Опубликовано издательством Koru House Press.

Опубликовано издательством Koru House Press.

За информацией обращайтесь в издательство Koru House Press, Кору Хаус, Ремуэра, Окленд, Новая Зеландия, 1050 www.koruhousepress.com

Танцующий в темноте

Авторское право 2018 Т.Л. Мартин

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме без письменного согласия автора, за исключением рецензента, который может цитировать краткие отрывки исключительно в целях рецензирования.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия используются вымышленно и являются продуктом воображения автора.

Дизайнер обложки: Qdesign, www.qcoverdesign.com

Оформление интерьера: Дизайн книги с шампанским, www.champagnebookdesign.com

Редактор: Сара Коллингвуд, www.sarahac36.wordpress.com

"Мне нравятся твои грубые края и мягкие кровоточащие части.

Руины твоей души - это поэзия для меня."

—Анита Криззан

Слушайте Сюда

Слушайте Сюда

«Billie Eilish—Lovely (with Khalid)

Ciara—Paint it, Black

Son Lux—Easy

Melanie Martinez—Dollhouse Two Feet—Her Life

Sabrina Claudio—Orion’s Belt

Karliene—Become the Beast

Portugal. The Man—Modern Jesus

Billie Eilish—Six Feet Under

Sabrina Claudio—Belong to You

Konoba—On Our Knees

Ruelle—Deep End

Noah Cyrus—Again

Aurora—Murder Song (5, 4, 3, 2, 1)

Portugal.The Man—Evil Friends

Melanie Martinez—Cry Baby

Erutan—Come Little Children»

– Дьявол спросил меня, откуда я знаю дорогу внутри стен ада. Я ответил ему, что мне не нужна карта для той тьмы, которую я так хорошо знаю.

—Т.М.Т.

Нет ничего, похожего на это.

Ничто не сравнится с успокаивающими, гипнотизирующими воплями взрослого мужчины, который знает, что это будут последние звуки, которые он когда-либо издаст. Его крики - тихая симфония, постоянно звучащая в глубине моего сознания, даже когда он стоит передо мной с разинутым ртом, зажмуренными глазами и запрокинутой головой. С каждым новым криком сухожилия на его шее вздуваются под завораживающим каскадом красного. С каждым новым криком внешний мир немного затихает, моя хватка вокруг ножа ослабевает, и мои неглубокие вдохи становятся ровными.

Вскоре его крики превращаются в сдавленные всхлипы. Я так расслаблен, что веки тяжелеют, но я отказываюсь позволить им закрыться и пропустить даже секунду сцены, разыгрывающейся передо мной. Сцены, которую я срежиссировал собственными руками.

Они сказали пойти на терапию. Никто никогда не уточнял, на какую именно.

Мои губы скривились. Рукоять ножа в ладони толстая и влажная. Запах крови и боли наполняет ноздри, вместе с кайфом, который, как я знаю, исчезнет слишком быстро, как это всегда бывает.

Только когда тишина — единственный звук, сравнимый с небесными криками, которые я только что смаковал, как изысканное вино, — возвращается в мои уши, я вспоминаю о своей аудитории. Я позволяю оружию выскользнуть из пальцев. Оно со стуком падает на землю, когда я прислоняюсь к бетонной стене позади меня. Выбрасывая ногу, я перекрещиваю ее через другую лодыжку и делаю последний, опьяняющий вдох.

Я не могу оторвать глаз от этого зрелища. Или, может быть, могу, но не хочу. Это слишком идеально — то, как его голова наклонена сильно далеко вправо. Небольшой красный обрубок на левой стороне его лица — все, что осталось от уха. Потеки алого переплетаются, стекая по телу, и крошечные капли окрашивают керамические плитки моей меткой.

Черт, это хорошо. Кто-то мог бы даже назвать это артистизмом. Я наклоняю голову, впитывая ужас, все еще запечатленный в напряженных линиях его лица. К тому моменту как я закончил с ним, его волосы стали намного седее, но это только придавало определенный шарм, которым я восхищался.

Ха... Он всегда думал, что создает эпические произведения искусства. Если это не эпично, то я не знаю, что это, черт возьми.

– Хочешь сфотографировать? – грубый голос Гриффа поворачивает мою голову вправо.

Его могучие плечи достаточно широки, чтобы заполнить весь дверной проем, в котором он стоит.

Он, конечно, ехидничает, но я почти улыбаюсь, обдумывая это. Обидно видеть, как годы тщательной подготовки исчезают так быстро, как и появились. Но нет. Мне не нужен трофей. Что мне нужно, так это мое чертово здравомыслие — то, в чем я не совсем уверен, что когда-либо обладал, и уж точно никогда не обрету, пока этот безжизненный кусок дерьма затуманивает мне обзор.

И вот так знакомые темные когти горечи впиваются в мою грудь и съедают кайф.

Фредерик Фергюсон. Пятьдесят шесть лет. Водитель автобуса начальной школы. Две бывшие жены, один взрослый ребенок, которого он не видел и с которым не разговаривал одиннадцать лет.

Я мысленно вычеркиваю его имя в своем списке. Потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы достать его, но это только потому, что мои руки были заняты номерами пять и тринадцать.

Уставившись на тело, прислонившееся к колонне, к которой оно привязано, я отталкиваюсь от стены.

– Сожги его.

Я не выхожу из комнаты, пока воздух не заволакивает дымом. Пепел и пыль, смерть и убийства. Некоторые пьют это как яд, пока это не убивает их, не оставляя ничего, кроме оболочки без души. Другие, такие как я, - и есть этот яд. Когда у тебя нет души, нет угрозы потерять ее. Когда нет угрозы, нечего бояться.

И без страха... твои возможности безграничны.

– Не суди о моей истории по главе, на которую ты наткнулся.

– Не суди о моей истории по главе, на которую ты наткнулся.

