между ее ног и... Мое дыхание с шипением покидает губы. Такая теплая, влажная и совершенная. Я использую свои пальцы, как она показала мне, и нахожу части тела, которые заставляют ее извиваться и стонать, погружаю один палец внутрь, затем добавляю другой, пока все во мне не рвется проникнуть глубоко в нее.

— Я хочу поцеловать тебя здесь.

Она прикусывает губу и кивает.

Я пододвигаюсь к краю кровати, ставлю одно колено между ее ног и раздвигаю ее бедра.

— Ты такая красивая.

Ее руки хватаются за кровать, а бедра двигаются в приглашении.

— Пожалуйста, Лукас. Я больше не могу ждать.

Наклоняясь вперед, я использую свой язык так же, как делал это пальцами. Долгий крик срывается с ее губ, и я резко выпрямляюсь.

— Это было больно? Разве я сделал…

Она нетерпеливо качает головой.

— Нет, поторопись... Еще...

Моя грудь вздымается, а губы подергиваются.

— Тебе это нравится.

— Да, пожалуйста, да. Еще.

Я возвращаюсь в прежнее положение и целую ее между ног так же, как целую в рот, чередуя длинные движения языка, покусывания зубами и нежные посасывания, заставляющие ее стонать мое имя и умолять. Ее вкус наполняет мой рот и подпитывает мою зависимость.

Желудок трепещет от нервов при мысли о том, что я собираюсь сотворить, но боюсь, что если не сделаю этого в ближайшее время, то упущу свой шанс. Отодвигаюсь и снимаю свои боксеры. Она облизывает губы, практически ставя меня на колени от желания.

Каждый раз, когда я смотрю на нее, давление кульминации сжимается и угрожает разрядкой.

Дыши, решай алгебраические задачи, что угодно, лишь бы это не закончилось слишком рано.

Разрывая презерватив зубами, я натягиваю его и встречаюсь глазами с голодным, затуманенным похотью взглядом Шайен.

— Ты уверена? — мне нужно знать, что это не иллюзия, и она хочет меня с таким же отчаянием, как я хочу ее.

— Никогда ни в чем не была так уверена за всю свою жизнь.

Я закрываю глаза от хрипотцы в ее голосе, ее согласие посылает невероятные ощущения по всему моему телу. Как только ко мне возвращается капля сдержанности, я ползу вверх и оказываюсь у нее между ног. Она широко открывает их, и жар ее сердцевины поглощает меня.

— Ммм... Шай, ты так хорошо чувствуешься.

Она руками направляет мои бедра, толкая меня вперед. Сантиметр за сантиметром я погружаюсь в безжалостные объятия ее тела, у меня перехватывает дыхание. Я все еще не в силах пошевелиться, позволяю себе секунду просто чувствовать.

Она поощряет меня двигаться, покачивая бедрами и сжимая мою задницу.

— Двигайся, все в порядке.

— Это не так. — Я отстраняюсь и лениво скольжу внутрь. — Это намного, намного лучше, чем в порядке.

Опираясь на локти, я не могу оторвать взгляд от ее лукавой усмешки, пока двигаюсь в ней. Ее сердцевина настолько горячо сжимает меня, словно посылает моим мышцам сигнал врываться в нее сильнее. Я сдерживаюсь, двигаясь медленно, и наблюдаю, как скольжу по ее мягкости.

Я хочу целовать ее, сосать ее губы так сильно, чтобы она стала частью меня, пить ее сущность, держать ее в плену, запереть подальше от боли мира и никогда не отпускать. Неосознанно я набираю ритм, и она отвечает мне толчок за толчком. Я помню, что заставляет ее кричать, поэтому наклоняю бедра в долгом и томном покачивании. Она втягивает воздух, ее ногти впиваются мне в спину.

Напряжение собирается у основания моего позвоночника и сжимается сильнее, чем любой оргазм, который я когда-либо испытывал.

— Я потерян в тебе, Шайен. — Я втягиваю ее нижнюю губу в свой рот. — Потерян навсегда.

Ее спина выгибается над кроватью, и низкий сексуальный стон срывается с губ. Она сжимается вокруг меня, и эта дополнительная стимуляция сталкивает меня с края. Я зарываюсь лицом в ее шею и сильно толкаюсь, боясь причинить ей боль, но мое имя срывается с ее губ вместе с пьянящим стоном экстаза, она пульсирует вокруг меня, доя меня и забирая с собой всю мою душу.

Она что-то шепчет, и я замираю. Нет, я, должно быть, неправильно расслышал. Скольжу в ней, не в силах избавиться от ощущения глубокого проникновения, и задаюсь вопросом, откажусь ли от нее, если у меня снова будет этот шанс.

От этой мысли моя грудь разрывается надвое.

Ее руки бегают вверх и вниз по моей спине, успокаивая следы от ногтей, и больная часть меня надеется, что она помечает меня навсегда. Оставляет доказательство, что это не сон, и самая красивая женщина, которую я когда-либо знал, находилась в моей постели и в моих объятиях, пусть даже всего на одну ночь.

— ... так сильно. Я серьезно.

Отстраняюсь и встречаюсь с ней взглядом. Голубые океаны смотрят на меня, ее щеки раскрасневшиеся, а полные губы дрожат.

— Я сделал тебе больно?

Легкая улыбка трогает ее губы, но глаза наполняются слезами.

— Нет, ты не сделал мне больно.

Одинокая слезинка катится из ее глаза, и я ловлю ее пальцем, втирая в свою кожу, как будто могу впитать ее боль.

— Шай... Ты плачешь.

Она смеется и качает головой.

— Знаю. Я не плакала с тех пор, как...

— Да, ночь в реке.

Улыбка исчезает, но ее, кажется, не смущает то, что я упоминаю о том, что видел ее обнаженной. Секс означает, что теперь мы выходим за рамки этого.

— Да, ночь в реке. А до этого прошли годы.

Я провожу большим пальцем по ее щеке.

— Почему сейчас?

Она пожимает плечами и грустно улыбается.

— Потому что я жалкая, слабая... И безумно влюблена в тебя.

Каждый мускул в моем теле превращается в камень, и я ошарашенно смотрю на нее.

Не может быть, чтобы она только что сказала это... мне.

— Ч-что?

Она тяжело вздыхает.

— Да. Я люблю тебя, Лукас.

Я моргаю.

— Что?

Ее рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку.

— Я. Люблю. Тебя.

Закрываю глаза и отгоняю мысли, которые говорят мне, что я недостоин, и все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я, должно быть, мертв. Где-то меня сочли достаточно хорошим для рая, и я, наконец, добился этого, потому что за пределами небес это никогда не случилось бы с кем-то вроде меня.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и подношу кончики пальцев к ее губам, нуждаясь в том, чтобы почувствовать движение ее губ, чтобы убедить себя, что это не галлюцинация.

— Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя, Лукас.

Я втягиваю воздух, ощущая движение ее губ на моей коже, порыв горячего дыхания, когда она произносит слова, которые я никогда не думал, что услышу.

— Пожалуйста... — Пусть это будет по-настоящему. Мои пальцы дрожат у ее рта. — Еще раз.

— Я люблю тебя, так сильно. Вас обоих.

Качаю головой из стороны в сторону, прижимаясь к ее голове.

— Как это возможно? — я двигаюсь внутри нее, на этот раз более энергично, ошеломленный ее словами.

Ее принятием.

Мои глаза горят, но я отказываюсь плакать. Отказываюсь разваливаться на части в тот единственный момент в моей жизни, когда я никогда не чувствовал себя более цельным.

Ее руки зарываются в мои волосы.

— Поцелуй меня.

Я киваю, зная, что сейчас и в любой другой день дам ей все, о чем она попросит. Я бы вырвал бьющееся сердце из собственной груди, если бы она этого захотела.

Наклоняю голову и целую ее с чувством человека, который никогда не верит в любовь, но с этой единственной женщиной узнает, что даже у проклятых есть шанс на искупление. Даже мерзкие люди могут найти признание.

Есть сердца, достаточно большие, чтобы любить тех, кто отличается от них, кого трудно понять.

По какой-то странной случайности я нахожу именно такое сердце.

И скорее умру, чем отпущу ее.

Глава 32

Шайен

Дождь барабанит по крыше дома у реки, пока мы с Лукасом лежим голые и прижимаемся друг к другу. Окно открыто, и запах леса усиливается, пока ветер обдувает наши разгоряченные тела.

Моя щека прижата к груди Лукаса, и я нахожу покой в мягком ритме его пульса. Он расслаблен, и если бы не пальцы, вырисовывающие узор на моей спине, я бы подумала, что он спит. Представляю, что он создает один из своих рисунков, может быть, образ нашего совместного будущего или, возможно, воспоминание о наших занятиях любовью.

— О чем ты думаешь? — он подчеркивает свои слова, сжимая мое бедро.

— Пытаюсь понять, что ты рисуешь у меня на спине.

Он усмехается, и звук накрывает меня, погружая глубже в его объятия.

— Ты такая мягкая. Не могу перестать прикасаться к тебе. — Кончиками пальцев он продолжает скользить по моей коже.

— Значит, ты не создаешь свой следующий шедевр?

Его рука прижимается к моей коже, и он целует меня в макушку.

— Ты сама по себе шедевр, Шай.

Я закрываю глаза и впитываю его слова.

— Но я не могу сосредоточиться настолько, чтобы рисовать прямо сейчас.

Поворачиваюсь на его серьезный тон и кладу подбородок на его грудь.

— Что случилось?

Он моргает, глядя на меня сверху вниз.

— Ты сказала мне, что любишь меня. — Замешательство омрачает его великолепное лицо.

Я ложусь обратно и кладу руку ему на живот.

— Это потому, что я действительно люблю тебя. И если в это трудно поверить, я просто буду повторять тебе это каждые несколько минут, пока до тебя не дойдет.

— Это может занять некоторое время. — В его голосе нет ни улыбки, ни намека на легкомыслие, но тяжесть серьезности уходит из его тона.

— Тебе надоест это слышать.

— Никогда. — Он целует меня в макушку, и между нами возникает долгая тишина, его пальцы возобновляют движение по моей спине.

Это самое большое время, которое я когда-либо проводила наедине с Лукасом. Обычно, когда мы подходим близко, Гейдж прорывается и разделяет нас на части. Легкая усмешка трогает мои губы; отношения с Лукасом казались такими недостижимыми в начале, но теперь это не выглядит таким уж невозможным.

— Чему ты улыбаешься?

— Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь? Ты даже не можешь видеть моего лица.

Он смеется, и вибрация отдается у моей щеки.

— Я могу это почувствовать.

Пожимаю плечами.

— Праздную маленькую победу. — Я целую его в грудь, затем приподнимаюсь на локтях. — Мы многое обнаружили за пару часов и... без Гейджа.

Он заправляет прядь волос мне за ухо.

— Обычно это то, что он предпочитает... наслаждаться... все для себя. И то, что ты говоришь мне, что любишь меня, похоже на...

— Причину для его появления.

Лукас соглашается.

— Ну, у меня есть теория, если ты хочешь ее услышать.

Он прижимает меня к себе и перекатывается так, что оказывается на мне сверху. Вес его большого тела давит на меня, а его эрекция прижимается к моему бедру. Я прикусываю губу и пытаюсь сосредоточиться.

— Да, мне нужна твоя теория.

Я делаю глубокий вдох и киваю.

— На самом деле все очень просто. — Несколько секунд я молча смотрю на него, нервничая из-за того, как он это воспримет. — Дело в том... что я также люблю и его.

Брови Лукаса сведены вместе, а рот сжат в тонкую линию.

— Ты любишь Гейджа.

— Да.

— Почему?

— Потому что он часть тебя.

Он отводит взгляд в сторону.

— Плохая часть.

Я притягиваю его лицо обратно к своему и прижимаюсь поцелуем к его губам.

— Я в это не верю.

— Ты сама это сказала. Он не был добр к тебе, Шай. — Лукас начинает подниматься и пытается встать с кровати. Я изо всех сил прижимаю его к себе, но он слишком силен, и я остаюсь одна на кровати, наблюдая, как он натягивает боксеры.

Внезапно почувствовав себя уязвимой, я хватаю спальный мешок и прикрываю им свое обнаженное тело.

— Гейдж упрямый и сварливый, и да, он груб по всем статьям, но еще отчаянно защищает…

— Он сделал тебе больно. — Его челюсти сжимаются.

— Он угрожал мне, но не причинил вреда.

— Пока.

Я приподнимаюсь и сажусь.

— Он любит тебя.

Невеселый смех срывается с его губ.

— Он причиняет людям боль…

— Лукас, пожалуйста. — Я протягиваю руку, надеясь, что он не отвергнет ее. — Сядь.

Он смотрит на нее несколько секунд, прежде чем сесть на кровать. Я приподнимаюсь и обхватываю его руками, прижимаясь к его спине.

— Единственный способ, которым все уладится между нами — если со мной будете вы оба.

Долгий выдох срывается с его губ, и он опускает подбородок на грудь.

— Я ненавижу его из-за тебя.

Провожу губами по его лопатке, наслаждаясь мурашками, которые оставляю.

— Я могу справиться с Гейджем.

Лукас упирается локтями в колени, опускает голову на руки и хватается за волосы.

— Хотел бы я, чтобы это было правдой. Но если я не могу контролировать его, то никто не может. Он уже разозлил женщин в городе...

— Сэм заставила… — мое тело резко выпрямляется. — О нет, я забыла о Сэм.

Он поворачивается ко мне лицом.

— Что насчет Сэм?

— Помнишь, мы разговаривали, и мне позвонили по поводу того, что Сэм... — О, нет... это был Гейдж. Я поджимаю губы и прикусываю внутреннюю сторону щеки. — Ее избили почти до смерти в собственном доме.

— Кто?

— Они не знают. — Мои щеки горят, и мне трудно выдержать его взгляд. — Я подумала, может быть, это мог быть Гейдж. — Его тело напрягается, и я спешу объяснить. — Но нет, ни за что, я имею в виду, он никогда бы не причинил Сэм такую боль. — Это может быть Тень; я просто шокирована, что история, которая разрушает мою карьеру, подбирается так близко к дому. — В Финиксе и нескольких близлежащих городах произошла серия нападений. Пока кажется, что нападение на Сэм совпадает, но мы не узнаем, пока они не закончат расследование.

— Серия нападений?..

— Парень нападает на женщин. Никогда никаких доказательств взлома, и он никогда не насилует. Копы называют это преступлением на почве ненависти.

Он открыто смотрит в никуда, и его голос срывается на еле слышный шепот.

— Ненависть? К кому?

— Женщинам.

Он вскакивает с кровати, как будто его ударило током.

— Тебе нужно уйти.

— Что? Почему?

— Я небезопасен для тебя. Чувства, которые я испытываю к тебе… если Гейдж ... О Боже. — Он натягивает спортивные штаны, бормоча что-то себе под нос. — Я убью его, если он причинит тебе боль.

Завернувшись в спальный мешок, я выпрыгиваю из кровати.

— Убьешь кого?

Он смотрит на меня холодными серыми глазами, и если бы не мягкость в его подбородке, я бы подумала, что это Гейдж.

— А ты как думаешь?

— Ты не можешь убить Гейджа, Лукас. Он — это ты.

Он не отвечает, но поворачивается и достает из шкафа кофту.

Я подхожу к нему и обхватываю его сзади за талию.

— Ты не можешь убить Гейджа.

Его мышцы напрягаются, превращаясь в твердый камень.

— А что, если это сделал он? Что, если Гейдж — тот, кто причинил Сэм боль?

— Нет, я в это не верю.

Он убирает мои руки со своей талии и направляется к двери.

— Не будь глупой, Шай.

— Он имеет полное право испытывать проблемы с доверием к женщинам, но это не значит, что он избил бы ее почти до смерти.

— Ты знаешь это наверняка? — его челюсть сжимается, и он делает шаг ближе. — Ты уверена, что готова рискнуть своей жизнью? Потому что каждую секунду, когда мы остаемся наедине, то искушаем его.

Мое сердце колотится в груди, и, желая его утешения, я тянусь к нему.

— Пожалуйста, отойди. — Он тяжело дышит, его кулаки сжаты.

— Лукас, все в порядке…

— Я не могу доверять себе рядом с тобой... — он тяжело сглатывает. — И ты тоже не должна мне доверять. — Он опускается на пол, чтобы схватить мои свитер с футболкой, и бросает их мне. — Одевайся. — Его глаза встречаются с моими. — Тебе нужно идти.

Я моргаю и качаю головой, затем натягиваю футболку со свитером и иду к нему, но он протягивает руку, удерживая меня на расстоянии.

— Не отталкивай меня.

Он отворачивается от меня, его мышцы выступают и натягивают кофту. Я хочу прикоснуться к нему, провести руками по его спине и успокоить, но боюсь, что это заставит его давить сильнее.

— Хорошо, Лукас. Я уйду. — Хватаю свои трусики с пола и натягиваю их, затем джинсы.

Он не двигается, и его взгляд остается прикованным к полу.

Я подхожу к нему, застегивая джинсы, и обхватываю его подбородок, благодарная, что он не отстраняется от моего прикосновения.

— Позволь мне спросить тебя кое о чем, Лукас. Кроме момента ранее, со мной, за последние сорок восемь часов, ты отключался?

Лукас медленно переводит взгляд на меня. Страх поселяется у меня в животе.

— Прошлой ночью, после Дастина... По дороге домой я потерял сознание. — На его лице нет ни паники, ни даже беспокойства; это еще хуже. Совершенно пустой. Лишенный каких-либо эмоций вообще.

Воздух в моих легких замирает.

— Где ты пришел в себя?

— В душе. — Его глаза встречаются с моими, и хотя он ничего не говорит, я слышу, как его мысли кричат: «Я сделал это!»

— Это не значит…

— Иди! — его веки вздрагивают, и он хватается за голову. — Сейчас же! Убирайся отсюда!

Я подпрыгиваю, и мои ботинки топают по деревянному полу, когда я направляюсь к выходу, надеясь, что Лукас остановит меня. Только когда сижу в своем грузовике и смотрю на переднее крыльцо дома у реки, до меня доходит реальность. Я наконец-то добилась некоторого прогресса с Гейджем, но с Лукасом вернулась к исходной точке.

Он отталкивает меня.

Глава 33

Шайен

Мои пальцы барабанят по больничной кофеварке, которая выплевывает готовый кофе со вкусом ванили в мучительно медленном темпе. В нетерпении я вытаскиваю маленький бумажный стаканчик до того, как он готов.

— Ой, черт! — я вытираю обжигающую жидкость о джинсы и возвращаюсь на свое место, дую на кофе, чтобы остудить, и делаю глоток.

Я возвращаюсь домой прошлой ночью и проваливаюсь в беспокойный сон. Тело болит в тех местах, которые напоминают мне о Лукасе. Сердце сжимается от одной мысли о том, что каким бы удивительным он ни был, как нежно бы не обращался со мной во время занятий любовью, но он способен на любой уровень насилия, из-за которого Сэм попадает в больницу. Я пытаюсь переубедить его, но Лукас привык думать о себе самое худшее. Отбрасываю мысли о Гейдже и его непредсказуемости.

Возможно, он убил свою мать, но способен ли он причинить вред невинной женщине?

У него больше стимулов и возможностей преследовать меня, но я жива и здорова.

Опускаюсь на пластиковый стул, в голове у меня крутятся сомнения. Снова и снова пытаюсь загнать эти мысли подальше, вглубь своего сознания. Я доверяю Лукасу так сильно, как никогда никому не доверяла, и Гейдж, каким бы угрожающим он ни был, является частью его. Никогда не куплюсь, что он виновен.

Пока пытаюсь расслабиться, пальцами барабаню по подлокотнику и потягиваю кофе. Люди просачиваются в зал ожидания и выходят из него. Некоторые скорбят, в то время как другие обнимают друг друга и плачут от счастья.

Маленький телевизор в углу показывает новости Феникса, и я смотрю их, за неимением ничего лучшего, пока жду, когда медсестры расскажут мне о Сэм. Вместо того, чтобы следить за титрами на приглушенном телевизоре, я критикую выбор ведущего надеть красное, а также использование телеканалом графических изображений для описания истории, которую лучше было бы передать в видео, и чрезмерно серьезное выражение лица одного репортера во время обсуждения цен на газ. Реклама туалетной бумаги, стирального порошка и местной юридической фирмы в Финиксе, специализирующейся на разводах, а затем снова новости, где на экране появляется знакомое изображение.

Я выпрямляюсь как раз в тот момент, когда человек в другом конце вестибюля говорит:

— Это Пейсон.

На Мейн-стрит освещает новости женщина в ярко-желтом сшитом на заказ платье и идеально уложенными рыжими волосами, которые ни на дюйм не колышутся на ветру.

Субтитры идут бегущей строкой внизу.

«...местная полиция считает, что нападавший все еще на свободе, а жители охвачены страхом и задаются вопросом, может ли это быть еще одним нападением Тени?» Воспроизводится видео, неподвижные изображения фасада дома Сэм, капли крови на ее крыльце, выделенные флажком с номером места преступления, и соседи, подтверждающие, что они ничего не видели.

«Полиция призывает всех, у кого есть информация об этом нападении, заявить».

Далее в рассказе говорится о насильственном характере преступления и его сравнивнении с восемью другими нападениями, приписываемыми Тени. Когда тридцать второй тайм-блок заполнен, они переходят к разговору о футбольном сезоне этого года.

Я сажусь обратно на свое место, шок только усиливает мое беспокойство. Бедная Сэм. У меня сильно сжимается грудь при воспоминании о последнем нападении Тени и смерти женщины, оставившей дочь без матери.

Возможно ли, что этот садист добрался до Пейсона?

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я потираю руки, чтобы отогнать озноб. Если бы только Сэм очнулась и рассказала полиции все, что ей известно, они могли бы наконец положить этому конец.

Мое колено подпрыгивает в бешеном ритме.

Очнись, Сэм... Очнись.

Теплая рука касается моего плеча, и я дергаюсь.

— Ух ты, извини. — Дастин подходит и садится рядом со мной. — Не хотел тебя напугать.

— Это не твоя вина. — Я поднимаю свой почти пустой стаканчик. — Слишком много кофеина и нетерпения.

Он хмыкает, и тогда я замечаю глубокие круги у него под глазами и небритое лицо.

— Ты только что приехал сюда?

— Нет, я был в своем грузовике, пытаясь немного вздремнуть. Был здесь всю ночь.

— Есть какие-нибудь новости о том, как у нее дела?

— Ее семья позволила мне немного посидеть с ней. Думаю, они пожалели меня. — Он трет глаза. — Боже, Шай... Она так избита. Глаза заплыли, губы разбиты к чертовой матери, большая часть ее тела, которую я мог видеть, в синяках.

Мое сердце болит из-за того, через что ей приходится проходить.

— Новости Феникса только что сообщили об этом. Они утверждают, что это может быть Тень. Пройдет совсем немного времени, и весь город будет кишеть репортерами. — Я допиваю остатки кофе и сминаю стаканчик.

— Тень... Подожди, они еще не поймали того парня? — его взгляд устремляется к окну, ведущему на парковку, затем обратно ко мне.

— Нет, к сожалению. В этом нет никакого смысла. Пейсон — это точка на карте Аризоны. Почему именно здесь? Я не верю, что это он.

Он кивает и наклоняется вперед, обхватив голову руками.

— Это все такой п*здец.

Я уступаю своему кровоточащему сердцу и неловко похлопываю его по спине.

— Почему бы тебе не пойти домой и не поспать немного. Я позвоню тебе, если что-нибудь услышу.

Он поворачивает голову ко мне, выражение его лица смягчается... чем-то.

— Ты сделаешь это для меня?

Я пожимаю плечами и убираю руку с его спины, чтобы не дать ему неправильного посыла.

— Да. — Хватая свой телефон из сумочки, я открываю контакты, и он набирает свой номер. — В самом деле, постарайся немного поспать. Ты не поможешь ей, если будешь измучен. Когда она проснется, ты будешь нужен ей сильным.

Он стонет и трет глаза тыльной стороной ладони, прежде чем втянуть в себя воздух и кивнуть.

— Ты права. — Его взгляд немного блуждает, прежде чем он хватает меня за шею. — Спасибо, Шай.

Я в ужасе наблюдаю, как он притягивает меня к себе, целует сначала в лоб, а затем наклоняет голову и прижимается своим ртом к моему.

Я откидываю голову назад.

— Дастин... нет.

Он закрывает глаза и кивает.

— Прости, я... — он качает головой. — Я просто устал, а ты такая милая. Наверное, старая привычка.

Я воздерживаюсь от того, чтобы тыльной стороной ладони стереть его поцелуй со своих губ. Парень явно находится в эмоциональном беспорядке; я могу оказать ему любезность и подождать, пока он не уйдет.

Дастин убирает руку с моего затылка, и звук автомобильных шин, скребущих по асфальту, привлекает мое внимание. Он, кажется, не замечает и встает, но мой взгляд падает на большое окно, которое ведет на парковку.

— Хм... похоже, кто-то спешит, — бормочу я себе под нос.

Его глаза следят за моими, и уголок его рта приподнимается в странной усмешке, прежде чем он стирает это выражение со своего лица и смотрит на меня сверху вниз.

— Еще раз спасибо и не забудь позвонить мне, если что-нибудь узнаешь.

Я откидываюсь на спинку стула и вздыхаю.

— Нет проблем. Я позвоню.

