Дело не в тебе, дело во мне

ДЕЛО НЕ В ТЕБЕ, ДЕЛО ВО МНЕ

Серия: Любовь в Бостоне. Книга 1

Автор: Джулии Джонсон

Переводчик: Яна Дзен

Редактор: Gosha_77, _Kirochka_, NaPanka

Вычитка: Marina_lovat,

Переложение для группы https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на наш сайт!

Пожалуйста, уважайте чужой труд.

ГЛАВА 1

СОТЫЙ ЗВОНОК

В ухе звенит гудок, издеваясь надо мной, как и в последние два раза, когда я звонила в студию.

Проклятье.

Даже не знаю, почему я беспокоюсь. Я никогда не выигрывала в подобных мероприятиях. Будь то лотерейные билеты, счастливые номера или призы, которые разыгрывают по радио, мне везёт так же сильно, как чёрному коту, разбившему зеркало в пятницу тринадцатого, поэтому я никогда не выигрываю.

Как это называется, когда делаешь одно и то же снова и снова, ожидая другого результата?

О, верно. Это и есть определение безумия.

И да, я продолжаю звонить.

Вздохнув, я застываю, держа палец на кнопке выключения мобильника. Я знаю, что правильно и логично было бы закинуть мобильник на пассажирское сиденье, заглушить машину, она уже начала угрожающе кашлять, пока я стояла на обочине на холостом ходу, и пойти внутрь... но я не могу остановиться.

Задерживаю дыхание, закрываю глаза и нажимаю на кнопку набора номера.

Просто нужно немного больше времени.

Сидя в машине, вслушиваясь так сильно, почти до боли, я зажмуриваюсь и направляю всю свою энергию на одну-единственную невозможную мысль, я даже забываю дышать.

Звони, чёрт возьми.

Пожалуйста, просто один грёбанный звонок.

Целое мгновение ничего не происходит.

И затем...

Гудок.

Глаза у меня расширяются, когда я слышу голос на том конце.

— Поздравляю, вы наш сотый абонент! Назовите ваше имя!

Мой рот открывается, как у мисс Америки, когда её спросили, что она думает по поводу обвала мировой экономики. Я не могу выдавить ни слова.

— Алло? Вы позвонили в КБЛ¹ Бостон, вы меня слышите? — говорящий прочищает горло и смеётся. — Ну, похоже, линия не отвечает, придётся перейти к другому абоненту...

Дерьмо!

— Я здесь! — ору я в трубку. — Простите, простите, я здесь!

— Назовите ваше имя, милая!

— Джемма, — выдыхаю я, мысли путаются. — Джемма Саммерс.

— Откуда вы?

— Из Кембриджа.

— Ну, Джемма Саммерс из Кембриджа, вы выиграли два билета на матч плей-офф сегодня вечером!

— О, Боже мой, — взвизгиваю я.

Он снова смеется.

— Да, игра сезона сегодня вечером в семь, в Гардене. Мы выиграем, мы пойдём до конца, детка!

— Спасибо, — наконец-то выдавливаю я. — Большое спасибо.

— Пожалуйста, Джемма. Мы в КБЛ всегда заботимся о наших слушателях.

— Да, — тупо соглашаюсь я, всё ещё немного в шоке.

Я слышу, как он улыбается в трубку, когда снова заговаривает:

— Расскажи нам, что ты сейчас чувствуешь, Джемма? Ты фанатка Селтикс?

Упсс. Я должна была знать, что всё идёт к этому.

Честно признаться, я ненавижу баскетбол, даже больше, чем ненавижу ложь. Но как я могу признаться в этом на радио, которое слушает большая часть мужского населения, желающая меня убить за то, что я выиграла билеты, за которые они бы продали души?

Вероятно, никак.

Так что да, я делаю то, что сделает любая уважающая себя девчонка в подобной ситуации.

— О, огромная, просто самая преданная фанатка, — вру я сквозь зубы. — Но не такая большая, как мой парень.

— Ну, тогда, вероятно, он самый счастливый парень в мире, потому что будет твоим плюс один! — ведущий смеется. — Сегодня вечером ты его осчастливишь!

— Я надеюсь на это, — бормочу я, качая головой. — Если это не сработает, тогда уж и не знаю что.

— Что ты говоришь, Джемма? Я не расслышал тебя.

Вот чёрт! Я это вслух сказала?

— О, ничего! — щёки мои вспыхивают. — Просто, очень благодарна, он будет так доволен!

Я так думаю.

Надеюсь.

Ладно, молюсь.

Потому что, серьёзно, если это не сделает его счастливым, я не уверена, что найдётся другой способ.

ГЛАВА 2

ЛОГИКА ДЖЕММЫ

Ральф счастлив.

Так странно наблюдать за этим. Я уже привыкла, что он смотрит на меня наполовину безразлично, наполовину разочарованно, что с трудом верю, видя на его лице улыбку, адресованную мне. Широкую, открытую. Впервые за...

Несколько недель?

Или месяцев?

Можно и не говорить, в каком он был восторге от билетов, когда я рассказала ему. Чёрт, он подхватил меня на руки и закружил по кругу, что было самой бурной деятельностью за...

Несколько недель?

Или месяцев?

Господи, какая же жалкая у меня жизнь.

Я не всегда была такой девушкой, ну знаете, которая согласна на постоянный секс ради малой искры и самоуважения. Думаю, я просто устала ждать. Когда я восемь лет назад приехала в город, то была восемнадцатилетней идеалисткой, полной надежды, энергии и страсти. Нахождение в одиночестве привлекало больше, чем изнуряло. Я тратила годы в барах, клубах, танцуя ночи напролёт с незнакомцами. Делая то, что у нынешнего поколения получалось лучше всего — получала физическую близость без эмоционального багажа.

Затем мне стукнуло двадцать четыре, и я стала постепенно замечать как мои друзья, которые некогда делили со мной шоты из текилы и тряслись до рассвета под музыку, распадались на пары.

А затем эти пары женились.

И становились родителями.

Я же с трудом могла заботиться о растениях, не говоря о малыше.

Когда я опомнилась, мне уже стукнуло двадцать шесть, и было уже поздно. Я уже стала Одинокой Джеммой, той, которая пропускает званые обеды, а друзья смотрят на меня как на проект по поиску партнера. Они, конечно, хотели как лучше, но не скажу, что это всегда получалось.

Первой была Шелби.

— Мой дантист холост, Джемма! Он недавно развелся, так что... Я думаю, вы двое могли бы поладить! Я могу что-нибудь предпринять, когда пойду завтра на чистку. Он надежный, тебе бы подошёл такой парень! И он ни разу не расковырял мне десна до крови.

Дыши, Джем. Она не хотела быть навязчивой, она пыталась помочь.

Затем Крисси:

— О, мой фитнес-тренер такой секси, серьёзно, ты должна увидеть его пресс. Я бы хотела, чтобы у Марка был такой пресс, но он всё нудит, что наберёт "вес как у отца", как будто это он вынашивает чёртова ребёнка в своей чёртовой утробе целых чёртовых девять месяцев. Прости, о чём я говорила? А, да, Стив. Я дам ему твой номер после следующего занятия.

Видишь ли, свадьба — это не горшочек с золотом, как все говорят, Джемма. Если бы ты была замужем, то возможно знала бы, что такое проклятый "вес как у отца" и должна была бы смириться с тем, что твой муж распустил себя, не дождавшись и года после свадьбы. Мир пивных животов и супружеских обид не для тебя.

Но что бы я себе не говорила, я чувствовала, что со мной что-то не так. Я двадцатишестилетняя женщина, живущая в мегаполисе и не имевшая никогда серьёзных отношений. Есть тысячи мужчин, в доступности одного клика из "Тиндер", "ОкКупид" и "Хиндж" или миллиона других онлайн-знакомств, которые гарантируют, что помогут найти моего идеального парня.

Так... где же он, чёрт возьми?

И вот свидание за свиданием, свидание за свиданием и абсолютно ничего, кроме кофе и секса на одну ночь... и ни один из мужчин, которых я встретила в Бостоне, мне не подошел, так значит...

Дело во мне.

Это единственный логичный вывод.

И он возвращает нас к Ральфу.

С его дешевой стрижкой, полной фигурой и гардеробом, за который большинство шестнадцатилеток готовы убить, потому что он состоит из футболок с логотипом бостонской спортивной команды и штанов — Ральф Голдстейн не самый выдающийся образец мужчины. Но у него есть одна важная черта, которая, по мнению моих друзей, перевешивает все сомнительные модные предпочтения и отсутствие сексуального магнетизма: он одинок.

Мы познакомились шесть месяцев назад, когда он переехал в квартиру рядом с моей. Не то, чтоб он был моим типом, вряд ли он вообще чей-то тип, но я чувствовала, что должна попытаться со всей этой ерундой про отношения, от которых все с ума сходят.

И я пыталась.

Я пыталась уже четыре месяца.

Но что бы я ни говорила, не делала и не пыталась заставить себя чувствовать, ничего не работало.

По шокирующему стечению обстоятельств Джемма Саммерс снова провалилась в вопросах поиска настоящей любви.

По крайней мере, сначала я могла убедить саму себя, что если Ральф и не родственная душа, то для секса вполне подойдёт. Но потом, время шло и даже этого стало не достаточно, чтобы поддерживать то тепло, которое между нами было. А сейчас, кажется, мы больше ссорились, чем разговаривали, и я уже не могла вспомнить, почему я вообще решила завести отношения. Иногда, я думаю, что в статусе одиночки была намного счастливее, чем в отношениях, даже не смотря на то, что приятно иметь кого-то, с кем можно сходить в кино, на свадьбы, которые с годами происходят всё чаще и чаще.

Но может моя удача скоро изменится? Выигранные билеты — может, это шанс наладить всё между мной и Ральфом. Может, два человека, пусть не идеальных друг для друга, могут быть счастливы? Или, если не счастливы, то хотя бы... довольны?

Я не знаю.

Но я рада, что он переплёл свои пальцы с моими, ведя меня через улицу на стадион Гарден, который бостонцы называли Гахден. Этот жест был самым большим публичным выражением чувств, который он демонстрировал... да... и я улыбалась, когда мы просачивались сквозь толпу, держась за руки. Вокруг было полно людей, море зелёных свитеров, пенопластовых пальцев и раскрашенных лиц, напирающих со всех сторон, когда более двадцати тысяч болельщиков хлынули со всех сторон в поисках своих мест.

В Бостоне очень серьёзно относятся к спорту.

Мы находим кассу и забираем билеты, и я притворяюсь, что это не раздражает, когда Ральф говорит через меня дежурному у окна. Он даже не дает мне подержать билеты, которые я выиграла, пока мы идём через арену, но он всё ещё сжимает мою руку, когда мы спускаемся по миллиарду ступенек, и я думаю, что это должно что-то да значить.

Ведь так?

Вниз, вниз, вниз — на много световых лет ближе, чем я была прежде. Единственные билеты, которые я могла себе позволить на зарплату художницы, это билет на стадион Фенвэй три лета назад, и не на "Ред Сокс", а на Бруно Марса. Спорт — это не моё.

И всё же, когда мы выходим на площадку, всё кажется таким нереальным, что я чуть не спотыкаюсь, моя обувь скрипит по полированному дереву. Вместо того чтобы поддержать меня, Ральф отпускает мою руку, чтобы я не утянула и его, если начну падать лицом вниз, ну и мудак же он. К счастью, это не имеет значения, мне удаётся удержаться в последнюю минуту и предотвратить потенциально унизительный момент перед тысячами людей.

Потрёпанная билетёрша скептически оглядывает меня с ног до головы — грубо, — прежде чем просматривает наши билеты и указывает нам на ряд пустых мест в середине боковой линии площадки.

Чёрт возьми, я уже и так знаю, что выгляжу нелепо, леди, вам не нужно быть такой грубой.

Честно говоря, я подумываю о том, чтобы написать выговор в КБЛ, как только я вернусь домой, предложив им в следующий раз, когда они будут раздавать бесплатные билеты, чтобы предоставляли брошюру с рекомендациями "что надеть". Это было бы очень полезно и, вероятно, не позволило бы таким людям, как я, надевать платья подружек невесты на баскетбольные матчи.

Вы должны понять, что я никогда в жизни не была на баскетбольном матче, и уж точно не на матче плей-офф. На площадке. С камерами, знаменитостями и гигантскими, великолепными игроками НБА так близко, что я смогу увидеть отдельные капли пота на их бровях. Поэтому, естественно, я позвонила Крисси сегодня днём, надеясь, что она немного разбирается в моде, помочь мне вписаться в такое событие, как это.

По выражению лица билетерши я вижу, что определенно не вписываюсь. На самом деле, я думаю, что совет Крисси (Надень что-нибудь модное, ты будешь на телевидении, если будешь сидеть на первом ряду! Чёрт возьми, Бен Аффлек может быть там!) очень, очень сбил меня с пути истинного.

Видите ли, я художник. Долбаный художник, пишущий маслом. А это значит, что в моём шкафу есть четыре предмета одежды, свободные от пятен краски и грязи. Из этих четырёх только два можно было бы назвать модными, и так уж случилось, что это мои старые платья подружек невесты со свадеб Крисси и Шелби.

Итак, я здесь, втиснутая в старое, двухлетней давности, сине-чёрное коктейльное платье, которое, как минимум, на размер меньше в области груди и заставляет мои рёбра болеть, если я слишком глубоко дышу. И поскольку я это я, полная идиотка, и я прислушалась не только к Крисси, но и к искренне ошибочной логике Джеммы, которая считала, что было бы неплохо надеть мой нелепый наряд, не с обычной, но всё же подходящей парой каблуков или балеток, а с моими потрепанными чёрными кедами "Чак Тейлор".

Иначе говоря, я — ходячая катастрофа.

Ральф так поглощен собой, что, по-моему, не замечает этого. Возможно, это связано с тем, что он не отрывался от мобильника с тех пор, как я сказала ему, что выиграла билеты для нас, звоня каждому парню, которого он знал с четвёртого класса, чтобы похвастаться "местами, которые он выиграл". Ага. Надеюсь, он отложит трубку, когда начнётся игра.

И самое печальное, что даже если он этого не сделает, это лучшее свидание, которое у нас было.

ГЛАВА 3

ПРИДУРОК

— Ууу! — кричу я, вскидывая кулаки к небу. — Хороший блок, тридцать третий! Посмотри налево, он открыт, номер четырнадцать открыт! О, Боже, он открыт, ты что, ослеп?

Ральф смотрит на меня краем глаза, но в остальном не замечает моих криков. Очевидно, я мешаю ему слушать, с кем бы он ни болтал.

О, я упоминала, что он всё ещё разговаривает по телефону?

Но это нормально. Я не позволю ему сбить меня с толку. Я чертовски хорошо провожу время в одиночестве, большое спасибо.

Четыре пива, которые я выпила, помогают.

Более того, я обнаружила, что мне нравится баскетбол. Игра захватывающая, особенно когда ты так чертовски близок к действию. Поскольку это игра плей-офф, все места на арене заполнены, и с каждым очком, который получает Бостон, все на трибунах позади меня ревут так громко, что пол вибрирует. Несмотря на язвительный косой взгляд, который Ральф продолжает бросать в мою сторону, я рычу вместе с ними.

Я собираюсь повеселиться сегодня вечером, чёрт возьми. Мне придётся. Потому что, если я не буду продолжать улыбаться, я наверняка разревусь над тем фактом, что как только прозвенит последний звонок, моя единственная жалкая попытка завязать отношения официально на 100% закончится. Целых четыре месяца, потраченных впустую на посредственного парня, который даже не смотрит мне в глаза половину времени, честно говоря, мне уже хочется плакать. А Джемма Саммерс, доведённая до слёз мужчиной-ребёнком по имени Ральф, слишком жалка, чтобы думать об этом.

— Хорошая игра, четырнадцатый! Бросай! Бросай! — я сижу на краешке стула, руки сжаты в кулаки. — ДА! — кричу я, вскакивая на ноги, когда игрок опускает мяч в корзину.

Ввиду того, что я полностью поглощена игрой (правила которой я до сих пор не до конца понимаю... я имею в виду, ну же, судья дует в этот чертов свисток каждые десять секунд), я не осознаю, что Ральф не единственный, кто обращает внимание на мои восторженные аплодисменты. Если честно, я так увлечена, что не обратила внимания на высокий стакан с водой, который занял место с другой стороны от меня сразу после начала игры, кроме того, я мысленно отметила, что никогда не видела, чтобы простая комбинация джинсов и футболки так хорошо смотрелась на ком-то, кто не был мальчиком с плаката Аберкромби². Но это было больше часа назад, в начале игры.

Теперь всё почти закончилось.

Я сажусь обратно, разглаживая атлас платья на бёдрах и скрещивая одну ногу на другой. Ещё не хватало показать нечто сугубо личное засветить по национальному телевидению. Моя мать была бы оскорблена, не то чтобы она когда-нибудь, за миллион лет, смотрела баскетбольный матч... но дело в принципе.

Я устраиваю задницу на сидении меньше чем на секунду, как слышу глубокий мужской голос слева от меня:

— Мисс, вы уронили это.

Испугавшись, я практически выпрыгиваю из кожи, когда большая мозолистая рука тянется ко мне, мой древний мобильный телефон, с треснувшим экраном и нелепым блестящим синим корпусом, зажат между двумя пальцами. Я поднимаю свои широко распахнутые глаза и встречаюсь с его спокойными зелёными глазами, и мне вдруг становится трудно дышать.

Короткая стрижка тёмно-русых волос.

Густые чёрные ресницы, за которые любая девушка убила бы.

Всё отточено до мелочей — челюсть, нос, скулы, лоб.

Я даже не знала, что лоб может быть так высечен, пока не увидела этого парня.

Я смотрю — я знаю, что пялюсь, — но, кажется, не могу остановиться, даже после того, как протягиваю пальцы и забираю мобильный телефон из его рук. Он великолепен, как модель. Серьёзно вызывает слюноотделение. Мне приходится бороться с желанием протянуть руку и проверить, не потекли ли у меня слюнки, как у сенбернара, особенно когда его глаза сканируют моё лицо, а затем резко и бесстыдно опускаются к моему декольте.

— Привет, — выпаливаю я, как полная идиотка.

— Привет, — эхом отзывается он, его губы изгибаются в веселой усмешке.

— Часто тут бываешь? — я указываю большим пальцем в сторону корта, мои глаза всё ещё прикованы к его лицу. — Потому что, знаешь, это мой первый раз здесь, если тебе интересно. Не то, чтобы ты выглядел так, будто тебе... интересно, то есть, — я сглатываю, надеясь, что это остановит мои бредни. — Но это просто потрясающе. Намного лучше, чем я ожидала. Не то чтобы я действительно знала, чего ожидать, но... да. Сейчас я перестану болтать.

Он смотрит на меня немного насмешливо, как будто не совсем уверен, что обо мне думать, но затем смех срывается с его губ, смех от всей души, от которого его глаза закрываются, а плечи трясутся. Просто услышав это, мне тоже хочется смеяться, но я так заворожена, наблюдая за ним, что не могу сделать ничего даже отдаленно нормального.

Когда его смех переходит в тихое хихиканье, его глаза снова открываются, и внезапно он снова смотрит на меня, как будто чего-то ждёт, поэтому я просто говорю:

— У тебя отличный смех.

Я наблюдаю, как его улыбка становится шире.

— Спасибо, — отвечает он, его голос более рокочущий, чем Великий Грёбанный Каньон, и в два раза более глубокий.

Мы смотрим друг на друга, никто из нас ничего не говорит, а толпа сходит с ума. Моё внимание возвращается к игре, как раз вовремя, чтобы увидеть, как игрок Селтикс бросает трехочковый с, казалось бы, невозможного расстояния. Забыв о том, что на мне слишком обтягивающее платье, я мгновенно вскакиваю на ноги, подпрыгиваю, как маленький ребёнок, и кричу во всю глотку. Мне кажется, я снова слышу смех Зеленоглазого, но я не могу быть уверена в этом из-за шума арены. Я уже собираюсь повернуться и проверить, когда чья-то рука хватает меня за правый локоть и грубо дёргает обратно на сиденье.

Я тихонько всхлипываю от того, что мой копчик ударяется о стул, выбивая дыхание из моих лёгких и сдувая мой настрой быстрее, чем булавка лопает воздушный шар.

— Какого чёрта? — пищу я, и метаю в сторону Ральфа возмущенный взгляд.

Он всё ещё рукой сжимает мой локоть, как тиски, который начинает болеть.

— Это тебе небольшой урок, Джемма, — рычит он, презрительно оглядывая меня с ног до головы. — Ты практически выскакиваешь из своего платья.

Я пытаюсь стряхнуть его хватку, но она слишком крепка.

— Отпусти меня, придурок! Ты делаешь мне больно.

Он отпускает меня, с отвращением качая головой, затем возвращается к своему телефонному звонку. Я смотрю, как он вытирает ладонь о штанину, как будто ему нужно стереть все следы там, где моя кожа касалась его, и прикусываю губу, чтобы не заплакать.

Как, чёрт возьми, я оказалась здесь, с этим придурком?

Мне не нужно далеко ходить за ответом. Я точно знаю, как это произошло.

Потому что я думала, что дело во мне. Я думала, что это из-за меня я всё ещё одинока. Что взбалмошная, чокнутая, причудливая неразбериха, которой является Джемма Саммерс, была причиной, по которой ни один мужчина в моей жизни никогда не задерживался или не стоил того, чтобы задерживаться.

Теперь я вижу, что ошибалась.

Дело не во мне, дело в них.

Правда в том, что все мужчины — крысиные ублюдки. Мой отец, мальчики в третьем классе, которые плевались мне в волосы, мои бывшие бойфренды, если их вообще можно так назвать и теперь Ральф, которого я официально окрестила Крысиным Ублюдком Номер Один.

Крысиный Ублюдок, чтобы покончить со Всеми Крысиными Ублюдками.

И уж точно последний крысиный ублюдок, на которого я буду тратить своё время. После последнего звонка этой игры я официально отказываюсь от мужчин, покупаю несколько вибраторов и вступаю в монастырь.

На самом деле, я почти уверена, что эти две последние вещи взаимоисключающие, так что…

Значит, только вибраторы.

Я хочу встать и уйти, но игра почти закончена, и я знаю, что у меня никогда больше не будет возможности посидеть на таких местах до конца моей жизни. Итак, я скрещиваю руки на груди, пальцы левой руки мягко массируют кожу правой руки, где Ральф схватил меня, и отклоняю своё тело от него как можно дальше.

К сожалению, это означает, что я серьёзно вторгаюсь в пространство Зеленоглазого, мои колени практически задевают его бедро. Пять минут назад это было бы прекрасно, более чем прекрасно, но теперь есть небольшой факт, что я только что забила на мужчин на всю оставшуюся вечность, и, кроме того, после того, что только что сделал Ральф, я так зла и смущена, что не могу ни на кого смотреть, особенно когда они выглядят так, как будто могут быть частью генофонда братьев Хемсворт. Мои пугливые глаза скользят по его великолепным, прищуренным глазам меньше секунды, прежде чем я поворачиваю лицо прямо перед собой и решаю не смотреть ни на одного из мужчин по бокам до конца игры.

Это хороший план.

Отличный план.

Это бы сработало — если бы не то, что я никогда даже не рассматривала как возможность. Потому что в начале четвертого периода, во время быстрого перерыва, массивный экран в центре корта начинает мигать изображениями пар в толпе. И эти пары, приветствуемые тысячами людей на стадионе, начинают целоваться.

Это так мило, что я на самом деле забываю о своём придурковатом парне — скоро он станет бывшим — и я снова начинаю улыбаться.

Ну, до тех пор, пока камера не перемещается в эту секцию и не падает на меня.

На меня и моего придурка, который скоро станет бывшим парнем.

Проклятье. Я должна была уйти, когда у меня был шанс.

ГЛАВА 4

ДОВОЛЬНО

Камера нацелена на меня, и она не двигается. Я мельком вижу себя на огромном пиксельном экране, бледная темноволосая девушка в модном чёрном платье и потрёпанных чёрных кедах. Слишком много изгибов, слишком много завитков, и некого целовать. Я знаю, что в моих глазах мелькает паника — чёрт, я даже сама вижу её, раздутую до гигантских размеров на каждом экране на арене. И все остальные тоже.

Я долбаный муравей под микроскопом.

Толпа начинает хихикать — о, дорогая, посмотри на эту бедную девочку, — и я начинаю немного отчаиваться, поэтому с трудом сглатываю, расправляю плечи и украдкой бросаю взгляд на Ральфа. Он всё ещё занят телефоном, ублюдок, совершенно не подозревая, что мы стали центральным актом в цирке поцелуев. Заставляя себя улыбнуться, чтобы скрыть своё глубокое унижение, я резко толкаю его локтем в бок, но он просто отмахивается от меня рукой и сердитым взглядом, а затем вновь возвращается к своему телефонному звонку.

Я стону.

Толпа взрывается смехом.

Я тоже пытаюсь улыбнуться, как будто в курсе шутки, но улыбка дрожит, я чувствую дрожь своих губ, и начинаю задаваться вопросом, не является ли человек за камерой каким-то социопатом, потому что, честно говоря, тот факт, что он всё ещё снимает прямо сейчас, хотя, конечно, развлекает всех, кто не я, это чистое зло.

Я смотрю в камеру и пожимаю плечами, надеясь, что выражение "да-мой-парень-на-самом-деле-полный-мудак" передастся толпе. Я думаю, что мне это удаётся, так как смех становится ещё громче, но внезапно меня отвлекает стена человека, загораживающая мне обзор экрана.

Зеленоглазый поднялся со своего места.

Он пригвождает меня взглядом и тянется к моей руке.

Толпа сходит с ума, и в моём мозгу происходит короткое замыкание, но, очевидно, моей руке не нужны исполнительные функции, чтобы сказать ей, что делать, потому что она поднимается с моих колен и скользит в его ладонь.

Прежде чем я успеваю сформулировать хоть одну мысль, он выдергивает меня со стула.

Обнимает меня одной рукой за талию.

Скользит одной рукой мне за шею.

Не отрывая от меня взгляда, он наклоняется, опрокидывая меня назад через свою руку по полной, как кинозвезды, и единственная мысль в моей голове, о боже, он ни за что не поцелует меня прямо сейчас, но даже это исчезает, когда его губы приближаются, и мой разум полностью затуманивается.

Потому что он целует меня.

И поцелуй прекрасен.

Нет, на самом деле, великолепен.

Это не тот мягкий, сочувственный, жалостливый поцелуй, которого можно было бы ожидать в подобной ситуации.

Это полный, вторгающийся-в-твои-чувства, разрушающий-твой-мир, кипящий-в-твоей-крови поцелуй. С языком.

На мгновение я так ошеломлена, что просто безвольно повисаю… но потом мой мозг догоняет моё тело, и я понимаю, что самый сексуальный мужчина, которого я когда-либо видела, целует меня так, как меня никогда даже не целовали раньше, и что меня, возможно, никогда больше не будут целовать так до конца моей жалкой жизни, так что мне, чёрт возьми, лучше наслаждаться этим, пока это длится.

Без лишних раздумий я руками обвиваю его шею, открываю рот под его натиском, и я отвечаю на его поцелуй без колебаний, самозабвенно. Он чувствует мою реакцию, и из его горла вырывается низкое рычание, на секунду мне кажется, что он злится, но я быстро понимаю, что это хорошее рычание, когда он сильнее притягивает меня к себе, так что я полностью прижимаюсь к твёрдой плоскости его тела. Мысли давно изгнаны из моей головы, я даже не пытаюсь думать о причинах, по которым это плохая идея. Я растворяюсь в нём, как будто мои конечности сделаны из воды.

Это, без сомнения, лучший поцелуй в моей жизни, что вообще не имеет никакого смысла, потому что я даже не знаю мужчину, чьи губы пожирают мои — жестко, пылко, с достаточным количеством зубов и языка, делая всё гораздо интереснее.

Я слышу, как толпа сходит с ума, двадцать тысяч человек кричат во всю глотку, но каким-то образом звук моего собственного сердцебиения заглушает их. Поцелуй длится намного дольше, чем следовало бы, но я не волнуюсь об этом или о чём-то ещё, потому что в моей голове нет места для беспокойства о придурке, который скоро станет бывшим парнем, или о толпе, или о камерах.

Не тогда, когда все умственные способности поглощены Зеленоглазым и его идеальным долбаным поцелуем.

* * *

Когда наши губы, наконец, отрываются друг от друга, я чувствую, что плыву.

Мне требуется минута, чтобы понять это, что я действительно плыву. Его мускулистые руки всё ещё обхватывают мою спину, как стальные ленты, удерживая меня почти параллельно земле. Он сделал такой глубокий выпад, что я чувствую вес своих волос, ниспадающих к площадке.

Мои ресницы открываются, и он прямо там, его лицо менее чем в паре сантиметров от моего. Мои глаза моргают слишком быстро, когда я смотрю в его, чистые холодные зелёные, без каких-либо пятен орехового или коричневого, чтобы разбавить цвет, и в настоящее время полуприкрытые чем-то, что очень похоже на желание... и, возможно, просто намек на удивление.

Я с трудом сглатываю, пытаясь отдышаться, и некоторое время смотрю на него, ожидая, когда он выпрямится и поставит меня на ноги.

Он этого не делает.

Проходит ещё несколько секунд, и я больше не могу сдерживаться.

— Ты, должно быть, часто делаешь выпады, — выпаливаю я.

Его глаза наполняются весельем, а рот дёргается.

— Прошу прощения?

— В спортзале, — я чувствую, как мои щеки заливаются краской. — Ты, должно быть, часто делаешь выпады... ведь, чёрт возьми, ты держишь меня около двух минут, и ты даже не запыхался. Твои бёдра горят? Они, должно быть, горят прямо сейчас.

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением на лице.

Отличная работа, Джемма. Отпугни горячего незнакомца всего через несколько секунд после того, как он закончил целовать тебя.

Я борюсь с желанием застонать от собственной глупости.

— Извини, наверное, не по этикету говорить о твоих бёдрах, так как, знаешь, я только что познакомилась с тобой и всё такое. Но мы также целовались… поэтому я не знаю, где мы находимся на шкале разделения функций тела.

— Есть шкала? — его голос полон веселья.

Я широко раскрываю глаза.

— Конечно, есть шкала. Я имею в виду, что ты бы не стал на первом свидании говорить о том, как часто ты писаешь или сколько раз в неделю у тебя...

Его брови поднимаются.

— Ты знаешь, я просто собираюсь остановить себя прямо сейчас.

Его губы снова дергаются.

— Так ты делаешь?

— Что я делаю? — спрашивает он.

— Делаешь много выпадов.

На его лице появляется широкая улыбка.

— Тебе придётся как-нибудь сходить со мной в спортзал, чтобы убедиться в этом самой.

— О, нет. Тренировки — это не совсем моё. Серьёзно, в последний раз, когда я делала выпады, я, кажется, растянула мою ва... — мои губы захлопнулись. — Мою ногу. Мышцу на ноге.

Он смеется.

— На самом деле, примерно через десять секунд я уже на нуле, и это просто от поддержки моего собственного веса тела, — я качаю головой, морщась. — Любой вид напряжённой физической активности… Не моя специальность.

Его глаза сверкают тёмным юмором, и у меня такое чувство, что он представляет себе совершенно другой вид напряжённой физической активности. Дерьмо.

— Спорт! Я имею в виду спорт, — я нервно сглатываю. — Я ненавижу спорт.

— И всё же ты на площадке на матче плей-офф.

Я открываю рот, чтобы возразить, но прежде чем я успеваю произнести хоть слово, меня прерывает Ральф, который явно злится.

— Что, чёрт возьми, это такое, Джемма?

Мгновение спустя я снова на ногах. Кровь приливает к моей голове, но Зеленоглазый успокаивает меня, слегка сжимая мою руку. Когда мой мозг перестаёт вращаться, мне удается сосредоточиться на Ральфе, который наконец-то отложил свой мобильный. Его искажено злобным взглядом, который мечется от меня к Зеленоглазому и обратно.

— Привет, Ральф.

Я поднимаю руку и слегка машу пальцем в его направлении.

Толпа разражается громовым хором смеха и одобрительных возгласов.

Когда он слышит их, руки Ральфа сжимаются в кулаки, и его лицо начинает краснеть.

— Не говори мне это милое маленькое "Привет, Ральф".

Он делает шаг ближе ко мне, и я чувствую, как Зеленоглазый напрягается. Я замечаю, что его рука не отпускает мою руку.

— Не хочешь объяснить, кто, чёрт возьми, этот парень и почему, чёрт возьми, ты целовала его, как маленькая шлюшка, перед всем грёбанным миром?

Я выпрямляю спину, и, хотя я не вижу его, я действительно чувствую гнев, льющийся из Зеленоглазого. Я слышу, как диктор над головой рассказывает о том, что к этому моменту превратилось в огромное зрелище.

Ну, ребята, во время игры плей-офф на площадке всегда много драмы, но сегодня вечером, похоже, столько же происходит и на боковой линии!

Я стараюсь не обращать на него внимания и сосредоточиться на том, чтобы разрядить ситуацию до того, как она станет до конца вечности национальной новостью и зальётся, если это ещё не произошло, на "Ютуб".

— Ты говорил по телефону, и камера для поцелуев... — начинаю я.

Ральф обрывает меня.

— О, я разговаривал по телефону две секунды...

— Два часа не хочешь, — бормочу я.

— ...и боже упаси, если никто не обращал внимания на Джемму и минуту в течение дня! — Ральф усмехается. — Клянусь, тебе нужно больше самоутверждения, чем девочке-подростку во время месячных.

Я вздрагиваю.

Ральф подходит ближе, и его голос понижается до снисходительного шепота, который мне слишком хорошо знаком.

— Я всегда слышал, что художники эгоцентричны, но ты… — он качает головой, и ухмылка кривит его губы. — С другой стороны, ты, правда, можешь называть себя художником, если в жизни не продала ни одной из своих дурацких картин?

Это низко, даже для него.

Я пытаюсь, но безуспешно, прикусить язык.

— Я не знаю, Ральф, можешь ли ты вообще называть себя мужчиной, если твоя сексуальная выносливость не улучшилась с тех пор, как ты ещё только мечтал о сексе?

— Хорошо, Джемма, — он улыбается, но улыбка эта пронизана жестокостью. — Знаешь, Сьюзи из 3В, кажется, не возражает. А Эмили из соседнего дома? Она никогда не жаловалась. Особенно прошлой ночью, когда я взял её в твоей квартире.

Я чувствую, что бледнею. Рука на моей руке рефлекторно сжимается, но я едва замечаю это.

— Дважды, — Ральф ухмыляется, очень довольный собой. — Знаешь, Джем, тебе действительно не следует оставлять ключ под ковриком.

— Ты... — я сглатываю. — Ты...

— Изменял тебе? — он делает ещё один шаг вперёд, так что нас разделяет всего тридцать сантиметров или около того. — О, господи, Джемма. Ты действительно думала, что мы были созданы друг для друга? Чёрт, я покончил бы с этим после нашего первого свидания, но… — он пожимает плечами и похотливо опускает глаза на мою грудь. — Ты горячая штучка. И живешь в паре метров от меня. Проще некуда.

Двойной смысл его слов не ускользнул от меня. Я чувствую, что начинаю разваливаться на части, и прикусываю нижнюю губу, чтобы слёзы, собирающиеся в моих глазах, не вырвались наружу.

Ральф смеется и наклоняется ближе.

— Эти билеты были просто глазурью на торте. Тот факт, что я трахал тебя последние четыре месяца...

Я так и не услышала остальную часть его оскорбления, потому что в движении столь быстром, что мои глаза едва могут отследить, Зеленоглазый выкидывает руку и сжимает её вокруг горла Ральфа в убийственной хватке, которая отрезает все звуки от выхода и весь воздух для входа.

У меня отвисает челюсть.

Чёрт возьми. Я совершенно забыла, что он всё ещё стоял рядом со мной.

В течение нескольких секунд Ральф тщетно пытается вырваться, но когда Зеленоглазый делает ещё один шаг вперёд и подтягивает его тело так, что он балансирует на кончиках кроссовок, Ральф обмякает, как тряпичная кукла, и его глаза вспыхивают паникой и страхом. Он похож на перепуганную мышь, попавшую в лапы огромного льва.

Зеленоглазый такой высокий, что ему приходится наклониться на двадцать сантиметров, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Ральфа. Его тело излучает контролируемую силу, но я вижу, что его лицо застыло в пустой маске. Только его глаза, почему-то одновременно холодные, как лёд, и горящие яростью, открывают глубину его гнева.

Его лицо находится в нескольких сантиметрах от лица Ральфа, когда он открывает рот и рычит одно слово, от которого у меня мурашки бегут по спине.

— Довольно.

ГЛАВА 5

НЕЧТО

Я убегаю.

Что не самый простой подвиг в облегающем атласном платье, позвольте мне сказать вам.

В миллионный раз я проклинаю мощёные извилистые улицы Бостона и отвратительную погоду, которые делают и без того несчастный момент ещё более болезненным. Небо творит нечто странное — наполовину дождь, наполовину снег, не совсем мокрый снег, не совсем град, — делая меня промокшей и дрожащей менее чем за минуту.

Мне всё равно.

Я лучше останусь здесь — я лучше буду в седьмом круге ада, — чем проведу ещё один долбаный момент на стадионе, когда все взгляды прикованы ко мне и моему придурку, теперь официально бывшему парню. И Зеленоглазому. И трём охранникам, которые налетели, как только Ральф поднялся в воздух.

Я не стала задерживаться, чтобы посмотреть на последствия. Я схватила куртку, развернулась на каблуках и выбежала с арены в холодную апрельскую ночь, даже не поблагодарив мужчину, который спас меня от публичного унижения.

С опозданием я понимаю, что мне следовало просто прыгнуть в метро — оно же "Т" для всех, кроме туристов, — в Гардене и вернуться в свою квартиру, но, должно быть, я оставила свой мозг позади вместе с моей растерзанной уверенностью в себе, потому что теперь я на холоде в слишком тонкой весенней куртке, и я не уверена, что текущая по моему лицу влага падает с неба или из моих глаз.

Кроме того, даже если я вернусь через реку в свою крошечную квартиру на пятом этаже с одной спальней в Восточном Кембридже, — маленьком районе, втиснутом между кампусом Массачусетского технологического института и Чарльстауном, — я никогда не смогу расслабиться. Не тогда, когда один взгляд через холл заставит меня думать о Ральфе и сомнительных вещах, девушках, с которыми он кутил в моей квартире.

Прежде чем я разберусь с этим, мне нужно ещё несколько бутылок пива и, по крайней мере, две бутылки Лизола, чтобы вытереть каждую поверхность, где его голая задница потенциально отдыхала, когда он трахал Сьюзи из 3B. Я просто надеюсь, что они сделали это где-то неоригинально. Например, на кухонном полу, который выдержит тщательное обливание отбеливателем.

А если нет…

Если подумать, я уже давно хотела переехать. И сделать ремонт. И, может быть, сжечь всё, чем я владею, в большом жертвенном огне.

Но это проблема для другого дня.

Прямо сейчас мне нужно попасть в помещение, желательно куда-нибудь со сменой одежды и большим количеством алкоголя. И есть только одно место поблизости, где я могла бы найти обе эти вещи.

Крисси.

Я ныряю под навес и заглядываю в свой бумажник, но, к моему разочарованию, за несколько часов, прошедших с тех пор, как я покинула свою квартиру, волшебным образом не появилось ни одной купюры. Я знаю, что средств на моём банковском счете опасно мало, слишком мало, чтобы тратить их на такси, даже если это означает, что я доберусь туда быстрее, и мне не придётся ехать на метро в моём нынешнем промокшем состоянии.

Увы… Я на мели.

Наклонив голову, защищаясь от дождя, я обхватываю руками торс и тащусь вперёд к ближайшей остановке. Моя обувь промокает насквозь, грязная вода уже просачивается сквозь подошвы, так что они издают тошнотворный чавкающий! шум с каждым моим шагом.

На данный момент моя ночь действительно не может стать намного лучше.

Пять минут спустя я, наконец, замечаю станцию Хеймаркет на другой стороне улицы. Бросив быстрый взгляд в обе стороны, я пересекаю пустой перекрёсток и направляюсь к входу. Я почти на месте, так близко к тому, чтобы скрыться от проливного дождя, что почти ощущаю его вкус, когда чёрный лимузин замедляет ход и останавливается на обочине рядом со мной. Мои глаза непроизвольно поворачиваются в его сторону как раз в тот момент, когда тёмное тонированное заднее стекло опускается со слышимым жужжанием.

Я открываю рот, полностью готовая сказать тому, кто находится внутри, что я вообще-то не проститутка, работающая на своём углу, и что он может отправиться прямиком в ад за то, что предположил худшее в ком-то просто потому, что она может носить или не носить крошечное, обтягивающее платье, теперь полностью прилипшее к каждому её изгибу благодаря ливню.

Ни одно слово не слетает с моих ошеломленно молчащих губ.

Потому что, сидя на заднем сиденье очень дорогого чёрного седана, он пристально смотрит на меня своими зелёными глазами.

— Привет, — тупо выпаливаю я.

— Привет, — эхом отзывается он с намёком на улыбку на губах. — Тебя подвезти?

Мысли путаются, я перевожу взгляд с его машины на вход на станцию, обдумывая свои варианты меньше секунды. Двадцать минут езды на холодном пластиковом сиденье в вагоне, полном осуждающих взглядов и множества неприятных пассажиров? Или... короткая поездка в модной машине с незнакомцем, который, насколько я знаю, серийный убийца, но целуется так, словно он наполовину греческий бог?

Это едва ли вопрос.

Он видит ответ на моём лице раньше, чем я успеваю его озвучить, распахивает заднюю дверь и скользит на кожаное сиденье, освобождая для меня место. Я, даже не колеблясь, проскальзываю в тёплое пространство и со вздохом облегчения откидываюсь на мягкие подушки.

* * *

Крепко закрыв глаза, я делаю серию глубоких вдохов через нос в тщетной попытке собраться с мыслями. Теперь, когда я перестала двигаться, мои эмоции, наконец, настигли меня, и я так полна гнева, жалости к себе, смущения и всех других ощущений, что я не уверена, что чувствую, кроме перегрузки.

Однако я прекрасно понимаю, что на волосок от того, чтобы потерять остатки самообладания — это всё, что я могу сделать, чтобы не разразиться приступом полуистерического смеха, как только я выхожу из-под дождя и устраиваюсь в машине.

Мягкий звук прочищаемого горла заставляет меня открыть глаза.

Зеленоглазый.

— Держи.

Он незаметно для меня стянул с себя куртку и, прежде чем я успела возразить, накинул её мне на плечи, как гигантское одеяло. Он делает паузу на минуту, а потом отстраняется, натягивая её вокруг моей шеи, так что его руки касаются обнаженной кожи. Его глаза спокойные, но настороженные, не отрываются от моих, когда он поправляет на мне куртку. По какой-то причине этот жест более интимный, чем двухминутный сеанс поцелуев, который мы провели не так давно.

— Спасибо, — шепчу я, когда он наконец-то опускает руки, и я туже запахиваю куртку на мне.

Она массивная, мужественная и всё ещё теплая от его тела. Я благодарна, когда часть его тепла начинает проникать в мои кости.

Наступает молчаливый момент, и мы просто смотрим друг на друга, не говоря ни слова. Всё, о чём я могу думать, так это о том, что каким-то образом, хотя это, наверное, худшая ночь в моей жизни, в этот момент ничто не кажется сломанным, испорченным или неправильным. Каким-то образом, отгородившись от мира в этом лимузине, все мои проблемы кажутся решаемыми. Это безумная мысль, но я не могу выбросить её из головы, смотря на Зеленоглазого.

Он наблюдает за мной, глаза всё ещё напряжены.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Этот придурок там… он был твоим парнем?

Я снова киваю.

В его глазах мелькает пугающее выражение.

— Ну, можно с уверенностью сказать, что теперь он определённо мой бывший, — мягко поправляю я с лёгкой улыбкой на губах.

Пугающий взгляд немного отступает.

— Хорошо.

Я делаю паузу, собираясь с духом.

— Ты пропустишь оставшуюся часть игры.

— Эти места принадлежат мне на сезон, — он пожимает плечами. — Будут и другие игры.

— Вот как, — шепчу я.

И вдруг мы снова замолкаем.

К счастью, голос с переднего сиденья нарушает тишину. Мои глаза устремляются на звук, и я вижу, как чёрная перегородка скользит вниз, открывая красивого мужчину лет сорока с проседью, сидящего на водительском сиденье. Его тёплые карие глаза встречаются с моими в зеркале заднего вида, и я улыбаюсь, когда он игриво подмигивает мне.

— Сэр? — он переводит взгляд на мужчину, сидящего рядом со мной. — Куда?

Зеленоглазый толкает моё колено своим, и я оглядываюсь на него.

— Джемма?

Тёплое ощущение скользит по моей спине, когда он произносит моё имя томным голосом, как будто смакует его звук на своём языке. Я на мгновение ошеломлена тем фактом, что он даже знает моё имя, прежде чем вспомнила, что Ральф использовал его на арене.

— Д-да? — я заикаюсь, чувствуя себя чересчур охваченной его взглядом.

— Куда мы едем?

— Ой! Точно. Бэк Бэй, пожалуйста, — я яростно краснею, вспоминая адрес Крисси.

Брови Зеленоглазого приподнимаются на лбу, скорее всего ему любопытно, как такая девушка, как я, может позволить себе жить в самом дорогом районе Бостона. Он слишком вежлив, чтобы спрашивать, поэтому я жалею его.

— Там живёт моя подруга Крисси, — я делаю глубокий вдох. — Я очень не хочу идти домой, прямо сейчас. Ральф… ну, он мой сосед.

Выражение его лица выравнивается, а глаза, если это возможно, становятся ещё более серьёзными.

— Он больше тебя не побеспокоит.

Его тон такой решительный, такой уверенный, что я могу только представить, что произошло между ним и Ральфом после моего ухода. Я решаю, что некоторые вещи лучше оставить неизвестными.

— Ох, — глупо говорю я, не находя слов. — Ну... спасибо за это.

Он снова смотрит на меня, его глаза сверхосторожны и полны вопросов, и это более чем немного нервирует. Я не могу говорить, когда его глаза ловят мои, поэтому я опускаю взгляд на колени и грубо откашливаюсь.

— И спасибо, ну что, знаешь, поцеловал меня и всё такое, — я начинаю играть с подвеской в форме солнца, висящей на цепочке у меня на шее, нервная привычка. — Ты, правда, спас меня, там.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но не отрываю взгляда от своих рук.

— Джемма?

— Да?

Он ждёт, пока мой взгляд не встретится с его. Лёд в его глазах растаял, и я вижу, что они потеплели, превратившись в зелёные омуты, хотя его тон смертельно серьёзен, когда он снова говорит:

— Никогда не благодари мужчину за то, что он тебя поцеловал.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто киваю, пока мой разум бешено вращается, ища какой-нибудь способ, любой способ, облегчить то, что внезапно стало слишком тяжелой атмосферой.

— Значит, ты не жалеешь, что превратил себя в публичное зрелище только для того, чтобы помочь какой-то случайной девушке с придурковатым парнем? — спрашиваю я легкомысленно, полушутя.

Он наклоняется ближе, всего на сантиметр, но это крошечное, незначительное движение, кажется, высасывает весь воздух из машины.

— Не могу представить, чтобы на земле нашёлся хоть один мужчина, который пожалел бы о том, что поцеловал тебя.

Я чувствую, как жар заливает мои щеки ещё сильнее. В мире нет способа, чтобы должным образом опровергнуть это утверждение, поэтому я просто смотрю в окно и притворяюсь, что не слышу тихого, веселого смешка, который он не может заглушить.

Машина скользит сквозь мокрую ночь, шины поднимают воду, когда мы сворачиваем на Комм Авеню. Единственным звуком, кроме мягкого стука дождя по крыше, является постоянное жужжание мобильного телефона Зеленоглазого, который он демонстративно игнорирует после одного мимолетного взгляда на экран. Тот, кто звонит, кажется, выводит его из себя, мрачная гримаса искажает его лицо, и он грубо засовывает сотовый обратно в карман, не потрудившись ответить.

Я украдкой бросаю на него взгляд, борясь с румянцем. Он воплощение самообладания, а я воплощение хаоса. С моих волос постоянно капает вода, пропитывая ткань его куртки. Подо мной на кожаных сиденьях образуется законная лужа. Я даже не хочу знать, как выглядит мой макияж в данный момент, если, конечно, он остался на моём лице.

— Боже, я в полном беспорядке, — бормочу я себе под нос. — Мне очень жаль, я, вероятно, испорчу ваши сидения...

— Джемма, — его голос твёрд. — Не беспокойся об этом.

— Крисси и Марк убьют меня, когда я появлюсь в таком виде, всё ещё злая и смущенная. Это будет их напрягать… это последнее, что им сейчас нужно. Крисси беременна, и это довольно рискованно, я думаю, ей нужен постельный режим и вся эта ерунда. Скажем так, у них и так достаточно поводов для беспокойства, не добавляя в список мою драму, — я вздыхаю, чувство вины шевелится в моём животе. — Разве я худший друг из всех, кто когда-либо навязывался им?

Он молчит мгновение, глядя на меня так, словно я только что попросила его пробежаться голышом по улицам Бостона.

— Неважно, — бормочу я. — Ты не обязан отвечать на этот вопрос. Я идиотка.

Его брови сходятся в замешательстве.

— Что?

— То, как ты смотришь на меня… — я качаю головой и отворачиваюсь. — Извини, просто не обращай на меня внимания.

В его глазах вспыхивает понимание.

— Я пялюсь не потому, что ты идиотка, я пялюсь потому, что весь последний час тобой помыкал и оскорблял этот придурок... — он сжимает челюсти. — ...ты промокла до костей, дрожишь от холода и застряла в машине с кем-то, кого едва знаешь... Большинство людей были бы счастливы навязаться своим друзьям после такой ночи, как ты провела. Но ты больше беспокоишься о том, чтобы не побеспокоить их, чем о том, чтобы чувствовать себя комфортно.

Его глаза устремлены на моё лицо в таком пристальном изучении, что я борюсь с желанием поёрзать на своём месте, и когда он снова заговаривает, его голос спокоен:

— Я пялюсь, потому что ты меня удивила, а люди не часто на такое способны.

Я ничего не говорю, просто смотрю на него, не находя слов.

— И для протокола, — добавляет он, понизив голос, — я не думаю, что способен игнорировать кого-то вроде тебя. Любой, кто это делает… ну, он либо слеп, либо глуп.

— Ох, — шепчу я, потрясенная и смущенная его словами.

Не отводя взгляда, он окликает водителя.

— Эван?

— Сэр?

— Планы изменились. Сделай петлю, вдоль реки. Мы дадим Джемме немного времени обсохнуть, прежде чем высадим её.

— Да, сэр, — говорит Эван, направляя машину на другую полосу.

Секундой позже он нажимает кнопку, которая поднимает перегородку между передним и задним сиденьями, чтобы дать нам немного уединения.

— Ты не должен был этого делать, — шепчу я, как только мы остаёмся наедине. — Я уверена, что у тебя есть дела поважнее.

— Не совсем, — говорит он, пожимая плечами.

— Ну... спасибо.

— Это не проблема.

— Я даже не знаю твоего имени, — говорю я, когда мой взгляд скользит по его лицу.

Его губы дергаются, как будто он находит эту новость чрезвычайно занимательной.

— Я знаю.

— И, судя по выражению твоего лица, я предполагаю, что должна знать твоё имя?

Он пожимает плечами, ничем не выдавая себя.

— У тебя есть абонемент на баскетбол и шофер. Только у важных людей есть шоферы, где-то было такое правило.

— Угу, — он ухмыляется.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Так кто же ты?

— За кого ты меня принимаешь?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю, — я вздыхаю. — Дай мне подсказку.

Он удивленно качает головой.

— О, прекрасно! — ворчу я, уставившись на него. — Я догадаюсь. Даже, несмотря на то, что я ужасно разбираюсь в этих вещах.

Он снова тихо посмеивается, и этот звук заставляет меня невольно улыбнуться. Подняв одну руку, чтобы погладить подбородок, я принимаю выражение глубокого созерцания и пригвождаю его прищуренным взглядом. Я глазами сканирую его джинсы и футболку, которые на первый взгляд кажутся повседневными, но после ещё одного взгляда становится явно, что они хорошо сшиты, скорее всего, дизайнерские, затем перевожу взгляд на его часы на запястье с дорогими серебряными "Ролексами", которые блестят даже при слабом освещении автомобиля.

Хммм.

— Ну, ты привлекателен, чисто выбрит и явно богат, — говорю я, отчего его губы снова подёргаются. — Не настолько груб, чтобы быть рок-звездой. Высокомерен, но не так, как любят своё отражение модели и актеры.

Он откровенно смеётся, услышав мои слова.

— Я думал, ты художница, а не психиатр.

— Наблюдать за людьми — это вроде как моя работа, — говорю я, ухмыляясь. — Ну, это и канноли³ от Марии в Норт-Энде. Это тоже моя фишка.

Его глаза озаряются улыбкой, морщинки собираются в уголках.

— Мне кажется, канноли Марии нравятся всем.

— А, так он любит итальянскую кухню... Это подсказка? О! Я поняла, ты босс мафии.

— Нет, — его ухмылка становится шире. — Хотя я, вероятно, не признался бы в этом, если бы был.

— Хорошо... Ты ведущий новостей!

— Попробуй ещё раз.

— Ты мэр!

— Ты не знаешь, как выглядит мэр Бостона?

— Заткнись, — мои щёки пылают. — Ты хочешь, чтобы я остановилась?

— Нет, мне нравятся твои догадки.

— Ладно, — борясь со смехом, я заставляю своё лицо снова принять серьёзное выражение. — У тебя нет неряшливой бороды, так что ты не можешь быть игроком "Ред Сокс", и хотя у тебя приятные накаченные мышцы ... — я неопределенно указываю на его грудь и область живота. — ... ты не похож на полузащитника "Патриотов", это уж точно.

— Ты оскорбляешь моё мужское достоинство?

— Совсем чуть-чуть, совсем чуть-чуть, — я смеюсь. — Итак, я предполагаю...

— Предвкушение убивает меня, — шутливо говорит он.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты либо Кеннеди, один из парней Уолберга, либо тайный младший брат Тома Брейди.

— Ух, ты, — говорит он, широко раскрыв глаза.

Я чувствую, как моё сердцебиение ускоряется. Я действительно права?

Такого никогда не бывает!

— Что? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он фыркает.

— Ты абсолютно ужасная гадалка.

— Эй, — я протестую, оскорбленная. — Не то чтобы я тебя не предупреждала.

— Всё в порядке, я не буду держать на тебя зла.

— Как великодушно с твоей стороны, — саркастически бормочу я. — Держу пари, ты не справишься лучше.

Его глаза блестят.

— Ты художник.

— Это жульничество! — протестую я. — Ты подслушал, как Ральф поносил мои картины во время игры.

Когда я упоминаю об этом, на его лице появляется мрачное выражение.

— Верно, но я бы всё равно понял, что ты художник.

— Как?

— У тебя на ботинках пятна краски, а у левого локтя зелёное пятно.

О, отлично. Ну, и позорище.

— Чёрт.

Он смеется.

— Ты делаешь это со всеми или только со мной?

— Что делаю?

— Вот так краснеешь.

Мои щёки становятся ещё краснее.

— Ох, со всеми, — бесстыдно вру я.

Его ухмылка становится шире, как будто он знает, что я полна лжи.

— Ага.

— Знаешь, мне кажется, я чувствую себя лучше, — решительно говорю я, складывая руки на груди. — Теперь ты можешь отвезти меня к Крисси.

— Не смущайся. Это чертовски мило, — он склоняется ближе, и мой желудок сжимается в ответ. — Большинство женщин, которых я встречаю, так заняты тем, чтобы быть утончёнными, что забывают быть настоящими.

Я пристально смотрю на него.

— Может быть, ты общался не с теми женщинами.

— Может быть, — мягко соглашается он, протягивая руку и убирая мокрую прядь волос с моей щеки.

Как только его пальцы соприкасаются с кожей, мой рот приоткрывается, и из него вырывается вздох. Я почти в оцепенении, когда он добавляет:

— Но я бы не подошёл тебе, Джемма.

Отстранившись, я смотрю на него. Я так поражена его словами, что забываю смущаться.

— И почему это?

— Ты слишком мила для меня.

— Я не милая. Я жесткая.

— Сказала девушка, которая не любит контактные виды спорта и, когда в последний раз ходила в спортзал, растянула свою ва...

— Ах! — кричу я, прерывая его. — Ладно. Не нужно вдаваться в подробности.

Он снова ухмыляется, и мой желудок сжимается от этого зрелища.

— Ты самоуверенный. И злорадный. Некоторые могут даже сказать, раздражающий, — говорю я ему, и прищуриваю глаза, смотря на его улыбающееся лицо. — Я решила, что ты мне не нравишься.

Он наклоняется ещё ближе, и моё сердце начинает колотиться в груди.

— О, я тебе нравлюсь, — шепчет он. — В этом-то и проблема.

— Ты встречаешься только с женщинами, которым не нравишься?

Его глаза блестят.

— Я вообще не хожу на свидания, Джемма.

— О, — шепчу я, мой разум переживает сложные времена от всего, что подразумевают его слова.

Всё в этом мужчине, от того, как он целуется, до того, как он смотрит на меня, до сексуальной энергии, практически изливающейся из него, кричит, что он не из тех, кто долго обходится без женской компании. Итак, он может и не встречаться, но он определённо...

Занимается любовью?

Нет, это неправильный термин.

Он…

Трахает.

Это мужчина, который трахает.

Одной этой мысли достаточно, чтобы у меня учащенно забилось сердце.

— Перестань так на меня смотреть, Джемма, — говорит он так тихо, что это звучит как угроза.

Вероятно, потому, что это и есть угроза.

— Как так? — спрашиваю я, защищаясь, мои глаза встречаются с его.

— Как будто ты хочешь увидеть, что влечёт за собой отказ от свиданий со мной.

Мои щёки пылают.

— Это не то, о чём я думала.

Он не утруждает себя разоблачением моей лжи.

— Скажи мне, кто ты, — шепчу я, встречаясь с ним глазами в темноте.

— Не, я не скажу, — его взгляд становится мягким, а голос опускается так низко, что я едва могу разобрать его следующие слова. — В любом случае, ты скоро узнаешь.

— Что это значит?

Он качает головой.

— Неважно, — я закатываю глаза. — Ты мне не скажешь, а я явно не умею угадывать. Это оставляет нам только один вариант.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Так ли это?

Я серьёзно киваю.

— Две правды и одна ложь, ты когда-нибудь играл?

— Нет, но название выдаёт правила игры.

— Правильно, — я борюсь с румянцем. — Первый, кто правильно угадает четыре, выигрывает.

— Что именно выигрывает? — подозрительно спрашивает он.

— Хм... — румянец, с которым я боролась, берет верх. — Эм...

— Первое правило переговоров, — он наклоняется ближе, его глаза впиваются в меня. — Всегда знай свою цель. В противном случае нет никакого смысла воевать вообще.

— О, боже.

— Что?

— Ты один из тех чудаков, которые играют в шахматы против самих себя, а по ночам не спят, обдумывая стратегию, и у них на книжной полке стоит первое издание "Искусства войны", не так ли? — я качаю головой в притворном раздражении. — У меня есть строгое правило, запрещающее встречаться с такими мужчинами. Я не хочу быть Люком для чьего-либо Йоды, понимаешь, о чём я говорю?

Он улыбается ещё шире.

— Это была отсылка на "Звёздные войны"?

— Абсолютно нет, — вру я.

— Ага, — он точно знает, что я несу полную хрень. — И, в любом случае, тебе не о чем беспокоиться.

— Потому что у тебя нет первого издания Сунь-Цзы⁴?

— Потому что я не хожу на свидания. Я уже говорил тебе об этом.
В его глазах мелькает странное выражение, я бы сказала, что это почти смущает, но такие мужчины, как он, конечно, не смущаются. Когда он продолжает, его голос немного теряет своё отточенное самообладание.

— Да будет тебе известно, "Искусство войны" — одно из лучших произведений, когда-либо написанных.

— Ха! — фыркаю я. — У тебя точно есть копия! Ты такой предсказуемый.

Он щурит глаза, глядя на меня, но на его губах всё ещё играет улыбка.

— Меня никогда раньше в этом не обвиняли.

— Ой! Я просто подумала о том, чего хочу.

Его взгляд падает на мой рот.

— В самом деле?

— Из игры.

— О, — бормочет он, не сводя глаз с моих губ.

Я игнорирую неприятное ощущение в животе и продолжаю:

— Если я выиграю, ты пойдёшь со мной на свидание.

Его глаза резко поднимаются на мои и внезапно становятся серьёзными.

— А если я выиграю?

— Ты не выиграешь.

Он смотрит на меня скептически, его взгляд неумолим, пока я не сдаюсь.

— О, прекрасно.

Я мученически вздыхаю, как будто он сделал что-то совершенно неразумное, например, попросил меня перестать смотреть HBO по воскресеньям, когда идет "Игра престолов".

— Если ты выиграешь… Я пойду с тобой на свидание.

Я ожидаю, что он посмеется над моей тактикой ведения переговоров, но он этого не делает. Когда я смотрю на него, злорадная улыбка слетает с моих губ быстрее, чем голова Неда Старка ударяется о землю, извините, предупреждение о спойлере, потому что на его лице есть выражение, которое я не могу точно описать.

Если честно, я могу описать это, но предпочитаю не делать этого.

Потому что, если бы я описала, я бы сказала, что это очень похоже на чистую, неподдельную похоть. И это было плохо.

— Эм, — выдыхаю я, мои глаза встречаются с его.

Они блестят от жара, прожигая дотла мои через пространство между нами.

— Если я выиграю, — хрипло говорит он, наклоняясь ближе. — Мы едем ко мне.

— Типа... на кофе? — с надеждой спрашиваю я. — Или перекусить? Я вполне могла бы пойти на полуночный кусок пиццы или три.

Он качает головой.

— Нет, Джемма.

Я сглатываю.

— Одна ночь. Никаких обязательств, — его слова соответствуют интенсивности его взгляда. — Это всё, что я могу предложить. Это всё, что мне нужно.

— Н-нужно?

Здорово. Я так нервничаю, что начинаю заикаться.

Он медленно кивает, не сводя глаз с моих губ.

— Я не увлекаюсь долгосрочными отношениями. Никогда. Но в тебе что-то есть… — он поднимает глаза на меня. — Всего на одну ночь. Никаких ожиданий. Никакого следующего утра. Не желая большего.

— Кто сказал, что я захочу большего?

Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал обиженно, но моё быстро бьющееся сердце и потные ладони свидетельствуют о том, что в данный момент по моим венам текут совсем другие эмоции. Такие, как страх. И похоть. И, может быть, немного волнения.

Он просто смотрит на меня с серьёзно уверенным, по-настоящему страстным выражением на лице. Это даже не самоуверенность, это просто факт, он так хорош, что я бы захотела большего.

— Ты ужасно самовлюблен, — я скрещиваю руки на груди, глядя на него высока. — И, к твоему сведению, я тоже не увлекаюсь долгосрочными отношениями, так что даже если бы я согласилась на твои сумасшедшие условия, я бы не стала преследовать тебя, или писать тебе многословные любовные письма, или держать долбанный бумбокс над головой за окном твоей спальни. Это не десятый класс, и даже если бы это было так, я не такая девушка... женщина! — я быстро поправляюсь. — Неважно.

Его губы дергаются, но глаза убийственно серьёзны.

— Значит, ты согласна? Я выиграю, ты проведёшь со мной ночь.

Я нерешительно киваю.

— Но это не имеет значения, потому что ты не выиграешь.

Он наклоняется ближе, его глаза темнеют, и я делаю глубокий вдох.

— Не рассчитывай на это, Джемма. Когда я во что-то вкладываюсь, я борюсь за это. Сильно.

Я снова сглатываю.

Его взгляд скользит от моих глаз к губам, к маленькому, витиеватому ожерелью, лежащему на моей коже, в ложбинке между грудями. Крошечный золотой кулон в форме солнца мерцает даже при слабом освещении. Это самое красивое украшение, которое у меня есть, подарок моей матери, когда я окончила среднюю школу. Она сказала, что это счастливый талисман, чтобы отогнать тени несчастья и сохранить мою жизнь в свете.

С тех пор я почти не снимала его почти десять лет, но я никогда не призывала его счастливые силы больше, чем в этот момент.

Я должна выиграть это пари. Я должна, или я облажаюсь, и не одним способом.

— Солнышко... — шепчет он, всё ещё не сводя глаз с ожерелья, которое, как я отчетливо чувствую, только что стало моей тезкой. — Ты только что дала мне то, за что стоит бороться.

Святое. Дерьмо.

Во что, чёрт возьми, я ввязалась?

ГЛАВА 6

ЛОЖЬ

— Я начну первой.

— Почему ты начнешь первой?

Я игнорирую его вопрос, прочищаю горло и делаю свой голос серьёзным.

— Хорошо, поехали, — я отмечаю свои предложения на пальцах, когда говорю: — Моё второе имя настолько смущающее, что я никогда никому не говорю, даже самым близким друзьям. Когда мне было шестнадцать, меня арестовали за то, что я на спор забралась на городскую водонапорную башню, но начальник полиции решил не выдвигать обвинений, потому что считал мою маму горячей штучкой. И когда я иду на свидания или меня приглашают к кому-то на ужин, иногда я притворяюсь, что у меня аллергия на брокколи, просто чтобы не есть её.

К тому времени, как я заканчиваю, он весело качает головой.

— Ты не собираешься облегчать мне задачу.

— Нет, — я прищуриваюсь. — Я тоже играю, чтобы выиграть.

Он склоняет голову в знак согласия.

— Приятно знать.

— Ты никогда не угадаешь правильно.

— Мне не нужно гадать, — по его лицу медленно расползается улыбка. — Я уже знаю.

— Громкие слова, Йода, — каким бы я ни была настоящим ботаником, я искажаю свой голос, чтобы походить на маленького зелёного джедая, не боясь выставить себя дурой, если это его отвлечёт. — Хотела бы я посмотреть, как всё закончится.

Он улыбается ещё шире.

— Ты только что говорила голосом Йоды?

— Абсолютно нет.

— История с водонапорной башней — это твоя ложь.

У меня отвисает челюсть.

— Откуда ты знаешь?

Он не отвечает, не собирается раскрывать свои секреты и давать мне преимущество.

— Меня действительно арестовали за то, что я залезла на эту чертову штуку, — я вздыхаю. — Но начальник полиции не думал, что моя мама была горячей, он был просто хорошим парнем, поэтому отпустил меня.

— Первое очко на счёт самоуверенного ублюдка, — тихо говорит он. — Моя очередь?

Я киваю.

— Я побывал в тридцати шести странах. Я свободно говорю по-испански и по-итальянски, хотя мой французский тоже сносен. И я люблю блины, но ненавижу вафли.

— Первый, — немедленно отвечаю я. — Никто не был в тридцати шести странах.

— Ты права. Я был в тридцати семи.

Я некоторое время смотрю на него, не зная, что делать с этим заявлением, поэтому вместо этого я просто говорю:

— Подожди, ты ненавидишь вафли?

Он усмехается.

— Это проблема?

— Хм, да, — я выпучиваю глаза. — Только сатана ненавидит вафли.

— Может, я и есть дьявол.

Он произносит это как шутку, но его глаза так серьёзны, что я нервничаю.

— Ладно, счёт равный, один-один. Моя очередь, — я с трудом сглатываю, пытаясь придумать хорошую ложь. — Мой любимый цветок — гиацинт. Я думаю, что слово "влажный" — самое пошлое в английском языке, если ты используешь его в любом контексте, кроме описания кексов. И я верю, что в аду есть специальный круг для людей, которые не используют поворотники при перестроении.

Его глаза полны размышлений в течение нескольких секунд, пока он взвешивает мои слова.

— Гиацинты, — наконец произносит он.

— Фу! — вскрикиваю я. — Ты, и правда, дьявол, ты знаешь это?

Он усмехается.

— Какие цветы ты любишь на самом деле?

— Пионы. Большие, пушистые, мягкие, которые разваливаются примерно через наносекунду.

Его взгляд становится мягким, и он выглядит так, будто сохранит этот факт в стальном хранилище, которое является его разумом.

— Снова моя очередь. И, Джемма, на случай, если ты забыла… — его голос понижается. — Я выигрываю.

Я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на него.

— Пока что.

Он снова посмеивается, звук богатый и тёплый.

— Хорошо, поехали. Я ненавижу текстовые сообщения, они раздражают больше, чем комары. Я занимаюсь серфингом, катаюсь на лыжах и лазаю по скалам всякий раз, когда у меня есть такая возможность, а это случается нечасто. И у меня есть золотистый ретривер по кличке Чарли.

— У тебя нет золотистого ретривера. — фыркаю я. — И, если бы он был, его имя определённо не было бы Чарли.

— Откуда ты знаешь?

Я оглядываю его с ног до головы.

— Люди, побывавшие в тридцати шести, извини, тридцати семи странах, не заводят домашних животных. И, кроме того, ты просто не похож на собачника, со всем этим пафосом и прочим.

Слыша мои доводы, он прищуривается.

— Держу пари, у тебя никогда не было даже домашней золотой рыбки, — я ухмыляюсь, когда он не возражает мне. — Я права, не так ли?

Неохотный кивок подтверждает это.

— Мило! — я победоносно вскидываю кулак в воздух. — Два-два. Моя очередь, — я делаю паузу. — Хорошо, есть у меня ещё в запасе варианты.

Он приподнимает бровь, выжидая.

— Все мои друзья женаты, и с разной степенью успеха. Я ничего не умею готовить, и я имею в виду вообще ничего, даже, например, яичницу или тосты. А однажды, в колледже, я нарядилась принцессой Леей на Хэллоуин, в золотое бикини, с пучками волос и всем прочим.

Он на мгновение задумывается, его глаза темнеют от любопытства и веселья.

— У тебя всё ещё есть этот костюм?

— Ты пытаешься мухлевать?

— Джемма, каждая может приготовить яичницу. Это биологически запрограммировано в вас с рождения, — он ухмыляется, когда я корчу рожу. — Итак, вернемся к костюму…

Я скрещиваю руки на груди.

— Опять твоя очередь.

— Хорошо, хорошо, — он ухмыляется. — Я ненавижу ваниль, запах, вкус, всё в ней. Я пью чёрный кофе. И в первый раз, когда я пошел на кайтбординг, я сломал два пальца на правой руке.

— Никто не ненавидит ваниль. Это как самый простой из всех ароматов.

— Да, — говорит он, его улыбка становится шире. — А это значит, что ты проиграла.

— Ни за что! В чём же тогда ложь? — мои глаза расширяются. – Только не говори мне, что ты втайне любишь много ореховых сливок в своём кофе.

Он качает головой.

— Кайтбординг. Я сломал три пальца, а не два.

— О, неважно, — я сглатываю, нервничая впервые с тех пор, как мы начали играть. — Я догоню. Вот увидишь.

— Не будь слишком самоуверенной, — он пальцами сжимает мягкую кожу сиденья. — Мне нужно только одно очко, чтобы выиграть. Если только ты не готова уступить сейчас и поехать ко мне.

— Нет, — грубо шепчу я, весь триумф исчез из моего тона.

— Тогда тебе лучше придумать хорошую ложь, — говорит он, и глаза его многообещающе блестят. — Потому что я не собираюсь легко отпускать тебя.

Я начинаю медленно круговыми движениями тереть висок, надеясь, что это немного ослабит моё внезапное напряжение.

— Хорошо, эм…

— Я жду, Джемма.

Чёрт!

Чёрт, чёрт, чёрт.

Почему я вообще подумала, что это хорошая идея?

Вероятно, потому что я неоправданно упряма, когда думаю, что права... и, ладно, я первая признаю, что да, я из тех девушек, которые любят играть с огнём, ждать до последней минуты, чтобы оплатить свои счета, заводить дружбу со случайными незнакомцами в поезде, ездить по пересеченной местности в машине со 170 тысячами миль на одометре и неисправной выхлопной системой. Большую часть времени мне нравится летать по жизни. Плыть по течению. Принимать вещи такими, какие они есть, и весь этот джаз.

Никаких обязательств. Никаких обязанностей. Не отчитываясь никому, кроме себя.

Так веселее.

Единственная проблема в том, что иногда я попадаю в подобные ситуации, соглашаясь на сумасшедшие ставки с сексуальными незнакомцами, которые одновременно соблазняют и пугают меня. Двадцать минут назад, когда всё это было чисто гипотетическим, это было весело. Но теперь, когда он смотрит на меня так, словно я одна из свежеиспеченных канноли Марии, таких вкусных, что их можно проглотить в два голодных укуса, мне кажется, что это слишком реально, на мой вкус.

Настолько реально, что я начинаю беспокоиться, что он всерьёз собирается отвезти меня в свою квартиру и провести дикую ночь бесчувственного, бессмысленного секса.

Это не должно меня беспокоить. Прошло так много времени с тех пор, как я испытывала приличный оргазм, что мне следовало бы умолять его поступить со мной по-своему. Но я не могу. Потому что, ну…

Он мне нравится.

Не записываю-твоё-имя-в-моём-блокноте, не слушаю-любовные-песни-которые-напоминают-мне-о-тебе, не улыбаюсь-себе-без-причины. Я никогда ни к кому не испытывала таких чувств и не собираюсь начинать сейчас.

Но он мне действительно нравится, в нормальном смысле, в том роде что-он-крутой-парень.

А это значит, что о свидании с ним не может быть и речи.

Что касается того, чтобы переспать с ним... ну, это либо худшая идея, которая у меня когда-либо была… или самая лучшая.

— Джемма.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, и понимаю, что отключилась на несколько мгновений.

— Прости, — я прочищаю горло. — Теперь я готова. Я придумала. Почти.

Он смотрит на меня, замечая внезапную смену моего настроения с игривого на задумчивое.

— Хорошо, поехали, — мой голос дрожит, я делаю сознательное усилие, чтобы успокоить его. — Я сломала ногу, когда мне было семнадцать, упав с мотоцикла, и она до сих пор болит, когда идёт дождь. Я левша. И единственное, что сейчас есть в моём холодильнике, это вино, немного просроченного апельсинового сока и очень старый лук.

Он долго молчит, просто смотрит на меня, и тишина между нами растёт, пока не становится такой тяжёлой, что я едва могу дышать. В его глазах нерешительность, но я не могу решить, потому ли это, что он не знает ответа... или потому, что он точно знает, и он не может понять, хочет ли он его использовать.

— Джемма…

Мои брови поднимаются от смеси эмоций в его голосе, тоски, нежелания, вожделения, сдержанности, и хотя всё, что он сказал, это моё имя, я интуитивно знаю, что произойдёт.

Отказ.

По какой-то нелепой причине я чувствую, как слёзы угрожают обжечь мои глаза. Что, честно говоря, самая абсурдная вещь в истории вещей, потому что я не плачу. Никогда.

Ни в дневнике. Ни на похоронах. Ни на свадьбах, ни на детских утренниках, ни на других мероприятиях, вызывающих рыдания.

Я отмахиваюсь от незнакомого ощущения, списывая его на временное помешательство, которое в значительной степени было темой моей ночи.

Мне не испытываю наваждений от мальчиков. (Мужчин. Один хрен.)

У меня не бывает бабочек.

Я не плачу без причины. (Чёрт возьми, я даже не плачу по уважительным причинам.)

И всё же…

Я знаю, это безумно, глупо... Но, сидя здесь и ожидая, когда он заговорит, я почти чувствую, что он видит меня насквозь, до самой души. Как будто, каким-то образом, посреди этой игры в ложь, он проник в меня и нашёл моё сердце, бьющееся слишком быстро в моей груди, дикое, бунтующее животное, пойманное в клетку из рёбер, сделанное из плоти, крови и уязвимостей, которые я никогда ни с кем не делила.

Как и у любого хорошего хищника, у него есть врожденная способность искоренять слабости. Он чувствует моё дикое, раненое сердце с лёгкостью акулы, почуявшей кровь в воде за много миль, или паука, почувствовавшего вибрацию своей жертвы в паутине задолго до того, как увидел её.

Это неприятное чувство. Нервное, неудобное, необъяснимое. Как будто моя кожа стала прозрачной, и он каким-то образом знает все мои секреты ещё до того, как я их озвучила.

Он открывает рот, затем снова закрывает, как будто ищет правильные слова, чтобы легко меня подвести. Как будто я уже не знаю, что он собирается сказать.

— Просто скажи это, — шепчу я, не в силах больше ждать. — Неизвестность убивает меня.

— Я не могу это сделать.

— Ты не можешь угадать ответ?

— Ты правша, Джемма, — он вздыхает. — Но я не это имел в виду.

— Я не понимаю.

— Я не могу поступить так с тобой.

Я морщу лоб в замешательстве, пока жду, когда он прояснит ситуацию.

— Одна ночь. Никаких обязательств, — он поднимает глаза к потолку. — Да поможет мне бог, но я не могу это сделать. Не с тобой.

— Ты тот, кто установил условия, — мой голос оскорблен, сердит. — Ты тот, кто выдвинул эту идею на кон.

— Я знаю. Господи, Джемма, я знаю это.

— Ну и что? Передумал? Решил, что я недостаточно горяча для тебя?

Его глаза, сощуренные от эмоций, возвращаются к моим.

— Ты великолепна.

— Тогда в чём дело?

— Я думал, что смогу… Но с тобой… Это просто… Я недооценил…

Он косноязычен.

Этот сладко говорящий, читающий Сунь-Цзы, помешанный на контроле, на самом деле не находит слов из-за меня. Это должно быть мило, но я слишком зла, чтобы быть милой.

— Спасибо, — протягиваю я. — Это очень проясняет ситуацию.

Его взгляд вспыхивает.

— Джемма, дело не в тебе, не надо. Дело во мне.

Я фыркаю.

— Вау.

— Прошу прощения?

— Я не думала, что ты из тех парней, которые используют фразу "дело не в тебе, дело во мне".

— Это не так, — возражает он.

— Только не говори мне, что ты тоже работаешь над собой. Ох, и ты хотел бы остаться друзьями.

— Джемма.

— Что? — рявкаю я. — Это невежливо... возбуждать девушку и утруждать её обещанием ночи бесконечных оргазмов, а потом давать заднюю. Вообще-то, это просто грубо.

Его взгляд падает на мои губы, которые выплевывают на него гневные слова, и я вижу, что его глаза расширены от желания, гнева и миллиона других эмоций, которые я не могу назвать.

— Неважно. В любом случае, я бы никогда не пошла на это, — говорю я, не уверенная, правдивы мои слова или нет.

Мои глаза снова защипало, когда необъяснимое отторжение проходит через мою систему.

От меня не ускользнуло, что я больше расстроена из-за того, что сексуальный зеленоглазый незнакомец отверг меня, чем из-за разрыва с единственным парнем, с которым я когда-либо пыталась встречаться.

Боже, что, чёрт возьми, со мной происходит?

(Не отвечай на этот вопрос.)

Его глаза всё ещё прикованы к моему рту, когда он вслепую тянется вправо и нажимает кнопку, чтобы активировать интерком. Когда он говорит, то не со мной.

— Эван?

— Сэр?

— Пришло время высадить Джемму.

— Да, сэр.

Секундой позже я чувствую, как машина поворачивает, хотя и не отрываю глаз от мужчины, сидящего всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Если тебе так не терпится избавиться от меня, выпусти меня тут, — по-детски огрызаюсь я. — Я пойду пешком.

— Нет, — категоричное отрицание.

— Ты меня раздражаешь.

— Ты уже говорила мне об этом.

— Ну, я не шутила.

— Хорошо, — говорит он серьёзным тоном. — Мне будет легче держаться от тебя подальше.

Я некоторое время смотрю на него, не зная, как на это ответить, пока, наконец, не набираюсь смелости, о которой даже не подозревала, и шепчу вопрос, преследующий мои мысли:

— А что, если я не хочу, чтобы ты держался подальше?

Его глаза опасно вспыхивают.

— У тебя нет выбора.

— Я не какая-то невинная маленькая девочка, которую тебе нужно оградить от мира, — говорю я ему, понизив голос. — И я не ищу любви, романтики или какой-то ерунды, в которой, по-твоему, нуждаются такие девушки, как я, — я наклоняюсь ближе к нему. — Ты можешь думать, что поймал меня на крючок, но ты ничего обо мне не знаешь. Я не из тех девушек, которые любят отношения. Ральф был самым близким человеком, к которому я приблизилась, и, ну, ты видел, как это обернулось.

Его глаза снова вспыхивают.

Я наклоняюсь ещё ближе.

— Может быть, я не хочу встречаться с тобой. Может быть, мне интересно узнать, как выглядят не-отношения с тобой.

Из глубины его горла вырывается угрожающий звук, похожий на рычание.

— Я уже сказал тебе, я не могу.

— Ты можешь. Мы можем.

— Ты не знаешь, о чем просишь.

Одно наглое слово, насмешка, вылетает у меня изо рта, прежде чем я успеваю его остановить.

— И?

— Ты играешь с огнём, — шипит он сквозь зубы. — Ты знаешь, что происходит, когда сахар попадает в пламя?

Я качаю головой, едва слушая, как мои глаза скользят по его точеному лицу, его плоскостям и углам, ошеломляющим даже в тусклом свете автомобиля. Я не могу удержаться от вопроса, каково было бы снова поцеловать его, от мысли, что бы он сделал, если бы я сократила расстояние между нами и прижалась губами к его губам.

— Он превращается в пепел, — снова рычит он. — Джемма.

Я поднимаю свои ошеломленные глаза к нему.

— Что?

— Прекрати.

Заметив чистую сталь в его тоне, я смиренно вздыхаю. Он не передумает. Он не хочет меня.

Осознание этого должно смутить меня, но по какой-то причине всё, что я чувствую, это сокрушительное разочарование.

— Хорошо, — бормочу я, поворачиваясь и начиная смотреть в окно.

Меньше чем через минуту мы подъезжаем к дому Крисси, старинному, классическому особняку из коричневого камня с цветочными ящиками и панорамными окнами.

— Спасибо, что подвёз, Зеленоглазый, — говорю я, снимая его куртку и бросая мимолетный взгляд в его сторону, сжимая рукой дверную ручку.

Эти самые глаза слегка расширяются, когда они перемещаются по моему лицу, как будто запоминают мои черты.

— Зеленоглазый? — спрашивает он, забавляясь.

— Ну, я полагаю, что могла бы согласиться с рыцарем-в-сияющем-автомобиле или разрушителем-самоуважения, но ни то, ни другое не слетает с языка.

Он качает головой, его рот снова подергивается от веселья, хотя его глаза серьёзны.

— Сделай кое-что для меня?

Мои брови поднимаются.

— Больше не держи ключ от своей квартиры под ковриком. Мысль о том, что этот мудак вернётся… — он замолкает, выражение его лица внезапно мрачнеет.

Прежде чем я успеваю остановиться, я протягиваю руку и кладу ладонь на его руку. Он резко поднимает глаза и встречается с моими, в миг когда мои холодные пальцы касаются его кожи, и я знаю, что он тоже должен это чувствовать, статический ток, который пронзил меня, как только я прикоснулась к нему.

Это жутко. Электрически. Я притворяюсь, что не замечаю этого, хотя заряд, кажется, становится сильнее, чем дольше моя рука лежит на его руке.

— Не буду, — мягко обещаю я, немного тронутая тем, что этот незнакомец заботится о моём благополучии больше, чем мужчина, с которым я встречалась последние четыре месяца. — Обещаю.

Он кивает, и я не могу понять выражение его глаз, когда он смотрит на меня.

Прежде чем он успеет сказать ещё хоть слово или я успею сделать что-нибудь глупое, например, снова броситься на него, я разворачиваюсь и выскальзываю из машины под дождь. Бросившись к входу в особняк, я останавливаюсь на лестнице, когда его голос достигает моих ушей.

— Джемма!

Я поворачиваюсь и вижу, что он последовал за мной и стоит на тротуаре, полностью промокая под ливнем. Его футболка прилипает к каждому контуру мускулистой груди. Мне кажется, что я вижу очертания серьёзного пресса под тканью, но с такого расстояния трудно сказать. И его глаза, они снова горят, вглядываясь в мои. Я чувствую, как электричество снова заряжает воздух вокруг нас, и на этот раз он даже не прикасается ко мне.

Ох.

— Джемма, — повторяет он, на этот раз немного тише. Я поднимаю на него глаза.

— Да?

Я застываю на месте на первой ступеньке, он пересекает тротуар и останавливается прямо передо мной. С полным преимуществом высоты лестницы мы впервые смотрим друг другу в глаза. Его взгляд с такого расстояния настолько напряжён, что почти поглощает меня целиком. Я не чувствую ни холодного дождя на своей коже, ни холодного ветерка с реки, на самом деле, когда он смотрит на меня, мне вдруг становится так жарко, что, кажется, я могу сгореть.

В этом нет никакого смысла. Я даже не знаю этого мужчины.

Но я не могу перестать вспоминать, как его губы касались моих на стадионе. Не могу остановить свой взгляд, чтобы не задержаться на его губах. И я не могу остановить слова, которые вырываются тонким шепотом, когда я смотрю на его потрясающее, покрытое дождем лицо.

— Ты что-то хотел?

Мой вопрос дрожит. Когда он не отвечает, мой взгляд возвращается к его глазам. Мне каким-то образом удается держать его устойчивым, непоколебимым, когда он наклоняется вперёд, пока наши губы не оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Да, — хрипло говорит он, одной рукой убирая мокрую прядь волос мне за ухо. — Да, это.

Прежде чем я успеваю спросить, что именно, его губы снова прижимаются к моим.

ГЛАВА 7

ПОДРОБНОСТИ

— Святое дерьмо! — Крисси визжит, как только дверь распахивается, оглядывая меня при этом с головы до ног. — Ты испортила моё платье подружки невесты!

Я борюсь с желанием закатить глаза, переступая порог.

— Я, как бы, не планировала...

— Подожди! — она вскидывает руки, останавливая моё движение. — Оставайся там! Ты испортишь пол.

Я застываю на приветственном коврике, и тут же рядом с моими промокшими кроссовками начинает собираться лужа из воды, стекающей с моих конечностей. Я осматриваю квартиру. Потрясающая открытая планировка — полностью оборудованная кухня и барная стойка с гранитной столешницей слева, просторная гостиная с камином и белой секцией справа, а также три двери, ведущие в главную спальню, детскую и ванную комнату у дальней стены. С лепниной в виде короны, высокими потолками и деревянным полом всё пространство кричит о богатстве. Один диван стоит больше, чем моя арендная плата.

Крисси недоверчиво качает головой, её короткая светлая стрижка разлетается во все стороны, затем она поворачивается лицом к полузакрытой двери спальни.

— Марк! МАРК!

— Что? — раздается мужской голос из соседней комнаты.

— Принеси полотенце!

Для такой миниатюрной женщины у неё довольно повелительный крик.

— Почему? У тебя воды отошли? — дразнит его голос.

— Ты не смешной! — кричит она в ответ.

Через минуту муж Крисси — симпатичный, лет тридцати с небольшим, среднего телосложения, с тёмно-каштановыми волосами и проникновенными карими глазами, — появляется в дверях с пушистым белым полотенцем в руке. Он закатывает глаза, глядя на жену, а потом передает мне полотенце. Зарывшись лицом в ткань, мне удаётся и вытереться, и скрыть улыбку от Крисси. На восьмом месяце беременности у неё немного больше гормонов, чем обычно, и она склонна быть особенно чувствительной, когда думает, что её дразнят, особенно мужчина, который её обрюхатил.