— Неизвестно

Oвальная кнопка из тонкой бронзы. Одно нажатие. Один дин, один дон. И все это станет реальностью.

Я втягиваю воздух, грудь напрягается под облегающей униформой. Холодная волна беспокойства пробегает по спине, когда я одергиваю подол маленького черного платья длиной до середины бедра. Платье, которое я получила на пороге своего дома. Платье, которое стоит больше, чем весь мамин дом-трейлер. Платье, в котором был билет на самолет в один конец до Нью-Йорка и пять хрустящих стодолларовых купюр, засунутых во внутренний карман, когда оно прибыло.

До вчерашнего дня я слышала о дизайнере Оскаре де ла Рента только в реалити-шоу. Сегодня на мне не только его одежда, но и подходящие к ней десяти сантиметровые туфли-лодочки.

Переминаясь с ноги на ногу, я поправляю черные очки в прямоугольной оправе, сидящие на переносице, и качаю головой, глядя на себя. Перестань быть трусихой и покончи уже с этим.

Если бы Фрэнки была здесь, она бы ухмыльнулась и толкнула меня плечом, подталкивая к двери. Но ее здесь нет, не так ли?

Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я прижимаю обгрызенный ноготь к дверному звонку и жду.

Предвкушение нарастает с каждой секундой, терзая, пока мои ладони не потеют. Тьфу. Как будто у меня и так недостаточно личных проблем, с которыми нужно разбираться, не добавляя ко всему еще и этот сценарий.

С трудом могу поверить, что я действительно здесь. Не то чтобы я точно знала, где, черт возьми, находится это здесь.

Наклонив голову, я пытаюсь незаметно оглядеть свое окружение. Черный лимузин, который высадил меня несколько минут назад, теперь превратился в далекое пятнышко, исчезающее на бесконечной подъездной дорожке. По обе стороны гладкой, узкой тропы растут идеально подстриженные живые изгороди, достаточно высокие, чтобы напоминать лабиринт. Лабиринт, который угрожает поглотить целиком, если я осмелюсь вернуться тем путем, которым приехала.

Вдалеке невозможно ничего разглядеть, но я знаю, что лимузину пришлось проехать через ворота, чтобы попасть сюда.

Затемненные окна блокировали любые подсказки относительно того, куда я направлялась, с той секунды, как меня встретили в аэропорту и проводили в затанированный автомобиль. Затемнённые стекла скрывали от посторонних глаз даже водительское сиденье, но они не могли приглушить случайные звуки. После долгой поездки, где единственным звуком был шум шин, мои уши внезапно пронзил едва слышный грохот, который сопровождал открытие ворот.

Сердце сильнее заколотилось о грудную клетку, когда я посмотрела в чистое голубое небо над головой. Ничто не указывает на мое местоположение. Самолет, возможно, и доставил меня в Нью-Йорк, но, насколько я могу судить, мы свернули в Джерси или Массачусетс.

Я поворачиваюсь обратно к двери, осматривая само имение, и черт возьми... это место огромное. Я крошечная пылинка, стоящая перед домом. Нет — особняком. Здание сплошь состоит из величественных арок, сложных резных узоров, роскошных террас, блеска и шика, растянутого настолько, что оно могло бы вместить весь наш трейлерный парк.

Глубокий вдох.

После мягкого щелчка дверь из красного дерева распахивается, и передо мной предстает потрясающая женщина. Вероятно, она на пятнадцать лет старше, а мне двадцать, и выглядит так, словно только что сошла с подиума. Гладкие светлые волосы собраны в сложный узел на макушке. Высокие скулы нежно розовые, а загорелая кожа безупречно ровная.

– Эмми Хайленд? - мурлычет она, изгибая блестящие красные губы, когда протягивает руку. – Стелла Ларссон. Так рада наконец-то познакомиться с вами.

Я пожимаю руку и пытаюсь заставить свои плечи расслабиться, когда цепляюсь за знакомое имя.

– Я тоже рада с вами познакомиться. Я имею в виду, лично.

Улыбка женщины становится шире, и это только подчеркивает ее красоту. Грациозно отступив в сторону, она отпускает мою руку.

– Пожалуйста, входите.

Только когда она поворачивается, и я следую за ней в длинный коридор, то замечаю ее наряд: маленькое черное платье, доходящее до середины бедра, и подходящие к нему десяти сантиметровые туфли-лодочки. Образ почти идентичный моему, за исключением того, что, когда она двигается, я вижу, что у нее глубокий V-образный вырез, в то время как у того, что предоставили мне, скромный вырез в виде сердечка. Она также носит тонкий золотистый шарф, обернутый вокруг шеи наподобие колье, но то, как он аккуратно завязан с одной стороны, каким-то образом придает всему образу элегантность.

Мои шаги замирают сами по себе, когда коридор выходит в шикарную гостиную. За огромными окнами, занимающими всю дальнюю стену, раскинулся захватывающий дух вид на густой сад. Солнечные лучи заливают гостиную, создавая сияние, которое бросает отблеск на мою кожу. Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что большая часть света исходит от стеклянного потолка.

Ослепительное тепло кажется обманчивым, потому что я точно знаю, что здесь происходит на самом деле. Какую роль мне предстоит сыграть. Я делаю несколько шагов вправо, пока мерцание не исчезает, и стою в затененном углу.

Моя рука касается холста на стене. Это строгий, традиционный пейзаж особняка столетней давности. Бронзовый и царственный на вид, рисунок какой-то неправильный. Определенно не такой, каким я бы его написала. Краска здания должна была облупиться, а сад зарасти сорняками, напоминая о былых временах. Длинные тени тянулись бы по потрескавшимся ступеням, дразня дом призраками прошлого. Толстая полоса красного испачкала бы подоконник, брошенное ведро с краской опрокинулось бы набок и расплескало содержимое.