Глава 34

Шайен

Примерно через пару часов после ухода Дастина мне разрешают ненадолго повидаться с Сэм. Ее маме нужно привезти кое-какие вещи, и она не хотела, чтобы ее оставляли одну на случай, если Сэм проснется. Я могу собственными глазами убедиться во всем, о чем рассказывает Дастин, и чувство тошноты образовывается в животе. К моменту возвращения ее мамы мне нужно было быстро выбраться оттуда. Я нуждаюсь в воздухе, чтобы попытаться справиться с головокружением, которое мучает меня, пока я сидела в этой тесной комнате с девушкой, совсем не похожей на мою старую подругу.

Я выхожу из дверей и направляюсь на парковку, доставая телефон из кармана вместе с ключами. Набираю номер Дастина, подхожу к своему грузовику и вдыхаю полные легкие драгоценного свежего воздуха.

— Да? — его голос хриплый со сна.

— Привет, Дастин. Извини, что разбудила тебя.

Шелест простыней и звук зевка у меня в ухе.

— Все в порядке? Сэм очнулась?

Я тяжело выдыхаю и прислоняюсь к капоту, внезапно чувствуя себя обессиленной.

— Нет, она все еще в отключке. Просто больше не могу здесь сидеть, поэтому собираюсь уезжать.

— Да, понимаю. — Снова шуршание простыней. — Я буду там через тридцать минут.

— Позвони мне, если она очнется, хорошо?

— Конечно. Спасибо, что была там, ну ты знаешь, за нас обоих.

— Ее родители здесь. Тебе не обязательно приезжать.

— Все в порядке, я хочу. — В его голосе слышится тоска, которая заставляет меня улыбнуться. Им действительно хорошо вместе.

— Отлично, поговорим с тобой позже.

Я завершаю вызов и поворачиваюсь к двери, забираюсь внутрь и завожу двигатель.

Уже больше трех часов, и мне, наверное, стоит поговорить с отцом, но сначала должен состояться разговор с Лукасом. Перед моими глазами мелькает распухшее лицо Сэм, ушибленная шея и разбитые губы. Я обещала себе, что дам ему время, но после сегодняшнего дня все, что я хочу сделать, это упасть в его объятия и заставить все это исчезнуть.

***

К тому времени, как я подъезжаю к дому у реки, мое сердце колотится от предвкушения. Никогда не думала, что могу быть так привязана к другому человеку, но просто видеть его грузовик, знать, что он скоро будет держать меня в своих объятиях, заставляет бабочек взрываться в моем животе.

Я спрыгиваю и направляюсь к дому, но мне приходится вернуться, чтобы закрыть дверь грузовика, мой разум едва поспевает за телом.

Бадди выглядывает из-под крыльца, его темные глаза оценивают.

— Привет, приятель. — Я резво поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь.

Ответа нет, поэтому я стучу снова.

— Лукас, это я.

Ничего.

Я подхожу к перилам и смотрю по сторонам, думая, что, возможно, пропустила его в спешке, пытаясь добраться до двери. Легкий звук привлекает мое внимание, и я оборачиваюсь, понимая, что он доносится изнутри.

Шепот беспокойства щекочет мои вены, когда я двигаюсь, чтобы снова постучать в дверь.

— Лукас? Ты там, внутри?

Ничего.

Я прижимаю ухо к дереву и напрягаю слух. Кто-то разговаривает. Мужчина.

Может быть, он разговаривает по телефону?

Я снова стучу и слышу приглушенный голос, но на этот раз мне кажется, что он обращается ко мне.

Он говорит мне войти?

Что-то здесь не так.

Беспокойство превращается в полномасштабную панику и ощущение чего-то неправильного.

Тянусь к ручке и молюсь, чтобы она оказалась незапертой, все время говоря себе, что если это не так, то я разобью чертово окно, если понадобится. К счастью, дверь со щелчком открывается, и я осторожно вхожу внутрь.

Кухня и гостиная завалены пустыми пивными банками и наполовину пустой бутылкой «Джека Дэниелса». Мой желудок сжимается. Лукас так не пьет.

— Лукас?

По-прежнему ничего.

В спальне слышится шарканье. Снова мои мысли возвращаются к Сэм, и руки сжимаются в кулаки, готовые защищаться от того, кто мешает Лукасу ответить мне. Я напрягаюсь, прислушиваясь, и на цыпочках крадусь через гостиную с сердцем, бьющимся в горле.

Тихо добираюсь до закрытой двери его спальни. Из-за нее доносятся какие-то звуки. Звуки борьбы.

Я инстинктивно открываю дверь и готовлюсь ударить любого, кто подойдет ко мне, но замираю при виде этого.

— Боже мой, — шепчу я, весь воздух из моих легких уходит, сменяясь мучительным спазмом в груди.

Это Лукас, обнаженный в своем великолепии и красоте.

И которого руками и ногами обвивает лежащая на нем черноволосая женщина.

От запаха спиртного и приторно-сладких духов у меня скручивает все внутри, и я обхватываю живот руками, когда меня пронзает невыносимая боль. Мои глаза горят, и как бы мне ни хотелось выбежать из комнаты, я не могу оторвать взгляд от картины передо мной.

Его гладкое тело движется в мучительном ритме, вес опирается на локти, бицепсы напряжены, а кулак в ее волосах. На мгновение мне кажется, что я стою вне своего собственного тела, наблюдая при свете дня за тем, что мы делали вместе прошлой ночью. В этой комнате. Этой кровати. Где я признаюсь в своей любви.

И он не признается в ответ.

Словно в замедленной съемке, его глаза перемещаются с женщины под ним на меня. Расплавленная серая ярость, которую я хорошо знаю, сверлит меня.

— Гейдж, — икаю я.

Медленная улыбка изгибает его губы, и он с силой входит в женщину под ним.

— Я люблю публику.

Женщина, кажется, не слышит его или ей все равно, она только обхватывает лодыжками его задницу.

Он врезается в нее, его глаза все еще прикованы ко мне.

Женщина вскрикивает и впивается в его плечи ярко-красными ногтями.

— Еще, — стонет она.

Он моргает и смотрит на нее сверху вниз; улыбка исчезает с его губ.

— Ты знаешь правила, детка. — Он опускается ниже и погружает свой язык в ее рот, влажный звук их соединения гремит у меня в ушах.

Она отрывает свои губы от его губ, у нее перехватывает дыхание от поцелуя.

— Давай, не будь Застенчивой (Shy (Шай) — с англ. переводится как «застенчивый»), — он растягивает мое имя, продолжая медленно скользить в ее тело.

Одинокая слеза скатывается по моей щеке, и мое сердце разрывается на части.

Наши взгляды пересекаются, и в его глазах на долю секунды вспыхивает беспокойство, прежде чем женщина под ним кричит:

— Трахни меня, Лукас...

Гейдж моргает и так сильно толкает бедра вперед, что девушка упала бы с кровати, если бы не его хватка на ее волосах.

— Произнеси мое имя еще раз.

— Лукас, — стонет она.

Он — животное. Почему я вообще думала, что могу ему доверять? Или любить его.

Я думала, что добилась прогресса в отношениях с Гейджем, но это ни что иное, как дым и зеркала, коварное поведение лжеца. Он заставляет меня поверить, что мы проходим через все это, находим какие-то точки соприкосновения и наши цели совпадают.

Мы оба хотим только любить и защищать Лукаса.

Но любви недостаточно, чтобы вынести такую боль.

Чувствительность возвращается к моим ногам, когда реальность обрушивается на меня. Наши отношения с Лукасом никогда не сработают, потому что Гейдж никогда не позволит мне подобраться достаточно близко. Когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от того, чтобы завладеть сердцем Лукаса, Гейдж отбрасывает меня назад с жестоким напоминанием о том, где я нахожусь.

Ноги несут меня через дом, вниз по ступенькам, к моему грузовику, и к тому времени, когда я разворачиваюсь и направляюсь к дому моего отца, из меня вырываются душераздирающие рыдания. Вытираю слезы с глаз, чтобы видеть дорогу перед собой, проскакиваю мимо дома моего отца и выезжаю на шоссе с заносом колес и облаком пыли.

Не могу вернуться домой.

Черт возьми, не могу находиться в этом городе. Накоплено уже достаточно денег, чтобы добраться до Лос-Анджелеса; если Тревор поможет мне с жильем, возможно, еще не поздно спасти свою карьеру, вернуться в мир бесстрастных репортажей и поверхностных отношений.

Я подхожу слишком близко, впускаю кого-то и теперь должна заплатить за это. Мне нужно установить между нами достаточное расстояние, чтобы он не мог причинить мне боль.

Направляю грузовик к ближайшей дороге, ведущей из Пейсона, и жму на газ.

Гейдж

Небольшая боль сейчас лучше, чем сильная боль позже.

Это то дерьмо, которое я продолжаю говорить себе, пока топлю свою печень в выпивке. Черт возьми, это мантра, которую я продолжаю повторять, просто чтобы оставаться достаточно твердым, чтобы трахнуть двойника Шайен.

Мой план не мог бы сработать лучше. Несмотря на то, что ни один из нас в итоге не кончает, и я вышвыриваю ее из своей кровати в ту же секунду, как шины Шай исчезают на подъездной дорожке, эта иллюзия срабатывает. Тонко разыгранная уловка, которая оказывается лучше, чем я планировал. По моей задумке, Лукасу, проснувшемуся в этом беспорядке, было бы тошно; он бы почувствовал себя виноватым и признался, а Шайен навсегда ушла бы из его жизни. Но нет, она действительно входит и видит это сама. Идеально.

Я готов похлопать себя по спине, если бы у меня хватило смелости сделать это, но есть один тревожный визуальный образ, который высасывает все удовольствие из моей победы. Независимо от того, сколько порций «Джека» я проглатываю, все еще вижу лицо Шай. Едва уловимые изменения, каждая эмоция движется в этих больших голубых омутах, как в калейдоскопе. Сначала шок, затем смятение, опустошение и, наконец, полное разрушение.

Я подношу бутылку к губам, отмечая свой успех.

Это то, чего я хочу.

Черт, я был бы счастлив, если бы она пришла на любую часть этого импровизированного свидания с пьянчужкой, которую я подцепил в баре.

Какая удача, что она появляется в самый лучший момент?

Удача.

Правильно.

Тогда почему, черт возьми, мне так хочется вырвать свое сердце и поджечь его?

Я говорю себе, что это необходимо сделать. Шайен трахается с Лукасом, а потом целуется с этим местныи ублюдком посреди больницы, на глазах у всего города.

Она унижает нас!

Лукаса. Она унижает Лукаса.

Уверен, что она где-то там проклинает меня, обвиняя в том, что я разрушаю наше вновь обретенное доверие друг к другу, но черт с ней.

Она ломает его первой.

Как она вообще могла разговаривать с этим мудаком после того, как он обошелся с Лукасом?

Все, чего хочет Лукас, это быть рядом с ней, но войти в больницу и увидеть ее руки на этом подонке спустя несколько часов после того, как она была голой в нашей постели?

Нах*р ее!

Я допиваю остатки «Джека» и бросаю бутылку на деревянный пол, наблюдая, как она подпрыгивает, а затем вращается. Моя голова чувствует себя точно так же, как эта чертова бутылка, но боль и головокружение — это гребаная вечеринка по сравнению с тем, что происходит у меня в груди.

Прямо сейчас она, должно быть, чувствует себя преданной, использованной, брошенной.

Хорошо. Теперь мы оба в аду и несчастны.

Я стону и опускаю голову на руки, отказываясь признавать то, чего требует мое сердце.

— Она не любит нас. Не любит. — Единственная частичка любви, которую я когда-либо испытывал от другого человека — это давно забытое воспоминание о моих братьях и сестре. За исключением того, что я чувствую от Шайен до того, как она вонзает мне нож в спину, это было похоже на любовь. Она принимает меня, бросает мне вызов и защищает меня.

Она верит в меня, не только в меня, потому что я часть Лукаса, но и в меня.

В Гейджа.

Бл*дь...

Я совершаю ошибку, бросив эту пьяную шлюху в лицо Шай?

Вспышка ее руки на этом мудаке, а затем губы, прижатые к его губам, разливают огонь по моим венам.

Нет, я все правильно делаю.

Не могу бороться за нее, ворваться в больницу и избить этого ублюдка до бесчувствия, прежде чем вытащить ее оттуда за волосы.

Захотела бы она этого, или, наконец, увидела бы во мне монстра, которым я являюсь на самом деле?

То, что я чуть не утопил ее, разоблачает меня задолго до сегодняшнего дня. И все же она никогда не убегает, всегда возвращается и даже заходит так далеко, что пытается понять. Я не облегчаю ей задачу. А сопротивляюсь и отталкиваю ее при каждой возможности, но она никогда не отказывается от нас.

Она любит нас.

Любила нас.

— Черт, Лукас. — Я тру глаза, надеясь, что это уменьшит жжение. — Думаю, я скорее всего все испортил.

Глава 35

Шайен

Здесь тихо. И впервые в жизни я приветствую тишину.

Глядя на маленькую полянку в лесу, которую они называют «парком», потому что привязали к низким ветвям пару качелей и поставили несколько скамеек и мусорный бак, я размышляю о своей жизни.

Я слышу свое громкое дыхание, в мои легкие проникают расстроенные вдохи, которые, в конце концов, превращаются в обреченные.

Что бы ни осталось от моего сердца после смерти мамы, Гейдж поглощает его целиком.

Воспоминание о нем с той женщиной крутится у меня в голове, и я думаю, как теперь справиться с этим. Фантазирую, что иду к кровати и отрываю Гейджа от этой женщины. Представляю, как она бежит за своими трусиками по грязной дороге, натягивая на себя одежду, чтобы прикрыть свое обнаженное тело шлюшки.

Ааа, и я снова начинаю злиться.

Это все Гейдж. Бедная девушка не сделала ничего, кроме как влюбилась в красивое лицо, крепкое тело и чертову уйму обаяния. Шлюха не она. А он!

Гейдж не остановится ни перед чем, чтобы оттолкнуть меня, и он знает, что чувства к Лукасу являются моей самой большой слабостью. Я должна быть начеку, а не открывать свое сердце и добровольно предлагать его на растерзание.

Хорошая работа, Гейдж. Ты победил.

Что может быть лучше, чтобы причинить боль женщине, которая тебя любит, чем трахнуть кого-то другого в постели, в которой вы только что занимались любовью?

Любовью? Ха!

Что за шутка. Я начинаю сомневаться, способен ли Гейдж вообще на такие эмоции. Мое предположение — нет.

Защита — да.

Любовь — не очень.

Он уж точно не защищал меня сегодня. И не защищал Лукаса. Ясность охватывает меня, и мой позвоночник напрягается.

Его цель — присматривать за Лукасом; как то, что он спит с кем-то другим, помогает его делу? В этом нет никакого смысла. Все, что делает Гейдж, просчитано, но это больше похоже на эмоциональную реакцию.

Я качаю головой и вопреки здравому смыслу пытаюсь понять его.

Обдумываю ситуацию, прокручиваю ее в голове и рассматриваю со всех сторон, пока солнце не опускается за горы, но сдаюсь. Продрогшая и еще более сбитая с толку, чем когда приезжаю сюда, я забираюсь обратно в свой грузовик и собираюсь ехать домой. На моем телефоне мигает несколько уведомлений: пропущенные звонки и текстовые сообщения.

Провожу пальцем по экрану и вижу два пропущенных звонка от моего отца, еще один от моего брата, а затем еще пару от Тревора.

Прекрасно, теперь я могу перезвонить ему и умолять о помощи. Ура.

Уверена, что отец и брат проверяют, как я. Поэтому отправляю сообщение с текстом: «Я ненадолго еду в Строуберри» (это территория, указанная в переписи населения (CDP), и неинкорпорированный район округа Марин, штат Калифорния, США), которое вызывает больше беспокойства, чем если бы я вообще не писала. В конце концов никто просто так не ездит в Строуберри. Не удивлюсь, если в эту самую минуту они организуют поисково-спасательные работы.

Со стоном набираю номер отца, желая, чтобы его чертов телефон не ловил сигнал в доме, и чтобы я могла просто отправить сообщение и избежать неловкого разговора.

— Нэш слушает.

Прочищаю горло, надеясь, что это не звучит так, будто я плачу.

— Привет, пап. Просто сообщаю тебе, что я уже в пути...

— Шай, где ты?

— Как раз уезжаю из Строуберри. — Поворачиваю ключ в замке зажигания, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Какого черта ты делаешь в Строуберри?

Я прикусываю губу на пару секунд, борясь с желанием сломаться и рассказать о своих дерьмовых обстоятельствах с Лукасом.

— Я была в больнице большую часть дня, видела Сэм... — мои слова обрываются, как будто это единственное объяснение, которое ему нужно.

— Ну... Тебе нужно вернуться домой прямо сейчас.

Я моргаю и чуть сильнее давлю на газ от серьезности в его голосе.

— Хорошо, что происходит?

— К тебе посетитель, — бормочет он себе под нос.

— Посетитель в твоем доме?

— Да, Шай, где еще?

В своей голове я перечисляю очень короткий список людей, которые хотели бы навестить меня у отца. Но в голову приходит только один.

Это должно быть Лукас.

Мой желудок сжимается, я прекрасно понимаю, о чем он хочет спросить.

О том, что произошло, когда он потерял сознание. И будет умолять заполнить пробелы. И мне придется сломать его правдой.

Гейдж должен знать, что это произойдет, вероятно, все это является частью пытки. Необходимость заново пережить то, что я видела в ярких деталях, и наблюдать, как Лукас рушится под гнетом вины. Скорее всего, Лукас проснулся, увидел эту сцену и был сбит с толку. Конечно, он поймет, что его использовали, и, зная Лукаса, захочет признаться и попросить прощения.

Боже, все это такой кошмарный беспорядок.

Если бы я была сильнее, то отбросила бы увиденное и притворилась, что ничего не произошло, а задушила Лукаса всей своей любовью, просто чтобы разозлить Гейджа и доказать, что он не может сломать меня.

Медленная усмешка изгибает мои губы, и боль из-за неверности Гейджа притупляется.

Мое сердце трепещет от волнения, и вспышка злого удовлетворения растапливает ледяной холод предательства. То, что Гейдж злее, еще не значит, что он лучше.

Он думает, что может унизить меня, отвернуться, используя мужчину, которого я люблю, как инструмент в своей больной игре.

Забавно, а я думала, что Гейдж теперь знает меня лучше.

— Шай, ты меня слышала?

Я вырываюсь из своих мыслей при звуке вопроса моего отца.

— Да, папа. Я уже в пути.

***

Двадцать три минуты спустя подъезжаю к дому отца. Уже второй раз за сегодняшний день я горю желанием выскочить из своего грузовика в объятия Лукаса, и второй раз за сегодняшний день шок приковывает меня к месту.

— Какого хрена?.. — я опускаюсь на свое место, так как замешательство и тяжесть разочарования не позволяют пошевелиться. — Какого черта он здесь делает?

В окне кухни виден силуэт моего отца, и я хочу, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, чтобы не пришлось сталкиваться с происходящим внутри. Но это не так.

Я выпадаю мертвым грузом из своего грузовика, волоча ноги к двери. Набравшись сил, вхожу и вижу двух мужчин. Один большой и находящийся далеко за гранью своей терпимости. Другой тощий и с нетерпеливым выражением, которого я не видела на лице этого человека со времен колледжа.

— Тревор? Что ты здесь делаешь?

Он ставит то, что выглядит как теплое и едва начатое пиво, что вполне предсказуемо, поскольку этот сноб пьет только Индийский пейл-эль, а не старые американские марки, которые предпочитает мой папа.

— Привет, милая.

Я замечаю выражение отвращения на лице отца, поскольку оно в точности отражает мои чувства.

Он обнимает меня и целует в макушку.

— Скучал по тебе.

Я слабо улыбаюсь, но освобождаюсь из его объятий, чувствуя себя так, словно изменяю Лукасу, хотя всего несколько часов назад Гейдж трахал другую женщину. Отбрасываю это и перевожу взгляд с одного мужчины на другого.

— Что здесь происходит?

Тревор пожимает плечами.

— Все просто. У вас на свободе разгуливает какой-то псих, а мне нужна история, которая взорвет Лос-Анджелес. Я здесь, чтобы раскрыть это. — Он кладет руки мне на плечи. — История с Тенью привела к твоему увольнению, вместе мы можем использовать это для твоего возвращения.

— Ты хочешь, чтобы я освещала эту историю?

Его глаза загораются возбуждением.

— Это перерыв, которого ты так долго ждала. Если мы раскроем эту историю, то ты получишь билет в Лос-Анджелес.

Он прав. Тот факт, что это мой город, и я здесь выросла, должен дать мне преимущество, которого нет у других репортеров. Я могу организовать несколько интервью, местные мне доверяют.

— Думаю, это может сработать.

Тревор смеется.

— Конечно, это сработает. С тобой у нас есть прямая связь с жертвой, а также возможная связь с кем-то, кто знаком с резней Мензано.

Я отступаю назад, как будто мне дают пощечину.

— Лукас не имеет к этому никакого отношения.

— Лукас? — глаза Тревора распахиваются, широко раскрытые и голодные. — Ты хочешь сказать, что Мензано, сам гребанный убийца здесь, в городе? — он прижимает ладони ко лбу, впитывая информацию, и у него практически кружится голова от волнения.

Глаза моего отца прищуриваются, когда он смотрит на меня.

— Лукас не убийца.

Тревор смеется.

— Черт возьми, еще какой!

— Стой! — я поджимаю губы, пытаясь успокоиться в ситуации, которая вот-вот выйдет из-под контроля. — Тревор, я помогу тебе, если ты осветишь лишь историю о Тени. Лукас признан невиновным.

— Кого это волнует? Сенсация, это же, черт возьми, Лос-Анджелес. Им не нужна правда, а хорошая история. — Его взгляд становится отсутствующим, и он чешет подбородок. — Нам нужно поговорить с жертвой. Ты ведь можешь это устроить, верно?

— Нет, ни в коем случае. Я не помогу тебе подставить невиновного человека и втянуть мою подругу в это дерьмо.

Его лицо становится жестким, и он подходит ближе.

— Ты хочешь работу в Лос-Анджелесе? Уехать из этого грязного города навсегда? Потому что я говорю тебе прямо сейчас, Шай, что это единственный шанс.

Работа в Лос-Анджелесе — это заманчиво. Я была бы свободна от Пейсона и его воспоминаний, осуществила бы все свои мечты о карьере. Вернулась бы к жизни, полной отстраненных эмоций, и спасла бы свое сердце от повторных ударов Гейджа. Но какова стоимость? Потерять каждого человека, который мне дорог.

Я не могу этого сделать. Не могу продолжать держаться особняком, возводить стены настолько высоко, что становлюсь бессердечной карьеристкой, какой и должна была стать. Стать такой, как Тревор, который больше не видит в людях живых, дышащих, чувствующих существ, а лишь ступеньки, которые ведут его к успеху.

Я предпочитаю испытать боль любви, а не быть равнодушной к человеческим страданиям.

Мои мышцы напрягаются. Вхожу в личное пространство Тревора, и, хотя он выше, я чувствую себя больше, когда он съеживается под моим взглядом.

— Езжай домой. Здесь нет никакой истории, по крайней мере, той, которую ты хочешь получить от меня.

— Шай, не будь дурой.

— Тревор. — Предостерегающее рычание отца заставляет моего бывшего перевести взгляд с меня на него.

В его глазах появляется понимающий взгляд, а губы подергиваются.

— Мистер Дженнингс, Вам известно, что в настоящее время у Вас работает преступник.

— Тревор, не надо…

— Не поверю этому ни на секунду. — Мой папа отрывается от стойки и подходит к нам, его брови низко опущены.

— Папа, он лжет. — Я поворачиваюсь к Тревору, умоляя глазами в надежде, что он оставит это в покое.

Тревор скрещивает руки на груди, как будто они образуют барьер между нами, делая его непроницаемым для моего невербального сообщения.

— Лукаса обвинили в убийстве всей его семьи, когда ему было всего четырнадцать лет.

— Если бы это было правдой, он был бы в тюрьме. — Голос моего отца полон скептицизма, и впервые с тех пор, как себя помню, я благодарна ему за то, что он чертовски упрям.

Это будет несложно. Все, что мне нужно сделать, это создать достаточно сомнений, чтобы мой отец выгнал Тревора из дома, и у нас все будет хорошо.

— То, что О. Джей Симпсон разгуливает по улицам, не означает, что он не совершал двойного убийства.

У моего отца дергается челюсть, но это единственная реакция, которую он выдает.

Я могла бы придушить этого мудака.

— Заткнись и убирайся!

И Тревор, и мой отец игнорируют меня.

— Вы знали, что на суде его отпустили только потому, что на оружии были отпечатки пальцев всех убитых, а углы входных отверстий были сомнительными?

— Прекрати это!

— Что ему удалось благополучно забыть об убийствах, обмануть тесты на детекторе лжи и промыть людям мозги, заставив поверить, что он ничего не помнит об убийстве своей семилетней сестры...

Я бросаюсь на него, чтобы заставить его замолчать.

— Прекрати!

Мой отец удерживает меня.

— ... братья десяти и двенадцати лет...

Я вырываюсь из объятий отца и пытаюсь заставить Тревора сжать челюсти, прежде чем последние слова слетают с его губ.

— ... и его собственная мать, прежде чем направить оружие на себя.

— Докажи это. — Голос моего отца грохочет у меня за спиной.