Когда я наполовину высыхаю, Крисси забирает у меня полотенце, ковыляет к дивану и набрасывает его на подушку. Она жестом приглашает меня сесть, а потом плюхается на другую сторону дивана и кладёт свои распухшие лодыжки на кофейный столик.

Я, молча, перевожу взгляд с подруги на полотенце.

Она закатывает глаза.

— Что? Это Поттери Барн. Ты знаешь, сколько будет стоить заново обить эту штуковину? И, без обид, Джем, ты выглядишь так, словно упала с утиной лодки и приземлилась в Чарльзе.

Со вздохом я опускаю всё ещё влажные конечности на полотенце и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё.

— Приятно знать, что твои приоритеты в порядке, Крисси.

Я слышу звук открывающегося холодильника на кухне позади нас.

— Эй, Джемма, хочешь пива? — кричит Марк.

Крисси отвечает раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Марк! — шипит она шепотом. — Я только что уложила Уинстона спать! Хватит орать!

Я полуобернулась и поймала взгляд Марка, прежде чем он сделает что-нибудь глупое, например, поспорит со своей очень беременной женой об их годовалом сыне, который, очевидно, спит в детской, но он неразумно вмешивается, прежде чем я могу его остановить.

— Но, милая, ты же только что кричала, чтобы я принёс поло...

— О да, вини меня! — глаза Крисси наполняются слезами, на щеках появляются два красных пятна. — Это моя вина! Всегда моя вина!

Я перевожу взгляд с подруги на её мужа, который, как я вполне ожидаю, должен был в полном страхе запаниковать от поведения своей гормональной супруги. К моему удивлению, он выглядит совершенно спокойным, даже немного скучающим. Он встречается со мной взглядом и вкладывает мне в руку холодную бутылку пива.

— Такое часто случается. Лучше просто не обращать внимания на плач. Всё проходит. Она снова будет в порядке примерно через… — он смотрит на часы, — ...тридцать секунд, плюс-минус.

Я изо всех сил стараюсь сдержать смех, когда Марк устраивается на дальнем конце дивана. Глядя на меня через кофейный столик, он поднимает своё пиво в безмолвном тосте, а потом делает большой глоток из своей бутылки. Я быстро следую его примеру.

Как по волшебству, через тридцать секунд слёзы Крисси испаряются, и она снова улыбается.

— Кстати, Джемма, а не хочешь ли ты поделиться, почему промокла до нитки?

— Это долгая история, — уклоняюсь я, пожимая плечами.

— Это как-то связано с Чейзом Крофтом? — небрежно спрашивает Марк.

Мы с Крисси смотрим в его сторону.

— Что? — восклицаем мы в унисон.

— Чейз Крофт, — медленно произносит Марк, глядя на нас, как на сумасшедших. — Миллиардер.

Я чувствую, как моё лицо бледнеет, и моя хватка на пивной бутылке становится опасно крепкой.

Крисси фыркает.

— Ну, правда, Марк, ты что, подмешивал травку в свои пирожные? Какое отношение Чейз Крофт имеет к Джемме?

— Эм, — шепчу я, быстро моргая, пока мысли проносятся в моей голове.

— Марк? — подсказывает Крисси.

Я делаю ещё глоток из бутылки.

Марк переводит взгляд с меня на жену.

— Ну, — говорит он, почёсывая щетину свободной рукой. — Я к чему это, я просто подумал, что, поскольку она целовалась с ним час назад, и всё…

Я давлюсь пивом.

* * *

Изо рта во все стороны брызжет пена.

Крисси так ошеломлена, что даже не замечает, как несколько капель падают на её девственно белый диван. Она переводит взгляд с меня на мужа с выражением острого недоверия.

— Что? — шипит она. — Марк, откуда, чёрт возьми, ты вообще это знаешь?

— Я смотрел игру, — он пожимает плечами. — Очевидно, когда парень, чья семья владеет командой, начинает целовать девушку, сидящую рядом с ним, это достаточно важно, чтобы показать по национальному телевидению.

— Он владеет командой?! — пискнула я.

— Он, правда, поцеловал тебя?! — Крисси визжит.

— Лично бы я предпочел немного больше кадров этого милого трехочкового Брэдли, ну, это моё мнение, — Марк смотрит на меня. — Не обижайся, Джем.

— Я и не обижаюсь, — шепчу я отстраненным голосом, мой разум занят тревожными мыслями.

Я бросилась на миллиардера.

Боже, он, походу, думает, что я полная идиотка.

Боже, я полная идиотка.

— Джемма! — Крисси крепко хватает меня за руку, её наманикюренные ногти впиваются в мою плоть.

Я смотрю на неё и вижу, что её глаза снова остекленели, явный признак надвигающихся слёз. В надежде на небольшую подмогу, я бросаю взгляд в сторону Марка.

— Не знаю, — пожимает он плечами. — Любая эмоция — волнение, счастье, печаль, страх, радость, что угодно... всё в наши дни проявляется как плач. Мне достаточно трудно понять, когда я поступил правильно или облажался. Плач просто добавляет совершенно новый уровень таинственности.

Крисси швыряет в мужа декоративную подушку, от которой он увертывается хорошо отработанным движением, а затем снова поворачивается ко мне.

— Подробности, — говорит она непреклонно. — Мне нужны... мне нужны... подробности.

Я вздыхаю и начинаю рассказывать историю, описывая всё, начиная с отказа Ральфа убрать трубку своего мобильного телефона и заканчивая камерой для поцелуев, остановившейся на мне. Я вскользь упоминаю о своём унижении и сосредотачиваюсь на спасении: зеленоглазый, извините, Чейз, тянет меня с моего места, наклоняет меня и целует, как будто он это и хотел.

— Боже мой, — выдыхает Крисси, хватая журнал со столика и обмахиваясь веером.

Даже Марк, которому, как правило, скучно во время наших девичьих бесед, смотрит на меня с интересом.

...и они ещё даже не слышали остальную часть истории.

— Ну, я уверена, что это не так уж странно, — я стараюсь говорить равнодушно. — Миллиардеры не живут по тем же правилам, что мы. Уверена, он постоянно целует людей по национальному телевидению.

Крисси и Марк переглядываются.

— Что? — спрашиваю я, зная, что Крисси, чья одержимость сплетнями, поп-культурой и всем скандальным остаётся беспрецедентной, несомненно знает о нём. — Давай, рассказывай.

Она деликатно откашливается.

— Мне не хотелось бы тебя огорчать, дорогая, но никто вообще-то толком не знает о нём. В молодости он был немного плейбоем, но какой наследник многомиллиардного состояния не был бы им? Много девушек, много вечеринок, насколько я помню. Он постоянно ввязывался в драки с папарацци, его арестовывали за вождение в нетрезвом виде и тому подобное, — она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Но последние пять лет о нём ничего не слышно. Никто вообще не знает, куда он пропал и почему. Был какой-то скандал с его семьей, но я сомневаюсь, что подробности когда-либо были обнародованы.

Хмм.

— Насколько известно, его не было в стране. Сегодня вечером на игре было одно из его первых публичных появлений с тех пор, как он пропал, когда ему было двадцать пять.

— Ему всего тридцать? — удивленно спрашиваю я.

— Думаю, да.

— Да, — соглашается Марк, пристально глядя на экран своего смартфона. — По крайней мере, согласно Википедии.

— О, дорогой, дай мне посмотреть! — просит Крисси, протягивая руку к его телефону.

Вместо того чтобы просто передать его ей, он встает, обходит кофейный столик и втискивается прямо рядом с ней, так что они делят одну подушку. Через несколько секунд он прижимает её спиной к своей груди и обнимает, чтобы она могла видеть экран. Она нежно кладёт руки на округлый живот и прижимается к мужу.

Я фыркаю.

— Боже, вы двое отвратительно милые.

Они улыбаются в унисон, и это так восхитительно, что меня едва не тошнит на месте.

— Ты так и не рассказала нам, как оказалась мокрой, да ещё и на нашем пороге, — многозначительно говорит Крисси. — Или что случилось после того, как он поцеловал тебя.

Я морщусь.

— Ральф случился.

Мрачный взгляд приходит на смену обычно невозмутимого лица Марка.

— Держу пари, что этот мешок с дерьмом был...

— Марк! — Крисси ахает.

— Что? — парирует он. — Он — мешок с дерьмом. Без обид, Джемма.

— Я и не обижаюсь, — повторяю я во второй раз за сегодняшний вечер.

— И что? — подсказывает Крисси, жестом приглашая меня продолжать.

Я продолжаю, рассказывая им о напряжённом моменте между Зеленоглазым-Чейзом, и Ральфом, за которым следует мой побег в стиле Золушки в дождливую ночь. Когда я дохожу до той части, где рядом со мной на обочине останавливается лимузин, глаза Крисси становятся огромными, как блюдца, и она откидывается на грудь мужа.

— Он привёз тебя сюда? — спрашивает она.

Я киваю.

— Ты села в машину с незнакомцем? — выражение лица Марка мрачнеет ещё больше.

— Он снова поцеловал тебя? — требует Крисси, прежде чем я успеваю ответить.

Переводя взгляд с мужа на жену, я ещё раз нерешительно киваю.

Марк бормочет:

— Не умно.

И в то же мгновение изо рта Крисси вырывается громкое:

— О, БОЖЕМОЙ!

Ей требуется несколько минут, чтобы успокоиться, но когда она это делает, я рассказываю им остальное.

Как он окликнул меня.

Как я остановилась на лестнице.

Как он подошёл ко мне.

Как он убрал волосы с моего лица.

Как он целовал меня до тех пор, пока я не перестала чувствовать даже дождь. Пока всё, что я чувствовала, это он, его губы на моих, его руки в моих волосах. Пропитанные водой, наполненные огнём, мы одновременно промокли насквозь и сгорели.

— О, Боже. О, Боже, Боже, Боже, Боже, — повторяет Крисси ошеломленно, как мантру, её глаза расфокусированы.

Если она так расстроена из-за одного поцелуя, я рада, что не рассказала ей о пари, которое заключила... и о том, как моя ночь чуть не закончилась без одежды в квартире Чейза Крофта.

— Полагаю, моя жена хочет сказать: "что случилось потом, Джемма?" — предлагает Марк, закатывая глаза.

Я слегка смеюсь.

— Потом он ушёл.

— Что? — восклицает Крисси, её глаза возвращаются ко мне. — Что ты имеешь в виду, он ушёл?

— То, что ушёл. Короткий миг он пристально смотрел мне в глаза, а затем отошёл и сел обратно в свой лимузин.

— Он ничего не сказал?

— Нет, — вру я. — Но в любом случае это не имеет значения, потому что я отказываюсь от мужчин. Всех мужчин. Включая миллиардеров.

Брови Марка взлетают вверх.

— Что? — визжит Крисси.

— Больше никаких мужчин. Все мои женские части официально закрыты для взаимодействия, — решительно говорю я, закидывая ногу на ногу, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Ох, — говорит Крисси с облегчением. — Я думала, ты серьёзно!

— Я серьёзно, — мои глаза сужаются. — Мужчины — крысиные ублюдки. Любви не существует, во всяком случае, для меня. И я больше не буду пытаться. Я собираюсь купить дюжину или около того кошек, несколько высококачественных вибраторов, достаточно батареек, чтобы хватило на следующее десятилетие, а затем покончить с этим.

Крисси и Марк смотрят друг на друга, встречаются взглядами и через несколько секунд в унисон разражаются громким смехом.

— Я серьёзно, — ворчу я.

Это не имеет значения. Ни один из них не слушает.

* * *

Только позже, спустя много времени после того, как Крисси и Марк укрыли меня на своём диване кучей одеял и удалились в свою спальню, я позволяю себе отбросить свой мужененавистнический фасад и воспроизвести последние моменты, которые я разделила с Чейзом под дождём, задерживаясь на всех деталях, которыми я пренебрегла и не поделилась со своими друзьями, когда они спрашивали об этом, по причинам, которые я не была уверена, что смогу объяснить.

Его губы на моих, поглощают меня, и я чувствую себя распутной, безрассудной, стоя и целуя совершенно незнакомого человека. Впрочем, это не имеет ни малейшего значения. Я не могла перестать целовать его в этот момент, даже если бы кто-то приставил пистолет к моей голове и приказал мне уйти.

Мои руки находят его плечи, скользят по мокрой ткани его футболки, и как только он чувствует лёгкое прикосновение моих пальцев к себе, его тщательный контроль, кажется, ускользает. Звук вырывается из его груди, как будто его сдержанность подвергается жестокому испытанию, и его руки сжимаются вокруг меня, так что я прижимаюсь к нему. Его хватка такая яростная, что почти болезненна, но в лучшем виде.

На несколько мгновений мы теряемся.

В этом миге, под дождём, друг в друге.

Я смутно улавливаю звук открывающейся поблизости двери, но меня так мало интересует мир за пределами его губ, что Бостон может утонуть в чёртовом океане, а я и глазом не моргну.

Очевидно, он не чувствует того же, потому что внезапно отрывает свой рот от моего и отступает назад, создавая осторожную дистанцию между нами.

— Джемма, — повторяет он так настойчиво, что одно моё имя имеет больший вес, чем тысяча бессмысленных слов из небрежных уст.

Я просто смотрю на него, затаив дыхание. Жду, когда он заговорит.

На долгое мгновение воцаряется тишина. И когда он, наконец, разрушает это, его голос прерывается.

— Прости.

Я в замешательстве приподнимаю брови.

— За что ты извиняешься?

— За то, что поцеловал тебя.

Я игнорирую вспышку боли, которая пронзает меня.

— Никогда не извиняйся перед девушкой за то, что поцеловал её, — говорю я лёгким тоном, повторяя его предыдущие слова в машине, в надежде рассмешить его.

Его губы слегка подергиваются, но глаза серьёзны, он испытующе смотрит на меня. Прежде чем я успеваю сказать ещё хоть слово, он наклоняется вперёд и запечатлевает мимолетный поцелуй на кончике моего носа. Затем он поворачивается и уходит.

Я смотрю, как он забирается обратно в машину, и дверь за ним захлопывается.

И ещё долгое время после того, как задние фары его автомобиля исчезли на улице, я стою, застыв на ступеньках под дождём, гадая, что, чёрт возьми, только что произошло.

ГЛАВА 8

МИСС ТАЙНА

Звук настойчивого жужжания пробуждает меня от глубокого сна. Я со стоном переворачиваюсь на бок и вслепую нащупываю телефон, мои пальцы скользят по кофейному столику в тёмной квартире. Мои глаза всё ещё закрыты, когда я, наконец, прячу его под одеяло и подношу динамик к уху.

— Алло? — сонно бормочу я.

— Джемма! Что, чёрт возьми, происходит?! — в трубке раздается голос Шелби.

— Который час? — со стоном произношу я.

— 5:30.

Ворчание недовольства срывается с моих губ.

— Не обращай на это внимание! — продолжает она. — Я уже собиралась отправиться на пробежку, когда увидела это. Джемма, как ты могла не сказать мне?

— Шелбс, мой мозг ещё не проснулся. Я понятия не имею, о чём ты говоришь.

— Поцелуй! Чёртов поцелуй с Чейзом Крофтом!

Мои глаза распахиваются, и вся влага мгновенно испаряется изо рта.

— Что ты только что сказала?

— Джемма, это по всему интернету. Есть, например, миллион видео на "Ютуб", и местные новостные каналы мусолят эту тему! Я бы поспорила на свою левую грудь, что к полудню она попадёт в национальный округ, если уже не попала.

Я сажусь так быстро, что одеяла разлетаются по сторонам.

— Они называют тебя Золушкой Чейза! — Шелби радостно визжит. — Ты знаменита!

Страх камнем ложится в животе.

— Они знают, кто я?

— Ну, сомневаюсь, что у них уже есть твоё имя, но у них определённо есть твоя фотография.

— Нет, это не происходит, — говорю я, отрицательно качая головой. — Нет, этого не может быть.

— Прости, куколка, но это уже случилось. Все хотят знать историю. Включая меня, сучка, — она раздраженно фыркает. — Я не могу поверить, что мне пришлось услышать об этом на грёбаном "Фейсбуке", а не от моей лучшей подруги.

— Но... но… — я сглатываю. — Но это был всего лишь поцелуй!

— Нет, — я практически слышу, как Шелби качает головой. — Это был поцелуй с самым неуловимым завидным холостяком страны на одном из самых широко транслируемых спортивных событий года.

Я чувствую, что начинаю паниковать.

— Но ведь это ничего не изменит, верно? — наивно спрашиваю я. — Я имею в виду, что через несколько дней всё пройдет.

Я стараюсь не обижаться, когда Шелби разражается громким, непримиримым хихиканьем, которое издевается надо мной через телефонную линию.

— О, куколка, — выдыхает она, когда, наконец, немного овладевает собой. — Мне жаль, что приходится тебя огорчать, но это изменит всё.

* * *

Как только я заканчиваю разговор с Шелби, я направляюсь к кофеварке и завариваю свежий кофе, я никак не могу справиться с таким как этот кризисом, без кофеина. Пока кофе заваривается, я хватаю ноутбук Крисси с барной стойки, запрыгиваю на барный стул и захожу в интернет. Неуверенными, испуганными нажатиями клавиш я набираю "ЧЕЙЗ КРОФТ, СЕЛТИКС" в строке поиска и, прежде чем успеваю отговорить себя, нажимаю клавишу "ВВОД", скривив лицо в гримасе дурного предчувствия.

Полсекунды спустя экран полон видеоклипов, новостей и фотографий человека, чью звездную силу мои лучшие друзья явно не преувеличивали в своих описаниях. Я нажимаю фильтр изображений и начинаю прокручивать страницу вниз. Картинка за картинкой атакуют мои глаза, каждая из которых изображает различные виды одного и того же: безумно привлекательный мужчина, держащий девушку в объятиях на баскетбольной площадке, их губы слились воедино.

Святое. Дерьмо.

Я нажимаю на одно изображение и сразу же вижу, что оно прикреплено к новостной статье с сайта "США СЕГОДНЯ". Другое приписывается "ПИПЛ". А еще есть "ЭНТЕРТЕЙНМЕНТ УИКЛИ". И "БОСТОН ГЛОУБ". О, и кто мог пропустить абсурдно большой заголовок, напечатанный над моей фотографией, где я с полуиспуганным лицом, застигнутая врасплох, бегу со стадиона?

МИСС ТАЙНА! Кто тайная любовница Чейза Крофта?

Вскоре я вижу, что это даже не худший из заголовков. На самом деле, все они довольно ужасны. Чем больше я читаю, тем больше мне хочется захлопнуть ноутбук, отказаться от аренды квартиры и переехать в уединенную хижину у пруда в дикой местности, без интернета, камер мобильных телефонов, желтой прессы или миллиардеров с действительно потрясающими навыками поцелуев.

Раз уж Генри Торо⁵ справился. Почему я не справлюсь?

ПОЦЕЛУЙ НА КАМЕРУ! Миллиардер ЧЕЙЗ КРОФТ с шумом возвращается в Бостон!

ВСЁ О ЧЕЙЗЕ: Плейбой в плей-офф!

ГОНКА ЗА ЧЕЙЗОМ! Новая девушка КРОФТА!

СЕЛТИКС Забивает! (и КРОФТ тоже): Смотрите эксклюзивные фотографии!

Заголовки всё продолжаются, и продолжаются, и продолжаются.

По большей части, у них есть минимум подробностей обо мне, что заставляет меня дышать немного легче. Почти все они сосредоточены на внезапном возвращении Чейза в Штаты после его пятилетнего отсутствия и предлагают не более чем предположения о том, кто может быть "таинственной девушкой", которую он поцеловал прошлой ночью. Некоторые из них откровенные измышления.

Например, по словам Перес Хилтон, я экзотическая танцовщица по имени Бетани Синклер, которая часто посещает игры НБА в надежде заполучить богатого игрока в качестве мужа. С другой стороны, Марио Лопес думает, что я бывшая болельщица "Селтикс" по имени Шареена Трояни, которая получила травму два сезона назад, но всё ещё время от времени пользуется командными преимуществами. А "Полиция Моды", благослови их господь, просто хочет знать, с какой стати я надела коктейльное платье и кеды "Чак Тейлор" на баскетбольный матч.

Признаюсь, последнее заставляет меня улыбнуться.

Я только начала немного расслабляться, когда мне бросается в глаза один конкретный заголовок.

Золушка КРОФТА: Кто она и почему сбежала... У нас есть Сенсация!

Я нажимаю на заголовок, и трепет беспокойства пронзает мои внутренности.

Когда я вижу, что источником истории является сайт КБЛ — БОСТОН, я чуть не падаю со своего барного стула.

Это не может сулить ничего хорошего.

Так и есть. Потому что КБЛ, ублюдки, нажились на том факте, что билеты, которые они предоставили, привели к такой сенсационной новой истории. И все они слишком охотно сообщили имя девушки, которая вчера выиграла места в конкурсе по радио.

Моё имя.

Большими, жирными буквами, нацарапанными в верхней части страницы.

ОТ ЗВОНЯЩЕЙ СОТОЙ ДО ЦЕЛУЮЩЕЙСЯ С КРОФТОМ, ДЖЕММА САММЕРС МАКСИМАЛЬНО ИСПОЛЬЗУЕТ СВОЮ ПОБЕДУ В КБЛ!

Святое. Долбанное. Дерьмо.

* * *

Когда Крисси и Марк находят меня десять минут спустя, я начинаю задыхаться. Марк протягивает мне бумажный пакет и говорит "дыши", за что получает сердитый взгляд от меня и его жены, в то время как Крисси передаёт мне огромную кружку кофе с недостаточным количеством сахара и слишком большим количеством молока. В данный момент я слишком рассеяна, чтобы быть разборчивой, поэтому всё равно пью его, едва ощущая вкус горячей жидкости, когда она скользит по моему горлу. Что касается мешка, я скатываю его в шарик и бросаю в голову Марка, как только он поворачивается спиной.

Он просто улыбается мне и направляется в детскую за ребёнком, который начал издавать очаровательные булькающие звуки, чтобы весь мир знал, что он уже проснулся и готов позавтракать, чего и нам желает.

— Послушай, всё не так уж плохо, — говорит Крисси, заглядывая поверх моего плеча. — Большинство из них пока ещё не сообразили, что это ты.

— Ммм,— цинично бормочу я. — И как долго это будет продолжаться?

— По крайней мере, ещё час или около того, — говорит Марк, возвращаясь в комнату с Уинстоном на руках.

Мой взгляд останавливается на светловолосом, взъерошенном годовалом мальчике, который по счастливой случайности оказался моим крестником, и я протягиваю к нему руки.

— Дай-ка мне этого паренька.

— Сначала он должен поесть, — возражает Крисси.

— Сейчас 6 утра, и у меня уже самый худший день в моей жизни, — замечаю я. — Мне нужна небольшая детская терапия.

Марк смеётся, передавая своего всё ещё сонного сына мне на руки, и я сразу же вдыхаю неописуемо удивительный детский запах, когда прижимаю его к себе.

— Привет, Винни, — воркую я, покачивая его на коленях.

Его пронзительный радостный смех мгновенно заставляет меня чувствовать себя лучше.

— Кто лучший мальчик? Так и есть! Да, это ты!

Марк и Крисси закатывают глаза, но позвольте мне целых пять минут игнорировать мир, пока я корчу смешные рожицы Уинстону и радуюсь каждому бессмысленному звуку, исходящему из его крошечного розового рта, вероятно, потому, что они нашли ссылку на видео на "Ютуб" и наблюдают за моим поцелуем, показанному по всему миру, с восторженным вниманием и содержательными комментариями.

— Смотри, Марк! Вот она!

— Я вижу её, дорогая.

— Смотри, моё платье подружки невесты! Я выбрала отличные платья. Я была потрясающей невестой.

— Я знаю, дорогая.

— Знаешь, я велела ей надеть его.

— Я был здесь, дорогая.

— О, Боже! Посмотри на это! Он целует её! С языком!

— Я мог бы прожить, не видя этого, дорогая.

— О, и посмотри на этого маленького хорька, Ральф! Он так зол. Но он абсолютно этого заслуживает. Он проныра, ты согласен, Марк?

— Согласен, дорогая.

И так далее, и так далее.

Когда Марк, наконец, забирает своего сына, я снова поворачиваюсь к экрану с удрученным раздражением.

— О, смотри! — говорит Крисси. — Они также прикрепили запись твоего радиовызова! Мы должны послушать.

Я застонала и уронила голову на руки.

— Мне не нужно слушать, я была там, помнишь?

— Ну, мы не были!

Она нажимает кнопку, включая звук, и прежде чем я успеваю её остановить, и внезапно из динамиков раздаётся голос ведущего КБЛ.

— Поздравляю, вы наш сотый абонент! Назовите ваше имя!

Я вздрагиваю, когда мой собственный голос, резкий и слишком гнусавый, наполняет комнату.

— Джемма. Джемма Саммерс.

— Откуда вы?

— Из Кембриджа.

— Ну, Джемма Саммерс из Кембриджа, вы выиграли два билета на матч плей-офф сегодня вечером!

Дерьмо.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Почему, ох, ну, почему я назвала им свою фамилию? И почему я не могла солгать и сказать им, что я из какого-нибудь дурацкого массачусетского городка, где они никогда не смогут меня найти? Как Марблхед. Или Свампскотт. Или Сэндвич.

Они никогда не выследят Джемму из Сэндвича.

Голос Марка прерывает мой мысленный бред:

— Помнишь, как я сказал, что у тебя есть, по крайней мере, час или около того, прежде чем они сообразят, что ты та таинственная девушка? — спрашивает он, с сожалением глядя на меня с другого конца комнаты.

Я сглатываю.

— Да?

— Ну, я думаю, у тебя осталось минут десять.

— Чёрт.

Я опускаю лоб на прохладную гранитную столешницу, вся надежда покидает мою систему.

— Я боялась, что ты это скажешь.

ГЛАВА 9

КАНАРЕЙКА

Через полчаса жизнь, какой я её знала, закончилась.

Облачившись в позаимствованные у Крисси слишком длинные джинсы, которые мне пришлось трижды подвернуть внизу, и квадратный, слишком большой свитер, который делал меня похожей на представителя "ГАП", я ухитряюсь скрываться от радаров на протяжении всей двадцатиминутной поездки на метро через реку в Кембридж. Никто не смотрит на меня дважды, даже когда я прохожу три квартала от станции до своего дома.

Я начинаю думать, что, быть может, Крисси и Марк слишком остро среагировали.

Затем я добираюсь до своей улицы.

Мои ноги замирают, когда я вижу, что минимум три фургона новостей припаркованы перед моим подъездом. Репортёры готовятся, операторы кружат, а люди с большими камерами расставляют своё оборудование, поскольку они, несомненно, готовятся к утреннему выпуску новостей.

Обо мне.

Если, конечно, миссис Хендриксон из 1С в итоге не заставила их написать статью об её коте Биглоу, который, как она клянётся, может предсказывать местные погодные условия. Но почему-то я сомневаюсь, что заварушка именно из-за этого.

— Чёрт возьми, — шепчу я себе под нос, на мгновение задумавшись, а потом понимаю, что однозначно не смогу пройти через парадные двери, не подлив горючего и в без того горячую историю.

Вздохнув, я сворачиваю на боковую улицу и огибаю квартал, молясь, чтобы ни у кого из репортёров не хватило ума разбить лагерь у входа в переулок.

Я исполняю небольшой импровизированный счастливый танец на улице, когда заворачиваю за угол и вижу, что с этой стороны мой путь в здание свободен. Бросившись к задней двери, я набираю код и проскальзываю в задний коридор. Дверь со щелчком закрывается за мной, закрывая всю сводящую с ума помпезность и папарацци, которые, кажется, непрерывно сопровождают Чейза Крофта, который, несмотря на сказочные навыки поцелуев, является довольно большим придурком, раз взвалил на меня всё это без предупреждения. Думаю, теперь у меня есть ответ на вопрос, почему он извинился за то, что поцеловал меня прошлой ночью.

Я глубоко, скептически вздыхаю, прислоняясь к двери.

Мне только что пришлось прокрасться в чёртову квартиру, как будто мне снова шестнадцать, а мама спит наверху. Правда, на этот раз мне не пришлось карабкаться по шпалере, но всё равно это чертовски раздражает. Я не задаться мыслью, а вдруг это — уклонение от операторов и ныряние по переулкам, чтобы просто добраться домой — новая норма… Похоже, мне всё же придётся переехать к пруду в глуши.

Или, может быть, на Таити.

Я всегда мечтала побывать на Таити, хотя, если бы кто-нибудь дал мне миллион долларов, чтобы я указала его на карте, я бы не стала ни на цент богаче.

По херу.

Дело в том, что поцелуй прошлой ночью был чертовски потрясающим.

Но последствия в значительной степени отстой.

* * *

Я никогда не хотела быть знаменитой.

И никогда уж точно не хотела быть какой-либо, нежели скучной, изолированной, замкнутой Джеммы, наедине со своими картинами маслом, несколькими близкими друзьями и почти смертельной привычкой к кофеину.

По большей части я довольна жизнью.

Ладно, я признаю, что последние несколько месяцев встреч с Ральфом не были особенно яркими, но до тех пор я была чертовски довольна. Отличные друзья, солидная работа, квартира с контролем за арендой…

Я (в основном) живу мечтой.

Поскольку моё собственное искусство не оплачивает счета, я работаю полный рабочий день в галерее в центре города под названием "Пойнт-де-Фюите", которая продаёт чрезвычайно дорогое современное французское искусство авангардным предпринимателям, покровителям, — да, в обоих смыслах этого слова, — светским львам и богатым бизнесменам, которые всегда ищут следующего Моне или Ренуара.

Конечно, я предпочла бы жить исключительно за счёт прибыли от моих собственных картин, но пока этого не произойдёт, пока я действительно не наберусь смелости показать своё искусство людям, которые не являются Крисси, Шелби или моей матерью, я буду довольствоваться тем, что пять дней в неделю посредничаю в работе других художников. Эстель, владелица галереи, властна и немного одержима бумажной работой, но она не самый худший босс, который у меня когда-либо был (я слежу за тобой, супервайзер Талия из той кофейни на Ньюбери), и она довольно хорошо понимает большинство вещей.

Кроме личных дней.

Видите ли, она на самом деле не признаёт их, если только они не запланированы за два месяца до. Поэтому, когда я позвонила в галерею сегодня утром, надеясь, что она сжалится надо мной и даст мне день, или неделю, отдыха, чтобы спрятаться под одеялом до тех пор, пока: первое — СМИ заскучают и уходят домой, или второе — у меня кончится еда в кладовке, она сказала "нет".

Ну, и в ответ она сказала: "Ни за что! Точно нет".

В любом случае, именно поэтому я здесь, в "Пойнт-де-Фюите", молюсь, чтобы никто из репортёров, разбивших лагерь возле моей квартиры, не заметил, как я выскользнула через заднюю дверь, и не последовал за мной сюда. Хотя, полагаю, это только вопрос времени, когда они выяснят, где я работаю. Я могу только надеяться, что всё это закончится до того, как они начнут копаться слишком глубоко в моём прошлом.

Эстель решительно чёрствая.

— Мир не останавливается ни для кого, дорогая, даже для миллиардеров.
Её лицо, слегка изборожденное морщинами от многолетнего смеха и солнечного света, морщится в усмешке.

— О, боже, Эстель, только не ты, — стону я. — Ты видела видео?

— Вся планета видела это видео, дорогая, — говорит она, весело кудахча.

Она приглаживает рукой свои седеющие волосы, зачёсанные назад в элегантном стиле, который она носит каждый день с тех пор, как я встретила её два года назад, затем хлопает в ладоши три раза подряд.

— Теперь у нас есть специальный запрос от нового, высокопоставленного клиента. По-видимому, семейный бизнес перешёл из рук в руки, и теперь переделываются офисы с помощью совершенно нового набора произведений искусства, мебели, красок и бог знает чего ещё.

Я поднимаю брови, удивляясь, как это может касаться меня.

— Сегодня днём ты отнесёшь в офис портфолио и покажешь дизайнеру интерьера несколько изображений, которые могут дополнить их обновленное пространство.
Эстель идёт за стеклянный прилавок, её голубая юбка длиной до пола струится за ней с каждым грациозным шагом. Она достаёт одну из наших книг-портфолио, в которой содержатся полноцветные изображения работ всех наших художников. Обычно мы используем их только для справки, когда заказываем новую серию для показа в галерее, но сейчас Эстель с многозначительным видом передаёт мне папку.

— Надеюсь, им понравится то, что они увидят, Джемма.

Я очень хорошо знаю, что она на самом деле имеет в виду, если им не понравится то, что они увидят, ты по уши в дерьме, Джемма.

У меня перехватывает дыхание.

— Но, Эстель, мы же никогда не делаем личные визиты. Я думала о том, что вся фишка нашей философии в том, чтобы привлечь клиентов к искусству, а не другим путем. Я не могу поверить, что кто-то, кто покупает искусство, не замечает его в человеке... — я умолкаю и задумываюсь на мгновение, пытаясь вспомнить её слова, и заставляю свой голос ужасно имитировать её собственный: — глупые как пробка.

Она качает головой из-за моего плохого произношения, но выражение её лица становится задумчивым, когда она переводит взгляд с портфолио на моё лицо.

— Моя дорогая... — она от души смеётся, её глаза теплеют. — Если кто-то хочет потратить почти миллион долларов на покупку целой серии наших картин… к чёрту философию. Я, что, дура, противиться этому.

Я покорно смотрю на портфолио.

— Отлично. Я пойду. Но если меня будут преследовать миллионы репортёров по дороге туда, брошусь в пробку, чтобы избежать их, и в конечном итоге умру… — я тяжело вздыхаю. — Ты пожалеешь.

— И почему французов обвиняют в том, что они более мелодраматичны, чем вы, американцы, — она издаёт звук "тс". — Но ты права, я буду сожалеть.

Я начинаю улыбаться.

— Правда?

— Конечно. Ты знаешь, сколько времени ушло на твоё обучение?

Она приподнимает одну бровь, её губы подёргиваются от удовольствия.

— И я только что потратила кучу денег на твою новую форму. У новой девушки могут быть совершенно другие размеры…

— Ха! Истеричка, — ворчу я, дёргая подол платья, хватая папку с прилавка и топая прочь, чтобы найти свой подходящий блейзер.

Звонкий смех Эстель гонит меня в заднюю комнату.

* * *

Пока я иду по городу, молясь, чтобы меня никто не узнал, я изо всех сил стараюсь выбросить из головы все мысли о Чейзе. Тот факт, что я, кажется, не могу избавиться от него, более чем немного раздражает, потому что, как бы самонадеянно это ни звучало, такого со мной никогда раньше не случалось. Я никогда не испытывала такого покалывания во всём теле, дискомфорта в животе, тошноты в горле, мурашек по коже, и уж точно не из-за кого-то, кто ясно дал понять, что не хочет быть со мной, даже в голом, библейском смысле этого слова.

Мне бы ничего так не хотелось, как списать нервные бабочки в животе на безумие прессы и стресс от вчерашнего разрыва, но я не могу. Правда в том, что отказ Чейза беспокоил меня. Беспокоит меня до сих пор.

Больше, чем мне хотелось бы признать.

Я знаю, что в этом нет никакого смысла. Точно так же, как и знаю, что четыре раунда из двух правд и одной лжи, два затяжных поцелуя и несколько сексуально заряженных взглядов не создают отношения. Не то чтобы я вообще хотела быть в отношениях с кем-то, особенно если его имя рифмуется с унижением.

К сожалению, повторять это себе снова и снова, пока я еду по Оранжевой Линии — это не то же самое, что верить в это. Через двадцать минут, когда я почти добралась до места назначения и всё ещё не могу выбросить его из головы, я готова разбить лицо о стеклянное окно поезда, если это означает положить конец пыткам собственными мыслями.

Я не та девушка, которая одержима парнем, которого едва знает, которая не может перестать фантазировать о потенциале незнакомца. Я даже не узнаю эту девушку.

Я никогда не верила в идеальную жизнь "долго и счастливо". Никогда не слушала десятки людей, которые запихивали мне в глотку сказки с тех пор, как я была маленькой девочкой, по одному диснеевскому фильму за раз.

Когда-нибудь придёт твой принц, и ты уедешь в закат.…

Да, да, да.

Насколько я понимаю, все рассказывают эту историю неправильно. Возьмём, к примеру, Золушку. Она никогда не просила Принца, не говоря уже о том, чтобы ждать его. Чёрт, всё, чего она когда-либо хотела — это ночь без работы и красивое платье, в котором можно было бы покрутиться несколько часов. Мне никогда не приходило в голову, что я должна сидеть и тосковать по какому-то мифическому Прекрасному Принцу, который оторвёт свою задницу и спасёт меня. Если таков великий план игры, я могу прождать вечно. Ну, серьёзно, если он, хоть немного похож на остальную часть мужского населения, Принц, вероятно, застрянет где-то в пробке или заблудится по пути, при этом он слишком упрям, чтобы спросить дорогу.

Дело в том, что я всегда знала, что в моём будущем не будет феи-крёстной. Ни принцев, ни идеальных сказочных концовок. Что ещё больше расстраивает, когда, к моему великому ужасу, в моём сознании начинают возникать образы меня самой в платье с высокой талией, расчесывающей свои двадцатиметровые локоны идеальных волос и поющей своим друзьям-птицам. Потому что в этих галлюцинациях партитура набухает до крещендо, и внезапно к моей башне мчится мужчина на лошади, одетый в эти странно-сексапильные леггинсы, и он выглядит подозрительно знакомым, с копной светлых волос и зелёными глазами, такими глубокими, что в них можно плавать.

Чёрт возьми.

Я в полном дерьме.

* * *

— Прямо сюда.

Анита, суровая секретарша в юбке-карандаше и туфлях-лодочках, резко жестикулирует мне, а затем выходит из вестибюля и направляется по широкому коридору налево. Я взглядом сканирую пространство, следуя за ней и радуясь, что мне не пришлось ждать больше минуты или около того в приёмной, в которой на данный момент нет ни одного предмета мебели. До этого момента я неуверенно топталась на пороге лифта на 29-м этаже, чувствуя себя неловко, как девочка-скаут, продающая печенье капризному соседу.

Очевидно, что офисы находятся на стадии огромного ремонта, устаревшие цвета, ткани и мебель были вытеснены в пользу чистых линий, современных штрихов и со вкусом подобранной, а не безвкусной цветовой гаммы.

Стены голые, но наполовину выкрашены свежим слоем тёплой краски цвета слоновой кости. Когда мы идём по коридору, проходя мимо пустых помещений по обе стороны, я вижу, что маляры ещё не закончили заменять глубокий, унылый зелёный цвет, который ранее покрывал каждый дюйм офиса. Я вздрагиваю, когда замечаю яркий изумрудный ковёр, растянутый от стены до стены по полу.

Полагаю, это правда — деньги, в самом деле, не могут купить вкус, потому что тот, кто проектировал первоначальный офис, имел ужасный вкус, несмотря на то, что смог позволить себе арендовать второй по высоте этаж в этом возвышающемся небоскрёбе финансового района с видом на Бостонскую гавань и Атлантику. Пространство, подобное этому, с таким видом, не нуждается в смелых цветах или тяжелой мебели, оно должно быть лёгким, воздушным, парящим среди облаков.

Я испытываю мгновенную признательность к новому дизайнеру, который чётко осознает этот факт, коль уж тёплые белые цвета, заменяющие старые стены в стиле страны Оз, являются каким-либо признаком. Это ощущение только усиливается, когда я легко переступаю через обрывки разорванного зелёного ковра, разбросанного по коридору, и мельком вижу красивый, хотя и незаконченный, деревянный пол, который обнаружили реставраторы.

Даже так уже стало гораздо лучше.

Анита ведёт меня в конец коридора и останавливается перед огромными дверьми во французском стиле, выполненными из красивого непрозрачного стекла. Я выжидающе смотрю на неё, но она ничего не говорит.

— Дизайнер там? — наконец спрашиваю я, крепче прижимая портфолио к груди.

Не говоря ни слова, Анита кивает, разворачивается на каблуках и исчезает в коридоре, выражение отчужденного отвращения на её лице не меняется.

— Спасибо! — кричу я ей вслед, закатывая глаза.

Ну и способ же у тебя, Анита, бросить меня волкам на растерзание, даже не представив.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться, не понимая, почему я вдруг так нервничаю. Я вполне способна поговорить об искусстве с незнакомцем в течение нескольких минут. Чёрт, я делаю это каждый день. И, учитывая количество картин, которые я продала за последние два года, я вообще-то чертовски хороша в этом.

Разглаживая руками облегающую чёрную юбку и блейзер в тон, который Эстель заставляет носить всех своих брокеров-женщин, я расправляю плечи, сжимаю правую руку в кулак и трижды стучу в дверь.

Я не паникую, когда глубокий мужской голос зовёт:

— Войдите.

Я не паникую, рукой сжимая ручку.

Я даже не паникую, когда дверь распахивается, и я делаю два шаркающих шага в офис, позволяя своим глазам осмотреть великолепное пространство в испытующем, оценивающем взгляде.

Но затем мой взгляд падает на сверкающий стол из стекла и хрома, как и на сидящего за ним мужчину, чей зеленоглазый взгляд оценивает меня тем же критическим взглядом, которым я оценивала его кабинет и всё это самообладание вылетает прямо из окна, падает с 29-го этажа и приземляется на тротуар с тошнотворным шлепком.

И я паникую.

Потому что Чейз Крофт сидит за этим столом и смотрит на меня, как чёртов кот, готовый проглотить беспомощную канарейку.

На случай, если это было слишком метафорично для вас…

Ага. Я и есть та чёртова канарейка.

ГЛАВА 10

ЛАЗУРЬ

— Привет, — выпаливаю я, что стало моей непривлекательной, но непроизвольной реакцией всякий раз, когда я вижу этого мужчину.

Я слышу отдаленный щелчок закрывающейся двери за моей спиной, но, застыв на пороге, вся моя концентрация сосредоточена на мужчине, смотрящем на меня с другого конца кабинета.

Он улыбается, ленивой, уверенной улыбкой, и его голос мягок, подобен словесной ласке, когда он говорит. Его взгляд, однако, насторожен, как всегда, напряжённый, непоколебимый, активный, он наблюдает, как я вхожу.

— Привет.

Его голос грохочет через открытое пространство, глубокий и магнетизирующий, и внезапно я борюсь с желанием съёжиться, стоя там, сжимая папку так сильно, что костяшки пальцев белеют. На мгновение воцаряется тишина, мы смотрим друг на друга, воздух наполнен невысказанными вопросами, самый громкий из них: "какого чёрта я здесь делаю?"

Наконец, я понимаю, что он не собирается нарушать тишину, что немного бесит, учитывая, что он явно организовал всю эту встречу.

— Ты выяснил, где я работаю, — с трудом выговариваю я.

Его глаза всё ещё серьёзны, наполнены мыслями, но его губы растягиваются в малышка-я-миллиардер-чего-ты-ожидала усмешке. У меня такое чувство, что это притворство, чтобы казаться менее угрожающим, чем он есть на самом деле, как смертельная кобра, выбрасывающая капюшон, чтобы загипнотизировать и отвлечь свою жертву перед смертельным ударом.

Это заставляет меня чувствовать себя уязвимой, манипулируемой, запуганной, даже злой. А я, как правило, не злой человек.

Я выставляю бедро с тем небольшим нахальством, которое могу собрать.

— Ты вызвал меня сюда, — говорю я голосом, который стремится к язвительности, но жалко обрывается.

Он кивает.

— Зачем? — спрашиваю я, практически пища.

Боже, я говорю так, словно проглотила воздушный шар, полный гелия.

Он встает с кожаного кресла, подходит к столу и небрежно прислоняется к нему, скрестив руки на груди. В костюме он выглядит даже лучше, чем в джинсах и футболке. Я и представить себе не могла, что такое возможно. Его мускулистый торс обтянут белой рубашкой, как будто она была сшита на заказ для него, хотя он же миллиардер, так что, вероятно, так оно и было. Он не создаёт обычного делового вида генерального директора, без галстука, рубашка расстегнута на воротнике, рукава небрежно закатаны до локтей, но любой, кто войдёт в этот офис, будет дураком, если усомнится, что он командует с абсолютной властью. Он наполняет комнату силой, просто наклонившись и глядя на меня. Моё сердце начинает биться быстрее, когда мои глаза останавливаются на загорелом кусочке кожи, выглядывающем из-под его воротника.

— Ты продаешь произведения искусства, — небрежно говорит он.

Моё горло сжимается в конвульсиях, и я буквально вижу, как он отмечает это движение в своём сознании. Игнорируя это, я заставляю себя произносить слова.

— Да.

Ладно, не слова во множественном числе. Слово в единственном числе. Потому что это единственное, что я могу сказать в данный момент.

Похоже, он прячет улыбку.

— Ну, так уж получилось, что мне нужно немного предметов искусства.

Я тупо смотрю на него, чувствуя, что мой мозг полностью отключился от тела.

— Ты, наверное, заметила, я делаю ремонт.

Он небрежно окидывает жестом свой кабинет.

— Да, — снова говорю я, кивая, глазами следя за движением его рук.

Мне не очень интересно осматривать его кабинет, но я не могу больше ни секунды пялиться на него, иначе я спонтанно воспламенюсь от того, что, как я говорю себе, является чистым унижением.

Не влечением.

Определённо нет.

Мне просто стыдно, что я набросилась на него прошлой ночью, когда он был незнакомцем, когда мы были двумя кораблями, проплывающими в ночи. Сейчас, при резком свете дня, мне, разумеется, не по себе.

Это трепещущее чувство в животе не имеет абсолютно никакого отношения к тому, как хорошо он выглядит в этой рубашке, или как моя кожа на самом деле покалывает, когда он смотрит на меня.

Совсем никакого.

Я прищуриваю глаза и перевожу взгляд от окон к стенам, к сверкающему дереву, изучая его опытным, профессиональным взглядом, который я использовала бесчисленное количество раз, чтобы оценить произведения искусства.

Это явно мужской кабинет, вся мебель чёрная, хромированная и стеклянная. Во всём есть что-то мужское, острые края и углы, и нет никаких безделушек, ни свежесрезанных цветов, ни каких-либо личных украшений. Конечно, это может быть потому, что он всё ещё находится в середине переезда, но я сомневаюсь в этом. У меня такое чувство, что если я вернусь через полгода, когда уйдут строители, маляры и реставраторы, всё будет выглядеть точно так же, как сейчас.

Утилитарно. Прагматично. Холодно.

— Ну, у тебя хорошее пространство, — говорю я, сглатывая.

Если он не собирается говорить о наших совокупных семи минутах в раю прошлой ночью, или о том, что мы почти оказались в постели вместе, или о том, что он вызвал меня сюда под ложным предлогом, то я чертовски уверена, что сама не собираюсь поднимать эту тему.

— И белый цвет определённо лучше, чем ярко-зелёный, который использовал предыдущий арендатор. Бе. Просто ужасно, — тихо бормочу я. — Тот, кто выбрал эту палитру, нуждается в визите к окулисту.

— Я обязательно скажу дяде, чтобы он записался на приём, — сухо говорит он, его голос хриплый от веселья.

Мой взгляд устремляется на него, и я чувствую, как румянец ползёт по моим щекам.

Опять этот чёртов синдром "говоришь то, что думаешь".

— О, боже, мистер Крофт, простите.

Его брови взлетают вверх, когда я называю его "мистер Крофт", но я продолжаю говорить, прежде чем он успевает произнести хоть слово.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Клянусь, я ничего такого не имела в виду.

Он открывает рот, чтобы заговорить, но я продолжаю:

— У вашего дяди прекрасный вкус...

— Нет, это не так, — обрывает он меня, его губы дёргаются. — Как ты думаешь, почему я переделываю пространство?

— Но...

— Джемма, — он произносит моё имя глубоким голосом, и я мгновенно захлопываю рот.

Дерьмо.

— Сделай кое-что для меня, — говорит он, и это не просьба.

Я киваю.

— Меня зовут Чейз, используй имя. Не называй меня мистером Крофтом, — его голос смертельно серьёзен, я могу сказать, что это важно для него, но по какой-то причине он не хочет делиться.

Прямо сейчас я даже не испытываю искушения погрузиться в его проблемы, учитывая, что тону в своих собственных, поэтому я просто снова киваю и вновь смотрю на стены. Гораздо, гораздо безопаснее обследовать офис, а не мужчину, который его занимает, я знаю это так же, как знаю, что уличные торговцы возле Фенвей-Парк слепо ограбят тебя за долбаный хот-дог и тёплое пиво в летний день.

Я прочищаю горло.

— У тебя здесь много белого. Негативное пространство не обязательно плохой элемент... ты не хочешь уменьшать объём комнаты или отвлекать внимание от вида, но с помощью нескольких ключевых произведений искусства ты действительно можешь дополнить общий тон комнаты.

Он не отвечает.

Я подхожу к окну и смотрю на океан. Летом гавань забита лодками. Мы находимся так высоко, что с такого расстояния они, вероятно, выглядели бы как чайки, качающиеся на воде, но в это время года ещё слишком рано для плавания. Вода холодная, сине-зеленная и бурная с белыми барашками. Если я прищурюсь, то почти смогу разглядеть маяк в устье гавани. Я сосредотачиваюсь на нём, демонстративно игнорируя мужчину за моей спиной, само присутствие которого я чувствую сквозь каждую частицу воздуха между нами.

— Какой твой любимый цвет? — резко спрашиваю я, всё ещё не глядя на него.

На мгновение воцаряется тишина.

— До вчерашнего дня я не был уверен, что у меня был такой, — загадочно говорит он.

Мне так любопытно, что я забываю игнорировать его. Я поворачиваюсь, вскинув брови.

Он не отошёл от стола. Его взгляд останавливается на моих глазах, пристально изучая мои радужки.

— Сегодня я бы сказал, что это васильковый цвет.

Подождите, что?

Мои колени на самом деле дрожат, слабея, как будто я какая-то девица 16-го века, падающая в обморок от слов прохвоста. Я быстро фиксирую их на месте, одновременно пытаясь и безуспешно, чтобы мои глаза, которые, по совпадению, или, может быть, не по совпадению, того же оттенка, о котором он только что упомянул, не слишком расширились при его словах.

— Ох, — произношу я категорично, чувствуя, как мой пульс выходит из-под контроля и колотится так сильно, что он, наверное, видит, как тот толкает мою яремную вену.

Его глаза опускаются к моей шее, вспыхивая какими-то нечитаемыми эмоциями. Да, он точно это видит, а затем его взгляд опять поднимается на мои глаза.

— Итак, что у тебя есть для меня?

— Что? — пищу я, мой голос снова наполнен гелием.

Его улыбка становится ленивой, но она не касается его глаз. На мой вкус, они всё ещё слишком напряжённые.

— Картины, Джемма. Какие картины у тебя есть для меня?

— Ох, — говорю я снова. Да, ты идиотка. — Верно. Картины.

Его губы дёргаются.

Я отрываю портфолио от груди впервые с тех пор, как вошла в его кабинет, запоздало осознавая, что использовала его как щит. Я наклоняю голову, чтобы он не видел, как румянец заливает мои щеки, и начинаю листать страницы, как будто от этого зависит моя жизнь.

— Может быть, что-то абстрактное, чтобы сочеталось с чистыми линиями пространства и мебели. Но не слишком абстрактное, не безумно абстрактное, просто вполне абстрактного, чтобы обеспечить небольшой баланс, — я бормочу что-то себе под нос, перелистывая страницы в поисках конкретного фрагмента, который я видела в папке несколько недель назад. — Очевидно, что это должно быть по-мужски. Смелые мазки, сильная палитра. Может быть, Морелле⁶, но что-нибудь от Сулажа⁷, вероятно, подошло бы лучше...

— Джемма.

Его голос низкий и звучит ближе. Я чувствую, как волосы встают дыбом у меня на затылке, когда я понимаю, что он больше не находится на безопасном расстоянии, в другом конце комнаты, прислонившись к своему столу. Он каким-то образом переместился, а я этого не заметила. Клянусь, я почти чувствую твёрдую стену тепла, которую его тело источает через оставшееся между нами пространство. У меня пересыхает во рту, слова мгновенно испаряются, но я не отрываю глаз от каталога в руках, которые внезапно начинают дрожать.

— Да, — говорю я с придыханием, даже не пытаясь убедить саму себя, что на меня не влияет его близость.

— Джемма, — повторяет он, его голос становится ещё тише.

Он ждёт, пока я неохотно подниму глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не отступить назад, когда я вижу, как близко его лицо, его глаза в миллиметрах от моих, два озера ледяных, непроницаемых эмоций. Я не могу смотреть в них, это чересчур, поэтому вместо этого мой взгляд опускается на его рот, думая, что на нём будет легче сосредоточиться.

Я ошибаюсь.

Он слишком чертовски красив.

Это нарушает все мои правила.

Видите ли, у меня есть теория, что люди — это просто живые, дышащие, говорящие формы искусства, каждая из которых создана в разной технике и вырезана из разных материалов. Каждый красив по-своему. И конечно, красота в глазах смотрящего, она полностью субъективна и меняется в зависимости от ваших обстоятельств, обычное бла-бла-бла... но в большинстве случаев довольно легко классифицировать людей.

Типа, хорошо, вы знаешь тех женщин, которые великолепны и никогда не знают об этом? Или мужчины, которые спокойно проходят по жизни, красивые и незамеченные, никогда не требующие внимания и не требующие признания?

Это твои акварели.

А громкие, жизнерадостные, великолепные и знающие себе цену создания с яркой помадой и шкафами, полными ярких цветов и нарядов, которые они никогда не надевают дважды?

Акриловая краска.

Грациозные, элегантные, стареющие красавицы, которых ты выбираешь в толпе или в другом конце кафе, морщины на их лицах рассказывают историю, которую ты точно знаешь, что хотела бы услышать, с таким количеством слоёв и пятен, поворотов и разворотов, что ты даже не уверена, с чего она начинается?

Угольный карандаш.

Тогда у тебя есть общая картина — красивые люди с набором интересных черт, которые вместе создают красивое лицо. Это ваши картины маслом, лучше всего они смотрятся с расстояния десяти футов и, в конце концов, выглядят довольно забавно, если склониться поближе и проанализировать все их элементы по отдельности.

Но я быстро понимаю, что Чейз Крофт не подходит ни под одну из моих категорий. Он — не мазок кисти на холсте, не неровные слои краски на палитре или неровные линии, нацарапанные в альбоме для рисования. Его черты лица не просто великолепны в целом, он один из тех раздражающе привлекательных людей, каждая черта которых одинаково ошеломляюща.

Он — скульптура.

Кропотливо доводимый до совершенства в течение многих лет, пока не появились арии об его бровях, скулах, причудливой форме ноздрей.

А я?

Ну, а я, вероятно, рисунок пальцами.

Выполненный трёхлетним ребёнком.

Без присмотра.

В любом случае, я хочу сказать, что, когда мой взгляд опускается на его рот, я раздражаюсь, в какой-то судорожной, затаившей дыхание манере, обнаружив, что он даже более привлекателен, чем эти глаза. И, ну, поскольку его рот так близко к моему, и поскольку я глубоко ущербный человек, не контролирующий своё либидо, я ничего не могу с собой поделать, мои веки немного опускаются, а язык высовывается и облизывает сухие губы, моя сдержанность и чувство приличия улетучиваются, в такой непосредственной близости от него.

Он замечает.

ГЛАВА 11

ОТВЛЕЧЕНИЕ

Зловещий звук вырывается из его горла, и мои глаза возвращаются к его, которые, кажется, темнеют, пока я смотрю. Он бросает быстрый взгляд на мои губы, и на одно безумное мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня снова.

— Чёрт, — внезапно бормочет он, целеустремленно отступая от меня и возвращаясь к своему столу, сжав одну руку в кулак, а другой массируя напряжение на затылке.

Я чувствую его отступление, оно подобно удару в живот — категорический отказ, сильно ударяющий меня и высасывающий воздух из моих лёгких.

Джемма, ты идиотка. Он уже сказал тебе, что не ходит на свидания. Он предупреждал тебя, и не раз. Прошлая ночь была счастливой случайностью. Такие мужчины не целуют таких девушек, как ты. Он, вероятно, пригласил тебя сюда только для того, чтобы убедиться, что ты не будешь говорить о нём с прессой или не доведешь эту историю до ещё большего безумия в средствах массовой информации.

Внезапно я злюсь — в основном на себя, за то, что на меня так повлиял этот мужчина, которого я даже не знаю, просто потому, что он привлекателен.

Неужели я действительно так слаба?

Я не слишком усердно ищу ответ на свой собственный вопрос.

Вместо этого я делаю глубокий вдох, смотрю на него прищуренными глазами и говорю себе перестать.

— Зачем я здесь?

Его глаза тоже сужаются, чувствуя резкую перемену в моём настроении.

— Я уже говорил тебе. Мне нужно немного картин... услуга, которую, если я не ошибаюсь, вы и оказываете.

Я вздрагиваю от холодности его тона, и насмешка срывается с моих губ, прежде чем я успеваю остановить её.

— Чушь собачья.

Выражение его лица выравнивается, а глаза начинают блестеть от сдерживаемого гнева. У меня сразу возникает ощущение, что у него нет большого опыта общения с людьми, бросающими ему вызов.

— Прошу прощения? — рычит он.

— Ты слышал меня, — огрызаюсь я, чувствуя себя — глупой и храброй. — Мы оба знаем, что ты вызвал меня сюда не для того, чтобы торговать произведениями современного французского искусства. Так почему бы вам просто не перейти к делу, мистер Крофт?

Я признаю, что добавляю последнюю часть, просто чтобы разозлить его.

Не сводя глаз с моих губ, он непроизвольно наклоняется ко мне, делая два шага от своего стола, прежде чем успевает остановиться, готовый пересечь комнату и либо убить меня, либо заткнуть поцелуем — я не уверена, что именно. Я наблюдаю, нервы крутятся у меня в животе, когда он замирает, понимая, что он сделал.

Ни один из нас не двигается, когда он делает глубокий вдох через нос, его кулаки так сильно сжимаются по бокам, что вены выскакивают на его загорелых предплечьях. Проходит несколько коротких секунд, и он прислоняется к краю стола, снова контролируя ситуацию.

Он откашливается.

— Я предпочёл бы вчерашнее прозвище.

Я смотрю в эти самые зелёные глаза и вздёргиваю подбородок немного выше, не потрудившись ответить.

Он читает гнев на моём лице в течение долгого, неподвижного момента, пока моя кожа не начинает покалывать под тяжестью его взгляда, и воздух не начинает давить вокруг меня. Пока я не смогу больше этого выносить.

— Я не собираюсь разговаривать с прессой, — наконец говорю я, мой голос наполнен силой, которой я не чувствую.

Его брови приподнимаются, и его голос немного теряет свою смертельную остроту, когда он снова заговаривает.

— Что?

Я сглатываю.

— Если ты вызвал меня сюда, чтобы расплатиться со мной или отговорить от распространения этой истории в средствах массовой информации, не беспокойся, — я выпрямляю спину и захлопываю портфолио. — Я бы не стала с ними разговаривать, даже если бы они мне заплатили.

— Джемма, это не...

— И откровенно говоря, — продолжаю я, глядя на него во все глаза. — Это грубо и оскорбительно предполагать, что я продам свою историю только для того, чтобы быстро заработать. Может, я и не миллиардер, как некоторые, но я не хочу им быть. Я не хочу внимания. Я не могу дождаться, когда всё это закончится, и я смогу вернуть свою жизнь.

— Джемма...

— Сегодня утром около моей квартиры было около миллиона репортёров. Ты знал об этом? — спрашиваю я немного истеричным тоном.

Он открывает рот, но я слишком раздражена, чтобы остановиться.

— Конечно, ты это знаешь, ты знаешь моё имя, ты знаешь, где я работаю. Чёрт, ты, наверное, знаешь, что я ела на завтрак сегодня утром.

Его губы подергиваются.

— Я имею в виду, серьёзно, это было всего лишь долбаное печенье! Причём не очень хорошее... это не было фирменное печенье от Торговца Джо с полезной альтернативной глазурью и нежной начинкой без сахара внутри. Совсем не то же самое. И, честно говоря, мне бы совсем не помешала эта чёртова сахарная лихорадка, потому что мне пришлось улизнуть из своего дома, как это делали мои последние два крысеныша-парня после свидания, ещё до того, как я проснулась...

Его глаза становятся немного пугающими, когда я говорю это, но я так взвинчена, что не замечаю.

— ... И не так просто, как кажется, ориентироваться в этом глухом переулке на этих чёртовых каблуках, которые Эстель заставляет меня надевать на работу. Я знаю, что Бостон историчен и всё такое, но можем ли мы уже покончить с этим долбаными булыжниками? Это уже не 1800-е годы, люди!

Наконец у меня заканчивается дыхание и слова, и я понимаю, что в течение последних пяти минут я довольно много кричала о некачественных завтраках и городской инфраструктуре мужчине, который фактически незнакомец, несмотря на то, что он запускал свой язык в мой рот. Дважды.

Меня заливает румянец, и я делаю глубокий, сдавленный глоток воздуха через нос.

— Ты закончила? — спрашивает он после минутного молчания, пристально глядя на меня.

Я не могу не заметить, что его рот искривлен, как будто он борется с очередной улыбкой.

Я киваю.

Он отталкивается от стола, пересекает комнату и останавливается всего в нескольких сантиметрах от меня. Его язык тела агрессивен, он претендует на весь воздух, как будто моё личное пространство принадлежит ему, а не мне. Он смотрит мне в лицо, наклоняясь вперёд, чтобы я не могла пропустить его слова.

— Я вызвал тебя сюда не для того, чтобы расплатиться с тобой, — говорит он, и его голос мягкий, не совсем обычный мягкий, хотя и мягкий, как гром кажется тихим, когда большой шторм надвигается на берег, отдаваясь эхом над океаном. Безопасно, но только на расстоянии.

Я смотрю на его подбородок, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Так зачем ты меня вызвал? — спрашиваю я, мой голос дрожит от нервов.

Он ждёт, пока мои глаза снова встретятся с его, а затем делает что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. Одной рукой он протягивает руку и заправляет за ухо прядь волос, выбившуюся из моего пучка в стиле Эстель, его пальцы задерживаются в пространстве рядом с моим лицом, но не касаются моей кожи. Я застыла как статуя, уставившись на него, ожидая, что он нарушит тишину, потому что я, конечно, не могу — моё горло застряло в эмоциях, которые я не хочу анализировать.

Дыши, Джемма.

— Чейз, — шепчу я, не отрывая от него взгляда. — Почему я здесь?

Как только его имя слетает с моих губ, весь лёд тает в его взгляде, и он внезапно смотрит на меня с чем-то очень похожим на тоску.

— Я хотел узнать, всё ли с тобой в порядке, — наконец говорит он, кладя руку на мою щёку.

Я чувствую, как мозоли его ладони и кончики пальцев касаются моей кожи, прикосновение легче, чем вы когда-либо думали, что такой большой человек способен на это. Я борюсь с желанием закрыть глаза и наклониться, уткнуться лицом в его ладонь и впитать его тепло, как будто у него под кожей солнце.

Его голос становится хриплым.

— Мне жаль, что я принёс хаос в твою жизнь. Это не входило в мои намерения.

— Всё в порядке, — выдыхаю я, замерев, наблюдая, как он наклоняется чуть ближе.

Он смотрит на мои губы, я смотрю в его глаза, и мы едва касаемся друг друга, но каким-то образом я чувствую его повсюду, на каждом сантиметре своей кожи, как будто этот незнакомец, которого я не знаю от Адама, каким-то образом более настроен на странную волну Джеммы, на которой я работаю, чем кто-либо другой.

А потом он открывает рот и говорит:

— Чертовски жаль, что я больше не могу тебя видеть.

Подождите.

Что?

Какого чёрта?

— Прости? — спрашиваю я, задыхаясь.

Он всё ещё смотрит на мой рот, но после моих слов его глаза возвращаются ко мне. Он читает замешательство на моём лице, опускает руку.

— Я больше не могу тебя видеть, — говорит он, и я думаю, что в его тоне слышится сожаление, но я немного зла, чтобы переварить это.

На самом деле, я слишком зла, чтобы переварить это.

— Итак, ты вызвал меня сюда... Зачем? — в моём голосе звучит недоверие. — Чтобы я почувствовала себя идиоткой... прости, ещё большей идиоткой?

Его лицо мгновенно становится безучастным, глаза превращаются в бесстрастные диски.

Я отворачиваюсь от него так быстро, что у меня кружится голова. Мои глаза останавливаются на двери, и я мчусь в её направлении, подпитываемая гневом и большим смущением, чем мне хотелось бы признать.

Отвергнута. Снова.

Опять!

Это было бы смешно, если бы не было так унизительно.

— Джемма, подожди... — его голос разносится по комнате, раздражающе спокойный.

— Я ухожу отсюда, — я выплёвываю слова изо рта, как яд. — Пожалуйста, что бы это ни было, давай не будем делать этого снова.

Я тянусь к дверной ручке, но он рукой сжимает мою руку, хватка достаточно сильная, чтобы полностью остановить моё продвижение. Я резко останавливаюсь, оглядываясь на него через плечо прищуренными глазами.

— Отпусти меня, — шиплю я, бросая на него самый холодный взгляд.

Он рефлекторно сжимает руку.

— Нет, пока ты не позволишь мне объяснить.

Мои брови взлетают вверх, а лицо искажается в нетерпеливом, высокомерном выражении, которое говорит: поторопись, придурок, у меня нет на это времени.

Он взглядом изучает мое лицо, и его губы снова дёргаются, он думает, что я забавная.

Забавная!

Я начинаю дёргать свою руку, пытаясь вырваться из его хватки, но она только крепче сжимается от моих усилий.

— Джемма.

Я замираю от своего имени. Не нарочно, конечно, — это просто непроизвольная реакция на то, как эти губы формируют слоги, когда они так близко от моих.

— Мне жаль, — его голос снова хриплый.

Я вздёргиваю подбородок, без слов отвергая его недостаточные извинения.

Его глаза вспыхивают, и мой живот сжимается, когда он смотрит на меня.

— Я думал, что если я сделаю это касательно бизнеса, это будет проще, — он резко выдыхает. — Это не так.

Всё ещё молча, я жду, что он объяснит. Я, например, закончила говорить.

— Я только что вернулся в город. У меня есть… — его взгляд резко отрывается от моего, но я вижу, как работают мысли. — ...определённые обязательства, если хочешь, на которых я должен сосредоточиться прямо сейчас. Я не могу позволить себе отвлекаться.

Мои глаза расширяются, и мой голос падает до рычания негодования.

— И я отвлекаю внимание?

Он немного колеблется, затем кивает.

Я ничего не могу с собой поделать. Я наклоняюсь ближе.

— Ты так чертовски самоуверен.

Его глаза возвращаются к моим, сузившись, пока я наблюдаю.

Мой голос падает до яростного шепота.

— Ты думаешь, из-за того, что мы дважды поцеловались, ты меня заинтересовал? Что ты можешь щёлкнуть пальцами и впустить меня в свою жизнь, отвлекать тебя на весь чёртов день? — я фыркаю. — Ха! Может быть, вы, миллиардеры, просто предполагаете, что можете иметь всё, что захотите, когда захотите, но мне жаль сообщать тебе об этом…

Его глаза начинают сверкать гневом.

— ...Я не продаюсь.

С этими словами я выдёргиваю руку в яростном рывке, который, я знаю, приведёт к синякам, хватаюсь за ручку двери и исчезаю в коридоре раньше, чем он сможет поймать меня снова. Я не оглядываюсь, проходя через вестибюль, игнорируя Аниту, когда миллион раз нажимаю пальцем на кнопку вызова лифта, нервно переминаясь с одного каблука на другой, ожидая, когда рука снова сомкнётся вокруг моего бицепса.

Я вздыхаю с огромным облегчением, когда двери лифта открываются, и я вхожу внутрь.

Напряжение спадает с моих плеч, когда я поворачиваюсь, смотрю на панель с подсвеченными кнопками и нахожу ту, которая вернёт меня на уровень земли. Двери начинают закрываться, я поднимаю глаза и понимаю, что моё облегчение было преждевременным. Каждый мускул в моём теле застывает на месте, застыв от страха, предвкушения и, если честно, волнения, когда я замечаю его, стоящего в вестибюле недостроенного офиса. Это всё равно, что увидеть Давида Микеланджело среди растрёпанного мира банок с краской, тряпок и пыли от гипсокартона. Он не двигается, чтобы остановить меня — он просто стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так пристально, что я боюсь, что воспламенюсь на самом деле.

Мне каким-то образом удаётся держать себя в руках, пока двери, наконец, не закрываются, отрезая мне вид на него, но как только я остаюсь одна, я прислоняюсь спиной к стене лифта. Моё сердце колотится так сильно, что я боюсь, что оно может просто не выдержать, и я закрываю глаза в тщетных поисках самообладания.

Почему-то после последнего получаса я сомневаюсь, что когда-нибудь снова буду спокойна.

ГЛАВА 12

ВОТ ДЕРЬМО

Я стучу три раза и жду, прислушиваясь к шагам, пересекающим квартиру, пока дверь не распахивается.

— Детка, — Марк смотрит на меня через порог, всё ещё держа в руке дверную ручку. — Не буду врать, ты выглядела и получше.

— Марк! — кричит Крисси с дивана. — Это не то, что следует говорить девушке после того, как у неё был тяжелый день. Ты либо говоришь: "Хочешь, я налью тебе бокал вина и помассирую тебе ноги?", либо вообще ничего не говоришь!

— Дорогая, я не думаю, что Джемма хочет, чтобы я массировал ей ноги, — кричит он через плечо, прежде чем осторожно оглянуться на меня. — А ты?

Я морщусь и качаю головой.

— Марк! Дело не в том, чтобы делать это на самом деле. Дело в предложении сделать это, — фыркает она. — Боже, как будто он ничему не научился после почти трёх лет брака.

Марк закатывает глаза.

— Ты хочешь войти? Присоединиться к вечеринке? Устроить небольшую трёпку мужу?

Я вхожу в квартиру, взъерошиваю ему волосы и улыбаюсь, впервые за весь день по-настоящему улыбаюсь.

— Может, у тебя есть пустой бокал, который я могу одолжить, — говорю я, вытаскивая из сумки огромную бутылку Пино Нуар. — Или очень длинная соломинка. Что угодно.

Смеясь, Марк закрывает за мной дверь, выхватывает бутылку из моих рук и направляется на кухню.

Я пересекаю квартиру к Крисси, которая растянулась на одной половине дивана, как королева в паланкине, её лодыжки опираются на подушку, а миска с попкорном опасно балансирует на её раздутом животе.

— Смотри, Ма! Без рук! — она улыбается и придерживает миску, когда я бросаюсь на диван рядом с ней. — Я не слишком горда, чтобы признать, что мне будет не хватать функции живот-стол, когда ребёнок решит выскочить.

Я протягиваю руку и хватаю горсть попкорна, запихивая его в рот, как раз в тот момент, когда Марк возвращается с полным до краев бокалом вина и передаёт его мне.

— Спасибо, — бормочу я, мои слова заглушаются полным ртом зерен.

Он улыбается и устраивается на стуле в другом конце комнаты.

— Итак, что на этот раз? — спрашивает Крисси. — Ты танцевала с арабским принцем на рок-концерте? Соблазнила красивого наследника на футбольном матче? Заманила богатого благодетеля в очереди за кофе?

— У тебя истерика, — мрачно бормочу я.

Звонкий смех срывается с её губ.

— Прости. Ты же знаешь, я весь день сижу взаперти. Ум склонен блуждать, — она переводит взгляд на мужа. — Если бы кто-нибудь время от времени выпускал меня из квартиры…

— Ты слышала, что сказал доктор, — Марк невозмутим. — Постельный режим. Минимальное движение, за исключением походов в ванную, — он смотрит на меня. — Что происходит почти каждые десять минут, так что она всё равно никуда не сможет пойти, если только ей не захочется надеть подгузник для взрослых.

— Фу! — Крисси фыркает, её глаза сужаются. — Ты такой зануда.

Марк улыбается ей, его взгляд мягкой.

— Я тоже люблю тебя, детка.

Она хихикает.

Я закатываю глаза.

— Вы двое отвратительны.

Они оба поворачивают свои улыбки в мою сторону.

— Мы знаем, — говорят они в унисон, ещё больше подтверждая свой грубый уровень симпатичности.

Я стону.

— Итак, расскажи нам об этом дне, — говорит Крисси, её глаза блестят от возбуждения. — Мне нужны все пикантные подробности. Я отслеживала эту историю в социальных сетях, но, кроме нескольких фотографий снаружи твоего дома, в них нет ничего нового.

Я чуть не подавилась вином.

— Мне очень жаль… ты только что сказала, что следила за мной?

Крисси кивает.

— Я настроила оповещение "Гугл". Каждый раз, когда появляется новая история о тебе, мой телефон звонит! Разве это не здорово? — восклицает она. — Марк показал мне, как.

Я перевожу взгляд на Марка, который внезапно выглядит виноватым.

— Прости, — бормочет он, избегая моего взгляда.

Я вздыхаю.

— Ну, я думаю, это хорошо, что у них нет ничего нового, — в моём голосе слышно облегчение, и я делаю большой глоток вина. — Последнее, что мне нужно, это чтобы они преследовали меня на работе после того дня, который у меня был.

— О Боже! — Крисси визжит. — На секунду у тебя был встревоженный вид! Значит ли это, что есть что-то, о чём, как ты думала, они могут узнать? Что-то случилось сегодня? Ты видела его снова?

С каждым вопросом голос Крисси становится всё громче, пока её тон не становится пронзительным.

Я смотрю на сумасшедшую женщину, которая когда-то была моей лучшей подругой, искренне беспокоясь о её здравомыслии.

— Милая, успокойся ... — начинает Марк.

— Ш-ш-ш, Марк! — Её глаза не отрываются от моего лица.

— ДЖЕММА, СКАЖИ МНЕ!

— Она меня пугает, — вместо этого говорю я, глядя на Марка.

Он кивает.

— Проповедь на клиросе, детка.

— Джемма Саммерс, если ты сейчас же не выложишь свою историю, я...

Мы так и не услышали, какое смертоносное наказание она намерена мне применить, потому что в этот самый момент кто-то начинает стучать в дверь. Это не вежливый стук незнакомца или курьера — это настойчивый, постоянный стук сердитого кулака по дереву.

Я замираю на минуту, переводя взгляд с Крисси на Марка, на дверь и обратно.

— Я открою, — небрежно говорит Марк, поднимаясь на ноги и пересекая комнату. Я обнаруживаю, что моё сердце застряло в горле, когда я наблюдаю, как его рука движется по воздуху, поворачивает ручку и открывает дверь.

— Ну, чёрт возьми, самое время! — огрызается нахальный женский голос.

О, слава богу.

Я откидываюсь на подушки дивана.

— Привет, Шелбс, — окликает Крисси высокую, подтянутую брюнетку, которая только что переступила порог. Её обычно красивое лицо исказилось от ярости.

— Не надо мне, привет Шелбс, вы сучки!

— Эй! — Крисси протестующе фыркает.

— Что мы сделали? — спрашиваю я, мои глаза расширяются.

— О, эм, я не знаю, — говорит Шелби, останавливаясь рядом с кофейным столиком, уперев руки в бёдра. — Может быть, целовались с миллиардером по национальному телевидению, а затем уклонялись от моих звонков в течение следующих двадцати четырех часов?

— Ой, — я сглатываю. — Это справедливо.

Её глаза сузились.

— Да, это так. Я звонила тебе весь день. Ты не отвечаешь ни на домашнюю линию, ни на мобильный. Я даже ходила в твою чертову квартиру, а тебя там тоже не было!

— Ну...

— И позволь мне сказать тебе, что двадцать пять репортёров у твоего дома практически сбежались, когда заметили меня. Очевидно, все брюнетки созданы равными, потому что мне потребовалось добрых десять минут, чтобы убедить их, что я не ты.

— Чёрт, они всё ещё там? Я надеялась, что они уже сдались, — бормочу я. — И мне очень жаль, Шелбс, правда. Я не игнорировала тебя, я рано ушла с работы и отправилась в Крамбл, в эту новую кофейню на Биконе, чтобы набить брюхо и очистить голову на несколько часов. Мой телефон умер, и я не хотела рисковать, возвращаясь домой, чтобы зарядить его.

Часть гнева исчезает с её лица, и она плюхается на диван рядом со мной.

— Ну, как бы там ни было, ты всё равно могла позвонить с телефона Крисси. Я так и не в курсе.

— Она приехала всего пять минут назад, — говорит Марк, вставая на мою защиту.

— И она даже ничего нам не рассказала, — добавляет Крисси, снова глядя на меня. — Во всяком случае, пока нет.

— Господи, — бормочу я, делая ещё один большой глоток вина.

— Теперь он тебя не спасет, — глаза Шелби блестят. — Выкладывай, сучка.

Я вздыхаю.

Затем я вываливаю всё.

* * *

Сорок пять минут спустя в квартире воцаряется полная тишина. Крисси и Шелби смотрят на меня с одинаковым выражением ошеломленного недоверия. Даже Марк, обычно невозмутимый, выглядит немного шокированным.

Я не могу их винить. Я изложила всё это там, каждую унизительную деталь поездки в то, что как я только что узнала, называется Крофт-Тауэр. (Этот конкретный лакомый кусочек было бы полезно узнать до того, как я прибыла на 29-й этаж.)

— Ну? — спрашиваю я, с трудом сглатывая. — А вы что думаете?

На этот раз Крисси и Шелби не могут подобрать слов. Удивительно, но первым говорит Марк.

— Я думаю, что он первоклассная задница, и ему лучше надеяться, что наши пути не пересекутся в тёмном переулке. Миллиардер или нет, я был бы более чем счастлив представить свой кулак его лицу, — выражение его лица мрачное.

— Марк! — восклицает Крисси, поворачиваясь к мужу. — Дорогой, тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь?

— Нет, — решительно бормочет он.

— Но ты же пацифист! Прошлой весной ты участвовал в Параде мира, — напоминает ему Крисси.

— И разве ты не написал статью в "Геральд" перед Рождеством, агитируя за сокращение насилия по телевидению в прайм-тайм? — предлагает Шелби.

Марк отмахивается от их слов.

— Разве вы не слышали, что он сказал Джемме?

— Ну...

— Но, милый...

— Я знаю таких, как он, — обрывает их Марк. — Тип мужчин, которые думают, что они владеют любой женщиной, с которой они находятся, потому что у них есть деньги, власть или влияние, — он быстро качает головой, не сводя с меня глаз. — Это не тот мужчина, который тебе нужен, Джем.

— Я знаю это, — говорю я, мой голос немного дрожит. — Но тебе не о чем беспокоиться. В любом случае, такие мужчины не тянутся к таким девушкам, как я.

В унисон три пары глаз смотрят на меня.

— Что? — удивленно спрашиваю я.

— У тебя есть зеркало? — Шелби смотрит на меня, как на сумасшедшую. — Ты серьёзно?

Крисси вздыхает.

— Джемма, милая, сколько раз тебе повторять? Ты супергорячая штучка. Запредельно жаркая. Пугающе-для-большинства-горячих парней.

— О, пожалуйста ... — протестую я.

— Марк! — Крисси поворачивается к мужу. — Что, ты произнёс эту маленькую речь мачо и израсходовал свою ежедневную норму слов? — она раздраженно фыркает. — Ради бога, скажи Джемме, что она горячая штучка.

Он поворачивается к жене.

— Я не думаю, что Джемме нужно, чтобы я говорил ей, что она горячая штучка.

Я качаю головой, чтобы подтвердить это.

— МАРК! — лицо Крисси краснеет, а голос становится громким. — Год назад я вытолкнула твоего ребёнка размером с арбуз из своего влагалища. Через месяц я собираюсь сделать это снова. Так что, чёрт возьми, просто СКАЖИ ДЖЕММЕ, ЧТО ОНА ГОРЯЧАЯ ШТУЧКА!

Марк хихикает, совершенно не обеспокоенный вспышкой своей жены. Когда его глаза встречаются с моими, они полны хорошего настроения.

— Джемма, детка ... ты горячая штучка.

Я ухмыляюсь.

— Спасибо.

— И я говорю это не только потому, что меня вынудила моя ранее горячая, а теперь совершенно сумасшедшая жена.

Моя улыбка становится шире.

Крисси сердито смотрит на Марка.

Шелби поворачивается ко мне.

— Ну, я, например, думаю, что ещё слишком рано судить.

— Что? — спрашиваю я.

— Что? — рычит Марк.

Шелби пожимает плечами.

— Ну, все знают, что Крофты это Кеннеди, Вандербильты и Весты вместе взятые.

Я напряглась, услышав, как она упомянула некоторые из самых выдающихся семей Новой Англии.

— Это — американские королевские особы. У них есть всё — богатство, известность и доля в каждом жизнеспособном экономическом пуле, будь то приобретение технологических компаний, финансирование стартапов или владение спортивными командами. Они построили свою семейную династию с нуля, по сути, добились мирового господства с "Крофт Индастриз" и каким-то образом оставались на вершине международного делового мира более пятидесяти лет... до тех пор, пока пять лет назад в семье не произошел какой-то большой раскол. Никто точно не знает, что произошло, но после этого Чейз исчез. А теперь он внезапно вернулся, и ходят слухи, что он возглавляет "Крофт Индастриз" в качестве генерального директора. Джемма в основном только что подтвердила это, когда сказала нам, что он полностью переделывает офисное пространство в своем вкусе.

— И что? — спрашивает Крисси, как всегда нетерпеливая. — Почему это имеет значение?

— Ну, может, и нет, — Шелби вздыхает. — Но ты же знаешь, как Пол работает в финансовой сфере?

Мы все киваем, муж Шелби Пол почти всегда работает, и едва ли проходит день, чтобы она не жаловалась на требования финансового мира и его долгие часы вдали от неё.

— Очевидно, ребята в его офисе говорили о возвращении Крофтов в город, и все были очень удивлены, что компания переходит к Чейзу, который, по-видимому, является чем-то вроде семейной паршивой овцы, а не к его кузену Бретту. Видите ли, Джеймсон Крофт — отец Бретта, дядя Чейза — был предыдущим генеральным директором, и я думаю, что всегда ожидалось, что он передаст бразды правления своему сыну, когда будет готов уйти в отставку... но никто не думал, что это произойдёт в ближайшее время. Сам Джеймсон получил контроль над компанией всего около десяти лет назад.

— Странно, — шепчет Крисси.

— В любом случае, примерно в то время, когда Чейз ушел, всё изменилось, — продолжает Шелби. — Акции компании резко упали. Ходили слухи о слияниях, банкротствах и тому подобном. Однако семья никогда не подтверждала и не отрицала ничего из этого. Они даже не сделали об этом никакого заявления.

— Да, — кивает Марк. — Теперь, когда вы упомянули об этом, я припоминаю, что слышал кое-что обо всём этом.

— Пол сказал мне, что между Чейзом и его кузеном много неприязни, — Шелби пожимает плечами. — Итак, всё, что я хочу сказать, это то, что, возможно, он не отталкивал Джемму, чтобы быть мудаком. Может быть, он просто сейчас имеет дело с кучей дерьма и не хочет втягивать её в это, учитывая, как все уже сходят с ума из-за его возвращения в город, а затем из-за большого инцидента с поцелуем в игре плей-офф…

Лицо Крисси задумчиво.

— Кроме того, я уверена, что у Крофтов есть довольно серьёзные скелеты в их шкафах, последнее, что нужно семье, это быть под микроскопом СМИ. Подумай об этом, Джем... если твои родственники заставят Борджиа выглядеть дружелюбно, ты хотела бы привлечь к этому кого-то ещё?

Я на мгновение замолкаю, вспоминая сегодняшний день. Зелёные глаза вспыхивают в моём сознании, и я слышу его голос, грохочущий в моём направлении, как поезд, несущийся по рельсам.

"Я подумал, что если бы я сделал это ради бизнеса, это было бы проще".

"Это не так".

"Я только что вернулся в город".

"У меня есть определённые... обязательства".

"Я не могу позволить себе отвлекаться".

Он сказал мне, в своей загадочной, сдержанной, контролируемой манере, что в его жизни есть вещи, в которых ему нужно разобраться. Я просто была не в настроении слушать, слишком оскорблённая тем, что меня назвали отвлекающим фактором, чтобы выслушать его или дать ему преимущество в сомнениях. И, если быть честной сама с собой, мне слишком больно и неуверенно от мысли, что он никогда не посмотрит на меня так, как я смотрела на него, чтобы стоять там ещё минуту.

Мои щеки пылают от смущения.

— Я что, идиотка? — тихо спрашиваю я, заставляя всех троих резко посмотреть в мою сторону.

Крисси успокаивающе кладет руку мне на плечо.

— Конечно, нет, дорогая. После того, что он сказал, у тебя было полное право сбежать оттуда. Но…

Я выжидающе смотрю на неё.

— Но что?

— Ну, я не думаю, что он стал бы тащить тебя через весь город в свой офис, если бы просто хотел проверить, как ты. Такой человек ничего не делает без цели, и, дорогая, я бы предположила, что цель в этом сценарии состояла в том, чтобы получше рассмотреть то, что он попробовал вчера вечером на игре.

— Ты сошла с ума, — говорю я, немедленно отмахиваясь от неё и бросая взгляд на Шелби. — Она сумасшедшая, да? Поддержи меня, Шелбс.

Шелби качает головой.

— Извини, в этом я должна согласиться с чокнутой беременной. Ни за что на свете Чейз гребаный Крофт не стал бы заботиться о какой-то случайной девушке настолько, чтобы следить за ней. Если он сейчас действительно генеральный директор, то на него работает около миллиарда помощников, которые очень легко могли бы выследить тебя от его имени. Вместо этого он договорился встретиться с тобой лично, в своём личном кабинете, не меньше, чтобы объясниться. Мне всё равно, сколько раз ты будешь это отрицать, он заинтересован в тебе, Джемма. Даже если он оттолкнул тебя и пустился в разглагольствования об обязательствах и отвлекающих факторах… мне всё ещё кажется, что он разрывается.

— Разрывается? — спрашиваю я, почти боясь услышать её ответ.

— Между желанием тебя и желанием сделать его жизнь как можно проще, теперь, когда он вернулся в Штаты и разбирается в своей семейной драме.

— Верно, — вмешивается Крисси. — Он знает, что хочет тебя, но он также знает, что не может получить то, что хочет. Иик! Это даже лучше, чем дневные телевизионные сериалы, которые я смотрела. Страсть! Интрига! Семейные тайны! Запретная любовь!

Марк фыркает.

— Не важно, сколько раз я слышал, как вы, дамы, анализируете и переоцениваете мотивы мужчины, это никогда не становится даже немного менее безумным.

Улыбка Крисси исчезает, когда она переводит взгляд на мужа.

— Ты хочешь сумасшедшую? — её глаза сузились. — У меня ещё три недели постельного режима. Я покажу тебе безумие.

Марк только ласково улыбается ей и направляется на кухню, чтобы взять бутылку и наполнить наши бокалы. И сидя там, потягивая вино со своими лучшими подругами, впервые за два дня, или, может быть, дольше, если я действительно позволю себе подумать об этом, я чувствую, что с моих плеч свалился груз, потому что я знаю, будь то Крысиный Ублюдок Ральф, или Чейз Долбаный Крофт, или вообще никто, мне не нужен мужчина в моей жизни, чтобы быть счастливой.

Не тогда, когда они у меня есть.