Даже находясь вдали от своего альбома для рисования, заботливо спрятанного в моем углу трейлера, где мама его не найдет, мои пальцы буквально зудят от желания окунуться в мир кисти и красок. Каждая душная картина притягивает меня своими мольбами о смелых мазках краски – красной и черной, и я сожалею, что мне было приказано оставить все свои вещи дома.

Конечно, у меня никогда не было подходящих материалов для творчества, но Фрэнки делала всё, чтобы достать их для меня, даже когда я была совсем маленькой. Краски и скетчбуки из магазинов с подержанными товарами были доступнее, чем новые предметы. В крайнем случае сошли бы карандаши и обрывки бумаги. Вне зависимости от обстоятельств, она всегда заботилась о том, чтобы у меня были материалы для творчества. И каждый раз, когда мама ловила меня и выбрасывала всё это, Фрэнки находила новые материалы для меня.

Фрэнки часто говорила, что, когда ты чувствуешь желание что-то сделать, это способ твоей души привести тебя туда, где ты должен быть. Никогда не игнорируй свои порывы, Эмми. Без них мы все бы пропали.

Я сглатываю, отбрасывая мысли и переводя взгляд с одной картины на другую.

– Не хотите ли чаю, прежде чем мы начнем? – улыбка Стеллы дрогнула, когда она посмотрела в темный угол, в котором я стояла.

Я опустила взгляд, снова дергая подол платья. С каждым шагом эта штука подползала все ближе к моим трусикам.

– Нет. Спасибо.

– Конечно. Тогда сюда.

Мы пересекаем комнату, наши каблуки стучат при каждом шаге, пока мы подходим к широкой винтовой лестнице. Она идет впереди, ее рука касается перил. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся внутри небольшого офиса с единственным письменным столом в углу и зоной отдыха со стеклянным кофейным столиком в центре. Она указывает на кремовый диван.

– Присаживайся, Эмми.

Она ждет, пока я сяду, прежде чем сесть рядом со мной и достать из-под стола глянцевый портфель.

– Итак, — говорит она, не поднимая глаз, тонкие пальцы скользят по файлам, — контракт, который у меня здесь, практически повторяет тот, который мы рассмотрели на прошлой неделе в нашей переписке. Есть только одно небольшое отличие, на которое ты обратишь внимание. В новом контракте будет включена информация о компании-работодателе, тогда как в предыдущем варианте мы исключили её из соображений конфиденциальности. Всё ясно?

Мои пальцы крепче сжимают подол платья, но я быстро отпускаю ткань и киваю. Если я собираюсь быть достаточно убедительной, чтобы провернуть это, то не могу позволить своему беспокойству проявиться.

– Отлично. Теперь, учитывая, что у тебя было достаточно времени, чтобы обдумать все аспекты этой должности, и ты готова начать, принимая во внимание, что ты села в самолет, мы переходим к этапу подписания. Я буду свидетелем.

Удары в грудной клетке перерастают в трепет, легкий и быстрый. Платье внезапно становится слишком тесным и начинает раздражать кожу. Да, я просмотрела все пункты контракта, но не так, как она предполагает; скорее с оглядкой на то, что случится, если мои новые работодатели узнают, чем я на самом деле занимаюсь здесь. Когда они это узнают.

Потому что, в конце концов, они это сделают.

Честно говоря, я не могу поверить, что зашла так далеко. Несмотря на то, что мы с Фрэнки всего лишь сводные сестры и совсем не похожи друг на друга, есть очевидные вещи, которые выявили бы нашу связь, если бы они когда-нибудь нашли повод докопаться до них.

– А, вот и оно.

Стелла достает скрепленную папку и ручку, затем откладывает портфель в сторону. Наконец, она встречает мой пристальный взгляд с ободряющей улыбкой.

– Я понимаю, насколько напряженным и формальным все это кажется сейчас, но обещаю, что ты почувствуешь себя более комфортно, как только разберешься с основами. Осталось всего несколько мелких деталей, и ты официально будешь числится в нашей платежной ведомости.

Зарплата.

Деньги.

Невероятно огромная сумма денег. Цифры слишком велики, чтобы я могла их произнести, не чувствуя себя преступницей. Секретарше никогда не предложили бы такую зарплату, и, наверное, именно по этой причине Фрэнки решила согласиться. Одна мимолетная мысль обо всем, что могут значить для нее такие деньги, и я понимаю. Я действительно понимаю. Мы всегда говорили о больших мечтах и о том, чтобы уехать от мамы. Как можно дальше от Миссисипи.

– Да... — я выдыхаю, надеясь, что Стелла не видит вопросов и нервозности в моих глазах. — Конечно.

– Превосходно, — ее улыбка становится шире, и она протягивает мне папку и ручку. — Поставь инициалы здесь, — она указывает на маленькую строчку рядом с каждым абзацем, одновременно листая страницы, – здесь и здесь, а затем твоя основная информация внизу. Раздел свидетелей предоставь мне. И тогда у нас все будет готово.

Тонкий слой пота делает хватку на ручке скользкой, но я подписываю, как указано, ставя свои инициалы. Хотя глаза бегло просматривают каждый знакомый абзац, я стараюсь не обращать внимания на слова из страха, что откажусь. Обычно я не нервный человек, но опять же, обычно я не оказываюсь в подобном положении.

Некоторые абзацы выделяются среди других, особенно те, которые раскрывают личности моих новых работодателей:

Раздел 13, пункт 4:

– Я понимаю, что мой долг как секретаря Мэтьюззов - служить любым способом, о котором меня попросят. Я здесь как служанка и только как служанка. Подписание этого контракта указывает на то, что я, Эмми Мэй Хайленд, согласна на роль служанки и буду стремиться к тому, чтобы все, о чем меня просят, было доведено до конца и полного удовлетворения.

Я столько раз читала свой вариант этого документа, что больше не испытываю полного удовлетворения, но Мэтьюзз? Все еще чертовски расплывчато.

Я поднимаю взгляд и поднимаю бровь. Стелла просто улыбается и кивает, чтобы я продолжала.