— Погуглите, мистер Дженнингс. Лукас Мензано — массовый убийца, которому посчастливилось отделаться парой формальностей, и теперь он живет в вашем городе. Работает в вашей компании и ухаживает за вашей дочерью.

Хватка моего отца ослабевает, и я прижимаюсь к нему, впитывая его силу.

— Покинь мой дом. Сейчас же.

— Шай, не убивай посланника. — У Тревора хватает нахальства улыбаться.

— Убирайся к чертовой матери из моего дома! — я снова наступаю на него, но мой отец удерживает меня.

— Ты слышал ее, Городской мальчик. — Едва сдерживаемый гнев заключён в словах моего отца. — Убирайся.

Он невесело смеется и вскидывает свои дряблые ручонки в воздух.

— Прекрасно. Я разберусь с историей без тебя. — Он подходит к двери, распахивает ее и оборачивается, свирепо глядя на меня. — Ты упустила свой шанс, Шай. Похоже, ты не такая целеустремленная, как я думал.

— Я предпочту уважение своей семьи и этого города, чем какую-то глупую, одинокую работу рядом с таким куском дерьма, как ты. А теперь уходи, пока я не схватила папину винтовку.

— Гребаная деревенщина. — Он захлопывает за собой дверь.

Глава 36

Лукас

Чернота отступает и катапультирует меня на свет. Я сижу на стуле посреди своей гостиной, и хотя здесь намного светлее, чем в темноте моего сознания, все равно темно. Ночное время.

Моя голова пульсирует, и я моргаю, чтобы прояснить свое размытое зрение. Пивные банки, пустая бутылка из-под спиртного в сочетании с запахом выпивки в воздухе подтверждают то, что мое тело уже говорит мне. Я пьян.

Запускаю руки в волосы, и мое сердце скачет галопом в груди. Я возвращаюсь к своему последнему четкому воспоминанию. Это была Шайен в больнице. Все, что я хотел сделать, это утешить ее, извиниться за то, что оттолкнул.

Вот тогда-то я и увидел их вместе. Дастин обнимает ее за шею и притягивает к себе для того, что выглядит как быстрое объятие, только в последнюю минуту он касается губами ее губ. Его пальцы в ее волосах, губы, которые он использует, чтобы запятнать ее, прижимаются к ее губам. Я знаю, что он пробует ее на вкус, сладкий вкус все еще свеж на моем языке, и страх, которого я никогда раньше не испытываю, взрывается внутри меня. Она отталкивает его — я знаю, что она не хочет поцелуя, но он все равно берет его. Я чувствую, как вокруг сгущается тьма; мысль о том, что он берет то, что она добровольно не отдавала, лишает меня остатков здравомыслия. Именно от этой мысли завеса падает, и Гейдж погружает меня во тьму. Несколько часов назад.

Мои дрожащие пальцы рассеянно перемещаются к шраму на челюсти.

Гейдж хочет, чтобы я знал, что он здесь делал. Если бы я только мог дотянуться до него, найти в тайниках моей души и спросить, почему он продолжает держать меня в неведении.

Поднимаюсь со своего места и направляюсь в душ, слегка покачиваясь и держась за пульсирующую голову. Оказавшись в своей комнате, я сбрасываю спортивные штаны, и от запаха незнакомых духов и секса у меня сводит живот. Упираюсь всем весом в стену и включаю свет. Пивные банки на полу, мой спальный мешок брошен на пол и... Мой желудок сжимается.

Нет…

Использованный презерватив.

Я вздыхаю и закрываю глаза.

Пожалуйста, нет.

Он бы не поступил так со мной. Жжение появляется в моих глазах. Руки обхватывают живот, отказываясь принять очевидное. Запах духов дразнит меня, и я вспоминаю похожие времена в прошлом.

Гейдж трахает одну из своих шлюшек в постели, все еще теплой от Шайен.

Я никогда не прощу его.

Никогда.

Пошатываясь, иду в ванную, включаю душ достаточно горячий, чтобы ошпарить мое тело. Наказание за то, кто я есть и что сделал... За доверие, которое разрушил. Я отвратителен.

Врывается голос моей мамы.

— Ты никто. Ты меня слышишь? Собака заслуживает большего уважения, чем ты. Теперь ты будешь есть, как одна из них.

Я зажмуриваю глаза, вспоминая, как плакал, умолял ее сжалиться, умолял о ее любви.

— Никто не может полюбить ублюдка. А теперь ешь!

Слюна наполняет мой рот, когда яркое воспоминание возвращает меня назад. Я скрючиваюсь над унитазом с бунтующим желудком, когда вынужден есть ее экскременты. Мое тело измучено ожогами желудочной кислоты, а слезы текут по лицу.

— Ты неблагодарный ублюдок! Теперь тебе придется съесть и это тоже!

Она разбивала мне череп об унитаз, крича о моей никчемности, а я молился, чтобы быть кем-то другим. Кем-то более сильным, кто будет сопротивляться, кем-то, кого она будет бояться. Молился, чтобы тьма укрыла меня в безопасности.

И в конце концов это произошло.

Он принял наказание, стал тем сильным человеком, которым я не смог быть.

Тогда почему он так поступает?

Я наконец-то нашел кого-то, кому могу доверять. Кого-то, кто заставляет меня почувствовать себя человеком, достойным.

Почему он не хочет этого для нас?

Я выхожу из душа и заглядываю в спальню, надеясь, что то, что я увидел ранее, исчезнет. Что увиденное мной окажется плодом воображения, заблуждением, вызванным разумом, которому нельзя доверять.

Но это не так.

Опираясь всем весом о раковину, я смотрю в зеркало. Отражение глаз передает слабость, которую я чувствую.

— Что ты сделал, Гейдж? — это кажется таким нелепым, но я знаю, что он меня слышит. — Я люблю ее, и знаю, что ты тоже ее любишь. Почему тогда не подпускаешь ее к нам? — неспособность смотреть на свое отражение, знание того, что мое тело отдано другой женщине, мои губы прижаты к губам незнакомки, вызывает у меня тошноту. — Пожалуйста, позволь ей любить нас. Мы этого не заслуживаем, но это не значит, что мы не должны это принимать.

Я вздыхаю и иду в свою комнату, чтобы взять чистую пару спортивных штанов и начать убирать последствия того, что Гейдж оставляет после себя. Некоторые пивные банки со следами ярко-розовой помады, что усиливает мой стыд. К тому времени, как я заканчиваю, мне кажется, что на моих плечах лежит груз необъятного размера, поскольку необходимость признаться Шайен душит меня. Достаю мешок для мусора, чтобы выбросить все, и нахожу Бадди, стоящего на подъездной дорожке, настороженного и сосредоточенного на густом лесу.

Бросаю пакет в мусорный контейнер и подхожу к нему, ожидая, что он побежит обратно в свое убежище под крыльцом, но он остается неподвижным, его глаза устремлены в никуда.

— В чем дело, приятель?

Может быть, поблизости есть лось или олень?

Его голова дергается в сторону длинной грунтовой дороги, и он низко рычит.

Я следую за его взглядом и слышу это прежде, чем вижу. Какое-то транспортное средство. Мое сердце подпрыгивает в груди от мысли, что это может быть Шайен. Наверное, сейчас около девяти часов вечера, не слишком поздно, она все еще может не спать.

В поле зрения появляются фары, и тело Бадди замирает, из его горла вырывается свирепое рычание. Я осторожно подхожу к нему и прикасаюсь, но он никогда раньше не подпускал меня так близко. Сажусь на корточки и глажу его по голове, надеясь успокоить. Он бросает на меня быстрый взгляд и поворачивается обратно к приближающимся фарам, которые слишком низко над землей, чтобы быть пикапом.

Разочарование поселяется в моей груди, когда подъезжает седан и паркуется. Я встаю, жалея, что не надел футболку, когда со стороны водителя выходит молодой мужчина. Бадди перемещается так, что стоит слева от меня, его грязная шерсть прижимается к моему колену, и я чешу его за ушами.

Мужчина подходит ко мне и дружески машет рукой.

— Привет, извини за беспокойство.

— Заблудился?

Он подходит ближе, и Бадди прижимается ко мне, для поддержки или от страха, я не уверен.

— Нет, не потерялся, но надеялся, что ты сможешь мне помочь. — Он протягивает мне руку, и тогда я замечаю, что этот парень не выглядит так, как будто из Пейсона. Он водит городскую машину, одет в городскую одежду — рубашку с воротником и штаны со стрелками, на нем даже какие-то туфли без застежки, которые выглядят так, будто им место в офисе, а не здесь, в грязи.

Я пожимаю ему руку, и его взгляд падает на Бадди.

— Он дружелюбный?

— Не знаю. Он никогда раньше не встречал посторонних. — Это не ложь, и легкая вспышка страха, которую я вижу в выражении лица мужчины, приносит мне немного удовлетворения.

Он прищуривает глаза, изучая меня.

— Лукас, верно?

Всплеск адреналина ускоряет мой пульс.

Откуда этот парень знает меня?

— Ты?..

Он усмехается.

— Извини, как грубо. Я появляюсь в твоем доме и даже не представляюсь. Я друг Шайен. Мы вместе учились в колледже.

Жар обладания заполняет мои вены, когда я слышу ее имя от мужчины, которого не знаю.

— У тебя есть имя?

— Тревор Питерсон.

Тревор... ее бывший коллега, вроде как бывший парень.

— Если ты ищешь Шай, то ее здесь нет.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на дорогу, ведущую к дому Нэша, и кивает.

— Да, я знаю. Провел некоторое время с ней и Нэшем ранее.

Мой пульс учащается, и я сжимаю кулаки.

— Я надеялся, что ты дашь мне шанс поговорить с тобой о Шайен.

Я качаю головой, мое тело отвечает прежде, чем рот успевает произнести слова.

— Мне нечего сказать тебе о Шай. Я тебя даже не знаю.

— Хм... — он потирает подбородок. — Забавно, потому что она поклялась, что ты будешь рад помочь нам с небольшим исследованием.

Нам?

— Какого рода исследование?

Он кивает в сторону дома.

— Не возражаешь, если мы зайдем внутрь и поговорим?

— Здесь тебя никто не услышит, мистер Питерсон. Мы в нескольких километрах от ближайшего дома.

Раздражение окрашивает его лицо, но я игнорирую это. Не могу понять почему, но от этого парня у меня мурашки по коже.

Он машет рукой в сторону крыльца.

— Не возражаешь, если мы присядем?

Он не ждет, пока я отвечу, а шаркает по пыли и сосновым иглам к ступенькам, где опускается, чтобы сесть. Я прислоняюсь к перилам, а Бадди возвращается к слепому взгляду на деревья.

— Дело вот в чем, Лукас... Прямо сейчас в больнице находится женщина, которая борется за свою жизнь после жестокого избиения.

Сэм.

Мой пульс колотится немного быстрее, и я благодарен, что парень не видит моего беспокойства.

— Я знаю об этом нападении. Весь город в курсе.

Он хмурится.

— Конечно. Знаешь ли ты, что на свободе разгуливает мужчина, который избивает женщин? Восемь женщин, если быть точным.

Шай упоминала об этом, поэтому я киваю.

Он сверкает покровительственной улыбкой.

— Мы с Шайен освещаем эту историю здесь, в Пейсоне.

— Вы с Шай... работаете вместе? — она никогда не упоминала об этом, и всякий раз, когда всплывает имя этого парня, нежность покидает ее. Но Шайен говорила, что он все еще думает, что может указывать ей, что делать.

— Так и есть. Она целеустремленная женщина и хочет эту работу в Лос-Анджелесе...

— Лос-Анджелес? — она называла при мне штат Орегон. Никогда не упоминала Лос-Анджелес.

— Да, эта история вернула бы ее в седло. — Он прихлопывает жука на своей руке, затем щелчком отбрасывает его тушку. — Вот тут-то ты и вступаешь в игру. Расскажи мне, что знаешь о Сэм.

Моя челюсть плотно сжимается.

— Да ладно, ты же знал, что я проведу свое исследование.

— Я ее не знаю. То есть не очень хорошо ее знаю.

Он приподнимает бровь.

— Это не то, что я слышал. Знаю, что у вас двоих было несколько очень публичных проявлений... привязанности. Затем очень публичная драка в баре, в котором она работает.

Кто ему это сказал? Шайен не стала бы этого делать. Она никогда не продаст меня... Если только. Знает ли она, что Гейдж спал с кем-то еще? Заставит ли ее гнев разоблачить меня?

— Я никому не причинил вреда.

— Ааа... — он трясет в мою сторону пальцем. — Видишь ли, вот тут ты ошибаешься. — Вставая, он наклоняется ко мне. — Я слышал, ты избил ее парня. У тебя есть склонность к ревности, да?

— Мне нечего тебе сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Доказательства говорят сами за себя. Все, что мне нужно сделать, это соединить точки. — Он спускается с крыльца, ухмыляясь. — Парень вроде тебя...

Вроде меня?

— ... твой послужной список.

Моя кожа покрывается холодным потом.

Он наклоняет голову.

— Ты, кажется, удивлен. — Его глаза сужаются. — Я все знаю о тебе, Лукас. Знаю, что ты сделал, что убил всю свою семью, прежде чем направить оружие на себя.

Чернота мерцает на краю моего зрения.

— Но все обернулось для тебя не так, как ты надеялся, не так ли? Ты не умер в тот день после того, как убил свою семью.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. — Я проклинаю дрожь в своем голосе.

Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, а затем улыбается.

— Ты умен, отдаю тебе должное. Подросток, который может провернуть это, одурачить адвокатов, судью, черт возьми, присяжных... Это впечатляет. — Он делает несколько шагов к реке, и мои ноги горят желанием убежать, спрятаться, пока все это не пройдет. Но это старый я, который отворачивается от конфронтации. Знаю, что могу стать лучшим человеком, таким, какого заслуживает Шай, и полон решимости начать прямо сейчас.

— Не удивлен, что ты смог скрыть то, что сделал с Сэм.

— Я не…

— Жестокое массовое убийство, разгромленный дом, девушка, избитая до полусмерти, знаешь, что у всех этих вещей общего?

Я не отвечаю.

— Ты. У них у всех есть что-то общее с тобой. — Он подходит ближе.

— Ты ничего не сможешь доказать.

— А-а-а... Мне не нужно. Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя. Просто хочу, чтобы история была записана, и хочу эксклюзивности.

Мои глаза сужаются, а желудок сводит от тошноты.

— Они все равно арестуют тебя в конце концов, Лукас. С таким же успехом можно было бы опубликовать свою историю там. Черт возьми, ты можешь даже получить книжные предложения, пока сидишь в тюрьме, о тебе снимут фильм. Мне все равно, что ты можешь исчезнуть, и тебя больше никогда не услышат и не увидят. Все, чего я хочу, это чтобы ты рассказал мне свою историю под запись.

Мои руки дрожат, и я борюсь с чернотой, когда она пробует взять верх.

— Не могу. Я…

— О, конечно, ты можешь. Давай, расскажи мне свою историю, и я лучше оставлю Шай здесь, в Пейсоне, чем потащу ее с собой в Лос-Анджелес. Позволю ей остаться здесь со своей семьей, вместо того, чтобы сделать ее своей женой.

Мои зубы скрипят друг о друга, и каждый мускул в моем теле напрягается.

Медленная, понимающая усмешка кривит его губы.

— Это расстраивает тебя, не так ли? Разлука с Шай заставляет тебя хотеть крови. — Он делает несколько шагов ко мне. — Это вызывает у тебя желание убивать?

Занавес опускается, но я удерживаю его.

— Между нами, мне нужно было бы завести несколько девушек на стороне. Не уверен, пробовал ли ты еще маленькую навахо, но в постели она не так уж хороша. Она могла бы остаться дома и растить наших детей, пока я стану репортером новостей номер один в Лос-Анджелесе. — Он смеется. — Мысль о ней, такой сильной и свирепой, босой и беременной, делает мой член твердым, понимаешь? Если подумать, — он достает ключи из кармана, — оставь свою историю при себе. Я возьму Шай.

Я кричу:

— Нет!

И как раз в этот момент опускается занавес.

Глава 37

Шайен

— Как дела? — отец опускается рядом со мной на диван, где я смотрю на выключенный телевизор с тех пор, как Тревор уходит.

— Бывало и лучше. — Я одариваю его слабой, скорее всего неубедительной улыбкой. — Мне нужно пойти поговорить с Лукасом. Я просто... — не хочу застать его и его спутницу. — Мне нужно предупредить его, что Тревор что-то вынюхивает. Это все моя вина. Если бы я не вернулась, он жил бы спокойной жизнью.

— Как давно ты знаешь?

— Папа... — я выдыхаю, пытаясь сохранить остатки спокойствия, которые мне удается обрести с момента ухода этого мудака. — Тревор — придурок. Лукас, он...

— Никогда бы не позволил тебе пойти куда-нибудь одной с этим парнем, если бы думал, что он опасен.

— Он не опасен. Он... — Черт. У меня болит горло при воспоминании о нем с другой девушкой. — Все сложно.

— Черт, Шай... — он опускает голову на спинку дивана и трет глаза. — Лукаса судили за убийство всей его семьи? Я бы поклялся, что этот мальчик был наиболее чистым существом на этой земле.

Смотрю на профиль отца и задаюсь вопросом, должна ли я поделиться с ним секретом Лукаса. Он поймет, потому что помнит, каково было видеть, как люди осуждают мою маму, когда ее тело перестало работать, и она стала пленницей своей собственной головы.

— Так и есть. Лукас — самое чистое существо. — Я хочу закричать, что Лукас не убивал свою семью, но знаю, что это ложь. Является ли убийство меньшим преступлением, если этому есть разумное объяснение? Он все делал ради собственной безопасности, безопасности своих братьев и сестры. — Ты многого не знаешь о Лукасе.

Не могу избавиться от чувства, что предаю его доверие, но хранить тайну Лукаса — слишком тяжелое бремя. Выражение лица моего отца остается бесстрастным, и он ждет.

— Дело в том, что... гм... у Лукаса некоторые проблемы с психикой. — Я бросаю взгляд на своего отца, только чтобы увидеть, как его брови сходятся вместе. — Он страдал, папа. Его мать издевалась над ним, и спустя время, в последней отчаянной попытке его мозга справиться со всем этим он разделился... — я вздыхаю и выдавливаю эти слова из своего рта. — Он сплит.

— Объясни.

— Это называют диссоциативным расстройством личности. — Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что он пристально смотрит на меня. — Одно тело, несколько личностей.

Он моргает и качает головой.

— Итак, Лукас ...

— Лукас — это главная личность. Он тот, кого ты знаешь и нанимаешь на работу, художник, тихий парень. — Я прочищаю горло. — Гейдж — это другая личность.

— Оно имеет имя?

— Это не «оно», папа. А кто. И да, Гейдж — защитник Лукаса. Он появляется, когда Лукас оказывается в ситуации, с которой не может справиться эмоционально.

— Он жестокий? — в его голосе слышится паника.

— Он защищает Лукаса любой ценой. Я видела его злым и угрожающим, но в сердце Гейджа Лукас, так что...

— Лукас и мухи не обидит.

— Вот именно.

Он проводит двумя руками по своим волосам с проседью, и беспокойство в глазах заставляет его выглядеть старше своих пятидесяти пяти лет.

— Бедный ребенок.

Я наклоняюсь и сжимаю плечо отца.

— Мы — единственная семья, которая у него сейчас есть, и я отказываюсь позволять Тревору эксплуатировать его, когда он наконец нашел дом. Место, которому он принадлежит.

— Ты доверяешь ему, Шай?

— Ценой моей жизни. — Хотя, может быть, не так сильно моим сердцем.

— Хорошо. — Он встает и выбрасывает пустую бутылку в мусорное ведро. — Я знаю этого парня всего несколько месяцев, но он не дал мне никаких оснований не доверять ему. Это о многом говорит, когда видишь такого парня, как Тревор, от которого у меня мурашки бегут по коже, просто стоя с ним в одной комнате.

— Мне нужно пойти и поговорить с ним, папа. Отношения между нами... в некотором смысле они...

— Вы двое встречаетесь?

— Да.

Он кивает.

— Давай поедем в дом у реки и убедимся, что с Лукасом все в порядке.

— Папа…

Он поднимает руку.

— Я оставлю вас в покое, ребята, но после всего этого мне нужно самому увидеть парня.

— Хорошо.

Он берет свои ключи, а я хватаю пальто, прежде чем направиться к грузовику отца. На улице так холодно, что я вижу свое дыхание, но при мыслях о Лукасе снова покрываюсь потом от нервозности.

Что, если там Гейдж? Как отреагирует мой отец?

Я выдыхаю и забираюсь в грузовик, надеясь, что Лукас проявит себя достаточно хорошо, чтобы мой отец принял Гейджа так же легко.

Мы молча спускаемся по грунтовой дороге, ведущей к дому у реки. Мой разум обдумывает то, что нужно сказать, а также то, о чем нам с Лукасом нужно поговорить наедине.

— Ух ты! — мой отец жмет на тормоза, поднимая в воздух столб грязи.

— Бадди? — коричнево-белая собака расхаживает посреди дороги. — Что он делает?

Я выпрыгиваю и осторожно подхожу к нему.

— Привет, приятель. — Он смотрит на меня своими грустными собачьими глазами. — Все в порядке? — пес снова начинает расхаживать взад-вперед. Я поворачиваюсь к отцу и пожимаю плечами, затем прохожу остаток пути до дома. Как только место появляется в поле зрения, я прищуриваюсь на что-то похожее на темный автомобиль, припаркованный близко к кромке воды.

— Ты, бл*дь, издеваешься надо мной? — я срываюсь с места, и Бадди лает, преследуя меня. Я смутно слышу звук хлопающей дверцы грузовика моего отца, и когда моя нога касается нижней ступеньки крыльца, две руки обхватывают меня сзади за талию.

— Шай, успокойся, черт возьми, — рычит мой отец мне на ухо. — Не врывайся туда с мечом наперевес.

Мое дыхание вырывается резкими рывками, но он прав. Я ненавижу, что Тревор добирается до него раньше нас, но мне нужно успокоиться.

— Хорошо, я в порядке.

Папа отпускает меня, и я делаю успокаивающий вдох, но замечаю, что Бадди возвращается на середину дороги и смотрит на деревья.

Вместе мы поднимаемся по нескольким ступенькам на крыльцо, и мой отец стучит в парадную дверь.

— Лукас! Сынок, ты там? Открывай!

— Помогите!

— Заткнись!

Два мужских голоса.

Дерьмо!

Папа тянет меня за собой и толкает дверь.

— Какого черта?..

Я оглядываюсь и вижу, что посреди гостиной находится Тревор. Он сидит на стуле, его руки заведены за спину и закреплены скотчем, лодыжки выглядят также.

— Нэш, пожалуйста, вызовите полицию! — голос Тревора звучит слабее, чем я когда-либо слышала.

— Я так... — Гейдж сидит в углу, согнув колени и положив на них предплечья, его волосы растрепаны, свисают на глаза, которые пристально смотрят на меня. — Разочарован.

— Лукас…

Я хватаюсь за папины бицепсы.

— Это Гейдж, — шепчу я.

Гейдж усмехается.

— Не могу поверить, что тебя может привлечь такой мужчина, как этот. — Он указывает на Тревора, отвращение искажает его великолепное лицо. — Он уже дважды плакал. — Маниакальный смех срывается с его губ. — А у меня даже нет оружия!

Мой отец проходит вглубь комнаты, закрывая за нами дверь. Он переводит взгляд с Тревора на Гейджа, но в конце концов обращается к Гейджу:

— Что происходит, сынок?

Глаза Гейджа вспыхивают эмоциями от отеческого тона в голосе моего отца.

— Мистер Нэш... — он поднимается из своего сидячего положения, но не подходит ближе. Проводит рукой по волосам, чтобы пригладить их и выглядеть более презентабельно. — Приятно наконец-то познакомиться с Вами.

— Гейдж. — Мой отец кивает.

Глаза Гейджа находят мои, и его брови приподнимаются в молчаливом: «Ты ему сказала?»

Киваю в ответ. Как бы сильно я ни хотела ненавидеть Гейджа за совершенное, как сильно хочу рассказать ему, какую боль он мне причиняет, но не могу. Я должна верить, что он действует из чувства самосохранения, какой-то врожденной защиты, чтобы избежать любого рода эмоционального насилия. Боже, я больна, но все еще люблю его.

— Этот гребаный псих держит меня в заложниках! — Тревор нарушает молчание.

Гейдж закатывает глаза и неторопливо идет вперед. Мой пристальный взгляд пожирает его обнаженный торс и то, как его серые спортивные штаны свободно болтаются на узких бедрах. Он ходячее воплощение опасности и сексуальности. Его глаза останавливаются на моих.

— Он всегда был таким королем драмы?

Мой отец тычет пальцем в воздух.

— Кому-нибудь лучше начать говорить, или я вызову шерифа.

Гейдж свирепо смотрит на Тревора, отчего с лица моего бывшего исчезает то немногое, что было.

— Этот кусок дерьма появился на моем пороге, чтобы, бл*дь, допросить меня. Его попросили уйти. Несколько раз. Но он не ушел. — Он пожимает плечами. — Поэтому я затащил его внутрь и связал. — Он одаривает меня злобной ухмылкой. — Мы немного поболтали о его намерениях в отношении очаровательной Застенчивой Энн.

Это привлекает внимание и мое, и моего отца, а Тревор неловко ерзает в своих оковах.