* * *

На случай, если вам интересно, я знаю, что это редкость, мы втроем остаёмся подругами, несмотря на то, что находимся в совершенно разных фазах жизни. Я видела, как многие лучшие подруги уходили на второй план, когда одна девушка выходила замуж, оставляя свою бывшую подругу в одиночестве, чтобы бороться с болотами одиночества без женщины-крыла. И я понимаю, иногда бывает трудно относиться к разговорам Крисси о креме для подгузников и жалобам Шелби на то, что Пол никогда не приходит домой на ёе веганские ужины, точно так же, как я уверена, им трудно слышать о моей прежней жалкой личной жизни, которая до этой недели состояла из череды мужчин, таких же, как Ральф.

Может быть, это потому, что, даже когда они обе были одиноки, они никогда по-настоящему не понимали моего выбора, когда дело касалось любви, вероятно, потому, что они не могли понять тот факт, что я не искала её.

Видите ли, люди всегда совершают ошибку, предполагая, что секс и близость идут рука об руку, что вы не можете иметь одно без другого, но они ошибаются. Мои друзья говорят о сексе так, как будто это идеальный интимный акт, с фейерверками, взрывающимися за веками, с перемещением миров и перемещением гор. Они всегда занимаются любовью, никогда не трахаются. Как будто девушка не может просто наслаждаться механическими процессами, которые приводят к хорошему оргазму, не желая иметь камень размером с Техас на безымянном пальце левой руки и подборку в "Пинтерест", полную идей для платья из органзы.

Они не говорят об удовлетворении сексом без обязательств, потому что, хотя мужчины делают это постоянно, по какой-то причине это всё ещё своего рода скандал, если количество сексуальных партнёров современной женщины превышает однозначные цифры.

Вот ваш бессмысленный, умопомрачительный оргазм, поданный со стыдом шлюхи и несправедливыми общественными ожиданиями. Наслаждайтесь!

Может быть, они решили забыть. Может быть, они посмотрели слишком много фильмов, прочитали слишком много любовных романов, поверили слишком многим статьям "КОСМО", обещающим, что секс-это всегда такой красивый, обнажающий душу акт. И, эй, может быть, это так для некоторых людей, каждый раз.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

Суть в том, что секс есть секс.

Никакой близости не требуется.

И я, например, всегда была совершенно согласна с этим. Этот дивный новый мир сексуального удовлетворения без эмоциональных вложений прекрасно меня устроил, даже если Шелби и Крисси думают, что я бросаю вызов законам природы, потому что я не активно ищу Единственного.

Я всегда думала, немного самоуверенно, что знаю что-то, чего не знают они.

Что нет Единственного. Что он не существует ни на каком уровне, кроме фантазии.

Но когда я потягиваю вино и смотрю на руку Марка на беременном животе Крисси, я слышу мягкость в голосе Шелби, когда она звонит Полу, чтобы сообщить ему, что вернется поздно…

Это заставляет меня задуматься, знаю ли я вообще что-нибудь.

ГЛАВА 13

НИЧЕГО

Я толкаю дверь в свою квартиру и встречаю сопротивление — она застревает в раме, как будто что-то мешает ей распахнуться. Сильный толчок бедра делает проем достаточно широким, чтобы я смогла протиснуться, и я переступаю порог на гору бумаг, которые загромождали мой вход. Мои глаза вылезают из орбит, когда я вижу буквально сотни визитных карточек, бланков пресс-релизов и контактных листов, смешанных с кучей почты, в несколько раз превышающей её обычный размер и, по меньшей мере, шесть газет.

Какого чёрта?

За последние два дня, когда я избегала своей квартиры, я получила больше писем, чем за два полных года, что прожила в этом здании. Захлопнув за собой дверь, я опускаюсь на корточки и начинаю копаться в беспорядке. Очевидно, репортёры нашли способ проникнуть в комплекс — или они подкупили моих соседей, чтобы они сделали за них свою грязную работу, — потому что моя квартира начинает выглядеть как декорация из эпизода "Барахольщица: Ранние годы". Там так много бумаг, что я даже не вижу своего придверного коврика. Беглый взгляд говорит мне, что большая часть из этого содержит контактную информацию и запросы на интервью для различных ток-шоу, радиопередач и прайм-таймов, все они требуют эксклюзива. Все хотят получить кусочек истории Джеммы Саммерс.

Пустые ожидания, пиявки.

Все газеты, кажется, содержат статьи на первых полосах обо мне или Чейзе, или обо мне и Чейзе, немного потрёпаны, вероятно, из-за того, что их грубо просунули в тонкую щель для почты в моей двери, но я замечаю ярко-синюю записку, прикрепленную к передней части "Бостон Глоуб", и отрываю её. Мне приходится прищуриться, чтобы прочитать шаткий, наклонный курсив, нацарапанный на крошечном бирюзовом квадрате.

Джемма дорогая,

Я собираю их с тех пор, как началась вся эта махинация! Есть "Таймс", "Глоуб", "Геральд" и "Уолл-стрит джорнал". Думала, они тебе понадобятся. Не волнуйся, я сохранила кучу экземпляров для себя, ну, только разделы о тебе, остальные я использовала, чтобы выровнять ящики для мусора. О, и не стесняйся приводить своего нового мужчину на встречу с Биглоу в любое время! Он похож на кошатника.

Миссис Хендриксон, 1С

Записка летит на пол, и истерическое хихиканье вырывается из моего желудка и из горла. Всё это — репортёры, внимание, то, что я пряталась из собственной квартиры, до сих пор меня не беспокоило. Но есть что-то в образе Чейза Крофта в его одежде стоимостью в миллиард долларов, сидящего на заплесневелом ковре миссис Хендриксон, играющего с её гигантской полосатой кошкой, что заставляет меня перейти грань.

Я приваливаюсь спиной к двери, сижу среди груды бумаг, которые никогда не прочитаю, и телефонных номеров незнакомцев, которыми никогда не воспользуюсь, и смеюсь до тех пор, пока слёзы не застилают мои глаза, и я едва могу вдохнуть в лёгкие.

* * *

Странно возвращаться в свою квартиру после того, как я прожила у Крисси и Марка последние два дня. Всё у них белое, глянцевое и нетронутое — полярная противоположность моему пространству, которое сочится разными цветами, узорами и текстурами.

Квартира тесная, но с высокими потолками, что создаёт иллюзию большего пространства, чем у меня на самом деле, и есть только одно окно, но оно большое и выходит на запад, так что оно пропускает весь полуденный солнечный свет. Мои полы представляют собой мешанину из дерева — дуба и клёна, тёмного и светлого — с одной секцией, смешивающейся прямо в другую без какой-либо рифмы или причины. У меня есть красный диван, синий холодильник и ни одной чашки, которая соответствовала бы всем моим шкафам. Перед диваном стоит причудливый асимметричный кофейный столик, который я нашла на блошином рынке, а вместо телевизора у меня одна стена, вся заставленная книжными полками от пола до потолка, каждый уголок и щель забиты моими любимыми, потрёпанными книгами в мягкой обложке. Остальная часть моей стены покрыта масляными холстами — некоторые законченные, некоторые наполовину законченные, все мои собственные работы.

Это полный бардак.

Мне нравится каждый квадратный дюйм.

После того, как я собрала бумаги у двери и бросила их в мусорное ведро на моей жалкой маленькой кухне, я направляюсь прямо в свою спальню. На самом деле это не столько комната, сколько шкаф, отделенный от остальной части квартиры застеклёнными французскими дверями. Моя двуспальная кровать занимает почти всё пространство, с павлиньим зелёным пуховым одеялом и декоративными подушками с синими и красными перьями. Там нет места для комода, поэтому я проявила творческий подход, когда впервые переехала сюда, и подвесила горизонтальную лестницу к потолку вдоль дальней стены. Мой красочный гардероб свисает с перекладин, как какое-то странное произведение современного искусства, которое можно найти в галерее хипстеров в Театральном районе.

Вычурно, но функционально.

Я падаю лицом на кровать и проваливаюсь в беспокойный сон, в таком оцепенении после эмоционального дня… и двух бокалов вина, которые я выпила, я почти забываю включить будильник. Если я завтра опоздаю на работу, особенно после того, как я сбежала сегодня днём, Эстель либо уволит меня, либо убьёт, что было бы просто вишенкой на вершине и без того фантастической недели.

По крайней мере, я полагаю, что могу быть благодарна за то, что репортёры, похоже, отказались от своих поисков. Когда Шелби высадила меня по дороге домой от Марка и Крисси, я вполне ожидала, что мне придётся пробираться через заднюю аллею, как и сегодня утром. Я была приятно удивлена, обнаружив, что разбитые фургоны новостей уехали домой на ночь, а парадная лестница моего подъезда освободилась впервые с тех пор, как разразилась эта история.

Видишь, Джемма? Всё уже позади — скоро тот поцелуй с Чейзом Крофтом станет далёким воспоминанием. Ты, вероятно, никогда больше его не увидишь.

По какой-то причине слова, которыми я хотела подбодрить, только больше расстраивают меня, когда я засыпаю.

* * *

Звук жужжащего телефона возвращает меня в сознание.

Это становится неприятной привычкой.

Не открывая глаз, я протягиваю руку и нащупываю сотовый на тумбочке. Как только мои пальцы сомкнулись вокруг блестящей пластиковой оболочки айфона третьего поколения, я вытаскиваю его из-под чехла и включаю, вглядываясь в слишком яркое, потрескавшееся паутиной стекло сквозь слипшиеся глаза.

Ещё нет и семи, а на моём экране уже появляется текстовое сообщение.

Крисси: Ты должна это увидеть.

Очевидно, её оповещение "Гугл" всё ещё работает, потому что под её словами есть ссылка, и когда я нажимаю на неё, я вижу, что история появилась в Интернете всего около десяти минут. Я щурюсь на крошечную подпись в верхней части страницы, чувствуя, как моё сердце начинает колотиться в груди.

ПРИЗНАНИЕ КРОФТА — ЗАСНЯТО НА КАМЕРУ!

Под заголовком есть видеоклип, и после минутного колебания я злобно тыкаю пальцем в экран, чтобы поставить отснятый материал в очередь. Клип прерывистый, но я узнаю беговые дорожки Чарльз-Ривер на заднем плане, что вообще не имеет особого смысла, пока Чейз не обогнет поворот тропы и не появится в поле зрения. Тот, кто снимает, явно знает его маршрут утренней тренировки.

Он выглядит великолепно. На его серой футболке тёмное пятно пота, его икроножные мышцы резко выделяются каждый раз, когда его кроссовки касаются дорожного покрытия, а его волосы влажно растрепаны так, как я никогда раньше не видела. Я должна отдать ему должное — он никогда не сбивается с шага, когда репортёры выходят на тропинку и устраивают на него засаду, их камеры уже вращаются; он просто проносится мимо, как будто их там даже нет, как будто он делал это так много раз в прошлом, что это даже не беспокоит его больше.

Видеопоток становится всё более ухабистым, когда оператор набирает скорость, бегая за Чейзом, в то время как его напарник быстро бросает вопросы.

"Вы встречаетесь с Джеммой Саммерс?"

"Вы говорили с ней после поцелуя?"

"Верны ли эти слухи? Вы действительно съехались?"

Я стараюсь не волноваться, когда они упоминают моё имя или откровенную ложь, связанную со мной, говоря себе, что они скажут всё, что угодно, чтобы получить от него ответ. Я так крепко сжимаю свой айфон, что боюсь, что создам ещё больше трещин на разрушенном экране, но я не могу перестать смотреть. Я испытываю облегчение, когда Чейз не поворачивается, вообще не реагирует на их назойливые вопросы. Он знает, что лучше не давать им того, чего они хотят.

Ну, я так и думала.

Но затем он слышит следующие вопросы.

"Стоит ли ожидать помолвки?"

"Появится ли в ближайшее время новая миссис Крофт?"

Я почти уверена, что репортёр пытался пошутить, но Чейз, похоже, не понял шутки. Как только эти слова слетают с губ репортёра, Чейз резко останавливается, и, несмотря на зернистое качество, я вижу, как напрягается каждый мускул в его теле. Он медленно поворачивается лицом к камере, и его лицо словно окаменело — выражение его лица стало жестче, жестче, чем я когда-либо видела. На мгновение он выглядит так, словно хочет убить репортёра, задавшего этот вопрос. По-видимому, я не единственная, кто так думает — видео качается, когда оператор делает поспешный шаг назад, подальше от Чейза.

Что-то в этих вопросах явно задело за живое.

Но затем, быстрее молнии, губы Чейза изгибаются в призрачной улыбке — совершенно не вяжущейся с его глазами, которые всё ещё полны гнева. Его голос очарователен и более чем снисходителен, когда он говорит.

— Послушайте, ребята, я скажу это один раз, а потом больше никогда не буду говорить об этом — в основном потому, что мне не о чем говорить. Она казалась достаточно милой девушкой, и она была в трудном положении на игре… — он пожимает плечами, как будто даже не подумал об этом. — Я решил, что помогу ей. Но что касается чего-то серьёзного…— его улыбка становится волчьей. — Ну, вы, ребята, знаете лучше, чем кто-либо, что я не отношусь к типу мужчин, которые любят одну женщину. Конечно, не на всю жизнь. Чёрт, иногда даже ни на одну ночь, если вы понимаете, что я имею в виду.

Я чувствую, как у меня сжимается живот, и крепче прижимаю к себе одеяло.

Все в Америке точно знают, что он имеет в виду — по словам Крисси, его не раз фотографировали, когда он возвращался домой на ночь с несколькими женщинами, висящими у него на руке, ещё в его годы тусовщика.

— Значит, никаких отношений? — снова спрашивает репортёр. — Между вами ничего не происходит?

— Меньше, чем ничего, — Чейз широко улыбается — эта душераздирающая ухмылка и начинает пятиться от камеры. — И, ради аргументации, давайте просто скажем, если я когда-нибудь собираюсь остепениться… Я сомневаюсь, что это будет с такой девушкой, как Джемма Саммерс.

Его слова подействовали на меня, как ведро ледяной воды.

Закончив с интервью, он подмигивает, поворачивается и трусцой уходит по тропинке, не сказав больше ни слова. Секундой позже видеопоток отключается, и я остаюсь смотреть на пустой экран своего телефона, чувствуя себя идиоткой высшего порядка, когда слёзы начинают колоть в глубине моих глаз.

Чейз Крофт — мудак, придурок, тупоголовый идиот.

Но я ещё большая идиотка, что позволила ему приблизиться ко мне.

* * *

Автоответчик пищит мне в ухо, и я делаю глубокий вдох.

— Здравствуйте, мисс Скарпоцци, это Джемма Саммерс из " Пойнт-де-Фюите". Я просто звоню, чтобы сообщить вам, что я закончила составление ваших документов. Вы получите счёт-фактуру в течение следующих двух рабочих дней. Как только банковский перевод будет завершен, мы сообщим вам об этом, и тогда вы сможете приехать и забрать своего нового Лаланне. Если вы не можете забрать его, мы предлагаем услуги доставки за дополнительную плату. Было очень приятно работать с вами и вашим мужем! Не стесняйтесь перезвонить мне, если у вас возникнут какие-либо вопросы, и ещё раз спасибо за ваш бизнес. Пока.

Я кладу трубку на рычаг и убираю документы Скарпоцци в ящик стола. Богатые молодожены несколько месяцев назад перебрались в Бостон из пригорода Нью-Джерси и пришли в галерею с деньгами, чтобы сжечь их, решив обменять свою гравюру с гепардом на Шагала. Они мне очень нравятся, несмотря на то, что они только что заработали мне комиссионные, достаточные для оплаты аренды в течение следующего месяца и возврата столь необходимого денежного потока на мой банковский счёт. Я также восхищаюсь их попыткой заново изобрести себя, даже если я не могу понять, почему кто-то хочет присоединиться к сверхбогатым элитным кругам Новой Англии со старыми деньгами. Я сомневаюсь, что они добьются успеха, независимо от того, сколько дорогих произведений искусства украшает стены их пентхауса. Это плохо хранимый секрет, что если вы не бостонского происхождения, с ледяной голубой кровью янки в венах, ты никогда не поднимешься выше нижних ступеней лестницы высшего общества города.

Мои глаза поднимаются, чтобы осмотреть пространство галереи, перемещаясь от высоких потолков к побеленным стенам и гигантским потолочным окнам над головой, где свет просачивается, как прозрачный мёд. Мне всегда здесь нравилось, и это хорошо, учитывая, что последние несколько лет это был мой обязательный дом вдали от дома. Постоянные смены по мере того, как произведения искусства приходят и уходят, а также приток новых клиентов гарантируют, что каждый день свеж, как первые мазки кисти на чистом холсте. Это держит вещи занятыми — и не даёт мне сойти с ума от скуки.

В "Пойнт-де-Фюите" никогда не бывает скучно.

Не то чтобы ты это знала, оглядываясь вокруг прямо сейчас.

Место практически пустынное. Пока я разговаривала по телефону, вошла одна женщина, я вижу, как она бродит вокруг, мимолетно поглядывая на картины с таким же интересом, с каким я показывала бы лист баскетбольной статистики, но в остальном галерея совершенно пуста. Я ещё раз окидываю её взглядом и чувствую, как страх ползет у меня по спине. Я не могу объяснить почему, как будто какой-то глубоко укоренившийся инстинкт подсказывает мне, с одного взгляда, что эта женщина, змея в траве. То, чего я биологически запрограммирована избегать любой ценой.

Я пожимаю плечами, надеясь избавиться от необъяснимого чувства.

Может быть, она репортёр, пытающийся выведать историю, прежде чем мы вышвырнем её обратно на тротуар вместе с остальной прессой, которая, наконец, выяснила, где я работаю. Она определённо не выглядит так, будто пришла сюда что-то покупать — всё, начиная с её уверенной походки и заканчивая преувеличенным покачиванием бёдер, когда она скользит по комнате, как будто она на чертовом подиуме, говорит мне, что её больше интересует её собственная внешность, чем картины на стенах.

Ну что ж. Не моя работа судить.

Однако моя работа — продавать произведения искусства, поэтому я расправляю плечи, делаю глубокий вдох и обхожу стол. Мои каблуки мягко стучат по мраморному полу, когда я подхожу к ней. Она слышит, как я приближаюсь, и когда она поднимает глаза, неприкрытый гнев, запечатленный на её лице, заставляет меня застыть на месте.

Ух, ты.

Я сглатываю, надеясь, что это избавит меня от дискомфорта, застрявшего в горле, и вернусь к своим годам обслуживания клиентов, чтобы помочь мне пройти через это. Мой голос ясен и непоколебим, когда я обращаюсь к ней.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мэм?

Она примерно моего возраста — безукоризненно одета, на заоблачных каблуках, на которых я никогда не смогу ходить, её волосы и макияж идеально уложены, чтобы подчеркнуть её и без того красивые черты лица. Даже глядя на меня так, будто я только что предположила, что она выглядит толстой в этих дизайнерских брюках, она абсолютно потрясающая.

— Если вы ищете что-то конкретное, я могу направить вас туда, — снова пытаюсь я. — Или, если вы просто просматриваете, я могу дать вам некоторую справочную информацию о наших работах.

Её глаза ещё больше сужаются, и она делает шаг ближе ко мне. Когда она говорит, я не готова к сарказму в её тоне.

— Держись от него подальше, сука.

Мои глаза расширяются.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала, — выплевывает она. — Он мой. И я не позволю какой-то маленькой двухдолларовой бродяжке изменить это.

— Вы говорите о Чейзе Крофте? — я тупо спрашиваю, искренне сбитая с толку, почему эта женщина, которую я никогда раньше не встречала в своей долбаной жизни, нападает на меня на моём рабочем месте. Очевидно, если она думает, что я представляю для неё угрозу, она никогда не смотрела в зеркало. Или смотрела утренние новости, если уж на то пошло, потому что Чейз довольно ясно выразил свои чувства в этом видеоклипе.

Она не отвечает на мой вопрос. Взмахнув волосами и нахмурившись, она поворачивается на своём — очень, очень высоком — каблуке и направляется к выходу. Её шаги даже не замедляются, когда она уходит, и я так ошеломлена этим фактом, что даже не понимаю, что она уходит, пока она не выскользнула из парадных дверей и не исчезла.

Какого черта?

Я возвращаюсь к стойке регистрации в оцепенении, погрязнув в беспокойстве, что моя жизнь никогда не вернется к чему-то, напоминающему норму. Когда я заканчиваю заполнять документы Скарпоцци, я одновременно убираю странный инцидент с блондинкой на задворки моего сознания, добавляя его ко всем другим странным вещам, которые произошли с тех пор, как Чейз поцеловал меня, и моя жизнь взорвалась.

Стук каблуков по полу галереи заставляет меня поднять глаза.

— Закрыла еще одну? — спрашивает Эстель, останавливаясь у моего стола.

Я киваю.

— Скарпоцци.

— Хорошо.

Её тон резок — она никогда не суетилась с поздравлениями или похвалами, даже когда один из её брокеров продал нарочито дорогую вещь. — Но мы всё ещё отстаём от общих продаж в этом месяце. Если мы хотим держать голову над водой, нам действительно нужно сделать ещё несколько крупных заказов в ближайшие несколько недель. Как выглядит твоё расписание на оставшуюся часть дня?

— О, эм, я просто собираюсь быть здесь, сидеть за столом и ждать посетителей. — Я вижу выражение её лица и торопливо продолжаю. — Но я могла бы сделать несколько звонков предыдущим клиентам, я полагаю, попытаться найти какое-то новое дело—

— Не обращай на это внимания, — решительно говорит она. — Ты свободна. А это значит, что ты выполнишь ещё один визит на дом.

Моё лицо бледнеет.

— Что?

— У нас есть ВИП-клиент. Он особенно просил тебя.

Она сказала "он"?

— Но, Эстель...

— Но что? — её брови сардонически приподнимаются. — Галерее нужны деньги. Если, конечно, ты не готова отказаться от своего бонуса в этом году. И, честно говоря, Джемма, тебе негде протестовать после того, как вчера днём ты не смогла продать ни одного произведения искусства нашей другой ВИП-персоне. Это была действительно упущенная возможность.

Чёрт. В этом она права.

Но... она сказала другой ВИП-персоне?

Я сглатываю, пытаясь восстановить самообладание.

— Значит, это не тот клиент, что был вчера?

— Нет. Это что-то новенькое, — её губы сжимаются от нетерпения.

Всё дыхание вырывается из моих губ в едином облегченном свисте.

— О, слава богу.

Пока в пункте назначения меня не ждёт Чейз Крофт, мне плевать, кто этот новый клиент. До сегодняшнего утра я бы втайне была в восторге от мысли, что он передумал, что он хочет снова увидеть меня, что он не может остаться в стороне.…

Теперь я скорее продам своё собственное полотно за десять центов на платформе метро, чем увижу его снова.

ГЛАВА 14

НУ И ДЕЛА

Глупая, глупая, глупая.

Раньше я ошибалась.

Видите ли, я думала, что не будет иметь значения, кто будет новым клиентом, пока им не стал Чейз.

Мне ли не знать, честно. Если я чему-то и научилась в жизни, так это тому, что всё всегда может стать хуже, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Полагаю, это один из таких случаев.

Потому что в настоящее время я стою в самой красивой квартире, в которую я когда-либо заходила за всю свою жизнь, и таращусь на то, что, я почти уверена, является Моне на стене, как и на мужчину, настолько красивого, что он заставит Чейза серьёзно посоревноваться за внимание, и пытаюсь не пускать слюни — как на мужчину, так и на его произведения искусства, но в основном на мужчину, когда он входит в комнату и подходит ко мне. У него густые, пышные чёрные волосы с правильным количеством волн, кожа такая гладкая, что большинство моделей продали бы за неё душу, и самые потрясающие голубые глаза, которые я когда-либо видела — льдисто-голубые в центре, с кольцом темно-синего цвета по краю радужки.

Всё в нём кричит о богатстве, власти, утончённости — от потрясающего вида с двадцатого этажа до дизайнерского костюма, который он носит, и француженки-горничной в униформе, которая впустила меня пять минут назад. Он — тёмные чернила, плавно скользящие по холсту этой белой, светлой комнаты, а я просто стою там, как дура, совершенно косноязычная, с портфолио, прижатым к груди, жалея, что не провела щёткой по волосам перед тем, как покинуть галерею.…

А потом он улыбается.

Это хорошая улыбка — мегабелая, с ямочками на обеих щеках, компенсирующими резкую линию его челюсти. Хотя, я не могу не заметить, улыбка не совсем доходит до его глаз, и в этом есть острота, как бы он ни старался, чтобы это выглядело очаровательно.

— Ах, мисс Саммерс, полагаю, — говорит он, пересекая квартиру в мою сторону.

Не знаю, что сказать, поэтому просто киваю.

— Отлично, — его улыбка становится шире. — Я рад, что вы смогли приехать. Я Бретт Крофт.

Подожди.

Подожди, секундочку.

Он сказал…

Крофт?

Как… Кузен Чейза?

Тот, у которого плохая кровь, враждебные поглощения и конкуренция за место генерального директора в "Крофт Индастриз"?

Тот самый кузен?

Чёрт возьми. Я убью Эстель за то, что она послала меня сюда без предупреждения.

— В жизни вы ещё красивее, мисс Саммерс, — бормочет он, не сводя с меня глаз.

Внезапно становится совершенно ясно, почему я здесь, и у меня такое чувство, что это не имеет никакого отношения к искусству. Неудивительно, что Эстель сказала, что он просил именно тебя. Я не более чем пешка в соперничестве двух миллиардеров.

Как, чёрт возьми, это стало моей жизнью за два коротких дня?

У меня нет времени искать ответ на свой вопрос, потому что он почти добрался до меня. Он двигается с великолепной, змеевидной грацией — как масло, скользящее по воде, едва нарушая атмосферу вокруг него. Я застываю на месте, наблюдая, как он подходит всё ближе и ближе, пока не оказывается всего в нескольких метрах от меня. Когда он останавливается, он протягивает руку в знак приветствия, и на мгновение она просто висит в пространстве между нами, пока я пытаюсь осознать, что здесь происходит.

После неприятно долгого отрезка времени мои манеры, наконец, заявляют о себе, я поднимаю омертвевшую руку и вкладываю её в его ладонь. Когда мы пожимаем друг другу руки, я замечаю, что его кожа прохладная на ощупь и почти причудливо мягкая — как будто он никогда в жизни не выполнял тяжёлую дневную работу и делал маникюр чаще меня. Конечно, я делаю его только два раза в год, когда Крисси и Шелби тащат меня с собой на "день девочек" или для подготовки ко дню рождения, но вы поняли идею.

Его хватка крепче сжимает мою руку, но я едва чувствую это — в этот момент мой разум сосредоточен на совершенно другой паре рук, противоположных этим рукам, тем, которые я чувствовала, которые обхватывали моё лицо, когда их владелец целовал меня под дождем, тёплые от жары и грубые от мозолей. Руки, которые я активно представляла себе исследующими другие части меня в моменты слабости в течение последних нескольких дней, когда...

Прекрати, Джемма! Мы ненавидим его, помнишь?

— У вас были проблемы с поиском места? — спрашивает Бретт, вырывая меня из нездоровых мыслей.

— Нет, — выпаливаю я, снова качая головой. — Всё было в порядке.

— Отлично.

Он всё ещё держит меня за руку.

Я хочу отстраниться, но не хочу оскорблять его. Я не могу позволить себе напортачить с ещё одной ВИП-персоной, иначе Эстель оторвёт мне голову.

— Итак, — веселость в моём тоне такая же вымученная, как и улыбка. — Вы хотите пополнить свою коллекцию?

Его взгляд скользит по моему лицу, затем опускается по моему телу, слишком долго задерживаясь на некоторых аспектах моей анатомии взглядом, от которого у меня сводит зубы.

— Да, — бормочет он, всё ещё не сводя глаз с моих ног. — Определённо хочу приобрести что-то новое.

При этих словах мои вежливые манеры испаряются, и я грубо вырываю свою руку из его.

— Отлично, — огрызаюсь я, целеустремленно выходя из его пространства. Мой тон граничит с грубостью, но мне плевать. — В каком конкретном месте вы подумывали поместить новый предмет? Что-нибудь вон там, у камина, может прекрасно подойти, хотя, конечно, это зависит от того, что вы ищете.

Я поворачиваюсь лицом к камину, сосредоточившись на камине из белого кирпича, сложенного от пола до потолка, который доминирует над дальней стеной. Через мгновение он встаёт рядом со мной, сохраняя осторожное расстояние, которое я установила между нами.

— Конечно, — просто так, его голос переключился с соблазнительного на деловой. — Большинство моих картин написаны маслом, импрессионисты конца 1800-х годов. Но я ищу что-то более современное, возможно, для моего личного кабинета.

Я немного расслабляюсь.

Может быть, он понял намек.

— Или моей спальни, — добавляет он, и моя спина снова напрягается, когда мой взгляд устремляется в его сторону.

Может, и нет.

Он смотрит на меня, уголок его рта приподнимается в улыбке.
— Следуйте за мной.

Я смотрю, как он уходит, исчезая в коридоре слева от камина, и стараюсь не волноваться.

О, кого я обманываю?

Я просто с ума схожу.

Но только на несколько секунд, потому что даже разозлённая и слегка оскорблённая, я вспоминаю, что я не из тех девушек, которые позволяют запугивать себя кем-то только потому, что у них есть деньги и раздражающе собственнический взгляд. Сделав глубокий вдох через нос, я расправляю плечи, крепче сжимаю папку с произведениями искусства и иду за ним, пока у меня не сдали нервы.

* * *

— Моне действительно получает все лавры и внимание по праву, но когда дело доходит до композиции света, лично я предпочитаю Дега. Я имею в виду, что эволюция его работ за эти годы поразительна...

Тук, тук, тук.

Серия резких стуков в дверь кабинета прерывает мою защиту Дега перед Моне как главного художника-импрессиониста, что, вероятно, хорошо. У меня есть склонность увлекаться, когда я говорю об искусстве, часто теряясь в разговоре и забывая о себе… и моём собеседнике.

Мой взгляд поднимается на Бретта, и я обнаруживаю, что его глаза уже на моём лице, и он изучает меня, сидя на диване, через кофейный столик от меня. Его пристальный взгляд напряжён, кажется, он заполняет каждую молекулу пространства в его личном кабинете, где мы сидели последние сорок минут, обсуждая искусство и полностью игнорируя папку с фотографиями картин, на покупку которых я должна убедить его потратить богом забытую сумму денег.

— Входи, — произносит Бретт, не отводя от меня взгляда.

Я смотрю, как работают мышцы его горла, и чувствую, как мои щёки горят от смущения. Боже, я ботаник. Не могу поверить, что сидела здесь со (вторым) самым горячим парнем, которого я когда-либо встречала, и болтала об искусстве. Чего я не могу понять, так это почему он позволил мне.

Прежде чем я успеваю слишком сильно удивиться, дверь в кабинет распахивается, и там стоит мужчина, заполняя раму. Буквально. Он такой большой, что я едва вижу пространство вокруг его тела, но не его размер делает его страшным.

Один взгляд на его лицо, и у меня перехватывает дыхание.

Он выглядит как Невероятный Халк, за исключением того, что его кожа не зеленая, и у него длинный, тонкий, белый шрам, пересекающий яремную вену, как будто кто-то пытался, и потерпел неудачу, задушить его фортепьянной струной. Его мясистые конечности были втиснуты в костюм, который, должно быть, был сшит на заказ, потому что я почти уверена, что даже в магазинах для больших и высоких не делают одежду на таких гигантов. Но, по правде говоря, меня пугают его глаза — они совершенно пустые. Исключительно чёрные, пустые круги, смотрящие сквозь меня короткий миг, а потом фокусирующиеся на лице Бретта.

— Пять минут, — говорит Халк без предисловий. — Самое большее десять.

Бретт кивает.

— Хорошо. Дай мне знать, когда придёт время.

— Да, сэр.

Халк кивает Бретту в подтверждение того, что он не потрудился объяснить, затем пролезает обратно через раму и закрывает за собой дверь.

Мой взгляд перемещается на Бретта, и я вижу, что он улыбается сам себе, настоящая дерьмовая ухмылка, и это странно. Но не так странно, как тот факт, что Брюс Беннер⁸, по-видимому, является членом его штаба. И определённо не так странно, как тот факт, что он даже не реагирует на вмешательство Халка, он просто поворачивается ко мне и снова вступает в разговор.

— Итак, расскажите мне о себе, — говорит он, его внимание снова полностью приковано ко мне.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

Я бы предпочла говорить о Моне, а не о себе.

Он прищуривает глаза, глядя на меня.

— Кто такая Джемма Саммерс?

— О, гм…

Я скрещиваю ноги, неловко переминаясь под тяжестью взгляда Бретта. Мой взгляд скользит от него и задерживается на кофейном столике между нами. Он потрясающий — сверкающий дуб, определённо антиквариат, определённо дорогой антиквариат, судя по его виду. Такая мебель, которой вы восхищаетесь как произведением искусства, и вам никогда не придёт в голову поставить на неё свой напиток, или стопку журналов, или, не дай бог, свои ноги.

— Вообще-то, во мне нет ничего особенного.

— Почему-то я в этом сомневаюсь.

Я снова поднимаю на него глаза.

— Право, я никто.

Его взгляд обостряется, напоминая мне ястреба или какую-то другую хищную птицу, приближающуюся к своей добыче с такой высоты, что у бедного, пушистика, который скоро станет едой, даже нет шансов.

— Мой кузен так не считает. Напротив, он, судя по всему, очень заинтересовался вами.

И вот она: настоящая причина, по которой я здесь. Он думает, что моё присутствие это покушение на его кузена.

Неужели никто больше не смотрит эти чертовы новости?!

Я сжимаю рот, вспоминая жестокие слова Чейза, которые опять прокручиваются в моей голове.

Скажем так, если я когда-нибудь остепенюсь… Я сомневаюсь, что это произойдёт с такой девушкой, как Джемма Саммерс.

И после встречи с блондинкой сегодня утром я понимаю, почему.

Гнев струится по моим венам. Я снова сосредотачиваюсь на Бретте, прищуривая глаза в ответ.

— Не думаю, что вам следует путать жалость с интересом.

— Я знаю своего кузена всю свою жизнь... я могу читать его лучше, чем большинство. Мы даже прожили вместе часть нашего детства.

Я поднимаю брови в бессловесном вопросе "и что с того?".

— Когда нам было пятнадцать-шестнадцать, мы ездили верхом на чистокровных скакунах нашего деда, когда возвращались домой из школы на лето. Мы ходили в конюшню и выбирали лошадей, и спустя некоторое время Чейз особенно полюбил одного из молодых жеребцов, огромное чёрное чудовище. Я видел по его глазам, по тому, как он трогал его гриву и приглаживал шерсть после наших прогулок, что тот стал его любимцем, хотя он никогда не говорил об этом.

— Есть ли смысл в этом путешествии по дорогам памяти? — нетерпеливо бормочу я, не желая говорить о Чейзе или его преданности своей лошади.

Трудно ненавидеть того, кто любит животных.

Губы Бретта кривятся в насмешливой улыбке.

— Я хочу сказать, мисс Саммерс, что, когда он понял, что я узнал, что жеребец был его любимым, он сделал всё, что было в его силах, чтобы скрыть свою привязанность к нему. Он ездил на нём только ночью или когда думал, что меня нет дома. И если я был рядом, он старался выбирать другую лошадь на этот день.

— Но почему? — выпаливаю я, прежде чем успеваю остановиться.

— Он не умел делиться и до сих пор не умеет, если уж на то пошло. Наверное, всегда боялся, что я украду его любимые игрушки, — его улыбка становится шире, немного злее. — Что возвращает нас к вам, мисс Саммерс.

Я смотрю на него в ожидании.

— Его безразличие к вам это просто ещё один акт, чтобы держать меня подальше, — он ёрзает на диване, как ястреб, расправляющий крылья перед броском вниз. — Поверьте мне.

— С чего бы мне вам доверять? Я вас даже не знаю, — огрызаюсь я.

Что-то мелькает в его глазах, что-то, что мне совсем не нравится.

— В вас есть кураж, — он улыбается мне, но улыбка у него маслянистая. — Впрочем, как и у его жеребца.

Я бледнею.

Его улыбка становится шире.

— Это будет весело.

— О чём вы говорите?

Он продолжает, как будто я ничего не сказала, его взгляд оценивающий.

— Видите ли, Чейз очень сдержан во всех сферах своей жизни, но у него есть характер. Это его самая большая заслуга.

Он наклоняется вперёд, всего на долю сантиметра, но этого достаточно, чтобы заставить меня отпрянуть назад.

— Он знает, что вижу. Это только вопрос времени. И даже если я ошибаюсь, даже если он действительно не заинтересован…— его глаза сканируют всё моё тело. — Уверен, мои усилия не пропадут даром.

Фу.

Мега-фу.

Я поднимаюсь на ноги, не сводя глаз с кофейного столика.

— Так вот, у вас есть мой номер, мистер Крофт, если вы захотите поговорить о новой картине для вашей коллекции. Иначе мне придётся уйти...

— Присядьте.

Внезапно в его мягком, медовом тоне появляется сталь.

Моё сердце подпрыгивает в груди, а глаза устремляются к нему. Он не шевельнул ни единым мускулом, но выглядит взбешённым, сидя там, вытянув одну руку в пространство между нами. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что он ждёт папку, которую я всё ещё прижимаю к груди.

Я с усилием сглатываю и заставляю себя передать ему папку, чувствуя, что потеряла жизненно-важную часть своей защиты, когда я это делаю, и неохотно опускаюсь обратно на кожаный диван.

В течение нескольких минут единственным звуком в комнате было перелистывание страниц, пока Бретт просматривал папку, иногда задерживаясь на каком-то конкретном фрагменте, но, казалось, ни разу не задерживался надолго ни на одном из них.

Чёрт. Эстель будет очень зла на меня. Это уже второй раз подряд, когда я облажалась с ВИП-персоной. Для неё не будет иметь значения, что во всём этом нет моей вины. Конечный результат — Джемма эффектно провалила продажу какой бы то ни было картины — тот же самый.

Звук захлопывающейся папки заставляет меня вздрогнуть.

— Я возьму обе абстракции Фавра и натюрморт Сартра... синий, на странице 18.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Вы что, не слышали меня? — спрашивает он весёлым тоном. — Я сказал, что хочу Фавра...

— Я слышала вас, — говорю я, мои щёки краснеют. — Просто... Нет. Вы не можете.

Его брови морщатся от веселья.

— Я не могу купить картины, которые вы пришли сюда продать мне?

Я сглатываю.

— Вы видели только их фотографии.

— И?

— Разве вы не хотите увидеть их в живую?

Он удивлённо качает головой.

Я пытаюсь снова.

— Разве вы не хотите услышать о прошлом художников?

Ещё одно покачивание головой.

— Но, мистер Крофт...

— Мисс Саммерс, — его голос твёрд. — Вы пришли сюда, чтобы продать мне картины?

После секундного колебания я киваю.

— Тогда почему вы пытаетесь отговорить меня от покупки?

— Я... ну... — я замолкаю.

— Хорошо, — решительно говорит он. — Значит, решено.

Я вздыхаю.

— Вы даже не услышали мою рекламную речь. Она была хороша. Правда.

Улыбка приподнимает левую сторону его рта.

— С удовольствием послушаю. К сожалению, сегодня у нас нет на это времени.

— Что вы имеете в виду?

Он открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем успевает, раздаётся ещё один стук в дверь, за секунду до того, как она широко распахивается.

Халк вернулся.

— Он здесь.

— Как нельзя вовремя, — Бретт по-мальчишески смеется, но в этом есть что-то тёмное, что заставляет меня нервничать.

Выражение лица Халка ни разу не меняется, его голос ни разу не становится выше низкого грохота.

— Мне впустить его, сэр?

Бретт кивает, на его лице всё ещё играет улыбка.

— Да, немедленно.

Халк кивает и исчезает, дверь за его спиной со щелчком захлопывается.

Я перевожу взгляд с Бретта на дверь и обратно.

— Что происходит?

— Мы встретимся с вами снова через несколько дней, чтобы завершить сделку, если вы не против, — он произносит это как просьбу, хотя мы оба знаем, что у меня нет выбора.

Поднявшись на ноги, он застёгивает пиджак, обходит кофейный столик и оказывается рядом со мной.

— Было приятно познакомиться с вами, мисс Саммерс.

— Мне тоже, — машинально говорю я, глядя на него и чувствуя, что мой мозг на десять шагов отстаёт от того, что здесь происходит.

Он протягивает мне руку.

— Пойдёмте

Не желая быть грубой, в конце концов, этот человек только что согласился купить не одно, а целых три произведения искусства, что так осчастливит Эстель, что она, вероятно, не уволит меня в обозримом будущем, я просовываю свою руку в его и позволяю ему поднять меня на ноги. От его прохладной кожи у меня по спине пробегает странный, брезгливый холодок.

— Спасибо, — бормочу я, как только встаю.

Я начинаю вырывать руку из его хватки, но он усиливает её и подходит ближе.

Моё сердцебиение ускоряется.

— Мне было очень приятно, мисс Саммерс, уверяю вас.

— Джемма, — глупо выпаливаю я, не находя слов и рациональных мыслей, с этими слишком синими, слишком напряжёнными глазами, устремленными на меня и находящимися в тридцати сантиметрах от меня. — Просто Джемма.

Губы Бретта кривятся в улыбке, и он открывает рот, чтобы что-то сказать, но прежде чем он успевает произнести хоть слово, дверь в кабинет распахивается с такой силой, что дребезжит на петлях. Ошарашенная, я чуть не выпрыгиваю из своей кожи, и мой взгляд устремляется к входу, однозначно ожидая увидеть стоящего там Халка, зелёного и разъяренного, в костюме, измочаленным в лохмотья, и готового разорвать нас на куски.

Только это не он.

Там стоит ещё один мужчина, кипящий от ярости, с горящими зелёными глазами и бьющейся жилкой на яремной вене, от открывшейся ему сцены.

Чейз.

И его прищуренный, горящий взгляд прикован к моей руке, всё ещё крепко сжатой в руке Бретта.

Ну и дела!

ГЛАВА 15

ДИКИЙ

Почти целую минуту в кабинете стоит полная тишина.

Чейз и Бретт сцепились взглядами в эпических пропорциях, и, хотя я всё ещё стою здесь, держа руку в руке Бретта, мне кажется, они полностью забыли о моём существовании. Такая ненависть витает в воздухе, что становится трудно дышать, и я начинаю думать, что хуже уже быть не может — пока Бретт не начинает говорить. В этот момент я понимаю, что напряжённое молчание гораздо предпочтительнее, чем их реальное общение.

— Ах, что ни на есть любимый кузен! — говорит Бретт, счастливо улыбаясь. — Я бы спросил, что заставило тебя зайти, но у меня есть довольно хорошая идея.

Чейз ещё сильнее сжимает челюсти и не утруждает себя ответом.

— Ах, такой стоик, как и всегда, — Бретт бросает на меня быстрый взгляд, прикрыв глаза. — Мы с мисс Саммерс как раз начали… — он делает паузу. — ...знакомиться.

Я не смотрю на него, но по-настоящему чувствую гнев Чейза. Он осязаем и льётся от него волнами, насыщая комнату вокруг нас. Бретт, похоже, этого не замечает, а если и замечает, то ему просто-напросто всё равно. Он продолжает говорить, его тон сквозит веселой жестокостью.

— Мы только что строили планы, когда нам встретиться снова и завершить наше… — и снова его пауза молчания искусно высчитана, — ...дело.

Глаза Чейза впиваются в меня, всего на долю секунды, но выражение, которое я вижу в их глубине, достаточно пугающее, чтобы заставить мои плечи сжаться. Я поспешно перевожу взгляд в сторону Бретта.

— Большое вам спасибо за ваше предложение, мистер Крофт. Я скоро свяжусь с вами, и мы обсудим детали продажи, — говорю я, глупо надеясь, что, как только Чейз поймёт, что эта встреча только об искусстве, он остынет.

Этого не происходит.

Во всяком случае, в кабинете становится ещё напряженнее. Я так напряжена, что боюсь смотреть на Чейза. И, поскольку я это я, клиническая идиотка века, я не молчу, что, очевидно, следовало бы сделать в этой ситуации. Вместо этого я продолжаю говорить и засовываю себя ещё глубже в горловину.

— Не стесняйтесь звонить мне в галерею по любому вопросы, — нервно лепечу я, не сводя глаз с подбородка Бретта, потому что его слишком довольная улыбка немного пугает меня, если честно. — Мой личный добавочный номер указан на визитной карточке в вашей папке. Которую, знаете ли, вы можете просто оставить себе, на случай, если захотите взглянуть на свои картины. И потому что, ну, у нас в галерее их около двадцати, и я уверена, что Эстель... мой босс, хотела бы, чтобы у вас был доступ ко всем коллекциям наших художников без необходимости ездить через весь город.

Ухмылка Бретта неуклонно расширяется, пока я говорю. К тому времени, когда я замолкаю, она становится такой большой, что я вижу практически все его зубы.

Как я уже сказала — жутко.

— Как любезно с вашей стороны, мисс Саммерс, — он наклоняется ближе и крепче сжимает мою руку. — Хотя я бы не возражал против поездки. По правде говоря, я бы с удовольствием как-нибудь посетил вашу галерею.

Мой рот слегка приоткрывается, когда я слышу нечто подозрительно похожее на рычание с другой стороны комнаты. Это первый звук, который Чейз издал с тех пор, как приехал, и он не очень хороший. На самом деле, это просто страшно.

— Ну, мне, правда, пора идти, — говорю я, мой голос срывается на нервный писк, когда я пытаюсь вытащить свою руку из руки Бретта.

Мой рывок не идёт ни в какое сравнение с его хваткой, которая только крепче сжимается вокруг моей ладони, не совсем болезненно, но почти. Его хватка ощущается как угроза, и всё же, несмотря на то, что это мои пальцы раздавливаются, почему-то я сомневаюсь, что угроза в мой адрес.

Мой взгляд устремляется на Чейза, и я вижу, что его глаза стали пугающими. Они прикованы к моей руке, которая, кстати, начинает болеть, и в интенсивности его взгляда есть смертельная острота.

Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять спокойствие, хотя, должна признать, большая часть моей энергии сосредоточена на том, чтобы не обмочиться там, где я стою — что, на случай, если вы не обратили внимания, в аккурат между двумя ужасающими мужчинами, чьи проблемы с управлением гневом перевешиваются только их семейными проблемами.

— Хм, — произношу я пискляво, в попытке убраться далеко-далеко от эпицентра Гражданской Войны Крофтов. — Через час у меня назначена ещё одна встреча, и, похоже, вам двоим нужно многое наверстать, так что, если вы просто отпустите мою руку, я уйду и...

— Отпусти её, — наконец, говорит Чейз. Его голос бесстрастен, холоден, полностью сдержан, а глаза прикованы к кузену. — Сейчас.

Бретт усмехается.

— Ну, раз уж ты так любезно попросил…

Его рука ослабевает, и я мгновенно отдёргиваю свою, чувствуя, как в пальцы вонзаются булавки и иглы, как только возвращается приток крови. Моё облегчение недолговечно. У меня даже нет времени отступить, повернуться к двери, чтобы, чёрт возьми, пошевелиться, когда меня снова хватают за руку. Я опускаю глаза и замечаю большие мозолистые пальцы, обхватывающие мои, но у меня нет времени осознать тот факт, что они принадлежат Чейзу, или, что каким-то образом он пересёк комнату так быстро, что я пропустила это, потому что внезапно я двигаюсь.

Быстро.

Мои последовательные мысли и протесты остаются позади, пока он тащит меня из кабинета, не говоря ни слова. Его хватка так крепка, что кости в моих пальцах болезненно скрежещут друг о друга. Издалека я слышу смех Бретта, который гонит нас из кабинета по коридору в гостиную комнату, и, прежде чем я успеваю это осознать, мы достигаем входной двери, и меня выдёргивают в коридор. В данный момент у меня нет средств для борьбы, поэтому я следую за ним, мои ноги двигаются автоматически, вынужденные бежать трусцой, если я хочу поспевать за широкими шагами Чейза. И хотя бегать на каблуках — это заноза в заднице, не соответствовать его темпу — не вариант. Я почти уверена, что он так зол, что даже если бы я споткнулась и упала на мраморный пол, он бы просто продолжал идти, таща меня за собой, как ребёнок тащит игрушечную куклу по грязи.

Только когда мы оказываемся одни в лифте, быстро спускаемся с двадцати этажей на первый этаж, я, наконец, понимаю до какого безумия зла — на Бретта, на Чейза, на всю эту чёртову ситуацию.

Он всё ещё держит меня за руку. Я дёргаю руку, пытаясь освободиться, но его хватка не ослабевает.

— Отпусти, — шиплю я, поворачиваясь и смотря на него.

Его челюсти плотно сжаты, вена на шее пульсирует, а на щеке прыгает мускул.

Ничего себе. Он взбешён.

— Чейз, — говорю я, снова дёргая руку. — Отпусти мою руку.

— Нет, — глухо рычит он сквозь плотно сжатые зубы.

У меня отвисает челюсть.

— Это нелепо! Ты не можешь просто врываться в квартиры людей, прерывать их деловые встречи и вытаскивать их оттуда, как какой-то пещерный человек! Я взрослая женщина! На дворе двадцать первый век! И, честно говоря, я достигла своего пожизненного предела для общения с властными миллиардерами, так что отпусти меня!

Я подчёркиваю свои слова, сильнее сопротивляясь его хватке, на этот раз вкладывая в упорство весь свой вес.

Но результат нулевой.

— Чейз!

— Тихо.

— Я не буду молчать! Это просто смешно!

— Джемма, я сказал тихо.

— Я не знаю, кем ты себя возомнил, но мне это совсем не нравится! Это абсолютно возмутительно...

Слова испаряются у меня на языке, когда Чейз делает шаг вперёд, его яростный рывок заставляет меня спотыкаться, следуя за ним. Чейз нажимает кнопку аварийной остановки. Лифт резко останавливается, и внезапно, без механического гудения машины, движущейся по своим кабелям, становится слишком тихо, слишком тесно внутри этой крошечной плавающей коробки. Он стоит, уставившись на светящиеся кнопки, мускулы всё ещё работают на его челюсти, пока он борется за контроль, и пространство, кажется, сжимается вокруг нас.

Чувствуя клаустрофобию, я хватаю ртом воздух, а Чейз медленно поворачивается ко мне лицом, его лицо грозно выражает едва сдерживаемый гнев.

— Мы не говорим об этом здесь, — в его тоне безошибочно угадывается окончательность, и мой собственный гнев, на мгновение забытый, быстро возвращается.

— Мы вообще об этом не говорим! — мои глаза сузились. — Насколько я понимаю, как только мы выйдем из этого проклятого лифта, и ты меня отпустишь, мы больше никогда не будем разговаривать!

— Да, это так, — решительно парирует он, его голос не оставляет места для споров.

— Ты не можешь указывать мне, что делать!

— Могу. Я только что это сделал.

Я кричу в отчаянии.

— Да, с тобой, явно, что-то не так! То ты говоришь, что я тебе не нужна, а потом приводишь меня в свой офис. Заявляешь всему миру, что я всего лишь благотворительный фонд, а потом появляешься здесь, как какой-то сумасшедший, — я раздраженно вскидываю свободную руку. — Нормальные люди так себя не ведут! Нормальные люди не топчутся вокруг, все такие задумчивые и загадочные, думая, что они могут делать всё, что хотят, и говорить всё, что хотят, и идти, куда хотят, когда им, чёрт возьми, захочется!

Он не отвечает, просто смотрит на меня, ожидая, когда я закончу. Что может занять некоторое время, у меня накопилось много сдерживаемых эмоций, готовых взорваться.

— Мне уже порядком надоело, что со мной так грубо обращаются! Знаешь что? Это совсем не весело! Я просто выполняла свою работу, пыталась продать кое-какие произведения искусства, а теперь я зла и смущена, и у меня чертовски болит рука, потому что, очевидно, ты со своим кузеном участвуешь в некого рода соревновании, кто первым подарит мне артрит пальцев!

Его хватка мгновенно ослабевает от моих слов, но он не отпускает мою руку.

— Я хочу домой, Чейз. Я хочу, чтобы это закончилось. В какую бы игру вы с Бреттом ни играли, я не хочу играть. Я даже не хочу знать правила или кто победит, когда у тебя, наконец, закончатся боеприпасы в этом чёртовом соревновании. Просто оставь меня в покое.

— Я не могу.

— Прошу прощения?

Его челюсти снова сжимаются, и его слова звучат тихо, лишённые эмоций, когда он говорит:

— Слишком поздно. Ты уже в этом замешана.

Мои брови лезут на лоб.

— Ты шутишь, — решительно говорю я, не в силах выразить ни капли недоверия.

Он изучает моё лицо.

— Я пытался удержать тебя от этого. Клянусь, я пытался. Но теперь уже слишком поздно.

Истерический звук, наполовину смешок, наполовину крик, вырывается из моего рта.

— Ты совсем спятил. Чокнутый. Рехнувшийся.

— Джемма.

— Серьёзно, о чём ты вообще говоришь?

Он вздыхает.

— Мы с кузеном... мы не ладим.

— Да, я уже поняла, спасибо, — огрызаюсь я.

Его ноздри раздуваются от гнева, но он сдерживает его, и его голос звучит спокойно, когда он продолжает:

— Он думает, что я заинтересован в тебе.

Я замечаю, что он не уточняет, точны ли убеждения Бретта, но я, конечно, не собираюсь спрашивать, поэтому вместо этого я просто отрывисто говорю:

— И?

— И это делает тебя мишенью.

Я смотрю на него, ожидая, что он расплывется в улыбке и скажет: Попалась! Шучу, Джемма.

Он молчит.

— Что это значит? — спрашиваю я. — Что я — мишень?

— Это значит, что он сделает всё возможное, чтобы использовать тебя против меня. Чтобы причинить мне боль.

— О, — говорю я, мгновенно испытывая облегчение. — Ну, тогда не о чем беспокоиться.

Он щурит глаза.

— Не могла бы ты объяснить это заявление?

Мои щёки пылают от начинающегося румянца.

— Ну, я просто имею в виду, что между нами ничего не происходит, так что он не сможет использовать меня против тебя, даже если бы захотел. Мы встречались всего два раза. Мы, попросту говоря, незнакомцы. Так что особо волноваться и не о чем. Ты можешь отпустить меня, я скажу твоему кузену, что между нами ничего нет, и мы все сможем жить своей жизнью.

Это странное, пугающее выражение снова появляется в его глазах.

— Ты больше не будешь разговаривать с моим кузеном.

— Прошу прощения? — я фыркаю. — Я сделаю всё, что мне заблагорассудится, большое тебе спасибо.

— Джемма...

— Нет! — я обрываю его. — Теперь он мой клиент. Мне придётся говорить с ним, так или иначе.

— Найди нового клиента.

— О, точно, — я фыркаю. — Потому что я могу просто щёлкнуть пальцами и найти нового ценителя искусства-мультимиллионера, — я выпучиваю глаза и наполняю свой голос сарказмом. — Или, эй! Может быть, я могу просто пойти в лес и взять несколько новых, потому что, по-видимому, они растут на деревьях, однако!

— Хорошо, — Чейз полностью игнорирует мои саркастические комментарии, его голос ровный. — Потому что ты больше никогда не будешь иметь дело с Бреттом.

Я борюсь с криком.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Я куплю столько чёртовых картин, сколько ты захочешь! — рявкает он с мрачным выражением лица. — Я куплю всю эту грёбаную коллекцию! Но Бретт больше не твой клиент. Ты меня понимаешь?

Я прилагаю согласованные усилия, чтобы взять своё дыхание под контроль, и решаю попробовать новую тактику.

— Как ты вообще узнал, что я здесь?

— Я слежу за всем, что делает мой кузен.

— Это безумие, — выдыхаю я.

— Это необходимость, — его голос непримирим. — И это взаимное соглашение.

— В смысле?

— Это означает, что мы с Бреттом оба придерживаемся менталитета "держи друзей близко, врагов ещё ближе, а родственников вообще из-под надзора не выпускай".

— Ты псих, — говорю я, как ни в чём не бывало. — Пещерный человек. Весь этот тестостерон что-то сделал с тобой и химически изменил твой мозг.

— Джемма, это не игра.

Он делает шаг ближе, и я тут же отступаю назад, пытаясь сохранить безопасную дистанцию между нами.

— Он опасен. Он причинял боль людям в прошлом, людям, о которых я заботился, людям, которых я любил, просто чтобы доказать свою правоту. Просто чтобы доказать, что он может.

Я так поражена этим признанием, что делаю ещё один шаг в сторону от него.

Он мгновенно сокращает разрыв, продолжая говорить:

— Это его любимая игра — кошки-мышки, самая сложная задача, и даже лучше, если она может превратить мою жизнь в ад. Не имеет значения, что мы оба скажем, он доберётся до тебя, причём любым доступным ему способом. До сегодняшнего дня ему было просто любопытно, как и всем остальным, из-за поцелуя на игре. Но теперь, когда он встретил тебя… — его глаза встречаются с моими. — Он не остановится.

Впервые я чувствую, как в моём животе пробуждаются признаки истинной тревоги.

— Почему? — выдыхаю я.

Чейз качает головой.

— Не знаю. Хотел бы я знать, но не знаю.

Мысли путаются, я делаю ещё один шаг в сторону от него.

— Это твоя вина, — шепчу я, когда достаточно овладеваю собой, чтобы сформулировать слова.

Его спина резко выпрямляется, как будто я ударила его.

Мои глаза поднимаются к его идеальному рту.

— Тебе не следовало целовать меня на той игре.

— Знаю, — мрачно бормочет он. — Я уже извинился за это, Джемма.

— И это делает это нормальным? — я горько смеюсь. — Как ты мог это сделать, зная, что это приведёт к этому? — я неопределенно указываю вверх, в сторону квартиры Бретта. — Зная, что он придёт за мной?

Чейз делает ещё один шаг ко мне.

— Джемма.

— Не называй меня Джемма! — мои глаза устремляются к нему. — Это проклятый дурдом! Я не хочу этого! Я ни о чём таком не просила!

— Я знаю это! — внезапно рычит он, его осторожный контроль наконец-то надломился. — Думаешь, я этого не знаю? Как ты думаешь, почему я оттолкнул тебя после того, как ты пришла ко мне в офис? Как ты думаешь, почему я отмахнулся от тебя в прессе? Я пытался держать тебя подальше от своей жизни, подальше от этого дерьма. Я пытался.

— По-видимому, недостаточно сильно! — сердито кричу я. — Потому что мы здесь!

Он тяжело дышит, его глаза прожигают мои.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я облажался? Я уже и так знаю это. Я не думал, когда целовал тебя на игре. Я посмотрел на тебя, и я просто… не смог остановиться.

Резкий, ошеломлённый выдох срывается с моих губ. Я не хочу слишком глубоко вглядываться в чувства, которые пробудили во мне его слова, поэтому вместо этого я закутываюсь в гнев, используя его как щит.

— А после этого? Какого чёрта ты притащил меня в свой офис? Зачем вообще пытаться увидеть меня снова?

— Я должен был предупредить тебя, что это никуда не приведёт. Я подумал, что многим тебе обязан.

— Тебе не нужно было меня предупреждать... я бы не преследовала тебя, как какая-то влюбленная девочка-подросток. Но полагаю, что такая возможность никогда не приходила в твой эгоистичный мозг?

Его челюсть тикает.

Я подхожу ближе, настолько злая, что забываю его бояться, пока нас не разделяет всего десять сантиметров пространства.

— И полагаю, ты не мог удержаться от того, чтобы не появиться здесь сегодня и не подлить масла в огонь, так что какая бы слабая возможность всё ещё существовала, что Бретт может просто уйти и позволить мне уйти, была полностью и окончательно уничтожена?

— Джемма, — в его голосе звучит предупреждение, на которое я не обращаю внимания.

Я снова смеюсь, ломким раскатом.

— Потому что, если он не собирался преследовать меня раньше, то теперь, чёрт возьми, точно будет. Твои выходки пещерного человека гарантировали это, Чейз, так что большое тебе спасибо за...

Я так и не успеваю закончить фразу, потому что его свободная рука выскакивает и проскальзывает за мою спину, толкая меня вперёд раньше, чем я успеваю даже подумать о протесте. Я врезаюсь в него так сильно, что дыхание вырывается из моих лёгких. Его другая рука, всё ещё держащая мою, сжимается сильнее и сгибается за его спиной так, что моя рука вынуждена обхватить его.

— Что ты делаешь?

Мои слова поглощаются, когда его губы обрушиваются на мои. Это не мягкий поцелуй — это лютый, яростный, каким я никогда не знала, что может быть поцелуй, его губы твёрдые и неумолимые против моих. Это поцелуй заткнись-я-ненавижу-тебя. Поцелуй ты-сводишь-меня-с-ума. Поцелуй если-я-не-поцелую-тебя-я-убью-тебя.

Это битва. Наши рты находятся на противоположных фронтах, сражаясь за власть, борясь за контроль.

Я пихаю его в грудь.

Он кусает мою губу.

Я прикусываю его язык.

Он дёргает меня за волосы.

Поцелуй становится диким, когда я обвиваю руку вокруг него и впиваюсь в его рубашку, ногтями царапаю ткань. Его руки освобождают меня, но только на секунду. Он опускает руки и грубо поднимает меня к себе. Два шага, и он прижимает меня к стене лифта.

Я даже не думаю об этом — мои ноги обхватывают его, платье задирается вокруг бёдер, а руки обвивают его шею. Я забываю, что злюсь, что я почти уверена, что он непоправимо испортил мою жизнь, что пять секунд назад я ненавидела его.…

И я целую его в ответ всем, что у меня есть.

ГЛАВА 16

ТИТАН

Голос, скрипучий от помех и наполненный беспокойством, вырывается из переговорного устройства на кнопочной панели, пугая нас. И мы отрываемся друг от друга.

— Это Джим, из отдела технического обслуживания. Есть там кто-нибудь? Всё в порядке?

Мои губы срываются с губ Чейза, и я смотрю ему в лицо, моё дыхание становится слишком быстрым, а сердце так сильно колотится о рёбра, что я боюсь, что кости могут сломаться под давлением. Он смотрит в ответ на меня, на его лице появляется ленивая полуулыбка, растягивая его губы, а полуприкрытые глаза, наполнены желанием.

— Там кто-нибудь есть? — Джим из отдела технического обслуживания снова спрашивает, его голос жестяной и далёкий. — Ребята, если вы меня слышите, нажмите кнопку интеркома.

— Чёрт, — тихо выругался Чейз, его веселая улыбка становится шире. — Меня не ловили на поцелуях с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

— Хм, — выдыхаю я, быстро моргая, не зная, как на это реагировать. — Теперь ты можешь меня отпустить?

Он не отпускает.

Точнее, услышав мои слова, он просто усмехается и склоняется ближе, а я ещё сильнее прижимаюсь к стене лифта.

— Скажи мне ещё раз, что между нами ничего нет, — шепчет он, его рот опускается к моей шее, его губы нежно целуют чувствительную кожу.

— Чейз, — говорю я, мой голос слабо протестует, даже когда моё тело предаёт меня, выгибаясь в желании приблизиться к нему.

Он, как обычно, игнорирует меня.

— Серьёзно, — я пытаюсь отстраниться, но идти некуда. — Мне нужно вернуться на работу, а потом пойти домой, принять душ и забыть обо всём, что произошло.

При этих словах он напрягается, и медленно отрывает голову от моей шеи. Взгляд его прищуренных глаз ловит меня. Он наклоняется ещё ближе, я не думала, что это возможно, но каким-то образом ему это удаётся, и я наблюдаю, как улыбка исчезает с его лица, его черты искажаются в хмурое выражение всего за несколько секунд.

Сердитый звук вырывается из его горла.

Я с трудом сглатываю, внезапно сожалея о своих необдуманных словах. Конечно, я имела в виду их, но мне не нужно было говорить их и попадать в неприятности. Снова.

Он наклоняется, его голос низкий:

— Извини, на секунду мне показалось, что ты сказала, что пойдёшь домой и забудешь, что это вообще произошло, — ворчит он, его глаза сверкают.

Я вздёргиваю подбородок выше.

— Твой слух в полном порядке. Похоже, проблема в том, что ты слушаешь.

Дерьмо.

Я сделала это снова. Видимо, я пропустила урок о том, как думать, прежде чем говорить в детском саду.

— Джемма, — произносит он угрожающе.

— Чейз, — издеваюсь я. — Отпусти меня.

— Нет, пока ты не признаешь, что здесь что-то есть.

— Зачем мне признаваться в том, что не соответствует действительности?

Его горло снова издаёт сердитый хрип.

Упс.

— Джемма, я не играю с тобой в эту игру.

— Как раз-то ты и играешь в игры! — недоверчиво говорю я. — Ты и твой кузен-гонзо там, наверху.

— Мы уже проходили это, — его челюсти сжимаются сильнее. — Он опасен. Это не игра.

Я фыркаю.

— Может быть, ты слишком остро реагируешь.

Прежде чем Чейз успевает ответить, Джим из отдела технического обслуживания прерывает его.

— Я собираюсь попробовать выполнить удалённый сброс настроек, чтобы запустить лифт. Это займёт самое большее пять — десять минут. Если это не сработает, мне придётся вызвать пожарных. Просто держитесь крепче, хорошо? Мы быстро с вами разберёмся.

Пожарные? Чёрт!

Чейз не двигается и не замечает, что Джим его перебивает.

— Чейз! — я хлопаю ладонями по его плечам. — Разве ты не слышал Джима? Отпусти меня! Мы должны выбраться отсюда.

Он молчит, и мускул снова тикает на его щеке. Вместо того чтобы обратиться к тому факту, что нам нужно срочно покинуть лифт, он бормочет:

— Я не слишком остро реагирую.

— Господи, — простонала я.

Очевидно, мы не уйдём, пока этот разговор не закончится.

— Правда, опять?

Он смотрит на меня с каменным выражением лица.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты можешь поговорить с пожарными, когда они приедут, — я пытаюсь пожать плечами, но слишком сильно прижимаюсь к стене, чтобы пошевелиться. — Всё, что я знаю, это то, что Бретт казался мне очень милым. Конечно, может быть, он немного напряжён, но разве не возможно, что ты проецируешь на него свой собственный гнев и ненависть? — спрашиваю я. — Я хочу сказать, да, он, вероятно, привёл меня туда только для того, чтобы поссориться с тобой, но, возможно, на этом всё и закончится. Сомневаюсь, что он действительно собирается что-то со мной сделать.

— Ты ничего об этом не знаешь, — огрызается Чейз, ярость, которую я никогда раньше не слышала, пронизывает его тон.

— Я знаю, что до того, как ты туда приехал, у нас был совершенно нормальный разговор об искусстве. Да, твоему кузену нужно остудить пыл его пристальных взглядов, мне всё равно, сколько у тебя денег, это просто невежливо, и да, был странный, короткий намёк касательно чистокровных скакунов, но в остальном это была совершенно нормальная деловая встреча.

Я так занята разговором, что не замечаю, как он полностью замер от моих слов, каждый мускул в его теле застыл в напряжении.

— Правда, Чейз, ты слишком остро реагируешь на всё это.

Я замолкаю в тишине. Через мгновение он прерывает её, и его голос такой напряжённый, такой гортанный, что я едва узнаю его:

— Что ты сказала?

По шкале от 1 до злости он пролетел мимо грани, когда всё видят в красном цвете, и приземлился на уровень кипящей крови.

— Эм, — чёрт, я снова пищу. — Что, может быть, ты слишком остро реагируешь?

Его немигающие глаза впиваются в меня безжалостным взглядом, от которого у меня по спине бегут мурашки.

— Чистокровные скакуны, — говорит он, и я могу сказать по чистой ярости в его голосе, что он всё ещё немного раздражён.

— Эм...

— Джемма, — я боюсь, что пар начнёт вытекать из его ушей. — Я не собираюсь спрашивать снова.

Ладно, может быть, он более чем немного раздосадован.

Я снова сглатываю.

— Я не знаю! Он только начал говорить о том, что знает тебя лучше, чем кто-либо, и как он может читать тебя, а потом он рассказывал мне о лошадях твоего дедушки.
Я тяжело дышу, пытаясь выдержать его взгляд, но, честно говоря, это пугает меня до чёртиков.

— И? — подсказывает он, слегка встряхивая меня. — Что ещё он сказал?

— Чейз, ты меня пугаешь.

— Хорошо, — говорит он, не извиняясь. — Что ещё он сказал?

Я хмурю лоб, перебирая воспоминания о моём разговоре с Бреттом, который почему-то кажется состоялся вечность назад после всего, что произошло в этом проклятом лифте.

— Он сказал, что у тебя была любимая лошадь. Жеребец. За исключением того, что ты не хотел, чтобы он знал, что это твой любимец, поэтому ты ездил на нём только тогда, когда Бретта не было дома.

Я делаю глубокий вдох.

— Что-нибудь ещё?

— Только то, что ты не умеешь делиться, — я вздрагиваю, вспоминая его точные слова. — И что ты всегда боишься, что он украдёт твои любимые игрушки.

Чейз впадает в совершенное молчание, его глаза работают с мыслями, которые я не могу расшифровать, его челюсть сжата так сильно, что он, вероятно, собирается сломать зубы. Не то, чтобы он заметил, он заперт так глубоко в своей голове, что лифт, вероятно, может сорваться с тросов и упасть обратно на дно шахты без его ведома.

Я даю ему целую минуту, прежде чем снова начинаю говорить, и когда я это делаю, мой голос звучит мягко.

— Чейз.

Он смотрит на меня затравленными глазами.

— В чём дело? — шепчу я, мои слова едва слышны.

Он немного колеблется, затем с видимым усилием разжимает челюсти.

— Ты думаешь, что это игра. Ты думаешь, я слишком остро реагирую, — он делает глубокий вдох через нос, его глаза не отрываются от моих глаз. — Когда-то я думал о том же самом. Когда мне было шестнадцать, я не хотел видеть то, что было прямо передо мной, не хотел видеть его таким, какой он был. Чем он является.

Я жду, зная, что он ещё не закончил.

— Мой конь, Титан, был чистокровным жеребцом. Тёмно-чёрные, крепкие мускулы, больше шестнадцати ладоней. Подарок от дедушки на мой семнадцатый день рождения. Он сказал, что я стал мужчиной, а мужчине нужна собственная лошадь, если я соглашусь ухаживать за ним сам, кормить, чистить, тренировать. Я не возражал. Титан был первым, что когда-либо было только моим — исключительно моей ответственностью, — взгляд Чейза отстранен, затуманен воспоминаниями. — Бретт моложе меня примерно на восемь месяцев. Он бы получил свою лошадь, если бы подождал. Дедушка всегда был справедлив, никогда не ставил одного из нас превыше другого. Но Бретт не хотел ждать. Он ревновал, так ревновал, что это поглотило его. Я видел это по тому, как он смотрел, как я вычесываю Титана после наших поездок, по тому, как он прятался в тени конюшни, ожидая удобного случая.

Чейз поднимает глаза и встречается со мной взглядом, и я вижу в его глазах, в глубине его радужки, абсолютный гнев, наряду с болью, глубоко укоренившейся, давно ноющей болью, которая всё ещё мучает его, даже после всех этих лет. Я едва знаю этого мужчину, я даже не уверена, что он мне нравится, но я не могу не испытывать к нему сострадания. Сердце начинает колотиться в груди, мои пальцы непроизвольно тянуться погладить обнаженную кожу на его шее, чуть выше воротника рубашки.

— Однажды мне пришлось уехать, я даже не помню почему. Я попросил одного из конюхов присмотреть за Титаном. Но когда я вернулся домой и пошёл в конюшню, собираясь прокатиться на нём, его не было в стойле. Никто его не видел. Конюх не знал, куда он делся, — его ноздри раздуваются при резком вдохе. — Но я знал. Ещё до того, как Бретт вбежал в конюшню без моей лошади, его лицо было маской притворного шока и ужаса, я знал.

У меня перехватывает дыхание.

— Он сказал, что это был несчастный случай. Что он взял Титана на короткую прогулку, чтобы дать ему немного размяться, потому что он знал, что я был занят в тот день. Он сказал, что копыто Титана зацепилось за камень, что он споткнулся, упал и приземлился неправильно. Это был ужасный несчастный случай, трагедия — мой чистокровный скакун со сломанной ногой.

Сам воздух вокруг нас замер, как будто сам мир перестал вращаться, и я не осмеливаюсь дышать, не желая разрушать момент, пока Чейз не очистит свою систему от этого давно невысказанного воспоминания.

— Ему было больно. Ничего нельзя было поделать, — голос Чейза устрашающе пуст, лишен всяких эмоций. — Дедушка достал пистолет, и мы пошли на поле, где Бретт оставил его, корчащегося в агонии, с пеной у рта. Я никогда не видел, чтобы животное так страдало. И я никогда не держал в руках оружие до того дня, пока дедушка не вложил мне в руку его прохладную рукоятку и сказал, что быть мужчиной не всегда приятно. Титан был моим конём, и я должен был заботиться о нём.

Мои пальцы перестают двигаться и вместо этого просто вдавливаются в кожу его шеи, безмолвно предлагая утешение.

— Я в последний раз погладил его по гриве. Сказал ему, что мне очень жаль. А потом выстрелил ему в голову.

Его голос не срывается, когда он это говорит, но моё сердце, я чувствую, как оно разрывается в груди, представляя маленького мальчика и лошадь, которую он любил, лежащую мёртвой в поле.

— Чейз, — шепчу я, и меня захлёстывает горе.

— Это сделал Бретт, — решительно говорит Чейз. — Он сломал его. Убил его. Первое из многого, что он сломал.

Я молчу, ошеломлённая, и смотрю на него, подыскивая нужные слова. Но для этого нет подходящих слов. Что бы я ни сказала, слова ничего не исправят.

Взгляд Чейза возвращается ко мне.

— Я не слишком остро реагирую. Я не проецирую на него свой гнев, — решительно говорит он. — Он очарователен. Он всегда был таким. И он достаточно умён, чтобы замести следы. Может быть, он кажется тебе безобидным, может быть, ты всё ещё думаешь, что всё это дерьмо не относится к тебе, но мне нужно, чтобы ты поверила мне, когда я говорю, что ты ошибаешься, Джемма.

Мне каким-то образом удаётся кивнуть, когда ужас захлестывает меня по совершенно другой причине.

Я так увлеклась его рассказом, что на мгновение забыла, что тот же самый неоперившийся монстр, который убил лошадь в шестнадцать лет, теперь полностью вырос и, по-видимому, положил на меня глаз.

Твою ж мать!

Моё дыхание начинает учащаться, а мои испуганные глаза поднимаются к потолку, как будто Бретт каким-то образом может видеть сквозь множество этажей штукатурки и стали, разделяющих нас в настоящее время. Я чувствую себя беззащитной, совершенно одинокой, а откровенный ужас тем временем пронизывает мою систему.

— Джемма, — говорит Чейз, слегка встряхивая меня.

Мои глаза снова устремляются на него, я знаю, что они широко раскрыты и полны страха.

— С тобой всё будет в порядке, — его голос ровный, сильный. — Я обещаю, что не позволю ему прикоснуться к тебе. Я даже не позволю ему приблизиться к тебе.

— Я... Но... — я пытаюсь заговорить, но обнаруживаю, что не могу сформулировать даже одну из многих истерических мыслей, звенящих в моей голове.

Чейз открывает рот, чтобы заговорить снова, но я слышу не его голос.

— Ребята, просто держитесь крепче. Похоже, сброс настроек не работает. Сейчас я вызову пожарных.

— Чёрт, — ругается Чейз.

Он долго смотрит мне в глаза, затем, наконец, ставит меня на ноги, поворачивается и нажимает кнопку, перезапуская лифт. Я слышу, как он что-то быстро говорит в интерком, что-то говорит Джиму, но, хоть убей, я не могу разобрать его слов. Постоянный, статический гул паники быстро захлёстывает все мои чувства и затягивает меня под воду.

* * *

Двадцать минут спустя у меня серьёзный случай дежа вю.

Идёт дождь, небо темнеет, я сижу на заднем сиденье лимузина, который петляет по улицам Бостона, и меня везёт Эван, тот же самый седовласый шофер, с которым я познакомилась прошлой ночью. О, и рядом со мной сидит великолепный, совершенно загадочный мужчина, о котором я до сих пор почти ничего не знаю.

Мы не разговариваем, район Бретта остался позади.

Мы оба потерялись, я в тревоге, Чейз в ярости. Я могу сказать, что он едва держит себя в руках; это видно по тому, как плотно сжаты его челюсти, по тому, как кончики его пальцев настолько плотно прижимаются к штанинам, что кожа вокруг его ногтей становится белой от недостатка кровообращения. Мой разум кипит от нервов, пока я непрестанно прокручиваю свой разговор с Бреттом. Теперь оглядываясь назад, всё, что он сказал, кажется тонко завуалированной угрозой, тёмным намёком, который я пропустила в то время.

У тебя есть дух... Впрочем, как и у его жеребца.

Дрожь пробегает по моему телу.

— Холодно, мисс? — спрашивает Эван, его глаза находят мои в зеркале заднего вида.

Я качаю головой.

— Нет, я в порядке. Спасибо.

С трудом сглотнув, я снова поворачиваюсь к окну и позволяю своему взгляду расфокусироваться. Мимо проносятся здания. Чейз не говорит ни слова, но через мгновение большая рука опускается на моё бедро и слегка сжимает, молчаливое предложение утешения. И прямо сейчас этого достаточно. Его тёплое прикосновение, кажется, прогоняет некоторых демонов, бушующих в моём сознании, и я чувствую, как паника немного отступает. Откинувшись на мягкую кожу, я закрываю глаза, и остаюсь в таком положении, пока не чувствую, как машина замедляет ход и останавливается.

Когда мои ресницы распахиваются, и я вижу здание за окном, я обращаю взгляд на Чейза, пребывая в полном замешательстве.

— Это не моё здание.

Его губы дёргаются.

— Наблюдательная.

— Я перефразирую, — говорю я, сузив глаза. — Почему мы не у моего здания?

Чейз пожимает плечами.

— А почему мы должны там быть?

— Ты сказал, что отвезёшь меня домой!

— Нет, — мягко поправляет он. — Я сказал, что заберу тебя у Бретта. Я никогда не говорил, что отвезу тебя домой, и ты не настаивала на том, чтобы поехать туда.

Визг разочарования срывается с моих губ.

— Это подразумевалось.

— Подтекст и инструкция — совершенно разные существа, солнышко, — протягивает он, и каждый дюйм его голоса звучит как у преуспевающего бизнесмена.

— Да поможет мне бог, если ты начнешь цитировать Сунь-Цзы прямо сейчас…

Его губы дёргаются, он протягивает руку и переплетает свои пальцы с моими.

— Да, ладно тебе.

— Где мы?

Мой взгляд возвращается к окну, и я вижу, что мы находимся под землёй, в каком-то гараже, но я не узнаю место.

— Увидишь.

Он сжимает мою, распахивает дверь и выходит из машины. Я следую за ним, потому что, ну, у меня действительно нет другого выбора. Мои ноги едва оторвались от машины, когда Чейз начинает идти, быстро таща меня за собой к лифтам в дальнем конце гаража.

— Не думаю, что ты мне нравишься, — мрачно бормочу я ему в лопатки.

Он оглядывается на меня с широкой улыбкой на лице, и как только я замечаю этот прямой ряд жемчужно-белых зубов, так часто скрываемых за его каменной маской самообладания, я чувствую, как часть моего негодования ускользает.

Что я могу сказать? Он хорошо улыбается, даже когда таскает меня за собой, как пещерный мужлан.

Мы почти добрались до лифтов, когда я оглядываюсь через плечо на лимузин, мой единственный шанс сбежать уменьшается быстрее, чем моя воля бороться за него. Эван не двигается, прислонившись к капоту, как будто никогда в жизни не был так расслаблен. Он подмигивает мне и ободряюще улыбается, когда ловит мой взгляд.

Я рада, что один из нас спокойно относится ко всему этому, потому что я, конечно, нет.

У меня даже нет времени улыбнуться в ответ, потому что лифт открывается с тихим звоном, и внезапно я выхожу со стоянки и оказываюсь внутри ещё одной плавающей металлической коробки с властным миллиардером, которого я хотела бы быстро пнуть в голень, в данный момент, сыта по горло его грубыми наклонностями.

Чейз достаёт из кармана связку ключей, вставляет маленький ключик в кнопку с надписью "30" — пентхаус, — и мы поднимаемся, ни один из нас не произносит ни слова, пока лифт поднимает нас. Кабина скользит к остановке, двери открываются, и я чувствую, как мои глаза расширяются от вида слабо освещенного пространства.

Лофт Чейза.

ГЛАВА 17

БАБОЧКИ

Он огромен, вероятно, почти тысяча квадратных метров, и занимает весь тридцатый этаж небоскреба.

Окна длиной в пол заменяют все наружные стены лофта, который простирается от того места, где мы стоим, более чем на пятнадцать метров в поперечнике во всех направлениях. Позади нас есть ещё что-то, я уверена в этом, но я едва могу понять, что передо мной, поэтому я намеренно не оборачиваюсь, когда мы выходим из лифта.

К моему удивлению, в лофте нет той холодности, как в побеленной современной квартире Бретта. Вместо этого пространство Чейза полно красок — блестящие паркетные полы из насыщенного красного дерева, почти каштановые в тусклом свете, компенсируют тёплые, кремовые кусочки стен, которые выглядывают между доминирующими стеклянными оконными панелями. Его мебель не острая и не угловатая, она роскошная. Один взгляд на его диван, и я знаю, что мне покажется, будто я сижу на облаке.

Лофт скудно обставлен — неудивительно, вам понадобится чертовски много вещей, чтобы сделать эту большую комнату загромождённой, но это часть его привлекательности. Я шагаю дальше внутрь, убирая руку от руки Чейза, и позволяю своим глазам скользить, когда я медленно поворачиваюсь на каблуках, чтобы, наконец, увидеть на все 360-градусов.

Позади нас, в пространстве рядом с лифтом, находится широкая открытая арка, ведущая в то, что выглядит как огромная спальня. Даже отсюда, в полутьме, я могу различить тень огромного изголовья кровати, освещённого дождливым послеполуденным светом, который льётся с соседнего частного балкона Чейза на крыше. Я хочу сосредоточиться на виде океана, на том факте, что у него есть чёртов внутренний дворик на высоте 30 этажей над землей, но мои округлившиеся глаза, кажется, прикованы к кровати, скользя по чёрным простыням и чёрным подушкам…

Джемма!

Пора двигаться дальше.

Борясь с румянцем, мой взгляд быстро возвращается в главную комнату, прежде чем я успеваю слишком сильно сосредоточиться на том, что происходит в спальне Чейза. Слева, встроенные в пол, стоят утопленные диваны, на которых могло бы разместиться смехотворное количество людей, вокруг потрясающего квадратного журнального столика, в центре которого, если я не ошибаюсь, на самом деле установлен газовый камин с низким горением.

Я закатываю глаза, и когда они возвращаются из своего путешествия в мои глазницы, они приземляются на тёмный, изготовленный на заказ бильярдный стол, спрятанный в углу, а затем обходят внушительный дубовый обеденный стол, который делает тот, что в "Тайной вечере" Да Винчи, похожим на пластиковые детские стульчики. Я полностью игнорирую огромное количество книжных полок вдоль дальней стены, хотя мне не терпится их исследовать, потому что, как всем известно, если путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, то путь к сердцу девушки лежит через хорошую книгу. Или, в данном случае, миллион хороших книг. И, как бы мне ни хотелось подтвердить, что у него действительно есть этот экземпляр "Искусства войны" на полках… Я просто не хочу рисковать.

Массивная кухня доминирует в пространстве справа. Блестящие медные кастрюли и сковородки свисают с потолочной стойки, впечатляющая коллекция ножей выставлена на металлической полосе стены над раковиной из нержавеющей стали, а в углу ненавязчиво стоит гигантский холодильник, в котором, вероятно, хранится больше еды, чем один человек мог бы съесть за всю свою жизнь. Обстановка потрясающая, как есть, но настоящий шок, от которого у меня перехватывает дыхание, заключается в том, что здесь, похоже, кто-то действительно готовит.

Это не просто какая-то модельная кухня, используемая в качестве реквизита для тех, чьи обеды состоят из китайской еды на вынос и сухого мартини (я обращаюсь к тебе, Крисси). В раковине — тарелки, на столе — чесночная кожура, на толстой деревянной разделочной доске всё ещё лежит наполовину срезанный багет.

— Ты готовишь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Мои слова мягки, но Чейз слышит меня.

— Это хобби, — его голос низкий, близкий, всего в полуметре от меня.

— Конечно, — говорю я нахально, чтобы скрыть своё смущение от его близости.

Тьфу. Он, наверное, отличный повар. Не знаю, почему меня это так раздражает. Вероятно, потому, что он уже довольно совершенен во всех других отношениях. Должно быть какое-то правило, которое гласит, что чрезвычайно привлекательным людям не разрешается иметь никаких других навыков. Это несправедливо по отношению ко всем нам.

Он усмехается.

— Знаешь, ты милая, когда злишься.

Я демонстративно игнорирую его слова, отходя от него, пока не достигаю огромного количества окон. К моему удивлению, я сразу узнаю этот вид.

— Мы в "Крофт Индастриз", — удивление окрашивает мой тон. — Разве не так?

— Да.

— Ты здесь живёшь? Над офисами?

Я поворачиваюсь к нему, пораженная, когда вижу, что он последовал за мной через всю квартиру, его шаги были такими тихими, что я не услышала, как он подошёл. Наши взгляды встречаются, и мой желудок сжимается, его движение, к сожалению, не убивает шквал бабочек, которые, очевидно, поселились там.

Чейз кивает.

— Переехал всего несколько недель назад, когда закончился ремонт. Вообще-то, ты одна из моих первых гостей.

— О, — тихо говорю я, глядя на него.

По какой-то причине я нахожу это бесконечно печальным — всё это пространство, и не с кем его разделить.

— Означает ли это, что ты официально новый генеральный директор?

Он кивает.

— В пятницу вечером состоится гала-концерт чёрных галстуков — Джеймсон планирует сделать объявление после ужина. Иначе я бы не присутствовал.

— Не хочешь надевать смокинг?

— Не хочу видеть свою семью, — поправляет он. — Обычно я избегаю таких мероприятий любой ценой, но, похоже, я не могу выбраться из этого.

— Полагаю, в этом-то и беда быть почётным гостем.

Он кивает.

— Вся семья Крофт должна появиться вместе с сотней или около того деловых партнёров и друзей семьи. И много прессы.

— Ты не выглядишь взволнованным.

— У меня много эмоций, когда речь заходит о событиях, связанных с членами моей семьи, — говорит он, пристально глядя на меня. — Ни одна из них не является волнением.

Я нахожу бесконечно странным, что мужчина с таким явным презрением к своей семье мог одновременно проявлять такую преданность им.

— Зачем вообще возвращаться? — тихо спрашиваю я. — Если бы ты был счастливее в те годы, когда тебя не было…

— Всё сложно.

Я в этом не сомневаюсь — каждая косточка в теле Чейза сложна, вплоть до самого маленького пальца.

— Чейз…

Его глаза становятся блестящими, как только я произношу его имя.

Бабочки в моём животе сходят с ума.

— В чём дело, Джемма? — спрашивает он хриплым голосом.

На кончике моего языка желание спросить его, одинок ли он, нужно ли ему с кем-то поговорить, нужен ли ему друг… но я боюсь, что это будет слишком много, слишком быстро. Станет пересечением границы, которые я даже не уверена, что мне разрешено пересекать.