Раздел 13, пункт 5:

– Я понимаю, что определенные задачи могут быть очень сложными и вызывать физическое и/или психическое напряжение, и я не возлагаю на Matthews House, Inc. или любого из ее сотрудников или аффилированных лиц ответственность за любые подобные происшествия или ущерб в любой форме.

Раздел 23, пункт 1:

– Я понимаю, что то, что один из Мэтьюззов выбрал меня своим верным слугой, свяжет меня с ним несколькими способами. Я стану и останусь его добровольным и верным слугой на протяжении всего срока моего годичного контракта, и он станет моим хозяином. Поэтому я буду обращаться к нему только как — Хозяин.

Раздел 24, пункт 1:

– Я прошла полное медицинское обследование по мере необходимости, включая проверку здоровья на наличие любых заболеваний, передающихся половым путем. Эти записи были предоставлены компании Matthews House, Inc. и просмотрены до прибытия. Кроме того, я соглашаюсь соблюдать обязательные правила контроля рождаемости в течение всего срока моей работы.

Раздел 29, пункт 2:

– Я понимаю, что, если я сделаю что-нибудь, что вызовет недовольство моего хозяина, он оставляет за собой право лишить меня статуса своей служанки в любое время в течение моего годичного контракта.

Раздел 29, пункт 3:

– Я понимаю, что, если никто из Мэтьюззов не назовет меня своей слугой, я сделаю своей главной обязанностью обслуживать всех четверых по их индивидуальным просьбам. Я также понимаю, что это моя единственная обязанность - представить себя Мэтьюззам таким образом, который им понравится, и если никто не сочтет меня достойной и претендовать на меня, то либо моя премия в конце года будет сокращена вдвое, либо мое пребывание в Matthews House будет прекращено.

К тому времени, как я дохожу до последнего пункта, мои глаза почти стекленеют.

Раздел 42, пункт 4:

– Я понимаю, что все, что делается, видится или слышится в стенах Matthews House во время моего контракта, связано законами о полной конфиденциальности, и от меня требуется полная конфиденциальность. Если я, Эмми Мэй Хайленд, выдам что-либо, намекающее на деятельность, за которой я могу наблюдать или в которой принимаю участие в Matthews House, это приведет к аннулированию моей премии в конце года, и дальнейшие действия будут приниматься по воле и усмотрению Matthews House, Inc. так, как они сочтут нужным.

Мэтьюзз.

Я сглатываю ком в горле. Чем больше раз я читаю эту фамилию, тем больше мне кажется, что невидимые наручники врезаются в мои запястья. Оковы. Ограничения. Я никогда не могла смириться с идеей потери свободы.

Несмотря на то, что фамилия не кажется мне знакомой, что-то в ней заставляет меня почувствовать узел в животе. Было сложно убедить себя подписать подобное соглашение еще дома, когда я не знала фамилии, которая сочеталась бы с титулом "хозяин", и когда я не сидела на их роскошном кожаном диване. Но теперь...

Строки моего напечатанного имени и подписи внизу бланка достаточно закорючие, чтобы выглядеть как у пятилетнего ребенка. Я не могу удержать дрожь в руках от осознания, что все это становится нерушимой реальностью.

Вот и все. Нет даже испытательного срока. Как только я передам этот контракт, я полностью согласна со всем.

И если я все сделаю правильно, это также означает ответы. Это значит найти Фрэнки, увидеть своими собственными глазами, что с ней все в порядке. И, может быть, в процессе часть вины исчезнет настолько, что я снова смогу дышать.

Напоминание помогает успокоить мой пульс. Фрэнки. Она - вот что важно. Она - все, что имеет значение.

Я отключаю свой мозг и отдаю бумаги женщине рядом. Стелла заполняет нижнюю часть, затем кладет их в портфель и встает. Она протягивает руку.

– Может быть, мы рискнем перейти ко второй фазе?

Я беру ее за руку и поднимаюсь.

– Вторая фаза?

Она улыбается. От слишком совершенного изгиба ее красных губ у меня по рукам бегут мурашки.

– Я провожу тебя в женскую половину, где тебя приведут в порядок и подготовят к знакомству с Мэтьюзз. Это твой шанс, Эмми. Твой шанс быть востребованной.

Она закрывает глаза и глубоко вдыхает, затем снова открывает их, когда делает выдох.

– Я до сих пор помню, как на меня впервые претендовали.

Сказочная искра мелькает в ее глазах лани, как будто она потерялась в другом моменте, и это заставляет меня сделать шаг назад.

О, Фрэнки. Во что, черт возьми, ты вляпалась?

– Ты думаешь, я просто кукла. Кукла розовая и легкая.

– Ты думаешь, я просто кукла. Кукла розовая и легкая.

Кукла, которую ты можешь посадить так, как тебе нравится.

—Харли Квинн

Maма не верила в телевидение, поэтому мы с Фрэнки обычно проскальзывали в соседний трейлер, где пожилая женщина, известная под ласковым прозвищем "Чокнутая Бетси", позволяла нам смотреть у неё кабельное и наслаждаться нашей зависимостью от реалити-шоу и канала Home Network. Я видела изрядную долю модной недвижимости по маленькому телевизору, стоящему на ее кухонном столе.

Это место меркнет на их фоне.

Когда Стелла впервые вывела меня на улицу через заднюю дверь, меня встретил причудливый сад, который я мельком заметила из гостиной. Такие же массивные живые изгороди, обрамлявшие переднюю подъездную дорожку, окружали границу сквера, как забор. Вот почему я была так удивлена, когда она показала узкий проход, скрытый за вишневым деревом. Мы прошли через него и продолжили путь за стеной кустарника.

Я не ожидала увидеть травянистое поле длиной в четверть километра, ведущее к другому, большему особняку.