— Похоже, у него были планы затащить тебя в Лос-Анджелес, но не для того, чтобы помочь с твоими карьерными целями. — Гейдж шлепает Тревора по затылку, заставляя его взвизгнуть. — Он собирался сделать тебя своей шлюшкой.

— Хa! Да, что ж, он мог бы попытаться. — Я пристально смотрю на своего бывшего парня. — Как будто я когда-нибудь позволю ему снова прикоснуться ко мне.

— Ты гребаная лгунья! — лицо Тревора напрягается, а на лбу вздувается вена. — Ты бы сделала все, что я попрошу, чтобы добраться до Лос-Анджелеса. Не веди себя сейчас так самодовольно. Ты трахалась со мной на протяжении всего обучения в колледже, только чтобы получить работу, и не...

— Достаточно. — Мой отец подходит к Тревору и поднимает его со стула. Со связанными запястьями и лодыжками папа перекидывает его через плечо. — Я буду снаружи. Позвоню Остину, чтобы он приехал и забрал этот мешок дерьма. Вы двое поговорите обо всем, о чем нужно поговорить, прежде чем сюда приедет шериф. А ты? — он смотрит на Гейджа сверху вниз. — Я доверяю тебе свою дочь. Не заставляй меня сожалеть об этом.

Гейдж становится немного выше.

— Да, сэр.

Удовлетворенный ответом Гейджа, мой отец направляется к выходу с дергающимся и раздраженным Тревором. Как только дверь закрывается, я смотрю на Гейджа. Между нами воцаряется тишина, мы оба бросаем вызов другому заговорить первым.

— Ты причинил мне боль.

Он откидывается назад, его плечи опускаются, взгляд направлен в пол.

— Я знаю.

— Почему? — это единственное слово вырывается как крик из моей души.

— Я думал... бл*дь. Видел тебя в больнице. Он поцеловал тебя.

Я резко втягиваю воздух.

— Ты был там? Это было не то, что ты думаешь...

— Лукас знал, что это не так. Он понял. — Он переминается с ноги на ногу и, наконец, переводит взгляд на меня. — Это был я. Я был... напуган. Думал, мы тебя теряем.

— Поэтому ты оттолкнул меня.

Его веки медленно опускаются. Это означает «да».

— Я не привык чувствовать это… — он погружает кончики пальцев в пространство между грудными мышцами, — …так глубоко. Это чертовски страшно. — Его серый взгляд встречается с моим. — А я никогда не боюсь.

Я чертовски хочу, чтобы его объяснение могло стереть память и избавить от душевной боли из-за совершенного им поступка.

— Ты никогда не будешь доверять мне настолько, чтобы полюбить.

Он делает шаг вперед, но, должно быть, видит что-то в выражении моего лица и останавливается.

— Это неправда. Я доверяю тебе. Доверяю. Но не могу потерять тебя, вот и все. Мы не можем жить без тебя, и это... — он глубоко вздыхает. — Как я могу тебе это доказать?

Я с трудом сглатываю и надеюсь, что то, что собираюсь сказать, не отбросит нас на два шага назад в том прогрессе, которого мы достигаем. Но я должна знать, что он доверяет мне, и это единственный способ.

— Расскажи мне, что произошло в ту ночь, когда погибла твоя семья.

Его лицо бледнеет.

— Ты возненавидишь меня, когда услышишь.

Я придвигаюсь ближе, пока мы почти не соприкасаемся, но отказываюсь делать первый шаг. Он потянется ко мне, когда будет готов.

— Никогда не смогла бы ненавидеть тебя, Гейдж.

— Думал, что я все испортил.

— Ты почти сделал это, но, к счастью для тебя, я так легко не сдаюсь.

— Ты должна отпустить нас, найти ту жизнь, которую ты заслуживаешь, Шай. — Его глаза сияют, и он опускает подбородок. — Я не могу обещать, что не причиню тебе боль снова.

— Конечно, ты можешь.

— Не могу. Это все так ново, и я так чертовски боюсь все испортить.

— Рискни, Гейдж. Доверься мне. Позволь понести часть этого груза за тебя. Расскажи, что произошло в ту ночь, когда погибла твоя семья.

Его руки обвиваются вокруг меня, и он зарывается лицом в мою шею, кожа его щек холодная и липкая на моем разгоряченном горле. Его большое тело обмякло на мне, что кажется желанным поражением.

— Почему ты намерена уничтожить меня, Шай? — он опускает свои стены, и моя грудь наполняется теплом, когда его доверие окутывает меня, как теплое одеяло. Его губы танцуют по моей коже. — Почему?

— Я не хочу уничтожать тебя. — Мой пульс стучит в ушах от дрожи в его голосе. Никогда не слышала, чтобы он был таким расстроенным. Я обнимаю его, прижимая к себе. — Хочу, чтобы ты позволил мне любить тебя.

Он отстраняется, его глаза мерцают, и я каким-то образом чувствую, что Лукас пытается пробиться. Обхватываю его челюсть обеими руками.

— Я люблю тебя, Гейдж. Люблю.

Его лицо искажается, как будто ему больно.

— Я причинил тебе боль. — Его голос становится как у капризного ребенка.

— Ты должен был поговорить со мной. Я бы все объяснила.

Черты его лица становятся холодными, отстраненными.

— Ни один мужчина не должен прикасаться к тебе губами.

— Гейдж, пожалуйста. Послушай меня. Дастин совершил ошибку, это точно. Он извинился. И знает, где мое место, что оно не с ним. — Я заглядываю ему в глаза, умоляя увидеть правду в моих. — Я не хочу никого, кроме тебя.

Легкая улыбка появляется на его губах.

— И Лукаса.

— Конечно, и Лукаса. — Я провожу большим пальцем по его нижней губе, и он закрывает глаза.

— Я не убивал их, — шепчет он.

Облегчение омывает меня, как самая теплая ласка. В глубине души я уже знаю, что Лукас и Гейдж не способны на убийство детей, но услышать это непосредственно от единственного выжившего той ночью человека заставляет меня успокоиться.

Он не убивал их.

— В ночь, когда они умерли... — он смотрит на свои руки. — Мама, она... умела наказывать. С ней это всегда было ментальной игрой. Я даже не знаю, что мы сделали в тот день, чтобы так сильно ее разозлить. — Он смеется, но это совсем не смешно. — Не то, чтобы ей когда-либо нужна была причина, чтобы издеваться над нами. — Выражение его лица становится мрачным, как будто кто-то щелкает выключателем. — Она позвала нас всех в комнату и вручила Майки нож.

Я поджимаю губы, сдерживая свои слова, рыдания и дыхание.

— Она приставила пистолет к голове Майки. Я помню, что он был серебристым. — Гейдж моргает, затем хмурится, как будто все это разыгрывается у него в голове. — Она сказала ему, что если он не зарежет нашу сестру, то всадит ему пулю в мозг.

Я хочу умолять его остановиться, спасти от кошмара его прошлого, но знаю, что ему нужно рассказать об этом так же сильно, как мне нужно это услышать.

— Майки плакал и умолял не убивать его. — Его голова склоняется набок, а холодные, затравленные глаза смотрят на меня. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы десятилетний мальчик умолял сохранить ему жизнь, Шай?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова, в то время как моя душа кричит о его боли.

— Он не мог этого сделать. Каждый раз, когда Майки подносил этот нож к ее маленькой шейке, она кричала, что не хочет умирать, умоляла сохранить ей жизнь. — Он ударяет себя кулаком по виску. — Я все еще слышу это!

Слезы наворачиваются на мои глаза и грозят пролиться.

— Мне так жаль... — шепчу я.

— Мама сказала ему открыть рот. — Он послушался. Его взгляд уплывает в сторону, чтобы ни на чем не фокусироваться. — Он всегда ее слушался. Был хорошим мальчиком. — Гейдж выныривает из воспоминаний, в которых находился, перемещая свой взгляд на меня. — Она положила его дрожащие пальцы на спусковой крючок, взяла нож и приставила его к горлу нашей сестры. Дала ему второй вариант. Покончить с собой, или она убьет Алексис.

— О, Гейдж... — я прикрываю рот, когда рыдание вырывается из моей груди.

— Он вышиб себе мозги, чтобы защитить ее. — Его руки вцепились в волосы так сильно, что я могла бы поклясться, что он вырвет их из головы. — Так много крови. И слез. Боже, страх в их криках был самым ужасным.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем он восстанавливает контроль и продолжает.

— Я думал, что, возможно, самоубийства моего брата будет достаточно, чтобы напугать нас и заставить подчиниться. — Его глаза встречаются с моими. — Я был неправ. Она отдала этот пистолет, забрызганный кровью нашего брата, Дэвиду. Алексис тяжело дышала. Он даже не колебался, вероятно, с нетерпением ожидая смерти, потому что это должно быть лучше, чем такая жизнь. Затем настала моя очередь. Она знала, что я скорее застрелюсь, чем позволю ей прикоснуться к моей сестре, поэтому со мной она проявила творческий подход. Заставила меня сделать выбор. — Он протягивает трясущиеся руки ладонями вверх. — Медленная смерть от ножа или быстрый выстрел в голову. — Его глаза блестят от слез. — Моя младшая сестра... Мне пришлось выбирать.

— О Боже...

— К тому времени она уже успокоилась. Может быть это был шок, но я знал, что она ушла куда-то глубоко в свою голову. С болезненным удовлетворением мать наблюдала, как все мои братья и сестра получили пулю в голову. Но это моя вина... Это была моя работа — обеспечивать их безопасность. Я не нажимал на курок, но был ответственен за их смерть.

— Гейдж, нет. У тебя не было выбора; ты был ребенком, а она — животным.

Медленная, кривая улыбка расползается по его лицу.

— Тогда настала моя очередь.

— Что случилось? — я сглатываю, не уверенная, что хочу или могу справиться с ответом.

— Она засунула пистолет мне в рот, но удержала спусковой крючок. Все были мертвы, ей не кем было меня шантажировать. «Ты худший из них. По тебе никто не будет скучать. Ты никто», — сказала она. Ее глаза были почти черными. Я это помню. Это было как... как будто она была под кайфом от предвкушения кровопролития. Я знал, что умру. Черт возьми, после того, что видел, я был готов. Приветствовал это. Она нажала на спусковой крючок. Это сбило меня с ног, и я просто лежал в луже мозгов и крови моих братьев и сестры, а потом... — Его взгляд встречается с моим, возвращая его из кошмара. — Я понял, что все еще дышу. Позже, в больнице, Лукас узнал, что именно этот угол спас нас. Место под языком, вот здесь. — Он указывает на шрам у себя под челюстью. — Она уронила пистолет мне на грудь, и я помню ее смех. — Он издает смешок, но его лицо искажается от боли. — Окруженная ужасным месивом из мертвых тел своих детей — она смеялась. Тогда я потерял самообладание и ничего не мог с этим поделать. Я присоединился к ним. Захлебывался собственной кровью, но был счастлив. Взял пистолет, взволнованный тем, что, как я знал, собирался сделать дальше.

— Гейдж... — страх прокатывается по мне, и как бы отчаянно я ни ждала следующих слов, которые сорвутся с его губ, чтобы услышать то, что уже знаю, я дрожу.

Он обхватывает мою челюсть обеими руками и крепко держит голову, чтобы я не могла отвести взгляд.

— Я был спасен, чтобы выполнить это единственное задание — отомстить. Я приподнялся, — на его губах появляется томная усмешка, — и выстрелил этой сучке между глаз.

Я втягиваю воздух, и, как ни странно, слез нет.

— Ты не убивал свою семью. — Никакого страха. Даже отвращения. Только облегчение. Уважение. И чувство справедливости. — Но... ты убил свою маму.

— Она убила меня первой. — Его руки отпускают меня, и он делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами. — И, Шай?

— Да?

За криками голосов снаружи следует топот сапог по крыльцу.

О нет, шериф. Наше время истекло.

Он поворачивается ко мне и мягко улыбается, когда единственная слеза скатывается с его глаз.

— Я тоже тебя люблю.

Дверь распахивается, и в гостиную врываются полицейские с пистолетами наперевес.

— Нет! — я двигаюсь инстинктивно, чтобы защитить Гейджа, прикрыть его своим телом. — Что такое? Что ты делаешь? — помощник шерифа хватает меня сзади и тащит в дальний конец комнаты.

Помощники шерифа окружают Гейджа, но он не убегает и не сводит с меня глаз. Они заламывают ему руки за спину.

— Лукас Мензано, Вы арестованы за...

— Арестован? — я брыкаюсь, чтобы освободиться от захвата помощника шерифа. — За что? Он ничего не сделал!

Он моргает, и выражение его лица становится напряженным от замешательства.

— Что случилось?

Печаль тянет меня на колени.

— Лукас! О Боже, Лукас! — наконец, наворачиваются слезы.

— Я не понимаю, — говорит он одному из помощников шерифа. — Что происходит? — его пристальный взгляд ищет мой, и он секунду изучает мое лицо, скорее всего, видя остатки эмоций и слез после признания Гейджа. — Что вы делаете? Почему вы ее держите? — он борется в их захвате, мышцы верхней части его тела напрягаются под обнаженной кожей.

— Лукас...

Лукас

Боль, которую я могу вынести. Жжение в моих плечах, когда я пытаюсь освободиться, боль в ногах, когда толкаюсь, чтобы добраться до Шайен, все это вечеринка по сравнению с режущей болью, когда я вижу, как она плачет.

Ее глаза опухшие, налитые кровью и мокрые от слез.

Что случилось?

Замешательство делает все заторможенным. Как будто мои мысли не могут догнать реальное время. Но ничто не имеет значения, кроме беспокойства Шай.

— Прекрати бороться, сынок. — Я игнорирую помощника шерифа и пытаюсь высвободить руки, когда меня толкают между лопаток, чтобы заставить двигаться. — Успокойся, и мы все уладим.

Нэш прокладывает себе путь через человеческую баррикаду к Шайен, и я вздыхаю с облегчением, зная, что он с ней. Он никогда и никому не позволит прикоснуться к ней. Нэш переводит на меня свой холодный голубой взгляд, и я сопротивляюсь желанию вздернуть подбородок.

Я не делаю ничего плохого, по крайней мере, насколько помню.

Последнее воспоминание о том парне, Треворе, который комментировал Шайен, а затем Гейдж толкнул меня в темноту.

Страх пульсирует по моим венам, когда мысль сильно ударяет меня.

Гейдж навредил Тревору?

Я быстро провожу инвентаризацию, мои костяшки пальцев не болят, никаких повреждений, которые могут выдать какую-то физическая драка.

У меня нет оружия, так что?..

Полиция вытаскивает меня на крыльцо, и лающий Бадди бросается мне под ноги.

— Все в порядке, приятель. Все будет хорошо. — Фасад моего дома выглядит как автостоянка, заполненная парой джипов полиции, машиной Тревора, фургоном и грузовиком Нэша. — Что случилось?

— Мы надеялись, что Вы сможете нам рассказать, — говорит помощник шерифа, ведущий меня к джипу.

Я бы хотел, чтобы я мог.

Фары светят, когда подъезжает еще один грузовик, на этот раз коричневый, с надписью ШЕРИФ золотыми буквами на боку.

В этот момент передо мной появляется Шайен и обнимает за шею.

— Все будет хорошо, Лукас. Обещаю. Я найду способ вытащить тебя из этого.

Если бы у меня были свободны руки, я бы прижал ее к себе, но у меня нет такой возможности, поэтому просто утыкаюсь носом в ее волосы и вдыхаю столько, сколько могу.

Нэш тянет ее прочь, но она вырывает руку.

— Стой, я просто хочу попрощаться.

Я перевожу взгляд с Нэша на Шай, надеясь разгадать, что она имеет в виду. Она притягивает мое лицо к своему.

— Почему попрощаться, Шайен?

Ее губы дрожат, но она сильная и сдерживает слезы.

— Не волнуйся, хорошо?

Пожимаю плечами, но мое тело кричит, что я должен быть более чем обеспокоен.

— Хорошо.

— Ты доверяешь мне?

Тень улыбки щекочет мои губы.

— Да.

Она вздыхает и приподнимается на цыпочки.

— Я люблю тебя.

Мои веки закрываются, когда тепло ее слов распространяется по мне и вдыхает жизнь в мою душу. Мягкий жар ее губ касается меня в медленном поцелуе, прежде чем она прижимается своим лбом к моему.

— Я тоже тебя люблю.

— Лукас Мензано? — шериф Остин подходит ко мне с мрачным лицом. — Вы арестованы за нападение на Саманту Кроуфорд.

Звук рыданий Шайен прорезает ночь и проникает прямо в мою грудь.

Глава 38

Лукас

— Вы говорите, что были дома в ту ночь, о которой идет речь? — Гэри, помощник шерифа, допрашивающий меня, смотрит с недоверием.

Мы уже обсуждали это несколько раз, и независимо от того, насколько творчески он подходит к формулировке вопроса, мой ответ все тот же. 

— Да, сэр, насколько я помню.

Он наклоняется через стол, его предплечья поддерживают его вес. 

— И у Вас нет никого, кто мог бы подтвердить вашу историю?

— Нет, сэр.

Он с раздражением откидывается на спинку стула и качает головой. 

— Свидетели говорят, что вас видели выходящим из дома жертвы сразу после шести утра.

— Нет, я никогда не был в доме Сэм. — Тошнота ползет по моему животу. 

Кто-то видел меня, или, скорее, Гейджа? 

После того, как темнота отступает, я не чувствую никакой разницы. Мои мышцы не слабые или болезненные; на теле не остается следов драки, на одежде нет крови, но я был в душе. Полагаю, что любые улики могли быть смыты.

— Правда ли, что у вас с жертвой были какие-то сексуальные отношения?

Опускаю голову и ищу мужество, которое потребуется, чтобы быть честным. Если я хочу остаться в Пейсоне, попробовать стать хорошим человеком, таким, которого заслуживает Шай, мне нужно признать то, кем я являюсь. Смотрю на него и надеюсь, что то, что собираюсь сказать, не приведет меня в тюрьму или, что еще хуже, в лечебницу. 

— И да, и нет.

— Не хотите уточнить?

Я ерзаю на своем сиденье, мои руки немеют от наручников. 

— Я… эм… Со мной жестоко обращались в детстве. Мой разум не такой, как у большинства людей, и из-за этого я отключаюсь. Это как лунатизм, только я бодрствую, но я... не здесь. Поэтому не могу вспомнить, чтобы у нас с Сэм были какие-то сексуальные отношения, но я слышал, что мы... переспали.

Он ничего не говорит, шокированный.

Его глаза сужаются. 

— Сотрудники в «Пистолс Питс», которые видели вас вместе, сказали, что вы двое поцапались и что вы, — он пролистывает несколько страниц в маленьком блокноте на спирали, — повалили ее на пол. — Он смотрит мне в глаза, провоцируя меня на ложь. — Это правда?

Я сглатываю, зная, как плохо это должно выглядеть. 

— Да, сэр, думаю, что это может быть правдой.

Он поднимает брови.

— Я выпил несколько бутылок пива, а Сэм начала целовать меня. Мне это не понравилось, и я хотел, чтобы она оставила меня в покое. Я... эм… — был в бессознанке — … Я не помню, что произошло после этого. — Выдыхаю. Это было сложнее, чем я думал.

Осуждение очевидно в его взгляде. 

— По словам людей в баре, после ссоры с Сэм вы ушли с Шайен Дженнингс.

Я киваю, не потому, что помню, а потому, что это история, которую мне рассказала Шай.

— У вас с Шайен, похоже, все серьезно.

Мои глаза сужаются, и я снова киваю. 

— Я влюблен в нее. Для меня это настолько серьезно, насколько возможно.

— Вы знаете, что Шай и Сэм были подругами давным-давно. Сэм сейчас с бывшим Шайен. — Он пожимает плечами. — Ревность — мощный мотиватор.

— Я не избивал Сэм. — Я просто не могу это доказать.

Он хлопает ладонями по столу. 

— Точно. Ладно, уже поздно, и мне нужно домой. Я собираюсь посадить Вас в камеру, и мы разберемся с этим утром.

Камера.

Мое сердце колотится, когда он выводит меня из комнаты для допросов в одну из шести или семи камер предварительного заключения. Зарешеченная дверь ведет к мягкой скамейке и единственному туалету. Я замираю, мое тело отвергает команду двигаться. С твердым нажимом Гэри я вхожу внутрь, и мою кожу покалывает от беспокойства.

Дверь закрывается, и я подпрыгиваю от громкого лязга металла о металл.

— Отойдите, вытяните руки, и я сниму наручники.

Делаю, как мне сказали, и приток крови возвращается к моим пальцам.

— Лукас. — Гэри наклоняет голову, изучая меня. — Проблема с вашим разумом, это что-то, что вы не можете контролировать?

— Не могу. Когда это происходит, я беспомощен.

Он кивает и избегает моего взгляда. 

— Поспите немного.

Свет гаснет, и я могу немного успокоиться, оставаясь один в темноте. Запах дезинфицирующего средства и спертый воздух окружают меня, и от клаустрофобии покалывает кожу. Я ложусь на скамейку, закрываю глаза предплечьем и представляю, что в постели в доме у реки, и это помогает ослабить панику.

Что бы ни делал, кажется, я не могу уберечь себя от неприятностей.

Свидетели говорят, что видели меня у Сэм, и я не могу этого отрицать, потому что в моей памяти пробел.

Тот, кто говорит, что видел меня у Сэм, должно быть, лжет, но это мое слово — слово обвиняемого и оправданного преступника — против свидетельских показаний.

Как только станет известно, что я сплит, меня не спасет даже моя невиновность.

Шайен

Я открываю дверь в дом отца далеко за полночь и нахожу его на знакомом месте на кухне. После того, как Лукаса арестовывают, я задерживаюсь в доме у реки с Бадди и убеждаюсь, что он накормлен и в тепле, прежде чем сесть и поговорить с его пушистыми маленькими ушками. Я притворяюсь, что разговариваю с собакой, но на самом деле обращаюсь к своей маме. Прошу у нее совета и молюсь, чтобы она помогла Лукасу каким-нибудь божественным вмешательством, чтобы освободить его от этого нелепого обвинения.

Мой папа опирается локтем на стол, подпирая голову рукой, и ставит перед собой небольшой стакан с янтарной жидкостью.

— Привет, пап. — Я бросаю ключи на кухонную стойку и опускаюсь на стул напротив него.

— Шай, ты в порядке? — он откидывается назад на своем месте.

— Нет.

— Не расскажешь мне, что происходит между тобой и Лукасом?

Я моргаю, глядя на него, и впервые не нужны все мои укрепленные стены и стальной настрой, чтобы сказать ему, что именно у меня на сердце. 

— Я влюблена в него, папа.

— Подумать только. — Он берет свой стакан и делает глоток. — Кажется, он чувствует то же самое, и я его не виню.

Мои губы дрожат, а грудь пульсирует от его тихого комплимента.

— Знаешь, ты так на нее похожа.

Я вздрагиваю и подавляю надежду, расцветающую в моей груди. 

Ты совсем не похожа на свою маму. 

Его слова звенят в моих ушах, и я качаю головой. 

— Например, чем?

Он вздыхает, и с его губ срывается тихий смешок. 

— Знаешь, твой дедушка был не слишком доволен тем, что его дочь влюбилась в бледнолицего. Он сделал почти все возможное, чтобы разлучить нас.

Я ухмыляюсь, вспоминая истории, которые рассказывала моя мама о том, что у нее с папой были тайные места для встреч, как она проводила время с парнем, с которым выросла в резервации, и платила ему, чтобы он вел себя как ее парень, чтобы ее отец от нее отстал. 

— Она мне рассказывала.

— Женщина была чертовски упряма. — Он потирает затылок и опускает подбородок. — Боже, я скучаю по ней.

Мой инстинкт — сказать что-нибудь, чтобы утешить его, слова силы, которые удержат его цельным, но я задыхаюсь от горя. 

Я тоже по ней скучаю.

— Знаю, когда ты уехала в колледж, я сказал, что ты совсем не похожа на нее. — Его глаза светятся уязвимостью, которую я не видела в нем с того дня, как мы потеряли маму. — Я солгал. Ты так похожа на нее, что это пугает меня до смерти.

— Пап... — у меня перехватывает дыхание, и одинокая слеза скатывается по моей щеке.

— Было невыносимо потерять ее. А потом я потерял и тебя. Теперь ты вернулась, и, — он качает головой, — я не могу потерять тебя снова.

— Ты не потеряешь меня, папа. Я никуда не собираюсь.

— Можешь пообещать мне, что парень безопасен? — он наклоняет голову. — Я бы поспорил, что с ним все в порядке, но не буду рисковать твоей безопасностью.

— Я... да, я имею в виду...

— Мне не нравится этот парень Тревор, но факт в том, что Лукас его связал.

Я открываю рот, чтобы защитить Лукаса, но захлопываю без единого возражения. 

— Он это заслужил. Нельзя устраивать засаду на человека в его доме посреди ночи, особенно на такого, как Лукас.

— Я чувствую себя ужасно из-за жизни, которую мальчик был вынужден вести. Понимать, как это может испортить ребенка. Он всегда казался порядочным парнем. И теперь ты влюблена в него. — Он осушает свой стакан и встает. — Твоя мама была слепа к моим недостаткам. Я чувствовал себя самым счастливым человеком в мире и воспользовался тем, что она их не видела. Не совершай ту же ошибку, детка. Ты видишь красные флажки, ты бежишь. — Он наклоняется и целует меня в макушку. — Я не потеряю и тебя тоже.