— Мне жаль Титана, — шепчу я вместо этого, желая протянуть руку и схватить его за руку, но сопротивляясь желанию. — У меня не было возможности сказать это раньше.

Его глаза становятся тёплыми, теплее, чем я когда-либо видела, настолько тёплыми, что я боюсь, что растаю в лужу у его ног, если он будет смотреть на меня так долго.

— Всё ещё злишься на меня? — спрашивает он, его глаза опускаются и фокусируются на моих губах.

Я знаю, что он думает о лифте, чёрт, я думаю о лифте, и одного воспоминания об этом обжигающем поцелуе, о его твёрдых губах, прижатых к моим, о моих ногах, крепко обхвативших его талию, достаточно, чтобы мой пульс забился в венах.

Я почти спрашиваю из-за чего? — мой мозг буквально взбудоражен его присутствием, но, к счастью, прежде чем слова слетают с моих губ, я вспоминаю, что должна злиться на его выходки альфа-самца.

— В ярости, — говорю я, но в моём гневе нет никакого жара.

Медленная, волчья ухмылка расползается по его лицу, как будто он знает, что я полна лжи, и от этого у меня в животе всё сжимается и становится тепло. Это чувство усиливается в десятки раз, когда он делает шаг ближе. Потом ещё один. И ещё один, пока он снова практически не прижимается ко мне.

Опасность!

Я моргаю изо всех сил, пытаясь сфокусироваться и придать своему голосу небрежность.

— Зачем ты привёл меня сюда, Чейз? Почему я не могу вернуться домой?

Мои слова — яркое напоминание о реальности. Его глаза почти мгновенно закрываются, и я оплакиваю потерю тепла в его взгляде. Когда он говорит, его голос совершенно спокоен:

— Нам нужно поговорить.

— О чём?

Вместо ответа он протягивает руку, хватает меня за руку и тащит к диванам. На этот раз я не сопротивляюсь ему. Как только я устраиваюсь на подушке рядом с ним, мои прежние прогнозы подтверждаются — она мягкая, как облако, и мегаудобная.

— Бретт, — решительно говорит Чейз.

— Нам обязательно говорить о нём? — протестую я, только что забыв о его мерзком кузене.

— Да.

Я фыркаю, но не возражаю.

Чейз откидывается назад, небрежно положив руку на спинку дивана. Если он хоть чуть-чуть протянет руку, кончики его пальцев коснутся моих волос. Что не отвлекает. Вообще.

Сигнал к шторму бабочек.

— И нас, — небрежно добавляет он, как будто эти два маленьких слова не заставили мой мир с визгом остановиться.

— Н-нас? — заикаюсь я, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Что ты имеешь в виду под "нас"?

Он смотрит на меня испытующим взглядом.

— Мы.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Ты можешь пытаться отрицать, что это так, солнышко, но мне жаль тебя огорчать — ты ужасная лгунья, — он улыбается, как будто ему ни капельки не жаль.

— Я — нет!

— Так и есть.

— И между нами ничего нет!

Его брови приподнимаются, разоблачая мой блеф.

— Хорошо, — бормочу я. — Может быть, есть маленькая, крошечная искра. Но это всё!

Он просто смотрит на меня. Смотрит и смотрит, пока моя жизнь не растворится в воздухе и не уплывет прочь. А потом он говорит простым голосом, от которого у меня замирает сердце:

— Это нечто большее, и ты это знаешь, Джемма.

Большее?!

— Но… я тебе даже не нравлюсь, — протестую я.

— Неправда.

— Ну, ты мне даже не нравишься.

— Джемма, — его рот дёргается от удовольствия. — Помнишь, я говорил, что ты ужасная лгунья?

Дерьмо.

— Но… — теперь я действительно хватаюсь за соломинку. — Ты не ходишь на свидания, — напоминаю я ему, отчаянно пытаясь поверить собственным словам. — Ты больше ни во что большее не ввязываешь.

— Это правда.

Несмотря на себя, я чувствую, как моё сердце сдувается, как воздушный шарик недельной давности.

— Может быть, это потому, что я не делал этого с тобой.

Мой рот открывается, когда равное количество надежды и страха устремляется обратно в мою грудь, наполняя этот чёртов шар, пока он не угрожает лопнуть. Пульс тарабанит в моих венах, я встречаюсь с ним взглядом, в то время как панические мысли проносятся в моей голове: о нас, о прессе, о его кузене-слизняке…

— Но…— я с трудом нахожу нужные слова. — Мы не можем…

— Джемма, — его голос твёрд, и, когда я смотрю на него, его глаза тоже. — Дыши.

Я киваю, пытаясь дышать, но меня немного пугает тот факт, что Чейз только что сказал, что хочет большего, что бы это ни значило, потому что это, вероятно, худшая идея, учитывая, что ни у кого из нас никогда не было нормальных отношений, насколько я знаю.

Чейз чувствует, что мне нужно время, чтобы всё обдумать, и не давит на меня. Вместо этого он плавно меняет тему, позволяя мне снова дышать.

— Пора поговорить о Бретте.

Наверное, это плохой знак, что я предпочла бы обсуждать социопата, а не статус наших отношений, верно?

Ну, что ж.

Отодвигая мысли о большем на задний план, я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться.

— Ладно. Выкладывай.

— Я рассказывал тебе о Титане, — он контролирует свой голос, хотя я всё ещё чувствую скрытые потоки сильного гнева.

Гнев и боль, хотя он никогда бы не признался, что чувствует их.

И снова мне приходится бороться с желанием обратиться к нему.

— Это был первый раз, когда Бретт взял что-то у меня. Во всяком случае, что-то важное, — рука у моей головы сгибается от напряжения. — До Титана между нами всегда была конкуренция, но в основном это были мелочи, ничего необычного — борьба за моё место в команде по гребле, борьба против меня за пост президента класса, распространение слухов обо мне, чтобы саботировать мои дружеские отношения. Ничего экстремального, просто стандартное семейное соперничество.

— Угу, — говорю я, думая, что ничего из этого не звучит для меня стандартно. Вообще.

— Но после того лета внутри него словно что-то высвободилось — он перестал пытаться скрыть свои манипуляции, свои попытки причинить мне боль и стал почти... откровенным, — вздыхает он. — Мы оба учились в одной и той же школе-интернате для мальчиков в Род-Айленде. Однажды ночью я протащил девушку в свою комнату против правил. Все в Академии делали это — мы все смотрели в другую сторону, прикрывали друг друга спинами, когда дело доходило до прикрытия мониторов в зале, — его голос дрожит от гнева. — Кроме Бретта. Он сообщил об этом, вместе со всеми другими моими неосторожностями, директору. И когда этого оказалось недостаточно, чтобы очернить мою успеваемость, он проявил изобретательность. Возбудил обвинения в мошенничестве с моими учителями, обвинил меня в краже его эссе, в том, что я заставлял его делать мою домашнюю работу угрозами и принуждением. Полная чушь, конечно, я получал лучшие оценки, чем он когда-либо, так что, если бы я собирался жульничать, это не было бы с него — но это посеяло семена сомнения в умах школьного совета настолько, что они поверили ему, когда однажды он появился в медицинском крыле с подбитым глазом и ушибленными рёбрами, извергающий ложь о том, что я выбил из него всё дерьмо. Я этого не делал, независимо от того, как часто я думал об этом, но это не имело значения. Меня исключили за хулиганство в середине нашего выпускного года. Дедушка чуть не отрёкся от меня, — Чейз качает головой. — Есть ещё кое-что, но в это не стоит вдаваться... я думаю, ты поняла идею.

Я киваю в подтверждение и на этот раз не могу остановиться, я протягиваю руку и кладу её ему на колено. Он напрягается от прикосновения, но через несколько секунд я чувствую, как его мышцы расслабляются под моими пальцами.

"Он не привык, чтобы его утешали", — думаю я про себя. Непривычный к мысли, что кто-то может протянуть руку, чтобы дать, а не взять, ничего не требуя взамен.

Это ужасно печальное осознание.

— Прости, — шепчу я, моё сердце немного разбито из-за него.

— За что? — спрашивает Чейз, не сводя с меня глаз. — Это не твоя вина, Джемма.

— Я знаю, это просто… — мой взгляд падает на мою руку, выглядящую хрупкой и тонкой на его колене. — Я знаю, каково это — быть разочарованным семьёй — людьми, которые должны любить тебя безоговорочно. Это предательство всего, что делает нас людьми. Откровенно говоря… это гребаный отстой. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, вот и всё.

Мои глаза находят его, и я вижу, что они любопытны, полны мыслей, о моём прошлом или о его собственном, я не знаю. Его рот сжат в строгую линию, а мышцы под моими пальцами снова стали твёрдыми, как камень. Спустя долгое время молчание между нами становится тяжёлым, и я начинаю беспокоиться, что он сердится на меня за вторжение в его воспоминания. Я опускаю взгляд, пока жду, что он скажет мне, чтобы я отвалила, пошла домой, заблудилась.

Он не делает этого

Спустя непродолжительную вечность я чувствую, как шевелятся пальцы в волосах у моего виска. Это не так уж много, всего лишь один, простой взмах прядей, но я знаю, что это его способ сказать спасибо, даже если он не готов произнести слова вслух.

Он откашливается.

— Даже исключения, организованного Бреттом, было недостаточно, чтобы повредить моим шансам в Гарварде, что ещё больше разозлило его. Он не рассчитывал на известность имени Крофт. По правде говоря, я мог бы быть преступником, иметь ужасный средний балл, назвать своего интервьюера в колледже придурком — это не имело бы значения. Одного моего семейного наследия было достаточно, чтобы убедить даже самых суровых сотрудников приёмной комиссии.

— Должно быть, это было мило, — задумчиво бормочу я.

Его глаза застывают, покрываясь льдом, пока я смотрю.

— Это не так.

— Прости, я не хотела тебя обидеть. Это просто… — я замолкаю, подыскивая нужные слова. — Я не сразу поступила в колледж. Моя мама не могла заплатить за учёбу, и я даже не была уверена, что хочу учиться. И вот тогда я переехала в город, надрывалась в дерьмовых кофейнях, которые едва платили за аренду, и откладывала каждый пенни, который могла наскрести, пока мне не хватило на несколько семестров художественной школы.

— Но у тебя был выбор, — его голос стал удивительно мягким, и я вижу, что его глаза немного оттаяли. — Единственный выбор для меня, для любого члена моей семьи — это карьера бакалавра в школе Лиги Плюща, за которой следует один из трёх путей — степень MBA, степень юриста или медицинская степень, также полученная в школе Лиги Плюща. Это может показаться очаровательным существованием, но, поверь мне, когда мне исполнилось восемнадцать, и я понял, что вся моя жизнь уже была расписана по сценарию, что всё, что я когда-либо хотел сделать, было недоступно, потому что это не соответствовало тому, что моя семья считала приемлемым… Ну, скажем так, имя Крофт перестало быть подарком и стало обузой.

— Так вот почему ты уехал пять лет назад? — тихо спрашиваю я.

Его глаза встречаются с моими, а губы дёргаются.

— Изучала меня, да?

— Нет! — я краснею. — Мои друзья, Крисси и Марк... они вроде как...

Я замолкаю, пытаясь придумать лучший способ описать моих дурацких друзей.

Брови Чейза удивлённо поднимаются, и его пальцы начинают рассеянно играть с прядью моих волос, как будто это самая естественная вещь в мире. Выражение его лица мне нелегко описать, его черты разрываются между удивлением, недоверием и, возможно, даже нежностью, когда он смотрит на свои пальцы, скользящие по тёмным шелковистым локонам.

Борясь с желанием съёжиться, я пытаюсь притвориться, что он только что не заставил моё сердце работать с перегрузкой и не превратил мой мозг в кашу, пока я ищу правильные слова. Или вообще хоть какие-то слова, потому что, если я ещё долго буду молчать, он подумает, что у меня инсульт.

Я отчаянно откашливаюсь, когда он наклоняется ближе, поглощая часть пространства между нашими подушками, его глаза опускаются на мой рот.

Опасность!

— Эм… Крисси и Марк… Они любопытные. И защищают. И, может быть, немного повелительные, — заканчиваю я, выдавив из себя слова, поморщившись. — Но это в основном из-за любви, клянусь.

— Они заботятся о тебе, — просто говорит он, но в его словах есть оттенок грусти.
Его глаза мельком поднимаются к моим глазам, пристально вглядываясь, и он добавляет:
— Они любят тебя.

Я киваю, чувствуя, как моё сердце замирает в груди. Он открывает рот, и я думаю, что он собирается сказать что-то ещё об этом, но затем я вижу, как его глаза вспыхивают, когда он меняет своё мнение.

— Чтобы ответить на твой вопрос, — говорит он вместо этого. – Нет, я ушёл не из-за бремени быть Крофтом.

— О, — мой голос мягок, и я не настаиваю, когда он не предлагает больше.

— Но именно поэтому я вернулся, — тихо добавляет он.

Я открываю рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но он прерывает меня личным вопросом, который сбивает меня с толку.

— Ты училась в художественной школе здесь, в Бостоне?

— Ммм, — подтверждаю я. — Но только несколько семестров.

— Почему не закончила?

Я пожимаю плечами, смущённая ответом.

У меня закончились деньги.

Вместо этого я говорю:

— Настоящая жизнь случилась.

Он кивает.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы вернуться?

— Не совсем, — мои глаза снова находят его. — Моя мать всегда учила меня, что, в конечном итоге, ты попадаешь в пункт назначения, на котором останавливаешь свой взгляд: смотри в будущее, и ты туда попадёшь, продолжай смотреть в прошлое, и ты окажешься там, откуда начала.

— Философия, которой ты живёшь? — тихо спрашивает он.

— Я не знаю об этом. Но, по моему опыту…

Я рассеянно играю с кулоном солнца на шее — нервная привычка. Его глаза следят за тем, как мои пальцы двигаются по золотой цепочке.

— Прошлое таит в себе боль, будущее таит в себе обещание.

Что-то мелькает в его глазах, когда я это говорю, но я не могу понять, что именно. Прежде чем я успеваю проанализировать это слишком глубоко, моя сумочка начинает пищать, мой смущающий звуковой сигнал, первые восемь нот песни о Гарри Поттере, смехотворно громкий в тихом лофте.

Ду-дууу-ду-ду-дууу-ду-дууу-дууу.

Брови Чейза поднимаются.

Яростно покраснев, я лезу в сумку и достаю телефон, на потрескавшемся экране высвечивается имя Шелби.

— Это просто Шелби, — говорю я, нажимая кнопку, чтобы переключить телефон в бесшумный режим. — Я перезвоню ей позже.

Я поднимаю глаза на Чейза и вижу, что он смотрит на мой телефон, его пристальный взгляд изучает трещины на экране, блестящий синий чехол, который я купила, когда мне было двадцать, и всё ещё использую, потому что это такая старая модель, что на них даже больше не продают запасные чехлы.

— В общем… — говорю я, убирая телефон с глаз долой.

Взгляд Чейза возвращается к моему лицу.

— Ты счастлива в галерее?

Я киваю.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы выставить где-нибудь свои собственные картины?

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Это что, допрос? Или, может быть, бизнес-инквизиция, господин генеральный директор?

Один уголок его рта приподнимается в усмешке.

— Прости. Дурная привычка.

— Проницательный бизнесмен против невольного художника, — бормочу я. — Шансы не в мою пользу.

Он смеется во весь голос.

— Отлично. Как насчёт честной сделки — ты отвечаешь на один, я отвечаю на один.

— Хорошо, но так как я уже ответила, как минимум, на пять твоих, я могу задать тебе четыре вопроса подряд.

— Один.

— Три! — возражаю я.

— Один.

— Два с половиной! — я торгуюсь, повышая голос.

— Что именно повлечёт за собой половина вопроса?

Я сужаю глаза и понижаю голос:

— Два, последнее предложение.

— Один, — он удивлённо качает головой.

— Фу! — я хмыкаю. — Ты такой раздражающий.

Он снова хмыкает, большой придурок.

— Ладно, — ворчу я. — Один.

Его улыбка становится шире.

— Но я должна начать первой! — громко требую я.

— Я всегда планировал пустить тебя первой, солнышко.

— Ты мне не нравишься, — сообщаю я ему, развеселившись, несмотря на то, что только что с треском проиграла на переговорах.

Знаете, что говорят о бартере с генеральным директором…

На самом деле, если подумать, я и сама не знаю.

А люди вообще так говорят?

Скорее всего, ни черта.

Двигаемся дальше.

Я делаю большое шоу, сплетая пальцы вместе и растягивая их, как будто готовлюсь к битве.

— Хорошо, дай мне подумать…

Я пристально смотрю на него, пытаясь сохранить задиристое выражение лица, но он снова ухмыляется мне, и это творит забавные дела с моими внутренностями.

— Ой! У меня есть один! Что тебе больше всего нравится...

Звук телефонного звонка обрывает меня раньше, чем я успеваю закончить свой вопрос.

Чейз вздыхает, достает из кармана сотовый и смотрит на экран.

— Чёрт. Это мой финансовый директор, звонит по поводу нового проекта. Я должен ответить, — он поднимает на меня глаза. — Ты подождёшь здесь?

Я киваю.

Телефон снова пронзительно звонит. Встав, Чейз начинает подносить его к уху, но останавливается, прежде чем ответить, рука повисает в воздухе. В мгновение ока его глаза возвращаются к моим, и одним резким движением он наклоняется в талии, кладёт свободную руку на диван рядом с моим лицом и, прежде чем я успеваю моргнуть, проводит своими губами по моим в мягком поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Никуда не уходи, — шепчет он мне в губы, и я вижу, что его глаза снова тают. — Нам ещё есть что обсудить, солнышко.

Я сглатываю, зная, что он имеет в виду нас и больше.

— И после этого я с удовольствием расскажу тебе всё о своих любимых вещах, — его голос становится тише. — Может быть, я даже покажу тебе некоторые из них, если тебе повезёт.

Моё сердце подпрыгивает в груди, дико колотясь от смысла его слов. Я просто хотела узнать его любимый город, в конце концов, этот мужчина побывал в тридцати семи странах, но я почти уверена, что у Чейза на уме что-то другое.

Что-то, что заставляет меня терять больше, чем просто самоконтроль.

Я начинаю наклоняться вперёд, не желая, чтобы поцелуй заканчивался... и замираю, когда его телефон звонит снова, громко и настойчиво.

В последний раз прикоснувшись губами и пробормотав проклятие, он ушёл, зашагав к арке через всю квартиру, завернул за угол и исчез из виду, даже не оглянувшись. Должно быть, у него есть личный кабинет рядом со спальней, потому что через минуту я слышу звук закрывающейся двери.

А потом я остаюсь одна в пентхаусе Чейза Крофта, там, где я даже в самых смелых мечтах не представляла, что окажусь, и мысли, опасные мысли о том, как этот властный, раздражающий, неуловимый миллиардер может просто опровергнуть мою теорию о том, что все мужчины (за исключением Марка, конечно) — крысиные ублюдки, начинают мелькать в моей голове.

Я прижимаю руку к животу, пытаясь успокоиться.

Чёрт. Долбаные бабочки снова размножились.

ГЛАВА 18

ДЕТКА

Его уже давно нет.

Если точнее, то его нет так долго, что я забываю о вежливости и начинаю блуждать.

Я играю с пультом дистанционного управления камина, с радостью обнаружив, что ты можешь регулировать не только температуру и размер пламени, но и скорость, с которой оно танцует на решетке, и даже его цвет. Я переключаюсь с синего на красный, с оранжевого на зелёный, чувствуя себя четырёхлетним ребёнком, который научился заставлять автоматическое окно автомобиля подниматься и опускаться.

Круто.

Вернее жарко, ну… вы понимаете, что я имею в виду.

Оставив после своей игры с пультом весело танцующее пурпурное пламя, я обхожу бильярдный стол, затянутый войлоком, и достаю из карманов несколько тяжелых полосатых бильярдных шаров, на каждом из которых золотыми филигранными буквами выгравировано слово "КРОФТ". Немного чванливо, на мой взгляд, но, учитывая, что я никогда в жизни не играла в бильярд, я не из тех, кто может судить.

Я провожу кончиками пальцев по глянцевому дубовому столу, со смутным любопытством размышляя, был ли у Чейза когда-нибудь званый ужин с достаточным количеством гостей, чтобы заполнить все шестнадцать мест. Вероятно, это не семейное собрание Крофтов, это уж точно.

Наконец, я добираюсь до книжных полок, которые с самого начала, если быть честной, были моей истинной целью, и начинаю шурудить его коллекцию. Она обширна, от классики до современной литературы, от поэзии до научной литературы. Книги по деловой практике стоят рядом с томами по средневековой стрельбе из лука, тонкие путеводители красуются рядом с глянцевыми книгами по фотографии. В их размещении нет ни рифмы, ни причины, и это вызывает во мне радостный трепет, стеллажи точь-в-точь как мои собственные беспорядочные, неорганизованные, но самые любимые полки в моей квартире, хотя я почти уверена, что он заплатил за них больше, чем двадцать долларов, которые я потратила на блошином рынке в прошлом году.

Я мягко веду пальцами, поглаживая корешки с благоговением, которое приберегаю только для истинной любви моей жизни — слова и произведения искусства. Долгое время я была в полном восторге, вытаскивала тома, просматривала их обложки, вдыхала их запах. Есть ли на земле что-нибудь, что пахнет так же хорошо, как страницы книги, новой или старой?

Клянусь, они должны разливать этот аромат по бутылкам и продавать его как духи.

Через несколько минут я, наконец, нахожу то, что ищу, тонкий, грязно-белый том с потрескавшимся корешком и ярко-красными буквами.

Сунь-Цзы.

Ухмыляясь, я достаю его, открываю первую страницу и направляюсь к удобному креслу у окна. Я так поглощена, что едва слышу, как на маленьком столике слева от меня звонит телефон. Я подпрыгиваю примерно на тридцать сантиметров в воздух, когда включается автоответчик на стационарном телефоне, и из динамика раздаётся знойный, безошибочно женский, и безошибочно знакомый, голос.

— Чейз, детка, это Ванесса.

Я всё ещё полностью поглощена этим звуком. Этот голос — тот же самый, который я слышала сегодня утром в галерее, шипящий на меня из идеального рта блондинки. Во всей этой драме с Бреттом я совершенно забыла о ней, и о том, что может означать её присутствие в жизни Чейза.

Быстрый взгляд за спину подтверждает, что он всё ещё заперт в своём кабинете, в муках делового звонка.

— Почему ты мне не позвонил? — продолжает блондинка, звуча более прилипчиво, чем пластиковая обёртка. — Ты вернулся в город на несколько недель. Я давно ждала звонка.

Очевидно, она не приберегает этот стервозный тон для обращения к совершенно незнакомым людям, она так же нахальна, разговаривая с автоответчиками.

— Ты же знаешь, я не люблю ждать.

Я не очень хорошо знаю Чейза, но очень трудно представить, что он будет встречаться с такой плаксой. Кроме того, она только что сказала, что он ей не звонил... так что, может быть, они просто друзья, или он бросил её, и она не может отпустить.

Честно говоря, для меня не должно иметь значения, кто эта женщина, потому что мы с Чейзом не вместе, или что-то в этом роде.

Мне должно быть по барабану.

Но всё же меня это цепляет.

— Я скучаю по тебе, детка, — она понижает голос, делая его ещё более соблазнительным

Ладно, может быть, она вовсе и не скулит.

Может быть, она говорит точно так же, как выглядит, высокая и худая, с множеством волос и идеальной кожей.

Чёрт.

— Я не должна была преследовать тебя, Чейз, — шепчет она.

Умная.

— Ну, послушай, детка, я же твоя невеста, — фыркает она. — Разве я не заслуживаю лучшего?

Каждый мускул в моём теле становится абсолютно неподвижным.

— Подумай об этом, детка, — произносит она, а затем щелкает влажным, причмокивающим губами "чмок!".

Книга в моих руках падает на пол, пока я слушаю звук помех на линии, стараясь не блевать, когда все мои страхи, что Чейз Крофт такой же, как и любой другой крысиный ублюдок в моей жизни, сбываются, поражая меня одним быстрым ударом в живот.

Все эти глупые, полные надежды бабочки, роящиеся в моём животе, умирают при ударе.

* * *

Я ни о чём не думаю.

Я просто хватаю свою сумочку с кофейного столика, на котором её оставила, и убегаю, решив не анализировать чувства крайнего разочарования и сожаления, текущие по моим венам. Прислонившись спиной к стене лифта, я держу глаза закрытыми всё время, пока спускаюсь на первый этаж, стараясь не вспоминать ещё одну поездку на лифте, состоявшуюся всего час назад, которая закончилась тем, что я ногами обхватила талию Чейза, а он запустил язык в мой рот.

Он худший из них всех.

Хуже моего отца.

Хуже, чем плевательницы третьего класса.

Хуже, чем Крысиный Ублюдок-Ральф.

Он — Король Крысиных Ублюдков.

От этой мысли мне хочется плакать.

Как только двери лифта пентхауса открываются, я убегаю. Мне не требуется много времени, чтобы найти дорогу через лабиринт коридоров с мраморным полом в главный вестибюль. Я замечаю ряд общественных лифтов, на которых я ездила в последний раз, когда была здесь, и знаю, что побег близок.

Тридцать секунд спустя я пролетаю мимо стойки охраны, пробираюсь сквозь толпу пассажиров, выходящих из здания по пути домой на ночь, и вырываюсь из вращающейся стеклянной двери на тротуар. Я делаю глоток влажного вечернего воздуха, первый настоящий вдох за последние несколько минут, и говорю себе, что всё будет хорошо.

В течение крошечного промежутка времени я не чувствую ничего, кроме сладкого, безмятежного облегчения.

А потом начинаются вспышки фотоаппарата.

* * *

— Насколько всё плохо?

— Это...

— Подожди! — вставляю я, крепко прижимая руки к глазам, чтобы не видеть лица Шелби. Или экран её компьютера. — Соври мне.

— Всё не так уж плохо, Джем.

— В самом деле? — спрашиваю я с надеждой в голосе.

— Нет, не совсем. Ты просила меня солгать тебе, помнишь? Плохо. Ну, очень плохо.

Я падаю на диван Шелби, затхлый, беспружинный, неудобный предмет, который, как она клянется, является антиквариатом, и громко стону. Слава богу, она была дома, когда я приехала. Будучи внештатным графическим дизайнером, она сама зарабатывает себе на жизнь и чаще всего проводит дни вне недавно отремонтированного дома среднего размера, который Пол купил для неё в пригороде четыре года назад, занимаясь пилатесом, кроссфитом, горячей йогой или бог знает какой другой пыткой.

Однажды, когда она потащила меня с собой в спортзал, я провела сорок минут, флиртуя с личным тренером по имени Дрейк и подпрыгивая на тренировочных мячах, как пятилетний ребенок, в то время как она делала миллион хрустов с такой решимостью, что можно было подумать, что над ней стоит сержант-инструктор. Она даже не запыхалась. Что касается меня, я так и не получила номер Дрейка, несмотря на некоторые из моих лучших движений, включая (но не ограничиваясь этим) взмахи волосами и кокетливые улыбки, и у меня не появилось другого шанса, так как Шелби больше никогда не приглашала меня в спортзал.

Шокирует, я знаю.

— Это катастрофа, — бормочу я.

— Да, — у неё практически кружится голова. — Есть много твоих фотографий (слава богу, у тебя был хороший день... ты с прической) и все они имеют восхитительные заголовки, такие как "ПОСЛЕОБЕДЕННОЕ НАСЛАЖДЕНИЕ" и "ДЖЕММУ САММЕРС ЗАМЕТИЛИ, ПОКИДАЮЩЕЙ "КРОФТ ИНДАСТРИЗ". Это потрясающе.

— Шелби!

— Что?

— В этом нет ничего потрясающего. Я чуть не ослепла от вспышек камер у башни Крофт, я ударилась ногой о пожарный гидрант, убегая от толпы репортёров, и таксист, которого мне еле-еле удалось окликнуть, взял с меня двойную плату, потому что я заставила его проделать долгий путь сюда, чтобы за мной не следили, — я вздыхаю. — История едва утихла, папарацци только начали оставлять меня в покое. И на тебе…

— Теперь они точно знают о твоём помпезном романе с миллиардером!

Я приоткрываю глаза и смотрю на неё.

— Это не роман. Мы едва знаем друг друга.

— Ты целовалась, — замечает Шелби. — Дважды.

Я краснею.

— На самом деле…

— О, Боже! Не дважды? — она пищит. — То есть больше, чем два раза?

Я снова стону и снова закрываю глаза рукой.

— Ты что-то от меня скрываешь, сучка! — Шелби хватает меня за руку и отводит её от лица. — Пролей это, как стакан молока.

Я смотрю на неё.

— Люди так не говорят.

— Я говорю так.

— Ну, это не выражение.

— Спроси меня, насколько это меня волнует, — требует она. — Не хочешь спросить? Тогда выкладывай!

Со вздохом я рассказываю ей о поездке в офис Бретта, о том, как Чейз вытащил меня оттуда, и о поездке на лифте, не вдаваясь в подробности о том, что, по-видимому, Бретт — отъявленный сумасшедший. Когда я описываю поцелуй в лифте, она мечтательно вздыхает и начинает таять. К тому времени, как я добираюсь до части о нежном легком поцелуе в квартире Чейза, она практически растворяется в луже эстрогена на диване рядом со мной.

— О, Боже, — выдыхает она, не сводя с меня глаз. — У ТЕБЯ СОВЕРШЕННО БЕЗВКУСНЫЙ РОМАН С МИЛЛИАРДЕРОМ!

— Шелбс! Прекрати.

— Что? — спрашивает она. — Как всё это плохо? Мегасекси, нечестиво богатый, собственнический во всех отношениях мужчина заинтересован в тебе! Не мальчик, как те неудачники, с которыми ты встречалась в прошлом... мужчина.

— Спасибо, — саркастически бормочу я. — Ты заставляешь меня чувствовать себя намного лучше после моего дерьмового дня.

Шелби издает нетерпеливый цыкающий звук.

— Я совершенно не понимаю, почему ты в настоящее время не срываешь с него все предметы одежды. Зубами. Чёрт, если бы я не была за мужем… Уф! Чтобы я сделала с этим мужчиной.

— У тебя есть муж.

— У меня также есть воображение. Активное, — её глаза блестят.

— Отвратительно, — бормочу я. — И к твоему сведению, у меня есть масса веских причин держаться подальше от Чейза Крофта, начиная с того факта, что все мужчины — крысиные ублюдки, и заканчивая тем фактом, что сегодня утром в галерею заглянула женщина и пригрозила мне держаться от него подальше.

— Сучки всегда сумасшедшие, — Шелби пожимает плечами. — В течение последних нескольких лет он возглавлял список "Самых богатых 50 до 50-ти" журнала "ПИПЛ", меня не удивляет, что женщины пытаются заявить о себе, даже если это не их право.

— Да, я тоже так думала... Пока она не позвонила ему на автоответчик, в то время как я была в его квартире. Он был в другой комнате, но я услышала, как включилась голосовая почта.

Её брови поднимаются.

— Она назвала его деткой.

Её брови поднимаются ещё выше.

— И она назвала себя его невестой.

— Что?! — Шелби взрывается.

— Видишь! Он крысиный ублюдок.

— Больше похоже на верховного канцлера Крысиных Ублюдков.

— Точно, — бормочу я, радуясь, что она, наконец, разделяет моё мнение.

С минуту она молчит, что для неё нехарактерно, но потом вдруг бормочет мягким голосом, совершенно не похожим на её обычный оглушительный тон:

— Прости, Джем.

— За что?

— Я вижу, как сильно он тебе нравился.

Я вздыхаю, но не отрицаю этого.

Я не могу.

Потому что она права.

* * *

Мой день быстро меняется от плохого к худшему.

Около шести я еду по Красной линии от дома Шелби в Сомервилле до своей квартиры, только чтобы найти около десяти миллионов репортеров (ладно, может быть, я немного преувеличиваю) перед моим домом.

Я сворачиваю на три квартала в сторону, огибаю задний двор и начинаю выбирать путь через заваленный мусором переулок к заднему входу… только для того, чтобы обнаружить там ещё пять миллионов (возможно, снова преувеличиваю) репортёров, которые, наконец, уловили мои хитрые способы и находятся там с камерами наготове, поджидая меня.

Поднимается крик, когда они замечают меня, вспышки фотоаппаратов щёлкают так ярко, что мои роговицы уже никогда не будут прежними. Толпа бросается вперёд, все кричат одновременно, их голоса сливаются в какофонию, которая обрушивается на меня сплошной волной звука. Омывает меня. Тащит меня под воду. Топит меня.

И это раздражает. Очень раздражает.

Дело в том, что я взрослая.

Я сама плачу налоги (вызывающие головную боль), я вовремя оплачиваю (большую часть) своих счетов, я могу отличить Мерло от Каберне Совиньон (навык, который ускользнул от Джеммы в начале 20-х годов, которая пила вино только из коробки), и я даже наблюдала за Биглоу, котом миссис Хендриксон, в течение недели, когда она уехала навестить своих внуков в Феникс (и он не умер).

Суть в том, что я взрослая.

Я способна справиться со многим.

Но я не могу справиться с этим.

Поток вопросов. Натиск вспышек камер, щёлк-щёлк-щёлк, увековечивая каждое из моих панических выражений на цифровом чипе памяти на всю оставшуюся вечность.

Джемма!

Посмотри сюда!

Джемма!

Улыбнись нам, любовь моя!

— Без комментариев! — я повторяю это снова и снова в тщетной надежде, что они мне поверят.

Джемма!

Чейз — твой парень?

Вы спите с ним?

— Оставь меня в покое! Мне нечего вам сказать! — я кричу, мой голос срывается, руки рвут и царапают, как дикое существо, пока я пытаюсь протолкнуться вперёд, пытаюсь добраться до своей двери. Если я только смогу попасть внутрь, просто уйти прочь…

Камера тычется мне в лицо, её затвор щёлкает раньше, чем я успеваю вскинуть руки, чтобы закрыть лицо.

— Пожалуйста, — мой голос дрожит от паники. С отчаянием. — Я просто хочу домой.

Я снова пытаюсь протолкнуться, но это бесполезно.

Рой слишком плотный. Их так много, они толпятся со всех сторон, я не могу пошевелиться, не могу дышать, ничего не могу сделать, только обхватить руками голову и закрыть глаза, как будто это может заставить их исчезнуть.

Этого нет.

Джемма! Сюда! Джемма!

Расскажи нам о Чейзе!

У тебя есть комментарий по поводу поцелуя?

Вы встречаетесь?

Посмотри сюда, Джемма!

Джемма! Джемма! Джемма!

Джемма Джемма Джемма Джемма Джемма.

Их голоса звучат статично в ушах, внезапно отдаляясь, как будто меня действительно утащили под воду. Между нами есть барьер, барьер, созданный из страха и поражения, и я чувствую, как дыхание становится неровным в горле, когда я борюсь за воздух. Я задыхаюсь от собственного отчаянного желания убежать, от неспособности уйти, и всё исчезает из фокуса, когда я медленно съёживаюсь на грязном тротуаре.

Джемма Саммерс, поставленная на колени кровопийцами.

Побеждённая.

Насколько это жалко?

Внезапно я замечаю разрыв в сокрушительной стене шума, новый голос, сильный и устойчивый, прорывающийся сквозь шум вопросов.

Я не поднимаю глаз, даже когда чья-то рука сжимает мой бицепс в тёплой, успокаивающей хватке. Только когда я слышу знакомый голос у своего уха, мои глаза открываются и фокусируются на мужчине, смотрящем на меня сверху вниз.

Пристальный карий взгляд. Волосы цвета соли с перцем.

Эван.

— Всё в порядке, мисс Саммерс. Я держу вас, — говорит он, и в его голосе столько убеждённости, что я ему верю.

Без возражений я позволяю ему поднять меня на ноги.

— Держитесь поближе ко мне.

Я не спрашиваю его, я просто прижимаюсь лбом к его лопаткам и следую за ним, когда он пробирается сквозь толпу. Как только мы начинаем двигаться, другой мужчина приближается ко мне сзади, одетый в сплошное чёрное, от кожаной куртки до крутых мотоциклетных ботинок, и я каким-то инстинктивным образом понимаю, что он здесь, как и Эван, чтобы защитить меня.

Репортёры отступают, мы продвигаемся вперёд, и менее чем через минуту я поднимаюсь по трём каменным ступеням и стою у дверей, всё ещё окруженная с обеих сторон возвышающимися мужчинами.

— Пароль, мисс, — подсказывает Эван добрым голосом.

Дрожащей рукой я протягиваю руку и набираю код здания. Раздаётся короткое механическое жужжание, лучший звук, который я когда-либо слышала в своей жизни, а затем вход широко распахивается, и я оказываюсь внутри, крики репортёров обрываются, как только металлическая дверь возвращается в свою раму.

Дыхание, которое я задерживала слишком долго, вырывается из моих лёгких с единым облегченным свистом. Я поворачиваюсь и прислоняюсь спиной к стене, закрыв глаза, просто наслаждаясь тишиной в течение долгого времени, пока паника в моём организме медленно утихает.

— Вы в порядке, мисс Саммерс?

Я медленно открываю глаза и фокусирую внимание на двух мужчинах, которые только что спасли меня.

— Просто Джемма, — говорю я, мой голос всё ещё дрожит. — И да, я в порядке. Благодаря вам.

Оба мужчины кивают в унисон, но говорить начинает только Эван:

— Чейз держал нас здесь наготове, на случай, если у вас возникнут проблемы с возвращением в ваше здание.

Даже его люди зовут его Чейз, а не мистер Крофт.

Я убираю эту крупицу информации, игнорируя боль, пронзающую мою грудь, когда перевариваю слова Эвана. Я разрываюсь между счастьем и возмущением из-за того, что Чейз заставил своих людей следить за мной.

"Видишь, он заботится о нас!" — говорит наивная, оптимистичная половина моего мозга.

"...Просто, по-видимому, недостаточно, чтобы сказать нам, что он помолвлен", — добавляет вторая язвительная, горькая половина.

Я игнорирую их обоих, сосредоточившись на мужчине передо мной.

— Я не знаю, как вас благодарить.

Он улыбается, его глаза светятся теплом.

— В этом нет необходимости, мисс Саммерс.

— Просто Джемма, пожалуйста, — говорю я, улыбаясь ему в ответ.
Мой взгляд скользит к другому мужчине, который, как теперь я вижу, когда не нахожусь в агонии от приступа паники, моложе, может быть, чуть за тридцать, с серьёзной стрижкой и такими тёмными глазами, что они напоминают мне взгляд в колодец, глаза, в которые, если смотреть слишком долго, можно просто провалиться, потерявшись навсегда в их глубинах.

— А вы?

Он смотрит на меня, его лицо ничего не выражает, своими тёмными глазами оценивает меня, и только потом прочищает горло.

— Нокс.

— Это имя или фамилия? — спрашиваю я.

Он не отвечает.

Хорошо. Двигаемся дальше.

— Что ж, спасибо, что провели меня внутрь, — я сглатываю. — Я очень ценю это.

Эван и Нокс снова кивают в унисон, что немного жутковато, но, учитывая, что они только что спасли меня и всё такое, я не собираюсь их об этом предупреждать.

— Вы хотите, чтобы мы проводили вас до двери? — спрашивает Эван.

— О, нет, в этом нет необходимости.

Он кивает в знак согласия и лезет в карман, вытаскивая тонкий, совершенно новый сотовый телефон. Это айфон последнего поколения, по которому у меня уже несколько месяцев текут слюнки, но я не могу себе его позволить. Протягивая его мне, он говорит:

— Это ваш.

Мой взгляд устремляется к нему.

— Прошу прощения?

— Чейз хотел, чтобы он был у вас. Его номера уже запрограммированы, так что вы можете связаться с ним в любое время.

Я смотрю на телефон, как на ядовитую змею, готовую выпрыгнуть из руки Эвана и укусить меня.

— Я не хочу.

— Мисс Саммерс, у нас приказ... — начинает Эван.

— Мне всё равно, — решительно говорю я, поднимая глаза к его лицу. — Я не хочу. Вы можете сказать своему боссу, чтобы он засунул его туда, где не светит солнце, насколько я могу судить.

— Мисс... — снова пытается Эван.

— Возьми телефон.

Голос, низкий, рокочущий рык, такой холодный, что я мгновенно покрываюсь гусиной кожей. Мне требуется минута, чтобы понять, что это заговорил Нокс, и когда мой взгляд перемещается на его лицо, я вижу что-то жёсткое в его глазах. Что-то, что не принимает "нет" в качестве ответа.

Вообще.

— Но...

Я едва успеваю произнести свой ответ, как он делает шаг вперёд, выхватывает телефон из рук Эвана и вкладывает его мне в руку. Он такой высокий, что я запрокидываю голову, чтобы держать его лицо в поле зрения, и это всё, что я могу сделать, чтобы не съёжиться от его близости. Всё в нём смертельно, опасно, но именно его глаза, бездонные, чёрные и намного старше его тридцати лет, поистине потрясают меня до глубины души.

— Возьми. Телефон.

— Хорошо, — выдыхаю я, мои пальцы сжимаются вокруг холодного металла в руке, не желая быть объектом этого взгляда ещё на одну вонючую секунду.

Он кивает, поворачивается к двери и исчезает снаружи, не произнеся больше ни слова.

— Не обращайте на него внимания, — говорит Эван, лёгкая улыбка всё ещё играет на его губах. — Его лай хуже, чем укус. По крайней мере, большую часть времени.

С этими словами он подмигивает, разворачивается и следует за Ноксом к двери, оставляя меня наедине с новым телефоном и тысячей вопросов, на которые, как я знаю, вероятней всего, никогда не получу ответов.

ГЛАВА 19

ЯД

Я едва успеваю войти в парадную дверь, как мой мобильный телефон, мой старый, а не новый, блестящий, которым я не собираюсь когда-либо пользоваться, начинает звонить. Со вздохом закрыв за собой дверь, я лезу в сумку, полностью ожидая увидеть имя Крисси на экране. Без сомнения, она только что получила большое количество предупреждений от Гугл.

Но, к моему ужасу, это не Крисси.

Это Эстель.

Чёрт бы всё побрал, меня, наверное, уволят за то, что я рано ушла с работы, причём два дня подряд. Что идеально, учитывая, что всё остальное в моей жизни разваливается, почему бы и моей карьере тоже не развалиться?

— Эстель, мне так жаль, — лепечу я, как только звонок соединяется. — Клянусь, у меня была веская причина не возвращаться на работу после ВИП-встречи. Такое больше никогда не повторится. Пожалуйста, только не увольняй меня.

— Уволить тебя? — спрашивает она с искренним удивлением. — С какой стати мне тебя увольнять?

— Эм…

У меня что, короткое замыкание в мозгу?

— Дорогая, я звоню, поздравить тебя.

Погодите... что?

— Не знаю, как тебе это удалось, но вчерашняя ВИП-персона звонила час назад и купила целую подборку абстракций! — Эстель радостно смеётся. — Он говорит, что в "Крофт Индастриз" перестраивает весь офис, и ему ничего так не хочется, как украсить стены работами наших художников.

Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что сердитые слова Чейза в лифте не были пустой угрозой.

Я куплю столько чёртовых картин, сколько ты захочешь! Куплю всю эту грёбаную коллекцию! Но Бретт больше не твой клиент. Ты меня понимаешь?

— Произошло недоразумение, Эстель...

— А потом, почти сразу после того, как я повесила трубку, в галерею вошёл очень крупный мужчина с очень интересным шрамом и огромным букетом цветов для тебя! Красные розы просто прелесть, вся галерея пахнет божественно. Очевидно, Бретт Крофт, ВИП-персона с сегодняшнего дня, был так доволен, что подумал, что тебе нужна дополнительная благодарность за твои услуги!

Держу пари, что так оно и было.

— Не знаю, что ты сказала, но ты определённо произвела впечатление.

— Эстель...

— И ты даже не рассказала мне о трёх абстракциях, которые продала ему!

— Ну, Эстель, как я и пыталась объяснить...

— Отличная работа! Правда, — она перебивает меня. — Джемма, ma chouchoute⁹, я так рада, что даю тебе несколько дней оплачиваемого отпуска. Ты много работала, и это явно окупается.

— Но, Эстель, если бы ты только позволила мне...

— Никаких возражений! — её тон окончателен. — Ты целую вечность умоляла меня о каких-то личных днях. Какое выражение вы, американцы, используете? Не смотрите на зубы лошади?

— Дарёному коню в зубы не смотрят, — поправляю я, смирившись. — Но, Эстель, нам, правда, нужно поговорить о причине, по которой "Крофт Индастриз"...

— До свидания, Джемма! Увидимся в понедельник.

Линия замолкает, и я медленно убираю телефон, глядя на него, как будто он может дать какие-то ответы. И тут меня осенило.

Сегодня только вечер среды.

А это значит, что у меня четыре полных выходных дня, чего не случалось за все годы, что я работаю на Эстель. И это повод для серьёзного празднования.

Что же, несмотря на то, что моя жизнь (по большей части) пошла прахом и, видя, как десятки репортёров разбили лагерь возле моей квартиры, а парень, в которого я влюбляюсь, помолвлен с другой женщиной, я включаю музыку, ухмыляясь, узнав знакомые мелодии "Американской девушки" Тома Петти и группы "The Heartbreakers", и начинаю кружиться по квартире сумасшедшими, счастливыми кругами, пока мир вокруг меня не превращается в размытые цветные пятна.

* * *

Перекинув сумку через плечо, я выхожу из квартиры и закрываю за собой дверь, один раз поворачиваю ручку, чтобы убедиться, что дверь заперта. Сумка достаточно тяжёлая, чтобы проверить моё равновесие, когда я спускаюсь по пяти лестничным пролётам. Я упаковала достаточно одежды только на несколько дней, но две большие бутылки вина, которые я спрятала внутри, немного утяжеляют вещи.

Когда я достигаю уровня земли, я на мгновение останавливаюсь в коридоре и взбиваю волосы по бокам лица, так что они каскадом падают вниз тёмной завесой, закрывая всё, кроме моих глаз. Сунув руку в сумку, я хватаю потрепанную кепку "Ред Сокс", которую один из моих бывших парней (термин, который я использую в свободном смысле) оставил в моей квартире после пьяной ночёвки несколько лет назад, низко натягиваю её козырек на лоб и надеваю на глаза зеркальные солнцезащитные очки-авиаторы.

Совершенно инкогнито.

Ладно, я знаю, что это не совсем идеальная маскировка, но это лучшее, что я могла придумать за такой короткий срок. И, в любом случае, теперь, когда стемнело, большинство репортёров ушли домой на ночь, так что я смогу без проблем добраться до своей машины.

Я делаю глубокий вдох, убеждая себя, что нет причин волноваться. Я просто распахну дверь и убегу раньше, чем у немногих оставшихся тут репортеров появится шанс остановить меня или сделать какие-нибудь хорошие фотографии.

Проще пареной репы.

На самом деле, если подумать, это не так просто, как кажется, ни фига не проще пареной репы.

Проще самого простого. Как доширак. Или попкорн в микроволновке.

Ну, честно, разве приготовить репу так просто?

В первый и единственный раз, когда я попыталась испечь пирог с репой, он пузырился, и в итоге я получила липкий, ядовитый слой геля, обуглившийся на дне моей духовки, который невозможно было удалить никаким соскабливанием, и сработали все детекторы дыма в здании. Приехали самые настоящие пожарные и эвакуировали всех. Это было так плохо.

Но я отвлеклась.

Я почти добралась до заднего коридора, когда голос эхом разнёсся по пустому коридору, останавливая меня на полпути.

— Собираешься с ночёвкой к своему новому парню?

Я цепенею. Чистый яд в этих словах ударяет мне в спину и омывает меня.

Ральф.

Чёрт.

Я знала, что мы неизбежно столкнёмся друг с другом, в конце концов, мы соседи, но каким-то образом мне удалось избегать встречи с ним с того момента, как я выбежала со стадиона той ночью. Я должна была знать, что моя удача не может длиться вечно. Хотя я не могу не подумать, что, если бы у меня был выбор, я бы предпочла толпу безжалостных репортёров разговору с Ральфом в любой день недели.

— Или он уже бросил тебя? — выплёвывает он, его голос приближается.

Я напрягаюсь, каждый мускул в моём теле готов к действию, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Хмурый взгляд на его лице усиливается, как только наши взгляды встречаются, и я вижу, что гнев вспыхивает, как молния, на его лице, когда я не даю ему удовлетворения от ответа.

— Что, слишком хороша, чтобы говорить со мной, Джемма? — он горько смеётся. — Думаешь, ты лучше меня, потому что позволяешь Крофту трахать тебя?

Я сжимаю руки в кулаки, стискивая лямки рюкзака. Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю несколько сердитых слов:

— Давай будем честными, Ральф. Я всегда была лучше тебя. Тот, с кем я трахаюсь, не имеет к этому никакого отношения.

— Сука, — рычит он, подходя ближе. — Ты заплатишь за то, что сделала со мной.

Недоверчивый смех срывается с моих губ.

— За то, что я сделала с тобой? Ты бредишь? Ты тот, кто изменял мне, игнорировал меня, помыкал мной и подверг меня, возможно, самому скучному сексу в истории секса, — мой голос становится громче, а мои слова убегают вместе со мной. — Быстрый совет для любой девушки, которую ты решишь подвергнуть своему значительному отсутствию очарования в следующий раз: есть другие позиции, кроме миссионерской, Ральф! Множества других. И вот ещё один бесплатный совет: отношение к сексу как будто это гонка, чтобы увидеть, кто быстрее достигнет оргазма, не доставляет удовольствия никому, кроме тебя!

Его хмурый взгляд становится выражением чистой ненависти, и я делаю шаг назад, запоздало понимая, что, возможно, это не лучшая идея — затевать стычку с мужчиной в пустынном коридоре почти в десять вечера, когда большинство моих пожилых соседей давно спят, даже если это всего лишь Ральф — пухлый, ленивый коротышка-Ральф. Я никогда раньше не видела в нём даже отдалённой угрозы, но сейчас, когда он приближается ко мне, его лицо искажено такой яростью, что он почти неузнаваем, я думаю, что, возможно, это было ошибкой.

Большой.

— У тебя длинный язык, Джемма. Никогда не нравилось в тебе это, за исключением очень специфических обстоятельств.

Его глаза мстительно блестят, когда его тонко завуалированный сексуальный намёк бьёт меня, как пощечина.

Никогда не отличался тонкостью, Ральф.

Он делает ещё один шаг вперёд, когда я отступаю от него, расстояние между нами сокращается почти так же быстро, как расстояние между моей спиной и тёмным углом коридора, там, где я никогда не хотела бы оказаться с Ральфом, особенно сейчас, когда он выглядит так, будто его руки чешутся обхватить мою трахею и сжимать, пока в моих лёгких не останется воздуха.

— Это грёбаное видео повсюду, — усмехается он. — Все это видели. Мои друзья. Ребята на работе. Моя грёбаная мать.

Я борюсь с желанием рявкнуть "ну и что?" на него, понимая, что сейчас не лучшее время для очередной насмешки.

— Ты унизила меня на национальном телевидении, Джемма. Видео на "Ютуб" уже набрало миллионы просмотров. Я посмешище. Они называют меня "Мобильным парнем" по радио, по телевизору. Интернет — дерьмо ещё хуже. Я грёбаный мем. И это никогда не закончится. Он там навсегда.

Его дыхание прерывистое, и в его глазах есть выражение, которое мне не нравится, неуправляемый, неконтролируемый, совершенно пугающий взгляд.

— Ты, чёрт возьми, заплатишь, Джемма. Ты должна, блять, заплатить.

Он угрожает мне, я вижу это ясно, как божий день. Но небольшая часть моего мозга всё ещё настаивает на том, что Ральф на самом деле не причинил бы мне вреда. То есть не более чем словами.

Другая, более рациональная часть моего разума думает иначе, и я медленно начинаю расстёгивать сумку, одновременно молясь, чтобы мой мобильный телефон был где-то наверху.

— Отойди от меня, Ральф, сейчас же. Иначе я...

— Что ты сделаешь? Позвонишь в полицию? — он смеётся, подходя ближе. — Им потребуется время, чтобы добраться сюда, Джемма. Слишком долго.

Моё сердцебиение ускоряется, и я отступаю ещё дальше от него, всё ещё торопливо роясь рукой в сумке в поисках телефона.

— Если ты только прикоснешься ко мне, я выдвину обвинение. Ты отправишься в тюрьму, Ральф. Твоя жизнь закончится, я позабочусь об этом.

— Ты уже сделала это, Джемма, когда поцеловала Крофта и выставила меня дураком.

Я спиной упираюсь в стену и вижу вспышку победы в его глазах, теперь, когда он загнал меня в угол. Тело Ральфа преграждает путь передо мной, за моей спиной стена, справа закрытая дверь квартиры, а выход находится в шести метрах по коридору слева от меня. Я могла бы сбежать, но мне не очень нравится идея повернуться к нему спиной, особенно когда он так на меня смотрит. К тому же, с рюкзаком, отягощающим меня, Ральф, вероятно, быстрее меня.

Маленькая часть моего мозга, которая настаивает на том, что Ральф не представляет угрозы, заметно притихла, особенно когда он делает ещё один шаг ко мне. Месть горит в его глазах, тёмное обещание таится в протянутых руках.

Я открываю рот, чтобы закричать, даже когда мои ноги готовятся двигаться, но слышу в коридоре отнюдь не мой собственный голос.

— Джемма, дорогая, это ты?

Голос, удивительно сильный, несмотря на хрупкость его обладательницы, сопровождается приветственным звуком широко распахивающейся двери справа от меня. Ральф застывает, его руки безвольно повисают в воздухе между нами, и я бросаю взгляд на миссис Хендриксон, которая только что появилась в дверях. Её ноги в домашних тапочках, седые волосы в розовых бигудях, и каждый сантиметр её кожи укутан в ночную рубашку с узором огурца, которая закрывает её от шеи до пальцев ног. На руках у неё сидит большой рыжий полосатый кот, мурлычущий так громко, что я слышу его с расстояния в полтора метра.

Я никогда в жизни не была так счастлива кого-то видеть.

— Миссис Хендриксон, — выдыхаю я, в моём голосе слышно облегчение, и мои глаза возвращаются к Ральфу.

Он всё ещё смотрит на меня, но отступил на несколько шагов назад, расширяя пространство между нами. Разговаривая со старухой, я не отвожу от него взгляда:

— Простите, мы вас разбудили?

По правде говоря, я даже ни капельки не сожалею.

— О, нет, мы с Биглоу просто сидели у окна и немного подглядывали, — бесстыдно сообщает она мне, явно не замечая напряжённой атмосферы в коридоре. — А ты знаешь, что мужчина и его жена в соседнем доме подумывают завести кошку? Биглоу это понравится. Он любит сидеть у окна, когда светит солнце, ему будет на что посмотреть днём.

Я киваю, не сводя глаз с Ральфа.

— Это было бы очень мило, миссис Хендриксон, — я сглатываю. — Мне пора идти, но не сделаете ли вы мне одолжение?

— Конечно, Джемма, дорогая. Что?

— Этот коридор немного жутковат ночью. Не могли бы вы понаблюдать и убедиться, что я доберусь до двери в порядке?

Старуха долго молчит, и когда я оглядываюсь в её сторону, я вижу, что она, наконец, заметила трение, гудящее в воздухе. Её пристальный взгляд перемещается с меня на Ральфа в измерительном исследовании, и через несколько секунд понимание просачивается в её мягкие голубые глаза. Она прищуривает их, глядя на Ральфа угрожающим взглядом, который довольно впечатляющий для восьмидесятилетнего человека. Для кого угодно, если честно.

Ральф делает ещё один шаг назад.

— Не хочешь зайти на чашечку чая, дорогая? — спрашивает она меня, не сводя глаз с Ральфа. — Мы были бы счастливы компании, не так ли, Биглоу?

Она гладит кошачью шерсть, и он издает мурлыканье так громко, что мне кажется, воздух вокруг его тела действительно вибрирует.

— Простите, миссис Хендриксон, но сегодня я не могу, — я прикладываю все силы и смотрю на Ральфа, когда говорю следующую часть: — Меня ждут люди. Они будут волноваться, если я не появлюсь.

Конечно, это ложь, но он этого не знает.

— Хорошо, но ты ведь скоро навестишь меня, правда, Джемма, дорогая? — миссис Хендриксон улыбается мне. — Если ты этого не сделаешь, что ж, мне придётся самой разыскать тебя. Ты когда-нибудь встречала моего внука, Бобби?

Я качаю головой в ответ на её, казалось бы, случайный вопрос.

— Он прекрасный молодой человек. Офицер полиции, — её улыбка становится шире, а тон легче воздуха, когда она снова смотрит на Ральфа. — Разве это не здорово? Я уверена, что он сможет выследить тебя, если я не смогу, дорогая Джемма. Вообще-то, я уверена, что он может выследить кого угодно.

Впервые я улыбаюсь. У старушки больше косточек, чем у Ральфа, и угрозы получше.

— Он, похоже, отличный парень, миссис Хендриксон, — говорю я, протягивая руку, и чешу Биглоу за ухом. — Спасибо.

— Не забудь навестить меня, — напоминает она мне, когда я начинаю пятиться по коридору к выходу.

— Не забуду.

Я оглядываюсь на Ральфа и вижу, что хмурая гримаса не исчезла с его лица, но теперь в его глазах, скорее смирение, чем ярость, и я знаю, что он сдался. По крайней мере, сейчас.

Я не спускаю с него глаз, пока ухожу, заставляя себя нацепить невозмутимую маску. Я не позволяю ей ускользнуть, даже когда подхожу к двери, и Ральф говорит мне то, от чего каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

— Это ещё не конец.

Бросив последний взгляд, он сворачивает за угол и исчезает.

Я перевожу взгляд на миссис Хендриксон, всё ещё стоящую на страже в дверях. Она подмигивает мне, и, игнорируя дрожь, вызванную угрозой Ральфа, я ухитряюсь улыбнуться, а затем протискиваюсь через выход, мои ноги готовы бежать к машине.

Из огня да в полымя.

* * *

— Что значит, ты не в городе? — кричит Крисси в трубку. — Где ты, чёрт возьми?

Я вздрагиваю, наклоняясь вперёд, чтобы отрегулировать громкость громкоговорителя, не отрывая глаз от дороги.

— Я еду в Роки-Нек на несколько дней, навестить маму.

— Зачем, ради всего святого, ты это делаешь?

— Мне просто... нужно ненадолго уехать. Взглянуть на всё по-новому.

— Ты можешь здесь по-новому взглянуть на ситуацию!

— Крисси, мы живём в одном городе.

— Бостон и Кембридж технически являются двумя отдельными городами, — отмечает она. — Я к тому, что между нами целая река!

Я фыркаю.

— Пожалуйста, не уезжай. Этот постельный режим, он мне до слёз надоел. Без твоих визитов я сойду с ума. У меня больше нет никого, кто мог бы составить мне компанию.

Способ возложить вину на тебя, Крисси.

— Это всего на несколько дней, — уверяю я её. — И ты не одна, у тебя есть Марк и Винни.

— Марк весь день на работе, а Уинстону одиннадцать месяцев. Не совсем подходящий собеседник, — она глубоко вздыхает. — И как бы я их ни любила, их не целуют в лифтах красивые, чрезвычайно завидные холостяки.

— Вижу, ты разговаривала с Шелби.

Её звонкий смех доносится через линию.

— Возможно, она посвятила меня в некоторые детали. Но это не одно и то же, вторичное! Что я буду делать без тебя, чтобы всё было интересно?

— Отдыхай. Читай книгу. Продолжай растить ребёнка.

— Ты говоришь совсем как Марк, — фыркает она. — Предательница.

Я закатываю глаза.

— Увидимся, когда я вернусь.

— Но...

Прежде чем она успевает начать новую волну протестов, я протягиваю руку и выключаю сотовый, отключая звонок и гарантируя, что предсказуемо настойчивая Крисси не сможет звонить мне до тошноты, пока я не передумаю уезжать из города. Я не лгала о том, что мне нужна свежая перспектива. Я просто не упомянула о том, что убегаю.

От папарацци, разбивших лагерь возле моей квартиры.

От бывшего парня-алкоголика, жаждущего мести.

От сумасшедшего кузена Крофта, который хочет использовать меня, как пешку в своих играх.

Но, в основном, от Чейза.

И от неожиданной боли, которая пронзила моё сердце сегодня днём, когда я услышала голос блондинки на его автоответчике.

Стоило только Эвану и Ноксу уйти, новый мобильный телефон, который они сунули мне в руки, начал звонить, экран осветился сообщением, которое заставило мой желудок перевернуться.

"ЧЕЙЗ ВЫЗЫВАЕТ"

Я нажала кнопку "игнорировать", притворяясь, что не слышу ужасающего предупреждения о новом голосовом сообщении, которое прозвучало из динамиков двадцать секунд спустя. Я не прослушала его сообщение…

Или любое другое, которое он оставлял мне, с двухчасовыми интервалами до конца дня.

Но когда я застегнула сумку и пересекла квартиру, готовая уехать на выходные, я остановилась в последнюю минуту, вернулась к кофейному столику и схватила телефон, прежде чем смогла отговорить себя от этого.

Я не собиралась анализировать, зачем я взяла его с собой.

Потому что мысль о том, что я держусь за единственный кусочек Чейза, который я когда-либо смогу назвать своим... Ну, это было слишком грустно, чтобы даже думать об этом.

ГЛАВА 20

ЦВЕТ

Сетчатая дверь распахивается на скрипучих петлях, и на крыльцо выходит женщина лет пятидесяти. В тусклом свете патио видно, что её платье перепачкано глиной и помято.

— Джемма! Уже так поздно. Что ты здесь делаешь?

— Я тоже рада тебя видеть, мам, — фыркаю я.

Мягкой рукой она игриво хлопает меня по плечу.

— О, тише, ты же знаешь, я рада тебя видеть. Просто было бы неплохо получить хоть какое-то предупреждение, прежде чем ураган "Джемма" обрушится на землю. Немного времени, чтобы привести себя в порядок, заколотить окна, задраить люки…

Я закатываю глаза, сколько себя помню, она всегда называла меня Ураганом Джеммой. Не самое моё любимое прозвище, даже если оно вполне заслуженно. Я провела большую часть своих подростковых лет, вызывая бурю драмы в тихом прибрежном сообществе, где я выросла. В крошечной художественной колонии на берегу гавани в Роки-Нек, в часе езды к северу от Бостона, не было места для неприятностей, но, то немногое, что я смогла найти, я превратила в бурю.

— Очень смешно, мама.

Она радостно улыбается, и это преображает её лицо, всё ещё ошеломляющее, несмотря на множество морщиной смеха, из просто красивого в по-настоящему великолепное. Всю свою жизнь я хотела выглядеть как мать, завидуя её густым светлым волосам, в которых теперь было больше пепла, чем мёда, с прядями седины, пробегающими по ним здесь и там, и её высокой, гибкой фигуре. Вместо этого я получила гены отца, что было в значительной степени его единственным вкладом в мою жизнь.

— Прошло слишком много времени, малышка, — обнимая меня, мама крепко сжимает меня в объятиях почти минуту.

Я вдыхаю её запах — лимон, лаванда и свежевысохшая глина, и мне снова пять лет, все ободранные колени и крокодиловы слёзы, и нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить с помощью объятий и поцелуев.

Когда она, наконец, отстраняется, она держит руки на моих плечах и изучает моё лицо проницательным материнским взглядом.

— Проблемы с мужчинами?

— Что? — восклицаю я, моё сердце бешено колотится.

У мамы нет ни телевизора, ни компьютера, она никак не могла видеть кадры новостей о нас с Чейзом.

— С чего ты решила?

Боже, неужели моя боль настолько очевидна, что даже моя мать может прочитать её на моём лице?

— Ты бледная. Слишком худая. И у тебя мешки под глазами, — её взгляд скользит по моим чертам. — По моему опыту, это чувство "не могу есть — не могу спать" обычно вызывается мужчиной.

У меня чуть не отвисает челюсть.

В молодые годы у Петры Аннабеллы Саммерс было лицо, которое преподносило тысячи предложений, но, ни одно из них она не приняла, даже после моего рождения. Когда я была ребёнком, её скульптуры продавались достаточно хорошо, чтобы содержать нас, поэтому не было необходимости в мужчине, и даже после того, как я переехала в город в восемнадцать лет, она никогда не выражала желания выйти замуж. Насколько мне известно, она не ходила на свидания, как минимум, двадцать шесть лет.

И вот она здесь, пытается исправить мои проблемы с мужчиной.

— Может быть, я просто хотела тебя увидеть, — защищаюсь я, недовольная тем, что так прозрачна.

— Может быть, — тихо соглашается она. — Но я так не думаю.

Я замолкаю.

— Джемма, дорогая, что случилось? — спрашивает она. — Тебя бы здесь не было, если бы тебе не нужно было что-то придумать.

Я вздыхаю.

— Это долгая история, мам.

Она обнимает меня одной рукой за плечо, открывает сетчатую дверь и ведёт меня внутрь.

— Как насчёт того, чтобы я приготовила тебе чашку чая, и ты мне всё расскажешь?

Я бросаю сумку на пол, расстёгиваю молнию и достаю бутылку "Пино Нуар".

— Если под чаем, ты имеешь в виду вино, то я полностью согласна.

Она смеётся.

— Ещё лучше.

Я улыбаюсь.

Хорошо быть дома.

* * *

К тому времени, как я заканчиваю рассказывать ей всю историю, уже далеко за полночь, свечи догорели, а бутылка вина, стоящая на столе между нами, почти опустела. Мама смотрит на меня с мудростью в глазах, но у меня такое чувство, что мне может не понравиться то, что она собирается сказать.

— Тебе нужно его выслушать, — объявляет она, подтверждая мои предсказания.

Я вздыхаю.

— Почему бы тебе хоть раз не встать на мою сторону, мама? — раздраженно спрашиваю я. — Разве ты не слышала ту часть о тайной невесте?

— Вещи не всегда такие, какими кажутся.

— Ну, похоже, он лгал мне с той самой минуты, как мы встретились.

— О, Джемма, ради бога, ты знаешь этого мужчину всего несколько дней... Разве ему не нужно больше времени, чтобы раскрыть свои глубокие тёмные секреты? Разве он не заслуживает шанса?

Она щурит глаза, когда я не отвечаю на её вопрос, но её голос мягок, когда она продолжает:

— Ты слышала только одну сторону истории, и ты сбежала, не дожидаясь, пока услышишь всё. Я научила тебя кое-чему получше, малышка.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

— Нет, если уж на то пошло, ты научила меня, что мужчины: лжецы и обманщики, которые либо уходят сами по себе, либо не стоят того, чтобы их с самого начала держали рядом.

Её глаза становятся грустными, и это заставляет мой желудок сжиматься.

Дерьмо.

— Мама… — шепчу я, мгновенно преисполняясь раскаяния. — Прости, я не хотела…

Она отмахивается от моих слов руками.

— Джемма, я знаю, что не всегда была лучшим образцом для подражания, когда дело доходит до отношений. После твоего отца... — она замолкает, её взгляд отстранён. — Ну, полагаю, я просто никогда не двигалась дальше. И потом, я всегда думала, что тебе лучше видеть во мне сильную, независимую женщину, которой не нужен мужчина, чтобы сделать её счастливой. Вот кто я, кем я вырастила тебя, — её глаза возвращаются к моим. — Но это не значит, что я хочу, чтобы ты отказалась от своего шанса на любовь, малышка. Это не значит, что я хочу, чтобы ты не доверяла хорошему человеку, когда он входит в твою жизнь.

— Ты не знаешь, что он хороший человек, — протестую я. — Ты ничего о нём не знаешь.

— Я знаю, что он тебе нравится, — её губы кривятся в намёке на улыбку. — Достаточно, чтобы приехать сюда и поговорить об этом с твоей матерью. Это говорит мне всё, что мне нужно знать.

Я глубоко вздыхаю.

— Ты невозможна. И даже если бы он мне нравился, это не имеет значения. Между нами ничего бы не вышло. Мы из совершенно разных миров. А ещё есть пресса… если они копнут слишком глубоко... Я не хочу, чтобы тебе было больно.…

— Джемма, — мама протягивает руку и кладёт её поверх моей. — Дело не во мне, а в тебе.

— Я это знаю. Но это, правда, не имеет значения, мама. Это просто... не сработает.

— Ты серьёзно так думаешь? Или ты просто ищешь повод оттолкнуть его, потому что знаешь, что он не такой, как другие мужчины, с которыми ты встречалась? Потому что знаешь, что не сможешь отмахнуться от него или забыть его после пинты пива "Бен и Джерри"?

— Мама...

— Всё потому, что в глубине души ты знаешь, что если ты позволишь себе влюбиться в этого мужчину… он сможет причинить тебе настоящую боль?

Я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза, чтобы не слышать её слов.

— Не знаю, мам. Я больше не знаю, что я чувствую.

Она стискивает мои пальцы.

— Тебе и не нужно, Джемма. Ты просто должна дать самой себе разрешение на надежду.

— На что? — жалобно спрашиваю я.

— На возможность чего-то действительно замечательного. Потому что жизнь без надежды, без любви... это вообще не жизнь.

* * *

Весь следующий день я провожу в солнечной комнате с одолженным холстом и маминой коллекцией масел, рисуя, пока в голове не становится пусто. Музыка тихо доносится из динамиков, но единственный другой звук это мои мазки кисти, когда они скользят, размазываются и накладываются друг на друга, когда часы пролетают незаметно. Мама знает, что меня лучше не беспокоить, не то чтобы она хотела, она изолирована в своей скульптурной комнате, где работает над недавно заказанным произведением для клиента. Когда приходит вдохновение, она, как известно, запирается на целые дни, появляясь только для случайного перекуса или перерыва в ванной.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз изливала свою душу на холст, слишком много времени. У меня так много сдерживаемых эмоций, что мои пальцы практически дрожат от желания выпустить их. Я рисую часами и почти ничего не замечаю. Если бы не постепенное удлинение теней по мере того, как полуденное солнце переходит в сумерки, я бы никогда не узнала, что вообще прошло какое-то время.

Когда я, наконец, делаю перерыв, уже почти время ужина, и мой холст выглядит таким же шизофреническим, как и я, покрытый яркими цветами, которые, казалось бы, противоречат друг другу. Грустный синий цвет сливается со страстным красным, затем расплывается в ревнивую зелень, которая исчезает до трусливого жёлтого, как будто мой разум был вычерпан и вылит на бумагу, каждая эмоция это пятно краски.

Не совсем Пикассо, но это моё, и хотя я истощена как физически, так и эмоционально, я чувствую себя самой собой более чем когда-либо за последние дни. Даже дольше.

Я почти не прикасалась к своим краскам всё время, пока "встречалась" с Ральфом. И даже в предыдущие недели и месяцы я чувствовала себя совершенно лишённой вдохновения каждый раз, когда садилась за мольберт. Я была заблокирована, и я не знала, почему. Хуже того, я ничего не могла с этим поделать.

Ты не можешь заставить искусство.

Но сегодня, сидя здесь, с мыслями о Чейзе, плавающими в моём сознании, я чувствовала себя выразительной, соприкасающейся со своими собственными эмоциями так, как не была с тех пор… может быть, вообще никогда.

Это чудесно и страшно, радостно и душераздирающе одновременно.

Я не могу думать об этом, о нём, поэтому я соскальзываю со стула и поворачиваюсь спиной к красочному холсту.

Подняв руки над головой, я вытягиваю шею и сгибаю спину, посылая мгновенное облегчение своим сведённым судорогой мышцам. Всякий раз, когда я часами занимаюсь живописью, я чувствую себя хрупкой девяностолетней старухой с артритом суставов, как будто затрата такого количества художественной энергии состарила меня на десятилетия, а не на часы.

В животе урчит, я бреду с закрытого крыльца на кухню, надеясь, что в холодильнике есть какая-нибудь еда… и чувствую, как у меня отвисает челюсть.

Потому что мама не сидит взаперти, занимаясь скульптурой в задней комнате.

Она сидит прямо за кухонным столом, потягивая чай, как будто это плевое дело.

А Чейз Властный-это-моё-второе-имя Крофт сидит напротив неё.

* * *

— Привет, — небрежно говорит он.

Мой рот разинут.

— Ты мне тут не приветкайся.

Его брови взлетают вверх.

— Ты не можешь просто взять и сказать "привет", как будто нет ничего такого в том, что ты здесь, в доме моего детства, сидишь за столом напротив моей матери, устраивая долбаное чаепитие.

Его губы изгибаются в бесстыдной усмешке.

— Прости, солнышко, но я так и делаю.

Из моего рта вырывается звук, крик, визг, его нелегко классифицировать, и мой взгляд скользит к маме, которая выглядит слишком довольной собой.

— Мама, скажи мне, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

— Джемма, ты же знаешь, я не люблю врать.

Преданная собственной плотью и кровью!

— Бу... что… — звук снова вырывается из моего горла, на этот раз громче. — Это не…

Они оба удивленно смотрят на меня.

— В чём дело? — наконец мне удаётся спросить.

Чейз встает.

— Ты не отвечала на звонки.

— Это не мой телефон, — немедленно отвечаю я.

— Хорошо, — соглашается он, подходя ближе. — Ты не отвечала на звонок телефона, который я тебе дал.

Я отступаю на шаг, сохраняя безопасное расстояние между нами.

— Когда девушка игнорирует твои звонки, это обычно означает, что она не хочет с тобой разговаривать.

— Ты хочешь поговорить со мной.

— Не хочу!

Он ухмыляется, его улыбка добрая, от которой трусики падают сами по себе, и я чувствую, как несколько бабочек, которых я считала давно умершими, возвращаются к жизни в глубине моего живота.

Идеально. Просто идеально.

Чейз выслеживает меня, и теперь во мне роятся долбаные бабочки-зомби.

— Да, — он делает ещё один шаг ближе. — Ты просто пока ещё не знаешь, что хочешь.

— Это даже не имеет смысла, — огрызаюсь я, но мой гнев звучит слабо, даже для моих собственных ушей. — Как и тот факт, что ты здесь.

Его ухмылка становится шире.

— Джемма, — ворчит мама. — Я не так воспитывала тебя, чтобы ты обращалась со своими гостями.

— Я его не приглашала. Он не мой гость.

Она смеётся и смотрит на Чейза.

— Не обращайте на неё внимания. Она ненавидит сюрпризы. Видели бы вы её на вечеринке по случаю её десятого дня рождения. Я пригласила некоторых своих друзей из "Братьев Ринглинг"¹⁰ — очень хороших людей, которых я встретила после одного из их шоу в Бостоне, хотя акробаты были немного высокомерными, если честно, и когда Джемма вошла и увидела клоунов, она чуть не обмочила свои...

— Мама! — вмешиваюсь я.

Она продолжает, как будто я ничего не сказала.

— Скажем так, моя малышка Ураган Джемма может вызвать настоящий переполох, когда её застают врасплох. А ещё на выпускном вечере в средней школе, я появилась с мегафоном и большим...

— МАМА!

— В общем, Джемма ненавидит сюрпризы, — мама безмятежно улыбается в свой чай. — И клоунов, — добавляет она, подмигнув Чейзу.

Он тихо посмеивается.

— Я буду иметь это в виду.

— Джемма, почему бы тебе не прогуляться с Чейзом по колонии? Покажи ему галереи, гавань. Лодки ещё не спущены на воду, но всё равно красиво, и светит солнце.

— Я...

Слова пересыхают у меня на языке, когда я перевожу взгляд с матери на мужчину, который, я на 99% уверена, преследует меня, понимая, что меня полностью превзошли числом и перехитрили. Смиренный вздох срывается с моих губ ещё до того, как я сознательно признаю своё поражение.

Чейз снова посмеивается, чувствуя победу.

— О, и надень что-нибудь красивое, Джем. Ты в полном беспорядке.

— Мама!

— Джемма! — эхом отзывается она.

Я смотрю на себя, чувствуя, как мои глаза расширяются, когда я вижу забрызганные краской джинсы и мятую майку. Румянец крадётся по моим щекам, когда я понимаю, что на мне даже нет лифчика. Под ногтями краска, на руках скипидар. Волосы собраны в беспорядочный пучок на макушке, и я не могу вспомнить, потрудилась ли я расчесать их сегодня утром.

Я снова вздыхаю и поворачиваюсь к двери.

— Пойду, переоденусь.

Смех Чейза следует за мной в соседнюю комнату.

* * *

В пасмурный, свежий весенний вечер скалистый пляж в нескольких шагах от моего дома неудивительно пустынен. Мы идём вдоль кромки воды, и только звуки маленьких волн, ритмично бьющихся о берег, и редкие крики чаек над головой нарушают тишину между нами.

Гладкие камни миллионов разных форм и размеров потрескивают под нашими ногами, пока мы идём по пустому участку береговой линии, почти ничего не касаясь и не говоря. Как будто был брошен безмолвный вызов, и тот, кто разрушит стену пространства между нами, проиграет.

Ну, я не собираюсь проигрывать.

Нет. Ни за что. Этого не произойдёт.

Ещё несколько мгновений проходят в тишине, и я больше не могу этого выносить.

— Знаешь, ты нарушаешь все мои правила.

Слова слетают с моих губ раньше, чем я успеваю их остановить.

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ! Джемма Саммерс снова проигрывает.

Боже.

С первого дня было совершенно ясно, — моё сердце замирает в груди при слове "отношения", так что давайте назовём это флиртом, это гораздо мягче — здесь есть только один влиятельный игрок, когда дело доходит до переговоров, и его зовут не Джемма. Вероятно, именно поэтому он не потрудился следовать ни одному из моих правил.

Если у вас на руках все карты, вы можете играть в эту игру так, как хотите.

Чейз скептически смотрит на меня.

— Мне понадобится перевод на этот счёт, солнышко.

— Правила, — я не отрываю глаз от пляжа и выдавливаю слова. — Вы должны встречаться с родителями только позже. Гораздо позже. Например, за две недели до свадьбы, за неловким ужином в ресторане с гигантскими кабинками, чтобы никто случайно не соприкоснулся локтями или чем-то ещё.

Он смотрит на меня немного странно, уголки его губ приподнимаются в усмешке.

— И как именно ты это узнала? Из твоего обширного опыта привода мужчин домой, чтобы познакомиться с родителями?

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Ты мне не нравишься.

Он смеётся.

— И, да, так что ты первый парень, который когда-либо встречался с моей матерью — очевидно, я не королева отношений. Но даже я знаю, что есть правила о том, как это должно происходить.

— Откуда ты знаешь правила, если никогда не делала этого раньше? — он усмехается. — Есть ли книга, которую я должен прочитать, со списком этих правил? Может быть, руководство? Какое-нибудь пособие, на которое я мог бы сослаться?

— Нет, умник, — я ещё больше прищуриваю глаза. — Это негласное правило.

— Если это невысказанное, то, как это правило?

Я раздраженно вскидываю руки.

— Это просто запрещено, ясно? На это смотрят неодобрительно.

— Кто?

— Я!

Он качает головой, ухмыляясь.

Я вздыхаю.

— Это как… писать кричащие электронные письма ВСЕМИ ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ, или ощупывать каждое яблоко в куче, в то время как сорок других людей ждут, чтобы подойти к долбаному продукту, или не поднимать огромную кучу какашек, которую ваш доберман оставил дымиться на тротуаре. Ты просто не делаешь этого.

— Ты только что сравнила меня при знакомстве с твоей матерью буквально с собачьим дерьмом?

Я полностью игнорирую его ошеломлённый вопрос.

— Ой! И я твёрдо верю, что должны быть законы против людей, которые говорят по громкой связи в общественных местах. Типа, привет случайному чуваку со старомодным флип-телефоном, мне так не нужно слышать о твоих планах "оторваться" в эти выходные и "обработать дамочек" в клубе с твоими "мальчиками" — я просто пытаюсь спокойно ехать в метро.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя много правил?

— Даже не заставляй мне начинать с людей, которые не перерабатывают отходы, — я возмущенно фыркаю. — Просто выбросьте свои старые автомобильные аккумуляторы в океан, пока вы этим занимаетесь, ненавистники земли!

— Джемма.

Раздувая ноздри, уперев руки в бёдра, я начинаю ходить маленькими кругами.

— Нет ни книги, ни руководства, но есть правила. Основные жизненные правила, которым должны следовать все люди. И я почти уверена, что в самом начале этого долбаного списка, рядом с отсутствием носков с сандалиями и чисткой зубов перед стоматологом, есть правило о том, чтобы не встречаться с родителями до тех пор, пока это абсолютно необходимо. Определённо до тех пор, пока вы не знакомы с этим человеком дольше недели.

— Джемма.

— На самом деле, я не совсем уверена, что это когда-либо понадобится. Свекрови являются одной из главных причин семейных разногласий и разводов. Я где-то читала об этом в Интернете! Хотя, если подумать, это могло быть в Википедии, и я не уверена, насколько фактической или научной является их статистика, но...

— Джемма!

— Что? — рявкаю я, застывая на месте, когда мой взгляд возвращается к нему.

Когда наши глаза встречаются, я понимаю, что последние несколько минут выкрикивала глупости, и мгновенно чувствую, как мои щёки вспыхивают жаром.

Боже, какая я дура.

Но Чейз, похоже, не возражает. На самом деле, он улыбается шире, чем я когда-либо видела.

— Твоя мама была права.

— Хм? — спрашиваю я, блестяще, как всегда.

— Ты действительно ненавидишь сюрпризы.

Он вовсе не извиняется, говоря это. На самом деле, он звучит совершенно довольным собой, сокращая расстояние между нами, так что он полностью вторгается в моё пространство, прижимаясь ко мне.

— Потому что они никогда не заканчиваются хорошо, — шепчу я, вытягивая шею, чтобы сохранить зрительный контакт и стараясь не растаять от его близости.

Его взгляд скользит по моим губам.

— Этот мог бы.

Опасность!

Я заставляю себя отойти и продолжаю идти по пляжу в решительном молчании, решив продержаться, пока не получу от него ответы на некоторые вопросы. В частности, сногсшибательной блондинке, которая может быть или не быть его невестой.

И на этот раз я абсолютно не собираюсь быть той, кто сдастся первой.

(На этот раз серьёзно.)

Мы идём ещё несколько минут, достаточно долго, чтобы моя кровь остыла, а смущение исчезло. Мы почти дошли до конца пляжа, когда он наконец-то начинает говорить:

— Здесь очень красиво.

Чейз останавливается, глубоко засунув руки в карманы куртки, и смотрит на залив.

— Да, — соглашаюсь я, наклоняясь, чтобы поднять маленький плоский камень.
Я проверяю его вес в руке, а затем швыряю в воду, и с удовлетворением наблюдаю, как он прыгает по поверхности... раз-два-три-четыре-пять-шесть, прежде чем погружается в волны и падает на дно гавани.

— Такое чувство, что ты уже делала это раньше.

— Больше раз, чем я могу сосчитать, — я пожимаю плечами. — В Роки-Нек не так уж много дел, особенно для ребёнка.

— Тебе нравилось расти здесь?

Я не смотрю на него, когда отвечаю:

— Было тихо. Красиво. Такое место, которое никто никогда по-настоящему не покидает. Дети вырастают, женятся, покупают дом по соседству с тем, в котором выросли, и цикл возобновляется.

— Ты ушла.

Я киваю.

— Эта жизнь… была не для меня. Я знала это ещё до того, как стала достаточно взрослой, чтобы выразить это словами.

— Никто из парней в городе не привлёк твоего внимания? — спрашивает он игривым тоном. — Никакие школьные возлюбленные не соблазняли тебя остаться?

Я знаю, что он пытается сделать ситуацию лёгкой, но я не могу. Глядя на него, я вспоминаю о том, что никто никогда не искушал меня... по крайней мере, не так, как он.

— Нет, — шепчу я волнам. — Я никогда не была влюблена.

Он молчит, впитывая мои тяжелые слова, как море впитало мой камень, и я продолжаю, прежде чем он успевает заговорить.

— Я имею в виду, конечно, я познала любовь. Я любила — маму, друзей, свою работу. И они любили меня в ответ. Но я никогда не была влюблена, — мой голос падает так низко, что я сомневаюсь, что он услышит мои следующие слова. — Я даже не уверена, что верю в любовь.

Чейз молчит так долго, что я уже сомневаюсь, что он вообще заговорит. Когда он, наконец, отвечает, он говорит то, чего я никак не ожидаю.

— А я верю, — он откашливается. — То есть был влюблён.

Я пытаюсь, и не могу, игнорировать иррациональный укол боли и ревности, который его слова посылают в мою грудь.

— По крайней мере, в то время я думал, что это была любовь, — продолжает он. — Я был молод. Двадцать три, только что окончил колледж. Дедушка к тому времени уже вышел на пенсию и передал контроль над компанией Джеймсону.

— Твоему дяде? — спрашиваю я, вспоминая урок Шелби о семейном древе Крофтов несколько дней назад.

Чейз немного колеблется.

— Да.

Я не вижу, как он двигается, но чувствую, как он делает шаг ближе.

— Джеймсон назначил меня руководителем одного из наших нью-йоркских филиалов. Это был мой первый реальный шанс проявить себя, и, честно говоря, я боялся, что всё испорчу. Тогда-то я и познакомился с Ванессой.

Я украдкой бросаю на него взгляд краем глаза и вижу, что его челюсти плотно сжаты.

— На работе было так много давления, было приятно, когда рядом был кто-то, кто был весёлым, кто-то, кто просто хотел повеселиться и сбросить с себя всю ответственность, накопившуюся вокруг меня, — он сжимает руки в кулаки по бокам. — Это было незадолго до того, как она заставила меня отказаться от деловых встреч и прийти поздно, всё ещё с похмелья после вечера. Сначала выпивка была просто забавой, но потом… это превратилось в нечто большее. Что-то более тёмное. И не успел я опомниться, как меня арестовали за вождение в нетрезвом виде, привлекли к суду по обвинению в нападении за то, что однажды ночью я ударил папарацци, когда был под завязку пьян, и лишили работы, ради которой я так усердно работал. Джеймсон дал Бретту моё место в компании.

Его голос становится таким тихим, таким страдальческим, что я забываю злиться или ревновать и, не задумываясь, протягиваю ему руку. Сначала, когда наша обнажённая кожа соприкасается, его кулак остаётся крепко сжатым, не принимая моего прикосновения. Тем не менее, я не отстраняюсь, и через несколько секунд я чувствую, как его хватка ослабевает, и он позволяет моим пальцам переплестись с его пальцами.

— Тогда я должен был догадаться, что всё это организовал Бретт, но я был слишком потерян, в выпивке, в бунте, в ней.

Он тяжело сглатывает, и я провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони успокаивающими поглаживаниями.

— Я потерял всё... свою гордость, свою работу, своё самоуважение, что только заставило меня крепче держаться за единственное, что у меня осталось.

Я сжимаю его пальцы.

— Ванесса.

Он кивает, всё ещё не глядя на меня.

— Она предложила нам пожениться. К тому моменту я чаще бывал пьян, чем трезв, и я бы согласился на что угодно, если бы думал, что это может снова придать моей жизни какой-то смысл. Поэтому я надел ей на палец кольцо, — он делает глубокий вдох. — Две недели спустя я как-то днём вышел на пробежку в парк. Пошёл снег, и я пораньше отправился домой.

Я сжимаю его руку в своей, чувствуя его беспокойство.

— Я помню, как вошёл, увидел разбросанную повсюду одежду, её лифчик на лестнице, её нижнее бельё, лежащее в коридоре, мужская куртка, брошенная на пороге моей спальни, — его пальцы сжимаются на моих. — Она была в постели с Бреттом.