Это секретный гостевой дом — если такой большой особняк можно назвать секретным — с замысловатой лепниной, украшающей фасад, и террасами, которые приводят гостей вроде меня в трепет. Это здание достаточно узкое, чтобы спрятаться за своим аналогом, но в длину вдвое больше дома напротив.

Мы пересекаем узкую подъездную дорожку, и Стелла останавливается, когда мы подходим к входной двери из красного дерева. Она автоматически отпирается с отчетливым щелчком. Мои брови хмурятся, и я поднимаю голову вверх. Конечно же, из дверного проема выступает маленькая черная чаша, из тех, что скрывают камеру, так что вы не сможете сказать, в какую сторону она направлена.

Пока я не уверена, должно ли осознание того, что за нами так пристально следят, заставить меня чувствовать себя более безопасно или, наоборот, более неловко. Насколько пристально они наблюдали за Фрэнки?

Я следую за Стеллой в фойе, и мои движения замедляются, когда я оглядываюсь вокруг с широко раскрытыми глазами. Это здание может внешне соответствовать фасаду — все в мягких землистых тонах и элегантном дизайне, — но интерьер - это нечто совершенно иное. Наши платья сливаются с черными как смоль стенами. Полированный белый мрамор простирается под нашими каблуками, усиливая каждый щелчок эхом, которое отражается от углов.

Постоянный цокот каблуков режет уши, но темнота окутывает меня, как мягкое одеяло. Тени успокаивают гусиную кожу на моих обнаженных руках. Пульсация в венах успокаивается. По крайней мере, в этом месте обман исчез. Никаких лишних украшений или пышности, чтобы скрыть и отвлечь от правды.

Каждая огромная комната, мимо которой мы проходим, выглядит идентично следующей по стилю. Мебель минималистична, современна и выполнена только в самых чистых оттенках черного и белого. Несколько окон скрыты за бархатными черными шторами, создавая в помещении приглушенное и затемненное освещение, что, возможно, должно вызвать у меня мурашки по спине.

Но это не так.

Три женщины легко переходят из одной комнаты в другую. Каждая из них блондинка, настолько обольстительная, что заставляет меня заглядеться, и одета в роскошные платья и туфли на высоких каблуках, напоминающие мои и Стеллы. Они также носят тонкие шарфы вокруг шеи, как у Стеллы, за исключением одного — золотого. Остальные — синий и красный.

Шарфы, кажется, являются единственными цветными пятнами во всем здании, если не считать редких произведений абстрактного искусства, висящих на стенах.

Что-то ледяное скручивается в животе, когда я смотрю, как женщины приходят и уходят. Ощущение пронзает до глубины души, потому что на первый взгляд любую из этих молодых женщин можно принять за Фрэнки. Высокая, блондинка, загорелая, с округлостями во всех нужных местах. Достаточно красива, чтобы казаться отфотошопленной.

Я привлекательна, но это то, что красивые мужчины ценят только до тех пор, пока такая девушка, как она — как Фрэнки, — не войдет в комнату и не сотрет с меня все следы внимания.

Обычно меня бы это не беспокоило, но с моими густыми черными волосами, спадающими прямо на спину, кожей цвета слоновой кости и миниатюрной фигурой, которая едва достигает 1 метр, 68 сантиметров и на этих десяти сантиметровых каблуках, я с ужасом осознаю, насколько сильно выделяюсь среди остальных. Сколько внимания может привлечь одно мое присутствие здесь. Сколько времени у меня есть, прежде чем одна из девушек — или, что еще хуже, Мэтьюззы — что-то заподозрят?

Я киваю в сторону ближайшей к нам девушки, которая ставит свежий букет роз на стеклянный столик.

– Я получу шарф?

Стелла следит за моим взглядом.

– Если все пойдет по плану.

Мы подходим к двум дверям из тонированного стекла. Как только они автоматически открываются перед нами, Стелла ведет меня через короткий коридор, и вскоре мы оказываемся в стерильной комнате с широким столом перед нами. Она делает шаг вперед и звонит в серебряный колокольчик вызова.

Я слышу это цоканье каблуков задолго до того, как появляется другая потрясающая женщина. С ярко-рыжими локонами, ниспадающими на одно плечо, она первая не блондинка, которую я вижу. Левая половина ее головы тщательно выбрита, что подчеркивает ее лицо в форме сердца и придает четкость чертам, которые в противном случае считались бы мягкими и изящными.

Когда ее взгляд встречается с моим, она не улыбается. Не кивает. Ни в малейшей степени не приветствует меня. Я восхищенно наблюдаю за тем, как она с естественной, уверенной легкостью двигается за своим столом, чтобы убрать лист бумаги в ящик. Затем она прислоняется бедром к дубовой доске и выжидающе смотрит на Стеллу.

– Она готова начать вторую фазу, - говорит Стелла, указывая на меня.

Она бросает взгляд на свои черные наручные часы и добавляет:

– Не забудь подготовить ее к ужину. Они будут ее ждать.

– Что именно они... — начинаю я, но Стелла берет мою руку в свою и сжимает.

– Расслабься, Эмми. Обри здесь лучшая из лучших. Она приведет тебя в идеальную форму для презентации, и Мэтьюззы подерутся за то, кто на тебя сможет претендовать.

Ее гордая улыбка заставляет меня усомниться, осознает ли она, насколько странны ее слова.

Презентация. Претензия. Я действительно единственная здесь, кто считает, что это ненормальные термины для непринужденной беседы?

Мой взгляд перемещается на рыжеволосую Обри, чьи губы изгибаются, когда она замечает выражение моего лица. Затем ее зеленые глаза сканируют меня с ног до головы в быстрой оценке.

– Считай, что это сделано.

– Очень хорошо. Тогда я оставляю вас наедине.

Стелла кивает и выходит из комнаты.

Обри наклоняется, поднимая плетеную корзину со сложенным белым полотенцем и мочалкой, накинутыми поверх других предметов, которые я не могу разобрать. Она протягивает ее мне.

– Для тебя.

– Спасибо.