Смотрю, как мой отец неторопливо идет по коридору, как человек, тащащий за собой груз тысячи жизней.

Видишь красные флажки. Ты бежишь.

Не в этот раз. 

Мне надоело убегать.

Глава 39

Шайен

— Мне очень жаль, Шайен, но часы посещений начинаются только через тридцать минут. — Диана, регистратор в больнице, сочувственно улыбается мне.

Я должна увидеть Сэм. Должна разбудить ее, умолять пройти через это, чтобы она могла дать мне информацию, которая освободит Лукаса.

Мои пальцы сжимаются на стойке передо мной, и я пытаюсь сохранять спокойствие. 

— Знаю, и я бы ни за что не хотела, чтобы у тебя были неприятности, но ты действительно думаешь, что они будут из-за жалких тридцати минут? — я жду возможности увидеть Сэм еще до восхода солнца, и с каждым часом вижу, как решимость Дианы тает. — Пожалуйста, если что-нибудь случится, и она не проснется, я... — в моем горле образуется комок при одной мысли о том, что Сэм может не оправится от всего этого. Что у меня никогда не будет шанса сказать, как мне жаль, что я дерьмовая подруга.

— Извини, Шай…

— Пожалуйста. Я здесь схожу с ума. — Только она может помочь освободить Лукаса, и я должна достучаться до нее… хотя бы попытаться.

Она тяжело вздыхает и наклоняется ко мне. 

— Я собираюсь сбегать в туалет. — Крошечный подъем ее бровей — это все, что она дает, прежде чем повернуться спиной и уйти.

Когда Диана исчезает из поля зрения, я спешу к двойным дверям и молюсь изо всех сил, чтобы меня не поймали. После прохождения через них, кажется, никого не волнует, что я там, за исключением нескольких вопросительных взглядов медсестер, от которых я отмахиваюсь, ведя себя так, как будто принадлежу этому месту, прогуливаясь по коридорам больницы.

Иду вдоль пронумерованных дверей, пока не добираюсь до Сэм. Ее дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь, чтобы увидеть, что она лежит в темноте одна и все еще без сознания. На цыпочках захожу внутрь, закрываю дверь и сажусь на стул, ближайший к ее кровати.

Предполагаю, что ее родители будут здесь, когда откроются часы посещений, но мне не нужна аудитория для того, что я должна сказать.

Нежно обхватив ее распухшие пальцы, я опускаю лоб к нашим соединенным рукам. 

— Сэм, пожалуйста, проснись. Я знаю, что не заслуживаю твоей дружбы. Не заслуживаю твоей помощи, не после того, как оставила все между нами. Мне так жаль. Я должна была быть тебе лучшей подругой.

Мои слова растворяются в ритмичных звуках медицинского оборудования, когда оно пищит и шипит вокруг нас. Тошнота подкатывает к животу, пока вина и стыд разъедают мои внутренности. Я уехала из Пейсона, чтобы избежать чувств, и закрылась от каждого человека, который убивал оцепенение, из которого я отказывалась выходить. Это никогда не было связано с городом, а только с людьми в нем. С их любовью ко мне и нашей семье, с их заботой и даже с жалостью. После смерти мамы я задыхалась от этого. Все это слишком сложно усвоить и больше, чем я когда-либо могла переварить. Так что вместо того, чтобы даже пытаться, я сбежала.

Ожесточаюсь, чтобы не чувствовать. Никаких друзей, бессмысленный секс с кем-то, кого терпеть не могу, выбор самой бесчувственной из доступных работ. Потом меня увольняют, и к кому я обратилась, когда мне нужна была помощь? К людям, которых бросила, даже не оглядываясь назад. Они должны ненавидеть меня. По крайней мере, игнорировать.

Но они этого не делают.

Они обнимают меня.

Делаю глубокий вдох, и меня охватывает чувство спокойствия. Я смотрю на Сэм, как ее грудь поднимается и опускается вместе с аппаратом ИВЛ. 

— Возвращайся к нам. Не позволяй этому стать концом. — Мой нос горит, а глаза наполняются слезами. — Знаю, это эгоистично, но я хочу еще время, чтобы компенсировать потерю нашей дружбы. — Опираюсь локтями на кровать. — Сожалею о том, что произошло тогда в баре с Лукасом. Если бы я не испортила отношения между нами давным-давно, ты бы знала, что у меня есть к нему чувства. — Я смаргиваю слезы, представляя его запертым в камере. — Я люблю его, Сэм. И он тоже любит меня. — Опускаю лоб и смахиваю слезы, когда они вырываются на поверхность. — У него никогда не было никого, кто мог бы его спасти, и я не буду еще одним человеком в списке людей, которые его подвели. Больше никогда не брошу того, кого люблю.

Тихо проходят минуты и переходят в следующие, и впервые с момента смерти мамы я молюсь. Посылаю искренние просьбы и умоляю Бога, чтобы Сэм пережила это. Чтобы Лукас, наконец, получил перерыв, которого он так отчаянно заслуживает, и у него появился бы шанс прожить жизнь, свободную от страха и наполненную миром.

Погруженная в свои молитвы, я вздрагиваю при звуке шепота моего имени.

Моргая, я открываю глаза и вижу, как миссис Кроуфорд снимает свою сумочку и ставит ее на пол, прежде чем подойти ко мне.

— Ты рано. — Ее взгляд перемещается с меня на Сэм, и она хмурится.

Я слежу за ее взглядом, и мое сердце сжимается от того, что она должно быть чувствует, видя свою дочь в таком состоянии. 

— Да, мне нужно было увидеть ее.

Она переходит на другую сторону кровати и садится на край. 

— Полагаю, ты слышала, что они арестовали того тихого мальчика для допроса.

Я киваю. 

— Он этого не делал. Не могу это доказать, но я просто... что-то не так.

Она мычит в согласии. 

— Все в этом далеко не так. — Ее руки держат свободную руку Сэм, и она наклоняется, чтобы поцеловать ушибленный лоб своей дочери.

— Да. Я лучше пойду. — Хочу зайти и посидеть с Лукасом так долго, как получится. Посылаю маме Сэм, как я надеюсь, ободряющую улыбку. — Позвоните мне, если она проснется?

— Конечно.

Я нежно целую Сэм в голову и посылаю последнее безмолвное сообщение. 

Проснись. Помоги мне спасти его.

Лукас

Время течет медленно, а сон отказывается приходить. Я смотрю в потолок этой маленькой камеры, потому что каждый раз, когда закрываю глаза, вижу только Шайен. Во время моего ареста ее лицо омрачает мука. Звук ее протестующего крика звенит у меня в ушах до сих пор, и осознание того, что она где-то далеко, причиняет мне боль и убивает сильнее, чем возможность того, что я сяду в тюрьму за преступление, которого не совершал.

— Мензано.

Я съеживаюсь при звуке своей фамилии, но сажусь и опускаю ноги на пол. Спину сводит от лежания на стальной платформе с тонкой обивкой.

— К вам посетитель. — Помощник шерифа, которого я никогда не встречал, распахивает дверь.

Вспышка темных волос заставляет мое сердце бешено колотиться, и я бросаюсь к решетке как раз в тот момент, когда глаза Шайен находят мои. Она благодарит помощника шерифа и подходит, чтобы встать прямо за ярко-желтой линией, нарисованной на бетоне. Ее глаза скользят по моему лицу, шее, груди и к ногам.

— Они сказали, что я не могу подойти достаточно близко, чтобы прикоснуться к тебе. — Боль в ее голосе заставляет все внутренности за моими ребрами болеть.

— Все в порядке. Видеть тебя достаточно.

Она наклоняет голову, щурясь. 

— С тобой все в порядке?

Жар ползет по моей шее от того, как я, должно быть, выгляжу за решеткой в своих спортивных штанах и одолженной футболке. 

— Я в порядке. Да.

С ее губ слетает вздох, и плечи немного опускаются. 

— Это все ошибка, Лукас. Точно ошибка.

— Знаю. То есть я уверен, что не причинил бы вреда Сэм, и Гейдж...

Это самонадеянно говорить, что он тоже никогда не причинил бы ей вреда?

— Она не была угрозой для тебя, Лукас. Он этого не делал, но... — она изучает комнату, четко замечая несколько камер, стратегически расположенных и направленных в нашу сторону. — Теперь они знают о тебе.

Я киваю.

— Они будут думать худшее о том, чего не понимают.

— Шай, не беспокойся обо мне. Пусть проведут расследование, и правда выйдет на свет. Все будет хорошо. — Не уверен, что так и будет, но я лгу, чтобы ей стало лучше.

Ее глаза слезятся и краснеют. Темные вспышки появляются в моем периферийном зрении. Я запихиваю его обратно, но он снова пытается вырваться, на этот раз все сопровождается ощущением, которое сжимает мое горло. Ха, это что-то новенькое. Я моргаю и пытаюсь расслабиться, но подергивание губ выдает меня.

— Что? — она фыркает. — Почему ты улыбаешься?

Проникаю глубоко в свой разум и переполняюсь яростным беспокойством за Шайен, похожим на то, что я уже чувствую, но как-то более... собственнически. 

— Теперь он также защищает и тебя.

Ее брови сводятся вместе, и она изучает меня. 

— Откуда ты знаешь?

Я пожимаю одним плечом, пораженный тем, что впервые могу понять, что чувствует Гейдж, и распознать его. 

— Ему не нравится, что ты расстроена. — Еще больше темных пятен в моем видении, но я сдерживаю это. — Он пытается столкнуть меня в темноту.

— Лукас... Ты можешь с ним общаться?

Я копаюсь в своих мыслях, исследую самые глубокие пещеры своих чувств. 

— Нет, но когда ты расстраиваешься, он пытается взять верх. Сначала я думал, что он защищает меня от твоего гнева или чего-то еще, но теперь Гейдж позволяет мне чувствовать то, что чувствует он. Думаю, он пытается, — наши взгляды встречаются, — утешить тебя. Мы любим тебя, Шай.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке к приоткрытым губам. 

— Я тоже люблю вас, ребята. — Я ухмыляюсь, и безумная улыбка растягивается на ее прекрасном лице. — Мы довольно долбанутая пара, Лукас.

Моя улыбка исчезает, когда изучаю женщину передо мной, способную на большую любовь, чем я когда-либо видел, и более красивую, чем заслуживает любой мужчина, особенно мы. Но мы никогда ее не отпустим. 

— Со мной никогда и не было бы по-другому.

— Я хочу обнять тебя.

Жар взрывается в моей груди. 

— А я хочу поцеловать тебя.

Она краснеет и подпрыгивает, когда открывается большая металлическая дверь, ведущая в полицейский участок, и входит шериф Остин. Его глубокий хмурый взгляд заставляет мой живот сжиматься от беспокойства, и он смотрит на Шайен, прежде чем двинуться к нам.

— Остин, в чем дело? — Шай движется ко мне, но остается на своей стороне линии безопасного расстояния.

Взгляд шерифа скользит по мне, и он расправляет плечи, что заставляет меня бессознательно выпрямиться, мысленно готовясь к тому, что он сообщит, как я предполагаю, плохие новости.

— Сынок, хотел зайти, чтобы сообщить тебе, что Сэм очнулась, и врачи разрешили ей говорить.

Я тяжело выдыхаю и киваю.

— Это здорово. Когда ты пойдешь допрашивать ее? — голос Шай дрожит от волнения.

Шериф смотрит на часы. 

— Гэри должен сейчас подъехать туда. — Его глаза находят Лукаса. — Я скоро вернусь, чтобы сообщить, что мы получим.

— Спасибо.

Он кивает и отворачивается от нас, крича через плечо, что у Шай осталось всего десять минут.

Ее яркая улыбка поворачивается ко мне. 

— Вот оно! Это может снять тебя с крючка!

— Да, но если это был Тень, сможет ли она дать какую-нибудь информацию, которая бы вытащила меня? Что, если она не видела его лица или не слышала его голоса, и не будет никаких доказательств, разве это не оставит меня на плахе?

Ее улыбка исчезает, и я тут же жалею о своих словах.

Показания Сэм решают мою судьбу, так или иначе.

Шайен

— Время вышло! — кричит помощник шерифа с порога. — Попрощайтесь.

Я выпрямляю спину и вкладываю в свои слова столько силы, сколько могу. 

— Я не уйду.

Лукас улыбается, на самом деле улыбается!

— Шай, тебе нужно уйти. — Длинные пальцы Лукаса сжимаются вокруг прутьев камеры, от его улыбки у меня все тает внутри.

— Может быть, не в этой комнате, но я буду ждать в офисе шерифа. Я хочу быть здесь, когда они вернутся, и тебя нужно будет отвезти домой, когда отпустят.

Он хмурится, выражение его лица становится серьезным. 

— Думаю, мы должны быть готовы к худшему. Они провели расследование, Шай. И знают мое досье, что меня судили за убийство моей семьи.

— Присяжные признали тебя невиновным.

Его глаза встречаются с моими. 

— По техническим причинам.

Я тяжело сглатываю и сопротивляюсь желанию придвинуться ближе и взять его руки в свои. 

— Ты думаешь, что убил свою семью, Лукас?

— Нет. Я любил своих братьев и сестру. Не могу представить, чтобы Гейдж причинил им боль.

— А маму? — мне нужно знать, наконец, правду о том, что он знает, или, по крайней мере, о том, что, по его мнению, произошло той ночью.

Выражение его лица становится жестким. 

— Я хотел, чтобы она умерла, да. Но не могу представить себя убивающим кого-либо, какими бы злыми они ни были. Однако Гейдж — это совсем другая история.

Я киваю на его шрам. 

— А это?

Он пожимает плечами. 

— Думаю, моя мама убила их, попыталась убить меня, а затем покончила с собой. Это то, что решили присяжные, поэтому это то, во что я верю.

Даже если это неправда, Лукас никогда не смог бы жить с самим собой, если бы знал, что отнял жизнь. 

Если власти когда-нибудь узнают, потащат ли они его на повторное слушание?

Лучше ему оставаться в неведении.

Дверь распахивается, вырывая меня из моих мыслей, и мой желудок подскакивает к горлу. 

Это они? Есть ли у них ответы?

Входит помощник шерифа и машет мне рукой, чтобы я уходила. 

— Время вышло, Шай.

— Еще пять минут? — я демонстрирую свою самую надутую гримасу.

— Ни единого шанса. Я уже дал тебе больше времени, чем должен был. — Он указывает на дверь. — Проваливай.

Я вздыхаю и смотрю на Лукаса, так сильно желая прикоснуться к нему перед уходом, утешить нас обоих хотя бы на секунду. Он, кажется, читает мои мысли и отходит от решетки. 

— Иди, Шай. Все будет хорошо.

— Я люблю тебя, и скоро увидимся. — У меня сводит живот, и я молю Бога, что сказала ему правду.

— Шайен, проваливай! — кричит помощник шерифа, и я ухожу от Лукаса, каждый метр расстояния между нами увеличивает ужас в моем животе.

Лукас

В камере, в которой меня держат, нет окон, так что время относительно, и кажется, что прошло уже несколько дней с момента ухода Шайен. Я пересчитываю кирпичи на внешней стене, количество заклепок в металлических перегородках и прутья в камере. Несколько раз.

После того, что кажется целой вечностью, дверь, наконец, открывается, и я смотрю вверх, чтобы увидеть, как входят шериф Остин и Гэри; их лица непроницаемы. Я молчу, пока они подходят к камере, мой пульс стучит в ушах. Глаза расширяются, когда шериф достает ключи из кармана и открывает дверь моей камеры.

— Мистер Мензано. — Взгляд Остина мрачен и устремлен на меня. — Ценю твое терпение во всем этом. — Он распахивает дверь. — Кажется, нас ввели в заблуждение лжесвидетели. Ты можешь идти.

Камера открыта, но я не решаюсь выйти, как будто все это какая-то шутка, чтобы усилить мое наказание. 

— Я не понимаю.

— Саманта смогла опознать одного из своих...

— Клянусь Богом... — мы все поворачиваемся к двери на звук голоса Шай. — Если ты попытаешься остановить меня, я отправлю твои яйца в полость твоего тела, Том!

Она врывается в комнату, и губы Остина дергаются, когда он кивает побледневшему Тому, чтобы тот отошел и впустил ее.

Ее глаза находят мои, но быстро устремляются к открытой двери камеры. 

— Что происходит? — она смотрит на Остина. — Куда вы его ведете?

Он делает шаг назад и указывает на меня. 

— Я только что объяснял Лукасу, что Саманта точно опознала…

Она ахает и прикрывает рот.

— Лукас не был тем человеком, который напал на нее.

Она бросается ко мне, и у меня как раз достаточно времени, чтобы собраться с силами, прежде чем ее тело врезается в мое, отбрасывая меня на шаг назад. 

— Я так и знала! Знала, что правда всплывет на поверхность.

Крепко обнимаю ее, чувствуя, будто проходят годы с тех пор, как я держал ее в руках. Ее мягкое, теплое тело тает в моем, и она зарывается лицом в мою шею, губы танцуют поцелуями на моей челюсти и шраме. Моя кровь бурлит в венах от необходимости остаться с ней наедине, и темнота затуманивает мое зрение, пока Гейдж пытается получить свой шанс с Шай. Хреново для него. Я утыкаюсь носом в ее шею, вдыхая пьянящий аромат шампуня, и мои мышцы расслабляются. Ему придется подождать.

Откашливание отрывает нас от воссоединения, и я отпускаю Шай только настолько, чтобы обнять ее за плечи.

Остин ухмыляется и мотает головой в сторону выхода. 

— Если у вас двоих есть минутка, мы можем пойти в мой офис, и я все объясню.

Взявшись за руки, мы следуем за ним из камеры и через участок в его кабинет. Я сажусь, но хватаю Шай, когда она садится слишком далеко от меня, и сажаю ее к себе на колени. Она пищит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами и улыбкой. Не знаю, что на меня находит, но теперь, когда она рядом, мне кажется неправильным, что мы не прикасаемся друг к другу.

Остин садится за свой стол, перебирает несколько бумаг и откидывается назад.

 — Вот, что мы знаем. Саманта Кроуфорд, наконец, проснулась этим утром.

Спина Шай выпрямляется. 

— С ней все в порядке?

— Похоже, она полностью восстановится физически. Психически — это совсем другая история. — Он пристально смотрит на Лукаса. — Тебя подставили.

— Подставили? — рука Шай сжимается в кулак на коленях. — Кто?!

Я ерзаю на своем стуле и провожу ладонью по ее бедру, пока ее мышцы не расслабляются.

— Мужчина, который напал на нее, сказал, что его зовут Лукас Мензано. Я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы знать, что большинство людей, совершающих преступления, не называют своих полных имен жертвам. Затем мы получили анонимную наводку. И заметили, что наводка поступила с номера, связанного с таксофонами. Когда мы отследили его, то обнаружили, что звонок был сделан на шоссе I-87. Гэри пошел и получил копию записи с камер видеонаблюдения, и парень, который дал наводку, не был похож на местного, как он утверждал. — Он сжимает челюсть. — Сэм поделилась, что было очевидно, что мужчине, который напал на нее, было некомфортно избивать женщину. Он закончил то, зачем пришел, и, думая, что она потеряла сознание, снял маску и подавился или его вырвало в нее. Она хорошо рассмотрела его лицо, и исходя из описания, ну, мы подумали, что это звучит знакомо. — Он откидывается назад, раскачиваясь на стуле. — Мы показали Сэм крупные планы с камеры наблюдения, и она точно опознала нападавшего.

— Боже мой... — робкий шепот. — Лукаса подставил...

Я смотрю туда-сюда между ними.

 — Кто?

Глаза Остина становятся жестче, и он практически рычит имя мужчины.

Она ахает и переводит ошеломленный взгляд на меня. Я зачарованно наблюдаю, как ее шок превращается в ярость.

— Тревор Питерсон. — Остин повторяет это, и только тогда до меня наконец доходит.

Она качает головой, и ее тело снова напрягается. 

— Он подставил тебя, чтобы создать историю для этого дурацкого канала в Лос-Анджелесе! Не могу в это поверить! — ее тон похож на пронзительный визг. — Ублюдок!

Я погружаю пальцы в волосы Шай на затылке, надеясь расслабить ее. Как бы все это ни раздражало, Сэм здесь настоящая жертва, я теряю лишь ночь свободы. Но рад, что они находят того, кто это сделал, и что он будет наказан. 

— Что насчет другого свидетеля? Ты сказал, что их было двое?

Он пролистывает еще пару страниц. 

— Мы отследили второй звонок на одноразовый сотовый, который был куплен в…

— Дай угадаю, — ворчит Шай. — Флагстаффе.

— Угадала. — Остин качает головой. — Мы конфисковали видеозапись из фургона, который нашли припаркованным среди деревьев возле дома Лукаса. Тревор устроил засаду Лукасу у его дома. Из того, что мы увидели, кажется, он заставил Лукаса защищаться, когда не ушел после того, как его попросили неоднократно. Полагаю, что оператор мистера Питерсона несет ответственность за этот второй звонок.

Она поворачивается ко мне, ее губы сжаты.

 — Это моя вина. Мне не следовало упоминать твое имя при Треворе. Я такая, такая...

Прижимаюсь губами к ее губам, немедленно заставляя ее замолчать. 

— Не надо. — После всего, что Гейдж сделал, чтобы причинить ей боль, оттолкнуть ее, она единственная, кто заслуживает извинений. Но не здесь, не перед аудиторией.

— И это все? — я готов убраться отсюда к чертовой матери, забрать мою девочку домой и держать ее, пока они не пришлют кого-нибудь, чтобы разлучить нас.

Остин встает со стула и протягивает руку. 

— Еще раз, прости, что задержал тебя на ночь. Мы должны были серьезно отнестись к наводкам.

Шай встает, но я хватаю ее за руку и протягиваю шерифу другую.

— Понимаю. Спасибо, что разобрались.

Мы двигаемся, чтобы уйти, но Шай поворачивает назад. 

— Пожалуйста, скажи мне, что ты их поймал, Остин. Мне нужно знать, что Тревора больше нет на улицах.

Он проходит мимо нас и открывает дверь в небольшую зону ожидания, затем усмехается. 

— О, мы их поймали.

Глава 40

Лукас

— Не прикасайся ко мне! — Тревор хлопает помощника шерифа по руке, когда тот подводит его к глухой стене, где будет сделан снимок. — Я подам в суд на этот захолустный город! Я обзвоню все СМИ…

Шай бросается к нему, но я хватаю ее за талию и удерживаю, зарываясь лицом в ее волосы. 

— Он того не стоит.

Она напрягается в моих руках, ее тело излучает необузданный гнев. 

— Он больной ублюдок. Ненавижу его!

Я пожимаю плечами. 

— Он и не мой любимчик.

Комната достаточно маленькая, поэтому он не только видит нас, но и, вероятно, слышит. Смотрит в нашу сторону, когда я целую ее в висок. Тревор фыркает, и медленная кривая улыбка, которая кажется такой чужой, и все же почему-то знакомой, изгибает мои губы. Мое зрение на несколько секунд отключается. Когда оно возвращается, лицо Тревора бледнеет.

Не могу удержаться от смеха и мысленно даю Гейджу пять.

Открывается входная дверь участка, и входят два помощника шерифа с разъяренным Дастином Миллером в наручниках.

Мы поворачиваемся к шерифу, который качает головой и хмурится. 

— Оказывается, Дастин Миллер несет ответственность за вандализм в доме Маккинстри. Хвастался этим Сэм перед ночью, когда на нее напали. — Он щелкает языком и бормочет: — Странный постельный разговор.

— Твою мать... Я так и знала! Гребаный придурок! — Шайен снова делает выпад, но я разворачиваю ее лицом к себе и прижимаю к груди. — Отпусти меня, Лукас.

— Нет.

Она поднимает голову, ее зубы стиснуты, а глаза извергают голубой огонь. 

— Две минуты. Это все, что мне нужно.

Мой рот дергается, и я на самом деле подумываю о том, чтобы дать ей волю наподдать Дастину, но вместо этого целую ее в челюсть и шепчу на ухо:

— Я только что вышел из тюрьмы, Шай. Если ты проиграешь Дастину... Гейдж захочет поиграть. Я снова окажусь в этой камере, когда все, что мне хочется сделать, это вернуться с тобой домой.

Ее быстрый вздох касается моей шеи, и я отстраняюсь, чтобы увидеть, как она борется с улыбкой. 

— Хорошая мысль.

— Могу я, пожалуйста, вытащить тебя отсюда, пока из-за твоих порывов не арестовали нас обоих?

Она кивает, и выражение ее лица смягчается. 

— Наверное, умник.

Мы проходим через полицейский участок и толкаем стеклянную дверь, выходя на полуденное солнце.

На парковке вокруг старого пикапа сгрудились несколько парней из «Дженнингс», в том числе Стилтс и Крис, а также Нэш и Коди. Они все улыбаются и встречают нас у подножия лестницы.

— Сынок. — Нэш обхватывает меня за шею и притягивает к себе, чтобы крепко обнять. — Хорошо, что ты вернулся.

И вдруг, без предупреждения, мы с Шай задыхаемся в объятиях и словах признательности. Все парни говорят, что гордятся мной, мои глаза горят, но я заставляю себя это контролировать. Теперь, когда все знают о Гейдже, на самом деле нет причин не позволять ему взять верх — в конце концов, он всегда справляется с эмоциональными ситуациями. Но не в этот раз. Вместо того, чтобы уклоняться, я приветствую интенсивность, проходящую через меня, потому что это больше не причиняет мне боли и не пугает меня. Впервые в жизни я чувствую, что принадлежу этому месту.