Я задыхаюсь.

— Он трахал её всё это время, — его голос совершенно ровный, лишённый эмоций. — Она была просто частью его плана по разрушению моей жизни. И это сработало.

Разрозненные кусочки головоломки в моём сознании начинают вставать на свои места, создавая смысл там, где раньше была только путаница. Внося немного ясности в тайну, которой является Чейз Крофт.

Чейз напрягся, когда репортёры спросили о потенциальной помолвке.

Его лицо, когда он вошёл в кабинет своего кузена и обнаружил, что моя рука крепко сжата в руке Бретта.

Неконтролируемый гнев в его походке, в его глазах, в его голосе при одной мысли о том, что Бретт прикасается ко мне, разговаривает со мной.

Боже, неудивительно, что он взбесился.

— Чейз... — мой голос нежен. — Мне жаль.

— Не стоит. Я не сожалею, — он переводит взгляд на меня. — Правда всегда лучше лжи, даже если она причиняет боль. После этого я много работал в попытке вернуть свою жизнь. Я ездил в Европу, в Азию, во все забытые уголки этого мира, которые только мог найти, пытаясь быть кем-то другим. Пытаясь оставить Чейза Крофта позади и стать кем-то лучше, — он сглатывает. — Не знаю, удалось ли мне это. Но я знаю, что изменился. И я научился быть осторожным в том, кому я доверяю. Есть очень короткий список людей, которым я рассказываю о своём прошлом... скажем так, я никого не добавляю легкомысленно.

Он сжимает мою руку, этот маленький жест передаёт больше тысячи красивых слов, и дыхание застывает у меня в горле.

Потому что он доверяет мне.

Он не говорит этого, но это есть в том, как он изложил мне своё прошлое, не уклоняясь от уродства, от боли. И что я дала ему взамен?

Очень мало, кроме недоверия.

Мне вдруг больше всего на свете хочется вернуться к началу всего этого и сделать всё снова на этот раз лучше.

— Прости, Чейз, — шепчу я, чувствуя себя худшим человеком на свете.

Он сжимает мою руку, и мой взгляд снова фокусируется на его лице.

— Тебе не за что извиняться.

Я делаю быстрый вдох.

— Что случилось после того, как ты узнал? С Ванессой, я имею в виду.

— Как только я узнал правду, Бретт отбросил её в сторону, как кусок мусора. В его глазах она выполнила своё предназначение. Она была не в восторге от этого, несмотря на большую плату, которую он дал ей, чтобы она держала рот на замке с прессой. Итак, она вернулась ко мне, появилась на моём пороге. Сказала, что любит меня, что он обманул её. Умоляла меня забрать её обратно.

Я задерживаю дыхание, боясь того, что он скажет дальше.

— Неважно, сколько дверей я захлопываю перед её носом, она продолжает пытаться. Продолжает звонить, — я чувствую, как расслабляюсь, когда он недоверчиво качает головой. — Бретт, вероятно, платит ей за это, надеясь, что это меня заденет, даже после всех этих лет, — он делает паузу. — И учитывая тот факт, что её звонок заставил тебя убежать от меня вчера, я думаю, это работает.

— Прости, — снова шепчу я, по совершенно другой причине. — Мне не следовало убегать, не поговорив сначала с тобой.

Он снова стискивает мою руку, и хотя он ничего не говорит, я понимаю, что он принял мои извинения.

— Почему ты здесь, Чейз? — я заставляю себя спросить. — Зачем ты мне всё это рассказываешь?

Он смотрит на меня, и его зелёные глаза так напряжены, что я прикована к месту.

— В ту секунду, как я увидел тебя, прыгающую на боковой линии, смотря игру, которую ты понимала, болеющую не за ту команду и всё ещё каким-то образом получающую больше удовольствия, чем все остальные на этом стадионе, я понял. Знал, что хочу тебя в своих объятиях, в своей постели, в своей жизни, — его глаза, жидкая раскалённая лава, горящая в моих. — Я привык получать то, что хочу, Джемма.

Я перестаю дышать.

— Тем не менее, я собирался держаться от тебя подальше, держать тебя подальше от всего этого дерьма, даже если это убьёт меня.

— Почему?

— Потому что ты не создана для обмана, лжи или тьмы. Я — тень, а ты — солнце. Ты не такая, как я. Ты просто... другая.

— Плохая по-другому?

— Отличаешься в лучшем смысле этого слова. Мой мир — он монохромный. Чёрное и белое. Но ты… — его голос становится ниже, хриплым. — Ты раскрашена во все оттенки палитры. Ты кричишь о цвете. Чёртова радуга.

Я на мгновение замираю, пытаясь осмыслить его слова.

— В прошедшем времени? — наконец спрашиваю я.

— Что?

— Ты сказал, что собирался держаться от меня подальше. Собирался, а не собираешься, — я с трудом сглатываю. — В прошедшем времени.

Он смотрит на меня, его глаза впиваются в мои, и выражение его лица заставляет моё сердце сжиматься от надежды.

— Я пытался уберечь тебя от этого дерьма с Бреттом. Теперь, когда он знает... ты в этом замешана, нравится мне это или нет, — он подходит ближе, и я запрокидываю голову, чтобы выдержать его взгляд. — Я больше не останусь в стороне, Джемма. Я не могу. Не буду. И мне плевать, кто об этом знает.

— Ты едва меня знаешь, — шепчу я.

— Я знаю достаточно, — его слова так непреклонны, что я не задаю ему вопросов.

На мгновение мы замолкаем.

— Знаешь, ты ошибаешься, — говорю я через некоторое время, снова глядя на воду.

Пауза.

— В чём?

— Ты не только тень и тьма. Может быть, Бретт, может быть, твоя семья, но не ты, — я набираюсь смелости, чтобы сказать следующую часть. — Ты добрый и заботливый, даже если скрываешь это под своим доминирующим, властным, занозистым высокомерием. И когда ты смеешься… — я резко вдыхаю. — Ты заставляешь мир светиться.

Он сжимает мою руку, и я заставляю себя поднять на него глаза. Его глаза горят так ярко, что почти больно встретиться с ним взглядом.

Почти.

— Люди, которые смеются так, как ты, не тёмные, Чейз, — шепчу я. — Не там, где это имеет значение.

Выражение его лица серьёзное, когда он повторяет мои слова.

— Ты едва меня знаешь.

Я делаю паузу.

— Думаю, я знаю достаточно.

А потом, прежде чем я успеваю подготовиться, он обхватывает меня руками, склоняет голову к моей и целует меня так, будто весь остальной мир может отправиться в ад, потому что всё, что имеет значение, это мы, это наши губы, прижатые друг к другу, и руки, сплетённые в объятия, которые я не смогла бы разорвать, даже если бы захотела.

ГЛАВА 21

КРУШЕНИЕ

Как раз в тот момент, когда всё начинает налаживаться, — руки скользят под подол, языки присоединяются к движению, — Чейз прерывает поцелуй, отстраняется и прижимается лбом к моему лбу. Наше торопливое дыхание смешивается в пространстве между нашими лицами. Протестующий стон срывается с моих губ, и Чейз трётся носом о мой.

— Сейчас мы возвращаемся в город. В частности, в мою квартиру. Точнее, в мою постель, — говорит он грубым голосом. — Мы не покинем её, пока не выясним, что между нами происходит, так что, возможно, ты захочешь очистить своё расписание, солнышко. У меня такое чувство, что это займёт некоторое время.

В его словах есть безошибочное обещание, которое заставляет меня дрожать.

— Такой властный, — игриво шепчу я, глядя ему в глаза. — Это заставляет меня задуматься…

Его глаза напряжены, наблюдая, как мои губы формируют слова.

Я наклоняюсь ближе.

— Вы такой властный во всех аспектах своей жизни, господин генеральный директор?

Он не отвечает.

Вместо этого он переплетает свою руку с моей, поворачивается и начинает тащить меня обратно к дому, его длинные шаги поглощают участок пляжа так быстро, что я практически бегу, чтобы не отстать.

— Чейз!

Его темп не замедляется.

— Чейз!

Он останавливается так резко и быстро, что я чуть не врезаюсь ему в спину. Я открываю рот, чтобы спросить его, какого чёрта он думает, что делает, но прежде чем я успеваю издать хоть один звук, его глаза впиваются в мои, и слова испаряются на моём языке.

Чёрт возьми.

Его глаза не просто тёплые, они кипят от страсти, от чистой потребности, и я понимаю, что он держится за свой контроль на волоске. Я интуитивно знаю, что если я буду давить на него дальше, в этот же миг я окажусь голой на камнях под моими ногами быстрее, чем вы сможете сказать "секс на пляже".

Я не слишком гордая, чтобы признать, что подумываю проверить эту теорию.

Я взглядом слежу за его ртом, когда он делает шаг ближе.

Опасность!

— Неважно, — шепчу я, размышляя о последствиях публичного обвинения в непристойности и, что более важно, о не очень веселых побочных эффектах попадания песка в места, куда песок не должен попадать.

Он кивает, делает глубокий вдох через нос, чтобы восстановить контроль, и снова начинает тянуть меня к дому.

На этот раз я не протестую.

* * *

— Позвони и отметься, когда вернёшься. Я хочу убедиться, что ты дома в безопасности.

Я наклоняюсь и целую маму в щеку, руками сжимая её гибкое тело в крепком объятии.

— Спасибо, что позволила мне остаться у тебя прошлой ночью. И за, ну… ты знаешь.

Мне не нужно этого говорить, она знает, что я имею в виду.

За то, что привела ко мне Чейза.

Она отстраняется и смотрит мне в глаза, обхватив руками моё лицо.

— Он хороший парень, малышка. Хранитель. Дай ему шанс.

— Я постараюсь.

Уставившись на меня, она понижает голос до шепота:

— Не каждый мужчина как твой отец.

— Я знаю это, мама.

— Знать что-то и верить в это — две разные вещи, детка, — она качает головой. — Твой отец... Ну, это было просто невезение. И я… ну, я знаю, что не была лучшей матерью...

— Мама! Не говори так.

— Я излишне художница, слишком рассеянная, чтобы убедиться, что твои обеды упакованы и твои разрешения подписаны, слишком легкомысленная и эксцентричная, чтобы дружить с другими матерями. Ты была более организованной, чем я, когда тебе было всего семь лет. В большинстве случаев в этом доме был только один взрослый, и, детка, это была не я.

— Мама… — шепчу я тихим голосом.

Но я её не поправляю. Это правда.

— Джемма, я пытаюсь сказать, что ты никогда не позволяла себе быть ребёнком. Всю свою жизнь ты слушала свой разум, а не сердце, отговаривала себя от окончания художественной школы, потому что было непрактично залезать долги, говорила себе отложить открытие собственной галереи, потому что не хотела отказываться от льгот по работе, решила продавать произведения других людей, потому что это было более безопасным, чем пытаться продать своё собственное. И ни для кого не секрет, что ты всегда выбирала только эмоционально недоступных мужчин, потому что с ними у тебя никогда не было шансов разбить своё сердце.

Я смотрю на неё.

— Есть ли во всём этом смысл?

Она вздыхает.

— Ты предпочитаешь практичность страсти, как и всегда. И, может быть, это моя вина, что я взвалила на твои плечи слишком много обязанностей, когда ты была слишком молода, чтобы справиться с ними, — её глаза блестят от непролитых слёз. — Прости меня за это, малышка. Это правда. Если бы я могла вернуться и сделать всё по-другому, я бы это сделала.

Она делает глубокий вдох, руками сжимая моё лицо.

— Жизнь это большая, жирная неразбериха. Нет никакого порядка или причины для большинства из того, что произойдёт с тобой, прежде чем ты превратишься в пыль и исчезнешь из памяти, и ты ничего не можешь с этим поделать. Всё, что ты можешь сделать, это найти кого-то, кто превратит этот абстрактный хаос в произведение искусства... и никогда не отпустит.

— Мама… — говорю я срывающимся голосом.

Она сдерживает слёзы.

— Я не знаю, подходит ли тебе тот мужчина, который ждёт на нашей подъездной дорожке — только время может тебе это сказать. Но я знаю, что ты заслуживаешь любви больше, чем кто-либо на этой земле и, в конце концов, она найдёт тебя, даже если ты будешь продолжать пытаться избежать этого, — мама смотрит мне в глаза, выражение её лица более серьёзное, чем я когда-либо видела. — Мой единственный совет: когда ты начнёшь падать, не отговаривай себя от этого, правильный мужчина будет там, внизу, чтобы поймать тебя. Рискни. Живи бесстрашно. Люби безрассудно. Но самое главное, просто люби.

* * *

— Ты молчишь.

Слова Чейза возвращают меня в настоящее. Я смотрю на него, любуясь его профилем, пока он с привычной лёгкостью управляет "Порше". Сегодня никакого лимузина, Чейз дал Эвану выходной, когда решил поехать в Роки-Нек. Очевидно, он не любит привлекать шофера без крайней необходимости, что, к несчастью для него, происходит большую часть времени, теперь, когда он живёт в городе. Он заверил меня, что Нокс заберёт мою машину позже вечером и доставит её обратно к моей квартире раньше, чем я даже замечу её отсутствие.

Меня это не волнует, во всяком случае, я ей почти не пользуюсь, и, кроме того, я слишком увлечена мысленным воспроизведением прощальных слов матери, чтобы сильно беспокоиться о своей дерьмовой машине. На самом деле, так погружена в себя, что сорок пять минут молчания проходят для меня незаметно. Мы почти вернулись в город, когда Чейз смотрит на меня, его брови обеспокоенно приподняты.

Не могу винить его, не думаю, что когда-либо за всю историю своего существования я так долго молчала.

— Всё в порядке?

— Прости, — вздыхаю я. — Я просто думала о маме.

— Вы часто видитесь?

— Не так часто, как следовало бы, учитывая, что она живёт всего в часе езды.

— Она не такая, как я ожидал, — он качает головой, на его губах играет улыбка. — Когда сегодня утром ко мне в кабинет вошла секретарша и сказала, что на линии мисс Саммерс, я подумал, что это ты.

Я смеюсь над этим.

— Полна сюрпризов, моя мама.

— И полна жизни, — его улыбка становится шире. — Вы двое ведёте себя скорее как сёстры, нежели мать и дочь.

— Она была моим лучшим другом с самого рождения, — в моём голосе звучит тоска. — Она всегда была классной мамой, мои школьные друзья приходили, чтобы потусоваться с ней, даже когда меня не было дома. Всегда были люди, которые входили и выходили, музыканты, художники, другие эклектики, которых она приводила домой, как бродячих собак, — я ухмыляюсь. — Говорят, чтобы вырастить ребёнка, нужна целая деревня. Мама восприняла это выражение буквально.

— Ты скучаешь по ней, — тихо говорит он.

Я киваю в подтверждение.

Он делает паузу.

— А... твой отец? Его нет на горизонте?

Я по-прежнему сжимаю руки в кулаки на коленях.

— Нет.

Чейз кивает.

После нескольких минут молчания напряжение покидает меня, когда я понимаю, что он не собирается требовать ответов, которые я ещё не готова дать. Я даже обожаю его за это.

— Ты никогда не говоришь о своих родителях, — тихо говорю я, глядя на него. — Только твой дед, твой дядя, твой двоюродный брат...

Он молчит в течение долгого, напряжённого момента.

— Они умерли, когда мне было пять, — наконец говорит он. — Автомобильная авария.

— О, Чейз… — я протягиваю руку и кладу её ему на колено. — Мне жаль.

— Это было очень давно, — говорит он, как будто любое количество времени может сделать внезапную потерю обоих родителей менее душераздирающей. Его голос становится далёким, когда он просачивается сквозь воспоминания. — Однажды вечером они поехали домой, в наш летний домик в Манчестере. Они провели ночь на каком-то благотворительном мероприятии компании. На улице шёл дождь, очень скверный. Дороги были скользкими, — он делает вдох, и я вижу, как его пальцы сжимают руль. — Они были почти дома. Я ждал их, помню, мне хотелось пожелать им спокойной ночи, чтобы мама уложила меня спать, а не нянька.

— Чейз…— я крепче сжимаю пальцы, лежащие на его бедре. — Тебе не нужно…

— Я знаю. Я хочу, — он тяжело сглатывает, а затем продолжает: — Там есть старый узкий мост, едва ли достаточно широкий для двух машин, который ведёт через залив, ты должен пересечь его, чтобы добраться до дома, — он делает глубокий вдох. — Мой дед сказал мне много лет спустя, что они поссорились, когда уходили с благотворительного бала. Так что, может быть, они всё ещё ссорились по дороге домой. Отвлекались. Сердились. Я не знаю... Я никогда не узнаю наверняка. Но каким-то образом отец потерял контроль над машиной.

Я не могу дышать, не могу двигаться, не могу говорить.

— Они упали в воду. Рухнули на дно. Я прождал всю ночь, но они так и не вернулись домой, — его слова звучат смиренно, но он не может скрыть боль. — На следующей неделе я переехал к дедушке. С тех пор я не возвращался в тот дом.

— Чейз... — мой голос срывается на его имени.

Он смотрит на меня, и от горя в его глазах у меня перехватывает дыхание.

— Как я уже сказал… это было очень давно.

— Может быть… — я делаю паузу, не желая давить на него слишком сильно.

Его взгляд смягчается.

— Может быть, что, Джемма?

— Может, тебе стоит вернуться, — мягко говорю я. — Может быть… тебе следует попрощаться.

Его челюсть начинает тикать, верный признак того, что он пытается успокоиться.

— Если ты хочешь… — я замолкаю, чувствуя себя глупо. Прочистив горло, я пытаюсь снова. — Если хочешь, я поеду с тобой, Чейз. В любое время, когда захочешь.

Он резко кивает, его пальцы сжимаются сильнее, и, если бы я не знала его лучше, я бы поклялась, что его глаза чуть-чуть остекленели. В этот момент мне хочется обнять его, утешить, больше, чем когда-либо в жизни.

— Может быть, когда-нибудь, — наконец говорит он мягким голосом.

— Хорошо, — шепчу я в ответ, больше ничего не говоря.

Я не собираюсь форсировать этот вопрос, не тогда, когда он уже доверил мне гораздо больше, чем я когда-либо ожидала.

* * *

Не успеваю я опомниться, как мы возвращаемся в городскую черту и останавливаемся у моего дома, крыльцо которого освещено тусклыми уличными фонарями. Когда он паркуется и выключает двигатель, я удивлённо смотрю на него.

— Зачем мы здесь? Я думала, мы… — я краснею. — Едем к тебе домой.

— Тебе нужна одежда.

— Что?

— Одежда, Джемма, — его рот дёргается от веселья, хотя глаза смертельно серьёзны. — Достаточно на выходные. Может быть, дольше.

Я ошеломлённо смотрю на него.

— Почему?

— Я уже говорил тебе, что нам нужно разобраться с дерьмом.

— И?

Его глаза мрачно блестят.

— Ты останешься у меня в обозримом будущем, пока всё не уладится.

— Нет, не собираюсь! — я усмехаюсь.

— Джемма, — он качает головой. — Это происходит между нами.

— Ты не можешь просто в одностороннем порядке принимать эти решения и командовать мной.

— Вообще-то, могу.

Бесстыдно ухмыляясь, он наклоняется ко мне, так что его губы практически касаются моих, и хватает мою дверную ручку. Когда он говорит, я чувствую, как каждое слово складывается у меня во рту, прежде чем звук достигает моих ушей.

— Вытаскивай свою задницу из машины, солнышко. Мы поднимемся в твою квартиру, возьмём кое-какую одежду, а потом поедем ко мне и ляжем в мою постель.

Мой рот открывается от его наглых слов, а он ещё даже не закончил.

— Или, если ты хочешь поспорить со мной, мы можем подняться в твою квартиру, снять кое-какую одежду, остаться у тебя дома и лечь в твою постель, — его нос соприкасается с моим. — В любом случае, это произойдёт.

Прежде чем я успеваю взорваться на него за то, что он уничтожил все предыдущие записи о властной альфа-мужественности, он распахивает мою дверь, отстраняется от моего тела и выскальзывает со стороны водителя на улицу. Я едва успеваю моргнуть, как он уже обошёл "Порше" спереди, рывком распахнул мою дверь и вытащил меня на тротуар за собой.

Я смутно замечаю, что он перекинул мой рюкзак через плечо, но большая часть моего внимания сосредоточена на новостном фургоне, который с грохотом останавливается перед моим зданием.

Только не снова.

— Чёрт, — ругается Чейз. — Пошли.

А потом мы бежим к двери, смеясь и ругаясь, поднимаясь по ступенькам, а репортёр кричит нам в спину.

Чейз! Джемма!

Посмотрите сюда!

На периферийных устройствах вспыхивает ослепительная вспышка камеры, но я игнорирую её. Не отрывая глаз от клавиатуры, набираю код здания и пробираюсь внутрь, преследуемая по пятам. Когда дверь захлопывается, я приваливаюсь к ней спиной, задыхаясь от смеха, пытаясь осознать всю нелепость моей жизни с тех пор, как я встретила Чейза. Чем больше я думаю об этом, тем громче моё неженственное фырканье становится, пока в уголках моих глаз не появляются слёзы.

— Джемма.

Чейз подходит ближе, выражение его лица настороженное. К этому моменту я уже практически в истерике, так что не могу винить его за то, что он смотрит на меня так, будто я в двух кликах от полёта над гнездом кукушки.

— Сделай глубокий вдох.

Я взглядом встречаюсь с его глазами.

— Папарацци снова разбили лагерь у моего дома.

Он кивает.

— Четвёртый день подряд.

Он снова кивает.

— Они только что заметили нас вместе, — к этому моменту я так сильно смеюсь, что едва могу отдышаться. — А это значит, что они станут ещё безумнее.

— Джемма.

— С таким же успехом они могли бы переехать сюда! — я хриплю между смешками. — Думаю, что на первом этаже есть свободная квартира, может быть, они могут превратить её в какую-нибудь комнату для перекусов, как на съёмочных площадках, где все репортёры могут заправляться между передачами. Я имею в виду, что они здесь так часто, сейчас, это просто практично...

Мои слова обрываются, потому что внезапно губы Чейза опускаются на мои в твёрдом, строгом поцелуе, который крадёт дыхание из моих лёгких. К тому времени, как он закончил, мы оба тяжело дышим, и я едва могу вспомнить, почему я была так взвинчена всего несколько минут назад. Трудно вспомнить своё собственное имя, когда он руками обхватывают моё лицо, а его губы на расстоянии волоска от моих. Большим пальцем он нежно гладит хрупкую кожу под моим глазом, но его взгляд темнеет от страсти.

— Лучше? — хрипло спрашивает он.

Я вздыхаю.

— Это никогда не станет более нормальным, не так ли?

Он наклоняется чуть ближе, так что его губы касаются моих в призрачном поцелуе.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но нет. В моей жизни нет ничего нормального, и пока ты со мной, твоя тоже не будет нормальной.

— А я? — я не могу не спросить.

Его брови поднимаются.

— С тобой? — добавляю я.

— Это зависит от тебя, солнышко.

Мои глаза практически вылезают из орбит.

— Подожди…

Его брови поднимаются выше.

— Ты действительно позволяешь мне что-то решать? — спрашиваю я дразнящим голосом. — Кто-нибудь, принесите календарь! Отметьте дату! В этот исторический день Чейз Крофт действительно кое-что уступил Джемме Саммерс!

Он ухмыляется, обнимает меня одной рукой за плечи и оттаскивает от двери.

— Не привыкай к этому, — ворчит он, но я могу сказать, что под грубостью его тона, он смеётся.

Когда мы поднимаемся по лестнице, я пересекаю лестничную площадку и подхожу к двери своей квартиры.

— Это моя, — говорю я ему, чувствуя прилив запоздалого беспокойства, когда понимаю, что собираюсь показать Чейзу свою квартиру, мою грязную, крошечную, разномастную квартиру, которая, в целом, меньше, чем главная спальня на его чердаке.
Меня это не очень волнует, но я испытываю настоящую панику при мысли о том, что он увидит мои работы.

Они повсюду, холст за холстом, развешаны по стенам, прислонёны к мебели.

Все картины, которые я слишком боялась выставлять на всеобщее обозрение, внезапно станут заметной частью тура по квартире Джеммы Саммерс. С таким же успехом я могла бы вытащить своё всё ещё бьющееся сердце из груди и передать его ему — это, вероятно, было бы менее личным.

Нерешительно взявшись за ручку, я поворачиваюсь к Чейзу лицом.

— Каковы шансы, что ты готов подождать здесь?

Он ухмыляется, как будто думает, что я очаровательна, и я знаю, что шансы равны абсолютному нулю.

— Открой дверь, Джемма.

Я вздыхаю, потому что он, должно быть, самый властный, самый раздражающий человек в истории человечества.

А потом я открываю дверь.

* * *

— Я знаю, что это не Тадж-Махал, но... — дыхание вырывается из моих лёгких, когда дверь широко распахивается, и я вижу свою квартиру. — Срань господня.

Я чувствую, как Чейз делает шаг ближе ко мне, так что торсом прижимается к моей спине, и я знаю, что он даёт мне свою силу, а также защищает меня от любых невидимых угроз. Я едва замечаю это, мои глаза прикованы к катастрофе передо мной.

Это беспорядок — полный разгром, как будто чёртов торнадо пронесся по городу, пока меня не было, ущерб каким-то образом обособился в моей квартире. Мой любимый красный диван перевернут на бок, набивка вырывается из подушек, которые выглядят так, будто их разрезали зазубренным лезвием. Мой обалденный журнальный столик с блошиного рынка превратился из намеренно асимметричного в совершенно нефункциональный, две его ножки отломаны, а в глянцевом дереве есть глубокие выбоины, которые не сможет исправить никакое количество лака. Книжные полки перевёрнуты, сотни книг в мягких обложках валяются грудами на полу, их обложки сорваны, а страницы помяты.

Моё сердце бьётся так громко, что заглушает звук Чейза, быстро говорящего в свой мобильный телефон позади меня.

Даже отсюда я вижу, что бирюзовый холодильник подвергся такому же обращению, и то немногое, что у меня было внутри, разлилось по полу в жидком беспорядке. Моя вычурная, но функциональная лестница для гардероба больше не свисает с потолка спальни, она была сорвана вместе с облаком штукатурки и выброшена через тонкое стекло французских дверей. Пыль с потолка и осколки стекла присоединяются к тысячам плавающих перьев на полу, либо Росомаха играл с моими павлиньими подушками, либо кто-то разрезал их с той же решимостью, что и подушки моего дивана.

Ни один предмет мебели не подлежит восстановлению.

Моя одежда в клочьях.

Я определённо не получу страховой депозит обратно.

Я принимаю всё это с каким-то отстранённым ужасом. Это ужасно, но, по большей части, я в порядке.

Имущество можно заменить.

Двери можно восстановить.

Моё сердцебиение начинает замедляться до нормального, и я, честно, очень горжусь собой за то, что держу себя в руках…

Пока мой взгляд не перемещается на стены.

Я была так поглощена разрушениями, усеявшими пол вокруг меня, что даже не взглянула на свои картины. Так что я даже не заметила, что крушение простирается на красочные полотна, на которые я потратила последние пол десятилетия, вкладывая в них каждую частичку своего сердца и души.

Звук вырывается из моего горла, когда я начинаю движение, проносясь через порог в место катастрофы, которое раньше было моим домом.

— Джемма, подожди! — Чейз зовёт, но я не останавливаюсь.

Стекло хрустит под моими ногами, и я руками разрываю поролон подушки и измельченное дерево, пока прорубаю путь через обломки. Когда я добираюсь до дальней стены, где стояло большинство моих картин, я падаю на колени, едва вздрагивая, когда осколки разрывают мои джинсы и глубоко врезаются в мою плоть. Эта боль ничто по сравнению с болью в груди, когда мои пальцы скользят по толстым слоям масла на испорченных холстах передо мной.

Ножа было бы достаточно, чтобы уничтожить их, но тот, кто это сделал, действительно сделал всё возможное, потому что в дополнение к глубоким порезам, разрывающим полотна в клочья, полосы чёрной аэрозольной краски покрывают многие работы. Слова выпрыгивают на меня, вызывая ненависть там, где раньше было искусство.

СУКА

ПОТАСКУХА

ШЛЮХА

Массивные буквы кричат на меня, их сердитое послание безошибочно узнаваемо. Совершенно ясно, что это было не случайное ограбление, не случайное проникновение. Это было личное. Намеренное.

Кто-то так сильно меня ненавидит.

Я чувствую себя так, словно меня ударили кулаком в живот, осознание этого поражает меня, как физический удар. Мне хочется плакать, я чувствую, что должна плакать, но я слишком потрясена, слишком зла, чтобы чувствовать настоящую печаль. Положив руки на кровоточащие коленные чашечки, я не отвожу взгляда от своих разрушенных произведений искусства, даже когда чувствую тепло Чейза у себя за спиной. Я не протестую, когда его руки скользят вокруг меня, одна под моими коленями, другая за плечами, и он поднимает меня с пола в свои объятия, прижимая к груди, как будто я что-то, что нужно держать близко, что-то драгоценное, что-то бесценное. Я так оцепенела в этот момент, что не сомневаюсь в этом. Я просто поворачиваю голову к его шее и позволяю его сильным рукам поглотить безжалостную дрожь моего тела.

* * *

Проходит время.

Я не уверена, насколько намного, на самом деле, я действительно замечаю это только потому, что внезапно мы оказываемся на лестничной площадке перед моей квартирой, и там стоит Нокс, его лицо сурово хмурится, когда он шагает к нам и осматривает квартиру напряжёнными, сердитыми глазами.

— Никакого взлома, — категорически заявляет он.

Руки Чейза сжимаются вокруг меня.

— Полиция уже в пути.

— Я поговорю с ними. Убирайся отсюда, позаботься о ней. Я зайду позже, когда будут новости.

— Спасибо.

Мужчины обмениваются кивками, и мы снова двигаемся. Всё моё тело подпрыгивает в такт шагам Чейза, когда он несёт меня вниз по лестнице, не сбавляя шага, как будто мой вес едва ли заслуживает внимания.

— Я могу идти, — говорю я ему дрожащим голосом, несмотря на все мои усилия.

Он игнорирует меня.

— Чейз, отпусти меня.

— Нет.

Он звучит так раздраженно, что я решаю не спорить с ним.

Мы протискиваемся через парадные двери как раз в тот момент, когда две полицейские машины останавливаются у моего дома. Офицеры кивают Чейзу, вылезая из машин, и не успеваю я опомниться, как они окружают нас со всех сторон. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что они расчищают путь от дверей до тротуара, где припаркован "Порше", чтобы папарацци не могли приблизиться к нам.

Очевидно, Чейз не преувеличивал значение имени Крофт.

В мгновение ока я снова на ногах, пока он открывает пассажирскую дверь, но прежде чем я успеваю сориентироваться, он снова поднимает меня, укладывает моё тело на сиденье и закрывает меня внутри машины. Я слышу, как он благодарит офицеров, смотрю, как он обходит машину спереди и садится на водительское сиденье. Едва его дверь захлопнулась, как двигатель заводится, и мы уже отъезжаем от тротуара, оставляя позади обломки моей прежней жизни.

Я не оглядываюсь.

ГЛАВА 22

ВОЖДЕЛЕННЫЙ

— Пей.

Чейз впихивает мне в руку небольшой стакан с янтарной жидкостью, затем устраивается на диване напротив меня. В лофте темно, только свет от мягкого пламени в газовом камине освещает пространство. Тёмные тени танцуют на точёных чертах лица Чейза, придавая ему затравленный вид. Не то чтобы это было ему нужно, после событий сегодняшнего вечера он и так выглядит достаточно измученным.

Крепко обхватывая пальцами стакан, я подношу его к губам и делаю нерешительный глоток. Тёплый ожог скотча скользит по моему горлу и распространяется по пустому желудку, мгновенно успокаивая меня.

— Сам не будешь? — спрашиваю я, глядя на него через огонь.

Он качает головой.

— Я не очень часто пью.

Я киваю, вспоминая его рассказ о Ванессе.

Сначала выпивка была просто для развлечения, но потом… это превратилось в нечто большее. Что-то более тёмное.

Я смотрю на стакан в своих руках.

— Тебя не побеспокоит, если я пью?

— Нет.

Я делаю ещё один глоток, чувствуя себя менее хлюпкой, чем за последние несколько часов, когда алкоголь распространяется по моему организму.

— Джемма.

Я поднимаю глаза, когда он произносит моё имя.

— Мы позаботимся об этом, — его слова — обещание. — Нокс имеет дело с полицией, и он лучший в своём деле. Кто бы это ни сделал, Нокс узнает.

— Вряд ли, нужно искать очень далеко, — мрачно бормочу я.

Наступает тишина, и через мгновение Чейз грубо откашливается.

— Ты знаешь, кто это сделал?

Я опускаю глаза, невзлюбив его пугающе-напряженный взгляд.

— Я не знаю ничего, кроме того факта, что внезапно моя тихая маленькая жизнь рухнула, и у меня появились враги, возникающие из ниоткуда, — я делаю ещё глоток виски. — Между твоим сумасшедшим кузеном и твоей сумасшедшей бывшей…

— Это не в стиле Бретта, — его слова звучат определённо, он говорит по собственному опыту. — И, солнышко, если чей-то сумасшедший бывший несёт ответственность за это… то, это явно не мой. Замок не был сломан. У кого-то был ключ.

— Эм… — я вздрагиваю, глядя на свои руки. — Есть крошечный шанс, что я забыла вытащить ключ из-под коврика.

— Чёрт возьми, Джемма, — рычит Чейз. — Я же ещё несколько дней назад говорил тебе позаботиться об этом.

— Ну, я и забыла! — я защищаюсь. — На этой неделе всё было немного безумно, если ты не заметил!

Вероятно, услышав истерику в моём голосе, он останавливается и не упорствует дальше.

— Ничего не было взято. Ноутбук лежал прямо на полу, разбитый вдребезги. Это, в сочетании с краской из баллончика и явным разрушением… — его голос становится мягче. — Это было личное.

— Тебе не нужно ходить на цыпочках вокруг правды, — я потираю лоб и устало вздыхаю. — Мы оба знаем, что это был Ральф.

Он сжимает челюсти, но он не выглядит удивленным.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Мы вроде как... повздорили прошлой ночью, когда я уезжала к маме.

Тяжелая пауза.

— Повздорили?

Я нервно сглатываю и спешу произнести следующие слова:

— Он считает, что я разрушила его жизнь. Так что он вроде как... угрожал мне.

Снова долгое, каменное молчание.

— У Ральфа всегда была склонность к драматизму, — быстро шепчу я. — Он сказал, что я должна заплатить за то, что превратила его в интернет-мем. И, честно говоря, я не знаю, как он может винить меня. Я ведь не контролирую Интернет. У "Тамблер" вообще своя собственная жизнь! Всё, что требуется, это одно странное выражение лица, пойманное на камеру, и БУМ! Мгновенный мем. Достаточно спросить ту девушку из олимпийской команды по фигурному катанию...

— Он угрожал тебе, — его слова вылетают, как пули из пистолета — резкие, отрывистые, вызывающие дрожь. — И ты не сочла это достаточно важным, чтобы упомянуть.

— У меня не было ни малейшего шанса, — я начинаю ёрзать на стуле, чувствуя себя неловко под тяжестью его сверкающих глаз. — Не было подходящего момента.

— Чушь собачья.

— Прошу прощения?

— Я сказал чушь собачья, Джемма. Ты могла сказать мне в любой момент, чёрт, это даже не обязательно было делать при личной встрече. Ты могла бы позвонить мне по грёбаному телефону, который я тебе дал.

— Это не мой телефон.

Несчастный звук вырывается из его горла.

Я закатываю глаза.

— Ты когда-нибудь сделаешь это? — резко спрашивает он.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Что сделаю?

— Впустишь меня, — он щурит глаза. — Потому что это убегание, отталкивание меня, удержание меня на расстоянии вытянутой руки чертовски приедается. Особенно сейчас, когда тебе угрожают, а в твоей квартире полный разгром. Это серьёзно, Джемма.

Я знаю это.

В глубине души я точно знаю, насколько это серьёзно.

Но сейчас, когда Чейз смотрит на меня так, словно я попросила ополоумевшего Ральфа разрушить мою квартиру, легче сердиться на него в ответ.

Злость всегда лучше, чем страх. Даже если этот гнев направлен не на того человека.

— Ну, мне так жаль, что не все используют твой разрушительный подход, чтобы вторгаться в жизнь других людей! — мои слова буквально сочатся сарказмом. — Не все двигаются с гиперскоростью, Чейз. Я знаю тебя всего минуту! Я не знала, что должна сообщать тебе о каждой мелочи, которая происходит в моей жизни!

— Я не прошу полной прозрачности, Джемма. Я прошу тебя быть умной. Я отвечаю за тебя, и...

— Почему?

Его глаза вспыхивают.

— Прошу прощения?

— Почему ты "отвечаешь" за меня? — рявкаю я. — Ты тот, кто сказал, что у него не было отношений, кто сказал, что не ходил на свидания. И вот ты пытаешься контролировать меня, как какой-то чрезмерно заботливый, властный парень!

Я практически вибрирую от гнева.

— Срочная новость: ты не мой парень, ты довольно ясно дал понять, где ты стоишь на этом фронте ещё в первую ночь, когда мы встретились, так почему бы тебе не перестать вести себя так, будто это что-то большее, чем просто желание залезть ко мне в трусики и попытка отыграться за своего кузена-социопата!

Я не это имела в виду, ни единого глупого намёка на это. Я хочу запихнуть эти слова обратно, как только они слетают с моих губ.

Но уже слишком поздно. Они уже здесь, парят в воздухе между нами. Я наблюдаю за их воздействием. Глаза Чейза увядают, рот сжимается в твёрдую линию, и волна раскаяния обрушивается на меня. Мои губы приоткрываются, готовые извиниться, взять свои слова обратно, исправить их.

— Чейз...

— В верхнем ящике лежат футболки. Под раковиной должна быть дополнительная зубная щетка.

— Что?

Он не отвечает на мой вопрос, поднимаясь на ноги.

— Не уходи. Снаружи дежурят репортёры. Твоя квартира небезопасна. И если ты уйдёшь, я попрошу Нокса выследить тебя и притащить сюда, — его слова настолько сдержанны, что можно подумать, что он разговаривает с совершенно незнакомым человеком, когда он идёт к лифту, даже не взглянув в мою сторону. — Спокойной ночи, Джемма.

Двери открываются, он нажимает кнопку и уходит раньше, чем я успеваю возмутиться его приказами. И всё же, несмотря на то, что минуты проходят в одиночестве в тёмной квартире, гнев всё ещё не приходит.

Всё, что я чувствую — это сожаление.

* * *

Я стараюсь не спать, жду, когда он вернётся, куда бы он ни ушёл, чтобы избежать моих стервозных слов. И, честно, я не могу его винить, но у меня был дерьмовый день, не говоря уже о полном стакане виски. Каждый мускул в моём теле болит от чистого эмоционального истощения. Его не было всего несколько минут, а мои веки начали опускаться. Вскоре я обнаруживаю, что выхожу из главной комнаты, настолько уставшая, что едва осознаю тот факт, что нахожусь в огромной, великолепно оформленной спальне Чейза Крофта.

Я не утруждаю себя включением света, и иду через пространство. Я взглядом отыскиваю массивный комод даже в темноте. Я подхожу к нему, выдвигаю верхний ящик и беру простую чёрную футболку из верхней стопки. Несмотря на то, что его здесь нет, есть что-то интимное в том, чтобы раздеваться в спальне Чейза, я почти чувствую на себе его взгляд, когда стягиваю джинсы с бёдер, морщась, когда засохшая кровь из порезанных стеклом коленных чашечек прилипает к ткани. Я поспешно стягиваю рубашку, расстёгиваю лифчик и бросаю их на пол в кучу, чувствуя себя незащищённой и уязвимой, стоя почти голой в метре от массивной кровати Чейза.

Его футболка огромна на моём теле, драпируется до середины бедра, и как только я надеваю её через голову, меня накрывает волна Чейза — его чистый, мужской запах вторгается во все мои чувства.

Мгновение я просто стою, вдыхая его, обхватив себя руками, прижимая ткань к груди и притворяясь, что это он притягивает меня к себе в утешительных объятиях.

Это плохая замена настоящей вещи.

С сожалением вздохнув, я проскальзываю в его личную ванную, едва в состоянии встретиться с собственными глазами в зеркале, пока чищу зубы запасной зубной щеткой и умываюсь. Я писаю, выпиваю стакан воды из-под крана и гашу свет. Возвращаясь в его спальню, сталкиваясь лицом к лицу с массивной кроватью, которая доминирует в пространстве. Чёрные простыни, чёрное изголовье кровати, чёрные подушки... это мужская кровать, без всяких излишеств или женственности. От одного её вида меня бросает в дрожь так сильно, что я не могу представить, что со мной будет, если я заберусь в неё.

И я не собираюсь это выяснять.

По крайней мере, не сегодня.

Обойдя кровать, я хватаю мягкое серое одеяло, сложенное поперек, подхожу к стеклянным балконным дверям и выхожу в прохладную ночь. На такой высоте холодно, но у меня перехватывает дыхание не только из-за холода или великолепного вида.

Стоя на самой высокой точке города, со всеми огнями Бостона, раскинувшимися внизу, как одеяло из звёзд, и ничего выше, кроме облаков и открытого воздуха… Я неприкасаемая. Сам мир недосягаем, сведён к пятнам цвета и движению так далеко внизу, что я не могу разглядеть очертания. Даже звёзды над головой кажутся тусклыми и далёкими, затенёнными ровным светом бостонских огней.

Ничто не может достичь меня здесь — ни Бретт, ни Ральф, ни даже мои собственные страхи или неуверенность.

Я в безопасности.

Защищена так, как никогда не была защищена, даже когда была ребёнком.

Благодаря Чейзу.

От этой мысли у меня ноет сердце, поэтому я отталкиваю её. Не обращая внимания на холод, я отворачиваюсь от перил и осматриваю террасу, мой взгляд скользит от встроенного бассейна и гидромассажной ванны на дальней стороне к набору мягких шезлонгов, зонтиков от солнца и высоких обогревательных ламп во внутреннем дворике. На противоположной стороне террасы есть полузакрытая кухня со столешницами из нержавеющей стали, гигантским грилем и мини-холодильником. Всё это место идеально подходит для летних барбекю и ленивых вечеров.

Я могла бы счастливо провести остаток своих дней прямо здесь, на этой террасе, на солнце с Чейзом, и никогда не уезжать.

Эта мысль настолько тревожна, что я прогоняю её в самые тёмные уголки своего сознания.

Я хочу исследовать немного больше — чёрт, я хочу раздеться догола и скользнуть в бассейн с подогревом, — но я слишком устала.

Бросив последний тоскливый взгляд на горячую ванну на террасе, я включаю ближайшую тепловую лампу, растягиваюсь на шезлонге слева от меня и плотно укутываю свои конечности одеялом, желая укрыться от холодного весеннего воздуха. Я делаю слабую попытку выбрать некоторые из моих любимых созвездий в небе над головой, но вскоре обнаруживаю, что мне не хватает энергии. Даже многих, многих забот в моей голове недостаточно, чтобы держать меня в сознании.

Мои глаза закрываются, и я засыпаю меньше чем через две минуты.

* * *

Я просыпаюсь от ощущения рук, несущих меня по воздуху. Звук закрывающейся балконной двери возвращает меня в полное сознание.

— Чейз? — бормочу я, мой голос пронизан сном.

— Шшш.

Его хватка меняется, он опускает меня на кровать, и через несколько секунд матрас прогибается. Он вытягивается рядом со мной. Я чувствую твёрдую поверхность его обнаженной груди, прижатой к моему боку, нежное прикосновение его пальцев к моим волосам, убирающих выбившиеся пряди с моего лица. Мои глаза распахиваются, и он прямо там, его лицо в нескольких сантиметрах от меня, и его взгляд мягкий и тёплый, когда он встречается с моим. Моё сердце начинает слишком быстро стучать в груди, пока я оцениваю его — загорелую линию его шеи, точёный наклон его плеч. Его пресс настолько чётко очерчен, что кажется нарисованным, в комплекте с дорожкой волос, которая ведёт прямо к поясу его чёрных боксеров.

О, Боже.

Не знаю, испытываю ли я большее облегчение или разочарование, обнаружив, что он не совсем голый.

Облегчение. Определённо почувствовала облегчение, я снова и снова повторяю про себя, не переставая лгать самой себе. Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

— Привет, — шепчу я, и слово срывается у меня в горле.

Его губы растягиваются в полуулыбке.

— Привет.

— Думала, ты злишься на меня?

— Так и есть.

— О, — шепчу я, думая, что он не кажется разозленным, когда его руки в моих волосах, а его тело так близко.

Он наклоняется и касается губами моих. Они почему-то одновременно твёрдые и мягкие, и они чувствуются абсолютно идеальными, прижатыми к моим собственным. Я с энтузиазмом целую его в ответ, и он не останавливает меня... пока я не пытаюсь углубить поцелуй. Лёгким толчком он отодвигается, так что наши лица разделяют несколько сантиметров. Он тяжело дышит, и его глаза затуманены и темны, когда они встречаются с моими. Его пальцы лениво ласкают холодную кожу моих рук.

— Ты замёрзла.

— Я в порядке, — настаиваю я.

— Там было чертовски холодно.

Я пожимаю плечами.

— У тебя и так достаточно проблем, и без того, чтобы добавлять пневмонию в список, — он ругается себе под нос. — Здесь же отличная кровать. О чём ты думала?

Я благодарна за темноту, может быть, она скроет мой румянец.

— Джемма.

Он хочет получить ответ. Его тон практически требует этого.

Чёрт.

Может быть, если я скажу это очень быстро, он не будет полностью воспринимать мои слова, и поэтому это не будет так неловко?

— Янехотелазабиратьсявтвоюпостельбезтебя,хорошо?

Выходит как одно длинное невнятное слово, и как только оно слетает с моих губ, мне хочется натянуть одеяло на голову и исчезнуть. Или, может быть, задушить себя подушкой.

И чем дольше эти слова висят в тишине между нами, я чувствую, как мои щёки краснеют всё сильнее и сильнее. После почти минуты полной тишины я, вероятно, выгляжу как Крисси после её медового месяца в Канкуне несколько лет назад, когда она выпила так много "Маргариты", что забыла о солнцезащитном креме и превратилась в омара.

Я замираю, когда чувствую, как Чейз сдвигается, сокращая большую часть пространства между нашими лицами, пока я не вынуждена встретиться с ним взглядом. Я с удивлением обнаруживаю, что его глаза не насмешливые и не злые, они снова стали мягкими, и в их глубине плавает взгляд, который я не могу полностью расшифровать.

— Ты была бы настоящей занозой в заднице, если бы не была такой чертовски милой.

Я кривлю губы в полуулыбке, строя надутый вид.

— Я уверена, что где-то здесь замешан комплимент.

Его голос становится хриплым.

— Ты планируешь снова стать чертовкой?

Целую минуту я обдумываю его вопрос.

— Нет. Во всяком случае, не сегодня.

Повисает короткая пауза, пока он обдумывает мой ответ, а затем его рот растягивается в ухмылке.

— Хорошо.

Затем он снова целует меня, и на этот раз в нём нет ничего мягкого или сдержанного. Он скользит руками по моей пояснице, и одним рывком он тянет меня на себя, так что я растягиваюсь у него на груди. Я прижимаюсь ближе, желая погрузиться в него, и позволить Джемме Саммерс исчезнуть, хотя бы на некоторое время.

Может быть, навсегда, если это означает, что я буду чувствовать себя так всю оставшуюся жизнь.

Эта мысль так пугает меня, что я кладу руки ему на плечи и пытаюсь приподняться, желая посмотреть на него. Он не позволяет мне, его пресс напрягается, когда он приподнимается и прижимается губами к моим. Если я вообще собираюсь выразить свои протесты, у меня нет другого выбора, кроме как пробормотать их в его безжалостные губы.

— Чейз, — шепчу я, но когда его губы касаются моих, это больше похоже на чззз.

Он игнорирует меня.

— Может быть...

Его поцелуи оборвали мои слова.

— Может быть, нам стоит... — я пытаюсь снова, прежде чем мои слова поглощаются.

Он только крепче целует меня.

— поговорить...

Он слегка посасывает мою нижнюю губу, пока я не чувствую скрежет зубов по чувствительной коже, и мой разум немного затуманивается.

— ... об этом, — выдыхаю я, пальцами впиваясь в его бицепсы.

Он нежно прикусывает и тянет зубами мою нижнюю губу. Это так приятно, что мой разум буквально превращается в статику.

Почему я снова хочу это прекратить?

— Чейз…

Я выдыхаю его имя, мой голос полон желания, и при этом звуке он прерывает поцелуй. Я должна быть счастлива, учитывая, что именно я настаиваю на нашем разговоре, но как только он отстраняется, всё, о чём я могу думать "Серьёзно?". Мужчина, который игнорирует почти каждый протест из моих уст, выбирает именно этот момент, чтобы начать слушать?

Я хочу ударить себя по лицу за то, что когда-либо предлагала нам поговорить. Моё тело не хочет говорить. И, судя по выражению глаз Чейза, он тоже. Они тёмные от страсти, темнее, чем я когда-либо видела, зелень в его радужках почти чёрная в тусклом свете спальни.

Мы оба тяжело дышим, наши лица так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Я открываю рот, чтобы заговорить, но ни за что на свете не могу вспомнить, что я хотела ему сказать, что, по моему мнению, было так важно обсудить именно в этот момент. На самом деле, всё, о чём я могу думать, это то, что прямо сейчас я хочу, чтобы его губы снова были на моих, а его тело прижималось как можно ближе, целуя меня, пока я не забуду беспокоиться о своей жизни и просто буду жить ею.

Он долго смотрит на меня, читая выражение моего лица, и что бы он там ни увидел, его глаза становятся ленивыми от жара. Мой желудок переворачивается от этого зрелища, трепет и предвкушение зарождаются в венах. Поглощая пространство, которое я создала между нами, Чейз выравнивает наши губы, так что я могу чувствовать каждое слово, когда оно с грохотом проходит через его грудь и выходит изо рта.

— Джемма…— его голос грубый, лишённый терпения. — Мы уже достаточно поговорили.

Он снова накрывает мой рот, и на этот раз я не сопротивляюсь. Я позволяю ему целовать меня, пожирать меня, пока в мире не останется ничего, кроме него и меня, здесь, в этой тёмной комнате, двух людей, совершенно и полностью не подходящих друг другу... и всё же, каким-то образом, абсолютно правильных.

Его руки скользят под футболку, мозолистые пальцы исследуют мою спину, лаская обнаженную кожу. Это так приятно, всё моё тело выгибается под ним, и я не могу остановить удовлетворённый вздох, который течёт по моему горлу, мимо моих губ, в его рот. Губы не прерывают контакта, он глотает звук, и, прежде чем я успеваю опомниться, его язык проникает внутрь, и гладит мой язык. Одно это единственное касание и рушится та мизерная сдержанность, за которую я цеплялась.

Это заряд чистого кислорода в угли медленно разгорающейся страсти, которые тлели между нами всю последнюю неделю. Через несколько секунд мы пылаем — огненные, яростные, сгорающие. Я руками обвожу его торс, жадно исследуя каждый участок обнаженной кожи в пределах досягаемости, и его хватка на моей спине усиливается. Я царапаю ногтями его грудь, наслаждаясь ощущением, как сокращаются его мышцы, и Чейз тихо стонет в ответ.

Наслаждаясь тем, как моё прикосновение влияет на него, я ухмыляюсь в его губы. Хотя моё время сверху недолгое, он переворачивается так быстро, что я едва вижу, как он двигается, перекатывает меня на спину и устраивается надо мной раньше, чем я успеваю возразить.

Не то, чтобы мне этого хотелось.

Его вес вдавливает меня в кровать, твёрдая стена тепла, крадущая дыхание из моих лёгких, не раздавливая меня. Я не знаю, как это происходит, но внезапно моя футболка исчезла — стянута через голову и брошена через всю комнату, прежде чем я даже увидела, как Чейз пошевелился. Мои мысли гаснут, как лампочка с неисправным предохранителем, как только моя голая грудь касается его груди. Все чувства, кроме осязания, притупляются, глаза расфокусированы, в ушах гудит, как будто моё тело настолько перегружено ощущением его кожи на моей, что я не могу обработать никакой другой сенсорный ввод. Его губы опускаются к моей шее, покрывая поцелуями моё горло, и гул между ушами становится таким громким, что заглушает моё сердцебиение.

На самом деле, это становится довольно трудно игнорировать. Что раздражает, потому что…

ПОЧТИ ГОЛЫЙ ЧЕЙЗ КРОФТ ЛЕЖИТ НА МНЕ.

Гул на секунду прекращается, затем возобновляется с короткими, настойчивыми интервалами. Хотя Чейз всё ещё целует меня, он ворчит от разочарования, и я чувствую, как мои щёки пылают, когда осознание проникает в мой мозг.

Гудит не мой разум... это его телефон на прикроватном столике.

Ой.

Телефон снова вибрирует, и я замираю.

— Не обращай внимания, — бормочет он мне в шею, целуя впадинку под ухом.

Я с радостью подчиняюсь, руками вцепляюсь в его волосы и притягиваю его ближе.

В соседней комнате срабатывает стационарный телефон, его пронзительный звонок разрушает момент.

— Чёрт.

Чейз стонет и, подняв голову, упирается лбом в мой лоб. Мы оба дышим слишком быстро, и я почти уверена, что мои глаза, зеркало его собственных — расширенные от чистого желания.

— Иди, — шепчу я, вытягивая шею и касаясь губами его губ. — Это может быть важно.

— Мне всё равно, — бормочет он. — Это более важно.

— Это может быть Нокс.

Он вздыхает, и я чувствую его тёплое дыхание на своих губах. Не двигаясь, он протягивает руку и хватает мобильный телефон с прикроватной тумбочки. Я слышу, как он тихо ругается, читая на экране.

— Чёрт.

Что переводится как: Да, это важно.

— Чейз, — подсказываю я, слыша, как снова звонит городской телефон.

— Иду, — он приподнимается на локтях и пронзает меня взглядом. — Не смей, мать твою, шевелиться.

Я ухмыляюсь.

— Я бы и не мечтала об этом.

Он весело фыркает.

— Что? — я протестую, мой голос дразнящий. — Разве я когда-нибудь не выполняла твои приказы, господин генеральный директор?

— Как насчёт каждого грёбаного дня с тех пор, как мы встретились, — бормочет он, но его тон скорее игривый, чем злой.

Я всё ещё смеюсь, когда он наклоняется ко мне и целует в последний раз. Его губы твёрдые и безжалостные. К тому времени, как он закончил, моё веселье давно прошло, и тело снова гудит от желания. Я смотрю на него с тоской и сожалением, когда он снова садится на колени. Он уже собирается встать с кровати, когда замечает моё лицо.

Он полностью замирает, каждый мускул в его теле напрягается. Я растянулась на его кровати, и он смотрит на меня так, как никогда раньше не смотрел, так, как никогда не смотрел ни один мужчина. Я знаю, что мои волосы — беспорядочные волны, рассыпающиеся по его подушке; мои щёки, вероятно, покраснели краснее помидора, и я почти голая, за исключением пары тонких трусиков, но почему-то это не имеет значения. Мне должно быть стыдно. Чёрт, если бы это был кто-то другой, увидев меня в таком обнажённом состоянии, я бы смутилась.

Но это Чейз.

И он смотрит на меня с такой теплотой, с такой чистой нежностью. Его глаза скользят по моим волосам и телу, я не чувствую ничего, кроме нежности.

Телефон звонит снова.

— Иди, пока я не затащила тебя обратно, — шепчу я.

Его глаза мрачно вспыхивают, а челюсти крепко сжимаются.

— Не искушай меня, солнышко. Ты чертовски красива. Мне и так тяжело уходить прямо сейчас, и клянусь, я не смогу сосредоточиться ни на чём, что Нокс должен мне сказать, зная, что ты голая в моей постели.

У меня перехватывает дыхание, когда он пальцами в последний раз легонько поглаживает мою скулу. У меня даже нет времени как следует вздохнуть, прежде чем он уходит, соскользнув с кровати и выйдя из спальни, как будто он не просто перевернул мой мир вокруг своей оси несколькими маленькими словами и крошечной лаской пальцев по моему лицу.

ГЛАВА 23

ОСТАНЬСЯ

Я слышу приглушённый голос Чейза. Он начинает разговор по телефону в другой комнате. В его тоне слышится настойчивость и смиренный гнев, так что я знаю, что это нехорошие новости. И когда я слышу, как он говорит:

— Чёрт. Подойди, мы поговорим здесь, — я знаю, что дела более чем нехороши.

Всё плохо.

Вздохнув, я заставляю себя встать с кровати. Это занимает у меня некоторое время, но, в конце концов, я нахожу футболку, которую Чейз бросил через всю комнату, и натягиваю её через голову. Я провожу пальцами по волосам, а затем иду в главную комнату и вхожу как раз вовремя, чтобы увидеть, как двери лифта открываются. Нокс с важным видом входит в апартаменты.

Он замирает, увидев меня, полуодетую в гигантскую футболку Чейза, и я думаю, что его губы изгибаются в намёке на улыбку, но трудно сказать, учитывая его постоянное выражение "я-такой-крутой-что-сам-Чак-Норрис-боится-меня".

— Привет, Нокс.

Я машу ему пальцем, широко улыбаясь.

При этом он определённо улыбается — только крошечные морщинки вокруг его глаз, но всё же это идёт в зачёт. По крайней мере, в моём каталоге.

— Солнышко, я же сказал тебе оставаться в постели.

Когда я слышу голос Чейза, мои глаза устремляются к нему. Он прислонился к кухонному острову, скрестив руки на широкой груди, каким-то образом доминируя в пространстве, несмотря на босые ноги и боксеры. Я ухмыляюсь при виде этого зрелища и направляюсь к нему. Как только я оказываюсь в пределах досягаемости, он выбрасывает руку и обхватывает меня за талию, притягивая ближе, так что я прижимаюсь к его боку.

Я не возражаю. Вообще-то я прижимаюсь ещё ближе, наслаждаясь его теплом, и тем, как моя голова идеально вписывается в ложбинку на его шее, как хорошо ощущается его рука, крепко обнимающая меня за плечи.

— Тебе не нужно быть здесь для этого, — мягко бормочет он в мои волосы.

— Это из-за меня, верно? Моей квартиры и Ральфа?

Мой вопрос встречен каменным молчанием, которое говорит мне, что я на 100% права.

— Так я и думала. Я остаюсь.

Чейз вздыхает, но не спорит.

— Упрямая, — бормочет он.

— Чрезмерная забота, — возражаю я.

Он усмехается, но я чувствую, как напрягается его тело, когда он снова обращает своё внимание на Нокса.

— Что ты выяснил?

Нокс переводит свои тёмные глаза с меня на Чейза.

— Гольдштейна сдуло. Я проверил его квартиру, побывал в его офисе, даже нанёс визит нескольким его друзьям. Никто из них его не видел.

— Ты уверен? — спрашивает Чейз. — Они не лгут, покрывая его?

Нокс не утруждает себя ответом, но его глаза блестят чем-то тёмным, как оникс, выставленный на свет, и он склоняет голову в легчайшем кивке.

Он уверен.

Я не хочу знать, почему он так уверен. Когда бы то ни было. Потому что у меня такое чувство, что это связано с большим количеством сломанных костей и страшных угроз.

— Это ещё не всё, — тихо говорит Нокс. Его тёмные глаза устремляются на меня. — Может, тебе лучше вернуться в постель, Джемма?

Мышцы Чейза напрягаются ещё сильнее, и я чувствую, как моё сердцебиение ускоряется.

— Я остаюсь, — мой голос решителен, даже если в нём слышится страх. — Я хочу знать.

Нокс кивает, переводя взгляд на Чейза.

— Квартира была обшарена... вы это видели. Ничего ценного не было взято. Но, порывшись в обломках, мне кажется, он кое-что нашёл.

Он обращает на меня свой взгляд.

— У тебя под кроватью был деревянный ящик.

Страх камнем падает в мой живот.

— Похоже, ты хранила там кучу старых бумаг... школьные табели успеваемости, старые счета, фотографии и тому подобное дерьмо. Они были разбросаны по всему полу твоей спальни, — взгляд Нокса сужается на моём лице. — Ты понимаешь, о чём я говорю?

Я киваю.

— Он поставил пустую коробку на твою кровать, когда закончил. В ней была записка.

Я нервно втягиваю воздух, и Чейз сжимает руку вокруг меня.

— Что там было написано? — я заставляю себя спросить, страшась ответа.

Глаза Нокса полны решимости.

— Завтра они будут смеяться не надо мной, сука.

— Чёрт, — шепчу я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Чейз разворачивает меня в своих объятиях, обхватывает моё лицо ладонями и наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Джемма. Что не так?

Мой взгляд, широко раскрытый от паники, скользит по нему.

— Это беда. О боже, я должна уйти. Мне нужно убраться отсюда, уехать из города, может быть, вернуться к маме.…

— Джемма.

Его хватка на моём лице усиливается, не настолько, чтобы причинить мне боль, но достаточно, чтобы удержать меня в настоящем.

— Расскажи мне, что происходит. Мы всё исправим.

— Ты не можешь это исправить, Чейз! — истерический звук вырывается из моего горла. — Пресса... им это понравится. Они это съедят с потрохами. И последствия… Боже, я знала, что это произойдёт. Я знала, что они узнают. Чёрт возьми, я такая идиотка.

— Солнышко.

— Ты должен порвать со мной отношения, Чейз, пока всё это дерьмо не попало в вентилятор. Это будет чёртов бедлам. После этого они никогда не оставят меня в покое.

— Я никуда не собираюсь.

— Ты не понимаешь...

— Джемма! — в его глазах вспыхивает разочарование. — Послушай меня. Мне плевать на твоё прошлое и на прессу. Для меня это не имеет ни малейшего значения. Всё, что имеет значение, это вот это, прямо здесь, ты и я, — его голос непоколебим. — Что бы это ни было, я всё исправлю. Но ты должна впустить меня. Ты должна доверять мне достаточно, чтобы исправить ситуацию к лучшему.

Я замираю, глядя на него. Взвешивая правду в его словах.

Голос матери шепчет из глубины моего сознания.

Когда ты начнёшь падать, не отговаривай себя от этого, правильный мужчина будет там, внизу, чтобы поймать тебя.

— Он знает, — шепчу я, глядя так глубоко в глаза Чейза, что почти вижу его душу.

— Знает что, солнышко?

Я делаю глубокий вдох.

— Он знает о моём отце.

* * *

Нокс и Чейз уставились на меня с выражением удивления на своих по обыкновению стоических лицах. Я не могу их винить, услышать, что человек, ответственный примерно за половину моих хромосом — Майло Уэст, тот самый Майло Уэст, которому принадлежит семьдесят процентов технологической индустрии Новой Англии — это бомба, достаточно большая, чтобы потрясти даже самого спокойного человека.

— Как это возможно? — прямо спрашивает Нокс, нарушая тишину.

— Моя мать никогда не посвящала меня в самые низкопробные и грязные подробности, — я пожимаю плечами. — Всё, что я знаю, это то, что они встретились двадцать семь лет назад, разделили несколько недель страсти, и, как по волшебству, девять месяцев спустя… абракадабра, малышка!

Нокс тупо смотрит на меня, явно не оценив мою попытку пошутить.

— Джемма, — я перевожу взгляд на Чейза, когда он произносит моё имя. — Он знает о тебе?

Я потираю висок, надеясь, что это успокоит пульсирующую головную боль.

— Он знает.

— И?

Я вздыхаю.

— И он никогда не интересовался мной, ясно? К тому времени, когда я появилась, у него уже была семья. У технологических магнатов-миллионеров нет привычки ходить на футбольные матчи своих внебрачных, прелюбодейных детей или приглашать их провести праздники вместе.

— Он совсем не позаботился о тебе?

— Он прислал деньги.

Резкий выдох отвращения вырывается наружу.

— Мама сразу же отправила их обратно. Нам не нужна была его благотворительность.

— Это не благотворительность, если он твой отец, — мягко говорит Чейз.

— Чейз, — я закатываю глаза. — Да, ладно, тебе. Он не мой отец. Он всего лишь донор спермы.

— Джемма...

— Нет! — я раздраженно провожу пальцами по волосам. — Я не хочу об этом говорить. И, честно говоря, если бы не Ральф, мы бы не заговорили об этом. Вообще никогда.

Чейз прищуривает глаза, смотря моё лицо. Господину генеральному директору не нравится, что я храню от него секреты, это очевидно.

— Что было в коробке? — голос Нокса низкий, напряжённый.

Я бросаю взгляд мельком на него.

— Моё свидетельство о рождении. Раздел "ОТЕЦ" пуст, так что это не сильно помогло бы ему. Но… там были письма.

Он вопросительно поднимает бровь.

— Он написал моей матери во время их... я не уверена, возможно ли их назвать отношениями. Во время их романа, полагаю. Любовные письма, полные красивых слов и обещаний. Или они были... пока он не узнал, что она беременна.

Нокс прищуривает глаза, а Чейза сжимает челюсти. Они оба ждут, когда я закончу.

— Он прислал ей 800 долларов и велел избавиться от этого. От меня, — я сглатываю, пытаясь сохранить хладнокровие. — Он сказал, что не может ставить свою семью под удар…

— Чего? — голос Чейза вибрирует от едва сдерживаемой ярости.

Я снова сглатываю.

— Этой ошибки.

— Грёбаный мудак, — Чейз ругается так громко, что я вздрагиваю от этого звука.

— Если я когда-нибудь пересекусь с ним…

— Чейз.

Я кладу руку ему на плечо и жду, пока его мертвенно-бледный взгляд не поднимется на меня. Когда это происходит, я стараюсь говорить как можно спокойнее:

— Он того не стоит.

Мышцы на его щеке тикают с постоянными интервалами, пока он пытается контролировать свой нрав. У меня есть чёткое ощущение, если он когда-нибудь столкнётся с Майло Уэстом в тёмном переулке… только один из них выйдет живым.

— Они у Ральфа, — говорит Нокс, снова привлекая моё внимание к нему. — Письма.

Я киваю.

— И я уверена, что он уже разослал их по всем новостным каналам, какие только смог придумать. Я даже удивлена, что у него хватило терпения дождаться завтрашнего эфира, чтобы разрушить мою жизнь.

— Это не разрушит твою жизнь, — голос Чейза звучит решительно.

— Может, и нет, — тихо соглашаюсь я. — Но это разрушит жизнь моей матери.

Он перевёл взгляд на Нокса.

— Узнай, сможешь ли ты найти его до того, как он доберётся до сетей. Я позвоню адвокатам, выясню, смогут ли они выработать судебный запрет до того, как что-то у них появится. Возможно, это не остановит их навсегда, но это может дать нам несколько часов. У меня есть кое-какие должники, которых я могу попросить вернуть должок, если понадобится.

Нокс кивает Чейзу, бросает быстрый взгляд на меня, затем поворачивается и направляется к лифту.

— Пока! — окликаю я его удаляющуюся спину.

Нокс не отвечает, входит в лифт и нажимает кнопку, но как раз перед тем, как двери закрываются, я замечаю, что кожа вокруг его глаз снова морщится, и я знаю, что, несмотря на его крутую внешность, он улыбается в душе.

— Возвращайся в постель, солнышко, — голос Чейза мягок. — Я позвоню адвокатам. Посмотрим, что они смогут сделать.

— Как они могут что-то сделать так быстро? И в такое время ночи? — недоверчиво спрашиваю я. — Уже больше часа.

Я вижу, как в его глазах вспыхивает веселье.

— Джемма, у моей семьи была изрядная доля неосторожностей и взаимодействий с прессой. Именно по этой причине я плачу своим адвокатам кучу денег. Ты могла бы купить частный остров на сумму, которую Крофты потратили на гонорары за последнее десятилетие, чтобы скрыть скандалы и держать некоторые обстоятельства вне поля зрения общественности.

Я бы не стала касаться этого заявления даже трехметровым шестом.

— Но они не смогут остановить историю навечно, так ведь? — спрашиваю я вместо этого.

— Мы остановим это.

Хотела бы я чувствовать себя так же уверенно, как он говорит.

Я вздыхаю.

— Всю свою жизнь я пряталась от этого. А теперь… у прессы будет знаменательный день. Они будут похожи на собак с сочной костью, высасывающих каждую каплю костного мозга, которую они могут получить из этой истории. И если бы это была только я, это было бы одно. Но это повлияет и на маму. Они втянут её в это, разрушат жизнь, которую она построила без него...

— Я попрошу сотрудника моей службы безопасности присмотреть за ней. Если история раскроется, пресса даже не подойдёт достаточно близко для фотографий.

— Спасибо, — шепчу я, совершенно искренне. — Но дело не только в этом. Майло Уэст… — мой язык ощущается нелепо, даже произнося его имя, после целой жизни решительного отказа признать его существование. — Он разбил ей сердце. Она влюбилась в него, родила ему ребёнка... и он предпочёл ей свою идеальную семью. После этого она так и не двинулась с места. И вот вся эта древняя история была вырыта и брошена ей в лицо… Боюсь, это снова разобьёт ей сердце.

— А твоё? — спрашивает Чейз, его тон мягкий, когда он делает шаг ближе ко мне. — А как насчёт твоего сердца, Джемма?

— Ты не можешь пострадать, если тебе всё равно, — автоматически говорю я, хорошо отрепетировав эту фразу после многих лет повторения её самой себе. — И мне плевать на Майло Уэста.

Я чувствую, как пальцы Чейза переплетаются с моими и слегка сжимаются. Нежным рывком он притягивает меня ближе. Свободной рукой обнимает меня за спину, и опускает голову на мою макушку, так что я крепко прижимаюсь к его обнажённой груди, у моего уха слышится ровное биение его сердца.

— Солнышко, — шепчет он мне в волосы.

— Я в порядке. Правда.

И в тот момент, несмотря на всё, что происходит в моей жизни, я не лгу.

Я действительно в порядке.

На самом деле, мне даже лучше, чем просто хорошо.

Я в безопасности.

* * *

Несмотря на мои лучшие намерения, я засыпаю, свернувшись калачиком на диване, наблюдая, как пламя танцует в камине и, слушая бормотание голоса Чейза, когда он приказывает своим адвокатам творить свою магию и остановить прессу раньше, чем они смогут ещё больше разрушить мою жизнь.

Не знаю, как долго я сплю, но когда я просыпаюсь в объятиях Чейза, когда он несёт меня через тёмную квартиру и укладывает нас обратно в свою кровать, под его чёрными простынями с миллионами нитей, мне кажется, что прошло уже несколько часов. Я так измучена, что не могу даже приоткрыть глаза и оторвать голову от тёплой кожи его груди.

— Что сказали адвокаты? — бормочу я, мой голос едва слышен за грохотом его сердцебиения, прямо под моим ухом.

— Шшш, солнышко. Спи. Мы поговорим об этом утром.

Он выдыхает слова мне в волосы, руками крепче обхватывает мою спину, так что мне уютно и тепло рядом с ним. Я чувствую, как одной рукой он скользит под мою футболку, и через несколько секунд начинает пальцами выводить успокаивающие круги на моей спине. Другой рукой он скользит вверх и ласкает чувствительную кожу на затылке, гладя волосы, предлагая комфорт самым простым способом. Его прикосновение рассеянно, совершенно естественно, без какой-либо вынужденной близости моих прошлых завоеваний, как будто он делал это миллион раз раньше, даже не задумываясь об этом.

Он прикасается ко мне, как по привычке.

Я поражена тем, насколько мне нравится идея завести привычки с Чейзом.

Это должно меня напугать, как легко, как прекрасно чувствую я себя с ним. Всё это должно было заставить меня готовиться к стихийному бедствию. В прошлом именно это — парень, преодолевающий физическую связь с реальными эмоциями, заставляло меня бежать в горы, готовясь к стихийному бедствию.

Но здесь, в постели Чейза, впитывая его всеми своими чувствами, я не могу притворяться, что не чувствую этого — интимности момента. Сладкая, прекрасная, щемящая сердце простота руки в моих волосах, рук, крепко обнимающих меня. В его прикосновениях нет ничего сексуального — только комфорт, сострадание между двумя людьми, которые заботятся друг о друге. И всё же, едва касаясь кончиками пальцев моей кожи, он проникает в мою душу глубже, чем когда-либо прежде, даже в муках лучшего оргазма в моей жизни.

Серьёзно — это должно меня напугать.

Меня пугает, что это не пугает меня.

Я вздыхаю, когда всё напряжение покидает меня, и я расслабляюсь рядом с ним, мои конечности как вода. Я никогда не делала этого раньше, просто спала с мужчиной, в самом простом смысле этого слова. Мои свидания на одну ночь либо исчезали под покровом темноты, либо зависали достаточно надолго, чтобы утром всё было неловко. И Ральф… ну, после того, как он заканчивал, независимо от того, приблизилась ли я хотя бы к этому за те две минуты, которые он потратил на то, чтобы откачаться с нетерпением мальчика, надувающего велосипедные шины, он перекатывался на другую сторону кровати, как можно дальше от меня, и начинал храпеть достаточно громко, чтобы заставить моё изголовье трястись.

Так романтично.

Я нерешительно обнимаю Чейза и прижимаюсь ближе.

— У тебя хорошо получается, — сонно шепчу я.

Я всё ещё чувствую его тело рядом с собой.

— Что, солнышко?

— Это, — я крепче сжимаю руки. — Мы. У тебя это хорошо получается.

Он молчит, но через несколько секунд я чувствую, как он губами прижимается к моим волосам.

— Только потому, что это ты, — бормочет он, заставляя моё сердце биться в груди.

— Я никогда не делала этого раньше, — мои слова практически не слышны, но каким-то образом он слышит меня.

— Я знаю, солнышко.

— Возможно, у меня это плохо получается.

Он посмеивается.

— Да, я начинаю понимать это.

Я приоткрываю глаза и прижимаюсь к нему, чтобы встретиться с ним взглядом. Даже в темноте я вижу, что его взгляд мягкий и тёплый.

— Я сожалею о том, что произошло раньше.

Его руки сжимаются вокруг меня.

— Я знаю.

— Всё это... впускать тебя... для меня не естественно, — я делаю глубокий вдох, отчаянно пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Знаешь, у него другая семья. Вот почему он не остался с моей мамой.

Чейз застывает, не сводя с меня глаз.

— Я знаю.

— У меня есть старший брат, которого я никогда не встречала. И младшая сестра тоже, — я сглатываю. — Я всегда хотела иметь братьев и сестёр. Даже больше, чем я хотела иметь отца, когда росла, я хотела, чтобы братья и сёстры играли со мной.

Чейза гладит мои волосы.

— Были только мы с мамой. Она никогда не рассказывала мне о нём, просто сказала, что он ушёл от нас ещё до моего рождения. Она не хотела, чтобы я знала, что я наполовину Уэст, — я вздыхаю. — Теперь я понимаю, почему она скрывала это от меня. Она не хотела, чтобы я видела ту жизнь, которая у нас могла бы быть. Это было бы всё равно, что сказать маленькой уличной девчонке, что её отец был королём, что она должна была быть принцессой, а не нищенкой.

— Как ты узнала?

— Я нашла письма, когда мне было пятнадцать. Она хранила их в шкатулке с драгоценностями. Однажды я примеряла её ожерелья, когда её не было дома. И вот они, на дне ящика. Письма от моего отца, — я делаю ещё один успокаивающий вдох. — Я была так зла, что это привело меня в стопор. Пьянство, наркотики, парни, любые неприятности, до которых я могла добраться. Остаток моих подростковых лет прошёл как в тумане. Я долго злилась, — я непроизвольно сжимаю руки. — Если честно, я всё ещё злюсь. Не на маму, на него. Майло. За то, что сделал это с ней.

— И с тобой, — мягко добавляет Чейз.

Я на мгновение замолкаю, пытаясь придумать отрицание, но не могу этого сделать. Я не могу лгать об этом, не Чейзу, поэтому я кладу голову ему на грудь и слушаю биение его сердца, стараясь не заплакать. Он не давит на меня, он просто гладит мои волосы долгими, успокаивающими поглаживаниями, без слов заверений, что со мной всё будет в порядке. Я закрываю глаза и обнимаю его так крепко, что, наверное, трудно дышать, но он ни разу не пожаловался.

— Он не остался, — наконец шепчу я, мои слова пусты.

Чейз губами касается моего лба и, сжав руки, ближе притягивает меня к себе.

Мой голос звучит чуть громче шепота.

— Никто никогда не остаётся.

Единственная слеза срывается с моего века и капает на его обнаженную грудь. Он вздрагивает, когда чувствует это, как будто пуля попала ему в грудь вместо единственной капли влаги. Как будто эта крошечная слеза причиняет ему физическую боль.

Я больше не позволяю ни одной слезинки ускользнуть, а он ничего не говорит.

Он просто держит меня в темноте, его руки так крепки, что почти причиняют боль, но дают мне его силу.

Только позже, гораздо позже, когда моё дыхание замедлилось, и я почти задремала, я чувствую, как губы касаются раковины моего уха, и слышу эхо тихих хриплых слов, таких далёких, что я не могу сказать, реальны ли они или фрагмент сна.

— Я останусь, солнышко. Ради тебя я останусь.

ГЛАВА 24

ВОСПЫЛАТЬ

Я просыпаюсь утром, а Чейза уже нет. Я замечаю отсутствие его, его тепла, его запаха, успокаивающего стука его сердца, ещё до того, как полностью прихожу в сознание. Разочарование разливается по моим венам, когда я открываю глаза, моргая, и мгновенно фиксируюсь на пустом месте, где он был раньше. Заметив лист бумаги, лежащий на его подушке, покрытый аккуратными линиями элегантного мужского почерка, я вскакиваю и жадно подтягиваю его поближе, чтобы разобрать его слова.

Джемма,

Ты выглядела слишком умиротворенной, чтобы проснуться, как бы мне ни хотелось поцеловать тебя на прощание.

Вместо этого я буду надеяться, что ты мечтаешь обо мне.

Сегодня утром у меня деловая встреча в другом конце города, так что меня не будет несколько часов. Чувствуй себя как дома. Эван внизу, в вестибюле, если тебе что-нибудь понадобится, и ты не сможешь со мной связаться, он позаботится о тебе.

Я сделал несколько звонков, и пресса согласилась, пока отложить в стол эту историю. Злить Крофтов вредно для бизнеса, и когда я сказал им, как сильно разозлюсь, если они расстроят мою девушку, они отступили. Очень быстро.

Знаю, вчера было тяжело. Но сегодняшний день будет лучше, солнышко. Я в этом уверен. В конце концов, ни один день, который начинается с тебя в моих объятиях, не может оказаться чем-то иным, кроме как прекрасным. Скоро увидимся.

Твой, Чейз

PS: Если тебе станет скучно, загляни в мой кабинет.

Моё сердце бешено колотится в груди, а улыбка, расплывающаяся на лице, такая большая, что у меня болят щёки. Как маленький ребёнок с запиской от зубной феи, я прижимаю бумагу к груди, чувствуя себя по-идиотски счастливой, когда его слова тают во мне, согревая меня изнутри.

Даже не знаю, что лучше: тот факт, что он сотворил чудо и остановил историю, или тот факт, что он впервые назвал меня своей девушкой в долбаной записке, как будто, он думал, что если случайно упомянет это, у меня не возникнет тахикардии.

Боже, он бесючий.

Как бы. Вроде.

Ладно, ладно, он совсем не бесит.

Я сбрасываю одеяло, вскакиваю с кровати и бегу к двери в дальней стене, которая, как я знаю, ведёт в его кабинет. Я едва успеваю открыть дверь, едва осматриваю пространство, как на глаза наворачиваются слёзы.

Это элегантная комната с множеством окон, внушительным дубовым столом и великолепным видом на центр города, но я почти не обращаю на неё внимания. Мои остекленевшие глаза прикованы к дальнему углу, где в солнечном уголке у окна установлен потрясающий старинный деревянный мольберт. На нём лежит чистый холст, ожидающий превращения в произведение искусства. Совершенно новый набор масел лежит наготове рядом с большой бутылкой скипидара, контейнером с гессо, несколькими кистями и новой деревянной палитрой. Все материалы, которые мне когда-либо понадобятся, включая те, которые я никогда не могла позволить себе в дорогих художественных магазинах, находятся там, умоляя меня использовать их.

Он всё продумал.

Это лучший подарок, который я когда-либо получала от кого-либо. Когда-либо. Нет никакого способа отплатить ему, я знаю из многих лет экономии, сколько всё это стоит. Вряд ли бы он позволил мне отплатить, даже если бы я попыталась.

Я потрясена, чувствуя, как влага стекает по моему лицу, непрерывный поток слёз. Это ощущение настолько чуждо, что мне требуется мгновение, чтобы понять, что я плачу.

Я, Джемма Саммерс.

Плачу, как маленькая слабенькая девочка, впервые за всё время, сколько я себя помню.

Я вытираю влагу со щёк и иду вперёд, мои руки дрожат, перебирая материалы, которые он оставил мне. Мои тихие слёзы превращаются в громкие всхлипывания, когда я подхожу достаточно близко, чтобы увидеть, аккуратно сложенные у стены, более дюжины чистых холстов разных размеров. Мне понадобятся месяцы, чтобы заполнить их все. Что может означать только…

Он хочет, чтобы я была рядом, в его жизни, долгое время.

Мои слёзы текут быстрее при этой мысли, пока я практически не плачу. Я не плакала, когда мне пришлось бросить художественную школу, потому что у меня кончились деньги. Не плакала, когда подростком упала с проклятого мотоцикла и сломала ногу. Я даже не заплакала, когда мама рассказала мне истинную историю моего происхождения.

Но того, что Чейз сделал для меня, достаточно, чтобы превратить меня в слезливое месиво.

Мольберт был установлен в самом солнечном месте в офисе, с самым красивым видом, прямо напротив стола Чейза. На самом деле, теперь он полностью блокирует его собственный вид на окна. Сидя за своим столом и глядя в окно, он не увидит городской пейзаж. Всё, что он увидит, это меня, и как я рисую.

Ох.

Мне трудно сделать полный вдох, когда мой взгляд перемещается с его стола на мой мольберт. Это должно быть странно — беспорядочное искусство и практический бизнес — делят одно и то же пространство, но каким-то образом они гармонируют. Мольберт отделан тёплым красным деревом, идеально сочетающимся с остальной частью офиса, как будто был разработан для этого. Предназначен для того, чтобы остаться тут.

Моё дыхание полностью останавливается при этой мысли, и я решаю, что будет неплохо сначала выпить немного кофе, прежде чем я потеряю сознание от недостатка кислорода. И, возможно, стоит найти какую-нибудь салфетку, прежде чем я превращусь в живую, дышащую лужу эмоций.

Повернувшись спиной к офису, я в оцепенении нахожу дорогу на кухню и включаю кофеварку, делая всё, что в моих силах, чтобы не думать о прекрасном мольберте или его месте в этом прекрасном офисе, и особенно о прекрасном мужчине, который поставил его туда.

* * *

Поднося чашку кофе ко рту одной рукой, другой я роюсь на дне сумочки и морщусь, когда мои пальцы натыкаются на обертки от жевательной резинки и наполовину высохшие ручки. Я только сделала глоток, когда, наконец, почувствовала гладкий пластик своего чехла для телефона. Вытащив телефон из глубины, я нажимаю кнопку, чтобы включить его, и чуть не выплевываю полный рот кофе на барную стойку.

У меня семнадцать пропущенных звонков и голосовых сообщений.

Семнадцать!

Четырнадцать из них от Крисси. Два — от Шелби. Последнее — от моего домовладельца.

Я не утруждаю себя их прослушиванием. Я просто прокручиваю до имени Крисси и нажимаю кнопку повторного набора. Он едва зазвонил, прежде чем звонок соединился, и её голос затрещал на линии.

— Ты в полной заднице, Джемма Саммерс!

— Что я сделала на этот раз?

— Если бы ты потрудилась прослушать миллион голосовых сообщений, которые я тебе оставила...

— Что заняло бы несколько лет, — замечаю я.

— ... ты бы знала, что я видела фотографии тебя и Чейза возле твоей квартиры прошлой ночью. Ты вернулась в город!

— Да, — я вздыхаю. — Моя мать, предательница, позвонила ему из Роки-Нек. Он приехал и забрал меня пораньше.

Она возмущенно фыркает.

— И ты даже не потрудилась сказать мне?

— Было уже поздно. Я не хотела тебя будить, — уклоняюсь я, избегая ссоры с ней любой ценой.

В данный момент в её венах так много гормонов, что большинство наркоманов выглядят спокойными. Я не собираюсь вступать в битву, которую, как я знаю, проиграю.

— И давай просто скажем, что всё пошло не так хорошо, когда я добралась до своей квартиры.

— Эм, да, я видела фотографии! Какого чёрта там была полиция?

— Крысиный ублюдок Ральф отомстил.

— Что?

Я вздыхаю, делаю ещё один большой глоток кофе и рассказываю ей о своей разрушенной квартире.

— Какой придурок! — кричит она в трубку, когда я заканчиваю. — Если бы я не была уже как семнадцать лет беременной, я бы точно нашла его и надрала ему задницу! Хотя я, вероятно, всё ещё могла бы надрать задницу этому маленькому хорьку, даже в таком состоянии. Может, я и размером с дирижабль и прикована к постельному режиму, но он вроде как слабак. Я могу взять его на себя.

Я смеюсь, представляя, как Крисси ковыляет по Комм Авеню, её распухшие лодыжки засунуты в мотоциклетные ботинки, кожаная куртка вовсе не закрывает её выпирающий живот. Крисси на охоте за моим бывшим парнем.

— Спасибо, но в этом нет необходимости. Чейз всё предусмотрел.

Она снова визжит в трубку, на этот раз от волнения, а не от возмущения, и я убираю телефон от уха, чтобы предотвратить необратимое повреждение слуха.

— Пожалуйста, предупреди меня в следующий раз, когда будешь это делать, — бормочу я.

Она полностью игнорирует моё ворчание.

— Значит ли это, что ты с ним встречаешься?

— Я не знаю.

— Ну, и как долго ты там пробудешь?

— Не знаю.

— Ты идёшь сегодня на гала-концерт Крофта?

Чейз упомянул об этом вчера в машине, но не пригласил меня.

— Крисси, я не знаю.

— Ты что-нибудь знаешь?

Я думаю об этом с минуту.

— Не совсем, нет.

— Фу, — стонет она. — Я не могу должным образом допросить тебя по телефону. Ты можешь приехать? Мой взгляд гораздо эффективнее при личной встрече.

— Папарацци, очевидно, разбили лагерь снаружи, преследуя меня.

— Насколько интенсивно их присутствие? Скажем... по шкале от одного до Бритни Спирс?

Я задумчиво наклоняю голову.

— Мы говорим о Бритни подростковой мечты или лысой, сошедшей с ума Бритни?

— И то и другое.

Я вздыхаю.

— Вероятно, где-то посередине... подумай о пресс-туре Бритни "Кроссроуд".

— А-а, — бормочет Крисси в полном понимании. — Попалась.

— Я бы пригласила тебя сюда, но…

— Да, да, да. Преждевременные роды — плохо, постельный режим — хорошо. Я знаю правила, — она фыркает. — Я очень сомневаюсь, что смогу продержаться ещё две с половиной недели. Моя любовь к дневному телевидению огромна, но даже у неё есть свои пределы. Эллен великолепна, но на данный момент даже её ежедневных танцевальных вечеринок недостаточно, чтобы поднять мне настроение. И я посмотрела так много теленовелл, что теперь практически свободно говорю по-испански.