Я беру корзину и заглядываю внутрь.

– Частные ванные комнаты находятся дальше по коридору слева. Пока ты будешь пользоваться предоставленными средствами гигиены, но сегодня вечером ты можешь составить список любых конкретных предметов, которые тебе понадобятся, и я соберу их для тебя завтра.

Она еще раз окидывает меня взглядом вверх и вниз, и качает головой. Что-то в этом взгляде побуждает меня вонзить обгрызенные ногти в плетеную ткань, пока они не скроются из виду.

– Не знаю, как ты здесь оказалась, Эмма...

– Эмми.

– ...но к тому времени, как я закончу с тобой, ты будешь сиять ярче, чем блеск для губ Стеллы.

Частные ванны совсем не похожи на те, что я видела дома. Большая и круглая гидромассажная ванна заставляет меня чувствовать себя избалованной. Слишком избалованной, как будто кто-то пытается убедить меня, что я нечто особенное, и я ловлю себя на том, что тороплюсь покончить со всем этим.

Выскользнув из ванны, я вытираюсь насухо и замечаю белый шелковый халат, висящий на настенном крючке. Я надеваю его как раз в тот момент, когда раздается стук в дверь.

Обри стоит там, когда я открываю ее. Она поворачивается и жестом приглашает меня следовать за ней.

– Спа-тайм.

Оказывается, ‘спа-тайм" - это код для обозначения боли. Вскоре она укладывает меня на массажный стол, мои ноги раздвигаются, когда она отрывает последнюю полоску муслина от области между моими бедрами. Я не издаю ни звука, но мои пальцы впиваются в виниловую кожу стола. До сих пор я никогда ничего не выщипывала воском, кроме бровей.

– Я знаю. В первый раз чертовски больно, - говорит Обри.

Я подавляю гримасу.

– Только в первый раз?

– И во второй. И в третий. И.. знаешь, что, мне следовало остановиться на чертовски больно.

Я издаю горький смешок, жжение, наконец, проходит, когда она намазывает это место тонким слоем крема. Когда она выпрямляет мои ноги и наносит успокаивающий бальзам на только что натертые воском икры, я открываю глаза. Она стоит слева от стола, повернувшись ко мне бритой стороной головы, и я впервые замечаю ее обнаженный вырез.

– Ты не носишь шарф?

Она ухмыляется, но не поднимает взгляда от моих ног.

– Нет.

– Значит, ты не одна из секретарей? Я думала, что это что-то вроде части униформы или что-то в этом роде.

– О нет. Я.. просто на меня не претендовали.

Я сглатываю, вспоминая один из пунктов контракта: Я понимаю, что если никто из Мэтьюзз не назовет меня своим верным слугой, я сделаю своим главным долгом служить всем четверым по их индивидуальным просьбам.

У меня пересыхает в горле, когда я отвечаю:

– О.

Обри издает смешок, нежно помогая мне принять сидячее положение и застегивая халат на мне спереди.

– Мне нравится так, если это то, что тебя интересует.

– Тебе нравится это?

Мы встаем, и она ведет меня в другую комнату, затем усаживает в кресло, окруженное зеркалами. Я почти не обращаю внимания. Как ей могло нравиться обслуживать четырех мужчин до "полного удовлетворения"?

Я не святая, когда дело доходит до секса. Я потеряла девственность в пятнадцать и никогда не оглядывалась назад. Мне нравится секс, или, точнее, я нуждаюсь в нем, несмотря на то, что знаю, что не получаю от него такого удовольствия, как большинство женщин. Для меня этот акт служит определенной цели.

У меня нет дома, мамы, которая хотела меня, или понятия, кто мой папа. У меня определенно нет никакого контроля над тайными, запретными местами, в которые иногда заглядывает мой разум. Но искусство и секс? Это две вещи, на которые я могу рассчитывать. Мои единственные релизы в этом мире. Единственные вещи, находящиеся под моим контролем, достаточно мощные, чтобы заглушить весь остальной мир.

Это место — подписание контракта, действие в качестве служанки, принятие платы за мое тело — это совершенно новая территория. Территория, которая угрожает лишить всякого чувства контроля.

Обри приподнимает мой подбородок. Она изучает мое лицо, затем скользит взглядом по косметике на туалетном столике. Я никогда не видела столько косметических средств в одном месте.

– Да, - в конце концов бормочет она, - хочу. Это не значит, что никто из них не хочет заявить на меня права...

Ее губы приподнимаются, и она использует кисточку, чтобы нанести консилер на мою кожу.

– Но я сделала выбор. И это освобождает. Разве не поэтому ты здесь? Ищешь что-то? Такую свободу, которую ты больше нигде не найдешь?

Свободу? Я не знаю, как бы я назвала одинаковых кукол, живущих в особняке, чтобы выполнять приказы мужчин, но свобода - не совсем первое слово, которое приходит на ум.

Мои мысли, должно быть, написаны на лице, потому что Обри отстраняется, ее глаза сужаются.

– Или, может быть, то, что ты ищешь, отличается. Может быть, причина, по которой ты здесь, в другом.

Мой желудок сжимается, когда ее слова попадают слишком близко к цели. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но голос дрожит.

– Ч-что ты имеешь в виду? Они нашли меня, связались со мной. Точно так же, как и все остальные здесь.

Это правда, смешанная с ложью. Выцветший номер телефона, который я нашла нацарапанным на дне прикроватной тумбочки Фрэнки, возможно, был оставлен там не для меня, но, как я узнала, это место предназначено только для приглашенных в самом эксклюзивном смысле. Вы не ищете дом Мэтьюззов; они ищут вас.

Когда я дрожащими пальцами подняла трубку в тот день, когда поняла, что Фрэнки не просто ушла — она пропала, — женщина, которая ответила на мой звонок, предположила, что меня выбрали, как и всех остальных.

Обри пожимает плечами, затем снова наклоняется вперед и начинает работать над моим макияжем глаз.