Шайен

Во время короткой остановки в кафе я наблюдаю, как Лукас нерешительно смотрит на свои блинчики, после чего протягиваю руку, откусываю кусочек и буквально таю на сиденье из искусственной кожи, когда он одаривает меня той улыбкой, которую я всегда буду чувствовать до самых пальцев ног. Коди и мой отец присоединились к нам, и все стало немного неловко, когда они начинают задавать вопросы о Гейдже. Лукас развернуто отвечает, и моя семья достаточно добра, чтобы не совать нос слишком глубоко.

На парковке папа дает нам с Лукасом выходной, и мы решаем провести его вместе в доме у реки. Сейчас мы свободны, и я не могу дождаться, чтобы воспользоваться ею. Мне просто жаль, что потребовалось вмешательство Тревора в нашу жизнь, чтобы достичь этого.

Мы подъезжаем к подъездной дорожке, но нас встречает лающий Бадди, который прыгает вокруг грузовика и ведет нас к дому. Лукас выпрыгивает и гладит собаку за ушами. 

— Хороший мальчик, Бадди.

Я прислоняюсь к капоту и наблюдаю за мужчиной и его собакой, восхищаясь тем, как далеко они оба продвинулись. Выводя друг друга из темноты.

Лукас наклоняет голову и смотрит мне в глаза. Он улыбается, и я понимаю, что он делает это почти каждый раз, когда смотрит на меня, начиная с полицейского участка.

Мое сердце трепещет в груди. 

— Что?

Он облизывает верхнюю губу, пытаясь сдержать ухмылку. 

— Ничего. — Он встает в полный рост и одергивает футболку. — Мне нужно в душ.

Неуместные образы моего тела, прижатого к обнаженному и очень мокрому Лукасу, проносятся в моей голове. Кожа вспыхивает, и я сжимаю бедра вместе, пытаясь заглушить огонь, горящий между ними.

— Эй... — он рукой обхватывает мою челюсть, а брови хмурятся над серыми глазами. — Ты в порядке?

Я пытаюсь рассмеяться, но от его близости у меня практически перехватывает дыхание. 

— Это... — он изучает мое лицо. — Что это такое? Когда твое лицо становится таким серьезным, а глаза... я не знаю... напряженными?

— Иногда чувства переполняют меня, и мне просто нужно прикоснуться к тебе. — Я провожу ладонями по его животу, по грудным мышцам до плеч и прерывисто вдыхаю. — Ты такой красивый, Лукас.

Он прижимается своим лбом к моему. 

— Это пока не кажется мне реальным. Ты не в моей лиге, Шай. — Он наклоняет голову и медленно проводит носом по моей скуле, вдыхая весь путь до моего уха. Я дрожу, когда его горячее дыхание дразнит мою чувствительную плоть. Мышцы Лукаса напрягаются под моими руками, прежде чем он впивается зубами в мочку уха и с рычанием тянет.

Гейдж.

Мне не нужно видеть его глаза, я чувствую разницу в поведении. Как будто наши души соединены, и я чувствую перемены. Мои ноги подкашиваются, и он крепко прижимает меня к себе. 

— Ты здесь.

— Конечно. Где еще я могу быть?

Он прижимается ко мне, утыкаясь носом в мою шею с тихим стоном, который призраком проходит по коже. 

— Теперь ты все знаешь, Шай. И все еще хочешь нас?

Я провожу руками по его волосам, надеясь стереть неуверенность, которая скрывает его слова. 

— Хочу.

Он отстраняется и хмурится. 

— Я люблю тебя. — Его пальцы запутываются в моих волосах на затылке. — Но я бы понял, если ты не хочешь быть с кем-то вроде меня.

— Ты сказал, что любишь меня.

— Сказал.

— Давай тогда просто начнем с этого.

Он прижимается своим лбом к моему, дыша вместе, вдыхая и выдыхая, наполняя друг друга невысказанными обещаниями вечности, несмотря на препятствия на нашем пути.

— У тебя есть возможность сломать меня. — Его голос хриплый, и это лишь заставляет меня глубже погрузиться в его объятия.

— Тогда мы разобьемся вместе, потому что без тебя я не цельная.

— Черт возьми, Шай, ты хочешь нас. — Его слова сочатся недоверием.

— Больше, чем я когда-либо хотела кого-либо или что-либо.

— Ты нужна мне. — Он проводит зубами по моей коже, посылая восхитительную дрожь по моему позвоночнику.

Я наклоняю голову в сторону, обнажая шею и предлагая себя ему. 

— Тогда чего ты ждешь?

Он смеется и отстраняется достаточно, чтобы посмотреть мне в глаза. Его хищный взгляд впивается в мой, медленная улыбка растягивает губы. 

— Он отдал тебя мне. — Его глаза трепещут и бегают, как будто он слышит что-то в своей голове и пытается понять, затем его ухмылка становится шире. — Предупреждает меня, чтобы я был добр к тебе.

Я обхватываю его шею руками, и по мне пробегает дрожь. Лукас нежный и ласковый, но Гейдж сильный и требовательный. Знаю, что с ним я всегда буду в безопасности, но это не меняет фактора новизны, а неизвестность немного пугает.

— Я нервничаю.

Его большой палец скользит по моей челюсти. 

— Не нервничай. Я всегда буду заботиться о тебе, Шай. — Его взгляд перемещается от моих губ к глазам. — И никогда больше не сделаю тебе больно. Обещаю.

— Хорошо, Гейдж. Я верю тебе.

Его глаза вспыхивают, он наклоняется. Гейдж губами накрывает мои, словно приказывая мне подчиниться. Нежно, но достаточно твердо, он показывает, что контролирует ситуацию, своим языком касаясь моего. Наши руки сплетаются и, кажется, не могут приблизиться достаточно близко. Он отрывает свой рот и наклоняется, чтобы схватить меня за задницу и притянуть к себе на талию.

— Гейдж! — я хихикаю и обхватываю его ногами, пока он шагает к дому через парадную дверь, прямо в ванную.

— Пошли в душ, малышка. — Он отпускает меня вниз по своему телу, пока я не встаю на ноги. — Сейчас же.

Я качаю головой, ухмыляясь. 

— Уже была в душе. — Я указываю через плечо. — Просто подожду там…

Гейдж обнимает меня так быстро, что у меня перехватывает дыхание, а затем стягивает мою футболку через голову. 

— Нет, ты мне нужна прямо в эту гребаную секунду, Шай.

Моя кожа покрывается мурашками, когда Гейдж с любовью, но напористо раздевает меня догола, и я стою перед ним, не прикрытая ничем, кроме волос, которые ниспадают на плечи и закрывают грудь. Его ласкающий взгляд скользит по мне от ног, к бедрам и киске. Гейдж наклоняет голову, облизывает губы и продолжает путешествовать по всему телу, пока не оказывается у моих глаз. Он излучает нежность, и я в ловушке его интенсивного взгляда. Вздрагиваю в предвкушении, что заставляет его нахмуриться.

— Тебе холодно?

Я открываю рот, чтобы сказать о своих ощущениях, но холод не входит в их число, однако Гейдж уже включает душ и регулирует температуру воды таким образом, что пар заполняет комнату.

Одной рукой он тянется за спину и снимает футболку, затем вытягивает руки. 

— Иди сюда, малышка. Позволь мне позаботиться о тебе.

Я обнажалась перед этим телом раньше, но не с этим мужчиной. Двигаюсь к нему и тону в его объятиях. Моя обнаженная грудь прижимается к его, и я чувствую, как его сердце бьется рядом с моим. Так интимно и нежно, совсем не то, что я ожидаю. Он гладит меня по спине, а затем прижимается губами к моему уху. 

— Залезай.

— Пока нет. — Я веду его назад к унитазу и сажаю на закрытую крышку сиденья.

Он выгибает бровь, и взгляд у него такой уверенный, сексуальный, что я понимаю, как мне повезло, что у меня есть этот невероятно сложный мужчина, такой милый и ранимый, но в то же время опасно красивый, и это превосходит все надежды и слишком сложно для понимания.

Опускаюсь перед ним на колени, расшнуровываю ботинки, стаскиваю их и отбрасываю в сторону вместе с носками. Когда я встаю, он тянет меня между своих раздвинутых бедер. Его руки обнимают меня, удерживая на месте, пока он покрывает мой обнаженный живот нежными поцелуями. Запускаю пальцы в его волосы и смотрю, как он скользит губами по моей коже, пробуя и вдыхая меня, пока я не начинаю извиваться от желания.

Чувствуя мое нетерпение, он встает, берет меня за подбородок и притягивает мой рот к своему. 

— Ты идеальна. — Его губы слегка касаются моих, и меня поражает, что Гейдж обращается со мной с нежностью, на которую я не думала, что он способен.

— Идеальна для тебя.

Он приподнимает мой подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом, теперь расплавленным от желания. 

— Идеальна для нас. — Сбрасывая спортивные штаны, он наполовину ведет, наполовину несет меня в душ. Я едва успеваю войти, как он прижимает мою грудь к кафельной стене. Выгибаюсь от ощущения холодной плитки на моей разгоряченной груди, а он удерживает мои бедра на месте.

— Пожалуйста, Гейдж...

— Люблю тебя. — Он запускает пальцы в мои волосы и поворачивает голову в сторону, его рот на моем, проглатывает мой удивленный вздох.

Гейдж прижимается ко мне, его руки дрожат, как будто он сдерживается, боясь потерять контроль. Мое дыхание учащается в предвкушении. Он, должно быть, чувствует это и отпускает мои волосы, чтобы развернуть меня. Его рот перемещается от моих губ к шее, затем вниз к груди, и он так сильно сосет каждый сосок, что по моей коже пробегают мурашки. Он исследует каждый сантиметр меня с особой точностью, так как его язык не оставляет ничего без внимания. Мощная хватка удерживает меня в плену, не давая бесконтрольно брыкаться в его объятиях.

Он опускается на колени и перекидывает мою ногу через плечо, открывая меня для себя. Смотрит мне между ног, пока неуверенность не заставляет меня отстраниться.

— Стой. — Он останавливает меня, крепко держа за бедра. — Ты великолепна. — Он стонет напротив моей киски, погружаясь, чтобы попробовать меня на вкус. Я вскрикиваю, моя голова ударяется о плитку. Его чувственная атака безжалостна, он уговаривает мое тело подчиниться его воле. Настойчивые губы Гейджа играют с моей чувствительной плотью. Звуки, которые я никогда раньше не слышала, срываются с моих губ в симфонии нужды, и когда я не могу больше терпеть ни секунды, он отстраняется.

Открываю глаза и вижу, что он стоит передо мной, и поражаюсь свирепости его взгляда. 

— Никогда не прощу себя за то, что причинил тебе боль.

Мой затуманенный похотью разум пытается понять, но то, как его глаза блестят от непролитых слез, говорит мне все, что нужно знать.

— Знаю, что ты не простишь. — Я целую его в губы. — Но я прощаю. — После еще одного поцелуя я закрываю глаза и шепчу: — Я прощаю тебя, Гейдж. Прощаю.

Его глаза ищут мои с замешательством, отраженным на его красивых чертах, и он, должно быть, находит то, что ищет, когда прижимается ко мне всем телом в объятиях, от которых у меня перехватывает дыхание. 

— Я не заслуживаю тебя, но собираюсь оставить себе.

Утыкаюсь лицом в его шею и чувствую, что он тянется за чем-то в мыльнице, затем разделяет наши тела достаточно, чтобы надеть презерватив. Он поднимает меня, прижимая спиной к стене, а я обхватываю ногами его талию. Жду, что он мощно ворвется в меня, но Гейдж держит меня вне досягаемости и обхватывает ладонью мою щеку. 

— Скажи мне, что это реально.

На секунду я задаюсь вопросом, ушел ли Гейдж, но его нахмуренные брови и сжатая челюсть говооят о том, что это не Лукас. 

— Надеюсь на это; если нет, то пробуждение от этого сна будет пыткой.

Он прижимается ко мне и медленно входит. Его глаза не отрываются от моих, и мы зачарованно наблюдаем друг за другом, пока наши тела соединяются физически также, как мы связаны уже эмоционально.

Он прижимает меня к плитке в безжалостном захвате. 

— Мы никогда не отпустим тебя, Шай. Вот так. Убежишь, мы догоним тебя. Спрячешься, мы найдем тебя по запаху. — Он толкается вперед так, что, я предполагаю, должно быть угрожающим, но это только ускоряет приближение моего оргазма. — Ты никогда не избавишься от нас.

— Я никуда не собираюсь уходить. — Его угрозы должны пугать меня, но вместо этого заставляют чувствовать себя в большей безопасности, чем я когда-либо чувствовала раньше. Потому что это мой постоянный страх и причина держаться подальше от тех, кто значит для меня больше всего, потому что я никогда не переживу потерю того, кого люблю снова.

Его лицо искажается в агонии, и он опускает лоб на мое плечо, толкаясь в меня.

 — Обещай мне.

Не могу представить жизнь без Лукаса. Без Гейджа. Все мои надежды и мечты бледнеют в день нашей встречи, и с тех пор превращаются в нечто гораздо большее, чем работа и известность. Все, что имеет значение — это мы. Наша любовь, совместная жизнь.

Я создана для больших дел. Моя мама знала это. И любить Лукаса — это больше, чем я могу себе представить.

— Обещаю. — Я утыкаюсь носом в его волосы, притягивая глубже в свои объятия. — Ты застрял со мной.

— Бл*дь, да. — Его толчки ускоряются, и все становится безумным. Руки сжимаются, ногти впиваются, и когда он дергает мою голову в сторону, то шепчет на ухо:

— Я люблю тебя, Шайен.

Как будто наши тела созвучны, мой оргазм пронзает меня за несколько секунд до того, как он толкается в последний раз и стонет в мою шею. Мы держимся друг за друга, тяжело дыша сквозь пар, наши сердца колотятся о ребра.

Он наклоняется так, что его рот оказывается у моего уха. 

— Я твой. С этого момента тебя ничто не коснется. Я никогда никому не позволю причинить тебе боль.

— И я никогда не позволю никому причинить тебе боль, Гейдж.

С дрожащим выдохом его тело замирает. 

— Спасибо, — шепчет он, и его мышцы расслабляются, а мертвая хватка на мне ослабевает. После нескольких глубоких вдохов он отстраняется, моргает, и застенчивая улыбка появляется на его губах. Но даже в этом есть немного дерзости.

Я хихикаю и обхватываю его челюсть. 

— Привет, Лукас.

Он прижимается своим лбом к моему. 

— Я скучал по тебе.

Мои глаза устремляются туда, где соединяются наши тела. 

— Не думаю, что я смогу подойти еще ближе.

Он смеется, и звук окутывает меня любовью. 

— Давай обсохнем. Хочу, чтобы ты вернулась в мою постель.

Он ставит меня на ноги и избавляется от презерватива, прежде чем протянуть полотенце и заключить меня в свои объятия. Мы вытираемся и забираемся в его постель голыми, обнимая друг друга и прижимаясь нос к носу.

— Ты сменил простыни. — Они темно-серые и пахнут мылом.

Он краснеет. 

— Выбросил старые. — Он пальцами крутит длинную прядь моих волос, и выражение его лица становится серьезным. — Я собираюсь выполнить миссию своей жизни — сделать тебя счастливой, Шай. — Он пытается скрыть это, но я вижу страх в его глазах. — Я сделаю все, что потребуется. Терапия, лекарства, что угодно...

— Ты и так провел большую часть своей жизни, пытаясь заслужить любовь женщины.

— Нас нелегко полюбить.

Не слова разбивают мое сердце, а то, как он это говорит, как будто это истина. Цепляясь пальцами за его подбородок, я заставляю Лукаса посмотреть мне в глаза. 

— Для меня никогда не было ничего проще, и я не собираюсь усложнять это для тебя, Лукас. Достаточно просто быть с тобой.

Он пожимает одним плечом. 

— Я сломлен. Сплит. И никогда не буду нормальным.

— Знаю, что не всегда будет легко, но я не хочу тебя менять. Люблю тебя таким, какой ты есть, и именно тебя я хочу. Ты никогда не давал себе свободы просто быть собой. Тебе больше не нужно скрывать, кто ты, Лукас. Никогда больше. Особенно от меня.

— Я тебя не заслуживаю. — Он моргает, и его взгляд фокусируется прямо над моим плечом, прежде чем вернуться ко мне. — А вот он довольно самонадеян, не так ли?

— Он — идеальное инь для твоего ян.

Его губы касаются моих. 

— Ты предпочтешь... — еще один поцелуй. — Оставить Пейсон и следовать за своими мечтами? — его язык погружается в мой рот, и я открываюсь ему, пробуя на вкус его опасения, уязвимость, но целую его со страстью, которая, надеюсь, развеет все его опасения. — Или... — он целует кончик моего носа. — Бросить все это ради парня, который ни к чему не стремится?

— Хм... — я постукиваю себя по подбородку. — Отъезд из Пейсона означает уход от всех, кого я люблю, и мне не нужно далеко ходить, чтобы осуществить свои мечты, потому что все они связаны с мужчиной, который сейчас находится рядом со мной.

Его глаза закрываются. 

— Шай...

— Поэтому я выбираю остаться в Пейсоне и строить свое будущее с мужчиной, которому принадлежит мое сердце. — Он не отвечает, но задумчиво наблюдает за мной. — Так что? Что скажешь? Сможешь ли ты жить с этим?

— Мы сможем.

Глава 41

Шайен

Я потею, но не потому, что мне жарко. Черт возьми, это почти невозможно, с учетом того, что в коридорах больницы работает кондиционер на 16 градусов.

Я нервничаю. Покидаю этим утром теплые объятия Лукаса и отправляюсь домой только для того, чтобы узнать, что Сэм спрашивает обо мне. Не имея возможности дозвониться до меня по мобильному, ее мама звонит моему отцу — ааа, и внезапно нам снова стало по восемь лет — чтобы попросить меня зайти к ней, как только смогу.

И вот я здесь, стою в коридоре, набираюсь смелости встретиться лицом к лицу со своей старой лучшей подругой и полностью ожидаю ее ненависти. Видимо, именно это обычно чувствуют перед расстрелом.

Мой желудок сжимается, когда я думаю обо всех причинах, по которым она должна презирать меня, в конце концов, пусть и не специально, но именно из-за меня в ее жизни появляется Тревор. Гнев Сэм вполне оправдан. Я приму свое наказание как хорошая девочка и пойду дальше.

Встряхиваю руками, чтобы восстановить кровообращение, и расправляю плечи, готовая покончить с этим и вернуться к Лукасу.

Открываю дверь, и меня встречает поток солнечного света через окно, писк кардиомонитора и тот странный запах, который бывает в больничных палатах — какая-то смесь отбеливателя и крови.

Сэм одна, но вместо того, чтобы лежать на спине, как в прошлое мое посещение, она сидит в вертикальном положении в постели. Ее лицо все еще в синяках, один глаз заплыл и почти закрыт, но зашитая губа немного приподнимается, когда она смотрит на меня.

— Привет, Сэм. — Я подхожу к стулу у ее кровати, но не сажусь, неуверенная, что мне разрешат остаться надолго. — Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке, думаю, лучше. — Она моргает здоровым глазом. — Спасибо, что пришла.

— Конечно. — Я колеблюсь, но, в конце концов, сажусь, потому что ей явно неудобно смотреть на меня снизу вверх. — Думаю, что тебе есть, что мне сказать. Прежде чем начнешь, я хочу, чтобы ты знала, как плохо я отношусь ко всему этому. Ты должна знать, что я понятия не имела...

— О, пожалуйста. — Она делает все возможное, чтобы поднять руку и заставить меня замолчать. — Это была не твоя вина.

Я чувствую, как мои глаза расширяются, а губы приоткрываются в шоке. 

— Это вроде как моя вина. Если бы...

— Прекрати, Шай. — Она качает головой и откидывает ее на подушку, как будто это движение отнимает у нее слишком много сил. — Ты знаешь, как все происходит в этом городе. Я никогда не запирала свою дверь. Удивлена, что нечто подобное не произошло раньше.

Узел в моей груди разматывается, я наклоняюсь и кладу руку на ее предплечье. 

— Это и не твоя вина.

— Не имеет значения; это случилось, и, честно говоря... — ее налитые кровью глаза встречаются с моими. — Я счастлива, что это произошло. То есть, не то, чтобы в восторге, но все-таки. Близость смерти заставляет тебя смотреть на вещи по-другому. Это как рассматривать свою жизнь под микроскопом, понимаешь? Я потратила столько лет впустую, Шай. Пришло время повзрослеть.

— Что это значит?

Она пожимает плечами и поворачивается лицом к солнцу, как будто лучи света содержат ответы. 

— Работа получше… думаю, что смогу взять несколько уроков в колледже, остепениться... в конце концов, завести семью.

— Ты сделаешь какого-нибудь мужчину очень счастливым.

Она заливается смехом и морщится, но ее кривая ухмылка остается на месте. 

— Пока нет. Посмотри на меня. — Она становится серьезной. — Но когда-нибудь.

— Послушай, мне нужно кое о чем с тобой поговорить. — Я прикусываю губу, беспокоясь, что упоминание о нем испортит ее мнение обо мне. — О Лукасе.

— Вы, ребята, вместе.

Мои щеки покрываются румянцем, который, кажется, появляется из ниоткуда. 

— Я влюблена в него.

— Это здорово, Шай. — В ее голосе слышится грусть. — Просто... будь осторожна.

— Хорошо, эм... — я ерзаю на своем месте. — Это то, что я хотела объяснить, понимаешь... — черт, я знала, что в конечном итоге мне придется объяснять ситуацию с Гейджем Сэм; просто не готова сделать это сейчас. — У Лукаса, э-э... диссоциативное расстройство личности.

Ее брови опускаются низко, и со всеми синяками это выглядит болезненно.

— Ты, наверное, слышала, что это еще называют множественным расстройством личности.

Выражение ее лица меняется на понимающее, и я воспринимаю это как подсказку, чтобы объяснить последний месяц моей жизни в мельчайших подробностях. Она молчит и кивает, что понимает.

— Ты... эм... встречалась не с Лукасом. Это был Гейдж. — Вот так. Теперь все стало известно.

— Вау. — Ее губы открываются и закрываются, как будто она не может найти правильные слова.

— Это так сложно принять; просто знай, что Лукас отличный парень и, если Гейдж сделал что-то, чтобы навредить тебе, это было только для того, чтобы защитить Лукаса. — Предложение, которое только что свободно срывается с моих губ, должно звучать абсолютно безумно в моих собственных ушах, но это не так. Больше нет.

— В любом случае, надеюсь, что все в порядке, но твоя мама дала команде «Дженнингс» ключ от твоего дома. Лукас сейчас там с командой, меняет все твои замки, добавляет оконные защелки и систему безопасности.

— Ты шутишь?

Я качаю головой. 

— Нет. Он ужасно переживает из-за того, как Гейдж обошелся с тобой, и пошел к моему отцу с просьбой сделать все возможное, чтобы ты снова почувствовала себя в безопасности.

Ее глаза слезятся, и одна капля скатывается из ее опухшего глаза. 

— Он хороший парень.

— Да, отличный парень. — Я проглатываю эмоции, которые испытываю, видя, как она ломается, но даю ей секунду, чтобы восстановить самообладание. Как только Сэм это делает, я перевожу тему, надеясь, что это ее не разозлит. — Спасибо, что рассказала шерифу о том, что Дастин сделал с домом Маккинстри. Знаю, что он тебе действительно небезразличен; должно быть, было трудно сдать его.

Она не смотрит мне в глаза. 

— Я чувствовала себя дерьмово, не сказав тебе раньше. Черт возьми, твои родители были для меня как мои собственные. После всего, через что прошел Нэш, я ненавидела, что Дастин сделал с ним. — Она теребит нитку на своем одеяле. — Не знаю, заметила ли ты, но то, что он чувствовал к тебе в старшей школе, только усилилось после твоего ухода. Он так напился, ревнуя к Лукасу, что позже рассказал мне о том, что сделал. Думаю, что Дастин чувствовал себя плохо из-за этого после, но это не значит, что все в порядке. Я бы сказала что-нибудь раньше, но Лукас тоже не был моим любимчиком в то время, так что...

— Я понимаю.

— Понимаешь?

Я вздыхаю, долго и тяжело, из-за всей этой драмы между нами. 

— Как думаешь, мы могли бы начать все сначала? Знаешь, оставить все обиды и вражду позади и просто вернуться к дружбе?

Я смотрю, как она сглатывает и кивает. 

— Мне бы этого хотелось.

После того, как мы заканчиваем со всеми тяжелыми вещами, рассказываем друг другу о последних пяти годах нашей жизни. Она говорит мне о тайной симпатии к молодому дантисту, который переехал в город несколько лет назад, а я делюсь несколькими лучшими историями из студенческой жизни, стараясь не упоминать Тревора в каждой из них. Через некоторое время Сэм теряет концентрацию, и я понимаю, что это сигнал для ухода.

— Поспи немного, хорошо? — я склоняюсь над ней и целую спутанные волосы над ее лбом.

— Спасибо, что пришла. — Она сжимает мою руку. — Я скучала по этому.

— Я тоже, но у нас впереди целая жизнь, чтобы наверстать упущенное.