— Может быть, ребёнок будет сразу билингвой. Это было бы круто.

— Правда, — она делает паузу. — Чёрт, теперь я жажду мексиканского. Может быть, Марк купит мне буррито или даже четыре у "Анны" по дороге с работы домой…

Я фыркаю.

— До свидания, Крисси.

— Подожди! — рявкает она. — Ты так просто не отделаешься. Ты всё ещё должна мне подробности, женщина!

Я должна была догадаться, что её будет нелегко поколебать.

Вздохнув, я ломаю голову, что бы ей сказать. Я не хочу вдаваться в сагу о моём отце, ещё слишком рано распаковывать такую большую семейную дисфункцию, поэтому вместо этого я делаю глубокий вдох, стараюсь говорить как можно небрежнее и выдаю:

— Чейз купил мне мольберт и заменил все мои принадлежности. Это было приятно.

Полная тишина на другом конце линии.

— Крисси? — спрашиваю я. — Ты всё ещё там?

— О, Боже, — выдыхает она.

— Что? — спрашиваю я, моё сердце колотится слишком быстро.

— Ты любишь его.

— Что?! — я вскрикиваю. — Откуда ты это взяла? Всё, что я сказала, это было мило!

— Я знаю! — кричит она. — Ты его просто обожаешь!

— Крисси! Ты упала и ударилась головой? Потому что, если у тебя нет какого-то кровоизлияния в мозг, ты определённо сошла с ума.

— Джемма, дорогая, не трудись отрицать это… — она издаёт звук "тск". — Я слышу это в твоём голосе. Ты бесповоротно влюбляешься в него. Нет, нет, ты сто пудов уже влюбилась в него.

— Это невозможно. Я знаю этого мужчину всего неделю! Я не могу... — я отрицательно качаю головой. — Нет. Ни за что.

Она хихикает.

— Ах, как мило, ты пытаешься отговорить себя от этого.

— Крисси!

— Джемма!

— Люди не влюбляются за неделю.

— Я влюбилась в Марка за пять секунд, — напоминает она мне, её голос немного мечтательный. — Все, что он сказал, было: "Я — Марк, я буду твоим ассистентом в течение семестра", и БАМ! В тот момент я поняла, что влюблена в него.

— Откуда ты можешь это знать?

— Он заставил меня с нетерпением ждать биологии.

Я почти слышу через линию, как она пожимает плечами.

— Настоящая любовь — это когда ты так взволнована встречей с кем-то, что тебе даже неважно, придётся ли для этого препарировать лягушку.

Я смеюсь.

— Ну, для меня это не так.

— У тебя есть бабочки?

— Нет, — немедленно лгу я, прижимая руку к животу, где трепещущие существа практически поселились с тех пор, как я встретила Чейза.

— О-кей, как скажешь, Пиноккио.

Я щурю глаза, хотя она меня не видит.

— Ты мне не нравишься.

— О, сегодня ты просто полна лжи, — она хихикает. — Ты уже спала с ним?

Я колеблюсь.

— О, Боже, ты этого не сделала! — восклицает она. — Это только доказывает мою правоту!

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Если бы ты не влюбилась в него, то переспала бы с ним давным-давно. Показала бы ему Особенную Джемму и отправила собирать вещи.

Мои брови взлетают вверх.

— Особенную Джемму?

— Одна ночь. Никаких объятий. Никаких личных данных. Уход на рассвете. Мне не хочется тебя огорчать, дорогая, но это твой образ действий.

Я закатываю глаза.

— Вот и неправда.

Хотя в некотором роде так оно и было.

— Как скажешь, — поёт она. — Но у меня есть последний вопрос.

Ужас скручивает мой желудок.

— Что?

— У тебя сейчас штаны горят? Потому что ты лжёёёёшь.

— Я вешаю трубку.

— О, прекрасно, — она смеётся. — Но я отпускаю тебя только потому, что мне очень нужно пописать, и в последний раз, когда я принесла свой сотовый в ванную, он оказался на дне унитаза. И поскольку я действительно не могу наклониться… Скажем так, Марк не был счастливым отдыхающим, когда вернулся домой.

Я закатываю глаза.

— В любом случае, позвони мне вечером! — требует она и отключается всего через несколько секунд.

Раздраженно качая головой, я делаю ещё один большой глоток кофе и изо всех сил стараюсь забыть всё, что только что сказала Крисси. Потому что, какой бы возмутительной и неуместной она ни была, я не могу не задаться вопросом, не является ли она также своего рода…

Правдивой.

* * *

Пять часов спустя я начинаю понимать, почему Крисси в наши дни такая чокнутая. Полдня домашнего ареста, и я схожу с ума от скуки.

Повесив трубку, я перезвонила своему домовладельцу, который не поднял трубку, а затем Шелби, которая тут же ответила и, после небольшого выкручивания рук, согласилась выполнить для меня столь необходимое поручение: купить сменную одежду и как можно скорее доставить её сюда. Что по времени Шелби означает от десяти до двенадцати часов с этого момента.

За свой короткий день заключения я приняла душ, надела боксеры Чейза и одну из слишком больших, ультра-белых рубашек на пуговицах, которые я нашла висящими в его массивной гардеробной, выпила три чашки кофе, посмотрела четыре повтора "Друзей" по телевизору и проклинала всех, начиная от Эстель за то, что она дала мне выходной, до Ральфа за то, что он разрушил мою квартиру, и Чейза за то, что он посадил меня под домашний арест. Я пыталась рисовать, но мой ум слишком переполнен заботами о слишком многих разных вещах, чтобы создать что-то стоящее.

В конце концов, я устраиваюсь на диване и начинаю читать "Искусство войны", сначала ради шутки, но через несколько страниц я должна была признать, что Чейз оказался прав — чтиво довольно увлекательное.

Не то чтобы я когда-нибудь признаюсь ему в этом.

Когда лифт открывается около двух часов дня, я вскакиваю на ноги так быстро, что книга, лежащая у меня на коленях, падает на пол. Я несусь в сторону Чейза ещё до того, как он делает два шага в квартиру.

— Ты вернулся! — кричу я за секунду до столкновения.

Я не замедляюсь, достигая его. На полной скорости я прижимаюсь к нему всем телом, руками обнимаю его за плечи, ногами обхватываю талию, и крепко обнимаю. Он кряхтит, когда мой удар выбивает дыхание из его лёгких, но руками скользит вокруг моего тела, принимает мой вес и притягивает меня ещё ближе. Уткнувшись лицом в изгиб его шеи, я вдыхаю его и чувствую, как низкий смешок вибрирует по его телу.

— Скучала по мне, да, солнышко?

Я стискиваю его ещё сильнее в подтверждение, затем отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

— Нет, я делаю так со всеми, — я дразняще улыбаюсь. — Я точно так же поздоровалась с Эваном, когда он пришёл проведать меня в обеденное время. Видел бы ты его лицо.

Он прищуривает глаза, глядя на меня.

— Очень смешно.

Я прижимаюсь лбом к его лбу и позволяю своим глазам полузакрыться, мой взгляд прикован к его губам. Они так близко от меня, что если я чуть-чуть подвинусь вперёд, наши губы соприкоснутся.

— Спасибо за мольберт, — шепчу я.

— Всегда пожалуйста, солн...

Я даже не даю ему выговориться, потому что больше не могу ждать. Внезапно мой рот прижимается к его губам. Я запускаю руки в его волосы и прижимаюсь теснее, так близко, как только могу, пока наши тела не оказываются на одном уровне. Он отвечает мгновенно, низко рыча, и его хватка сжимается, а рот захватывает мой в страстном поцелуе.

Обхватив руками мои бёдра, а губами, слившись с моими, Чейз пересекает квартиру быстрыми, решительными шагами, неся меня в спальню и сажая на свою кровать раньше, чем я даже осознаю, что мы двигаемся. Его руки голодны, его поцелуи медленны, когда он растягивается на мне.

— Моя одежда хорошо смотрится на тебе, — бормочет он в точку пульса на моём горле, где моё сердце бьётся слишком быстро.

Я вытягиваю шею, давая ему лучший доступ, ногтями впиваясь в хрустящую ткань его рубашки.

— В самом деле?

Я дышу, изо всех сил пытаясь сформировать связные слова, покой которым не дают его руки на моём теле.

— Я думаю, она будет лучше смотреться на полу твоей спальни.

Он не смеётся, как я ожидала. Вместо этого он опускает руки, находит край моей рубашки и рывком расстёгивает. Жёстко. Пуговицы разлетаются во все стороны, ткань разрывается, и я задыхаюсь как от звука, так и от внезапного ощущения его грубых ладоней на чувствительной коже моего живота.

— Ты такая чертовски красивая, — шепчет он, жадно глядя на меня, упиваясь видом своих рук на мне.

Я выгибаюсь под ним, возвращая свой рот к его губам, руками нахожу его талию и крепко прижимаюсь к нему.

— Ты испортил свою рубашку, — шепчу я ему в губы.

— У меня есть ещё рубашки, — его глаза горят чистой, неподдельной страстью. — Но у меня только что кончилось терпение.

У меня перехватывает дыхание, и я выдерживаю его взгляд, чувствуя себя немного безрассудно.

— Хорошо.

Он двигается так быстро, что я едва успеваю это осознать, сокращая расстояние между нами и снова накрывая своим ртом мой. Его губы собственнические, требующие всего, что я думала, что могу дать, а потом и больше. Он не позволяет мне отвести взгляд, когда целует меня. Наши взгляды встречаются, а наши руки исследуют незнакомую территорию, момент наполнен такой интенсивностью, что я не могу сказать, колотится ли моё сердце так быстро от страха или желания. Я хочу отвести от него взгляд, разорвать зрительный контакт, но не могу — я обязана Чейзу, самой себе, увидеть, что происходит между нами, даже если это чертовски пугает меня.

Глядя на меня с огнём в глазах, он хватает меня за руку и направляет туда, где я никогда раньше не была, где прикосновения кончика пальца к хрупкой коже, горячего выдоха к мочке уха достаточно, чтобы воспламенить мою душу.

И когда Чейз прикасается ко мне, я, наконец, понимаю. Наконец-то я понимаю, почему маленькие девочки надеются на своего Прекрасного принца и всё ещё верят в сказки, даже когда им семьдесят лет, а он ещё не появился. Наконец-то я понимаю, почему авторы песен и поэты тратят всю свою жизнь, пытаясь выразить это чувство прямо здесь — это обнаженное, не-могу-отдышаться-чувство, ощущение-будто-весь-мир-перестал-вращаться — в слова.

Он стягивает с меня одежду, слой за слоем, его губы оставляют следы поцелуев на кончиках пальцев, и с каждым осязаемым барьером, который он снимает, я чувствую, как рушится ещё одна эмоциональная стена. Чистая близость в его прикосновениях, благоговение в том, как он смотрит на меня — как будто я действительно единственный солнечный свет в его мрачном мире, — заставляют меня сдерживать слёзы.

Неважно, что я пытаюсь сказать себе, это не просто физическое влечение. Речь идёт не о механических процессах, ведущих к крайне потрясающему оргазму, или средстве для достижения цели, или о чём-то, что я могла бы почувствовать с любым симпатичным Томом, Диком или Гарри, которого я встретила в баре. С Чейзом я не заполняю пустоту, не устраняю зуд с кем-то, от кого я уйду, или, ещё лучше, убегу, как только простыни остынут до комнатной температуры.

Потому что я хочу провести с ним утро. Я хочу знать, как звучит его голос на рассвете, одурманенный сном. Я хочу проснуться в его объятиях, хочу, чтобы его лицо было первым, что я увижу, как только открою глаза. Я хочу запустить пальцы в его растрёпанные волосы на кровати, и готовить блины в нижнем белье, и проводить ленивые часы под его тёмными простынями, притворяясь, что мир снаружи даже не существует.

Я хочу лечь с ним в постель, и проснуться с ним, и делать с ним всевозможные несущественные вещи в промежутке.

И хотя это пугает меня до смерти… мысль о том, чтобы позволить кому-то вроде Чейза проскользнуть сквозь мои пальцы, даже не испытав этих вещей, ещё страшнее.

Поэтому я целую его в ответ.

Я отталкиваю стены, те осторожные барьеры, которые я всегда держу на месте, чтобы всё оставалось строго сексуальным. Я перестаю беспокоиться о том, что это — что он, — может действительно что-то значить.

И я иду ва-банк.

Твёрдые губы и жадные поцелуи, нетерпеливые руки и спутанные конечности.

Он пальцами обводит мои бока, цепляет за нижнее бельё и спускает трусики по моим ногам, отбрасывая их, даже не отводя взгляда от моих глаз. Дрожащими пальцами я расстегиваю пуговицы на его рубашке, неуклюже и осторожно, как будто мне снова шестнадцать, и я никогда раньше не снимала мужскую одежду. Когда я, наконец, сбрасываю её с плеч, освобождая грудь от оков ткани, я резко вдыхаю при виде его в мягком дневном свете. Его кожа светится, бронзовая и гладкая, мышцы так чётко очерчены, что мне больно проследить за их изгибами.

— Джемма.

Чейз прижимается лбом к моему, тяжело дыша. Его глаза — тёмно-изумрудные чернила, такие пристальные, что я прямо-таки чувствую, как они скользят по мне, как вода по моей коже.

— Джемма, — снова выдыхает он, и в его голосе слышится отчаяние.
Желание. И вопрос, на который, как мне казалось, у него уже был ответ.

— Чейз, — я касаюсь его губ своими. — Да. Боже, да.

Мы теряемся в просторе его постели, мир рушится, пока всё, что я могу видеть, чувствовать, слышать, обонять, пробовать на вкус, осязать, это он. Чейз. На моём языке, в моих руках. Его губы у моего уха нашептывают слова, которые я никогда не думала, что мне нужно услышать, пока он не произнёс их. И когда он, наконец, скользит в меня, его глаза прикованы к моим, я чувствую его повсюду, в каждой частице моего существа, как электрический ток, проходящий через моё тело, воздействуя на меня до атомарного уровня. Мы соединяемся, и за моими веками нет ни мигающих огней, ни взрывов цвета. Это не фейерверк, не перемещение гор и не какие-либо другие нелепые вещи, которые обещал "КОСМО".

Это гораздо лучше.

— Посмотри на меня, — требует он, его голос грубее битого стекла. — Посмотри на меня, Джемма. Ты видишь это?

Наши глаза встречаются, и когда я смотрю, действительно смотрю, я вижу это.

Я вижу его.

Прямо здесь, на поверхности его радужки, он предлагает мне весь мир, если я только захочу протянуть руку и взять его.

Я вижу нас.

Вечность возможностей, плавающих в его глазах.

— Я вижу это Чейз, — он сдвигается, и я задыхаюсь от ощущения. — Я вижу нас.

Я едва успеваю произнести эти слова, как его губы снова прижимаются к моим, ещё более яростно, чем раньше, подстраиваясь под ритм его тела, когда он претендует на мою душу. Он двигается во мне, его темп неумолим, бескомпромиссен, и моя грудь сжимается от давления и удовольствия, как будто он обхватил руками моё сердце и сжал, пока все изломы и трещины, образовавшиеся за годы неуверенности и заброшенности, не запечатались вместе.

Там, в его объятиях, впервые в своей жизни… Я целая. И когда я разбиваюсь вдребезги, потрясённая оргазмом настолько сильным, что у меня перехватывает дыхание, в моей груди бьётся полное сердце — сердце, наполненное надеждой и бездонными возможностями, — и это в миллион раз лучше, чем всё, что я когда-либо чувствовала в прошлом.

Потому что это нечто большее.

Потому что это важное.

Потому что это Чейз.

ГЛАВА 25

БУНТАРКА

Внезапный свет экрана телефона Чейза под чёрным одеялом заставляет меня прищуриться.

— Чёрт. Уже почти пять, — он шепчет эти слова в мою шею, и рука, не держащая его телефон, сжимается вокруг меня. Прижимаясь в поцелуе к моему затылку, он понижает голос: — Мне скоро нужно идти.

Я поворачиваюсь в его объятиях, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Мне очень жаль, но уходить запрещено. Ты должен остаться здесь на следующие несколько недель, пока мы либо не умрём от обезвоживания, либо не устанем друг от друга.

Он смеётся, наклоняясь и утыкаясь носом в мой.

— Тогда мне лучше запастись бутылками с водой, потому что сомневаюсь, что это произойдёт в ближайшее время, — медленная, удовлетворенная улыбка расползается по его губам.

— Хорошо, — шепчу я и, пользуясь возможностью, нежно целую его в губы.

— Поверь мне, солнышко, если бы мне не нужно было двигаться, я бы не стал, — он вздыхает. — Но у меня сегодня торжественный вечер. Я не могу пропустить мероприятие.

— Чёрт. Я забыла, — бормочу я, прижимаясь ближе. — Насколько плохо было бы, если бы ты его отменил?

— Насколько плохо было бы, если бы новый генеральный директор не появился на церемонии, где объявляют о его пребывании на посту генерального директора? — голос Чейза игрив. — Наверное, очень плохо.

Я вздыхаю.

— Я так и знала, что ты это скажешь.

Он долго смотрит мне в глаза, выражение его лица противоречиво.

— В чём дело? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Чейз.

Он обрамляет ладонью мою щёку.

— Пойдём со мной.

— Это не самая умная идея, которая у тебя когда-либо возникала.

— Наверное, нет, — соглашается он. — Но я всё равно спрашиваю.

— Там будет пресса. Бретт будет там. Ты, дядя, ваши деловые партнёры… — я качаю головой. — Это плохая идея.

— Может быть, — он целует меня, нежно и сладко. — Но ты единственная, с кем я хочу провести сегодняшний вечер, даже если это будет душный деловой ужин.

Я смотрю на него в полной нерешительности, и моё сердце переворачивается. Я нутром чую, что это плохая идея, но когда он так смотрит на меня, просит быть рядом с ним… не так-то просто придерживаться своих убеждений.

— Мне обязательно надевать платье?

Он улыбается, чувствуя победу.

— Да.

— Мне придётся одолжить кое-что у Шелби.

Его брови поднимаются.

— Значит ли это, что ты пойдёшь?

Я нерешительно киваю.

— Солнышко, — шепчет он, его глаза становятся ультратёплыми и тающими.

— Ты мой должник.

Его улыбка становится шире.

— Чего ты хочешь?

— О... эм... — я наклоняю голову, пытаясь что-то придумать. — Э-э…

Он смотрит на меня в ожидании, и мои щёки начинают краснеть.

— Ну, у меня ничего не надумано прямо сейчас! Но я что-нибудь придумаю. Рано или поздно.

— Солнышко, — он начинает смеяться, всё его тело сотрясается от веселья. — Нам очень нужно поработать над твоими навыками ведения переговоров.

— Это не моя вина! Я не могу сосредоточиться, когда ты так на меня смотришь.

— Это как?

— Весь великолепный, точёный и мечтательный.

— Мечтательный?

— Да! — я свирепо смотрю на него. — У меня от этого в голове туман, а потом у меня заплетается язык, и щёки краснеют, и... и…

Мои глаза скользят по его красивым чертам лица, и слова высыхают на языке.

— Ты снова забыла, что собиралась сказать, не так ли? — он ухмыляется, самоуверенный своим воздействием на меня.

Я шлепаю его по руке.

— Ты мне не нравишься.

— Позволю себе не согласиться, — он наклоняется и утыкается головой в изгиб моей шеи. — На самом деле, за последний час ты несколько раз говорила мне, как сильно я тебе нравлюсь. Очень громко, должен добавить.

Мой румянец усиливается.

— О, иди на свой дурацкий праздник один, ты, большая бестия.

Он отстраняется и смотрит на меня, веселье исчезает из его глаз.

— Ты можешь не приходить, если не хочешь. Я знаю, что прошу многого.

Я поднимаю руку и провожу ладонями по волосам у его виска, наслаждаясь ощущением шелковистых прядей на своей ладони почти так же, как и тем фактом, что прикосновение к нему становится таким же естественным, как дыхание.

— Если это означает провести время с тобой, я пойду. Даже если мне придётся иметь дело с папарацци и вести светскую беседу с твоей семьей.

— Ты уверена?

— Я крепче, чем кажусь, — игриво напрягаю бицепс.

— О, правда?

— Ага, — ухмыляюсь я, понижая голос до шепота. — Я такая крутая, что иногда даже могу небезопасно извлечь свои USB-накопители, я просто вынимаю их из компьютера и засовываю обратно в свой стол.

— Ух, ты, — выдыхает Чейз, широко раскрыв глаза. — Жизнь на грани.

— Это ерунда, — я изо всех сил стараюсь сохранить свой притворно серьёзный тон. — Иногда я полностью игнорирую этикетку "РАЗОРВАТЬ ЗДЕСЬ" и открываю пакет с чипсами вверх ногами.

— Скажи, что это не так!

— О, да, — становится все труднее и труднее сохранять невозмутимое лицо. — И иногда, в продуктовом магазине, когда у них есть эти маленькие таблицы с образцами, я притворяюсь, что не вижу знака "БЕРИ ОДИН"... и беру два.

— Моя маленькая бунтарка, — говорит он, улыбаясь и притягивая меня ближе.
Я зарываюсь лицом в его шею и позволяю ему обнимать меня некоторое время, пока юмор не исчезает из моей крови, и моё сердце замедляется, чтобы соответствовать ровным, метрономическим ударам сердца Чейза. Я так расслаблена, что почти засыпаю, как вдруг грохот его голоса заставляет меня открыть глаза.

— Ты должна быть уверена.

Я молчу, обдумывая его слова, и он осторожно переворачивает меня на спину, чтобы видеть моё лицо.

— Если мы сделаем это, — шепчет он. — Если ты пойдёшь со мной…

Затаив дыхание, я жду, когда он закончит, мои глаза пойманы в ловушку его пристальным взглядом.

— Это будет заявление о том, что мы вместе, — прямо говорит он. — Что это... ты и я... происходит на самом деле.

Я резко вдыхаю.

— Ты готова к этому? — его слова — напряжённый шепот. — Ты готова к тому, что весь мир узнает, что ты моя?

Я автоматически открываю рот, полностью готовая опровергнуть его слова.

Я не твоя. Я никому не принадлежу.

Слова вертятся на моём языке, но я не могу их произнести. Потому что, глядя на этого красивого мужчину передо мной, я знаю, что сделаю всё, о чём он попросит, так же как и он сделает всё, о чём я его попрошу. А это значит, что я принадлежу ему, так же как и он мне.

Поэтому, вместо того чтобы бросить ему в лицо эти слова, как я сделала бы всего несколько дней назад, я делаю глубокий вдох и произношу фразу, которая удивляет даже меня саму.

— Я готова, Чейз.

Он целует меня, и вся нежность исчезает. Его руки скользят вверх по моей спине, по моей обнажённой коже. И хотя у нас мало времени, и моё сердце бешено колотится в груди, мы тратим ещё один час под одеялом вместе, смеясь, любя и доказывая, как это сладко — принадлежать друг другу.

* * *

— Господи Иисусе, Джемма, безопасность в этом месте просто смехотворна. Здесь как в чёртовом форте Нокса! — Шелби улыбается мне, затем подмигивает Ноксу, который стоит позади неё с типичным каменным выражением лица. — Оцените-ка игру слов.

Я фыркаю.

— Не самый лучший материал, Шелбс.

— О, неважно. Ты пытаешься ходить по магазинам в течение трёх часов, даже не для себя, я могла бы добавить, а затем тащишь всё содержимое своего шкафа через весь город, а после тебя буквально обыскивает одетый в кожу чувак, по которому, как ты уверена, сняли все эти фильмы с Джейсоном Борном, и всё ещё придумываешь шутки класса "А". Это нелегко.

— Спасибо, что пришла.

— Не упоминай об этом.

С ворчанием она бросает огромную кучу чехлов на молнии с платьями и бумажных пакетов для покупок на диван рядом со мной, хлопает в ладоши и поворачивается, чтобы осмотреть пространство.

— Святая корова! Это место огромное. Вы могли бы снять здесь порно.

— Шелби!

— Что? Одно из самых стильных, очевидно. С настоящим талантом и сюжетом. Не банальное, дрянное, с слишком большим количеством волос на теле и странной музыкой 70-х, играющей на заднем плане.

— Фу.

— Это был комплимент!

Я смотрю на Нокса и вижу, что кожа вокруг его глаз сморщилась, хотя его рот всё её сжат в твёрдую линию.

— О, ты находишь это забавным?

Он пожимает плечами, морщинки вокруг глаз становятся всё глубже.

— Мужчины, — бормочу я, поворачиваясь к Шелби. — Итак, что ты мне принесла?

— Три новые пары джинсов, несколько простых топов и несколько красивых блузок, которые ты никогда не наденешь. Просто чтобы помочь тебе пережить следующие несколько дней, — она бесстыдно улыбается. — Плюс, все платья, которые я носила за последние десять лет, за исключением моего свадебного платья, конечно. Никто не тронет мою Пнину Торнай¹¹. Но мы найдём что-нибудь для тебя.

— Если это не обтягивает кожу и не покрыто блестками, я согласна на всё.

Шелби корчит гримасу и смотрит на груду платьев.

— Ну, это исключает примерно половину из этих…

Я тяжело вздыхаю.

Это будет не очень красиво.

* * *

— Вау.

— Я знаю, верно?

— Действительно... вау.

— Я знаю!

— Шелби...

Я руками скольжу по ткани, которая ниспадает с моих плеч до пола, шлейф достаточно длинный, чтобы покрыть мои пальцы ног и волочиться за мной, когда я иду. Платье сшито из самого мягкого, шелковистого атласа, который я когда-либо чувствовала, придавая ему элегантность, которой никогда не было ни у одной одежды в моём шкафу. Квадратный вырез лодочкой и тонкие бретельки в сочетании с низкой спинкой и классическим приталенным силуэтом делают его дорогим. Элегантным. Традиционным.

Оно было бы совершенно анти-Джемма, если бы не цвета.

Потому что вместо того, чтобы использовать простую чёрную полоску шелка или спокойный тёмно-синий оттенок, тот, кто разработал платье, сделал неожиданное и пошёл со смелым, разноцветным рисунком. На рисунке так много разных оттенков, окрашивающих платье, они смешиваются вместе, как мазки кисти на палитре. С каждым шагом, который я делаю, цвета меняются и танцуют, когда свет играет на моём силуэте.

Я выгляжу как ходячее произведение искусства.

Живой, дышащий калейдоскоп.

Я знаю, что должна чувствовать себя нелепо — такие девушки, как я, не могут носить такие платья. Такие девушки, как я, даже не знают, как ходить в платьях с таким количеством ткани или на таких высоких каблуках. У меня нет подтянутого тела Шелби или естественных идеальных пропорций Крисси. Я даже отдалённо не похожа на супермодель.

Но, глядя на себя в зеркало, рассматривая всё, начиная с моего платья из палитры красок и заканчивая тем, как Шелби заколола мои волосы на одной стороне головы, так что они ниспадают на моё левое плечо свободными волнами, я чувствую себя удивительно уверенно.

На самом деле, я чувствую себя более чем уверенно.

Я чувствую себя чертовски великолепно.

— Я даже никогда его не надевала, — с сожалением бормочет Шелби. — Я купила его для торжественного мероприятия в МИД в прошлом году, но Полу пришлось уехать по делам в последнюю минуту, поэтому мы отказались от билетов.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— О, Шелби… ты уверена, что хочешь одолжить его мне? — мой виноватый взгляд встречается с её глазами, а мои руки жадно гладят ткань. — Может, тебе стоит приберечь его для себя?

— Чепуха, — она отмахивается от моих слов. — Оно просто лежит у меня в шкафу и собирает пыль. И, девочка, платье Саймона Гилберта не должно пылиться. Когда-либо. Это платье заслуживает того, чтобы провести ночь в городе.

— Ну, если ты уверена…

Я улыбаюсь, беззастенчиво довольная тем, что мне не придётся надевать одно из других платьев, которые она привезла с собой. Как только она застегнула молнию на мне, я поняла, что платье было идеальным.

Шелби весело фыркает.

— Тебе нужны драгоценности? Я принесла несколько хороших вещей…

— Нет.

Я опускаю руку под вырез и вытаскиваю золотую подвеску с солнцем, так что она свисает спереди платья.

— Я оставлю это. У меня такое чувство, что сегодня вечером мне понадобится любой счастливый джуджу¹², который я смогу получить.

Шелби с минуту смотрит на подвеску, потом кивает.

— На самом деле, подвеска подходит идеально. Причудливо.

— Круто, — я ухмыляюсь. — Но, Шелбс, мне кажется, ты кое-что забываешь.

— Невозможно. Я как носорог. Я никогда не забываю.

— Слон.

— Ты только что назвала меня слоном?

Я закатываю глаза.

— Нет, идиотка. Выражение... это слон никогда не забывает, а не носорог никогда не забывает.

— Я почти уверена, что это носорог.

— Это не так.

— Ну, мне больше нравится моя версия, — она пожимает плечами. — Животные в сторону, я ничего не забыла.

— Позволю себе не согласиться, — я прищуриваюсь, глядя на неё. — Мне нужно нижнее белье, гений.

— А, это, — она издаёт губами звук "пффф". — На тебе ничего нет.

— Я знаю, в этом-то и проблема.

— Нет, я имею в виду, что сегодня ты ничего не наденешь. Во всяком случае, не в этом платье.

— Прошу прощения?

— Джемма.

Она опускает руки мне на плечи и пристально смотрит мне в глаза.

— Ты не наденешь бабушкины трусики с рисунком Саймона Гилберта. Линии нижнего белья в этом платье будут преступлением против человечности.

За пять лет, что я была лучшей подругой Шелби, я научилась распознавать битвы, в которых мне никогда не победить.

Это одна из них.

— Хорошо, — мрачно бормочу я. — Но я хочу, чтобы ты знала, мне очень нравятся мои бабушкины трусики, большое тебе спасибо.

Не обращая на меня внимания, она лезет в сумочку, достаёт телефон и жестом велит мне повернуться по кругу.

— Покрутись для меня, я хочу посмотреть, как движется платье.

Глядя на её телефон, я вопросительно поднимаю бровь.

— О, прекрасно, — она вздыхает. — Крисси угрожала убить меня, если я не отправлю ей видео готового продукта на 360 градусов. Она настолько зла, что не может быть здесь лично, если я этого не сделаю, она, вероятно, убьёт нас.

— Зла, как в гневе, или зла, как в безумии?

— Немного и того, и другого, — она пожимает плечами. — Теперь кружись!

— Хорошо, хорошо.

Я делаю, как она говорит, медленно поворачиваясь кругами, и ловя в зеркале свой взгляд каждый раз, когда возвращаюсь. Даже после того, как она заканчивает снимать, я продолжаю кружиться, пока у меня не кружится голова, и я задыхаюсь от смеха, кружась по комнате, как маленький ребёнок. Я слышу, как Шелби визжит о складках и разорванных подолах, но прямо сейчас, в этот момент, я слишком счастлива, чтобы слушать.

Когда две тёплые мозолистые ладони смыкаются на моих обнажённых руках, я резко останавливаюсь. В течение нескольких секунд мир продолжает вращаться вокруг меня, и если бы не твёрдая хватка на моих бицепсах, я бы упала на задницу в вихре шёлка. Я всё ещё смеюсь, и когда головокружение проходит, я наконец-то встречаюсь взглядом с Чейзом.

— Привет, — шепчет он, наклоняясь и касаясь своими губами моих.

— И тебе привет, — шепчу я в ответ, опуская глаза, чтобы оценить его.
Он выглядит потрясающе в сшитом на заказ чёрном смокинге.

— Ты прекрасно выглядишь, — его тёплые глаза оценивающе скользят по моему телу. — Это платье было сшито для тебя.

— Вообще-то, оно Шелби, — глупо выпаливаю я. — И ты тоже прекрасно выглядишь.

Он усмехается.

— Красивый! — румянец заливает мои щёки. — Я имею в виду, что ты выглядишь красивым.

— Спасибо, солнышко.

Я слышу за спиной принуждённый кашель.

— Представь меня, — Шелби снова кашляет, на этот раз громче. — В любое время, сейчас же.

— Ой! Извини.

Мой румянец становится ещё краснее, когда я поворачиваюсь к своей подруге.

— Чейз, это Шелби. Шелби, Чейз.

Они вежливо пожимают друг другу руки, и я замечаю, что глаза Шелби практически остекленели, когда она смотрит на мужчину рядом со мной.

— Приятно познакомиться, — говорит он глубоким голосом.

— Мне тоже, — выдыхает Шелби. — Я всё о тебе слышала.

Чейз смотрит на меня, подняв брови.

— О, правда?

Шелби кивает.

— Джемма мне всё рассказывает.

— Не всё, — бормочу я.

Чейз усмехается, поворачиваясь ко мне лицом.

— Нам нужно выходить, солнышко, иначе мы опоздаем.

Шелби встречается со мной взглядом, когда он поворачивается к ней спиной.

"Он такой горячий!" говорит она губами, обмахивая себя руками.

Как только Чейз оглядывается в её сторону, она опускает руки по бокам, а её лицо превращается в вежливую маску.

— Приятно познакомиться, Шелби. Я уверен, что скоро увижу тебя снова.

— Рассчитывай на это, — она широко улыбается.

Он подмигивает ей, затем поворачивается ко мне, нежно целует меня в лоб и смотрит мне в глаза.

— Пять минут, хорошо?

Я киваю, борясь с желанием раствориться в нём.

— Ладно.

Он ухмыляется, как будто точно знает, сколько женских гормонов он только что отправил в овердрайв, и выходит из огромной главной ванной, где мы готовились.

— О... Боже, — Шелби визжит, как только за ним закрывается дверь. — Он такой горячий. Типа, горячее, чем просто горячий. Горячий как сама чертова Сахара.

— Я знаю, — говорю я несчастно.

— Ты так сильно облажалась.

— Я знаю, — повторяю я.

— Серьёзно, — она снова начинает обмахивать себя. — Если ты сегодня не набросишься на его кости, это сделаю я.

— Шелби! Ты замужем!

— Ты видела этого мужчину? Пол поймёт.

Я вздыхаю.

Она встречается со мной взглядом.

— Джемма…

— Что?

— Ты влюбляешься в него.

— Нет, — мгновенно вру я.

Она пристально смотрит на меня.

— Так плохо, да?

— Уф! — из моего горла вырывается стон. — Он просто такой…

— Горячий?

— Превосходный, — шепчу я несчастным голосом. — Добрый, щедрый и заботливый…

Я даже не упоминаю, насколько он хорош в постели, потому что, зная мою подругу, этот разговор займёт не менее трёх часов, что определённо заставит меня опоздать на праздничный вечер.

— Он чертовски идеален. А я — катастрофа на колесах. Что, если я поставлю его в неловкое положение перед всеми этими людьми сегодня вечером? Что, если я буду выглядеть глупо, стоя рядом с кем-то вроде него?

— Джемма, — Шелби закатывает глаза. — Ты никогда не видела себя ясно. Я имею в виду, конечно, у тебя есть своя доля проблем, в связи с очевидными проблемами с папой и явным избеганием привязанности, когда дело доходит до мужчин...

— Боже, спасибо, Шелбс.

— Я пытаюсь сказать... нет, ты не идеальна. Никто не идеален. Даже Чейз Долбаный Крофт, хотя, по общему признанию, с такой задницей он довольно близок к идеальному, — она подходит ко мне и нежно обнимает меня. — Не продавай себя напрасно, Джем. Ему повезло, что ты сегодня с ним под руку, а не наоборот. Поверь мне, я бы не стала тратить это платье на тех, кто его не заслуживает.

Я смаргиваю слёзы и обнимаю её в ответ, стараясь не испортить макияж, который она с педантичной точностью наносила весь последний час.

— Ты, правда, так думаешь?

— Да, — она отстраняется и смотрит на меня. — А если будет очень плохо, позвони мне. Я организую экстренную эвакуацию. Крисси беременна, но она, вероятно, всё ещё может водить машину для побега, если это необходимо.

Я смеюсь.

— Будем надеяться, что до этого не дойдёт.

* * *

Чейз напряжён всю поездку по городу. Кроме нескольких коротких фраз Эвану, он молчит почти двадцать минут. Перегородка для уединения поднята, уединяя нас на заднем сиденье, и, по мере того, как время ползёт, и мы приближаемся к месту назначения, тишина, кажется, становится только тяжелее.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, наконец, когда это уже слишком невыносимо.

Он вздрагивает при звуке моего голоса, как будто я выдернула его откуда-то издалека. Его взгляд скользит по мне, и даже в темноте машины я вижу демонов, всё ещё скрывающихся в глубине его глаз. Он не отвечает на мой вопрос. Вместо этого он протягивает руку, обнимает меня за талию и притягивает ближе, так что я растягиваюсь у него на коленях. Одной большой рукой он обхватывает мой затылок и притягивает моё лицо так, что наши лбы упираются друг в друга, а наши дыхания смешиваются. Другой рукой он рисует круги на моей обнаженной спине.

Он мнёт моё платье, ерошит волосы, но я не сопротивляюсь ему, не сейчас, когда он так явно нуждается в комфорте физического прикосновения. Положив руки ему на грудь, я смотрю в его глаза, такие близкие к моим, и ищу в уме правильные слова, чтобы сказать.

Прежде чем я успеваю что-то придумать, он сокращает расстояние между нами и целует меня — жёстко, грубо, как будто мой поцелуй может стереть все тревожные, злые мысли, плавающие в его голове. Он не даёт мне ни дюйма пространства, чтобы отстраниться, протестовать, подвергать сомнению его внезапное отчаяние. Он просто продолжает целовать меня, двигая своими губами по моим, пока моя помада не исчезла, и воздух не украли из моих лёгких. Пока я не вынуждена отстраниться, чтобы перевести дыхание.

— Чейз…

Я едва могу собраться с силами, чтобы не прижаться губами к его губам. Но, как бы мне ни хотелось продолжать теряться в нём, тихий, незнакомый голос в глубине моего сознания кричит, что прямо сейчас есть нечто более важное, чем физическая потребность. Что-то более глубокое, чем эти одурманивающие поцелуи, чем ошеломляющее воздействие страсти на обнажённые нервы.

С другим парнем мне было бы всё равно. Я бы позволила ему похоронить свои проблемы под горой похоти и насладиться лавиной, которая последовала за этим. Но это не какой-то случайный парень.

Это Чейз.

Поэтому я заставляю себя сделать вдох и говорю:

— Скажи мне, что не так.

Он вздыхает, и я чувствую порыв его дыхания на своих всё ещё покалывающих губах. Последовала тяжёлая пауза, прежде чем он, наконец, заговорил:

— Я должен был подготовить тебя, — его тон замкнутый, напряжённый от сдержанности. — Моя семья… Они не очень хорошие люди.

— Чейз, после встречи с Бреттом, который, я бы сказала, заставляет Дональда Трампа выглядеть хорошим парнем, я точно не ожидала увидеть группу Брейди.

Его губы дёргаются.

— Всё будет хорошо.

Я целую его гладко выбритую щеку и чувствую, как его руки сжимаются вокруг меня в ответ.

— Вот увидишь.

Я больше ничего не говорю, и он тоже, пока мы медленно едем к тому, что, несомненно, будет трудной ночью. Я просто прижимаюсь ближе, моя голова идеально вписывается в изгиб его шеи, и впитываю тепло его кожи, чистый запах его лосьона после бритья.

И там, в его объятиях, я обнаруживаю, что даже нисколько не расстроена тем, что отговорила нас от прекрасной возможности заняться сексом на заднем сиденье лимузина — пункт списка желаний, если он когда-либо был. Там, окутанная им, я полностью, полностью, на 100% довольна.

* * *

Я ошибалась.

То есть о том, что ночь была прекрасной.

Не то, чтобы это было что-то новое.

Как только лимузин подъезжает к тротуару, где, я не шучу, была расстелена самая настоящая красная ковровая дорожка, и Чейз помогает мне выйти из машины, раздаётся взрыв света и звука. Репортёры кричат, камеры мигают, и я благодарю свою счастливую звезду, что не эпилептик, потому что в противном случае я была бы на земле в припадке.

Чейз!

Джемма!

Посмотри сюда!

Улыбнись нам!

Вы официально вместе?

Как насчёт поцелуя?

Чейз сжимает мою руку и направляется к входу, не сводя глаз с дверей, и его шаг ни разу не дрогнул. Я делаю всё возможное, чтобы перенять его отношение "Я-клал-на-всё", но трудно оставаться в стороне, когда ты изо всех сил стараешься не споткнуться на высоких каблуках и не щурить глаза от бомбардировки вспышками камер.

Когда мы подходим к входу, двери сразу же открываются, два человека в форме приветственно кивают. Хватка Чейза становится ещё крепче, когда мы переступаем порог великолепного атриума с огромной хрустальной люстрой, сверкающими золотыми прожилками полами и примерно двумя сотнями людей, болтающих и потягивающих коктейли, одетых в тёмные костюмы и строгие чёрные платья.

Серьёзно, я видела похороны с большим количеством цветов.

Официанты перемещаются по залу с высокими подносами, разнося всевозможные напитки и закуски многочисленным присутствующим гостям. В задней части атриума есть большой бар, слава богу, и огромный набор двойных дверей, ведущих в главный бальный зал, где будет проходить ужин.

— Хорошо, солнышко, — голос Чейза звучит тихо. — Давай покончим с этим.

— Я не думала, что здесь будет так много людей, — выдыхаю я, пытаясь успокоить своё бешено бьющееся сердце, когда коллективный вес нескольких сотен глаз поворачивается, чтобы оценить наше прибытие.

— Типичный Джеймсон, никогда не упускает хорошую возможность для вечеринки.

Он кладёт мою руку на сгиб своей руки, взглядом осматривая помещение. Он явно кого-то ищет, кого-то, кого, судя по напряжению в его теле, он не хочет видеть.

Наверное, Бретт. Или Ванесса. Или его дядя. Или какой-то неизвестный враг, о котором я ещё не слышала.

Здорово.

— Итак, что нам теперь делать?

— Общайся, — Чейз произносит это как ругательство. — Это бал иначе известный как целование задниц акционеров, болтовня с потенциальными новыми клиентами и попытка не разозлить нынешних.

— И я полагаю, что я просто твоя тихая ручная конфетка на вечер, пока ты плаваешь с акулами?

Мой голос дразнящий, но когда его глаза встречаются с моим, они совсем не такие.

— Нет, — он пристально смотрит на меня, совершенно серьёзно. — Ты — мой свежий воздух, когда они пытаются затащить меня под воду. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы утонуть в этом дерьме.

О.

Моё сердце сжимается, как и рука сжимается на его руке.

— Чейз.

Его глаза смягчаются, когда я произношу его имя, но только на секунду. К тому времени, когда он снова повернулся лицом к помещению, его тело напряглось, как у солдата, идущего в бой, они снова превратились в осколки льда. Я держу свою руку на его руке, когда мы входим в зал, притворяясь, что не чувствую на себе взглядов со всех сторон. Притворяясь, что это не странно, что разговоры замолкают, а мы тем временем вступаем в войнушку. Притворяясь, что это не раздражает меня, когда женщины разглядывают меня, как несчастный комок жвачки, прилипший к нижней части их туфель Маноло, в то время как их мужчины смотрят на меня, как на кусок мяса в мясной лавке, который нужно тщательно измерить, энергично съесть и легко заменить.

Я не была создана для такой жизни. Никогда не хотела этого. Претенциозность, позёрство, явная показуха — всё это не привлекает меня. На самом деле, меня от этого немного тошнит.

Но для Чейза я буду вежливо улыбаться, вести светскую беседу, когда это необходимо, и сделаю всё возможное, чтобы вынести это. Потому что в конце этой ужасной ночи я пойду с ним домой. И ради этого я готова на все, даже на ужин с его семьей и двумя сотнями других змей в человеческих костюмах.

ГЛАВА 26

ФИБИ

Я думала, что мне будет скучно наблюдать за людьми и подслушивать, пока я тенью пробираюсь сквозь толпу, но на самом деле это довольно увлекательно видеть его таким — вежливым, представительным, играющим роль хорошо воспитанного светского человека, а не задумчивого пещерного человека, каким я его знаю. Для большинства глаз он выглядит как идеальный золотой мальчик, возвышающийся над толпой, как Тор, приветствующий знакомых с разной степенью искренности. Только тот, кто знает его, как я начинаю понимать его, мог бы заметить, как кривится его рот, когда он страдает от светской беседы, как слегка сжимаются его кулаки, когда кто-то проскальзывает в разговор, используя коварную колкость о его прошлом плейбоя, как бесконечно прищуриваются его глаза, когда он смотрит на человека, который ему не особенно нравится.

Когда мой взгляд перемещается по залу, я вижу, что Чейз не единственный, кто использует метод улыбки на губах, кинжалов в глазах, что не совсем удивительно, учитывая тот факт, что в этой комнате больше ос, чем в гнезде на старом дереве за домом моей мамы. Куда бы я ни посмотрела, люди смотрят поверх своих коктейлей, поднимают брови на спины врагов и застенчиво смеются над своими собственными шутками.

Между тонко завуалированными оскорблениями, которые бросаются туда-сюда, и тонкими манипуляциями ресурсами и властью, происходящими в каждом разговоре вокруг нас, это в основном похоже на просмотр живого эпизода "Игры престолов".

Просто, типа, без драконов и прочего.

После целого часа светской беседы я почти достигла своего предела. Мои щёки начинают болеть от такой улыбки, ноги начало сводить судорогой от каблуков, которые Шелби заставила меня обуть, и я взорвусь, если ещё один человек посмотрит на Чейза, как на какую-то причудливую чёрную овцу, вторгшуюся, чтобы украсть семейный бизнес. Или ещё хуже, как будто он какой-то пустой тусовщик, который провёл последние пять лет где-то на пляже.

Первой была противная женщина у входа.

"О, Чейз, просто замечательно, что ты вернулся. Мы все гадали, вернёшься ли ты когда-нибудь из своего маленького... путешествия. Повтори, куда ты уезжал? Кабо?"

Затем лысеющий мужчина у гардероба.

"Мы поговорим, мой мальчик, мы поговорим. У меня есть отличное новое предприятие, которое "Крофт Индастриз" будет счастлива заполучить в свои руки. Такому молодому жеребцу, как ты, нужно что-то яркое, прямо за воротами, чтобы доказать, что он готов вложить свои деньги туда".

Затем — узколицая пара у парадной лестницы.

"Рад тебя видеть, Чейз! Уверен, что семья в восторге от твоего возвращения. Бретт больше всех. Хотя я уверен, что он был так же удивлён, как и все мы, услышав, что ты возьмёшь бразды правления вместо него!"

Все, с кем мы общались, были довольно ужасны, хотя моим личным фаворитом должна была стать женщина, с которой мы сейчас разговариваем. Миссис Полин Бриланд — одна из тех жён, которые говорят достаточно за двоих, вероятно, потому, что её муж вообще ничего не говорит. Последние десять минут она болтала об их дочери Шери, с которой, по-видимому, Чейз однажды познакомился на вечеринке во время учёбы в школе-интернате и, таким образом, ей суждено выйти за него замуж.

— Она теперь адвокат. Такая амбициозная, моя дорогая. Всегда была, я уверена, ты помнишь! И она стала довольно привлекательной… хотя я могу быть предвзятой!

Миссис Бриланд смеётся так сильно, что можно подумать, что она сидела в первом ряду на шоу Джима Гаффигана, слушая его сегмент "Горячие карманы".

— Она живёт на другом конце города, в Бикон-Хилле. Я уверена, что она с удовольствием выпьет с тобой и наверстает упущенное. Вы двое поладите, я просто уверена в этом!

Серьёзно, леди? Я стою прямо здесь.

— Теперь, когда ты вырос, тебе нужно начать думать о том, чтобы остепениться! Ты не юнец! — она снова хихикает. — Хотя, должна сказать, моя Шери не постарела ни на день! Выглядит так же, как и в семнадцать. Как жаль, что она не рассказывает мне свой секрет!

Иди уже, проваливай.

— Вы двое прекрасно смотрелись бы вместе! — продолжает она, не сводя глаз с Чейза, который не произнёс больше двух слов с тех пор, как заговорила эта женщина. — Двое молодых людей из хороших семей… Идеально подходите! О, ты должен ей позвонить. Я бы хотела, чтобы вы оба устроились.

Я не могу сдержать румянец, который начинает расползаться по моим щекам, на этот раз не от смущения, а от явного возмущения, которое я изо всех сил пытаюсь скрыть под вежливой незаинтересованной улыбкой.

Чейз смотрит на неё несколько долгих мгновений со странным выражением на лице, а потом заговаривает:

— Знаете, миссис Бриланд, я думаю, вы правы.

Что?

Что?!

Если он только что сказал то, что я думаю, я направлюсь к выходу быстрее, чем ты успеешь сказать "наслаждайся-своей-жизнью-с-Шери".

— О, хорошо! — улыбается миссис Бриланд, чрезвычайно довольная своими попытками предложить руку своей дочери. — Я скажу Шери, чтобы она ждала твоего звонка.

Я сжимаю челюсти. Я почти готова взорваться и выплеснуть накопившийся за два часа гнев на Чейза, когда чувствую, как его рука скользит по моему животу, его пальцы крепко сжимаются на моём животе, поэтому я вынуждена подойти ближе. Я вздрагиваю от внезапного движения, кроме моих пальцев на его руке или лёгкого прикосновения наших рук, мы едва касались друг друга с тех пор, как вошли в парадные двери, но когда он поворачивает голову и смотрит на меня, я вижу, что в его глазах кипят в равной степени гнев и веселье.

— О, нет, я имел в виду остепениться, — говорит Чейз женщине, всё ещё глядя на меня. — Солнышко, что ты думаешь? Один ребёнок? Два? Я всегда думал, что трое это слишком много, но если бы у нас было четверо, чтобы у каждого из них был товарищ по играм, может быть, это было бы не так уж плохо.

У меня отвисает челюсть.

Я слышу, как миссис Бриланд ахает.

Чейз усмехается.

— Как только вы достигаете пяти, это по сути выводок. Но в чистой полудюжине есть определённая элегантность, вам не кажется?

Он шутит.

Я знаю, что он шутит, просто чтобы разозлить эту леди за неуважение ко мне.

Но мне немного трудно переварить юмор в его словах, когда я вижу, как наши полдюжины зеленоглазых, светловолосых, забрызганных краской младенцев бегают по двору.

— Эм… — пискнула я.

Чейз оглядывается на миссис Бриланд.

— Передайте Шери привет от меня. Я уверен, что она скоро найдёт кого-нибудь, с такой матерью, как вы, превозносящей её многочисленные достоинства при каждом удобном случае, — его улыбка становится шире, когда она в шоке кудахчет. — А теперь, если вы нас извините, нам нужно найти где-нибудь кладовку для мётел и начать делать этих детей. Или, по крайней мере, практиковаться.

С этими словами он кивает мистеру Бриланду, поворачивается со мной, всё ещё прижатой к его боку, и начинает идти к бару.

— Мерзкая старая хищная птица, — бормочет он. — И я помню её дочь, такую же гадкую, даже в детстве.

— Эм, — снова пищу я.

— Джемма, расслабься. Это была шутка.

— Угу, — соглашаюсь я, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Я не собираюсь оплодотворять тебя полудюжиной детей.

— О, хорошо, — я вздыхаю с огромным облегчением.

— Во всяком случае, пока нет.

— Что?!

Он хихикает.

— Пойдём, возьмём тебе выпить.

Выпить было бы неплохо.

Вообще-то, семь рюмок было бы неплохо.

Но я буду придерживаться одного бокала "Пино Нуар" и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы снять напряжение... и заставить меня забыть о реально не забавных шутках Чейза.

* * *

— Твой дядя уже здесь?

Чейз смотрит на меня.

— Джеймсон?

Я киваю.

Мы сидим в маленькой нише у бара, оглядывая комнату, пока я потягиваю вино. Чейз указывает на разные пары, рассказывает мне некоторые из их скандальных семейных предысторий, которые варьируются от алкоголизма до случайных беременностей и непредвиденных фетишей — всё это очень интересно, — но я не могу не заметить, что он ходит вокруг да около с представлением меня любому из членов своей семьи. Что странно... учитывая, что мы на мероприятии в Крофт и всё такое.

— Нет, его здесь нет.

Мои глаза расширяются.

— Но разве он не планировал всё это мероприятие? Последнее "ура" в качестве генерального директора и всё такое? Странно, что он не пришёл на свою собственную вечеринку.

— Он нездоров, — слова Чейза бесстрастны. — Он, вероятно, не придёт до ужина, на котором надо будет произнести речь.

— О, Чейз… — я замолкаю, глядя на его каменное лицо. — Я не знала, что он болен. Он… это…

— Цирроз печени. У него осталось в лучшем случае несколько месяцев.

— Чейз, — мой голос срывается на его имени.

— Всё в порядке, Джемма, — в его словах так много сдерживаемого гнева, что я могу сказать, что он совсем не в порядке.

— Мне так жаль, Чейз. Он был... ну, вроде как отцом для тебя, верно?

Его челюсть тикает, верный признак того, что он пытается взять себя в руки.

— Что-то в этом роде.

Я изучаю его лицо, а тем временем смятение бурлит в моих венах. Чейз никогда не проявлял больших эмоций, и я не ожидаю, что он будет открыто плакать о болезни своего дяди или даже вести себя слишком расстроено. Но это... это просто странно. Потому что, если я правильно его понимаю, я думаю, что он почти... зол на своего дядю.

Я открываю рот, чтобы спросить его об этом, но его резкое проклятие обрывает меня.

— Чёрт.

— В чём дело?

— Бретт здесь.

— Где?

— У дверей, — всё тело Чейза напрягается. — И он не один.

— Дай угадаю… Он привёл Ванессу в качестве своей спутницы.

Он смотрит на меня сверху вниз, беспокойство наполняет его глаза.

— Боюсь, что всё гораздо хуже, солнышко.

— Хуже, чем Ванесса? — спрашиваю я, сомневаясь, что это вообще возможно. — Ты знаком с этой женщиной?

Его рот скривился, но взгляд не изменился.

— К сожалению, да. Но это ещё хуже.

— Кто может быть хуже Ванессы?

Он немного колеблется.

— Чейз.

Он крепче сжимает рукой мою талию, как будто для того, чтобы я не упала от его слов. Как будто он знает, что всё, что он собирается сказать, потрясёт меня.

— Это Фиби.

Я тупо смотрю на него.

— Фиби Уэст, — уточняет он.

Мне требуется минута, чтобы собрать всё воедино. Когда я это делаю, моё сердце проваливается в желудок, как свинцовый шар.

— Фиби Уэст, как в…

— Твоя сестра.

Дерьмо.

* * *

— Она здесь. Моя кровная сестра, которую я никогда не встречала, которая даже не знает о моём существовании, здесь.

Чейз пристально смотрит на меня, пока я хожу маленькими кругами по гардеробу, куда он потащил меня, как только понял, что я разваливаюсь на части посреди торжества.

— Она не только здесь, она здесь с Бреттом. Психотик, отморожено-чумовой Бретт. В качестве свидания.

Чейз не говорит, не двигается, даже не пытается прикоснуться ко мне. Он просто наблюдает за мной со своего места у двери внимательным взглядом, ожидая, пока я справлюсь с шоком.

— А это значит, что Бретт знает. Я не знаю, откуда он знает, но он знает. Ральф добрался до него. Или он добрался до Ральфа. Кто-то до кого-то добрался. Сборище психически неуравновешенных умов, если хочешь. В любом случае, он знает.

Выражение лица Чейза не меняется, когда мой голос поднимается на октаву, становясь ещё более истеричным.

— Мы знаем, что он знает. И как только мы выйдем и встретимся с ним лицом к лицу, он поймёт, что мы знаем, — я пытаюсь глубоко дышать, но не могу. — Чего мы не знаем, так это знает ли она. Понимаешь?

— Джемма.

— Она, вероятно, не знает, ни обо мне, ни о том, что её свидание безумнее, чем тот чувак с лосьоном на коже в "Молчании ягнят". Она, наверное, просто пешка, верно? Угроза. Это стиль Бретта. Узнать о моей тайной кровной сестре и выставить её передо мной на крупном, разрекламированном мероприятии, так что я постоянно жду, когда случится что-то ужасное. Это психологическая война.

— Джемма, дыши.

— Я не могу дышать!

Я перестаю кружить, подхожу к нему лицом и упираю руки в бёдра, и слёзы щиплют глаза.

— Там моя сестра. Моя сестра.

— Джемма.

— Что?

Он протягивает руку, хватает меня за руку и притягивает к себе. Внезапное движение заставляет меня врезаться в его грудь, жёсткого приземления почти достаточно, чтобы выбить воздух из моих лёгких, но мне всё равно. Потому что внезапно Чейз целует меня, и, когда он это делает, весь остальной мир исчезает, пока мысли о сумасшедших родственниках, намеревающихся уничтожить нас, и мерзких светских львицах, которые думают, что мы не подходим друг другу, и даже маленькие части в моём собственном сознании, которые задаются вопросом, что, чёрт возьми, мы здесь делаем, не исчезают.

Он целует меня, пока я не начинаю исчезать. Не вся я — только та часть, у которой никогда не было безопасного места для приземления, которая никогда никому не доверяла, не полностью, потому что рано поняла, что, в конце концов, все тебя разочаровывают. Та часть, которая считала такие отношения не более чем пропагандой, которая никогда не думала, что я найду кого-то, кто сможет обнять меня и одним прикосновением заставить всё в моём мире казаться правильным. Та часть, которая сомневалась, что такой человек, такое чувство, вообще существуют.

Его руки скользят по волосам на моих висках, притягивая меня ближе, углубляя поцелуй. Он даёт мне то, что мне нужно, не пустые слова, не жалкие заверения в том, что всё будет хорошо, не обещания того, чего он не может гарантировать.

Он знает, что, если мне представится такая возможность, я буду разглагольствовать и бредить, не переводя дыхания, доводя себя до новых высот беспокойства. И, поскольку он это знает, он не пытается уговорить меня спуститься с обрыва. Он просто хватает меня и тянет от края, с открытыми губами, поцелуями, медленными прикосновениями и шепотом, который я едва слышу. Потому что он знает, что это то, что мне нужно.

Он знает меня.

Это внезапная и удивительная мысль, что этот мужчина, которого я знаю так недолго, мог понять мою внутреннюю работу лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо встречала. Поначалу это кажется нелепым. И всё же, когда эта мысль оседает в уголке моего сознания… Я вижу в этом неоспоримую истину.

И когда его руки скользят под подол моего платья, а мои руки обвиваются вокруг его плеч, когда он приподнимает меня к стене гардеробной и сводит нас вместе, мы ничего не говорим, выполняя обещание, которое он дал миссис Бриланд. Мы просто прикасаемся друг к другу и прижимаемся друг к другу, наши губы никогда не отрываются друг от друга, и мы придаём друг другу силу с комфортом наших рук.

* * *

Тайная улыбка играет на моих губах, когда мы, взявшись за руки, возвращаемся на вечеринку. Мои волосы немного растрепались, и мне пришлось полностью заново нанести помаду, благодаря поцелуям Чейза, но я не могу сказать, что я даже немного сожалею об этом.

Время коктейлей в наше отсутствие подошло к концу, и атриум быстро пустеет. Люди направляются в главный бальный зал, чтобы найти свои столики. Даже мысли о том, чтобы сидеть рядом с Чейзом во время ужина из трёх блюд перед сотнями людей, недостаточно, чтобы рассеять счастливое сияние, которое обосновалось вокруг меня. Тем не менее, когда мы обходим бар и направляемся в бальный зал, улыбка внезапно исчезает с моего лица... потому что там, прямо на нашем пути, стоят Бретт и Фиби.

Неизбежно.

Я чувствую, как рука Чейза сжимает мою. Он останавливается, его прищуренные глаза мгновенно встречаются со злорадными глазами Бретта.

— Кузен! — Бретт усмехается. — Вот ты где. Мне было интересно, потрудился ли ты вообще прийти.

— Я здесь, — решительно говорит Чейз.

— Вот, и хорошо. Если бы ты не появился, Джеймсону, возможно, пришлось бы уступить эту должность кому-то другому.

Его слова игривы, безобидная шутка между двоюродными братьями, для чужих ушей, но с этого расстояния я вижу, как глаза Бретта блестят подавленным сарказмом, который не ослабевает, когда его взгляд скользит ко мне.

— И Джемма! Выглядишь прекрасно, как всегда.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и Чейз так напрягается, что мне кажется, будто он собирается сорваться и ударить Бретта посреди атриума. Я совершенно неподвижна, когда губы Бретта скользят по моей щеке в прохладном поцелуе. Глубокий хрип гнева вырывается из горла Чейза, как только губы его кузена соприкасаются, и я быстро отступаю к нему.

— Всегда рада, — говорю я, мои слова так же жёстки, как и выражение лица.

— Нам всё ещё нужно встретиться, чтобы обсудить то произведение искусства, которое ты мне продала, — весело напоминает мне Бретт. — Может быть, ты заскочишь ко мне завтра?

Чейз застывает.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я в отпуске.

— Тогда в понедельник, — улыбка Бретта становится шире, когда он смотрит на свою спутницу. — Думаю, ты согласишься, нам есть что обсудить.

Я всё ещё слышу явную угрозу в его словах.

Бретт хихикает и обнимает Фиби за талию.

— Простите, я совсем забыл о хороших манерах. Вы знакомы с моей девушкой? Это мисс Фиби Эванджелина Уэст, — он оглядывается на меня, в его глазах ликование. — Разве это не счастье, что она оказалась свободна сегодня вечером?

— Удача как раз подходящее слово, — бормочу я.

Хватка Чейза крепче сжимает мою, это предупреждение.

— Свидание, за которое тебе не пришлось платить, чтобы провести с тобой ночь? Молодец, Бретт.

Его тон настолько лёгок, что никто никогда не заподозрит ненависть, скрывающуюся глубоко за его дразнящими словами.

Бретт хихикает, как будто всё это очень весело, и женщина рядом с ним, которую я упорно игнорировала до этого момента, взрывается невинным смехом. Звук такой чистый, такой радостный, что я не могу удержаться, чтобы не посмотреть ей в глаза.

Она выглядит, как я, лет пять назад.

Осознание врезается в меня сильнее, чем удар в живот. Мы почти одного роста, обе миниатюрные, с компактными, пышными фигурами, её, в данный момент, застегнута на молнию в потрясающем платье цвета слоновой кости, которое опускается до середины икры, и босоножки на высоких каблуках, на которых я никогда бы не смогла ходить. Наши волосы одного оттенка, хотя у неё прямые, как шпилька, и подстрижены в гладкий, угловатый боб, короче сзади, с более длинными концами, которые просто касаются её плеч спереди. У неё потрясающая чёлка на лбу, нарочно слишком длинная, как бахрома, которая свисает ей на глаза, и она излучает уверенность, просто стоя там и глядя на меня.

Когда её глаза поднимаются на меня, миндалевидные, карие, искрящиеся жизнью, я так ослеплена их красотой, что даже не чувствую облегчения от того, что они не голубые, отмечая, по крайней мере, одно различие между нашими взглядами.

— Бретт, не будь таким занудой, — она протягивает руку, закатив глаза, с улыбкой на губах. — Я просто Фиби.

С минуту я борюсь за самообладание, глядя на девушку, которая явно понятия не имеет, кто я такая и, задаваясь вопросом, как, чёрт возьми, я должна вести себя рядом с ней. К счастью, рука Чейза быстро сжимает мою, и я выхожу из ступора.

— Джемма, — бормочу я, осторожно протягивая пальцы, чтобы взять её за руку. — Джемма Саммерс.

— Приятно познакомиться, Джемма Саммерс.

Я пытаюсь улыбнуться ей в ответ.

— Мне тоже.

— Убийственное платье.

— О, спасибо, — я смотрю на себя, всё ещё не веря, что на моём теле такой великолепный дизайн. — Я одолжила его у подруги.

— Ну, оно потрясающее. Я смотрела на него всю ночь, и не только потому, что это единственное цветное пятно среди всего этого тёмно-синего и чёрного, — она делает гримасу отвращения. — Моя двоюродная бабушка Тесси более смелая в выборе одежды, чем некоторые из этих женщин, а ей девяносто шесть. С другой стороны, она также была известна тем, что раздевалась до костюма "в чём мать родила" и бегала по коридорам дома престарелых, так что она не всегда хорошо разбирается в правильном наряде.

Я невольно смеюсь.

— Ну, если бы у здешних гостей было столько же жизни, как у твоей бабушки, вероятно, это была бы гораздо лучшая вечеринка.

— Несомненно.

Я морщусь.

— Хотя я могла бы обойтись и без того, чтобы увидеть некоторых из этих людей обнажёнными.

Она смеется с такой заразительной, безудержной радостью, что я не могу не улыбнуться при этом звуке.

— Фиби, почему бы вам с Джеммой не выпить? — голос Бретта прорезает момент, как удар ножа. — Нам с кузеном нужно кое-что обсудить.

Мои глаза устремляются на Чейза, в их глубине вопрос, и он коротко кивает.

— Но... — начинаю протестовать я.

— Только на минутку, солнышко.

Чейз крепко сжимает мою руку, прежде чем отпускает её и поворачивается к Бретту, гнев излучается из каждой его поры. Я открываю рот, полностью готовая настоять на том, чтобы остаться рядом с ним, но ощущение руки, обвивающей мою, отвлекает меня.

— Ещё один бокал вина звучит идеально, — говорит Фиби, ведя меня к бару с такой фамильярностью, что можно подумать, что она знает меня годы, а не минуты. — Им, вероятно, придётся обсудить что-то ужасно скучное, например, слияние. Приобретение. Рентабельность, — она издаёт ещё один рвотный звук. — Этого достаточно, чтобы довести девушку до пьянства.

— Отсюда и открытый бар.

— Слава богу, — она качает головой, когда мы подходим к бару. — А теперь перейдём к самому важному вопросу из всех…

Я поднимаю брови.

— Красное или белое?

Я смеюсь.

— Красное.

— Я тоже выберу красное, — говорит она, ухмыляясь и отдавая бармену наш заказ.
Через несколько секунд он ставит два тяжелых хрустальных бокала на мраморную столешницу. Фиби протягивает один мне, щелкает своим бокалом о мой и делает большой глоток.

Когда мои пальцы сжимают бокал, я бросаю взгляд на Чейза. Он всё ещё разговаривает с Бреттом, и что бы они ни обсуждали, это не делает его счастливым. На самом деле, выражение его лица стало таким мрачным, что я боюсь, что его голова вот-вот взорвётся.

Я делаю глоток вина и поворачиваюсь к Фиби. Я уже почти сглатываю, когда она делает потрясающее заявление.

— Я решила, что мы будем подругами, — её глаза искрятся юмором. — Потому что я достаточно побывала на этих мероприятиях, чтобы знать, что ты не можешь пройти через них в одиночку.

Подруги?

Я теряю дар речи, в основном потому, что изо всех сил стараюсь не выплюнуть полный рот вина на неё, пока её слова гремят в моей голове.

Похоже, её не беспокоит, что я не отвечаю, она просто улыбается шире и наклоняется ближе, и говорит на пониженных тонах:

— Я бы никогда не пришла, если бы Бретт не пригласил меня. Я и не предполагала, что он знал о моём существовании, пока он не позвонил раньше. Я хочу сказать, что наши матери вращались в одних и тех же кругах общества, и мы несколько раз пересекались на подобных мероприятиях, но он никогда даже не смотрел в мою сторону, до сегодняшнего дня. Я не знаю, что изменилось, но я не собиралась отказываться... эти парни Крофт горячие. Мегагорячие. Обожги свой долбаный язык горячие.

Боже, она даже звучит как я, когда говорит.

Я с трудом сглатываю.

— Расскажи мне об этом.

— Значит, ты с Чейзом...

Я так и не услышал конца её вопроса, потому что внезапно парни вернулись. Когда они появляются рядом с нами, между ними соблюдается осторожная дистанция, и ни один из них не выглядит особенно счастливым. Но учитывая, что никто не лежит на полу, истекая кровью, я полагаю, что для них это вполне нормально.

Чейз сжимает мою руку, и, повернувшись, я смотрю на него, мгновенно обеспокоенная темнотой в его глазах.

— Ужин вот-вот начнётся. Пойдем, поищем наш столик, солнышко.

Я сжимаю пальцы, давая ему понять, что я его услышала.

— Отлично! Я умираю с голоду.

Бретт улыбается своей сальной улыбкой. К сожалению, это отнюдь не уменьшает его привлекательность.

— Похоже, со столиками произошла путаница, мы с Фиби изначально сидели сзади, а не с остальными членами семьи.

— Как странно, — ровным голосом произносит Чейз.

Улыбка Бретта не дрогнула.

— По счастливой случайности, я поговорил с официантами, и они смогли передвинуть несколько мест, чтобы мы все могли сесть вместе у сцены. Одна большая, счастливая семья, верно, кузен?

Чейз крепко сжимает челюсти.

— Прекрасно.

Бретт переводит взгляд на меня, и я напрягаюсь от его взгляда.

— Джемма, я упоминал? Сегодня я имел удовольствие познакомиться с твоим близким другом. Ральфом. Отличный парень, и он рассказал мне весьма интересные истории о тебе! Уверен, что моя девушка была бы очарована, услышав их, ты не согласна?

— Если мы обмениваемся историями, я уверена, что Чейз мог бы многое рассказать и о тебе за столом, — фальшивая улыбка застыла на моих губах, я поворачиваюсь к мужчине рядом со мной, который едва сдерживает свой гнев. — Пойдем, поищем наш столик, дорогой.

Чейз кивает, обнимает меня за талию и начинает уводить меня. Я оглядываюсь на Фиби, которая всё ещё счастливо улыбается, полностью пропустив напряжённые слова, которыми я только что обменялась с её кавалером, и машу на прощание. Она кажется такой юной, стоя рядом с Бреттом, и слишком милой для него. Но как бы мне ни хотелось схватить её за руку и закричать "беги в горы, пока ещё можешь!" Я не могу. Я не могу. Не раскрывая причины.

И, как бы она ни была мила, это однозначно не вариант.

Я отгоняю мысли о ней и переключаю свое внимание на Чейза.

— Ты в порядке?

Он кивает.

— А ты?

Я тоже киваю.

Мы оба лжём, но ни один из нас не говорит об этом другому.

Он смотрит на меня.

— Она милая.

Я снова киваю, на этот раз серьёзно.

— Да.

— Похоже, вы двое поладили.

— Я бы не стала заходить так далеко.

— Ты ей понравилась, Джемма.

— Да, но это не имеет значения, не так ли? У меня есть чёткое ощущение, что если она когда-нибудь узнает, что я вопиющий продукт неверности её отца... я ей совсем не понравлюсь. На самом деле, она, вероятно, возненавидит меня за то, что я разрушила её жизнь.

— Ты этого не знаешь.

Я фыркаю.

— Может, она никогда не узнает.

— Шутишь, да? — я закатываю глаза. — Мы говорим о Бретте. Бретте. Ты серьёзно думаешь, что если у него есть оружие, которое, как он знает, причинит боль мне — и тебе опосредованно — он не воспользуется им? Он, что, просто пожмёт плечами, скажет "всё в прошлом" и забудет об этом? Ну же, Чейз.

— Прости, солнышко. Я думал, что смогу защитить тебя от этого. Полагал, что прекратил эту историю.

— Ты, правда, остановил её, — я рукой сжимаю его руку. — Никто из нас не мог предвидеть, что этот Крысиный Ублюдок Ральф объединится с Говнюком Бреттом.

— Мне просто жаль, что ты в центре всего этого.

— Не надо, — говорю я мягким голосом. — Потому что, если бы я не была в центре всего этого, меня бы не было рядом с тобой. И сейчас это единственное место, где я хочу быть.

Его взгляд тает, становясь мягким, пока я смотрю, и, наклонившись, он целует меня в лоб.

— Солнышко, — шепчет он.

И только одно это слово в его глубоком, рокочущем голосе согревает меня до глубины души.

ГЛАВА 27

ВСЕГДА

Поиск нашего столика не занимает много времени.

В дальнем конце огромного бального зала, где было установлено несколько десятков больших круглых столов с белыми льняными скатертями, высокими цветочными украшениями в центре и полным фарфоровым сервизом, есть длинный прямоугольный стол, слегка приподнятый на платформе, за которым сидит семья Крофт.

Несколько человек уже там — мать Бретта, темноволосая женщина с ледяными голубыми глазами, группа кузенов, с которыми никто не разговаривает, кроме как на семейных собраниях акционеров, и несколько членов исполнительного совета. Чейз ведёт меня к пустым местам в середине стола, так что мы буквально в центре сцены, где все могли нас видеть, и выдвигает мой стул.

— Просто дыши, — шепчет он мне в волосы, устраиваясь на сиденье рядом со мной. — Три блюда. Один час. И мы уйдём отсюда.

Всё будет хорошо. В прошлом месяце я выдержала пять блюд из канапе на детской вечеринке Крисси в окружении семнадцати замужних женщин, которые неоднократно пытались свести меня с каждым подходящим холостяком в их телефонных книжках.

Это детская игра.

Вот только это не совсем правда. Потому что, как только Бретт и Фиби подходят к столу, они занимают два места прямо напротив меня и Чейза. Ну, я бы с радостью потратила три часа на то, чтобы отбиваться от интриг в любой другой день недели. Моя кровная сестра продолжает улыбаться мне, её спутник-социопат продолжает переводить взгляд с моего лица на грудь — да ладно, чувак, у меня даже нет декольте в этом платье, — а Чейз с каждой минутой становится всё напряжённее.

Я начинаю думать, что хуже уже быть не может, когда в двери бального зала входит мужчина и начинает пробираться к сцене, ненадолго останавливаясь, чтобы поговорить с несколькими посетителями по пути. Его дорогой костюм и изысканная внешность никак не отвлекают от того факта, что он очень болен, его кожа имеет неестественную бледность, под глазами глубокие круги, и он слишком худ.

Я мгновенно понимаю, что это Джеймсон Крофт, ещё до того, как он подходит к нашему столику и садится рядом с Чейзом. Но, когда он подходит ближе, и я замечаю выцветающий блонд в его седых волосах, когда я вижу его глаза, жёсткие и зелёные, я ещё больше поражаюсь другой мысли. Мысль настолько неожиданная, что застает меня врасплох.

Он совсем не похож на своего сына Бретта, который является точной копией своей матери.

Если быть честной… он ужасно похож на своего племянника.

* * *

Атмосфера за нашим столом, мягко говоря, напряжённая.

Фиби продолжает ловить мой взгляд, с каждой минутой выглядя всё более смущённой, и я не могу её винить. Я сама в замешательстве.

Челюсти Чейза сжаты так крепко, что я боюсь, как бы он не искрошил зубы. Он не попробовал ни кусочка из поданного ужина, и потягивает из стакана содовую, как будто хочет, чтобы это было что-то чертовски крепкое.

Бретт, на этот раз, не выглядит злорадным или ликующим, он выглядит злым. Он глотает виски из бокалов, как будто активно пытается оказаться под столом. У него мрачный вид, когда он переводит взгляд с меня на Чейза и на мужчину рядом с ним.

Джеймсон.

Который, я могла бы добавить, является причиной всего этого напряжения.

Он подошёл к столу, чопорно кивнул Чейзу, ещё раз Бретту и сел на своё место, не потрудившись представиться мне или Фиби. Даже его жена получила чуть больше, чем пробормотанное "привет". Через несколько секунд после того, как он сел, у его локтя появился официант с небольшим стаканом прозрачной жидкости на льду, который он непрерывно потягивал в течение последних десяти минут.

Если тот факт, что патриарх семьи, который, так уж случилось, умирает от цирроза печени, глотает водку, шокирует кого-либо за столом, они, конечно, не говорят об этом. Они даже не выглядят удивлёнными — их выражения варьируются от смирения (мать Бретта) до ярости (Чейз) и сожаления (кузены в дальних концах, с которыми, кажется, никто не разговаривает).

Мы едим в полной тишине, ковыряясь в салатах из рукколы со сладкими жареными орехами пекан, при этом делая вид, что нет ничего странного в том, что за нашим обеденным столом тише, чем в монастыре. Насколько я знаю, для Крофтов это отнюдь не странно. Может быть, каждый ужин, который они едят, окутан тишиной и напряжёнными разговорами. Почему-то я сомневаюсь, что они из тех семей, которые делятся историями о своих днях или ссорятся из-за последней булочки в корзине.

Фиби встречается со мной взглядом через стол, и она распахивает глаза их до крайности в безошибочном выражении "какого-хрена-здесь-происходит". Я пожимаю плечами в лёгком движении "чёрт-его-знает". Она улыбается и снова опускает глаза в тарелку.

Я сама начинаю улыбаться, пока не чувствую на своём лице тяжесть взгляда. Мой взгляд скользит влево, и я обнаруживаю, что Бретт наблюдает за мной, в его ледяных голубых радужках стоит расчётливый блеск. Вместо того чтобы вздрогнуть и отвернуться, я встречаю его пристальный взгляд, поднимаю одну бровь в холодном, сдержанном жесте "на что, чёрт возьми, ты думаешь, ты смотришь". Самодовольный изгиб его губ — единственный ответ, который я получаю в ответ, поэтому я просто запихиваю в рот ещё рукколы и молюсь, чтобы второе блюдо было почти готово. Всё, что угодно, лишь бы убраться из этого мира безмолвных разговоров и натянутых отношений.

* * *

Ужин наконец-то заканчивается, но конца вечера ещё не видно. Я гоняю остатки шоколадного торта по тарелке, вполуха слушая первую из многих речей, которые нам придётся вынести, прежде чем мы, наконец, сможем вернуться домой.

Один из двоюродных братьев находится на трибуне, давая длинное резюме многих достижений компании за предыдущий год.

— Чейз.

Он смотрит на меня остекленевшими глазами, вопросительно вскидывая брови.

— Мне нужно в туалет, — шепчу я.

Он усмехается.

— Джемма, это не детский сад. Тебе не нужно моё разрешение, чтобы уйти.

Мои щёки пылают от расцветающего румянца.

— Иди, — мягко говорит он, глядя на меня тёплыми глазами. — Просто поскорее возвращайся. Я не знаю, как долго продержусь здесь без тебя.

Я улыбаюсь его словам, отодвигаю стул и направляюсь к дверям. Моя улыбка исчезает, как только я замечаю знакомую неуклюжую фигуру в задней части бального зала — это личный приспешник Бретта Брюс Баннер, стоящий в тени в своём плохо сидящем костюме, выглядящий устрашающе, как всегда, с его зловещим шрамом на шее. Наши взгляды встречаются на долю секунды, когда я прохожу мимо, и темнота в его глазах посылает такой холод через меня, что я всё ещё дрожу, когда пересекаю пустой атриум и вхожу в дамскую комнату.

Как только я закрываю за собой дверь кабинки, из меня вырывается огромный вздох облегчения, отчасти потому, что мне действительно очень нужно было уйти, но в основном потому, что мне нужно было отдохнуть от косых взглядов Бретта, слишком напряжённых мышц Чейза, быстро опустошающегося стакана Джеймсона и даже от Фиби и её забавного выражения лица. Каждый раз, когда она ловит мой взгляд и улыбается, как будто мы обе на одной волне, как будто она уже близкий мне друг, моё сердце сжимается.

Как скоро Бретт ей расскажет?

Как скоро она возненавидит меня?

После того, как я позаботилась о делах, кстати, это нелёгкий подвиг в платье до пола, я направляюсь к раковинам. С полноценной зоной отдыха, полотенцесушителем и несколькими корзинами бесплатных туалетных принадлежностей, разложенных на столешницах, ванная комната явно рассчитана на элитную публику. Я увлажняю руки лосьоном с ароматом миндаля из одной из мини-бутылочек, когда дверь распахивается.

Как только я встречаюсь взглядом с блондинкой в зеркале, которая хмурится на меня с большей яростью, чем парень, на которого я однажды пролила двухсотградусный капучино на своей старой работе, я замираю, как олень в свете фар.

Ванесса.

— Грабишь припасы, да? — она щурит глаза, глядя на бутылочку в моих руках. — Неудивительно. Ты, вероятно, не можешь позволить себе такие средства. И дрянные, золотоискатели-разрушители должны использовать каждую возможность, я полагаю.

— Может, ты мне расскажешь об этом? — сладко огрызаюсь я. — Ведь, в конце концов, именно ты работала с Чейзом за большую плату.

Она усмехается и подходит ближе, её чёрное платье-футляр без бретелек блестит в слабом свете.

— Ты заплатишь, сука.

— Тебя не удивит, если я скажу, что ты не первая, кто говорит мне это на этой неделе? — я закатываю глаза. — И, честно говоря, во второй раз это уже не так страшно. Может быть, я становлюсь невосприимчивой к угрозам. О! Или, может быть, твои угрозы просто отстой.

Она прищуривает глаза.

— Ты, правда, думала, что сможешь просто забрать его у меня? Что я не буду сопротивляться?

— Мне не хотелось бы тебя огорчать, но он не был твоим, чтобы забирать его. Чейз пытался бросить тебя в течение многих лет.

— Рано или поздно, он простит меня, и тогда именно ты получишь пинок под зад, — её глаза блестят, когда она подходит ещё ближе, заставляя меня прижаться спиной к раковинам. — Мы будем вместе... я это знаю, и он это знает.

— Прости, но под "вместе" ты подразумеваешь спать с кем-то ещё за его спиной? Или подвести его под увольнение с работы? Или, вот моё самое любимое, причинить ему такую боль, что он сбежал из этой долбаной страны на пять лет? — я качаю головой. — Так или иначе, полагаю, у Чейза будут другие идеи о туре воссоединения с тобой.

— Ты ничего не знаешь! Ничего. Ты просто какая-то маленькая шлюха, которой он интересуется на этой неделе. Аромат месяца. Блестящая новая игрушка, которой он будет пользоваться до тех пор, пока она не будет полностью сломана. Пока на смену тебе не придёт что-то более новое и блестящее.

Её слова ударили меня, как пощечина. Требуется усилие, чтобы не показать никакой реакции.

— Ты обманываешь себя, если думаешь, что это к чему-то приведёт. Он никогда не остепенится с таким ничтожеством, как ты... он сам сказал это всего несколько дней назад. На камеру, — она смеётся, злобный звук, предназначенный для причинения боли. — Мы обе знаем, чем это закончится, Джемма. И это не какая-то счастливая поездка в закат.

Я прикусываю щёку изнутри, чтобы не огрызнуться на неё в ответ.

— Чейз — Крофт. Он будет трахать тебя и использовать, а когда закончит, отшвырнет прочь, — она улыбается, довольная собой. — И когда он решит остепениться, это будет с кем-то достаточно хорошим для него. С кем-то, связью с кем его семья сможет гордиться. Кем-то вроде меня.

Моё сердце бешено колотится в груди, и я боюсь, что сумасшедший ритм его панических ударов, она сможет услышать через полтора метра между нами. Я пытаюсь бороться с правдой в её словах, пытаюсь убедить себя, что она неправа. Я знаю, что она использует мои уязвимые места, озвучивает мои глубочайшие страхи неадекватности и неполноценности... но это не помогает отмахнуться от её слов.

Она подходит ближе, её голос становится тише.

— Так что, развлекайся. Позволь ему использовать тебя, пока ты отчасти не влюбилась в него. Позволь ему забрать всё, что у тебя есть, прежде чем он выбросит тебя, — она усмехается. — Может быть, ты даже продержишься неделю. Но через шесть месяцев, через шесть лет… ты всерьёз думаешь, что будешь той, кто будет стоять рядом с ним?

Я открываю рот, готовясь опровергнуть её слова, даже если боюсь, что они могут быть правдой, но у меня никогда не бывает шанса. Звук открываемой двери кабинки, достаточно сильный, чтобы задребезжали петли, заставляет меня подпрыгнуть на месте. Мы с Ванессой одновременно поворачиваемся и смотрим на брюнетку, выскользнувшую из кабинки, которая явно подслушивала наш разговор и, судя по всему, совсем не сожалеет об этом.

— Ванесса, — Фиби улыбается, но в её улыбке есть что-то такое, чего я в ней раньше не заметила. — Рада снова тебя видеть. Я Фиби Уэст, помнишь меня?

Лицо Ванессы кривится от дискомфорта и внезапно бледнеет.

— Нет? — улыбка Фиби становится шире. — Тогда я освежу твою память. Я была той, кто прошлым летом на Благотворительном вечере в Детской больнице застала тебя и некоего женатого джентльмена со спущенными штанами в заднем коридоре. Очень смело с вашей стороны, учитывая, что его жена находилась в соседней комнате, и всё такое.

— Я... я не понимаю, о чем ты говоришь, — огрызается Ванесса, хотя в её голосе нет настоящей убеждённости.

— О, я думаю, ты понимаешь. Вопиющее безбожие в общественном месте... такое девушка не забывает! — Фиби подходит ближе. — С другой стороны, полагаю, что такая стильная, хорошо воспитанная леди, как ты, думала, что она просто выполняет свои гражданские обязанности, поскольку он был городским чиновником и всё такое. Скажи, учитываются ли твои услуги в государственном бюджете?

Ванесса возмущенно фыркает, поворачивается и бросает на меня ещё один свирепый взгляд, а затем топает к выходу и исчезает. Я перевожу свой ошарашенный взгляд с двери на Фиби. Я более чем удивлена, как ей удалось уничтожить Ванессу несколькими небрежными словами.

— Это было слишком весело, — говорит она, подходя к раковине рядом с моей, в её глазах пляшут весёлые огоньки. — Я ненавижу эту девушку. Всегда не любила. Она прыгает от одного подходящего холостяка к другому, пытаясь вонзить в него свои когти. Месяц, когда она выбрала своим объектом моего старшего брата Паркера, был одним из худших периодов в моей жизни.

Мой мир замирает при упоминании её брата.

Моего брата.

Она издаёт звук отвращения.

— Она была как пиявка. Повсюду следовала за ним. Появилась в доме. Плавала в нашем бассейне в едва заметном бикини, висела на нём передо мной, называя его милым, малышом и бу-бу, бее! Какая уважающая себя девушка назовёт мужчину бу-бу?

— Какой уважающий себя мужчина позволит ей это?

Фиби усмехается.

— Только не Паркер. Он бросил её.

Я немного колеблюсь.

— Он… Он сейчас с кем-нибудь встречается?

— Зачем спрашиваешь? — её брови поднимаются. — Тебе интересно? Я думала, ты с Чейзом.

— Нет!

Я практически кричу, чувствуя себя неловко от предположения, что я кровосмесительно интересуюсь своим сводным братом.

— Я определённо с Чейзом. Просто... интересно.

Фиби пристально смотрит на меня.

— Извини, я немного покровительственная, когда дело касается Паркера. И нет, он ни с кем не встречается. Во всяком случае, ничего серьёзного. Я имею в виду, вряд ли можно назвать парад девиц, которые маршируют по его жизни свиданиями, так как ни одна из них не длится дольше нескольких ночей. Я люблю своего брата, но… его вкус в отношении женщин нуждается в серьёзной работе.

— Вы двое, кажется, близки.

Она кивает.

— Да, мама умерла, папа — крупный бизнесмен. Паркер фактически вырастил меня.

— Мне очень жаль… Я не знала.

— Да и откуда тебе знать? — она пожимает плечами. — На самом деле всё не так уж плохо. Это было бы чертовски близко к совершенству, если бы он не был таким чрезмерно заботливым. Он отпугивает большинство моих кавалеров задолго до того, как они заканчивают первую ночь.

— Но он позволил тебе поехать с Бреттом? — спрашиваю я, сморщив нос.