– Я имею в виду, что иногда вещи, к которым нас тянет, рассказывают о нас больше, чем мы осознаем. Есть причина, по которой ты решила сесть на самолет, Эмма…

– Эмми.

– …и дело не только в деньгах. Это никогда не бывает просто из-за денег.

Ее слова проникают в мой мозг, ясные и тяжелые. Могло ли это быть правдой? Была ли Фрэнки здесь для чего-то другого? Но что она могла искать? Она никогда не искала ответов; она та, от кого люди получают ответы. Никогда не последователь, всегда лидер.

– Тогда что? – спрашиваю я тихим голосом, боясь ответа, который могу получить. – Зачем, если не из-за денег?

Еще одно пожатие плечами, когда она оглядывается вокруг, переводя взгляд с одной черной стены на другую.

– В этой темноте есть что-то грубое, тебе не кажется? Что-то честное. Реальное. В таком месте, как это, ты не можешь не позволить себе погрузиться в свои самые сокровенные тайны и желания. В свои самые темные уголки. — Ее пальцы обхватывают мой подбородок, когда она снова наклоняет мою голову, на этот раз так, что я смотрю прямо в ее проницательные зеленые глаза.

– И у каждого есть темные стороны, Эмма. Даже ангел, который никогда не грешил, просто хочет быть свободным.

– Солнце наблюдает за тем, что я делаю, но луна знает все мои секреты.

– Солнце наблюдает за тем, что я делаю, но луна знает все мои секреты.

—Дж.М. Страна Чудес

Когда мне было семь, у меня был кукольный домик. Нам пришлось прятать его целых три месяца, прежде чем мама нашла его. Она назвала это игрой дьявола и выкинула из нашего трейлера.

Это был подарок по наследству от внучки Сумасшедшей Бетси, и его стены были прогнуты и осыпались. Крошечные предметы мебели были настолько выцветшими, что мы не могли различить их цвет. Даже куклы размером с палец были поцарапаны, их одежда порвана.

Фрэнки внимательно осмотрела обломки, когда мы его впервые получили, поднимая их один за другим и внимательно изучая повреждения. За считанные секунды она нашла способ их починить. Это одна из черт, которыми я всегда восхищалась в своей старшей сестре, - то, как она берет все в свои руки.

Она позаимствовала — и я использую этот термин в широком смысле — косметику и ткани у другой соседки, а затем полностью обновила кукол, надев шикарные платья и наращивая ресницы. Она использовала лишние лоскутки ткани, чтобы дополнить интерьер дома коврами и занавесками.

– Видишь ли, Эмми, - сказала Фрэнки, моделируя одну из кукол и заставляя ее вращаться всем телом. – Теперь никто не должен знать.

– Знать что?

– Об ущербе, конечно. Ты показываешь людям то, что они хотят видеть, и они никогда не заподозрят, что скрывается за этим.

Она погладила игрушку по волосам, которые теперь были расчесаны и перевязаны сзади лентой. Затем наклонилась вперед, к ее уху.

– Теперь ты будешь идеальной маленькой куколкой, не так ли?

Если бы куклы могли чувствовать, я полагаю, что одна из них чувствовала бы себя точно так же, как я сейчас. Коридор с черными стенами, по которому я иду за Обри, уставлен маленькими зеркалами. Каждое из них только усиливает странное ощущение пустоты в моей груди. Если бы я нашла мгновение, чтобы взглянуть на свое отражение, возможно, со временем я смогла бы узнать себя, но наш быстрый темп означает, что каждый шаг лишь слегка окидывает меня мимолетным взглядом, незнакомки.

Мои волосы все еще прямые, свисают до талии, но черные пряди гладкие и глянцевые, сияющие так, как я никогда раньше не видела. Наращенные ресницы, приклеенные к моим и без того густым, кажутся тяжелыми на веках. Мерцающие крапинки золотистых теней создают неестественный блеск в моих небесно-голубых глазах. Консилер скрывает любые следы легких веснушек, разбросанных по носу и скулам, отчего моя светлая кожа кажется фарфоровой на фоне черных волос и платья.

И все, что я вижу, - это еще одну куклу.

Обри останавливается так резко, что я чуть не врезаюсь в нее. Я оглядываюсь и вижу, что мы добрались до маленькой гостиной с единственной скамейкой.

– Сядь здесь, - инструктирует она. – Я проверю, готовы ли они для тебя.

Она исчезает в открытом дверном проеме, который ведет в столовую. Я ерзаю на скамейке, вытягивая шею, чтобы попытаться разглядеть мужчин, которые должны решить мою судьбу в этом доме. Мужчины, которые, вероятно, уже завербовали Фрэнки.

Укол беспокойства пронзает позвоночник, заставляя меня сесть прямее. Мэтьюзз. Может быть, братья? Какая-то семья? Кем бы ни были эти люди, они - единственная ниточка, которая ведет к исчезновению Фрэнки. Последнее место, в которое, насколько я знаю, она направлялась до того, как перестали приходить ее письма.

Мама могла сколько угодно считать, что она все еще гоняется за деньгами, но я знаю лучше. Поскольку у меня никогда не было своего телефона, а мама не давала мне возможности прокрасться в трейлер Бетси и воспользоваться ее компьютером, Фрэнки обязательно писала мне по обычной почте, по крайней мере, раз в месяц. Всегда. Я поняла, что что-что не так, как только прошел второй месяц без писем. На третий месяц я позвонила в полицейский участок и попыталась подать заявление о пропаже человека. Никто из чиновников не воспринял заявление всерьез. Когда половина города, включая правоохранительные органы, платила женщине, о которой идет речь, за «вечер для взрослых», поразительно, как быстро они отвернулись от нее.