Она зевает, и то, как при этом растягивается ее избитое лицо, заставляет меня съежиться. 

— Так ты остаешься в Пейсоне?

Мои мысли возвращаются к Лукасу, ко всем планам, о которых мы говорили между занятиями любовью прошлой ночью, и да...

— Я остаюсь.

Она усмехается, и ее хватка на моей руке ослабевает, когда здоровый глаз закрывается. 

— Хорошо.

И с этим мое будущее становится намного ярче.

Эпилог

Шайен

— Ты уверен, что эта та самая? — я моргаю из-за ослепляющего солнечного света, отражающегося от заснеженного дерева.

Бросаю взгляд на Лукаса, одна рука у него на бедре, в другой он держит ручную пилу. Он проводит зубами по нижней губе, обдумывая мой вопрос. Как бы сильно я ни любила его во всех его бейсболках, серая вязаная шапочка, которую он сейчас носит, моя любимая, потому что она не скрывает его глаз, которые так очаровательно щурятся, когда он концентрируется.

— Уверен. — Его ботинки хрустят на белом пушистом снегу, когда он обходит высокую голубую ель. — Эта та самая.

Это уже третье дерево за час, которое он назвал «тем самым» только для того, чтобы передумать и продолжить поиски. Если бы это был кто-то другой, то я бы сказала ему, чтобы он уже выбрал одну, но это первое настоящее Рождество Лукаса, и я хочу, чтобы у него была лучшая елка, которую могут предложить эти горы.

Он подходит ко мне вплотную, его большое тело излучает комфорт. Мало того, что он теплый, я также чувствую отчетливый аромат его кожи, и все это действует как мгновенный релаксант. Шуршащий звук его зимнего пальто привлекает мое внимание к его руке, когда она поднимается, и он потирает грубую щетину на подбородке. Нет, не его челюсть.

Его шрам.

Интересно, думает ли он о них, своих братьях и сестре, которые никогда не могли насладиться даже самым простым праздником.

Мое сердце сжимается.

— Это не должно быть трудно, Лукас. Здесь нет правильного ответа. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал легко и весело, но чувствую напряжение, исходящее от него, как туман.

Его взгляд отрывается от дерева, и выражение лица смягчается, когда он смотрит на меня сверху вниз с небольшой, почти смущенной улыбкой.

— У тебя синеют губы.

— Это всегда происходит, когда мне холодно.

Пространство между нами исчезает, он поворачивается и прижимается своей грудью к моей. Если есть что-то, что я узнала о нем за те несколько месяцев, что мы вместе, так это то, что я всегда для него на первом месте. Когда его большая рука ложится на мое бедро, я поднимаю подбородок, точно зная, чего он добивается.

Его мягкие губы касаются моих.

— Ммм... — еще одно движение его губ. — Холодные.

— Как твои остаются такими горячими?

Он целует сначала уголки моих губ, потом верхнюю губу, а затем нижнюю, делясь со мной теплом.

— Моя внутренняя температура, должно быть, выше твоей.

Проводя руками вверх по его груди, а затем по шее, я проклинаю свои перчатки и всю эту объемную ткань между нами. Наклоняю голову и прокладываю себе путь в его рот.

Звук ножовки, падающей на снег, сопровождается низким стоном, когда он углубляет поцелуй. Его руки обвивают мою талию, и он сдвигается так, чтобы наши тела были как можно ближе друг к другу. Я практически стою у него на ногах, пока он боготворит мой рот своим. Мои пальцы покалывает от потребности прикоснуться, почувствовать, как его сердце бьется рядом с моим, хотя бы для того, чтобы доказать, что он также взволнован нашей близостью. Как быстро его поцелуй может превратить меня из замерзшей в желающую раздеться догола в минусовую погоду.

Ледяной ветер со свистом проносится сквозь деревья, и я дрожу в его объятиях.

Он улыбается мне в губы.

— Мне нужно отвезти тебя домой, пока ты не замерзла окончательно.

Я провожу зубами по его челюсти и опускаюсь к месту чуть ниже уха.

— Мне уже не так холодно. — Я утыкаюсь носом в его шею, вдыхая пряный сосновый аромат.

Он усмехается, напоминая мне Гейджа, но по тому, как нежно он меня держит, могу сказать, что Лукас все еще со мной.

— Твой нос похож на кубик льда.

Вероятно, это правда. Не чувствую свой нос уже около тридцати минут.

Я прижимаюсь к его губам в еще одном поцелуе, прежде чем откидываюсь назад, чтобы встретиться взглядом с этими бушующими серыми глазами.

— Если подумать, то вернуться к тебе домой и снять всю эту одежду звучит неплохо.

— Ко мне домой, — шепчет он, как будто разговаривает сам с собой.

Я открываю рот, чтобы спросить его, что он имеет в виду, но Лукас проводит большим пальцем по моим губам, его перчатки без пальцев позволяют мне наслаждаться прикосновением мозолистых подушечек к моей коже.

Восхитительная дрожь скользит вверх по позвоночнику.

Голод в его взгляде сменяется беспокойством.

— Ты замерзла, Шай. Ты должна была что-то сказать. — Он поднимает пилу с земли. — Позволь мне отвезти тебя домой. Я могу вернуться пешком и добыть дерево позже...

— Эй, эй, эй. — Я хватаю его за руку, смеясь. — Ни за что. Мы пришли за елкой, и я скорее замерзну до смерти, чем вернусь домой с пустыми руками.

Он свирепо смотрит на меня, но ничего не говорит. Вместо этого его глаза устремляются в сторону, как будто он слышит, как кто-то говорит у него в голове.

Что, как я теперь знаю, что именно так и происходит.

Бабочки взрываются в моем животе при мысли о том, что я получу известие от Гейджа.

Проходит так много времени с тех пор, как проявлялась другая личность Лукаса, что я начинаю задаваться вопросом, не прогнали ли мы его полностью. Я не вижу Гейджа уже месяц, и поскольку люблю его так, как ну… люблю, то скучаю по нему.

— Лукас, что такое? — у меня нет ни малейшего шанса скрыть надежду в моем голосе.

Он качает головой и поворачивается обратно к дереву.

— Что он говорит? 

Поговори со мной.

Неловко пожав плечами, он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах разгорается война. Лукасу нелегко делить меня со своим альтер эго. Даже сейчас, когда Лукас выздоравливает и больше контролирует личность Гейджа, он все еще нервничает, оставляя нас наедине.

— Ему не нравится, что ты холодная. — Его глаза снова перемещаются в сторону, а затем он улыбается. — Он бесится из-за того, что ты здесь так долго.

Мое сердце переполняется.

Я упираю руки в бедра.

— Не то, чтобы я никогда раньше не была на снегу, ребята.

Его брови сходятся вместе, и он кивает.

— Я возьму елку.

Не могу не смотреть, как Лукас низко приседает. Его джинсы туго обтягивают мощные мышцы бедер, и когда он тянется вперед, чтобы засунуть пилу под дерево, мне открывается прекрасный вид на его обтянутую тканью задницу.

— Это не должно занять много времени. — Он такой милый, и то, как напрягается его челюсть, когда он концентрируется, мужская решимость в его глазах, пока спиливает свою первую в жизни рождественскую елку. — И тогда мы отвезем тебя домой.

Мы отвезем тебя домой.

Никогда не перестану любить то, как он бессознательно говорит о Гейдже, напоминая мне, как далеко он продвигается в принятии своей темной стороны.

Но в последнее время я вижу, как он хмурится, массирует виски и как напрягается его челюсть. Хотела бы я придумать способ заставить его расслабиться настолько, чтобы позволить Гейджу выйти вперед, а не постоянно отталкивать его назад.

Мне недостаточно любить Лукаса таким, какой он есть, я хочу, чтобы он тоже любил себя.

Лукас

Дерево падает на землю, поднимая своим весом снежную бурю. Моя грудь раздувается от мужской гордости, что почти трудно глотать.

Мое первое дерево. 

Наше первое совместное дерево.

Как бы мне ни хотелось посидеть здесь еще немного и окунуться в чувство удовлетворения и радости, искупаться в признательности и нежности, которые, как я чувствую, исходят от Шайен, Гейдж рвется наружу и заботится о ней, а я не готов ее оставить.

Пока нет.

— Позволь мне помочь. — Она наклоняется, чтобы ухватиться за ствол дерева.

Я поднимаю его и начинаю двигаться, прежде чем она дотрагивается до него рукой.

— Ни малейшего шанса.

— Эй! — она смеется, пытаясь ухватиться за верхушку дерева, которое скользит по снегу.

— Шай, пожалуйста. Тащи сюда свою задницу и составь мне компанию.

Она топает в мою сторону, и я поднимаю подбородок, чтобы скрыть улыбку, растягивающую мои губы.

— Ты никогда не позволяешь мне ничего делать. — Она выдыхает белую струйку пара.

Я пожимаю плечами.

— Ты переживешь это.

Ее взгляд устремляется на меня, а глаза сужаются.

Я знаю, что она ищет.

— Нет. Это все еще я.

— Когда ты говоришь такие вещи, трудно сказать наверняка.

Мои легкие немного сжимаются.

— Мне очень жаль.

Она хватается рукой в перчатке за мое предплечье, чтобы избежать пилы, и сжимает.

— Больше никаких извинений, Лукас. Тебе не за что извиняться.

Я киваю, хотя и не совсем согласен. Быть в настоящих отношениях с Шай — это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Не могу сказать того же о ней. В конце концов, быть влюбленной в двух людей в одном теле не может быть легкой задачей.

Мы возвращаемся к дому в тишине, но я не упускаю из виду, как Шай продолжает пялиться на меня.

В последнее время я сдерживаю его, и почти уверен, что она об этом знает. К счастью, Гейдж не слишком настаивает на том, чтобы выйти вперед. Но он — моя иррационально защитная сторона, яростно собственническая сторона, и когда Шай дышит на свои руки в перчатках, чтобы согреть лицо, я чувствую, что его терпение на исходе.

Оставляю елку на крыльце, стряхиваю снег с ботинок и направляюсь внутрь, чтобы расшевелить тлеющие угли и подбросить полено в дровяную печь. Бадди свернулся калачиком на своей плюшевой собачьей подстилке, впитывая тепло.

— Кто-то наслаждается роскошью жизни в закрытом помещении. — Я глажу его по голове, и после хорошего, долгого потягивания он бежит к двери, чтобы полежать на солнышке.

Шай скидывает ботинки и снимает перчатки.

— Хочешь, я приготовлю немного горячего шоколада?

— Конечно. Ты все еще хочешь, чтобы дерево было здесь? — я устанавливаю подставку, которую мы собрали сегодня утром, прямо перед окном, выходящим на ручей.

Ее руки скользят вокруг меня сзади, и она утыкается носом в мою лопатку.

— Куда бы ты ни захотел, меня это устроит. Это Рождество для тебя. Для вас.

У меня внутри все сжимается от странного сочетания тревоги и возбуждения.

Никогда раньше по-настоящему не отмечал Рождество, и я понятия не имею, чего ожидать от Гейджа. Это одна из причин, по которой я сдерживаю его. То, на что я был неспособен раньше, но теперь немного контролирую.

Перевожу ее руки с пресса к своей груди и прижимаю костяшки ее пальцев к губам.

— Думаю, здесь дерево будет отлично смотреться.

Она подходит ко мне ближе, и эти голубые глаза, которые проникают глубоко в мою душу, наполняются теплом.

— Я люблю тебя, Лукас.

Боже, устану ли я когда-нибудь слышать эти слова?

Я втягиваю воздух и провожу своим носом по ее носу, закрывая глаза и расслабляясь в ее объятиях.

— Я тоже тебя люблю.

Она оставляет легкий поцелуй на моих губах.

Я стону, когда Шайен втягивает мою нижнюю губу в свой рот. Ее язык скользит один раз, прежде чем она прикусывает достаточно сильно, посылая быстрый укол боли от моего рта к животу.

— Шай... — мои руки крепко сжимаются вокруг ее поясницы, когда чернота мерцает у меня перед глазами.

— Да? — ее хриплый ответ — чистая невинность, прежде чем она посасывает мою верхнюю губу и с тем же удовольствием кусает ее.

Я окидываю завесу, когда она опускается, угрожая погрузить меня во тьму.

— Ты играешь с огнем. — Мое дыхание прерывистое.

Она скользит руками по моей талии и вниз... вниз... вниз...

— Я точно знаю, что делаю. — Ее голос похож на мурлыканье, и мои бедра толкаются к ней.

— Не могу удержать его, когда ты делаешь это. — Я погружаю свой язык между ее губ, наслаждаясь тем, как она жадно берет меня глубоко в свой рот.

Шайен трется своим телом о мое, ее ногти впиваются в мою обнаженную плоть, и я чувствую, как меня затягивает во тьму.

— Тогда не удерживай.

Завеса падает.

Гейдж

Я пытаюсь.

Я действительно чертовски стараюсь.

Но мужчина не может справиться со всем сразу.

Столпом силы я не являюсь. Не тогда, когда дело касается Шайен.

Лукас заслуживает этого. Провести нормальный отпуск с женщиной, которая любит его больше, чем свой следующий вздох. Он заслуживает это дерьмо, и если бы я был лучшим человеком, то оставил бы его в покое.

Единственная проблема в том, что я влюбленный эгоистичный придурок и черта с два буду сидеть сложа руки и смотреть, как она умоляет меня выйти и поиграть.

Ее нетерпеливые руки и болезненные укусы — моя визитная карточка, и она это знает. Шайен редко этим пользуется, позволяя нам с Лукасом время от времени меняться местами, но когда я слишком долго отсутствую, моя женщина становится жадной.

Хватаю ее за талию и оттаскиваю на несколько шагов назад, заставляя спотыкаться, пока ее задница не ударяется о стол. Она ахает, но вместо того, чтобы почувствовать, как ее мышцы напряглись от внезапного перехода от Лукаса ко мне, она тает в моих руках.

— Черт возьми, детка. — Я отрываю свои губы от ее рта и приподнимаю, чтобы получить лучший доступ к шее. — На тебе слишком много одежды. — Я срываю с нее шарф и расстегиваю все пуговицы на ее пальто, стягиваю его с плеч, чтобы добраться до обтягивающего свитера под ним.

— Ты вернулся, — шепчет она, когда я тону в аромате ее шеи и мягкости ее кожи.

— Пытался передать бразды правления Лукасу, но ты не позволила этому случиться.

Она выгибается от моего прикосновения.

— Я скучала по тебе.

Боже, она такая вкусная.

На теле этой женщины нет ни сантиметра кожи, которую я бы не попробовал, и все это имеет райский вкус.

— Я заметил. Коварная маленькая шалунья.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. — Ее смех вибрирует у моих губ, и я получаю то теплое чувство в груди, которое приносит только Шай.

Отступаю и смотрю на нее сверху вниз, на розовые щеки, влажные губы и те глаза, которые могут поставить самого сильного мужчину на колени от желания.

— Не скромничай, Шай. — Я запускаю руки в ее волосы и провожу большим пальцем по ее нижней губе. — Ты точно знаешь, как добраться до меня.

Она пожимает плечами, выглядя одновременно гордой и чертовски сексуальной.

Чувство вины накрывает меня такой тяжелой волной, что мои плечи опускаются.

— Лукас заслужил этот отпуск, малышка. Не я.

Она берет меня за руку и поворачивается, чтобы прижаться губами к моему запястью.

— Нет, Гейдж. Ты ошибаешься. Вы оба заслуживаете этого. Я знаю, что ты делаешь, пытаясь держаться подальше, но, пожалуйста ... — ее голос срывается, и клянусь, если она заплачет, я надеру нам задницы за то, что мы заставляем ее грустить. — Вы оба нужны мне, Гейдж. Я люблю вас обоих. Разве вы не можете разделить Рождество?

Уголок моего рта дергается.

— Мы не очень хорошо умеем делиться.

— Смешно. — Она выпрямляется во весь рост, просовывает руку мне под футболку и вверх по моей обнаженной груди. Я втягиваю воздух, когда ее ногти царапают мою кожу. — Кажется, вы прекрасно делите меня.

Если бы она имела хоть малейшее представление о том, как часто мы требуем и боремся, чтобы провести с ней время, она бы взяла свои слова обратно.

— Я люблю тебя, Гейдж.

Я чуть не сгибаюсь пополам, когда ее слова ударяют меня прямо в грудь.

— Не исчезай, хорошо? — ее голубые глаза блестят от любви, которую я только начинаю понимать. — Я не хочу потерять тебя. Любого из вас.

Ошеломляющее чувство братства разрастается у меня за ребрами, как будто получаешь удар кулаком или «молодец». Лукас успокаивает меня. Он также подталкивает меня вперед, чтобы стереть сомнение и беспокойство в ее глазах.

— Мы будем стараться больше, детка. — Лукас переполняет меня нетерпением и ощущается как удар по затылку. Прочищаю горло. Я так плохо разбираюсь в этом дерьме. — Все, что мы можем отдать, принадлежит тебе. Нет ничего, в чем мы бы тебе отказали.

Чувства Люка исчезают и заменяются удовлетворением, как будто он доволен моим ответом.

— О, неужели? — вспышка желания в ее глазах притягивает мое тело ближе, пока я не оказываюсь зажатым между ее раздвинутыми бедрами, а ее руки не сцепляются у меня на затылке.

— Что тебе нужно, Шай? — я провожу губами по ее уху и впитываю ответную дрожь, представляя все способы, которыми могу раздеть ее на этом столе.

— Мне нужно... — она наклоняет голову, и я спускаюсь поцелуями к вырезу ее свитера. — Чтобы ты...

— Да? — у меня практически текут слюнки, когда я слышу, как она говорит это, выражая словами желания своего тела.

— Поставил елку и подключил гирлянды, чтобы я могла развесить украшения.

Мое тело замирает, и я встаю, чтобы посмотреть в эти глаза, которые искрятся от смеха.

— Ты шутишь.

Она быстро чмокает меня в губы, затем отталкивает назад, чтобы спрыгнуть со стола.

— Нет! — ее длинные женственные пальцы взмахивают в сторону подставки для деревьев. — Займись делом. Я принесу горячий шоколад.

Стягиваю с головы вязаную шапку и провожу рукой по волосам, пытаясь умерить свое разгоряченное либидо.

— Думаю, я мог бы просто отступить и позволить Лукасу взять это на себя.

Ищу его в тайниках своего сознания, но все, что я чувствую, — это его позабавленное сочтояние.

Смешок вырывается из моей груди.

Хорошо сыграно, брат. Хорошо сыграно.

— Люблю тебя, детка! — кричит Шай из кухни, и в ее голосе слышится юмор.

— Бл*дь... Я тоже тебя люблю.

Бросаю вязаную шапку на диван и направляюсь к двери, чтобы схватить елку, когда понимаю, что чувства, которые я испытываю к Шай, идут в обоих направлениях. Она заманивает меня сюда на понятном мне языке. Я могу сделать то же самое.

Кроме того, у нас есть весь день, чтобы поставить елку. Прямо сейчас мне больше всего нужно забыться в теплом коконе тела моей женщины.

Она стоит ко мне спиной и наливает молоко в кружку. Я щелкаю замком на двери.

Шайен резко оборачивается, и когда ее глаза встречаются с моими, они расширяются.

— Гейдж?

Я подкрадываюсь к ней, ухмыляясь, как хищник, который собирается съесть свою первую настоящую еду.

— Прошло слишком много времени, Шай.

Ее веки опускаются, а губы приоткрываются.

— С какого момента?

Я наклоняю голову и продолжаю свое медленное продвижение.

— Как я прикасался к твоему телу. — Расстегиваю пуговицы на своем пальто. — Чувствовал твое дыхание на моей коже. — Я сбрасываю его. — Слышал мое имя из твоего прекрасного ротика.

Ее рука вытягивается, чтобы ухватиться за стойку, как будто тело теряет волю оставаться в вертикальном положении.

Правильно, Шай... Я тоже знаю, как добраться до тебя.

Останавливаюсь в нескольких сантиметрах от того, чтобы коснуться ее. Глаза Шай вспыхивают от желания.

— Твой ход, Ш…

Она набрасывается. Я сжимаю ее задницу, когда она ногами обхватывает меня в самых сладких, мать его, объятиях.

Я ни за что не доберусь до кровати, поэтому поворачиваюсь и прижимаю ее спиной к кухонной стене. Мы — безумный клубок рук, пока делаем все возможное, чтобы раздеться, не разрывая нашу связь. Так всегда бывает с нами — полный хаос, встреча неконтролируемой похоти и любви, кружащихся вместе и оставляющих нас обоих мокрыми от пота и насытившимися.

Я опускаю нас на пол и снимаю с нее джинсы и трусики, отбрасывая их в сторону, прежде чем последовать ее примеру. Она открывается для меня, приглашает в колыбель своего тела и окутывает тем спокойствием, которое может дать только она.

— Мне жаль, что я так надолго пропал. — Я прижимаюсь своим лбом к ее, пока мы двигаемся вместе в медленном и размеренном темпе, впитывая каждое скольжение и ощущение. — Я никогда больше этого не сделаю, клянусь. Я просто подумал...

Она прижимает кончики пальцев к моим губам, и я останавливаю свой ровный ритм толчком.

— Больше никаких сожалений. Отныне мы смотрим только вперед, помнишь?

— Только вперед... — мои слова превращаются в стон, когда я снова начинаю двигаться в ней.

Я пытаюсь действовать медленно, заставляю себя сохранять контроль над непреодолимым желанием заявить на нее свои права с дикой самоотдачей. Нежные звуки, срывающиеся с ее губ, подобны топливу для моих мышц. Она обхватывает мои икры своими и выгибает спину, используя свое положение, чтобы принять меня глубже. Одобрительный рык вырывается из моего горла, и когда она облизывает мои губы, моя сила воли ослабевает.

— Шай. — Это должно быть выговором, но звучит скорее как предупреждение.

— Ты дрожишь. — Укол ее ногтей на моей спине заставляет мои бедра двигаться вперед. — Перестань сдерживаться.

Я обхватываю ее лицо дрожащими руками.

— Не хочу сделать тебе больно. — Моя кожа липкая от пота из-за попытки взять себя в руки.

— Ты этого не сделаешь. — Она сжимает мою задницу обеими руками, и последняя ниточка моей сдержанности рвется.

Я приподнимаюсь на локтях, упираюсь одним коленом в пол и полностью отпускаю себя. Она задыхается у моей шеи и шепчет мое имя, как молитву. Бьется подо мной, пытается высвободиться, но я прижимаю ее к себе, пока вращаю бедрами в наказывающих толчках, подводя ее к краю только для того, чтобы отступить и дать ей разозлиться.

— Гейдж, пожалуйста...

О, как я люблю, когда она умоляет.

Поставить такую сильную женщину, как Шайен, на колени с голодом, который могу утолить только я, заставляет меня чувствовать себя самым могущественным мужчиной на свете.

— Когда я буду готов.

Она издает горловой звук, который наполовину похож на рык, а наполовину на стон, и я улыбаюсь ей в губы. Это игра, в которую мы всегда играем, борьба за власть, которой мы наслаждаемся. С каждым наполненным удовольствием стоном и дрожью ее тела я чертовски схожу с ума от желания кончить. Прижимаясь своими бедрами к ее, мы вместе перестаем дышать, прежде чем нас бросает в ослепляющий экстаз.

Она сжимает меня в тисках рук и ног. Звезды пляшут перед глазами, и кажется, что все счастливое дерьмо, которое я когда-либо испытывал, обрушивается одним ошеломляющим взрывом.

Мое сердце колотится в груди, пока я мягко покачиваюсь внутри нее, уговаривая вернуться ко мне. Ее веки трепещут, а ноги безвольно опускаются на пол. Я утыкаюсь носом в ее шею и задерживаю дыхание, пока парящее чувство начинает исчезать.

Прикосновение к моему подбородку приближает мое лицо к ее.

— В следующий раз не пропадай так надолго.

— Если это будет моим приветствием, то я буду приходить и уходить в течение каждого дня, — отвечаю ей, прижимаясь поцелуем к распухшим губам.

— Мне бы этого хотелось. — Она улыбается, и это мило и невинно, и так чертовски наполнено любовью, которая наполняет и переполняет мою грудь.

— Спасибо тебе за то, что любишь Лукаса... за то, что любишь нас. — Я прочищаю горло. — Ты заслуживаешь самого лучшего, что может предложить эта жизнь. Заслуживаешь стабильности и надежности, и я знаю, что больше всего на свете Лукас хочет дать тебе это.

Ее кончики пальцев выводят узоры на моей спине, пока она задумчиво смотрит на меня.

— Все, чего я хочу, — это тебя. Всего тебя и все прекрасное, что делает тебя тем уникальным и замечательным человеком, которым ты являешься. Дай мне это, позволь себе просто... быть. Не только потому, что это то, что я люблю в тебе, но и потому, что это правильно. Никто не должен так упорно бороться за то, кто он есть, Гейдж. Особенно ты.

— Шайен Блу Дженнингс, ты — воплощенная мечта. — Неохотно я делаю то, что должен, чтобы доказать Шай, что мы дадим ей желаемое. Не только потому, что наша жизнь вращается вокруг заботы о ней и удовлетворения всех ее желаний, но и потому, что она права. После многих лет борьбы и пряток мы наконец-то нашли любовь и принятие другого человека, и именно в ее любви мы стали свободными.

Я делаю последний вдох, наслаждаюсь ощущением соединения наших тел, а затем проваливаюсь обратно в темноту.