— Нет, его нет в стране, поэтому я воспользовалась случаем, — она смотрит на меня с минуту. — Тебе не нравится Бретт.

Я молчу, не желая обсуждать это с ней.

— Джемма?

Стоя там и глядя на меня своими яркими глазами, она выглядит такой юной. Такой невинной. И я знаю, что не несу за неё ответственности, что я, конечно, не её старшая сестра... но я не могу удержаться от попыток защитить её, даже если это не моё дело.

— Он просто... вызывает у меня плохие ощущения, — уклоняюсь я.

— Давай, девочка. Ты должна сказать что-то получше.

Я вздыхаю.

— Скажем так, Чейз рассказал мне несколько историй. И он не кажется мне самым приятным парнем на свете.

Она кивает.

— Ну, тогда хорошо, что он меня на самом деле не интересует.

— Разве нет?

— Нет, — на её лице медленно расплывается улыбка. — Но я надеюсь, что слух о том, что я была его парой, дойдёт до определённого человека.

Я громко смеюсь.

— Дай угадаю, до кого-то, кого твой брат не одобряет?

— Его лучший друг, — говорит она немного несчастно. — Я любила его, наверное, целую вечность. Но он отказывается видеть во мне что-либо, кроме младшей сестры.

— Значит, ты пытаешься заставить его ревновать?

— Да, — она глубоко вздыхает. — По словам моих друзей, это отличный мотиватор, а также один из единственных способов заставить мужчину увидеть, насколько он упрям.

— Я не знаю. Я сама новичок во всей этой истории со свиданиями.

Она встречается с моим взглядом в зеркале.

— У тебя всё хорошо. Лучше, чем хорошо. Ты видела, как Чейз смотрит на тебя?

Я краснею.

— Ванесса сошла с ума. И, вполне возможно, ей пора лечиться. Потому что этот мужчина смотрит на тебя так, словно никогда не выпускает из виду.

Я фыркаю.

— Вероятно, именно поэтому нам следует вернуться.

— Ты иди, а я собираюсь подправить макияж.

— Увидимся за столом.

— Эй, Джемма? — её голос останавливает меня как раз перед тем, как я подхожу к дверям, и я поворачиваюсь к ней лицом.

— Да?

— Я очень рада, что встретила тебя.

Моё сердце колотится в груди, и я начинаю возиться со своим ожерельем, вдавливая пальцы в золото с острыми краями, чтобы успокоиться.

— Я тоже.

— Может, как-нибудь пообедаем?

Может быть… если ты не возненавидишь меня после сегодняшнего вечера.

— С удовольствием.

— Хорошо, — в уголках её глаз появляются морщинки, когда она замечает кулон в моих руках. — Знаешь, а это забавно… У меня дома есть точно такой же кулон.

Я перестаю дышать.

— Он у меня уже целую вечность, — она пожимает плечами. — Думаю, это своего рода мой счастливый талисман.

Каковы шансы на это?

— В самом деле? — спрашиваю я срывающимся голосом.

Она кивает.

— Отец подарил его мне, когда я была маленькой. Он сказал, что когда ты держишь солнце у своего сердца, тени никогда не смогут приблизиться.

Моя рука падает с кулона, как будто металл обжёг меня.

Нет.

Ни за что.

Это ожерелье было подарком моей матери.

Не от него.

Не от отца, который никогда не хотел меня.

Не того отца, который назвал меня ошибкой.

Нет.

Всё теряет смысл, пока я стою и смотрю на неё, не в силах произнести ни единого слова, поскольку мой разум выходит из-под контроля. Я даже не пытаюсь ответить, я просто заставляю себя в последний раз улыбнуться, разворачиваюсь на каблуках и выскальзываю за дверь, не сказав больше ни слова. Кулон, который я ношу уже почти десять лет, тяжело висит у меня на шее, отяготившись тайнами. Моей матери, моего отца… Я уже едва могу следить за происходящим.

Мои пальцы зудят от желания сорвать его и выбросить, когда он с каждым моим шагом мягко покачивается на груди — ритмичные маленькие удары маятника лжи. Я подумываю о том, чтобы позвонить маме, потребовать ответов, которые я даже не уверена, что хочу услышать... но я не могу. Сейчас, в разгар торжества, я не могу вести этот разговор.

Моё сердце колотится почти так же быстро, как мысли в голове, пока я ошеломленно бреду по атриуму. Я почти возвращаюсь в бальный зал, когда замечаю парадные двери, ведущие на улицу.

Я замираю, глядя на них, столкнувшись с окончательным выбором.

Я могу сбежать.

Я могу приподнять платье и убежать в ночь, подальше от слов Ванессы, от кровной сестры, которую я никогда не смогу полюбить, от кулона, который теперь символизирует ложь длиною в жизнь.

Я могу это сделать.

Но я также убегу от Чейза.

И я не уверена, когда это произошло, я не уверена, как это произошло, но оставить его позади стало чем-то, с чем я абсолютно не могу жить.

И вот я упаковываю всю милую маленькую ложь, с которой прожила свою жизнь, в коробку на задворках своего сознания. Делаю глубокий вдох, расправляю плечи... и направляюсь в бальный зал. Потому что даже если мой мир превратился в место, которое я едва узнаю, даже если вообще ничего не имеет смысла, даже если я быстро погружаюсь в хаос…

Чейз — моё безопасное место для посадки.

* * *

Когда Джеймсон вскакивает на ноги, всё ещё держа в руке стакан, и, спотыкаясь, направляется к подиуму в дальнем конце сцены, я понимаю, что всё катится от плохого к худшему. Намного худшему.

Чейз напрягается рядом со мной, выражение лица Бретта становится мрачнее, и даже Фиби, кажется, улавливает странную атмосферу, царящую среди Крофтов.

Я кладу руку на бедро Чейза под столом и слегка сжимаю. Небольшое утешение, но это всё, что я могу предложить, и когда он смотрит и ловит мой взгляд, я вижу под острым зелёным льдом намёк на ту мягкость, которую он, кажется, приберегает только для меня.

— Всё будет хорошо, — шепчу я, хотя, насколько знаю, мои слова — откровенная выдумка.

— Солнышко, — его голос разоблачает мой блеф.

Придвигаясь ближе, так что мой рот почти прижимается к его уху, я понижаю свой голос до чего-то, что звучит как мой образ Йоды, смешанный с мудрыми тонами воина-самурая.

— Если вы знаете врага и знаете себя, вам не нужно бояться результатов сотен сражений.

Его брови поднимаются.

— Кто-то читал Сунь-Цзы.

— Может быть.

Он усмехается.

— После всего того дерьма, что ты мне наговорила…

— Неважно, — я пожимаю плечами. — Это хорошо, я думаю, но если бы у меня был выбор, я бы всё равно выбрала, например, книгу Кристен Эшли в любой день недели.

Его улыбка становится шире, и через несколько секунд я чувствую, как он переплетает наши пальцы под столом.

— Спасибо, солнышко.

— За что?

— Заставляешь меня улыбаться, когда это последнее, что я хотел сделать.

— Ну, я уже порядком устала от твоих размышлений. И начинаю беспокоиться, что со всем этим сжатием челюсти ты заработаешь себе болевой дисфункциональный синдром височно-нижнечелюстного сустава. Это просто вредно для твоих зубов...

Мои слова обрывает резкий визг микрофона, когда его вытаскивают из подставки. Я бросаю взгляд в том направлении и останавливаю его на Джеймсоне, который выглядит более чем слегка навеселе. Интересно, как он собирается произнести связную речь, учитывая, что он плывёт по течению.

— Добрый вечер, — бормочет он в микрофон, слегка покачиваясь на ногах.

Ох. Он не собирается произносить связную речь. Нисколечко.

— Отлично, — бормочет Чейз.

— Спасибо всем вам за то, что пришли сюда сегодня вечером, чтобы отпраздновать новую главу в наследии семьи Крофт, — его слова немного сбиваются в конце, но, по крайней мере, ему удалось произнести полное предложение. — Как большинство из вас знает, с этой недели я ухожу на пенсию. Никогда не думал, что этот день наступит так скоро, хотя, если вы спросите моего сына, это заняло целую вечность! Верно, Бретт?

Он хохочет в микрофон, всё его тело сотрясается от смеха. Обеденный зал молча наблюдает, как водка выплескивается через край его стакана и падает на блестящие чёрные туфли.

Чейз стискивает мою руку, и я вижу, как Бретт сжимает стакан так сильно, что кончики его пальцев белеют. Мать Бретта совершенно отстранена, её глаза расфокусированы, как будто её здесь даже нет.

— Большинство мужчин хотят сыновей, — пьяно сообщает Джеймсон толпе. — Продолжать семейное имя. Создать наследие, — он делает ещё один глоток своего напитка, и звук его чмокающих губ эхом разносится из динамиков. — Только не я. Я хотел дочерей. Девочек. Кого-то, кто будет любить меня, а не кого-то, кто заменит меня. Не мальчишек, которые будут драться за клочки моей жизни, пока от неё ничего не останется. Как волки с тушей оленя.

Воздух за столом такой густой, что мне трудно дышать.

— Но мы не всегда получаем то, что хотим! — небрежными шагами он шаркает ближе к микрофону. Его голос гремит так громко, что микрофон издаёт визг обратной связи. — Я не хочу умирать в шестьдесят. Моя жена не хочет быть вдовой, так ведь Марлена?

Мать Бретта вздрагивает, но в остальном никак не реагирует.

— И мой сын, — улыбается Джеймсон. — Ну, он не хочет, чтобы я выбирал другого мужчину для управления своей компанией, это уж точно!

Он шатается на нетвёрдых ногах, смеясь так сильно, что я боюсь, что ещё один хороший смешок может отправить его лицом вниз со сцены.

— Чейз, — шепчу я. — Ты должен остановить его.

Он ещё сильнее сжимает мою руку, но он не встает.

— И это истинная причина, по которой мы все здесь сегодня, не так ли? — Джеймсон продолжает. — Чтобы поприветствовать нашего нового генерального директора. Моего племянника. И мужчину гораздо лучшего, чем я когда-либо был... факт, о котором он напоминал мне много раз!

Насмешка в его голосе безошибочна. Хватка Чейза становится такой крепкой, что у меня начинают болеть кости пальцев.

— Чейз, мой мальчик, где ты? — зовёт Джеймсон, поворачиваясь лицом к столу. — Иди сюда!

Секунду никто за столом не двигается. Сомневаюсь, что вообще кто-то дышит.

— Чейз, — шепчу я, сжимая его руку.

Он смотрит на меня, чистый ужас в его глазах заставляет моё сердце замереть.

— Ты не должен этого делать, — говорю я ему тихим голосом. — Если ты хочешь сбежать... просто скажи слово, и нас тут нет.

Я вижу, как нерешительность мелькает в его глазах меньше секунды, прежде чем они превращаются в жёсткие, бесстрастные диски. Он совершенно безмолвен, когда наклоняется вперёд и нежно целует меня в щёку, затем поднимается на ноги и неторопливыми шагами пересекает сцену. Глядя на него, ты никогда не узнаешь, сколько боли скрывается под этой маской безразличия.

Вежливые аплодисменты сопровождают его к дяде. Я смотрю, как он идёт, мой желудок скручивается в нервный узел.

— Вот он! — радостно восклицает Джеймсон, крепко пожимая Чейзу руку. — Мой мальчик! Блудный сын! Наследник без родителей. Мужчина, который заменит меня, когда меня отправят домой умирать, — он громко смеётся над собственной шуткой, возможно, чтобы компенсировать тот факт, что больше никто не смеётся. — С ним у руля трудно сказать, кто окажется в земле первым... я или моя компания!

Я вздрагиваю от грубой шутки, если это вообще можно так назвать.

По залу разносится тревожный ропот, начавшийся от столиков, ближайших к сцене, вплоть до задних рядов бального зала. Джеймсон превзошел добродушно пьяного и мигом стал злым. И я не единственная, кто это заметил.

— Послушайте, Чейз, он был для меня больше, чем племянником, — невнятно бормочет Джеймсон, криво усмехаясь. — Он куда больше похож на сы...

Быстрым движением Чейз протягивает руку и хватает микрофон с подставки, обрывая Джеймсона на полуслове. Резко кивнув ближайшему официанту, Чейз жестом приказал отвести дядю на его место. Небольшая милость, что Джеймсон так пьян, что даже не сопротивляется, когда его уводят.

— Давайте поможем моему дяде, — говорит Чейз в микрофон, и в его голосе не слышно ни капли гнева, который, я уверена, сейчас бушует в его организме.
Лично я предпочла бы выколоть себе глаза, чем аплодировать словам его дяди, но с затянувшейся тишиной и Чейзом, стоящим у микрофона и наблюдающим за всем залом, как будто он какое-то экзотическое животное в зоопарке, у меня действительно нет другого выбора. Я поднимаю руки и начинаю хлопать, звук моих ладоней, хлопающих друг о друга, разрушает тишину бального зала. Глаза Чейза встречаются с моими на долю секунды, и я вижу послание в его взгляде.

Спасибо.

Моё сердце сжимается, и я хлопаю сильнее. Через секунду ко мне присоединяется ещё одна пара рук. Я следую по звуку, и мой взгляд останавливается на Фиби, которая аплодирует изо всех сил. Я улыбаюсь, она подмигивает, и спустя небольшую вечность остальная часть неохотно присоединяется к нам, пока весь зал не вибрирует от громовых, совершенно незаслуженных аплодисментов.

— Спасибо, — глубокий голос Чейза разносится по комнате, мгновенно заглушая наши хлопки. — Я не из тех, кто произносит речи, даже в лучшие вечера, а этот был особенно долгим. Поэтому я буду краток, — его голос твёрд, непоколебим, когда он смотрит на толпу. — Я — Крофт. Даже в те годы, когда я больше всего этого хотел, я никогда не мог изменить этот факт.

Я наблюдаю, как на его щеке вздрагивает мускул, и переплетаю руки под столом, чтобы не нервничать.

— Нам не всегда нравится свои семьи, мы, чёрт возьми, не можем выбирать их, но это ни черта не меняет, — он с трудом сглатывает. — Это имя, которое я ношу, эта компания, которую мой дед построил из ничего — это не то, от чего я могу уйти. Это обязательство. Это клятва на крови, которую я намерен соблюдать.

Воцаряется полная тишина, все смотрят, как Чейз командует комнатой с пристальным вниманием. Даже Бретт, хотя на его лице не столько благоговение, сколько гнев.

— Вы меня не знаете. Некоторые из вас могут подумать, что да, но я не тот человек, которого вы знали, когда я уехал пять лет назад. Я с готовностью признаю, что мальчик, которым я был раньше, не соответствовал во многих отношениях. Но я надеюсь, что вы не станете судить о человеке, которым я стал, по тому же критерию. Надеюсь, вы дадите мне шанс доказать, что я изменился.

Я чувствую, как моё сердце переворачивается в груди, когда я смотрю, как этот мужчина, этот удивительный, душераздирающий человек, смотрит на людей, которые безжалостно судили его всю ночь.

— Возможно, я не ваш выбор. Возможно, я даже не самый подходящий кандидат для этой работы. Но она моя, — его глаза снова находят мои, и у меня перехватывает дыхание от интенсивности его взгляда. — И я защищаю то, что принадлежит мне. Всегда.

Всегда.

Его последнее слово всё ещё звучит из динамиков, когда Чейз поворачивается спиной к толпе, подходит к столу и поднимает меня на ноги. У меня даже нет времени спросить, что происходит, потому что, прежде чем я это осознаю, он тащит меня со сцены и ведёт через бальный зал так быстро, что люди за столами вокруг нас — не более чем цветные пятна на моей периферии.

— Чейз, — шиплю я.

Он не останавливается.

Если уж на то пошло, его темп увеличивается.

Как раз перед тем, как выйти в атриум, я оглядываюсь через плечо на стол Крофтов. Глаза Бретта, спокойные и настороженные, встречаются с моими, и от их взгляда у меня волосы на затылке встают дыбом. В его взгляде таится обещание.

Чейз, возможно, и выиграл эту битву, но не думай, что война закончилась. Это только начало.

Я заставляю себя отвести от него взгляд и в последний раз ловлю взгляд Фиби. Всё ещё сидя на своём месте, она смеётся и качает головой, глядя на выход Чейза в стиле пещерного человека. Последнее, что я вижу, прежде чем бальный зал исчезает из виду, это её весёлая улыбка.

Мы выходим из здания, мчимся по красной ковровой дорожке и садимся на заднее сиденье лимузина, который Эван только что припарковал. Всё это время я не могу не задаться вопросом, увижу ли я Фиби когда-нибудь снова.

ГЛАВА 28

НЕНОРМАЛЬНАЯ

Двери лифта закрываются за нами, и мы входим в тёмный лофт. На обратном пути в "Крофт Индастриз" было тихо, ни Чейз, ни я не произнесли ни слова, пока лимузин скользил по улицам, каждый полностью погряз в своих мыслях. Снова и снова вертя кулон солнца в ладони, я провела всю поездку, пытаясь разобраться, чья семья более испорчена — моя или его. Хоть убей, я не могла решить, что ответить.

Слева — неверность, случайный ребёнок от любви, неизбежные сводные братья и сёстры и надвигающийся кризис в средствах массовой информации.

Справа — социопатические тенденции, смертельный алкоголизм, интригующие светские львицы и случай мрачного происхождения.

Это жеребьёвка, честно говоря.

Чейз снимает пиджак, подходит к кухонному столу и вешает его на спинку барного стула. Я молчу, когда бочком подхожу к нему и кладу свою сумочку на стойку, слегка ударяясь локтем о его локоть. Он ничего не говорит, он просто наклоняется ко мне, так что его жар давит на меня, длина наших тел покоящихся вместе, как две игральные карты в пирамиде, каждая из которых держит другую вертикально. Я закрываю глаза и впитываю его силу.

Не знаю, как долго мы стоим в темноте, опираясь друг на друга. Но, в конце концов, я чувствую, как его тело начинает трястись, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, пока мои зубы не начинают стучать от силы его дрожи. Мои глаза распахиваются, сердце колотится в груди, и меня охватывает настоящий, неподдельный страх. Потому что, если Чейз разваливается на части, если этот сильный, сдержанный мужчина был доведён до слёз, я не знаю, смогу ли удержаться от того, чтобы не сломаться вместе с ним. Не знаю, смогу ли я быть достаточно сильной для нас обоих.

Его плечи трясутся сильнее, тихие рыдания сотрясают всё его тело. Опасаясь худшего, я зарываюсь в его бок, обвиваю руками его тело и заставляю себя посмотреть ему в лицо...

— Подожди… Ты… ты смеёшься! — кричу я, мой голос полон недоверия, когда я вижу, что он совсем не плачет. Совсем наоборот. — Смеёшься?

Он лишь сильнее смеётся над моим возмущением, пока не краснеет от недостатка кислорода. Вплоть до того, что согнулся пополам, схватившись за живот, хватая ртом воздух, в уголках его глаз появляются слёзы.

— Чейз! — я шлёпаю его по руке, борясь с собственным приступом недоверчивого хихиканья. — Что в этом смешного?

Он смотрит на меня, плечи всё ещё трясутся от веселья, и улыбается так широко, что его лицо раскалывается надвое.

— Просто так, — ему удаётся выдохнуть между смешками.

— Как? — спрашиваю я, стараясь не рассмеяться.

Я ничего не могу с собой поделать, но наблюдать за ним таким, почти головокружительным, достаточно, чтобы вызвать моё собственное веселье.

— Солнышко, он был пьян в стельку. Совершенно никчёмный, — он фыркает. — Этот человек умирает от пожизненного пьянства и разве это его останавливает? Нет! У него последнее публичное выступление в качестве генерального директора компании, он хотя бы притворяется нормальным? Протрезвел по такому случаю? Конечно, нет! — Чейз вытирает глаза, когда его настигает очередная волна смешков. — Мой первый поступок в качестве генерального директора "Крофт Индастриз" состоял в том, что сильно пьяного бывшего генерального директора увели со сцены. Солнышко… это не просто смешно. Это чертовски весело.

Я упираю руки в бёдра и смотрю на него сверху вниз.

— Ты псих.

Он ухмыляется и выпрямляется.

— Ты уже говорила мне об этом раньше.

— Ну, ты, наверное, заслужил это звание.

— Я этого не заслужил.

Я закатываю глаза.

— Ну, а что ты делал в это время?

— Мы были в лифте, — бормочет он, и смех исчезает из его глаз, когда он вспоминает. — Я только что вытащил тебя из квартиры Бретта.

— О, — говорю я, стараясь не растаять, когда он так на меня смотрит. — Значит, ты вёл себя как пещерный человек. Ты это полностью заслужил.

Он делает шаг ко мне, не сводя глаз с моих губ.

— Ты, кажется, не возражаешь, когда я веду себя как пещерный человек.

Я отступаю на шаг.

— Вообще-то, возражаю.

— Серьёзно? — он делает ещё один шаг.

Я отступаю, пока моя спина не упирается в твёрдый край кухонного островка.

Опасность!

— Да, серьёзно, — говорю я ему, не обращая внимания на бабочек, кружащих в вихре в моём животе. — Это очень раздражает.

— Как я припоминаю, поездка в лифте закончилась тем, что ты обвила ноги вокруг моей талии.

Его голос звучит тихо, и он сокращает последнее расстояние между нами, его тело прижимает меня спиной к стойке, так что я не могу пошевелиться, даже если бы захотела.

— Я совсем этого не помню, — выдыхаю я, не сводя глаз с его нижней губы.

— Думаю, мне придётся напомнить тебе.

Без предупреждения он подхватывает меня под бёдра и усаживает меня на стойку. Я едва успеваю устроиться, когда чувствую шершавые подушечки его пальцев на своих голых икрах, поднимающихся по длине моего платья выше колен, пока оно не растекается по мрамору цветной полосой. Шагнув ещё ближе, он скользит руками по моей коже, а его глаза находят мои в темноте.

— Что-нибудь из этого припоминается тебе? — шепчет он, его губы опускаются к моей шее.

— Не совсем, — выдыхаю я и поднимаю ноги, чтобы обхватить его за талию. Мои ноги, всё ещё пристёгнутые к каблукам, сцепляются за его спиной так, что он прижимается ко мне вплотную.

Я чувствую его ухмылку на своей коже.

— Думаю, мне придётся работать усерднее.

— Определённо.

Он скользит руками выше, по моим голым бёдрам, ища ткань, которой просто нет. Я наслаждаюсь вспышкой удивления в его глазах, когда он отстраняется и смотрит на меня.

— О, — шепчу я игривым голосом, мои глаза широко раскрыты и невинны. — Я забыла упомянуть, что на мне нет никакого...

Я так и не закончила свою насмешку, потому что Чейз двигается вперёд, склоняет рот к моему и проглатывает остальные мои слова. Это поцелуй с открытым ртом, без всяких ограничений, поглощает меня с тем, что можно описать только как отчаяние. Чейз целует меня так, словно правильности наших губ, двигающихся в унисон, может быть достаточно, чтобы стереть шрамы, которые наши семьи вырезали в наших душах сегодня вечером. Его руки скользят под подол моего платья, поглаживая мою кожу, как жёсткая кисть по холсту, как резец по камню, как будто его прикосновение может превратить мои конечности в искусство.

Я обвиваю руки вокруг его спины и прижимаюсь ближе, теряясь в каждом ударе его сердца, в каждом следе его прикосновения. Я слышу отдалённый шорох ремня, соскальзывающего с петель, шорох одежды, падающей на пол, но я слишком потеряна, чтобы обращать на это внимание. Есть более важные вещи, которые управляют моими чувствами.

Удовольствие — боль от щетины, царапающей мягкую кожу.

Ощущение горячего дыхания на впадинке за ухом.

Вкус чистого желания на подушечке моего языка.

Все поддразнивания и смех давно исчезли. Мы полностью безмолвны, исследуя друг друга в темноте, каждый из нас мотивирован невысказанной потребностью стереть ужасы сегодняшнего вечера с помощью нашей чистоты. Чтобы стереть тьму сиянием, которое мы создаём вместе.

Я уже наполовину охвачена страстью, когда Чейз входит в меня, наполняя так, как я никогда раньше не испытывала. Это больше, чем физическое соединение, как будто он проник в мою грудь и заключил моё сердце между ладонями.

Он держит мою жизнь в своих руках, одно неверное движение может убить меня.

Но вместо того, чтобы уничтожить его… он просто позволяет ему биться.

Тук, тук, тук.

Джемма, Джемма, Джемма.

Чейз, Чейз, Чейз.

Его руки лежат на столешнице рядом со мной, мои пальцы в его волосах, наши губы прижаты друг к другу. Мы даже не целуемся, мы просто вдыхаем друг друга, наши губы скользят и раздвигаются, скользят и раздвигаются, как миллион камней, которые я бросила через волны в Роки-Нек. Я смотрю в его глаза, когда он толкает меня через край, и с каждым движением его тела, каждым прикосновением его рук, каждым долгим взглядом он берёт моё хрупкое сердце и разбивает его ещё немного.

Не разрывая его на куски, а наполняя его таким количеством эмоций, что оно почти лопается. Пока оно не наполнится нами настолько, что просто не останется места для всех тех лет боли, печали и недостойности, которые определяли меня раньше.

Он любит меня, и это разбивает моё сердце... именно так, как должно быть.

Когда я была маленькой, мы с мамой проезжали мимо горящего поля, растения были выжжены до самой земли, пламя было таким ярким, что никакая жизнь не смогла бы пережить его. Я спросила её, почему фермеры так поступают со своими посевами, и она ответила: "подсекай и жги, малышка. Подсекай и жги".

Иногда вам приходится сровнять всё с землёй, прежде чем вы сможете начать всё сначала. Уничтожьте прошлое, чтобы проложить путь к светлому будущему.

В пять лет эта концепция не имела для меня никакого смысла.

Но с Чейзом, медленно разрывающим меня на части и собирающим меня обратно с помощью чистоты его силы воли, его рук, его прикосновений и слов, соединяющими мои сломанные части воедино лучше, чем они были когда-либо прежде, я, наконец, понимаю суть.

Ты должен восстановить разбитое сердце, прежде чем оно снова сможет любить.

Поэтому я не борюсь с этим. Я позволила ему подсечь меня, сжечь до самых базовых уровней, под барьерами, под рубцовой тканью и повреждениями, накопленными годами разочарования. До самого моего сердца.

Затем я позволила ему собрать меня воедино, толчок за толчком, наши взгляды встретились, пока из моих глаз не потекли слезы от чистой красоты момента.

И когда моё сердце, целое и исцеленное, сильно бьётся в груди, в идеальной синхронизации с пульсом Чейза, я знаю, что никогда не буду прежней после этого. После нас.

Тук, тук, тук.

Мы, мы, мы.

* * *

Позже мы растянулись в постели Чейза, кожа обнажена, конечности спутаны, наши глаза давно привыкли к темноте его комнаты. Я рисую круги на его обнажённой груди кончиком пальца, а он играет с кончиками моих волос.

На первый взгляд это звучит как простой момент: побочное похмелье двух любовников на смятых простынях, не делающих ничего исключительного или захватывающего. Но нет ничего простого в том, что я чувствую, когда он прикасается ко мне, бездумно нежный, с отсутствующей привязанностью. И, действительно, это своего рода исключение, что мы здесь — Джемма Саммерс и Чейз Крофт. Два человека, которые не имеют смысла на бумаге, чьи сломанные, притупленные части не должны подходить друг другу.

И всё же мы здесь.

Подходим друг другу.

Неделю назад он был незнакомцем. Теперь я начинаю удивляться, как вообще прожила этот день без него.

Наверное, я не знала, чего мне не хватает.

— Сегодня вроде как отстойный день, — в конце концов, бормочу я.

— Ах, как раз то, что мужчине нравится слышать, когда речь заходит о его сексуальном мастерстве.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Только не ты, болван. Я имела в виду сегодняшний вечер, праздничный вечер. Ну, сам знаешь, до ошеломляющей демонстрации сексуального мастерства.

Он фыркает.

— Рад это слышать.

— Я просто имею в виду… — я снова вздыхаю. — Между Крысиным ублюдком Ральфом, потворствующим Безумному Бретту, встречей с моей кровной сестрой, почти дракой с Ванессой в туалете, а затем попечительская речь Джеймсона "Серого Гуся"¹³...

— Так назад, — Чейза щурит глаза, глядя на меня. — Ты столкнулась с Ванессой? Ты не упоминала об этом.

Дерьмо. Я не собиралась рассказывать ему о ней.

— Разве нет? — спрашиваю я невинным голосом.

— Нет.

— Хм, это странно. Я могла бы поклясться...

— Джемма, — его голос суров. — Прекрати это дерьмо. Что она сказала?

Я чувствую, как мои щёки начинают краснеть.

— Ничего.

— Джемма.

— В этом нет ничего особенного.

— Тогда почему ты краснеешь?

Чёрт.

— На самом деле она была очень предсказуема... ничего такого, чего бы я раньше не слышала. Меня это нисколько не обеспокоило.

— Тогда скажи мне.

— Это было просто немного о том, что я недостаточно хороша для тебя.

— Это звучит слишком великодушно для Ванессы, — прямо говорит он. — Джемма, скажи мне, что она сказала.

— Я не хочу.

— Почему нет?

Я скрещиваю руки на груди.

— Потому что!

— Это не ответ.

— Ну, это единственное, что ты получишь.

Он стонет.

— Господи, ты заноза в заднице.

— О, как будто это поможет твоему случаю, — я закатываю глаза. — Ну-ну, оскорбляй человека, от которого ты хочешь получить ответы. Очень умно.

— Ты уклоняешься, — указывает он.

— Нет, — огрызаюсь я, защищаясь.

Он ловит мой взгляд, и я вижу, что его взгляд смягчился.

— Давай, солнышко.

Его голос тёплый, ласковый.

— Это неловко, понимаешь? — бормочу я, слова вылетают из моего рта слишком быстро, чтобы остановиться. — Возможно, она приравняла меня к блестящей новой игрушке, которую ты используешь и выбросишь, как только я тебе наскучу. Она фактически назвала меня секс-куклой. Просто не так лаконично.

Из горла Чейза вырывается сердитый звук.

— Но это не имеет значения, — продолжаю я, прежде чем он впадёт в ярость. — Потому что там была Фиби, и она полностью расправилась с Ванессой. Серьёзно, за этим было потрясающе наблюдать. Очевидно, она застала её в компрометирующем положении на каком-то благотворительном мероприятии в прошлом году...

— Джемма, — его голос так тих, что я мгновенно замолкаю.

— Д-да? — я заикаюсь, пытаясь сохранить хладнокровие, когда он внезапно сдвигается, так что теперь склоняется ко мне, и его пристальный взгляд ловит мои глаза.

— Ты ей поверила.

— Нет, я не поверила, — настаиваю я, хотя это наполовину ложь.

— Ты поверила, — его голос раздражен. — Ты всё ещё думаешь, что для меня это просто секс. Что дело только в охоте. В том, чтобы унять зуд или развлечь меня на несколько недель.

— Я... эм... ну… — я с трудом подбираю слова, не зная, что ему сказать.

— Чёрт, Джемма! — рычит он. — Ты действительно думаешь, что для меня это не больше сказанного?

— Ум... Нет? — я вздрагиваю от неуверенности в собственном голосе.

— Господи, — бормочет он, откидываясь на подушку рядом со мной и глядя в потолок. — Если ты так думаешь, какого чёрта ты со мной делаешь?

— Наверное, я просто подумала… — я закрываю глаза и заставляю себя произнести это. — Я никогда не чувствовала себя так раньше. Никто никогда не смотрел на меня так, как ты, не прикасался ко мне так, как ты, не заботился обо мне так, как ты. Я никогда не чувствовала, что кто-то по-настоящему понимает меня, до тебя. И я подумала, что каждый заслуживает того, чтобы почувствовать себя так, хотя бы раз в жизни, верно? Даже если это не продлится долго. Даже если другой человек не чувствует того же самого.

— Солнышко...

— Послушай, я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что любовь не всегда идеально сбалансирована — она не ломается, не уравновешивает весы одинаково с обеих сторон. Кто-то всегда заботится больше. Так что, думаю, всё в порядке, если я тот человек, из нас. Всё в порядке, Чейз. Просто потому, что это не идеально, не значит, что это не реально.

Он пристально смотрит на меня.

Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка немного дрожит.

— Не волнуйся, я не собираюсь сходить с ума или что-то в этом роде и начать преследовать тебя.

Он продолжает пялиться.

— Прости, я знаю, что не должна была ничего говорить. Просто, ну, ты спросил. И я не очень хороший лжец. Однажды Крисси попросила меня прикрыть её перед Марком, потому что они сидели на диете для пар, и она, видимо, умирала от голода, поэтому она улизнула, чтобы купить замороженный йогурт "Розовая ягода", и когда он спросил меня, где она, я сказала ему, что она учится играть на укулеле с помощью...

— Джемма.

— Да?

— Заткнись.

Я фыркаю.

— Не говорите мне заткнуться, мистер... Эй!

Мой протестующий вопль вырывается как раз в тот момент, когда Чейз хватает меня за плечи, прижимает к кровати и перекатывается так, что всё его тело оказывается поверх моего. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком тяжелый, чтобы сдвинуться даже на сантиметр.

— Слезь! — жалуюсь я, тщетно извиваясь. — Ты тяжёлый!

— Ты ненормальная.

— Прошу прощения?

— Ты. Ты ненормальная в этих отношениях. Не я.

— Нет!

— Джемма, количество бессмысленной ерунды, в которую ты убедила себя поверить всего за несколько дней, может установить мировой рекорд.

Грубиян!

— Ну, я так уверена, — говорю я чванливо, глядя на него снизу вверх.

Он щурит глаза.

— Ты убедила себя, что меня это не волнует так сильно, как тебя, что я не так заинтересован в этом, как ты, и что я не чувствую того же к тебе. И всё это уже и так достаточно плохо, но вдобавок ко всему, ты также убедила себя, что это почему-то нормально чувствовать себя так. Что это не совсем хреново для тебя — быть в отношениях, в которых ты единственная инвестируешь, где парню на тебя наплевать.

— Ну...

— Сейчас я говорю, — его голос не оставляет места для споров, и я захлопываю рот. — Я знаю, что ты никогда не делала этого раньше, я знаю, что ты думаешь, что у нас разные определения того, что происходит между нами, поэтому я изложу это для тебя, как дважды два. Моё определение.

О, боже.

Он наклоняется так близко, что его губы практически прижимаются к моим.

— Мы вместе. Ты моя. А это значит, что мне насрать. Мне всегда будет насрать. Мы будем ссориться, мы будем совершать ошибки, мы, вероятно, сведём друг друга с ума, потому что, как я уже говорил ранее, ты ненормальная.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он продолжает говорить:

— Только не говори мне, что ты мне безразлична, потому что это чушь собачья. Не говори мне, что я не с тобой в этом, потому что это так. Я в деле, солнышко. И мне не всё равно, точнее гораздо больше, чем я когда-либо думал, — он опускает лоб и прижимается им к моему лбу, и его голос немного теряет свою резкость. — Эти отношения — это то, что сейчас происходит. Ты и я — мы партнёры. Равные партнёры, с равными чувствами и равными шансами получить травму. Ты меня поняла?

Я долго молчу, переваривая его слова. Он просто смотрит на меня, его глаза прожигают мои глаза, его тело вжимает меня в кровать и ждёт, что я что-нибудь скажу. Что-нибудь.

— Ты закончил? — наконец, спрашиваю я.

Один уголок его рта приподнимается в улыбке.

— Да.

— Теперь я могу кое-что сказать?

— Да.

Наклонив голову, я подношу свои губы к его губам и целую его со всей страстью, на которую только способна. И своими руками и губами я говорю ему в точности то, что я думаю о его определении нас.

* * *

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, мы оба задыхаемся. Мы лежим на спине с одинаковыми улыбками на губах. Я перекатываюсь, кладу голову ему на грудь, прямо над сердцем, которое быстро становится моим любимым местом в мире, и слушаю успокаивающий стук, когда моё собственное сердцебиение возвращается в норму.

— Кто знал, когда мы встретились, что твоя семья будет так же испорчена, как и моя? — спрашиваю я через некоторое время тихим голосом.

Нежный поцелуй падает на мой висок.

— Твои, может, и облажались, но они и вполовину не так плохи, как Крофты.

— Я не знаю, включает ли ваша семейная сага незаконнорожденного ребёнка любви, который разрушит семью, если СМИ когда-нибудь пронюхают? — мой голос дразнящий. — Потому что моя является. И, говоря будучи этим самым незаконнорожденным ребёнком любви… это не так весело, как кажется.

Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же снова закрывает его. Я вижу, как на его щеке дёргается мускул, а в глазах плывет нерешительность.

— Чейз?

Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом, и острая боль в нём заставляет моё сердце замирать в груди.

— Да.

— Что?

— Ты спросила, есть ли у Крофтов внебрачный ребёнок любви, и это разрушит семью, если СМИ когда-нибудь узнают об этом, — его челюсть сжимается. — Да. У нас есть.

— Чейз… — шепчу я, мои мысли проносятся через возможности так быстро, что я едва успеваю за ними.

— Я, — его голос ровный, не выдающий ни одной эмоции, плавающей в его глазах. — Я — бастард.

Моё сердце болит, когда он выдавливает слова, которых почти достаточно, чтобы сломать его.

— Джеймсон мне не дядя. Он мой отец.

* * *

Теперь всё имеет смысл.

Почему Бретт так сильно на него негодует.

Почему Чейз ненавидит, когда его называют мистером Крофтом, ненавидит быть Крофтом.

Почему он исчез пять лет назад, когда узнал правду.

Почему Джеймсон оставил компанию племяннику, а не сыну.

— Итак... — мой голос нежный, нерешительный, как будто одно неверное слово может заставить его закрыться... и закрыть меня. — Твоя мать... она…

— Изменяла мужу с его братом, — Чейз кивает. — Я почти не помню эту женщину, но она кажется замечательным человеком. Честная. Верная. Именно такой и должна быть жена и мать.

Его слова так саркастичны, так язвительны, что мне хочется отпрянуть. Вместо этого я делаю наоборот, придвигаюсь ближе и прижимаю ладонь к его груди, прямо над сердцем. Я чувствую, как оно мчится под моей рукой, неоспоримое окно в ту боль, которую он чувствует, независимо от того, насколько спокойным он выглядит на поверхности.

— Прости, Чейз, — шепчу я. — Мне так жаль, дорогой.

Он молчит, и я не уверена, может ли он говорить прямо сейчас.

— Я знаю, каково это узнать, что твоя жизнь — ложь. Я помню…

Я качаю головой, поглощенная воспоминаниями о себе, подростке, плачущем на полу спальни с письмами в руках. Полностью уничтоженная правдой.

— Это всё равно, что потерять свою личность. И этого почти достаточно, чтобы убить тебя.

— Это действительно убило их.

Он крепче прижимает руку к моей спине — единственное проявление эмоций, которое он себе позволяет.

— Мои родители… в ту ночь, когда их машина съехала с моста в воду. В ту ночь мой отец, наконец, узнал правду, что его жена была обманщицей. И... что я не его сын.

— О, Чейз…

— Я не знаю, был ли это несчастный случай, или он просто был так зол, что больше не мог этого выносить… если он решил... если…

Он не может выговорить ни слова.

Я сдерживаю слёзы, когда вижу, что его глаза, всё ещё устремленные в потолок, остекленели. Придвинувшись ближе, я заставляю себя заговорить, стараясь, чтобы мой голос не сорвался.

— Жаль, что я не могу сделать это лучше для тебя. Всё, что я могу сказать, это то, что люди, которые создали тебя, не определяют человека, которым ты становишься. Ты можешь прочитать тысячу исследований о природе, о воспитании, о генах, определяющих судьбу... но я скажу тебе одну вещь: всё это чушь собачья, — я поднимаю руку и обхватываю его щеку, большим пальцем медленно рисую круги по едва заметной щетине. — Ты мог бы носить имя Чарльза Мэнсона в качестве отца и, в конечном итоге, стать святым, ты мог бы иметь мать Терезу в качестве матери и, в конечном итоге, стать серийным убийцей. В конце концов, ты определяешь, кем ты становишься. Не нить ДНК. Не те родители, которых ты не мог выбрать. Ты, — я делаю глубокий вдох. — И, Чейз Крофт… мужчина, которым ты выбрал быть… он чертовски потрясающий. Такой удивительный… у меня перехватывает дыхание, когда я просто нахожусь рядом с тобой.

Он смотрит на меня, его глаза темнеют от демонов прошлого и чего-то ещё, чего-то более глубокого, чего я не могу точно определить.

— Из всех людей в мире, которые могли бы занять место рядом со мной в той игре плей-офф… это была ты, Джемма, — его голос срывается на последнем слове. — Ты. Единственная на планете, кто может меня понять.

У меня перехватывает дыхание, когда он притягивает меня ближе, его рука — стальная лента на моей спине. Он с силой прижимается губами к моим волосам, и его слова звучат немного приглушенно:

— Я не слишком верю в удачу. И я совсем не верю в то, что происходит вокруг, или в то, что, в конце концов, всё уравновешивается. Но если я и заработал хоть какую-то карму, то это ты, — просто говорит он. — Ты моя карма, солнышко. И я почти уверен, что ты была создана для меня.

* * *

Суббота проходит в тумане смеха и занятий любовью. Мы с Чейзом выключаем телефоны и проводим весь день голыми в постели, не говоря уже о его горячей ванне, в его душе, на кухонном полу и даже однажды на бильярдном столе. К тому времени, как наступает ночь, мы оба так измучены марафонским днём секса, что едва можем оторвать головы от подушки.

— Голодна? — спрашивает Чейз, его голос мягче, чем лучи заходящего солнца, проникающие через окна.

— Умираю с голоду.

— Я тоже.

Никто из нас не двигается. Мы растянулись в постели, простыни спутались вокруг наших конечностей, моя голова покоится на его животе, а его рука перекинута через мой торс, прямо под грудью, прижимая меня к нему.

— Я встану, — говорит он. — Принести нам еды.

— Ммм, — бормочу я, закрывая глаза.

— Правда, я уже встаю, — говорит он, всё ещё не двигаясь. — В любую секунду.

— Ммм.

— Если бы я не был так чертовски измотан…

— Чейз.

— Да, солнышко?

Используя последние резервы своих сил, я укладываю своё тело параллельно его и падаю ему на грудь, так что я лежу наполовину на нём.

— Ш-ш-ш.

— Я думал, ты голодна, — говорит он, его голос звучит весело.

— А теперь вздремни. Еда позже.

Звук его смеха достигает моих ушей, хотя я уже почти сплю.

— Как скажешь, солнышко.

Последнее, что я чувствую, прежде чем выскользнуть из сознания, это его руки, сжимающие меня в тёплых объятиях.

ГЛАВА 29

ДЬЯВОЛЬСКИЙ

Я резко открываю глаза посреди ночи.

Бодрствую — неудачный побочный эффект засыпания в 6 вечера, как полагаю, но Чейз всё ещё спит рядом со мной, его дыхание глубокое и регулярное. Зная, что в ближайшее время я не смогу снова заснуть, я изо всех сил стараюсь не потревожить его, когда выскальзываю из его объятий и встаю с кровати. В темноте я нахожу на полу одну из его футболок, натягиваю её через голову и босиком иду на кухню.

Боже, как я голодна.

Я включаю ряд подвесных светильников, висящих над стойкой, приглушая их, как только возможно, и направляюсь в кладовую. Роясь в его шкафах, мне не требуется много времени, чтобы найти то, что я ищу. Я хватаю коробку с полки, подхожу к холодильнику и достаю всё, что мне нужно.

Двадцать минут спустя, ожидая, пока блинчики подрумянятся на сковороде, я достаю мобильный телефон из сумочки и включаю его. Меня даже не смущает, что у меня есть ещё полдюжины голосовых сообщений и смсок от Крисси, но я вздрагиваю, когда понимаю, что пропустила ещё один звонок от моего домовладельца. Мне придётся перезвонить ему, как только наступит подходящий час.

Есть сообщение от моей мамы "Всё в порядке, дорогая?". Наверное, потому, что я игнорировала её сообщения с самого гала-концерта. Честно говоря, я не знаю, что ей сказать. Или, может быть, я боюсь того, что она скажет мне, когда я задам вопросы, которые навеяло откровение Фиби.

Может быть, немного и того, и другого.

Сообщения Крисси варьируются от переадресованных оповещений "Гугл" — Чейз Крофт дебютирует в обществе с Новой Девушкой! — на текстовые сообщения, угрожающие моей жизни, если я в ближайшее время не перезвоню ей с подробностями. Ничего необычного.

А это означает, что Бретт ещё не слил эту историю Фиби и средствам массовой информации.

Вздох облегчения вырывается, когда две руки обнимают меня сзади и тёплое тело прижимается к моей спине.

— Они сгорят, — шепчет Чейз мне в затылок, его голос хриплый со сна.

Я поворачиваюсь в его объятиях и смотрю на него.

— Я тебя разбудила?

Он склоняет голову и прижимается лбом к моему лбу.

— Почувствовал, что ты ушла.

— Прости.

— Не стоит, солнышко.

Он сжимает руки в быстром объятии, затем опускает их, берёт лопатку и начинает переворачивать блины. В течение нескольких минут я наблюдаю, как он легко двигается вокруг плиты, его мускулистые предплечья сгибаются, когда он орудует кухонной утварью, достаёт блюдо из шкафчика слева и начинает загружать его идеальными золотисто-коричневыми блинами. Есть что-то сексуальное в том, чтобы смотреть, как мужчина готовит, особенно когда на нём нет ничего, кроме чёрных боксеров, и я клянусь, если бы у меня уже не было всего секса, с которым моя вагина могла справиться за последние восемнадцать часов, я бы прыгала по его костям на кухонном полу.

Снова.

Чейз усмехается, пододвигая ко мне тарелку через стойку, его глаза всё ещё немного сонные, волосы всё ещё немного растрёпаны.

— Ешь, солнышко.

— Спасибо.

Он пододвигает ко мне масло и бутылку кленового сиропа.

— Вот.

— Фу, — я вздрагиваю, глядя на коричневую бутылку. — Я ненавижу сироп.

— Как такое вообще возможно? Все любят сироп. Это лучшая часть.

— Сказал человек, который не любит вафли.

— Туше,— он усмехается. — Знаешь, ты всё ещё не сказала мне своё второе имя.

— Этого не случится.

— Да ладно тебе.

— Нет.

— Всё не может быть так плохо, солнышко.

— Поверь мне, может.

— Когда-нибудь ты мне расскажешь.

— Не слишком на это надейся.

Он вздыхает и отстаёт от меня.

На сегодня.

Я намазываю блинчики маслом, когда он выключает плиту и устраивается на табурете рядом со мной. Отрезав огромный кусок, я засовываю его в рот. Я стону от удовлетворения, как только первый кусочек попадает мне на язык, настолько голодная, что едва успеваю жевать, поглощая стопку на своей тарелке.

Чейз усмехается, но не дразнит меня, он слишком занят, запихивая свои собственные блины в рот.

— Это лучшее из всего, что когда-либо было, — выдыхаю я после того, как очищаю свою тарелку, и кладу руки на живот.

Чейз фыркает, отодвигая пустую тарелку.

— О, правда? Лучше, чем секс?

— Определённо, — поддразниваю я, толкая его локтем в бок.

Он щурит глаза, от его взгляда у меня внутри всё перевернулось.

— Это так?

— Что я могу сказать? Они были действительно хороши, блинчики — эй!

Мой протестующий визг пропадает, когда Чейз спрыгивает со своего барного стула так быстро, что я едва замечаю, как он двигается, прижимается плечом к моему животу и перекидывает меня через плечо. У меня даже нет времени, чтобы сформулировать слова, потому что, прежде чем я понимаю, что происходит, он ведёт нас обратно в свою комнату и бросает меня на кровать.

— Чейз...

Он, молча, тянется ко мне, и выражение его лица заставляет все мысли в моей голове улетучиться. Футболка поднимается над моей головой и исчезает, нижнее белье Чейза исчезает, как по волшебству, а затем, быстрее, чем я успеваю моргнуть, он на мне, во мне, прижимается ко мне своим телом в медленном, мучительном темпе, который заставляет меня забыть о завтраке.

* * *

— Лучше, чем блины? — спрашивает он, когда мы оба остываем.

— Знаешь, я просто дразнила, — я прижимаюсь поцелуем к его груди. — Тебе не нужно было становится пещерным человеком.

— Я не слышал, чтобы ты жаловалась.

Я ухмыляюсь ему в кожу.

— Совершенно верно.

Он скользит руками по волосам у меня на затылке, массируя грубыми пальцами. Какое-то время мы молчим.

— На тебе нет кулона, — его слова, произнесённые мягким голосом, всё ещё вызывают во мне дрожь. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты его снимала.

Я не говорю ни слова, но чувствую, как моё тело излучает напряжение.

— Джемма?

Я сглатываю.

— Это... Фиби кое-что сказала.

Он ждёт.

— Она сказала, что у неё есть точно такой же, — шепчу я. — Подарок её отца.

— Солнышко…

— Что означает… Вполне вероятно, мать лгала мне о нём в течение многих лет.

— Ты этого не знаешь.

— Вообще-то, знаю, — я приподнимаюсь и смотрю на него. — Она сказала, что он никогда не пытался связаться со мной. Ни одной открытки, ни одного письма. Ничего. Только чек, в самом начале, прежде чем он понял, что она не собирается брать его деньги и избавляться от меня, — я прочищаю горло, надеясь, что это вытеснит эмоции, образующие там комок. — Но если это правда, зачем ему дарить мне кулон? Тот самый, который он подарил своей собственной дочери много лет назад? Зачем ему это делать, если только…

Комок расширяется, блокируя мои дыхательные пути и отрезая слова.

— Если только он не хотел быть частью твоей жизни, — Чейз заканчивает за меня, видя, что я слишком подавлена, чтобы говорить.

Я опускаю голову ему на грудь и позволяю ему гладить меня по волосам, позволяю ему тихонько шептать мне в макушку, что всё будет хорошо, что мы всё выясним. И на какое-то время я позволяю себе поверить ему.

— Ты не думала о том, чтобы связаться с ним? — спрашивает он некоторое время спустя.

Моё тело напрягается при одной мысли об этом.

— Я мог бы легко связаться с ним, — продолжает Чейз. — В прошлом мы имели дело с "Уэст Тэч". Хватит телефонного звонка, если ты открыта для...

— Нет, — мой голос ровный. — Я не хочу его видеть. Я не хочу с ним разговаривать. Не сейчас… никогда.

Чейз делает паузу, обдумывая холод в моих словах, оцепенелость моего тела.

— Хорошо, солнышко, — шепчет он, целуя меня в макушку. — Ладно.

Проходит некоторое время, но, в конце концов, я засыпаю в его объятиях.

* * *

Звук громких шагов в сапогах, стучащих по дереву, будит меня. Я моргаю, открывая глаза, и вижу, что сейчас середина утра, может быть, около полудня, если яркий солнечный свет, льющийся через балконные окна, является тому подтверждением. Я одна в постели, и на этот раз на пустой подушке Чейза нет записки.

Услышав приглушённые незнакомые голоса, доносящиеся из главной комнаты, я перегибаюсь через край кровати и поднимаю с пола его мятую футболку. Я оглядываюсь в поисках пакетов с покупками, которые Шелби принесла перед торжеством, но их нет на кресле, где я их оставила. В животе шевелится неприятное чувство, когда я следую своим инстинктам через комнату, в гардеробную, где Чейз хранит свою одежду.

И действительно, на полках слева от меня аккуратно сложены четыре пары джинсов. Моё праздничное платье аккуратно висит в чехле для одежды, рядом с красочным набором блузок и топов, которые купила Шелби. Ворча себе под нос о властных, самонадеянных миллиардерах, которые бросаются сломя голову на новую территорию, даже не думая о том, чтобы спросить разрешения, я хватаю пару джинсов с верхней части стопки и засовываю в них ноги. Натягивая лифчик и застегивая пуговицы, должна признать, на очень красивом топе, я думаю о многих, многих вещах, которые собираюсь сказать Чейзу, когда найду его. Большие факты. Возможно, громкие факты, во всю мощь моих лёгких.

В этот момент ему лучше объяснить, что всё это стало случайностью, что его экономка положила мои вещи в его шкаф, не посоветовавшись с ним.

Потому что, серьёзно, если он поселил меня в своей квартире, даже не поговорив…

Мне придётся убить его.

Одевшись, я заскакиваю в ванную, чтобы привести себя в порядок, кричу от ужасного состояния своих волос — привет, волосы после секса — и чищу зубы как можно быстрее. Протирая затуманенные глаза, я направляюсь на кухню, полностью ожидая застать Чейза разговаривающим с Эваном или Ноксом или даже Шелби, если она в особенно настойчивом настроении.

Я не ожидаю увидеть трёх здоровенных мужчин в рубашках "ПЕРЕЕЗД С ГАЛИЦИЯ", вытаскивающих коробки из лифта и составляющих их вдоль стены на дальней стороне лофта.

Мои широко раскрытые глаза встречаются с пристальным карим взглядом высокого, мускулистого, лысого мужчины, который немного похож на Брюса Уиллиса.

— Мы покинем вас через несколько минут, мэм, — вежливо кивает он и продолжает укладывать коробки. — Ещё парочку коробок надо выгрузить.

— Хорошо.

Мой взгляд блуждает по квартире в поисках Чейза, но его нигде нет. Вместо этого он цепляется за одну из коробок. Потому что, взглянув наверх, я вижу что-то знакомое. Что-то, что я думала, что никогда больше не увижу.

Квадратная подушка с рисунком из красных и синих павлиньих перьев.

Та самая, которая раньше лежала на моей кровати.

Но это невозможно.

Если только не…

Я заставляю себя сохранять спокойствие, медленно пересекаю комнату, мои глаза прикованы к коробкам, как будто они содержат что-то опасное, что убьёт меня, если я подойду слишком близко. Как ядерные отходы. Или биохимическое оружие.

К сожалению, всё гораздо, гораздо хуже.

Потому что, когда я подхожу достаточно близко, я вижу, что это моя что ни на есть павлинья подушка. И она лежит на стопе книг с моих разрушенных полок, их обложки изодраны, но всё ещё на месте. Я едва дышу, когда мои руки роются в коробке за коробкой, вытаскивая всё больше моих вещей — набор ножей, блендер, забрызганные краской джинсы, нижнее белье, косметичку, шкатулку с драгоценностями, несколько свечей, вазу.

Единственные обрывки, уцелевшие от шмона Ральфа.

Я поворачиваюсь лицом к грузчикам, уперев руки в бока. Лысый мужчина ловит мой взгляд и шарахается от устрашающего выражения на моём лице. Двое других бросают на меня настороженный взгляд и благоразумно уходят в лифт, чтобы избежать моего гнева.

— Что вы делаете? — рявкаю я на лысого, когда лифт закрывается.

— Просто… — похоже, он нервничает. — Это моя работа, мэм.

Я вздыхаю и пытаюсь сделать свой голос менее пронзительным.

— Извините, я не хотела срываться. Мне просто нужно знать, кто велел вам принести сюда эти коробки?

— Ну... мистер Крофт, — он сглатывает. — Его инструкции были очень чёткими, упаковать всё, что можно было спасти в дерьмовой маленькой квартире в Кембридже, а остальное выбросить. Затем он велел принести коробки сюда, подождать, пока страшный парень по имени Нокс впустит нас через служебный вход, и выгрузить их здесь, в пентхаусе.

— Да, это была моя дерьмовая квартира, в которой вы были.

У него хватает такта покраснеть.

— Простите.

— Всё в порядке, — я вздыхаю. — Но это же мои вещи! С какой стати ему понадобилось, чтобы вы принесли их сюда?

— Ничего об этом не знаю, — он почёсывает бороду. — Люди платят мне за то, чтобы я что-то перевозил, и я это перевожу. Не моя работа задавать много вопросов.

Я снова вздыхаю.

— Ну, тут произошла путаница. Не могли бы вы, пожалуйста, отвезти всё это обратно в мою квартиру? Я позабочусь, чтобы вам заплатили за ваше время.

Он начинает переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя неловко.

— Не думаю, что это возможно.

— Почему нет? — мои глаза сужаются. — Уверяю вас, это мои вещи.

— Я уверен, что это так, мэм, — он смотрит на лифт, как будто, ничего так не хотел, как побыстрее уйти. — Просто…

— Что?

— Ну, хозяин был там, когда мы убирали вашу квартиру, и он очень настаивал, чтобы мы закончили работу к концу дня. Сказал, что срок аренды заканчивается, и ему нужно как можно скорее вызвать ремонтников, учитывая, что к нему переезжает новый арендатор, и всё такое.

— Что он сказал?!

— Слушайте, мне пора идти, — он начинает пробираться к лифту. — Я очень сожалею о созданных неудобствах, но надеюсь, что вы найдёте всё в порядке. И в следующий раз, когда будете переезжать, пожалуйста, подумайте о нас.

— Подождите! — я окликаю, когда он подходит к лифту и нажимает кнопку вызова. — Разве я ничего не должна подписывать?

Двери открываются, и он заходит внутрь.

— Этот Нокс подписал контракт на доставку, мэм. Хорошего вам дня!

А потом он ушёл, оставив меня посреди квартиры Чейза, окруженную шестью картонными коробками, в которых хранилось всё моё земное имущество.

Что.

За.

Фигня.

* * *

— Я убью его.

— Детка.

— Серьёзно, — я достаю подсвечник из ближайшей коробки и ухмыляюсь. — Он труп.

— Детка.

— Не называй меня детка, Нокс.

— Ты сходишь с ума.

Я поворачиваюсь к нему лицом, всё ещё держа в руке подсвечник, и направляю его на него, как меч.

— Да, я схожу с ума. Мой парень, который, честно говоря, стал моим парнем всего тридцать секунд назад, отказался от аренды моей квартиры. О, а потом он перевёз меня в свою квартиру, даже не спросив меня! Если у кого-то и есть причина сходить с ума, так это у меня, Нокс! Девушке с деспотичным, доминирующим, прямо-таки дьявольским парнем!

— Как много "д", детка.

Глаза Нокса улыбаются, и это зрелище заставляет меня забыть о своём гневе. Хотя, только на секунду.

Он приехал минут двадцать назад и застал меня только что принявшей душ, с прической и макияжем, в одном из моих новых нарядов, купленных Шелби. После того, как грузчики ушли, я провела десять минут, недоверчиво переводя взгляд с коробки на коробку, прежде чем решила, что мне нужен кофе, а затем долгий горячий душ. Я вычеркнула оба действия из своего списка, прежде чем начала обыскивать коробки, в одной из которых, по счастливой случайности, оказался мой фен.

После того, как я спустила пар, я схватила всю свою одежду из шкафа Чейза, вынесла её в главную комнату и бросила поверх стопки коробок. Я как раз собиралась позвонить своему домовладельцу, который беспечно сообщил мне, что он ничего не может сделать, чтобы исправить этот беспорядок, когда вошёл Нокс. Он совершил ошибку, подумав, что, поскольку я выглядела собранной, я не разваливалась по эмоциональным швам.

Грубая ошибка.

Я подхожу к нему ближе, подсвечник поднят, мои глаза сощурены и впиваются в него.

— Где он? Скажи мне, чтобы я могла пойти и убить его.

— Он занят.

— Чем?

— У него деловая встреча.

— Сегодня воскресенье.

Он пожимает плечами.

— Детка, просто оставь всё как есть.

— Нет, я не оставлю всё как есть! Ну же, Нокс, ты, правда, не собираешься сказать мне, где он?

— Зависит от обстоятельств.

— Продолжай?

— От того, нападёшь ли ты на кого-нибудь с этим подсвечником, — он протягивает руку и вырывает его у меня из рук. — И собираешься ли ты устроить большую сцену.

— Я не буду устраивать сцен, — машинально отвечаю я.

Его бровь с сомнением выгибается.

— Не буду! — настаиваю я, скрещивая пальцы за спиной. — Обещаю.

Он продолжает смотреть на меня.

— Хочешь, чтобы я поклялась на мизинце? — предлагаю я.

— Господи, — бормочет он в потолок. — Она скрещивает пальцы за спиной и предлагает поклясться на мизинце, как воспитательница детского сада. Чейз облажался.

— Знаешь, я здесь, — я скрещиваю руки на груди. — Я тебя слышу.

Его глаза снова щурятся, когда они возвращаются к моим.

— Знаю это, детка.

— Пожалуйста, скажи мне, — умоляю я, мой голос лестный.

Он замолкает, глядя на меня.

— Пожалуйста, — тихо повторяю я.

— Господи, — он выдыхает воздух. — Он в своём кабинете. Спустись на один этаж, поверни налево. Не могу пропустить это.

— Спасибо.

Я улыбаюсь ему, хватаю сумочку со стойки и направляюсь к дверям лифта.

Всю дорогу вниз я репетирую, что собираюсь сказать Чейзу.

Начиная с того, что "ты сумасшедший", и заканчивая тем, что "я никогда не перееду к тебе".

Ладно, может быть, не никогда.

Но не в течение долгого, дооооооооолгого времени.

Когда двери со звоном открываются, я выхожу в коридор, который мне уже знаком. Конечно, в последний раз, когда я была здесь, он был в агонии ремонта, и меня водила по кругу отчуждённая блондинка по имени Анита... но это определённо представительский люкс в "Крофт Индастриз".

Всё ещё есть признаки работы, незаконченные участки стен, отмеченные синей клейкой лентой, небольшие кучки штукатурной пыли в углах коридора, прозрачные пластиковые шторы, защищающие деревянные полы от капель краски, но по большей части всё выглядит великолепно. Исчезли кричащие зелёные тона, ужасные ковры, тяжёлая мебель. Помещение было со вкусом оформлено в том, что я начинаю признавать фирменным вкусом Чейза: практичная, симпатичная мебель, которая является высококлассной, но не неудобной.

Я бреду по коридору и снова оказываюсь у внушительных двойных дверей, которые, как я знаю, на этот раз ведут в кабинет Чейза. Кажется, что миллион лет назад я стояла перед ними в своей рабочей форме, прижимая к груди папку с произведениями искусства, беспокоясь о встрече с тем, кого найду внутри.

Если бы я только знала...

Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и тянусь к ручке. Как только мои пальцы сжимают ручку, я говорю себе оставаться сильной, даже если он попытается вытащить свою пещерную чушь, которая крадёт все рациональные мысли из моей головы буквально одним взглядом, одним прикосновением, одним словом.

У нас состоится нормальный, взрослый разговор об этом.

Я чётко изложу своё мнение, и он будет слушать с уважением.

Всё будет хорошо.

И, может быть, после того, как мы разберёмся с этим, как нормальные люди, мы испечём ещё несколько блинов. Обнажёнными.

Я борюсь с улыбкой при этой последней мысли, думая, что это, вероятно, не сулит ничего хорошего для силы моих аргументов, если я уже простила его в своих мыслях. Но я ничего не могу с собой поделать, в конце концов, мы говорим о Чейзе.

Поэтому, сделав ещё один глубокий вдох, я толкаю дверь и захожу внутрь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

И все эти глупые, близорукие мысли вылетают у меня из головы.

Потому что он не один.

На сиденье напротив него сидит мужчина.

Человек, которого я сразу узнаю, вероятно, потому, что я очень на него похожа.

Майло Уэст.

* * *

— Джемма, — говорит мужчина, как только видит меня, с удивлением на лице и печалью в голосе.

— Джемма, — говорит Чейз, поднимаясь на ноги, с беспокойством в голосе и извинением в глазах.

А я... ну, я ничего не говорю.

Я просто поворачиваюсь на каблуках и бегу к лифту в конце коридора.

— Джемма! Джемма, подожди!

Я слышу, как Чейз зовёт меня, но не останавливаюсь, пока не добираюсь до лифта, пролетая безмолвно мимо испуганной Аниты за стойкой регистрации. Я снова и снова вдавливаю палец в кнопку вызова, проклиная её медлительность.

— Джемма.

Голос Чейза, запыхавшийся от бега, совсем близко. Я знаю, что он стоит прямо за моей спиной. Моё тело напрягается, как спринтер на старте, ожидая выстрела. Я не поворачиваюсь к нему лицом. Я не двигаю ни единым мускулом, за исключением пальца, который постоянно нажимает на кнопку вызова.

— Солнышко...

— Не надо.

— Если бы ты только послушала...

— Я сказала, не надо, — мой голос язвителен, разрывается от гнева и недоверия. — Я не хочу слышать, что ты сейчас скажешь. Я не хочу быть рядом с тобой.

— Ты не должна быть одна...

— Прекрати.

Он вздыхает.

Я чувствую, как он делает шаг ближе, так что между моей спиной и его передней частью остаётся лишь крошечное пространство. Я чувствую тепло, исходящее от него, через этот крошечную полосу разделения. Его дыхание шевелит волосы у меня на затылке с каждым выдохом.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не обернуться и не посмотреть на него и не сократить расстояние между нами. Я знаю, что, когда он обнимет меня, я буду чувствовать себя лучше — в мире нет такого утешения, как объятия Чейза.

Но я этого не делаю. Я не могу.

Не тогда, когда каждый раз, закрывая глаза, я вижу образ мужчины, в которого влюбилась, сидящего напротив человека, который никогда меня не любил. Человека, который возмущался моим существованием с того момента, как я была зачата. Человека, которого я никогда не хотела видеть, встречаться или даже слышать.

Чейз всё это знал, он всё равно обратился к нему.

Так что не имеет значения, что он пытался всё исправить, исправить меня. Это всё равно предательство. Это всё ещё больно.

Двери лифта, наконец, открываются, и я вхожу внутрь. Я почти ожидаю, что он последует за мной, но когда я поворачиваюсь лицом к дверям, я вижу, что он застыл прямо за порогом, его лицо — маска печали и разочарования.

— Солнышко... — шепчет он, и боль вспыхивает на его лице. — Я не хотел… Я подумал, что если ты просто… — он качает головой. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я пытался сделать всё лучше для тебя. Защитить тебя.

Я нажала кнопку "вниз" до самого вестибюлю, глядя на него глазами, полными недоверия.

— Тогда почему ты сделал то, что, как ты знал, причинило бы мне невероятную боль?

Его рот открывается, закрывается, снова открывается. Слова не вырываются наружу, потому что сказать нечего.

Наши взгляды не отрываются, пока двери не закрываются, оставляя меня одну.

Я даже не пытаюсь бороться со слезами, когда они стекают по моим щекам на пол лифта.

* * *

Я выбегаю из здания, пробираюсь сквозь толпу пешеходов, пригнув голову, на случай, если поблизости скрываются папарацци, и бросаюсь через улицу к ближайшей станции метро. Я уверена, что Нокс преследует меня по пятам. Чейз, возможно, и позволил мне уйти, но он ни за что не сделал бы этого, не зная, что у меня есть защита, поэтому я сажусь в первый попавшийся поезд и бесцельно еду почти час, наугад меняя линии. Люди смотрят на меня немного странно, в их защиту я всё ещё плачу, как протекающий кран, но никто ничего не говорит и не делает.

В конце концов, это Новая Англия. Мы не настолько дружелюбны.

Я выхожу из метро на линии Т в общественном саду и начинаю бродить по дорожкам, думая, что прогулка у пруда может прояснить голову. В это время года в парке уныло, серо, сыро, лишь крошечные следы весны пробиваются сквозь клумбы, и это мало меня отвлекает.

У кромки воды я замечаю двух лебедей, мать и её ребёнка, скользящих по поверхности в идеальном тандеме.

Через дорогу, на противоположном берегу, молодая мать и её малыш бросают кусочки хлеба уткам, смеясь каждый раз, когда птица ловит один из них.

Слева от меня девочка, подросток на скамейке стонет в свой мобильный телефон: но, мама, у всех остальных детей комендантский час одиннадцать. Почему я должна приходить домой в десять?

Матери повсюду, куда бы я ни посмотрела.

Как будто вселенная активно пытается вбить в меня какой-то смысл с помощью как можно большего количества знаков.

Ты злишься не на того человека, гений.

Я вздыхаю, лезу в сумочку и достаю мобильный телефон. Рычание разочарования вырывается из меня, когда я вижу, что случайно из глубины моей сумки выхватила новый, одобренный Чейзом телефон. Грубым толчком я возвращаю его в глубокий карман и нахожу свой настоящий сотовый, в комплекте с блестящим синим корпусом и треснувшим экраном.

Мой палец слегка дрожит, когда я набираю серию кнопок, которые знаю наизусть.

— Алло?

Я закрываю глаза при звуке её голоса.

— Джемма, ты здесь?

Свободную руку я сжимаю в кулак, а другой стискиваю пластик.

— Джемма?

— Я здесь.

— О, хорошо, я подумала, что ты случайно нажала мой номер в кармане, — смеётся она. — В чём дело, малышка? Ты, наконец, готова рассказать мне о своей ночи на балу с Прекрасным принцем?

— Нет, — я прочищаю горло. — Мне очень нужно, чтобы ты мне кое-что сказала.

— Назови что.

— Почему ты двадцать шесть лет лгала мне о моём отце?

ГЛАВА 30

ХОРОШО

Я переступаю порог ярко освещенного магазина, на плексигласовых столешницах которого выставлено огромное количество восхитительных на вид сладостей.

"Крамбл" — место, где готовят лучшие на всей земле кексы. Или, по крайней мере, в районе Большого Бостона.

Женщина за кассой сразу же узнаёт меня.

— Эй, Джемма! — она широко улыбается. — Хочешь, как обычно?

Боже, у меня уже есть как обычно. Это немного грустно.

— Привет, Кэти. Нет, сегодня мне понадобится не меньше полдюжины.

— С собой?

— Нет, — я сглатываю. — Здесь. Только для меня.

Её брови поднимаются, и она переводит взгляд с моего заплаканного лица на блюдо с шоколадными кексами, которые она только что вытащила.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Тогда ладно.

Она слегка ухмыляется, нагружая ярко-розовую тарелку шестью гигантскими кексами.

— Но если твои артерии закупорятся в одной из моих кабинок, я не несу ответственности.

— Это совсем не смешно!

Она улыбается, передавая мне тарелку.

— Джемма… если ты хочешь поговорить об этом…

— Нет, — немедленно отвечаю я. — Но, спасибо.

— Кто бы он ни был, он не стоит таких калорий.

— Так верно, — бормочу я, лицо Майло мелькает в моей голове, когда я хватаю свои кексы и направляюсь к заднему столику, где смогу спокойно проглотить свои чувства.

* * *

— Надеюсь, это что-то важное, я была как раз в середине тренировки по кроссфиту... — Шелби резко обрывает фразу, когда замечает моё лицо, которое может быть покрыто шоколадной глазурью, а может, и нет. — О, Господи. Что случилось?

— Ничфиго, — бормочу я, откусывая гигантский кусок.

— Я знаю тебя шесть лет. Я ни разу не видела, чтобы ты прибегала к сахарной коме, чтобы решить свои проблемы.

Я пожимаю плечами.

— Всё бывает в первый раз.

— У тебя шоколад…

Она выхватывает салфетку из автомата и с гримасой протягивает её мне.

— ... везде.

Я свирепо смотрю на неё, выхватываю салфетку из её протянутой руки и начинаю вытирать рот. Она ждёт, пока я закончу жевать, а затем со вздохом отодвигает стул напротив меня и устраивается поудобнее.

— Джемма, — она кладет руки на стол перед собой. — Посмотри на себя.

Я пододвигаю к ней тарелку с кексами.

— Кекс?

Она смотрит на меня так, словно я только что предложила ей метамфетамин.

— Ты шутишь? Ты знаешь, сколько углеводов содержится в кексе? Сколько сахара в этой глазури?

— Неважно. Больше мне достанется, — говорю я, хватая ещё один и откусывая колоссальный кусок.

— Не хочешь рассказать мне, что случилось?

— Не совсем, — бормочу я с набитым ртом.

— Значит, ты позвала меня сюда только для того, чтобы засвидетельствовать свою хандру? — она фыркает. — Звучит продуктивно.

— Это долгая история.

— Я уже здесь, могу добавить, что пропустила тренировку. Пол едет на работу. Всё, что меня ждёт дома, это палео-ужин и повтор "Мастер Шеф", — она смотрит на меня, подняв брови. — Выкладывай.

Я так и делаю.

Я рассказываю ей всё: о своём отце, о Фиби, о Чейзе. Даже рассказываю ей о Бретте и его угрозах рассказать эту историю прессе. Это занимает больше часа, отчасти потому, что Шелби прерывает меня вопросами каждые две секунды, но когда я наконец заканчиваю, она не произносит ни слова. Она просто протягивает руку, хватает последний кекс с тарелки и откусывает кусочек.

Вау. Я заставила Шелби прервать её пятилетнее сахарное табу.

Вот тогда я понимаю, что дело плохо.

— Ты знаешь, как в прошлом я дразнила тебя из-за заурядных проблем с папой? — говорит Шелби чуть позже, после того, как съела весь свой кекс.

— Да?

— Что ж, беру свои слова обратно. Я беру все свои слова обратно. Потому что, святое дерьмо, это ещё более хреново, чем я когда-либо представляла.

— Расскажи мне об этом.

— Итак, твоя мама… — голос Шелби звучит неуверенно. — Она созналась в этом? Что Майло пытался стать частью твоей жизни?

— Да.

Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять спокойствие, сегодня я достаточно наоралась, когда дело касалось моей матери.

— Очевидно, он тянулся ко мне с самого моего рождения, пытаясь стать хотя бы малой частью моей жизни. Он хотел взять меня на каникулы, познакомить со своими детьми, заплатить за колледж… А она даже никогда не рассказывала мне о нём. Она позволила мне поверить, что он был этим злодеем, этим ужасным крысиным ублюдком, который бросил меня.

— Джем…

— Всё, что он когда-либо смог дать, был этот кулон.

Я машинально тянусь к шее, ища кулон с солнцем, но мои пальцы касаются голой кожи, и я помню, что сбросила его после гала-концерта.

— Я просто не могу поверить, что она скрывала всё это от меня. Держала его подальше от меня, — мой голос становится тише.

— По крайней мере, теперь ты знаешь, — говорит Шелби. — Может быть, когда-нибудь вы с Майло сможете двигаться вперёд.

— После всего этого времени… Я не знаю.

Она пожимает плечами.

— Ну, тебе не обязательно решать прямо сейчас. Ты не должна прощать его сразу, его или свою маму, если уж на то пошло.

— Она говорит, что пыталась защитить меня, но… Я не могу помочь той маленькой части себя, которая задаётся вопросом, действительно ли она просто пыталась защитить себя.

— Она извинилась?

— Она плакала, — я сглатываю. — Я никогда не слышала, чтобы она плакала. Никогда.

— Боже, это тяжело, — Шелби сочувственно морщится.

— Я люблю маму... она моя лучшая подруга. Но сейчас мне нужно немного пространства от неё, чтобы разобраться в своих мыслях.

— Тебе также нужно позвонить своему парню.

Я стону.

— Я не могу.

— Очень жаль, тебе придётся.

— Почему?

— Потому что он твой парень, а ты выбежала из его офиса, рыдая в слезах. Он, наверное, беспокоится о тебе. Вообще-то, если то, что я слышала о Чейзе, правда, он определённо беспокоится о тебе.

— Но…

— Что?

— Он подумает, что я идиотка, — бормочу я. — Я обвинила его во всём этом, хотя на самом деле он просто пытался помочь. Я выместила на нём свой гнев, потому что…

— Потому что ты знала, что он выдержит, — пожимает плечами Шелби. — Это не высшая математика, куколка. Он знает, что на самом деле ты на него не злилась.

— Он подумает, что я полоумная.

— Джемма, мне не хотелось бы тебя огорчать, но ты сумасшедшая, — она усмехается. — Это половина удовольствия быть рядом с тобой.

— Спасибо, это очень полезно, — я стону.

— Если бы ему не нравилась сумасшедшая, он бы не был с тобой, — она протягивает руку и кладёт свою поверх моей. — А теперь позвони ему! Или, хотя бы, отправь ему сообщение, чтобы он знал, что ты всё ещё дышишь. Хотя, честно говоря, я не уверена, как ты жива после того, как съела пять таких кексов. Я чувствую, как мои органы отключаются после всего одного.

Я закатываю глаза, хватаю телефон со стола и пишу Чейзу.

"Итак, я разозлилась на тебя. Оказывается, вместо этого я должна была злиться на свою мать. Простишь меня?"

В моей руке звонит телефон.

— Солнышко.

— Привет.

— Ты в порядке? — его голос хриплый от беспокойства. — Нокс не смог тебя найти. Ты не в своей квартире, ты не в лофте, и твоя машина исчезла с парковки. Я позвонил по телефону, который дал тебе, но он сразу перешёл на голосовую почту...

— Я в порядке. Некоторое время я каталась на трамвае, гуляла по парку, потом, в конце концов, взяла свою машину и отправилась на поиски кексов.

— Я волновался.

— Я знаю, — мой голос становится тихим. — Мне очень, очень жаль, Чейз. Я не должна была так срываться на тебе, я знаю, что...

— Нет, — обрывает он меня. — Ты чувствуешь, что сходишь с ума? Я могу с этим справиться. Тебе нужно покричать на меня? Дерзай, кричи во всю глотку, солнышко. Тебе нужно немного личного пространства? Всё в порядке, я дам его тебе, когда оно тебе понадобится. Но сбегать без объяснения причин? Сбегать, не поговорив со мной? Не давая никому вестей, что ты в безопасности, особенно сейчас, когда мы точно знаем, что есть люди, которые хотели бы причинить тебе боль? — его голос становится всё более напряженным с каждой фразой, пока он не рычит в трубку. — Солнышко, это не нормально. Это никогда не бывает нормально.

— Прости, — шепчу я.

Я слушаю, как он дышит через линию, представляя себе его лицо: тикающая челюсть, тёмные глаза, морщины на лбу.

— Больше не убегай, — наконец, произносит он мягким голосом. — У нас есть проблема, мы говорим об этом. Только так это сработает.

— Ладно.

— А теперь, пожалуйста, возвращайся домой.

— Да, об этом. Домой, — я прищуриваю глаза. — Нам нужно поговорить о моей квартире. В частности, о том, что ты вытащил меня из неё, не поговорив со мной, и теперь все мои земные вещи лежат в коробках в твоей гостиной. Точнее, о твоём полном безумии, если ты думаешь, что я буду жить с тобой.

Шелби визжит, когда слышит это. Во всей этой драме я совершенно забыла рассказать ей о решениях Чейза о переезде.

— Я подумал, что в какой-то момент это может всплыть, — криво усмехается он.

— Чейз!

— Солнышко, — его голос согревающий, я слышу, как он ухмыляется.

— Не солнышкай мне, мистер!

— Ты сходишь с ума?

— Да, я определённо схожу с ума!

— Ты снова собираешься бежать?

Я замолкаю на мгновение, затем обреченно вздыхаю.

— Нет.

— Увидимся дома, — говорит он, отключаясь через несколько секунд.

Я слушаю, как мёртвый воздух жужжит у моего уха, и поднимаю глаза на Шелби.

— Он поселил меня, даже не спросив!

Она кивает.

— Похоже на то.

— Он самый раздражающий, властный, неисправимый, напористый, высокомерный человек, которого я когда-либо встречала.

Её брови поднимаются.

— Что-нибудь ещё?

Я вздыхаю.

— И я бесповоротно влюблена в него.

* * *

Я возвращаюсь в "Крофт Индастриз", когда начинает звонить мой мобильный. Выругавшись, я нажимаю кнопку, чтобы включить громкую связь, и провожу пальцем, чтобы ответить на звонок.

— Алло?

— Джемма!

— Крисси, я не могу сейчас говорить, но обещаю сообщить тебе последние новости о гала-концерте позже вечером.

— Мне нужно, чтобы ты пришла.

— Сейчас не самое подходящее время, Крисси. Мне нужно уладить кое-какие дела с Чейзом, моим отцом и моей квартирой...

— Джемма!

Я моргаю, поразившись резкостью её тона.

— Да?

— Мне нужно, чтобы ты пришла.

— Всё в порядке?

— Марк уехал в командировку, мои родители в круизе по Средиземному морю, а Уинстон отказывается есть свои хлопья. О, и мои воды только что отошли прямо на диван от Поттери Барн. Но, кроме этого, всё просто замечательно!

— У тебя отошли воды? — кричу я.

— Да.

— Ты уверена?

— Джемма, на полу моей гостиной лужа околоплодных вод. Я уверена.

— Но ты должна родить только через две недели!

— Скажи это плоду.

— Ладно, хм, дерьмо, — бормочу я, мои мысли разбегаются во все стороны. — Всё будет хорошо. Мы просто... дерьмо.

— Джемма, это у меня схватки. Успокойся.

— Прости, прости! — я вздрагиваю. — Ты вызвала скорую?

— Нет, я позвонила тебе.

— Но... разве ты не должна вызвать скорую помощь? Я, конечно, могу отвезти тебя, но что, если у тебя начнутся тяжёлые роды, пока мы будем в пробке в туннеле, или по дороге в больницу произойдёт какое-нибудь стихийное бедствие, и мне придётся принимать роды на заднем сиденье, на обочине шоссе? Что тогда, Крисси?

На линии воцаряется тишина.

— Позволь мне уточнить. Ты хочешь, чтобы твоя беременная лучшая подруга ехала одна в грязной машине скорой помощи в больницу, держа на руках извивающегося годовалого ребёнка, когда у неё ещё даже не начались полные схватки? — наконец, спрашивает она. — Ты же шутишь, да? Тебе лучше шутить.

— Шучу, — соглашаюсь я, морщась от собственной глупости. — Я уже в пути.

— Отлично.

Я сигналю клаксоном и сворачиваю на выездную полосу, в сторону района Крисси.

— Я буду через пять минут. Шелби тоже недалеко, мы только что были в "Крамбле", так что...

— Вы, сучки, ели кексы без меня? — голос Крисси возмущён. — И ты даже не собиралась принести мне один? Я беременна! И не только беременна. У меня роды!

— Технически, мы не знали, что у тебя роды...

— Но ты же знаешь, что их Красный Бархат — мой любимый!

— Крисси, в настоящее время из твоей утробы выходит ребёнок. Пожалуйста, сосредоточься.

— Неважно, — ворчит она. — Просто позвони Шелби. Одной из вас придётся присматривать за Уинстоном, пока я буду занята этой вещью.

Только Крисси могла назвать роды этой вещью.

— Как далеко отсюда Марк?

— Он в Сан-Диего, на конференции. Он прыгает на первый рейс обратно, но приземлится не раньше, чем через шесть часов.

— Чёрт, — я сглатываю. — Просто дыши, Крисси. Я буду у тебя раньше, чем ты успеешь оглянуться.

— Я нормально дышу.

— Хорошо, хорошо... Продолжай в том же духе.

Она фыркает.

— Знаешь, что сделало бы этот день намного лучше?

— Что?

— Кекс Красный Бархат.

Я закатываю глаза и вешаю трубку, сразу же нажимая кнопку, чтобы набрать номер Шелби. Телефон звонит раз, другой, а затем её голос срывается на линии.

— Уже скучаешь по мне?

Я сразу перехожу к делу.

— Крисси рожает.

— Дерьмо.

— Это то, что я сказала.

Я беспорядочно меняю полосы движения, в процессе подрезая такси. Он нажимает на клаксон и показывает мне палец, выкрикивая громкое бостонское "бляяять" для дополнительного акцента.

Упс…

— Так или иначе, я уже почти у неё. Короче говоря, ребёнок родится раньше, Марк на другом конце страны, и ей нужно, чтобы мы присматривали за Винни, плюс держали её за руку и делали эти странные дыхательные упражнения Ламаза, пока она тужится. О, и она очень хочет кекс.

— Я не думаю, что нужно есть перед родами. Что-то во всех этих толчках в сочетании с полным пищеварительным трактом приводит к нежелательному движению кишечника...

— Фу! Шелби. Слишком Много Информации.

Она вздыхает.

— Я уже в пути.

— Я сейчас подъезжаю к дому. До скорой встречи.

Я бросаю сотовый обратно в сумочку, пока глазами сканируют улицу в поисках места перед домом Крисси. Там нет ни единого свободного места, а у меня нет времени объезжать квартал, поэтому я сворачиваю в запретную зону эвакуации перед пожарным гидрантом, включаю аварийные огни и мчусь в здание Крисси, не потрудившись заглушить двигатель.

Мечта угонщика, я знаю.

Но я вернусь через секунду. И это Бэк Бэй — никто здесь не собирается красть мою дерьмовую машину, стоящую среди всех этих "Ауди" и "БМВ", даже если ключи всё ещё в замке зажигания.

Я взлетаю по лестнице и распахиваю дверь квартиры, ожидая увидеть Крисси в слезах, в панике, на грани срыва. Вместо этого я нахожу её безмятежно сидящей на диване, её ночная сумка для родов у её ног, а она застёгивает липучку крошечных синих кроссовок Винни.

— Я здесь! — кричу я, задыхаясь, врываясь в комнату. — Я здесь.

Крисси смотрит на меня.

— Отлично. Мы готовы.

— Почему ты не сходишь с ума? — спрашиваю я, прищурившись. — Ты должна быть в шоке.

— Я уверена, что ты достаточно волнуешься за нас обеих, Джем.

— Верно подмечено, — соглашаюсь я, направляясь к дивану и взъерошивая шелковистые волосы Уинстона. — Привет, Винни.

Он одаривает меня зубастой улыбкой, визжит и тянется ко мне. Я радостно заключаю его в объятия, и он прижимается к изгибу моей шеи с булькающим смехом.

— Ты можешь идти? — спрашиваю я Крисси. — Или ты, как…

Она закатывает глаза и поднимается на ноги.

— Боже, ты сегодня драматизируешь. Просто подержи Винни и возьми мою сумку. Его автокресло у двери.

Она начинает ковылять к выходу, быстрее, чем я думала, что это возможно, и у меня нет выбора, кроме как перекинуть ремень её сумки через плечо и следовать за ней. На протяжении всего спуска на лифте я пытаюсь, и безуспешно, перенять самообладание Крисси. Я ничего не могу с собой поделать, в последний раз, когда она делала это, я появилась в больнице после того, как всё закончилось, с воздушными шариками и плюшевым мишкой. Я не готовилась к такой возможности. Никто из нас не готовился.

Мы натыкаемся на Шелби на крыльце.

— Йоу, — говорит она, кивая Крисси.

— Йоу, — отвечает Крисси.

Я недоверчиво перевожу взгляд с одной на другую.

— И вы обе думаете, что я сумасшедшая.

— Да, — отвечают они в унисон.

— Как бы то ни было, не могли бы мы, пожалуйста, поехать в больницу прямо сейчас? — я многозначительно смотрю на Крисси. — На случай, если ты забыла, у тебя роды.

Она просто закатывает глаза.

— Я на переднем сиденье! — заявляет Шелби.

— Ты просто заявляешь о переднем сиденье, чтобы поехать в больницу?

— О, не смотри на меня так, — усмехается она. — Крисси всё равно придётся сидеть сзади. Там больше места.

— Это правда, — добавляет Крисси.

Я вздыхаю и смотрю на Шелби.

— Значит, ты оставляешь свою машину здесь?

— Ты не можешь, — говорит Крисси. — Они отбуксируют её, если только у тебя нет наклейки местного жителя.

— Дерьмо, — бормочет Шелби.

— Тогда мы обе поведём машины, — решаю я, перекладывая Винни на руки, чтобы мне было удобнее. — Я привезу Винни на своей машине, ты можешь отвезти Крисси.

Шелби выглядит виноватой, переводя взгляд со своего блестящего, с низкой посадкой двухместного "Мерседеса" с откидным верхом на Крисси.

— Дело в том, что я, по правде говоря, только что переделала внутреннюю отделку, и...

— О, ради Бога, я поеду с Джеммой, — говорит Крисси, направляясь к моей машине, которая, к счастью, всё ещё стоит на холостом ходу у обочины. — И в любом случае, Шелбс, твой кабриолет так низко над землёй, что мне понадобится вилочный погрузчик, чтобы снова выбраться.

— Моя, возможно, не лучше, — бормочу я. — Будем надеяться, что она не сломается по дороге.

— Что? — говорит Крисси внезапно пронзительным голосом.

Шелби широко раскрывает глаза и предупреждающе качает головой.

— Ничего! Ничего, — я сглатываю. — Я доставлю тебя туда.

Пока я пристегиваю Уинстона к его детскому бустеру, Шелби помогает Крисси устроиться на заднем сиденье рядом с ним. Моя машина зловеще дребезжит, но я притворяюсь, что не слышу этого. Возбуждение может вывести Крисси из дзен-подобного спокойствия, которое она приняла, что, у меня такое чувство, было бы очень, очень плохо для моего здоровья. И моих ушей.

Как только они оба закрываются в задней части, я поворачиваюсь к Шелби.

— Увидимся там?

— Да. Езжай по Сторроу-Драйв, это будет быстрее всего, в это время дня.

— Ладно.

— Не волнуйся, Джем.

Она усмехается и направляется к своей машине, которую ей каким-то образом удалось припарковать в идеальном месте, перед соседним особняком.

— До больницы десять минут езды. Что может пойти не так за десять минут?

Чувство страха охватывает меня, как только она произносит эти слова. Я хочу закричать, Шелби, идиотка! Как ты могла так искушать вселенную?

Но, поскольку мне уже не пять, я держу свои суеверия при себе, игнорирую плохое чувство, шевелящееся в животе, и смотрю, как она уезжает.

Она права, говорю я себе, садясь на водительское сиденье. Всё будет хорошо.

Заставляя себя улыбнуться, я оглядываюсь на Крисси и Уинстона.

— Как вы там, сзади?

— Мы в порядке, Джемма. Просто поезжай.

Видишь?

Всё в порядке.

Я тянусь к переключателю, когда пассажирская дверь моей машины грубо распахивается. На сиденье запрыгивает мужчина, пухлый, растрёпанный, в грязной одежде и с мрачным хмурым видом. Человек, чьё лицо я могла бы узнать, если бы не тот факт, что моё внимание полностью поглощено его руками.

Или, точнее, тем, что у него в руках.

Потому что у него в руках пистолет, и он направлен на меня.

— Веди, сука, — ухмыляется Ральф, тряся им в мою сторону. — Прямо сейчас, блять.

Хорошо.

Прямо сейчас?

Все совершенно не в порядке.

* * *

— Откуда у тебя пистолет?

Я перевожу взгляд с Ральфа на Крисси и Уинстона, обдумывая наши варианты. Я подумываю о том, чтобы выскочить из машины, но у Крисси схватки, она не может бежать, не говоря уже о том, чтобы вытащить Винни самостоятельно. Чёрт, я даже не уверена, как быстро она может ходить в этот момент. А ещё есть такая мелочь, как пистолет у меня перед носом.

— Я сказал, поезжай.

Он снова тычет в меня пистолетом.

— Или что? — спрашиваю я, широко раскрыв глаза. — Ты застрелишь меня?

Он хмурится ещё сильнее.

— Джемма, я на хрен не шучу.

— Хорошо, я знаю, что ты намерен отомстить. Я разрушила твою жизнь, и ты ненавидишь меня. Бла, бла, бла. Что угодно. С этим придётся подождать, потому что мы буквально сейчас едем в больницу. Это крайне чрезвычайная ситуация, Ральф, и ты как бы всё портишь для нас.

— Это Ральф? — кричит Крисси. — Неудивительно, что ты так и не захотела его представить.

Ральф недоверчиво смотрит на заднее сиденье.

— Что ты мне сказала, сука?

Крисси и глазом не моргнула, когда пистолет внезапно направили в её сторону. Она смотрит на меня, холодная, как огурец, и говорит:

— Ты никогда не говорила мне, что он не принимает душ.

Я морщу нос, вдыхая вонь немытого тела, исходящую от Ральфа. Он выглядит грязным, и его одежда помята, как будто он жил на улице в течение последних нескольких дней.

— На самом деле, это новое развитие событий. Пока мы встречались, у него были стандартные гигиенические привычки для мужчин и детей.

— Ах, да. Штаны-никогда-не-нужно-стирать, бритье-это-еженедельное-занятие, стрижка-это-миф, — она глубокомысленно кивает. — Я их хорошо знаю.

— Вот именно.

— ЗАТКНИСЬ! — кричит Ральф, заставляя нас обоих повернуть головы в его сторону. Его глаза сузились, глядя на меня. — Веди эту грёбаную машину, Джемма, или, клянусь богом…

— Ральф, брось. Мы оба знаем, что ты не причинишь мне вреда.

— Ты ничего не знаешь, сука.

— Мы можем следить за языком? — спрашивает Крисси. — У меня здесь годовалый ребёнок. Очень впечатлительный возраст. Я не хочу, чтобы его первым словом было "хуесос".

Глаза Ральфа темнеют, и его рука резко поворачивается, так что пистолет направлен прямо на Винни.

— Ральф… — шепчу я.

— Заткнись!

Пистолет дрожит.

Глаза Винни широко раскрыты, он смотрит на дуло пистолета, как на вращающуюся игрушку на своём мобильном телефоне.

Мы с Крисси обе замолкаем.

— Ты сомневаешься, что я причиню тебе боль, но как насчёт него, а? Всё ещё уверена, что я никому не причиню вреда? Нет? — голос Ральфа тих от гнева. — Тогда веди эту чёртову машину, пока я не решил перестать быть таким милым.

Я встречаюсь взглядом с Крисси и впервые вижу вспышку страха в их глубине. И поэтому, я хватаю рычаг переключения передач, выезжаю в поток и веду грёбаную машину.

* * *

— Куда мы едем? — спрашиваю я тихим голосом.

Ральф ничего не говорит. Его колени подпрыгивают в такт, который слышит только он. С каждой нервной дрожью пистолет в его руке подпрыгивает всё сильнее.

— Ральф. Пожалуйста, — я пытаюсь снова. — Куда мы направляемся?

— Заткнись.

— Мы можем хотя бы отвезти Крисси в больницу? Дело не в ней. Дело во мне. Больница недалеко отсюда. И если ты позволишь мне высадить её, я поеду с тобой, куда ты захочешь. Просто позволь мне...

— Ты что, думаешь, я какой-то идиот? — он усмехается, глядя на меня.

Вроде того, да.

— Ты, правда, думаешь, что я настолько глуп, чтобы позволить тебе остановиться в грёбаной больнице? — продолжает он.

Ну… девушка может помечтать.

— Просто поезжай.

Я руками сжимаю руль и встречаюсь взглядом с Крисси в зеркале заднего вида. Её лицо раскраснелось, и она тяжело дышит, явные признаки того, что ей больно. Я глазами задаю вопрос, она отвечает мне одними губами.

Я в порядке.

Даже если она не лжёт, она не может долго продержаться. Я не уверена, как быстро прогрессируют её роды, но я относительно уверена, что мы должны немедленно отправиться в больницу.

По указанию Ральфа я веду машину ещё некоторое время, пока мы не выезжаем из района Крисси. Я еду как можно медленнее, высматривая возможности, полицейский участок, охранника на улице, любого, кто мог бы помочь, надеясь, что Ральф не заметит, как машина едва ли ползёт. Я начинаю нервничать, когда мы проезжаем через городскую черту, и он говорит мне продолжать ехать, подальше от самого Бостона, подальше от больницы.

Дыхание Крисси участилось, превратившись в стон боли, и даже Винни выглядит расстроенным, чем дольше мы едем в полной тишине.

Я собираюсь снова попытаться урезонить Ральфа, когда звук жужжания нарушает тишину.

— Что это, чёрт возьми, такое?

Я не отвечаю ему.

Жужжание продолжается, громкое и настойчивое, пока Ральф не наклоняется вперёд и не хватает мою сумочку с пола со стороны пассажира. Сунув руку внутрь, он достаёт мой блестящий синий телефон и усмехается, глядя на экран.

— Чейз Гребаный Крофт. Этот ублюдок посадил половину полиции на мою задницу, не говоря уже о том ублюдке-частном контрактнике, который следил за мной. Из-за Крофта я уже несколько дней не могу вернуться домой.

— Твой новый партнёр не позаботился о тебе?

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Его взгляд, холодный от ярости, скользит по моему. Я думаю, он собирается игнорировать меня, но он этого не делает.

— Бретт? — Ральф горько смеётся. — Он взял мою информацию. Сказал, что у него есть какой-то грандиозный план, чтобы уничтожить своего кузена. Но он меня вычеркнул. Использовал меня. Надо было догадаться, он тоже грёбаный Крофт.

Если он работает один, у нас может быть шанс. Ральф не самый умный похититель в квартале. На самом деле, Ральф не самый умный и точка.

— Впрочем, это не имеет значения.

Ральф пытается казаться жёстким, но я слышу скрытую тревогу в его тоне. Его глаза не отрываются от моего телефона, когда он бросает мою сумочку на заднее сиденье, наблюдая, как на экране снова и снова вспыхивает "ЧЕЙЗ ВЫЗЫВАЕТ".

— Теперь у меня новый партнёр. Она умнее их обоих, вместе взятых. Не говоря уже о том, что смотреть на неё чертовски приятно. Вместе мы заставим всю эту грёбаную семью заплатить. Буквально.

Она?

Есть только одна она, о которой я могу думать, которая хотела бы причинить боль мне и Чейзу, но это почти слишком смешно, чтобы думать, что она опустится достаточно низко, чтобы работать с Ральфом.

Это не может быть она.

Ральф усмехается про себя.

— Думаю, мы узнаем, сколько ты стоишь, Джемма. Я бы не заплатил ни цента, чтобы вернуть тебя, — его ухмылка становится шире. — Ради твоего же блага, я надеюсь, что твой новый парень не чувствует того же.

— Чейз будет искать меня, — говорю я, пытаясь урезонить его. — Он заподозрит неладное, если...

Мои слова обрываются, когда рука Ральфа взлетает, и он ударяет меня по скуле прикладом пистолета. Звёзды боли вспыхивают у меня перед глазами, и на минуту дорога передо мной полностью исчезает. Я чувствую, как машина кренится, сворачивая со своей полосы, и мои руки на мгновение теряют контроль над рулем. Из машины, едущей рядом с нами, раздается резкий гудок. Крики Крисси эхом отдаются с заднего сиденья. Резко встряхнувшись в своём бустере, Винни начинает плакать, тихие всхлипывания страдания.

Я замечаю, что это происходит, но всё это кажется далёким. Моя голова кружится от боли.

— Глупая сука! — кричит Ральф, хватаясь за руль и дёргая машину обратно на курс.

Когда моя голова перестаёт кружиться, я моргаю, прогоняя жгучую боль, и крепко держу руки на руле, пытаясь сохранить контроль.

Твой крестник на заднем сиденье.

Твоя лучшая подруга тоже там, с нерождённым ребёнком в животе.

Не облажайся, Джемма, больше, чем ты уже сделала.

Глаза слезятся от боли, пронизывающей мою быстро распухающую скулу, я вижу, как Ральф опускает окно и бросает мой телефон на дорогу. Мой взгляд поворачивается к зеркалу заднего вида, как раз вовремя, чтобы увидеть, как машина позади нас переехала его.

— Поверни налево, здесь, наверху.

Ноги Ральфа снова дрожат, и каждые несколько минут он смотрит в боковое зеркало, как будто думает, что кто-то может следовать за нами.

Я сворачиваю на незнакомую дорогу. Мы добрались до окраин города, где здания немного изношены, а люди немного менее отполированы. Граффити испещряют стены осыпающихся бетонных эстакад, мусор усеивает улицы, и несколько предприятий на самом деле открыты, хотя сейчас только поздний вечер. Мы проезжаем ряд за рядом трехэтажные общественные жилые дома, прежде чем въезжаем на участок, казалось бы, заброшенных складов. Как пешеходное, так и автомобильное движение становится всё более редким, когда мы проезжаем через этот забытый юго-восточный пригород.

Звук телефонного гудка заставляет всё моё тело напрячься. На минуту я волнуюсь, что это второй сотовый в моей сумочке, новый, который достал для меня Чейз, и который теперь символизирует мой последний шанс на побег, но это сотовый Ральфа, жужжащий в его кармане.

— В чём дело? — рявкает он в трубку.

Я слышу слабые звуки женского голоса на другом конце провода.

— Мы почти на месте, — подтверждает Ральф. — Да, я её поймал.

Он замолкает, прислушиваясь.

— Нет, не совсем.

Ещё одна пауза.

— Ну, она не совсем одна. С ней была её подруга.

Я слышу, как с другой стороны раздаётся громкий крик.

— Пошла ты, Ванесса! — Ральф усмехается. — Она никогда не бывает чертовски одинока, Крофт таскается за ней, как щенок. Это был единственный шанс, который у меня появился, поэтому я за него и ухватился.

Ванесса!

Быстрый поток слов визжит в ответ.

— Не называй меня идиотом, сука! Ты не знаешь, с кем, чёрт возьми, разговариваешь.

Я перевожу взгляд на зеркало заднего вида и встречаюсь взглядом с Крисси. Её дыхание неглубокое, она прижимает одну руку к животу и начинает паниковать.

Я поднимаю брови.

Она поднимает семь пальцев и что-то шепчет мне.

С интервалом в семь минут. Становится сильнее.

Дерьмо.

ГЛАВА 31

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

Ванесса злится. Очень сильно злится. Вероятно, потому что, когда она представляла, как похищает меня для какого-то идиотского заговора с вымогательством выкупа, чтобы нанести удар по слабому месту Чейза, она не ожидала, что её партнер привезёт с собой беременную женщину с регулярными схватками, а также извивающегося малыша.

Поделом ей, что она объединилась с таким идиотом, как Ральф.

— Что это, детский сад? — рявкает она, шагая к Ральфу. — Я же велела тебе привезти её одну! Ты не только проигнорировал это указание, ты создал двух свидетелей преступления, ты любитель!

— Меня уже тошнит от этих обзывательств, Ванесса, — огрызается в ответ Ральф.

— О, прости, я обидела тебя? — она закатывает глаза. — Чертовски плохо!

Винни дрожит в моих руках, и я обнимаю его чуть крепче. Здесь холодно.

Ральф привёз нас в какой-то заброшенный подземный гараж с разорванными бетонными полами, пригоршней тусклых огней и низкими, покрытыми ржавчиной потолками, с которых капает вода на наши головы. Мы стоим у стены, ожидая, когда два худших похитителя всех времён разберутся со своим дерьмом. Пожелтевшие от времени фары моей машины почти не освещают пространство, но яркие светодиоды "Мерседеса" Ванессы отбрасывают огромный ореол вокруг похожего на пещеру гаража.

Крисси прижимает руку к животу, как будто может предотвратить боль сильным давлением, а другой рукой крепко сжимает мою руку, сжимает достаточно сильно, чтобы оставить синяки на моих пальцах каждый раз, когда у неё происходит схватка. Прямо сейчас, между волнами боли, её глаза крепко зажмурены, она сосредотачивается на своём дыхании и пытается отключиться от Ральфа и Ванессы.

— Ты такая стерва! Я даже не знаю, почему я объединился с тобой.

— Потому что ты нуждался во мне, придурок! Это была моя идея — схватить её и заставить Чейза заплатить.

— Ну, ты мне больше не нужна! Я справлюсь и без тебя.

— Тебя разыскивает половина бостонской полиции! — усмехается Ванесса. — Как только ты войдёшь в контакт, и Чейз узнает, что ты засунул его подружку куда-то в багажник, ты станешь мёртвым грёбаным мясом. Я нужна тебе для переговоров. И, поскольку ты вёл себя так по-королевски, я повышаю свою цену. Я хочу семьдесят процентов, сейчас.

Что там насчёт багажника?!

— Мы договорились пятьдесят на пятьдесят!

— Это было до того, как ты привёз беременную женщину и её отродье!

Какое-то время они продолжают в том же духе. Я успокаивающе поглаживаю Винни по спине, надеясь, что это его успокоит.

— Отродье? — шепчет Крисси, так что слышу только я. — Серьёзно?

Я смотрю на неё и понижаю голос так тихо, что его почти не слышно.

— Скажи им, что твои схватки усиливаются. Скажи им, что тебе нужно сесть.

— Я бы не солгала, если бы сказала им это, Джем.

Она морщится от боли, держась за живот, как будто его разрывают изнутри. Наверное, потому, что так оно и есть.

— Моя сумочка на заднем сиденье. Внутри есть ещё один телефон, — мои слова приглушены, но полны решимости. — Достань его. Позови на помощь.

Её глаза расширяются в понимании, когда она кивает, отталкиваясь от стены, где мы стояли с тех пор, как Ральф вынудил нас выйти из машины под дулом пистолета в это мокрое, влажное место.

Ванесса снова визжит.

— Семьдесят на тридцать, или я ухожу. Тебе повезло, что я не прошу большего.... Эй! — она резко замолкает, когда замечает Крисси, размеренными шагами ковыляющую к машине. — Куда, чёрт возьми, ты собралась, беременная?!

— О, так ты заметила, что я беременна!

Я должна отдать должное Крисси, она даже не сбивается с шага, бросая слова через плечо.

— Могла бы одурачить меня. Но, правда, не позволяй мне прерывать твою маленькую размолвку. Я просто сяду, потому что, ну, плод прижимается к моей шейке матки, как поезд, несущийся по рельсам. И гравитация, на самом деле, не мой друг прямо сейчас, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Ральф делает шаг вперёд.

— Слушай, сука, мне всё равно...

— Какой сейчас дают срок за детоубийство? — спрашиваю я, прерывая его. — Кто-нибудь знает?

Ванесса закатывает глаза.

— Я думаю, что это от двадцати пяти до пожизненного, — Крисси пожимает плечами. — В Массачусетсе есть смертная казнь? Я никогда не могу запомнить.

— О, я не уверена. Но не думаю, что присяжные слишком благосклонно относятся к детоубийцам. Не говоря уже о заключенных в тюрьме. Я могу только представить, что они сделают с парнем, ответственным за смерть беременной женщины и её нерождённого ребёнка...

— Хорошо! Хорошо, — Ральф выглядит немного встревоженным. — Садись в чёртову машину и не двигайся. И оставь дверь открытой!

— Господи, это полный пиздец, — бормочет Ванесса.

— С удовольствием, — говорит Крисси, её голос более фальшиво-сладкий, чем пачка "Спленда", пока она ковыляет последние несколько шагов к машине.
Я ловлю её взгляд как раз перед тем, как она садится на заднее сиденье, и надеюсь, что она прочитает послание в моём взгляде.

Пожалуйста, поторопись. И, пожалуйста, будь осторожна.

Она слегка кивает в знак понимания. Я крепче обнимаю Винни, молясь, чтобы всё это поскорее закончилось.

— Это занимает слишком много времени, — Ванесса фыркает, всё ещё глядя на Ральфа. — Шестьдесят на сорок. Это моё последнее предложение. Если тебе это не нравится, уходи!

— Это у меня пистолет!

— Ты хоть знаешь, как пользоваться этой штукой? — насмехается она, наклоняясь вперёд и уперев руки в бёдра.

Я наблюдаю, как Ральф обдумывает её слова, его лицо становится красным от гнева.

О, нет.

По опыту я знаю, что если он чего-то и не выносит, так это когда его эго подвергают сомнению. Особенно женщины.

— Я не знаю, не так ли? — кричит он, размахивая пистолетом и выпуская два выстрела.

Как только я вижу его палец на спусковом крючке, я поворачиваюсь лицом к стене, прикрывая Винни своим телом. Громкий выстрел эхом разносится по всему пространству, звеня в моих барабанных перепонках ещё долго после того, как пули вонзаются в цемент в трех метрах слева от нас.

Когда я, наконец, открываю глаза, всё, что я вижу, — это серая стена передо мной, и всё, что я слышу — это вопли Винни, каждый из которых громче и душераздирающе, чем предыдущий.

— Ш-ш-ш, милый, — выдыхаю я ему в волосы. — Всё в порядке. Всё скоро закончится, я обещаю.

— Ты с ума сошел! — кричит Ванесса позади меня. — Что, чёрт возьми, с тобой не так, если ты стреляешь здесь из пистолета? Ты хочешь, чтобы тебя поймали?

Оглянувшись через плечо, я вижу, как она бросается к Ральфу с убийственным выражением на лице. Несмотря на то, что у него есть пистолет, Ральф в кои-то веки поступает умно и отступает к чёрту. Он отступает, пока не оказывается почти у "Мерседеса", и она следует за ним, всё время крича на него. Меня не волнует их идиотизм — не сейчас, когда есть чёткий выстрел между моей позицией у стены и входной дверью моей машины.

Я с трудом сглатываю.

— Отвали! — требует Ральф скулящим голосом. — Давай уже позвоним Крофту, скажем, что она у нас, и посмотрим, что он скажет.

— Ты идиот, если хочешь быть где-то поблизости, когда будет сделан этот звонок, — усмехается она.

— Тогда давай засунем её в багажник и покончим с этим!

Я пытаюсь не обращать на них внимания, крепче обнимаю Винни и начинаю красться вдоль стены. К счастью, его крики стихли до низкого, ровного хныканья, которое почти не привлекает к нам внимания. Мои шаги маленькие, неуверенные, когда я подхожу всё ближе к машине.

— И что мы будем делать с её подругой и грёбаным ребёнком, а?

— Есть ещё с кем поторговаться!

Ральф начинает защищаться, его лицо покраснело от ярости, а руки дрожат по бокам.

— Мы можем получить ещё более выгодную сделку за них троих.

Начинает звонить телефон. Я слышу шорох, когда кто-то достаёт его из кармана, и секунду спустя сердитый голос Ральфа нарушает тишину.

— Какого хрена Бретт тебе звонит?! — рявкает он. — Ты сказала мне, что больше не работаешь с ним, Ванесса!

— Я нет!

— Тогда зачем он тебе звонит?

Голос Ральфа с каждой секундой становится всё громче и безумнее. Его очень, очень маленький мозг только сейчас складывает воедино, что Ванесса, скорее всего, обманула его, и он не рад этому.

— Просто успокойся, — говорит Ванесса, но даже она кажется потрясённой внезапным поворотом Ральфа в сторону городского сумасшедшего. — Мы разберёмся с этим, Ральф, ты просто должен мне доверять...

— Доверять тебе? — теперь его слова звучат немного истерично.

Я подхожу ближе к машине.

— Каков был план? — он продолжает. — Повесить похищение на меня, пока ты забираешь все деньги и скрываешься безнаказанной?

— Нет, конечно, нет!

Я наклоняю своё тело так, чтобы моя спина была к ним, а моя передняя часть обращена к машине. Если кого-то и подстрелят, когда я убегу, то это будет не маленький мальчик на моих руках. Я ловлю взгляд Крисси через заднее окно и вижу, что её глаза полны боли и страха. Сердце колотится в груди, я бросаю взгляд на близнецов-похитителей и вижу, как Ральф надвигается на Ванессу, пока она не прижимается к стене.

По моим прикидкам, между нами около шести метров пространства.

Сколько времени требуется пуле, чтобы пролететь шесть метров?

Недолго, это уж точно.

Тем не менее, когда я вижу, как он полностью отворачивается, так что всё его внимание сосредоточено на съёжившейся блондинке перед ним, я знаю — сейчас или никогда.

В последний раз поцеловав Винни в макушку, я оттолкнулась от стены, как выстрел, и помчалась к машине так быстро, как только мои ноги могли нести нас.

* * *

Мы уже на полпути, когда я слышу крик Ванессы.

— Ральф! Останови её!

Чёрт!

Я слышу приглушенное проклятие, звук топающих шагов и безошибочный звук выстрела в мою сторону.

Бам.

Бам.

Бам.

Бам.

Жгучая боль царапает моё плечо, и я спотыкаюсь. Я почти ослепла от боли, но заставляю свои ноги двигаться, одну за другой. Приветственный щёлкающий звук пистолета, в котором заканчиваются патроны, достигает моих ушей.

Слава богу.

Мы почти на месте.

Последняя вспышка надежды выстреливает в мою кровь, как игла адреналина прямо в сердце, когда я лечу по тротуару быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

— Джемма, ты чёртова сука! — кричит Ральф. — Стой!

Я не останавливаюсь.

Мы уже почти у машины, когда входная дверь распахивается. Я вижу Крисси, всё ещё с ногами на заднем сиденье, полулежащую на центральной консоли, и я практически бросаю Винни в её ожидающие объятия. Моя задница ещё даже не устроилась на передней подушке, когда я рукой нажимаю на рычаг переключения передач, а ногой давлю на педаль газа.

— Джемма, ты сука!

Ральф бежит к машине, не останавливаясь, и я в последнюю секунду уворачиваюсь от него.

— Держись! — кричу я, как раз перед тем, как мои руки сжимают руль и резко поворачивают налево.

Разворот такой резкий, что я думаю, мы можем перевернуться, но, в конце концов, машина поворачивает с визгом шин и запахом горящей резины. Я вдавливаю педаль в пол и проношусь мимо своего бывшего крысиного ублюдка, который всё ещё кричит как сумасшедший.

Наверное, потому, что он сумасшедший.

— Ты в порядке? — кричу я Крисси, когда мы мчимся по пандусу к дневному свету.

— Просто замечательно! — кричит она в ответ, застёгивая последнюю пряжку на кресле Уинстона.

— Винни в порядке?

— С ним всё будет в порядке.

— Ты в порядке?

— Скажем так, у малыша будет отличная история, чтобы рассказать о своём дне рождения.

— Чертовски верно.

Я оглядываюсь в зеркало заднего вида и вижу, как "Мерседес" резко останавливается рядом с Ральфом. Ванесса за рулём, судя по всему, в бешенстве, и как только Ральф запрыгивает в машину, она срывается с места за нами. Её двигатель быстрее, новее, сильнее, даже с моей ногой, вдавливающей педаль в пол, она съедает расстояние в два раза быстрее, чем моя машина.

— Джемма, они нас догоняют, — говорит Крисси, оглядываясь через плечо через заднее стекло.

— Я вижу это, Крисси.

Она нервно сглатывает, но замолкает, когда мы проносимся через выход и сворачиваем на пустую подъездную дорогу. Щурясь от внезапного яркого света, всего через несколько секунд я наблюдаю в зеркало заднего вида, как "Мерседес" вылетает из гаража.

— Ты не можешь ехать быстрее? — нервно спрашивает Крисси.

— Еду так быстро, как только могу, — я сжимаю челюсти.

— Ну, разве ты не можешь делать какие-нибудь маневры уклонения, как в кино?

— Крисси, по-твоему, я похожа на Джеймса Бонда?

Она вздыхает.

— Если мы сможем добраться до конца этого отрезка, мы вернёмся в полуцивилизацию, — говорю я, не уверенная, успокаиваю ли я её или себя. — Они не смогут преследовать нас, когда вокруг будут другие машины и люди.

Моя машина начинает дребезжать, верный признак того, что двигатель напрягается, когда мы летим по, казалось бы, бесконечной прямой. Крисси стонет на заднем сиденье, её спина выгибается, на неё обрушивается ещё одна сильная схватка.

Они всё ближе.

— Как ты там, Крисси?

— Просто, — глубокий вдох. — Замечательно.

Глубокий вдох.

— Ага.

— Другие мамы, — глубокий вдох. — На уроке по родам, — тихий стон. — Могут засунуть это, — глубокий вдох. — С их родами в воде, — ещё больший стон. — И частные акушерки, — глубокий вдох. — Я в долбаной автомобильной погоне!

— Рада, что ты видишь светлую сторону, — бормочу я, наблюдая, как вся рулевая колонка моей машины начинает дрожать под руками.

Странный запах гари начал исходить от двигателя и заполнять салон, определённо не очень хороший знак.

Я бросаю взгляд вперёд и вижу, что мы почти на полпути к главной дороге, Я поднимаю глаза к зеркалу заднего вида и вижу, что "Мерседес" подполз ближе, передняя часть всего в метре от нашего заднего крыла, так близко, что я могу разглядеть лица Ванессы и Ральфа через ветровое стекло. Она громко гудит, и это звучит как угроза.

Дерьмо.

— Где ближайшая больница, Крисси?

— Не знаю, — она дышит сквозь стиснутые зубы, её лицо искажено болью, но я думаю, что схватки начинают проходить. — Даже не уверена… где мы находимся.

— Может быть, Роксбери? Маттапан? — я сглатываю. — Я не знаю.

— Не совсем… в нашем ... районе, — выдыхает она.

— Ты нашла телефон? Полиция приедет?

— Звонил Чейз. Потом полиция, — она вздрагивает от боли. — Но в телефоне сел аккумулятор раньше, чем я успела описать, где мы находимся.

— Чёрт!

Смогут ли они отследить звонок? Запеленговать наш сигнал? Или такое только в кино происходит?

— Серьёзно, — она делает ещё один глубокий вдох, прижимая руки к набухшему животу. — Ты никогда не заряжаешь эту штуку?

Хм... нет?

— Это даже не мой телефон! — говорю я, защищаясь.

— Ты должна заряжать его каждую ночь, когда ложишься спать, — сообщает мне Крисси, немного больше похожая на себя прежнюю. — Поставь зарядное устройство рядом с тумбочкой.

— Вообще-то сейчас не время читать мне лекции о правильном обслуживании айфона, — я вздыхаю. — И у меня нет кровати, помнишь? На данный момент бездомная.

— Что?

— Это долгая история. Чейз отказался от моей аренды, и теперь я должна либо переехать к нему, либо найти новое место...

— Что?! — её голос поднимается на октаву. — Ты мне ничего не говорила!

— Крисси, сейчас действительно не время...

Мои слова резко обрываются, когда что-то врезается в нас сзади, посылая толчок по всей машине.

— Чёрт!

Я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Мерседес, его блестящий серебристый передок смялся от удара, и он готовится снова атаковать нас.

— Держись! — кричу я, и руками крепче сжимаю руль, готовясь к следующему удару.

Я так беспокоюсь об опасности, исходящей сзади, что даже не думаю о том, что может надвигаться на нас спереди. Мои глаза расширяются, когда я вижу, как большой чёрный внедорожник вылетает на подъездную дорогу, его поворот настолько резкий, что он почти встаёт на два колеса. Он, возможно, на расстоянии футбольного поля, расстоянии быстро сокращающегося с такой скоростью. Он направляется прямо на нас.

Я не могу затормозить, еду так быстро, у меня нет времени. Кроме того, небольшой вопрос с Ванессой всё ещё актуален.

Как только я вспоминаю её имя, "Мерседес" снова врезается в нас, его удар достаточно силён, чтобы я получила травму позвоночника, не говоря уже о том, что моя уже борющаяся машина начинает не очень хорошо хрипеть. Издалека я слышу, как Крисси пытается успокоить Винни на заднем сиденье, но я не могу уделять им много внимания. Не тогда, когда внедорожник надвигается на нас, приближаясь всё ближе и ближе с каждой секундой, как какая-то смертельная игра "кто первым струсит", которая обязательно закончится тем, что все мы окажемся в больнице. Или ещё хуже в морге.

— Кто это? — кричит Крисси.

— Не уверена, но не думаю, что они на нашей стороне!

— Конечно, нет! — её голос пронизан болью, признак ещё одной схватки, проходящей через неё. — Это было бы слишком, — глубокий вдох. — Чёрт, — тихий стон. — Просто.

Её схватки приближаются, с интервалом в пять минут, может быть, меньше.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — ругаюсь я себе под нос, наблюдая, как дорога быстро исчезает между мной и внедорожником.

Когда расстояние сокращается до пятидесяти метров, я начинаю нажимать на клаксон.

— Убирайся с моего пути, — повторяю я снова и снова. — Прочь с дороги!

— Шевелись, придурок! — кричит Крисси, чувствуя себя немного менее великодушной. — Так... не... вовремя... злить... меня...

Каждое её слово прерывается криком боли.

Я снова жму на гудок, один длинный, подвешенный бииииииииип, а внедорожник не съезжает на обочину узкой дороги. Во всяком случае, это начинает происходить быстрее.

"Мерседес" снова врезается сзади, так сильно, что я почти теряю контроль над машиной.

Дерьмо.

— Крисси, держись, — я сглатываю. — И держи крепче Винни.

— Убери этого ублюдка с дороги! — Крисси кричит мне в ответ. — А потом выпусти меня, — глубокий вдох. — Чтобы я могла убить, — тихий крик. — Эту... блондинистую... суку!

Очень полезно, Крисси.

Я один раз подтягиваю ремень безопасности, убеждаясь, что он крепко пристегнут, и смотрю, как дорога сокращается.

Тридцать метров

Двадцать пять.

Двадцать.

Я делаю глубокий вдох.

Пятнадцать метров.

Десять.

Пять.

В последнюю секунду я резко поворачиваю руль вправо. Я замечаю внедорожник, пролетающий мимо нас слева, за рулём знакомый мужчина размером с Халка, но большая часть моего внимания сосредоточена на дороге передо мной.

Или её отсутствии.

Грязь взлетает облаком, когда мы разворачиваемся, шины скользят по склону кочковатой травы рядом с дорогой. Руль вырывается из моих рук, и я теряю контроль над машиной. Мир замолкает, время, кажется, замедляется, пока я жду неизбежного крушения.

Каким-то образом я снова нахожу руль, сжимаю его в последней отчаянной попытке вернуть машину под контроль. Он накрепко заблокирован, как бы я ни старалась повернуть, он не поддаётся.

Я вижу забор, возвышающуюся трехметровую стену из граффити и бетона, окаймляющую проезжую часть. Приближающуюся всё ближе к моему лобовому стеклу.

Кажется, я кричу, но не уверена. Всё, что я знаю в этот момент, это то, что я, вероятно, умру.

И если я умру, то так и не скажу единственному мужчине, который когда-либо поднимался по стенам моего сердца и чувствовал себя как дома, что я почти уверена, что влюблена в него.

На самом деле, я не совсем уверена.

Я уверена.

Определённо, на 100%, без возврата, влюблена в него.

Моя последняя мысль, прежде чем мы врезаемся в стену с пронзительным скрежетом металла и дождём искр, заключается в том, что я надеюсь, что каким-то образом он это знает.

* * *

Должно быть, я на секунду потеряла сознание, потому что, когда я пришла в себя, пыль уже немного осела.

Голова болит сильнее, чем всё, что я когда-либо чувствовала раньше. Судя по боли в лёгких, я полагаю, что как минимум одно из моих рёбер должно быть сломано, либо это, либо подушка безопасности ударила меня достаточно сильно, чтобы привести в беспорядок мои внутренние органы. Моё плечо горит в месте, где пуля Ральфа задела меня, и его предыдущий удар в скулу бледнеет по сравнению с резким всплеском боли, который пронзает мой висок, как только я открываю глаза.

Я потираю грудь, надеясь, что это успокоит боль. Подушка безопасности уже сдувается, и поверх неё я вижу, что передняя часть моей машины смята, как алюминиевая банка из-под содовой. Двигатель сильно трясётся раз, другой, а затем, с последним хрипом, замолкает. Я вижу дым, поднимающийся из-под капота, и молюсь богу, чтобы за ним не последовал огонь.

Во внезапной тишине я слышу мяукающий стон боли.

Крисси.

— Крисси! — кричу я, поворачиваясь к ней лицом, пока мои руки ищут кнопку отстегивания ремня безопасности. — Крисси, ты в порядке?

Моё сердце бешено колотится в груди, когда мой взгляд скользит по заднему сиденью.

Она там, глаза приоткрыты, её рука на крошечной, размахивающей руке Винни.

Он жив.

Она жива.

— Крисси, поговори со мной, — мой голос срывается. — Скажи, что с тобой всё в порядке.

— Просто, — она хрипит. — Замечательно.

Я пытаюсь усмехнуться, но слишком больно.

— Рада это слышать. Винни в порядке?

— Я думаю, он просто потрясён, — говорит она, проводя пальцами по его волосам. — Всё будет хорошо.

— Хорошо. Марк убьёт меня.

— Абсолютно, — её улыбка кривая, но она есть. — Послушай.

— Что?

— Послушай, — она садится немного прямее. — Сирены.

Я напрягаю слух, прислушиваясь, и когда я это делаю, я слышу их, неоспоримый звук полицейских машин, мчащихся к нам.

— Слава богу, — я делаю глубокий вдох, и боль пронзает мою грудь. — Теперь ты можешь поехать в больницу и родить этого чёртового ребёнка.

— Будем надеяться, что я успею доехать, — её улыбка немного увядает. — Я очень не хочу, чтобы какой-то полицейский штата смотрел на мою ого-го.

— Серьёзно, Крисси, нам нужно обсудить твои приоритеты.

Я слышу её смех, но звук заглушается, когда дверь моей машины открывается с резким скрежетом металла. Я поворачиваюсь, полностью ожидая увидеть полицейского, пожарного, фельдшера, на самом деле, в этот момент подошёл бы любой вид службы быстрого реагирования.

Вместо этого я нахожу Халка.

* * *

Я так ошеломлена его внешностью, что даже не сопротивляюсь, когда он протягивает руку, обхватывает мои бицепсы и без единого слова выдёргивает меня из машины.

— Эй! — кричу я, когда он перебрасывает меня через плечо. — Отпусти меня!

— Верни её сюда! — я слышу, как кричит Крисси. — Или, клянусь богом, я убью тебя!

— Крисси!

— Джемма!

— Ты, должно быть, шутишь! — я кричу, кулаками колотя по его спине, переполненная неверием в то, что меня снова похитили.

Похищена у моих похитителей!

Это было бы почти смешно, если бы не полный отстой.

Я почти ничего не вижу, учитывая, что я висела вверх ногами и всё такое, но могу сказать, что "Мерседес" давно исчез. Это не так уж удивительно, Ванесса и Ральф, возможно, были худшими похитителями в мире, но, очевидно, даже у них хватило ума сбежать, когда они увидели, что моя машина вышла из-под контроля.

Похищение — это одно. Убийство — это другое.

Халк не сбивается с шага и не утруждает себя ответом ни на одно из моих проклятий. Он просто идёт по грязному склону к своему внедорожнику, который, да будет вам известно, не получил ни одной царапины, открывает пассажирскую дверь и бросает меня внутрь. К моему удивлению, он не закрывает за мной дверь, он продолжает приближаться, втискивая своё массивное тело на сиденье, пока я не вынуждена вскарабкаться на водительскую сторону, чтобы отстраниться от него.

— Что ты делаешь? — вскрикиваю я.

Он не отвечает, устраиваясь на пассажирском сиденье, закрывает дверь и щёлкает замками.

— Поезжай, — решительно говорит он.

— Я никуда не поеду! — я смотрю на него, как на сумасшедшего. — И я не оставлю свою подругу! Она беременна! Ей нужна медицинская помощь!

— Копы будут здесь с минуты на минуту.

— Вот именно! И я полностью намерена их дождаться!

Он сжимает челюсти и долго смотрит на меня своими жуткими пустыми глазами, затем суёт руку в карман куртки и выхватывает гладкий чёрный пистолет из кобуры. Он не похож на Ральфа, он определённо знает, как пользоваться этой штукой.

— Поехали.

Я с трудом сглатываю, бросаю последний взгляд на свою машину, всё ещё слабо дымящуюся у стены, и молюсь всем богам наверху, чтобы Крисси, Винни и пока ещё неназванный плод были в порядке.

А потом уезжаю.

ГЛАВА 32

ОТПУСТИ

Мы молчим почти час.

Я слушаю каждый раз, когда он говорит мне повернуть, сменить полосу движения, слиться с другой дорогой. Каждая косточка в моём теле болит до безумия. Мой разум ищет возможные планы побега, но всё, что я придумываю, заканчивается тем, что я встречаю очень ужасный конец, либо смотрю в дуло пистолета Халка, либо истекаю кровью в перевернутом внедорожнике.

Ни то, ни другое в данный момент не звучит очень привлекательно.

Мне остаётся лишь надеяться, что Крисси сейчас с полицией, что она в безопасности в больнице.

В конце концов, мы съезжаем с шоссе и сливаемся с извилистой проселочной дорогой, деревья становятся всё гуще по мере нашего продвижения на восток. Побережье уже, наверное, близко, и я чувствую, как страх пробуждается к жизни в моём животе, когда мысли щекочут в глубине моего сознания. Мысли о другой поездке на машине, не так давно, когда Чейз рассказал мне историю о доме, в котором он вырос.

Когда мы проезжаем мимо богато украшенной деревянной вывески с надписью "МАНЧЕСТЕР-У-МОРЯ ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС", я чувствую, как яма в моём животе превращается в бездонную пещеру тревоги.

Я точно знаю, куда мы едем.

Я слышу голос Чейза, эхом отдающийся в моей голове...

Однажды вечером они поехали домой, в наш летний домик в Манчестере... На улице шёл дождь, очень скверный. Дороги были скользкими…

Я крепче сжимаю руль.

— Зачем мы здесь?

Халк смотрит на меня, удивлённый тем, что я нарушила своё решительное молчание, и поправляет пистолет, лежащий у его колена.

— Бретт хотел, чтобы ты привёз меня сюда, верно? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но он начинает срываться, когда подкрадывается истерика. — Так и есть, да?

Он смотрит в окно, как будто ему наскучили мои вопросы.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему сюда?

Он не произносит ни слова.

Но в глубине души я беспокоюсь, что уже знаю ответ.

* * *

Когда мы сворачиваем за поворот и в поле зрения появляется мост, я нажимаю на тормоза. Сильно.

Он меньше, чем я думала, может быть, сорок футов в поперечнике, тринадцать метров в ширину, построен из деревянных досок и имеет каменный фундамент. Тонкие фанерные перила с обеих сторон — это всё, что отделяет автомобили от падения в залив внизу, куда вода прибывает с вечерним приливом.

Маленькая, заросшая вывеска выглядывает из листвы на обочине дороги.

ПОМЕСТЬЕ КРОФТ

Дерьмо.

Халк смотрит на меня.

— Продолжай.

— Нет, я так не думаю.

Я сжимаю руль до тех пор, пока кончики пальцев не побелели.

Его рука с пистолетом слегка дёргается, но он не поднимает её. Вместо этого он протягивает руку, нажимает несколько клавиш на встроенной навигационной системе и откидывается на спинку сиденья, ожидая.

Звук звонка наполняет машину.

— Всё сделано?

По всему моему телу пробегают мурашки, когда из динамиков доносится маслянистый голос Бретта.

— Ты психопат! — рявкаю я, вибрируя от гнева и страха. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? Что я здесь делаю?

На линии раздаётся сухой смешок.

— А, мисс Саммерс. Значит, всё ещё с нами.

Моё сердце начинает бешено колотиться.

— Почему я здесь? Ты отомстил. Ты узнал о Фиби, о моём отце, у тебя есть всё необходимое, чтобы разрушить мою жизнь.

— И в твоём мышлении есть фундаментальный изъян, — весело говорит он мне. — Потому что дело не в тебе, Джемма. Это никогда не касалось ни тебя, ни семьи Уэст.

— Это касается Чейза, — шепчу я.

— Браво! — кажется, его это забавляет. — Величайшие иллюзионисты и бизнесмены, если уж на то пошло, знают, что отвлечение внимания — один из лучших инструментов в коробке, моя дорогая. Лёгкое движение руки, смещение фокуса, вы отвлекаете аудиторию трюком в правой руке, в то время как левая творит настоящую магию.

— Послушай, Бретт, я не знаю, что ты планируешь, но что бы это ни было, я бы посоветовала тебе передумать.

— О, правда? — кажется, его это забавляет. — И зачем мне это делать?

— Ты действительно думаешь, что тебя не поймают, если я пострадаю?

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, Джемма, — он снова хихикает. — Ты подъехала к летнему дому своего парня, возможно, чтобы встретиться с ним после довольно неприятного общения с его бывшей девушкой, в машине, арендованной его же компанией, могу добавить. По дороге попала в ужасную аварию на том же мосту, где в прошлом погибли другие... точнее родители твоего парня. Такое трагически прекрасное совпадение. И такой опасный мост! Может быть, мы снесём его в память обо всех, кого он забрал у Чейза. Это будет очень поэтично.

— Ты болен, — я сглатываю комок в горле. — Ты всерьёз полагаешь, что Крисси не скажет полиции, что это твой бандит схватил меня? Что Чейз не узнает, что это был ты, если ты причинишь мне боль здесь?

— О, мисс Саммерс. Хорошо, что ты хорошенькая, потому что ты не такая уж умная, — я слышу усмешку в его голосе. — Полиция никогда не сможет связать меня с чем-то большим, чем косвенные улики, и все знают, что это отнюдь не прилипает. Плюс есть проблема с мотивом. С чего бы мне хотеть причинить тебе боль? — он издаёт забавный звук "тск". — Даже если Чейз пойдёт в полицию со всем, что он собирал против меня в течение последнего десятилетия, это будет его слово против моего. И у меня нет судимости. Как ты думаешь, кому они поверят, Джемма?

У меня так сильно сводит желудок, что, кажется, меня сейчас вырвет.

— Бедный Чейз, — смеётся он. — Конечно, он узнает правду. Это половина удовольствия. Вообще-то, я предупредил его. Он уже на пути, пока мы говорим.

Моё сердцебиение ускоряется, когда я думаю о Чейзе. О том, как он, должно быть, напуган, возвращаясь туда, где погибли его родители, зная, что ждет его, когда он приедет сюда.

Нет.

Я не позволю этому случиться.

Я не позволю ему смотреть, как умирает другой человек, который ему дорог.

Не сейчас. И определённо не здесь.

— Это не сработает, — мой голос дрожит, несмотря на все мои усилия. — В твоём идеальном плане есть изъян, Бретт.

— Ой? И что это может быть?

— Я не собираюсь съезжать с грёбаного моста.

— Конечно, нет, — он снова смеется. — Это было бы смешно.

Немного напряжения покидает меня.

Может быть, я смогу урезонить его.

Может быть, я смогу дотянуть до приезда Чейза.

Может быть, я всё ещё смогу выбраться отсюда живой.

— Вот почему там мой коллега, — добавляет Бретт. — Чтобы помочь тебе.

Моё сердце сжимается в груди. Я слышу, как замирает линия, когда Бретт отключает звонок, но я не могу сосредоточиться на этом. Потому что Халк внезапно держит мой ремень безопасности в своей массивной руке, и он сжимает его изо всех сил, пока вены чуть не лопаются на его предплечьях. Я вздрагиваю от его близости, наблюдая в полном замешательстве, как капли пота выступают на его лбу.

Какого чёрта?

К тому времени, когда приходит осознание, уже слишком поздно. Он согнул металлический язычок моего ремня безопасности, заклинив пряжки, чтобы их нельзя было расстегнуть. Я в ужасе наблюдаю, как он нажимает кнопку и дёргает, ухмыляясь, когда искореженная защелка не выскальзывает из замка.

Я в ловушке.

Я натягиваю ремень, но он так туго обхватывает мою грудь, что я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться.

— Ты не должен этого делать, — умоляю я его, наблюдая, как он слегка приоткрывает окно, снимает пиджак и спокойно засовывает пистолет обратно в кобуру.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Я заплачу тебе. Я дам тебе всё, что ты захочешь.

Он на мгновение смотрит на меня, и то, что я вижу в его глазах, заставляет моё сердце замереть.

Потому там пустота.

Ничего.

Ни капли сочувствия, ни капли человечности, ни капли понимания.

Внутри у него пусто.

Не отрывая взгляда, он протягивает руку, хватает моё правое колено своим мускулистым кулаком и с такой силой вдавливает его в педаль газа, что у меня нет ни единого шанса сопротивляться ему.

Машина рванулась вперёд, к мосту, и я попыталась свернуть, но он другой рукой вцепился в руль, удерживая нас на устойчивом курсе к катастрофе. Я слышу момент, когда мы въезжаем на мост, звук шин, вращающихся по неровным доскам, и чувствую, как мой желудок подскакивает к горлу, когда Халк резко тянет руль, отправляя нас к барьеру.

К воде.

У меня нет времени думать, насколько безумно, что это моя вторая автокатастрофа за день, потому что внезапно мы столкнулись с балюстрадой. Деревянные перила ломаются, как зубочистки, как только машина врезается в них. Машина проходит сквозь них, а затем мы летим.

Нет.

Мы падаем.

Я не кричу, когда мы падаем в воду. Я не могу, всё дыхание вырывается из моих лёгких при ударе. Мы приземляемся так сильно, что мои зубы стучат друг о друга, а голова с такой силой дёргается вперёд, что я удивляюсь, как у меня не сломалась шея. Слышны звуки, журчание воды, шипение двигателя, но я их почти не слышу. Мои глаза широко раскрыты, я наблюдаю, как вода ползёт вверх по капоту, пока мы медленно скользим под поверхность.

Халк уже отстегнул свой ремень безопасности и опустил стекло до конца. Вода заливается, заполняя пассажирскую сторону так быстро, что весь автомобиль будет заполнен в считанные секунды. Он ничего не говорит, даже не смотрит на меня, маневрируя своим огромным телом против потока воды, входящего через открытое окно. Я слышу звук его ног, толкающих металлическую дверь, когда он уплывает.

А потом я остаюсь одна.

— Подожди!

Я задыхаюсь, чувствуя, как вода поднимается выше колен, живота, груди.

— Пожалуйста!

Но он уже исчез.

Мне едва удаётся сделать последний вдох, прежде чем вес воды побеждает в одном огромном, последнем потоке, который заполняет машину до потолка. Мир погружается во тьму, а я медленно опускаюсь на дно, слабый вечерний солнечный свет едва пробивается сквозь тёмные глубины. Я смутно задаюсь вопросом, насколько здесь глубоко, буду ли я ещё жива, когда достигну дна.

Мне хочется закричать, но я знаю, что не могу тратить впустую воздух, поэтому вместо этого я бьюсь о ремень безопасности.

Я цепляюсь за пряжку, пока мои ногти не ломаются.

Я проклинаю Бретта, Халка, Ванессу и Ральфа.

А потом, когда сила в моих руках начинает ослабевать, когда моя воля к борьбе медленно угасает, когда моё зрение начинает угасать по краям, а мои лёгкие начинают гореть...

Я проклинаю себя.

Я проклинаю каждую глупую, упрямую, самосохраняющуюся косточку в моём теле, вечно отталкивающую Чейза. Я проклинаю все эти ужасные, вредные голоса в моей голове, которые говорили мне, что это никогда не сработает, что такая девушка, как я, никогда не сделает такого мужчину, как он, счастливым. Я проклинаю мозг в моих костях, нити моей ДНК, которые поистине верили, что я не достойна такой любви, как его.

Из последних сил я поднимаю голову к небу. Самые слабые лучи солнечного света падают сквозь ветровое стекло, я хотела бы почувствовать их тепло, но я больше ничего не чувствую.

Кроме холода.

Темноты.

Одиночества.

Ускользая, я представляю, что он здесь, со мной, его руки на моих руках, его тёплые губы на моих, грубые мозоли его пальцев, скользящие по моей коже.

Чейз.

Последнее, что я вижу, прежде чем темнота овладевает мной, и я растворяюсь в ничто, это образ его лица — его зелёные глаза, волчью ухмылку. И с ним, навсегда выжженным в глубине моих век, я улыбаюсь и отпускаю его.

Неплохой способ умереть.

ГЛАВА 33

ПОСЛЕ

Полагаю, расставание никогда не бывает лёгким, и, вероятно, именно поэтому так много людей терпят неудачу. Мы так боимся задеть чувства, обвинить, быть кем угодно, только не вежливыми, что отступаем в безопасное место клише.

Дело не в тебе, а во мне.

Мы всё ещё можем быть друзьями.

Мне нужно сосредоточиться на себе.

Наша дружба слишком много значит для меня.

Я получала свою долю этих строк. И мне не стыдно признаться, что даже я использовала некоторые из них. Потому что, когда дело доходит до этого, гораздо проще скормить кому-то реплику, чем просто сказать, что ты чувствуешь.

Нет никаких мы. Ты не та самая. Прости, если я причинил тебе боль.

В какой-то момент мы все решили, что честность больше не является лучшей политикой. Мы коллективно решили принять клише. Обобщать, стандартизировать, пока все эти надоедливые личные чувства не будут высосаны прямо из страшной встречи. До тех пор, пока наши расставания не станут больше напоминать выход из бизнеса, чем окончание отношений. Чёрт возьми, это практически превратилось в соревнование, кто более отчужден, кто справляется с беспорядком с наименьшим ощутимым беспокойством, кто "выигрывает" разрыв.

И эй, может быть, это было бы хорошо.

За исключением того, что эти безобидные маленькие клише на самом деле не так уж безобидны. Потому что, когда вы слышите одни и те же строки, снова и снова… когда кто-то не может побеспокоиться о том, чтобы закончить всё по уважительной причине, с некоторыми эмоциями и честностью, или, эй, даже с оригинальной строкой, начинают укореняться страшные мысли. Эти маленькие голоса в твоей голове говорят, что ты даже не стоишь тех усилий, которые требуются, чтобы кто-то бросил тебя с небольшой персонализацией. Они говорят, что ты не стоишь времени, энергии, эмоционального истощения.

Ты вообще ничего не стоишь.

Я долго прислушивалась к этим голосам.

Верила им. Слышала их. Боялась их.

И когда я встретила мужчину, который заставил меня сомневаться во всём, мне потребовалось много времени, чтобы избавиться от них. Так долго, что я почти упустила свой шанс сказать ему единственное, что имеет значение.

Мы. Ты тот самый. Мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это.

Я почти позволила этим маленьким голосам украсть мой счастливый конец.

Почти.

К счастью, у меня есть ещё один шанс. И на этот раз… Я ничего не испорчу.

* * *

Я приоткрываю глаза.

Первое, что я вижу, — это пионы. Они повсюду – в вазах, на столах, на подоконниках. Каждый оттенок, каждая форма, каждый цвет, который только можно вообразить. Мой любимый сорт.

Он не забыл.

В моей руке трубки, которые накачивают бог знает что в мою кровь. Рядом с моей кроватью стоит миллион машин, которые регулярно пищат, следя за моими жизненными показателями. На мне ужасный светло-голубой больничный халат, во рту сухо, как в Сахаре, и каждый мускул в моём чёртовом теле болит, как будто меня расплющило паровым катком.

Но я жива.

И в кресле рядом с моей кроватью сидит великолепный блондин, наклонившись вперёд, так что его голова и руки покоятся на матрасе, рядом с моими бёдрами. Я двигаю правой рукой — и морщусь, потому что "ой", я не шутила, когда сказала, что всё болит, — пока мои пальцы не касаются его волос.

Я чувствую, как он шевелится, чувствую, как он медленно просыпается под моим прикосновением. Внезапно он, кажется, понимает, что происходит, его глаза распахиваются, и он возвращается в полное сознание.

Он поворачивает голову, его глаза находят мои, и я чувствую, как моё сердце переворачивается от облегчения в его взгляде.

— Привет, — шепчу я.

— Солнышко, — выдыхает он, садясь.

В промежутке между двумя ударами сердца он заключает меня в объятия и прижимает к своей груди.

— Ты в порядке. Ты жива. Ты дышишь. Ты говоришь.

— Я в порядке, Чейз, — мои слова приглушены его рубашкой. — Но ты как бы раздавливаешь меня.

— Прости.

Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня. У меня такое чувство, что в этот момент он не может меня отпустить.

— Я думал… — он замолкает, глядя мне в глаза. — Я думал, ты умерла. А потом они сказали, что даже если ты проснешься.… Ты была без кислорода, и… — он лбом прижимается к моему и вдыхает мой запах. — Я думал, ты умерла.

— Мы оба так думали, — говорю я, мой голос искажён. — Что случилось? Я ничего не помню после того, как машина затонула… У меня кончился воздух, и... ну, после этого просто темнота.

Его челюсти сжимаются, и он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Я добрался туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как внедорожник перелетел через балюстраду. Поднялся человек Бретта, Хокинс. Ты же нет.

— Халк.

— Что?

— Бандит Бретта. Я называю его Халком. Иногда Брюс Баннер тоже.

Он смотрит на меня так, словно у меня всё-таки повреждён мозг.

— Солнышко…

— Меня похитили, подстрелили, избили и утопили. Я чуть не умерла! Тебе не позволено дразнить меня прямо сейчас, — мои щёки пылают. — Просто расскажи мне, что случилось.

Он наблюдает, как румянец разливается по моему лицу, как будто сам стал свидетелем чуда.

— Никогда не думал, что увижу это снова, — бормочет он, нежно поглаживая большим пальцем мою ушибленную скулу.

Я подаюсь ближе к его руке, и он обхватывает моё лицо ладонями.

— Я прыгнул вслед за тобой, но машина уже пошла вниз, быстро погружаясь. Мне потребовалось много времени, чтобы добраться до тебя, перерезать ремень безопасности, вытащить тебя на поверхность...

— Но ты это справился, — мои глаза наполняются слезами. — Ты спас меня.

— Если бы с тобой что-нибудь случилось…

— Ничего не случилось, — я протягиваю руку и кладу свою поверх его. — Я в порядке.

Внезапно мне приходит в голову мысль, паника проносится по моим венам, и я резко сажусь.

— Крисси!

— Ш-ш-ш, солнышко, с ней всё в порядке. Вообще-то, она прямо тут, этажом выше, — уверяет он меня. — Полиция вовремя доставила её в больницу. Вчера поздно вечером она родила здоровую девочку. Марк сейчас с ней.

— А Винни?

— С ним всё в порядке. Всего несколько шишек и синяков. Шелби наблюдает за ним, она ходит туда-сюда между твоей палатой и палатой Крисси.

— Слава богу, с ними всё в порядке, — выдыхаю я, откидываясь на подушки. — Который час?

— Около шести, скоро придут медсёстры, чтобы снять утренние показатели и наорать на меня.

Мои брови поднимаются.

— Зачем им кричать?

— Это отделение интенсивной терапии, посетители не должны оставаться на ночь. Или приносить цветы, — он усмехается. — Я был убедителен.

— Почему-то меня это не удивляет.

У него хватает такта выглядеть немного смущенным.

— Большой вклад, который моя семья ежегодно вносит в сбор средств в МБОП¹⁴, возможно, помог делу.

— Держу пари, — мой голос сух. — Подожди, я в Массачусетской?

— Да. Ты была в тяжёлой форме. Они доставили тебя сюда по воздуху, — его лицо мрачнеет. — Самые страшные тридцать минут в моей жизни.

— Ну, что за отстой!

Его брови взлетают вверх.

— Прошу прощения?

— Первый раз в жизни летала на вертолёте, и всё это чёртово время я была без сознания, — я фыркаю. — Повезло, так повезло.

Он ухмыляется и качает головой.

— Я серьёзно! — я протестую.

— Как только тебе станет лучше, я отвезу тебя на вертолёте компании.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Затем он целует меня — просто лёгкое прикосновение его губ к моим, и от этой нежности у меня перехватывает дыхание.

— Тебе нужно поспать, — говорит он, слегка отстраняясь, его глаза скользят по моим чертам, как будто он пытается запомнить их. — Тебе нужно исцелиться.

— Я в порядке, — бормочу я, но слышу сонливость в собственном голосе.

— Шшш.

Мои веки закрываются, несмотря на все мои усилия.

— Чейз?

— Да, солнышко?

— Ты остаёшься?

Он делает паузу.

— Всегда.

Я позволила красоте этого единственного слова проникнуть в каждую мою клеточку.

— Тогда почему ты всё ещё на стуле?

Я слышу, как он посмеивается за секунду до того, как его руки скользят по моему телу, и он забирается ко мне в постель.

— Это определённо приведёт меня к неприятностям с медсёстрами, — шепчет он мне в волосы.

— Скажи им, что я тебя вынудила. Что ты бессилен сопротивляться мне.

Я чувствую, как его губы дёргаются у моего виска.

— Это правда, Джемма Ифигения Саммерс.

Мои глаза распахиваются, и ужасный вздох вырывается из моего рта при звуке моего второго имени.

— Откуда ты знаешь?!

Он бесстыдно ухмыляется.

— Я читал твою карту.

Я стону от унижения.

— Нееет. Пожалуйста, скажи мне, что я всё ещё без сознания.

— Извини, что разочаровал, — он тыкается в мой нос своим. — И, для протокола, я думаю, что это мило.

— Для протокола, ты псих.

— Не волнуйся, солнышко. Твоя тайна со мной в безопасности.

Я не оспариваю это утверждение. Я просто вздыхаю, прижимаюсь к нему и снова закрываю глаза. Потому что знаю, что руки Чейза действительно самое безопасное место на земле.

* * *

— Она всё ещё спит? Ты уверена, что нет необратимого повреждения мозга? Для неё не может быть здоровым так много спать.

— Ш-ш-ш, Шелби! Ты её разбудишь. И подкати меня поближе, бригада младенцев не выпустит меня из этого проклятого кресла, но меня не нужно пихать в угол, как какого-то дальнего родственника.

— Крисси, мы даже не родственники Джеммы. Дальний родственник имеет больше прав находиться здесь, чем мы.

— Это была фигура речи. А теперь подкати меня поближе!

Вздох.

— Отлично. Но серьёзно, ты думаешь, Чейз лгал, сказав, что она проснулась сегодня утром? Может быть, горе что-то сотворило с его головой. Может быть, он бредит, а она действительно овощ.

— Шелби. Не называй Джемму овощем.

Мои глаза распахиваются и пронзают их обеих яростным взглядом.

— Честно говоря, кома была предпочтительнее этого.

— Ты проснулась! — взвизгивает Шелби, бросаясь вперёд и хватая меня за руку.

Поверх её плеча я вижу, что Уинстон крепко спит в своём детском рюкзачке, прижавшись к её телу и засунув большой палец в рот.

— Видишь, Крисси, я же говорила тебе, что она не овощ.

— Да, именно это ты и сказала, Шелбс, — Крисси закатывает глаза. — Как ты себя чувствуешь, Джем?

— Я в порядке. Чертовски всё болит. И жажда сильнее, чем в тот раз, когда вы заставили меня съесть то пирожное в горшочке, перед девичником Крисси.

— Вот, — Шелби протягивает мне чашку воды с прикроватной тумбочки. — Пей.

Я залпом выпиваю весь стакан, мгновенно чувствуя себя лучше.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Крисси, как только проглатываю. — Ты, и Винни, и...

— И Саммер, — Крисси заканчивает за меня со слезами на глазах и улыбкой на губах. — Наша малышка. Она в порядке, она идеальна. Мы все идеальны.

Я замолкаю, широко раскрыв глаза.

— Саммер?

Крисси кивает.

— В честь её крестной-лучшей-подруги-водителя-убийцы, о которой только может мечтать девушка.

— Крис… — я замолкаю, мои глаза наполняются слезами. — Я не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить, — она катит своё кресло вперёд, встаёт рядом с Шелби и хватает меня за другую руку. — Хочешь с ней познакомиться?

— Чёрт возьми, да, я хочу встретиться с ней.

Мои слёзы переполняют меня.

— Ну, следующий, который у тебя будет, определённо будет назван Шелби,— Шелби сердито смотрит на Крисси. — Верно?

Крисси смотрит на неё, ухмыляясь.

— А что, если это мальчик?

— Имя Шелби может быть унисекс.

Я фыркаю.

Крисси усмехается.

— Ты хочешь, чтобы моего сына избили до полусмерти на детской площадке?

— О, неважно, — бормочет Шелби. — Тогда тебе лучше молиться, чтобы это была девочка.

Крисси снова закатывает глаза и поворачивает голову к двери.

— Теперь вы можете войти, мальчики!

Мои слёзы капают быстрее, когда Чейз заходит внутрь, его глаза сразу же останавливаются на мне, а за ним следует Марк, у которого на руках крошечный розовый сверток.

— Детка, — говорит он, его глаза находят мои. — Рад, что ты не умерла.

— Марк! — Крисси фыркает. — Это не то, что ты должен говорить девушке после того, как она чуть не утонула, став мишенью миллиардера-социопата, намеревающегося отомстить, — её глаза скользят по Чейзу. — Без обид.

— Ничего, — говорит он, ухмыляясь.

Марк вздыхает.

— Прости, Джем. Как ты себя чувствуешь?

— Мне будет лучше, когда я подержу этого ребёнка, — я вырываю свои руки из рук Шелби и Крисси и тянусь к ней. — Дай мне.

Марк смеётся, передавая малышку в мои объятия. Я нежно обнимаю её, как будто одно неверное движение может сломать её, с благоговением глядя на её крошечный розовый ротик и трепещущие, тонкие, как шепот, ресницы.

— Она потрясающая, — выдыхаю я, снова борясь со слезами.

Я смотрю на своих друзей, переводя взгляд с Шелби на Крисси и Марка. Они все буквально светятся от счастья, любовь сияет в их глазах, когда они улыбаются мне, и я не могу понять, как мне так повезло. Эти три человека больше, чем просто друзья — они семья.

В этот момент моё сердце так переполнено, что я думаю, оно может разорваться. Я машинально смотрю на Чейза, желая поделиться этим с ним... и понимаю, что он всё ещё стоит у двери. Он отделился, оставив меня в этот момент блаженства с моими друзьями.

Мой взгляд ищет его, и когда я нахожу его, я вижу, что его глаза окаймлены печалью, от которой у меня перехватывает дыхание. С запозданием я понимаю, что у моего прекрасного, душераздирающего мужчины никогда не было такой дружбы, которая может выдержать всё. (Даже автомобильные погони и почти смертельные переживания.) Он никогда не был частью такой семьи, никогда не был частью какой-либо семьи, на самом деле. Он никогда не испытывал такой безусловной любви, которую я разделяю с этими сумасшедшими людьми, которых называю лучшими друзьями.

Я вскидываю брови, когда наши взгляды встречаются. Надеюсь, он прочитает послание в моих глазах.

"Присоединяйся к нам, Чейз".

Он качает головой, и я знаю, что это потому, что он не хочет вмешиваться.

"Теперь ты часть этого", — говорю я ему, наши взгляды всё ещё напряженно сцеплены. — "Часть моей жизни, часть моих друзей, часть моей семьи. Ну же. Присоединяйся к нам, любовь моя".

Его глаза вспыхивают тёмным от эмоций, и я знаю, что если бы мы были одни, он бы поцеловал меня прямо сейчас. Уверенными шагами он пересекает комнату, подходит ко мне, кладёт руку мне на плечо и нежно сжимает. Я знаю, что это его способ сказать спасибо.

Хороший способ.

Шелби, Крисси и Марк тепло улыбаются ему, когда он занимает своё место в нашем маленьком кругу.

В нашей семье.

Я так взвинчена, что всё, что я могу сделать, это посмотреть на ребёнка на моих руках, едва в состоянии разглядеть её черты сквозь слёзы, плывущие в моих глазах.

— Она красивая, — выдыхаю я. — Такая красивая.

— Прямо как её крестная, — тихо говорит Чейз, его голос тёплый.
Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него, улыбаясь сквозь слёзы.

Он смотрит на меня с ребёнком на руках, и что-то похожее на тоску вспыхивает в глубине его глаз. Прежде чем я успеваю слишком сильно испугаться, он наклоняется и целует меня в лоб.

— Марк! Почему ты больше никогда не говоришь мне таких романтических вещей, а? — Крисси дразнится, я слышу смех в её голосе.

— Потому что мы женаты, — говорит Марк, как будто это самый очевидный факт в мире. Его глаза сверкают, когда он смотрит на свою жену. — Разве не в этом весь смысл женитьбы? Что, тебе больше никогда не придётся никого хвалить? Если нет, мне придётся пересмотреть некоторые вещи…

— Ты сейчас получишь, мистер! — кричит Крисси, поворачиваясь к нему с убийственным выражением на лице. — Вернись сюда!

Марк смеётся, пятясь из комнаты и направляясь по коридору, прочь от своей прикованной к инвалидному креслу жены, которая, похоже, полна решимости отомстить. Их смех доносится до нас ещё долго после того, как они исчезают из виду.

— Ох, уж, эти двое, — Шелби закатывает глаза, потом смотрит на меня. — А теперь вы двое. Ради бога, мы можем смягчить это любовно-голубиное дерьмо? Этого достаточно, чтобы заставить меня выбросить печенье.

— Ты не ешь печенье, — замечаю я.

— Это фигура речи! — ворчит она. — Знаешь что, я пойду прослежу, чтобы эти двое не убили друг друга, — наклонившись, она целует Саммер в лоб, а затем меня в мой. — Поправляйся, Джем. Я скоро вернусь, проведать тебя.

— Пока, Шелбс. Спасибо, что пришли.

В последний раз подмигнув Чейзу, она проскальзывает в дверь и исчезает.

Я смотрю на него, потом на ребёнка на своих руках.

— У меня есть тезка. Насколько это круто?

— Довольно круто, солнышко, — он устраивается рядом со мной на кровати и обнимает меня за плечи. — Хотя, если она окажется хотя бы наполовину такой же проблемой, как ты, мне жаль человека, который влюбится в неё.

Я всё ещё, в этих словах, моё сердце бешено колотится в груди. Тогда-то я почти произношу:

Я люблю тебя.

Но что-то удерживает меня.

— Кстати, о неприятностях…— я сглатываю. — Ты что-нибудь слышал о Ральфе и Ванессе?

— Произошла забавная вещь, — он тихо хихикает. — Оказывается, до того, как у Крисси закончилась батарея телефона, она успела заснять большую часть их разговора в том гараже. По сути, это записанное на плёнку признание. Полиция поймала их менее чем в миле от места, где разбилась твоя машина, как только их взяли под стражу, они набросились друг на друга быстрее, чем подброшенная монета.

— Вау, — выдыхаю я.

— Да. И это ещё не всё, — он смотрит на меня, его глаза внезапно становятся серьёзными. — Когда я прыгнул за тобой в воду, Нокс погнался за Хокинсом, или, как ты его называешь, за Халком. Он находится под стражей в полиции, ему предъявлены обвинения в похищении, нападении, безрассудной угрозе и попытке убийства.

— Святая корова.

Чейз кивает.

— Говорят, он согласился сделку. Если он расскажет окружному прокурору всё, что у него есть на Бретта, они сократят его срок на несколько лет. Если нет, то с таким количеством обвинений… ему грозит серьёзный срок за решеткой.

— Итак, после всех этих лет, после всего, что он сделал… Бретт может попасть в тюрьму?

Чейз кивает.

— При условии, что его адвокаты не смогут его освободить.

— Наконец-то, — выдыхаю я с облегчением.

— Наконец-то, — эхом отзывается Чейз, уголки его рта приподнимаются. — Есть ещё кое-что.

Мои брови взлетают вверх.

— Твоя мама здесь, — мягко говорит он. — И... как и твой отец.

— Ой.

Я слишком ошеломлена, чтобы что-то сказать.

— Я велел им пока подождать в вестибюле. Я не был уверен, что ты захочешь их увидеть.

Он взглядом задаёт вопрос, на который я не уверена, что у меня есть ответ.

Я с трудом сглатываю.

— Я думаю… Я думаю, они могут войти.

— Ты уверена, солнышко?

Я киваю.

— Я уверена.

— Тогда я схожу за ними.

* * *

Я практически левитирую с кровати от нервов, ожидая возвращения Чейза с моими родителями на буксире.

Пришла добрая медсестра и отнесла Саммер обратно в детскую, пока его не было, и без неё на руках я не знаю, где сосредоточить свою беспокойную энергию. Борясь с желанием поёрзать, я складываю руки вместе и жду, когда они прибудут.

Мама плачет ещё до того, как видит меня.

— Джемма! — восклицает она, пересекая палату размытым движением и руками обхватывая мои руки. — Малышка, я так волновалась.

— Я в порядке, мам. Правда.

Она ничего не говорит, она слишком сильно плачет, но когда она прижимает меня к себе, я знаю, что бы ни случилось, сколько бы ссор у нас ни было или сколькими бы сердитыми словами мы ни обменялись… она всегда будет моей мамой. И я всегда буду любить её, со всеми её недостатками.

Я слышу, как кто-то прочищает горло, и мой взгляд устремляется к двери. Там стоит высокий темноволосый мужчина с букетом красивых красных и чёрных цветов в руках.

— Джемма, — он делает несколько неуверенных шагов в палату, его поза напряжена. — Я Майло Уэст. Я… Я твой отец.

Мой взгляд устремляется к Чейзу, и он слегка кивает, успокаивая меня этим крошечным движением.

Ты справишься, солнышко.

Я заставляю себя снова посмотреть на Майло и вижу в глубине его взгляда, что он нервничает, несмотря на свои холодные манеры.

— Приятно познакомиться, — тихо говорю я. — Спасибо… что пришёл.

Он кивает, выглядя более чем немного ошеломлённым. Мне жаль его.

— Это для меня? — спрашиваю я, опуская глаза на цветы в его руках.

— О... Да, конечно.

Он оглядывает миллион пионов, затем опускает взгляд на единственный букет в своих руках, явно чувствуя себя взволнованным.

— Я не думал, что у тебя уже так много…

— Это маки? — спрашиваю я, протягивая к ним руки. — Они прекрасны.

Он кивает, делает последние шаги вперёд и осторожно кладёт букет мне на руки.

— Твоя сестра… они всегда были её любимыми, — его голос прерывается, неловкий, принуждённый, но он пытается.

Даже я это вижу. И прямо сейчас, в этот самый момент, только что переживя предсмертный опыт… Я готова дать ему свободный проход.

Я наклоняю голову и вдыхаю аромат цветов.

— Спасибо, Майло.

Он пытается неловко улыбнуться.

— Мам, ты не поставишь их в воду для меня? — спрашиваю я, передавая ей цветы.

— Конечно, малышка.

Она прижимает их к груди. Я вижу ещё больше слёз в её глазах, когда она наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, а затем поворачивается к двери.

— Чейз, почему бы тебе не помочь мне найти вазу? — спрашивает она, её голос дрожит от эмоций.

Чейз встречается со мной взглядом, и я киваю.

Я в порядке.

— Конечно, Петра.

Он позволяет маме без возражений вытащить его за дверь.

— Я тоже могу пойти. Уверен, что тебе нужно отдохнуть.

Майло переминается с ноги на ногу, глядя куда угодно, только не на меня, и готовится отправиться вслед за ними.

— Почему бы тебе не остаться? — спрашиваю я, останавливая его своими словами.

Его глаза находят мои, полные неуверенности… и надежды.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Расскажи мне о Фиби. И Паркере. Мне бы хотелось побольше узнать о них.

Он выглядит немного шокированным, когда садится в кресло рядом с моей кроватью, но как только начинает говорить, кажется, немного расслабляется.

А я-то думала, что этот день не может стать более странным.

Из всего, чего я не ожидала за последние двадцать четыре часа, погони на машинах, похищения, неожиданные роды, близкое утопление, я, сидящая с отцом, ведущая цивилизованный разговор, было последним, что я могла бы предсказать. И всё же… на самом деле всё не так страшно. На самом деле, слушая, как он говорит о брате и сестре, я надеюсь, что когда-нибудь узнаю…

Честно говоря, это довольно мило.

* * *

К тому времени, когда все расходятся по домам, уже далеко за полночь, и я так устала, что мои глаза закрываются. Крисси официально выписали, они с Марком хотели как можно скорее отвезти новое пополнение в их семейный дом, а Шелби пошла готовить ужин для Пола, который в любой час должен вернуться из деловой поездки.

Они обе заверили меня, что приедут первым делом утром.

Родители ушли за несколько часов до друзей. Мама с сокрушительным объятием, от которого у меня заболели рёбра, и Майло с жёстким кивком и неловким пожатием руки, с обещаниями скоро навестить меня.

Учитывая тот факт, что вчера я не разговаривала ни с одним из них, я собираюсь сказать, что есть, по крайней мере, один положительный момент в том, чтобы почти умереть.

Мой телефон звонил весь день, когда все, от Эстель (которая быстро ругалась по-французски в течение нескольких долгих минут) до Кэти (владелицы булочной "Крамбл") и Фиби (у которой, как я даже не знала, был мой номер), звонили, чтобы проверить меня. Я хочу поговорить с ними, но Чейз не позволяет мне, настаивая, что мне нужен отдых, в чём он может быть прав, а, может, и нет. Сидя у моей кровати, он принимает сообщение за сообщением и никогда не жалуется, свободной рукой, крепко сжимая мою руку.

В конце часов посещений я с нетерпением жду столь необходимый отдых… Как вдруг снова кто-то стучит в дверь.

— Кто теперь? — тихо бормочет Чейз.

Я поднимаю затуманенные глаза к входу и, к моему великому удивлению, мой взгляд приземляется на хрупкую старую женщину в синем бушлате до пола и с массивной чёрной сумкой на плече.

— Джемма, дорогая!

— Миссис Хендриксон? — в моём голосе слышится удивление, когда я выпрямляюсь в постели. — Это вы?

— Нет, Софи Лорен, конечно, это я, дорогая, — она кудахчет, проходя дальше в палату.

Она останавливается, замечая Чейза, который всё ещё стоит у моей кровати.

— А ты, должно быть, тот самый миллиардер, о котором все говорят. Я соседка Джеммы, живу внизу, в 1С. Уверена, она рассказала тебе обо мне.

— Я Чейз, — медленная улыбка растягивается на его губах, когда он протягивает руку в знак приветствия. — Приятно познакомиться, мэм.

Она мгновение смотрит на его руку, не пожимая её, её глаза сужаются.

— Знаешь, эти репортёры растоптали все клумбы возле нашего здания из-за тебя.

Чейз пытается скрыть улыбку, но это ему не очень удается. Его голос полон веселья, а губы подергиваются, когда он отвечает.

— Я позабочусь о том, чтобы их заменили, мэм.

— Ну, тогда, — она удовлетворенно кивает, берёт его за руку и крепко пожимает, прежде чем поворачивается ко мне и встречается со мной взглядом. — Ты выбрала хорошего, Джемма, дорогая.

Я смотрю на Чейза.

— Я знаю.

— Но должна сказать, что выглядишь ты просто ужасно.

Миссис Хендриксон неодобрительно качает головой, пока её глаза скользят по моему избитому лицу.

— Мы услышали, что случилось от домовладельца, все в здании просто гудят об этом, и нам просто нужно было заскочить и убедиться, что с тобой всё в порядке!

— Нам? — спрашиваю я, несколько встревоженная тем, что она употребила множественное число. — Что значит "мы"?

– Я и Биглоу — кто ещё?

Её мягкие голубые глаза прищуриваются в улыбке, когда она опускает свою большую сумку на край моей кровати. Я чуть не выпрыгиваю из кожи, когда из сумки высовывается пушистая рыжая голова, треугольные уши резко направлены к потолку, а раскосые кошачьи глаза, щурясь, смотрят на меня.

— Не думаю, что кошкам разрешено находиться в отделении интенсивной терапии, — бормочу я, широко раскрыв глаза, переводя взгляд с Биглоу на Чейза, который, кстати, выглядит чрезвычайно удивлённым.

Миссис Хендриксон закудахтала:

— Ну, конечно, нет, дорогая. Как ты думаешь, почему он спрятался в моей сумке?

— Я... ну…

Я замолкаю, не находя слов.

Со стороны Чейза раздаётся приглушённый смешок. Секунду спустя я чувствую, как он переплетает со мной пальцы и крепко сжимает. Он протягивает другую руку, чтобы погладить шерсть Биглоу, и, как только его пальцы прикасаются, раздаётся громкое мурлыканье.

— Я знала, что он будет кошатником, — счастливо бормочет миссис Хендриксон, с обожанием глядя на Чейза.

Я чувствую, как улыбка подёргивается на моих губах. Я протягиваю руку, решив тоже почесать кота за ухом.

— Спасибо, что привезли его, миссис Хендриксон.

— Не благодари меня, дорогая. Просто поправляйся, — она улыбается. — В конце концов, мне нужно, чтобы ты снова присмотрела за Биглоу через несколько недель, когда я вернусь в Феникс, чтобы посмотреть, как мой младший внук оканчивает среднюю школу. И ты знаешь, он довольно активный кот, он не может быть с кем-то, кто весь день прикован к больничной койке.

— Конечно, нет, — соглашаюсь я, мой голос задыхается от смеха.

Чейз смеётся во весь голос, стискивая рукой мою руку, и этот звук настолько наполнен радостью, что согревает меня до глубины души.

* * *

Позже в моей палате темно и тихо, единственный звук — тихое жужжание машин и наше медленное дыхание, смешивающееся в пространстве между нашими лицами, когда мы делим слишком тонкую подушку на тесной больничной койке.

— Ты выглядишь измученной, — шепчет Чейз в темноте, его губы находят мои в мягком поцелуе. — Засыпай, солнышко.

— Ты всё ещё будешь здесь, когда я проснусь? — сонно спрашиваю я.

— Глупый вопрос.

Я улыбаюсь.

— Хорошо.

Он усмехается в мои волосы.

— Думаю, что медсёстры отказались от попыток выгнать меня.

— Я велела им оставить тебя в покое, — я пожимаю плечами. — Думаю, что если я снова впаду в кому, я бы хотела, чтобы это произошло в объятиях мужчины, которого люблю.

Он совершенно неподвижен, и когда он говорит, его голос низкий, напряжённый.

— Не хочешь повторить, солнышко?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, улыбаясь и плача одновременно.

— Я знаю, что это безумие и слишком быстро, и я, вероятно, должна подождать, чтобы сказать это, пока мы не выясним вещи, важные вещи, например, храпишь ли ты и куда пойдут все мои книги, потому что твои полки уже заполнены, и, очевидно, твою позицию в отношении настоящих, сладких "Поп-тартсов"¹⁵ по сравнению с грубыми, здоровыми альтернативными наполнителями, — я делаю глубокий вдох. — Но дело в том, что вчера я чуть не умерла, и я думаю, что ни одна из этих маленьких деталей больше не кажется очень важной. Я не знаю, когда наступит мой срок годности, это может произойти не раньше, чем через пятьдесят лет, или через десять лет, или через два месяца. Это может быть завтра или через пять минут. Я не знаю, когда я покину эту землю. Но, когда бы это ни было… Я хочу уйти, зная, что призналась во всём. Что рассказала тебе всё. И, правда в том, что… Я люблю тебя, Чейз Крофт. Я очень, очень люблю тебя.

Его взгляд становится мягким, скользя по моим чертам, и когда он говорит, его голос более эмоциональный, чем я когда-либо слышала, нежный, полный надежды и счастливый.

— Для протокола… Мне нравится сладкое печенье.

Я удивлённо моргаю, прежде чем осознаются мной, и на моём лице появляется улыбка.

— В самом деле?

Он кивает, пристально глядя на меня с чем-то похожим на благоговение в глазах.

— Ты любишь меня?

Мой голос срывается.

— Люблю тебя.

— Значит ли это, что ты официально переезжаешь?

Я вздыхаю.

— Боже, ты неисправим.

Он усмехается.

— Ты переезжаешь.

— Это не значит, что ты будешь мной командовать.

— Ага.

— Не будет абсолютно никаких махинаций в стиле мачо и босса в штанах.

— Как скажешь, солнышко.

— Ты делаешь эту штуку, когда притворяешься, что я добиваюсь своего, только чтобы я позволила тебе сорваться с крючка, не так ли?

Его улыбка становится шире.

— Видишь? Ты уже так хорошо меня знаешь.

Я стону.

— Это будет катастрофа.

— Может быть, — он касается своими губами моих. — Но я тоже люблю тебя, солнышко. Я очень, очень люблю тебя. И даже если это будет слишком быстро, даже если это полный хаос, даже если это безумие... это будет наше чёрт-те что. Наше сумасшествие. И это действительно всё, что мне нужно.

— Ну, тогда... — мои глаза слезятся, что отчасти снимает накал моего спора. — Да будет тебе известно, у меня есть условия.

— Условия?

— Если я собираюсь переехать, — я смотрю ему в глаза, смертельно серьёзно. — Для начала мне понадобится вафельница. Мне всё равно, если они тебе не нравятся, девушке нужна вафельница, Чейз. Это правило.

Его губы дёргаются.

— Думаю, мы справимся с этим.

— И! — я показываю на него пальцем, на случай, если он думает, что легко отделался. — Как ты относишься к шоколадным кексам?

— Они довольно хороши, — он пожимает плечами. — Особенно из кафешки "Крамбл" на Бейкон стрит.

Мои глаза снова наполняются слезами, и на этот раз они проливаются.

Чейз смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Солнышко, если тебе не нравятся кексы, мы можем пойти куда-нибудь ещё. Я не думаю, что Мария делает кексы, но мы оба согласны, что их канноли на высшем уровне...

— Я люблю тебя, большущий идиот, — я обрываю его, прижимаясь губами к его губам в поцелуе, влажном от моих слёз. — А теперь заткнись и поцелуй меня.

Он это и делает.

КОНЕЦ

Переложение для группы https://vk.com/booksource.translations

Заметки

[←1]

КБЛ - Континентальная баскетбольная лига

Дело не в тебе, дело во мне

[←2]

Abercrombie & Fitch — бренд молодежной одежды, основанный в США в 1892 году Девидом Аберкромби

Дело не в тебе, дело во мне

[←3]

Канноли – это итальянские пирожные в виде хрустящих вафельных трубочек, начиненных мягким сыром рикоттой, ароматными цукатами и шоколадной стружкой

Дело не в тебе, дело во мне

[←4]

Сунь-Цзы — выдающийся китайский стратег и мыслитель, живший предположительно в VI — V вв. до н. э. Он был автором знаменитого трактата о военной стратегии "Искусство войны"

Дело не в тебе, дело во мне

[←5]

Американский писатель Генри Дэвид Торо (1817 — 1862) прославился автобиографической книгой «Уолден, или Жизнь в лесу». В ней он рассказывает, как два года вел отшельнический образ жизни в небольшом домике на Уолденском пруду

Дело не в тебе, дело во мне

[←6]

Франсуа Морелле — французский скульптор, художник и гравёр, пионер кинетического и светового искусств, один из классиков геометрического абстракционизма

Дело не в тебе, дело во мне

[←7]

Пьер Сулаж — ныне живущий французский художник-абстракционист. Почти всю жизнь он пишет чёрные картины. По большей части это большие полиптихи, покрытые чёрной краской, главную роль в которых играет отражённый свет

Дело не в тебе, дело во мне

[←8]

Брюс Бэ́ннер — персонаж из медиафраншизы «Кинематографическая вселенная Marvel» (КВМ), основанный на одноимённом герое комиксов Marvel, широко известный под псевдонимом Халк

Дело не в тебе, дело во мне

[←9]

ma chouchoute (фр.) — моя любимая

Дело не в тебе, дело во мне

[←10]

Ringling Bros. and Barnum & Bailey Circus (Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли) — американский цирк, первоначально основанный Финеасом Барнумом под названием англ. The Greatest Show on Earth (Величайшее шоу на Земле

Дело не в тебе, дело во мне

[←11]

Пнина Торнай — израильский дизайнер одежды и свадебных платьев, реалити-шоу и дневная телеведущая

Дело не в тебе, дело во мне

[←12]

джуджу — амулет или оберег — предмет, которому приписываются магические силы, который якобы должен принести счастье и уберечь от потерь

Дело не в тебе, дело во мне

[←13]

отсыл к водке "Grey Goose"

Дело не в тебе, дело во мне

[←14]

МБОП — Массачусетская больница общего профиля

Дело не в тебе, дело во мне

[←15]

«Поп-тартс» — название печенья, наиболее популярный бренд компании Kellogg. Представляет собой два слоя запечённого теста, между которыми находится сладкая начинка.