Лукас

Я моргаю и смотрю вниз на Шайен, которая наблюдает за мной с озорной улыбкой.

Ищу в голове ключ к разгадке того, что происходит, пока я находится в темноте, и не нахожу ничего.

— Что он сделал?

Она смотрит вниз на наши обнаженные тела.

— Ты имеешь в виду... помимо очевидного?

Я знаю, что мы занимались любовью еще до того, как выхожу из темноты, это все равно, что знать, что солнце светит, когда ты стоишь внутри. Но выйти на солнце, по-настоящему почувствовать его на своей коже — это совсем другой вид знания. И когда я прикасаюсь губами к губам Шайен, чувствую, как ее тело прижимается к моему, это все равно, что выйти на солнце.

— Твоя улыбка напоминает мне улыбку Бадди, когда он принес нам ту мертвую белку.

— Ты имеешь в виду гордая и, может быть, немного самодовольная?

Я отстраняюсь как можно дальше, чтобы уловить всю красоту ее лица, мои глаза блуждают по каждой частичке, которую я запоминаю и откладываю в своем мозгу.

— Ты достучалась до него.

Ее бедра раздвигаются шире, и она целует меня с такой настойчивостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Вы, ребята, делитесь.

Двигаюсь внутри нее, показывая, как сильно я это одобряю, и хотя в моем сознании есть сомнения в нахождении с ней вот так, чувствуя удовлетворение, сочащееся из нее, я уверен, что все будет хорошо.

— Как можно скучать по тебе, когда тебя не было совсем недолго?

— Не знаю, но понимаю. Я тоже скучал по тебе.

— А Гейдж вернется?

Вижу беспокойство по поводу его исчезновения, но ей не о чем волноваться. Я чувствую, как он ждет прямо под поверхностью, и вместо того, чтобы затолкать его глубже в тайники, я расслабляюсь в ее объятиях.

— Да, он вернется. И собирается поставить это дерево. — Мы смеемся вместе, пока трение между нами не требует, чтобы желание взяло инициативу на себя.

Я просовываю руки под спину Шай только для того, чтобы почувствовать, как неумолимая твердая древесина холодит мою кожу. Строго отчитав свою вторую личность, я встаю на колени и поднимаю ее.

— Что ты делаешь? — вопрос приглушен между нашими губами.

— Не собираюсь заниматься с тобой любовью на полу. — Я приподнимаюсь и встаю, следя за тем, чтобы Шай не упала.

Она сжимает меня между своих бедер, обхватив лодыжками мою поясницу. Спотыкаясь, я бреду через кухню в коридор, не в силах видеть дальше ее головы, когда наш поцелуй превращается из игривого в страстный.

Найдя свою кровать, я падаю на задницу и нащупываю одеяло. Оно толстое и хорошего качества, я потратился, когда Шай стала все чаще и чаще оставаться на ночь.

Я убираю его, а затем опускаюсь назад, чтобы она оказалась сверху. Ее волосы падают вокруг нас, погружая в уединение. Набрасываю одеяло на ее обнаженную кожу, и она тихо мурлычет.

Перекатываясь на бок, я наклоняюсь и глажу ее бедро, прежде чем закинуть его на себя. Она тянется за моими губами, но я держу свои на расстоянии вытянутой руки, чтобы утонуть в этих голубых омутах любви.

Мы движемся вместе, получая и реагируя на каждый едва уловимый сигнал, который подает наше тело. Каждый новый угол толчков вызывает покалывание вверх и вниз по моему позвоночнику, рукам, ногам, пока я не начинаю задыхаться.

Даже сейчас, когда потребность в освобождении свернулась клубком глубоко внутри меня, я продолжаю ленивые толчки, терпеливо любя женщину, которая навсегда меняет мою жизнь.

Ее дыхание прерывается, а губы приоткрываются, когда она так красиво сжимается вокруг меня, пульсируя и дрожа, пока мое терпение не иссякает, и я не стону ей в шею.

Мы лежим в объятиях друг друга, пока наше бешеное сердцебиение не замедляется. Я перекатываюсь на спину и притягиваю ее к себе.

Снег за моим окном больше не имеет яркого белого свечения, а несет в себе тусклый оттенок сумерек. Скоро стемнеет, а это значит, что Шай может уйти домой. Моя хватка на ней усиливается, как будто я могу удержать ее здесь одной своей силой.

— Останься со мной.

Она мурлычет и прижимается к моей груди, ее волосы падают мне на шею, как шарф.

— Хорошо, но я должна сообщить своему отцу, чтобы он…

— Навсегда, Шай. — Я приподнимаю ее подбородок, чтобы видеть ее глаза. — Останься со мной навсегда.

— Ты просишь меня переехать к тебе? — в ее голосе звучит надежда, которая делает то, о чем я собираюсь спросить, намного проще.

— Выходи за меня замуж.

Она поспешно садится, прижимая руки к обнаженной груди и прикрывая ладонями разинутый рот.

Я опираюсь на локти позади себя.

— Знаю, это скоро, но... Я не могу представить свою жизнь без тебя. Не хочу просто жить с тобой, я хочу соединить наши жизни навсегда. Хочу, чтобы ты носила мое имя, Шай. И, в конце концов... моего ребенка. Ты всегда говоришь мне, что нужно перестать бороться с тем, кто я есть, и ты права, я не хочу бороться с тем, кто я или что я чувствую, и то, что я чувствую, это... — я выдыхаю, когда эмоции от происходящего переполняют меня. — Выйдешь ты за меня замуж или нет, это не меняет того факта, что я предан тебе до последнего вздоха, но, Шай... — я полностью сажусь и заправляю ее волосы за ухо, прежде чем обхватить ее подбородок. — Если ты будешь моей женой, я никогда не перестану доказывать, что могу быть таким мужчиной, которого ты заслуживаешь, и…

Все ее тело врезается в мое, отбрасывая меня обратно на кровать.

— Да, Лукас! Да, да, да, тысячу раз да, я выйду за тебя замуж!

Мои глаза закрываются, когда ее ответ вызывает слезы, которые я отказываюсь проливать. Она осыпает мою шею поцелуями, прежде чем перейти к челюсти, а затем погружается в мой рот.

— Подожди. — Я поворачиваюсь и свешиваю верхнюю часть тела с кровати, чтобы схватить маленькую деревянную коробочку, которая спрятана под матрасом. — Я собирался отложить это на потом, но... — с этими словами я вкладываю коробочку ей в руку.

— Что это?

— Просто открой ее.

Она открывает крышку и ахает.

— Это ты сделал?

Я вытаскиваю кольцо, которое вырезал, отполировал и покрасил до насыщенного медового цвета. Никогда не предполагал, что это будет обручальное кольцо, а скорее заменитель, пока не смогу подарить ей что-нибудь получше.

— Ничего особенного. — Я беру ее левую руку и надеваю ей на палец, радуясь, что оно подходит. — Я пока не могу позволить себе бриллиант, но когда смогу, ты сможешь выбрать…

— Нет. — Дрожащая улыбка расплывается по ее лицу, а глаза сверкают. — Оно идеально. Ты и все, что в тебе есть, — совершенно. Не могу дождаться, когда стану твоей женой.

Она падает в мои объятия, и мы обнимаем друг друга в тихой, темной комнате, пока за окном падает снег. Возможно, это была не самая продуманная помолвка, романтичная или умная, но она кажется настоящей и раскрепощающей, и все, чем должно быть предложение.

Я обязан Шайен нашей жизнью, и это именно то, что я собираюсь ей дать.

Сделаю все, что потребуется, чтобы она была счастлива.

Она хочет любить каждую мою сторону.

Я могу дать ей это.

Начиная с этого идеального Рождества.

Эпилог 2

Шайен

Три года спустя

— Где ты хочешь это сделать? — Коди стоит в дверях моего нового офиса, держа в руках коробку с моим именем и фразой «ТЯЖЕЛАЯ. Не позволяй ей поднимать это».

Я разворачиваюсь в своем новом эргономичном рабочем кресле и указываю на угол рядом с новой картотекой. 

— Вон там было бы здорово.

С глухим стуком он опускает ее, и я делаю еще один поворот на сто восемьдесят градусов в своем кресле, чтобы оценить вид из панорамных окон. Несмотря на то, что сейчас зима, и снег покрывает все, от верхушек деревьев до асфальта, в офисе тепло благодаря дровяной печи, которую мы установили в вестибюле. 

Люблю это место.

Требуется всего два года и восемь месяцев, чтобы убедить моего отца в том, что «Дженнингс» нужно офисное помещение получше, более заметное местоположение и структура, которая иллюстрирует производимый продукт. На строительство здания уходит еще четыре месяца, и сегодня день въезда.

— Ты собираешься это распаковать? — мой брат указывает на коробки, которые он приносит и оставляет там, куда я ему указываю.

— В конце концов.

— Мне здесь нравится! — Сэм звонит из своего кабинета, расположенного прямо через вестибюль от моего. — Я вижу Звездную долину со своего рабочего места!

Вскоре после того, как Сэм оправилась от травм, она берет несколько курсов бухгалтерского учета в колледже, и мой отец нанимает ее. Так весело работать с ней. Мы почти каждый день выгоняем отца из офиса своей непрекращающейся болтовней.

За последние пару лет объем заказов «Дженнингс» удваивается. Пейсон не только открывает новый загородный клуб и курорт в городе, но и цены на жилье в Финиксе вырастают, поэтому многие уезжают в поисках более доступного образа жизни, который может предложить Пейсон.

— Привет, я принесла тебе кофе без кофеина. Эта модная кофеварка — бомба. — Сэм ставит кружку на мой все еще пустой стол и прислоняет бедро, обтянутое джинсами, к подлокотнику моего кресла. Она долго и тяжело вздыхает, отражая мои чувства к этому месту. — Намного лучше, чем портативная. Я могла бы жить здесь.

— Я знаю, это безумие, правда? — дую на свою чашку с дымящимся кофе. — Хотя, что бы сказал на это доктор Улыбка?

Она краснеет и качает головой. 

— Затащил бы меня обратно к нам домой, делая это все с улыбкой, конечно же.

— Конечно.

Сэм и знаменитый городской дантист, доктор Грегори Пост, только что обручились, прожив вместе больше года. Он отличный парень, всегда счастливый, за что и получил свое прозвище «Улыбка». Она страдает от ночных кошмаров и приступов паники после того, что с ней сделал Тревор. Через несколько месяцев после нападения на нее полиция Феникса поймала Тень — бывшего заключенного из Техаса, который получает кайф от избиения женщин, — когда он попытался напасть на женщину, у которой есть черный пояс по боевым искусствам. Мужчина прочувствовал, через что заставлял проходить женщин, и теперь отбывает пожизненное заключение в тюрьме штата. Хотя Сэм вдохновлена историей этой женщины, она все еще не чувствует себя в безопасности. Пока доктор Грег не настоял, чтобы она прошла терапию. Несмотря на то, что она все еще борется с приступами, я никогда не видела Сэм более счастливой или более спокойной.

Я делаю глоток кофе как раз в тот момент, когда Коди приносит еще одну коробку, на этот раз с надписью «Стол Шай» с большим «ХРУПКОЕ» сбоку.

— О, вот! Я возьму это. — Я протягиваю руку, чтобы взять ее, но мой брат проходит мимо меня и кладет ее на мой стол.

— Хорошая попытка, — бормочет он.

Я закатываю глаза и игнорирую его, роясь в своей коробке.

Коди указывает на Сэм. 

— Как только вы двое закончите болтать, может быть, вы могли бы начать распаковывать вещи. — Он дразняще улыбается.

— Эх... наверное, он прав. — Сэм убегает. — Я буду в своем кабинете, если понадоблюсь. — Она хихикает и шлепает Коди по животу, проходя мимо него.

Шаги моего брата шаркают к выходу, но, прежде чем уйти, он кричит:

— Будь осторожна.

— Не слишком ли сильно опекаешь? — бормочу я.

— Хa! Я ничто по сравнению с...

— Пожаалуйстааа! Даже не говори этого. Все вы, мужчины, одинаково плохи! — просовываю руки под коробку, чтобы переместить ее на нужное место, и я могла бы вытаскивать вещи и размещать их на своем столе.

— Кто одинаково плох? — Вау! Крепкие руки обхватывают мои бедра сзади, прикосновение такое же знакомое, как и мое собственное. — Положи коробку, детка.

Эти теплые руки скользят по моей талии к животу, потирая выпуклость моего шестимесячного живота, которая натягивает ткань свитера.

— Лукас, я в порядке. И могу поднять коробку...

— Нет. — Его губы скользят вверх по моей шее, целуя и соблазняя, пока он не прикусывает мочку моего уха.

Я дрожу в его руках и сжимаю бедра вместе, когда желание проносится по моим венам, как вспышка огня. Его смешок вибрирует на моей коже. Я наклоняю голову, чтобы обнажить больше своей шеи, молчаливая просьба о большем. 

— Тебе нравится дразнить меня.

— Ммм... — он переводит свое внимание с моей шеи на линию подбородка. — Наш ребенок делает красивые вещи с твоим телом. Думаю, что это ты та, кто любит дразнить меня. — Он прижимается бедрами к моей пояснице, и я ахаю от того, насколько он тверд.

— Мне интересно, не могли бы мы сделать перерыв? Знаешь, просто эм... — я облизываю губы, не в силах сосредоточиться, потому что его рот делает восхитительные вещи с моей кожей.

— Нэш в своем кабинете; вероятно, неразумно делать грязные вещи с его дочерью, когда он в соседней комнате.

— Ну... — я задыхаюсь, когда его зубы пробегают по всей длине моей шеи. — Тогда, как твоя жена, я возьму под контроль нашу подписку на Netflix и буду мучить тебя историческими биографиями каждую ночь в течение следующего года, если ты не потушишь этот огонь, который создал у меня между ног.

Еще один смешок, на этот раз более глубокий, мрачный, опасный.

— Гейдж... — его имя срывается стоном с моих губ. — Отвези меня домой.

— Как будто ты должна просить. — Он подхватывает меня на руки и прижимается своими губами к моим в поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание. Наши языки скользят вместе, и он поедает мой рот, как будто это последняя капля воды в пустыне.

Я провожу руками по его затылку, сжимая волосы, которые торчат из-под его бейсболки, и стону, когда он впивается зубами в мою нижнюю губу. 

— Домой.

— Черт возьми, да. — Он несет меня из офиса через вестибюль, мимо моего брата, несущего коробку, и нескольких членов команды «Дженнингс», которые заканчивают последние отделочные работы.

— Вернусь через час, папа! — кричу я через плечо Гейджа.

— Эй! Спускайся с ней по лестнице осторожно! — кричит мой отец из своего нового кабинета. — Она в деликатном состоянии…

— Она в безопасности под моим присмотром, Нэш, — отвечает Гейдж.

— Ребята, я в порядке!

— Думал, что медовый месяц закончился. — Я слышу ворчливый смех моего отца, пока меня переносят через порог и по заснеженной земле.

— Даже близко нет! — Гейдж покусывает мои губы.

Я хватаю его за плечи, прижимаясь плотнее, чтобы защититься от ледяного холода. Моя грудь, которая стала больше и чувствительнее, касается твердой поверхности его грудных мышц, и мы оба стонем.

Ему удается открыть пассажирскую часть своего нового грузовика, на этот раз с подогревом сидений и четырьмя дверями, чтобы вместить нашу растущую семью. Он усаживает меня внутрь, протягивает руку, чтобы пристегнуть ремень безопасности, и отстраняется, его темный пристальный взгляд впивается в меня. 

— Мы разделим этот момент на двоих.

Кому-то другому эти простые слова, вероятно, покажутся бессмысленными, но они согревают и сжимают мое сердце одновременно. С тех пор, как я забеременела, ни одному из них не удавалось долго оставаться в стороне. Гейдж защищает больше, чем когда-либо; самая маленькая вещь, например, я несу продукты или вытаскиваю стремянку, вызывает изменения. Они ежедневно меняются местами, тогда как до беременности я виделась с Гейджем только раз в неделю. Насколько я знаю, это тяжело для Лукаса, заставлять Гейджа брать верх, когда Лукас предпочел бы оставаться рядом, мне же нравится проводить время с ними обоими. Каждому из них удается предложить такую красоту, о существовании которой я и не подозреваю. Ласковая, артистичная, нежная сторона Лукаса — это то, чего я жажду. Он тот, с кем я хочу свернуться калачиком, чтобы смотреть фильмы и чувствовать себя в безопасности каждую ночь. Когда мы вместе, он любит со страстью, которая доводит меня до слез, с зависимостью, которая так глубока, что это почти болезненно. Гейдж — наш опекун. Он свирепый, преданный, храбрый и требовательный. Когда мы занимаемся любовью, это без границ, без стыда или воспоминаний о прошлом. Это свободно, грубо и настолько интенсивно, что сотрясает саму основу моей души.

Я обхватываю его подбородок и оставляю нежный поцелуй на его губах. 

— Я согласна на все, что вам нужно.

Он моргает, и его глаза устремляются в сторону, прежде чем он снова фокусируется на мне. 

— Он беспокоится, что это слишком много для тебя.

— Никогда. И, честно говоря, Гейдж, если ты не отвезешь меня домой, в нашу постель — черт, на данный момент я бы согласилась на этот грузовик, подойдет любое теплое место — я взорвусь.

Его глаза вспыхивают, а уголок рта приподнимается. 

— Будет сделано.

Гейдж

Моя жена.

Моя чертова жена!

Я когда-нибудь свыкнусь с этим?

Смотрю на нее сейчас, на ее волосы, разметавшиеся вокруг лица, на губы, которые доставляют мне больше удовольствия, чем должно быть законно для любого мужчины, расслабленные и слегка приподнятые на концах. Ее обнаженное тело распростерто передо мной, а внутри нее растет ребенок, которому наша любовь дает жизнь. В Шайен нет ни единого сантиметра, который я не люблю, которому я не поклоняюсь. Чтобы защитить это, я готов умереть.

И она моя.

— Перестань пялиться,подойди и обними меня.

Ее слова призывают меня к действию. Я тянусь своим обнаженным телом вдоль нее, пока моя грудь не оказывается между ее бедер, мои руки упираются по обе стороны от ее живота.

Я провожу губами от одной тазовой кости до другой, уделяя время тому, чтобы прикусить ее пупок и оставить за собой дорожку влажных поцелуев. 

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Мхм... — ее бедра прижимаются к моей груди, и я прикусываю губу, сдерживая звериное рычание. — Чувствую себя действительно хорошо.

Я улыбаюсь, прижимаясь к ее коже. 

— Не то, о чем я спрашивал, малышка.

— Я в порядке, чувствую себя прекрасно, мы все в порядке, обещаю. Если бы что-то было не так, ты бы узнал первым.

— Он становится таким большим. — Я обхватываю ее живот, похожий на маленький баскетбольный мяч. — Он не причиняет тебе вреда, не так ли?

Она приподнимается на локтях и запускает пальцы в мои волосы. 

— Нет, он не причиняет мне вреда.

Пытаюсь расслабиться, но с тех пор, как узнаю о ребенке, я чертовски нервничаю. 

Поздравляю, ты беременна. Вот инъекция психопата с дозой склонности к убийству. 

Не могу поверить, что она еще не посылает меня на хрен и не изгоняет из своей жизни. Я становлюсь самым несносным мужем в мире. Хуже всего то, что я не знаю, как остановиться. Мечтаю оторвать людям руки за то, что они прикасаются к ее животу, дважды ловлю себя на том, что рычу на УЗИ. Рассматриваю возможность очень сильно выпотрошить ее доктора во время обычного осмотра.

Лукас спасает меня. Я улавливаю спокойствие, которое он испытывает каждый раз, когда находится рядом с Шай. Мне удается использовать покалывающее тепло, которое окутывает его грудь, когда они вместе. Я обращаю внимание на то, как он разговаривает с ней, на успокаивающий тон его голоса, когда она волнуется из-за чего-то вроде пылевых клещей в одежде ребенка. Он великолепен с ней, намного лучше для нее, чем я сейчас, и все же она смотрит на меня так, как будто я не могу сделать ничего плохого. Как будто земля заканчивается и начинается со мной.

— Ты уже определился с именем? — ее пальцы продолжают царапать мою кожу головы.

Я поднимаюсь выше по ее телу и опускаюсь рядом с ней, перекидывая свое бедро через ее, чтобы сохранить контакт. Это выглядит как собственничество, но на самом деле это слабость. Мне нужно прикоснуться к ней. 

— Оставляю это на усмотрение Лукаса. В конце концов я всем обязан ему. Я бы никогда не был здесь, с тобой, вот так, если бы не он.

Ее глаза наполняются слезами. 

— Не делай этого! Ты же знаешь, я всегда плачу, когда ты становишься милым.

Смахиваю поцелуем единственную слезинку, которая скатывается по ее щеке. 

— Я люблю тебя, Шайен. И буду продолжать любить, пока мы оба не покинем эту землю. Тебя и детей, которых ты нам подаришь.

— Я тоже... — она шмыгает носом, — люблю... — еще один всхлип, — тебя.

Лукас

Я прихожу в себя, уткнувшись лицом в шею Шайен. Вдыхаю ее и начинаю улыбаться, когда слышу не очень тихий звук ее плача.

Большое спасибо, Гейдж. Всегда сваливаешь, когда что-то становится липким.

— Детка... — я обнимаю ее и прижимаю к груди. — Ш-ш-ш... все в порядке. — Я пытаюсь успокоить ее своими прикосновениями, но поскольку мы оба обнажены, мои руки живут отдельной жизнью.

Я обхватываю ее зад, и она придвигается ближе, ее нога оседлала мои бедра, а твердый живот упирается в мое бедро.

— Я в порядке. Просто...

— Гейдж снова стал милым.

Еще один громкий всхлип, а затем горячие слезы скатываются по моему горлу. 

— Да! Мне больше нравилось, когда я не могла плакать!

Смех грохочет в моей груди. 

— А мне — нет.

Она отстраняется, ее опухшие глаза встречаются с моими. 

— Нет?

— Нет. — Я провожу большим пальцем по ее полной нижней губе.

— Но... я в полном беспорядке!

Запустив пальцы в ее волосы, я притягиваю ее к себе таким образом, что губы Шайен находятся всего в одном вздохе от моих. 

— Да, но мне нравится приводить тебя в порядок.

Наши губы сливаются в чувственном прикосновении. Она выдыхает мне в лицо:

— Ты слишком добр ко мне.

Я перекатываю ее на спину, стараясь сдвинуть нижнюю часть тела в сторону, чтобы не придавить ее живот. 

— Ты всегда так говоришь.

Ее язык скользит в мой рот, и это совсем как тот первый поцелуй. Мой желудок подскакивает к груди, а бабочки взрываются за ребрами, потому что найти Шайен — все равно, что открыть дверь в другую жизнь. Мы находим признание не только в ее любви и преданности нам, но и в ее семье. В этом городе. Она дает нам больше, чем мы когда-либо мечтаем, и неважно, насколько недостойной благодарности она себя чувствует, Шайен должна знать, что мы благодарны.

Ее бедра упираются в меня, и я отрываю свой рот от ее. Изголодавшись по ее вкусу, соскальзываю вниз, посасываю ее набухший сосок и обвожу его языком. Ее спина выгибается над кроватью, и звук криков эхом отражается от А-образных стен нашей недавно пристроенной спальни на мансарде.

Я двигаюсь дальше вниз по ее телу, осыпая поцелуями, пока не оказываюсь у нее между ног. Ее руки сжимают одеяло по бокам, а колени широко раздвигаются в приглашении. Замираю на секунду, чтобы оценить ее форму, ее тело, распростертое для меня.

Провожу твердой рукой по внутренней стороне бедра, прижимая его к кровати, чтобы еще больше раскрыть ее. 

— Ты такая красивая. — Скользя языком по ее бедру, я, не колеблясь, погружаю его глубоко в нее. Ее вкус заполняет мой рот, и я рычу.

Теряюсь в каждом звуке, срывающимся с ее губ, в каждом стоне, от которого вибрирует все ее тело, и в каждом уколе боли от ногтей. Все это выстреливает прямо в мой стояк с голодом, который я отказываюсь игнорировать.

Она хнычет, когда я отстраняюсь и падаю рядом с ней.

— Иди сюда. — Я протягиваю руку и подхватываю ее, чтобы направить на себя.

В ту секунду, когда ее ноги широко раздвигаются на моих бедрах, я почти теряю разум от влажного тепла, которое поглощает меня. Она хватает меня и направляет к себе, затем медленно опускается, пока мы полностью не соединяемся.

— Я так сильно тебя люблю, Лукас.

Картинка ее движений надо мной взывает ко мне на первобытном уровне, и внезапное желание, чтобы мой язык заполнил ее рот, настигает меня.

Я обхватываю ее за шею и приближаю ее губы к своим. 

— Ты владеешь мной, Шай. Возьми то, что принадлежит тебе. Все хорошее, что есть во мне, это все для тебя.

— Если это правда... — ее лоб прижимается к моему с долгим стоном. — Дай мне и плохое тоже. Хочу все это.

Я тяжело дышу, сдерживая оргазм, который вот-вот пронесется по моему телу, но улыбаюсь. 

— Жадная.

— Из-за тебя? Всегда.

Мы падаем с края одновременно, в свободном падении, и наши сердца бьются в унисон.

То, что у нас есть, не является обычным, это нельзя назвать идеальным, но оно идеально для нас.

Потому что любовь никогда не делает различий.

Даже если ты сплит.