По правде говоря, я не могу сказать, что виню их. Фрэнки покинула Миссисипи, как только ей исполнилось восемнадцать, и отправилась работать моделью в Нью-Йорк. Было совершенно нормально, что она исчезала из нашего района на продолжительное время, и никто не видел ее. Ей нравилось появляться без предупреждения и удивлять меня, а затем исчезать без единого слова, пока в следующем месяце в мой почтовый ящик не приходило письмо, в котором объяснялись все новые мечты, которые она преследовала в то время.

Ты и я, - всегда говорила она. Однажды мы забудем все это и будем потягивать ром на берегах Гавайи.

Сейчас, в двадцать пять лет, ее выбор образа жизни — заигрывание как с законом, так и с границами здравого смысла — всегда имел последствия. Она знает это так же хорошо, как и я. Как и я, ее выбор оставил неизгладимый след в ее жизни. Но с другой стороны, она всегда превосходила саму жизнь.

Вот почему, когда она появилась как гром среди ясного неба восемь месяцев назад, запихивая те немногие пожитки, которые у нее еще оставались в нашем трейлере, в спортивную сумку, я и глазом не моргнула. Ее движения были дикими, неистовыми, когда она набивала сумку до отказа, от нее исходило нервное возбуждение.

– Вот оно, Эмми, - сказала она, выдвигая ящик своей тумбочки и перебирая несколько старых фотографий. – Настоящая сделка.

Я оперлась бедром о край нашего комода и скрестила руки на груди.

– Ты говоришь это каждый раз, Фрэнки.

– Нет.

Она сделала паузу, ее рука застыла в процессе поиска, когда она посмотрела на меня. Ее темно-карие глаза стали чуть темнее, выражение лица сменилось на что-то серьезное, вдумчивое.

– На этот раз я серьезно. Если бы у тебя был шанс сбежать, и я имею в виду, действительно сбежать — забудь про маму, забудь про все это. Ты бы приняла его?

Я нахмурилась, приоткрыв губы, но не знала, что сказать. Чего я действительно хотела, так это попросить ее не покидать меня снова, умолять моего единственного друга в этом мире остаться еще ненадолго, но я знала, что никогда не смогу высказать эти мысли вслух.

Я птица, запертая в самодельной клетке. А Фрэнки свободна настолько, насколько это возможно.

– Если твой честный перед Богом ответ "нет", тогда я отменю все это, - сказала Фрэнки, делая медленный шаг ко мне. – Я останусь дома на месяц. Может быть, на два.

– Правда? – скептицизм просочился в мой голос.

Она кивнула один раз.

– Правда. Но без ерунды, Эмми. Только правду. Что, если... что, если бы было место, где ты могла бы, наконец, просто, – она пожала плечами, искоса взглянув на коробку, в которой были спрятаны мои работы, – быть собой. Без последствий. Без осуждения.

Когда она снова посмотрела на меня, ее глаза были широко раскрыты, уголки губ опущены вниз. У неё была вся невинность маленькой девочки, когда она ждала моего честного ответа.

– Ты бы сделала это, Эмми?

В моем горле образовался ком. Я хотела солгать, умолять, настаивать. Но мы обе знали ответ. Я даже представить себе не могла такую свободу.

– Да, – мой голос дрогнул. – Я бы так и сделала.

Сейчас, оглядываясь назад, слова, которыми мы обменялись в тот день, приобретают совершенно новый смысл.

– Эмма? – голос Обри возвращает меня в маленькую гостиную, и мои глаза находят ее, стоящую в открытом дверном проеме. – Я сказала, что они готовы для тебя.

– О.

Мой ответ выходит неуверенным, когда я встала, и новые контактные линзы заставили меня быстро заморгать.

Это то, чего я хотела, – напоминаю я себе. – Не облажайся.

Спина прямая, подбородок поднят. Я прочищаю горло.

– Спасибо.

Обри кивает в сторону столовой позади нее.

– У тебя все получится, - шепчет она, начиная вести меня к двери. – Просто помни о контракте. Если ты не такая, как я, делай все возможное, чтобы на тебя претендовали.

Контракт. Претендование.

Глубокий вдох.

В ту секунду, когда моя нога переступает порог, на меня устремляются четыре пары мужских глаз. Моя грудь поднимается и опускается. Кожа становится липкой под облегающим платьем.

Столовая погружена в полумрак, окружена черными стенами, к которым я начинаю привыкать. Она освещена только скромной люстрой над маленьким прямоугольным столом, за которым сидят Мэтьюзз. Не знаю, из-за дрянного освещения или из-за адреналина, внезапно разлившегося по моим венам, но, кажется, я не могу сосредоточиться на каком-то одном мужчине достаточно долго, чтобы разглядеть его внешность.

Все, что я вижу, - это силуэты больших, темных костюмов.

– Джентельмены, – Обри приветствует их кивком, – познакомьтесь с Эмми Хайленд. Ваша новая секретарша.

На мгновение в комнате становится так тихо, что я боюсь дышать. У меня слишком сдавливает грудь. Их молчаливые, сосредоточенные взгляды словно крошечные иголки покалывают у меня под платьем. Когда проходит еще одна долгая минута, а никто по-прежнему не произносит ни слова, я перевожу взгляд на Обри, надеясь, что я единственная, кто чувствует неловкость.

Только ее там нет.

Пальцы начинают нервно дёргаться, но я ловлю себя на том, что сцепляю руки вместе. Ты показываешь людям то, что они хотят видеть, и они никогда не заподозрят, что скрывается под этим. Верно, Фрэнки?

Кто-то прочищает горло. Звук грубый и привлекает мое внимание к одному из двух мужчин, сидящих напротив меня. Двое других сидят во главе стола, один слева от меня, другой справа.

– Эмми.

Тот, кто прочищает горло, говорит со странной властностью. Это такой голос, который стихает, как будто рассказывает секрет. Как будто он знает мое имя лучше, чем я сама.

– Ну, разве ты не собираешься присоединиться к нам?

Только после этого я замечаю пустой стул, расположенный напротив говорящего, и молчаливого мужчины рядом с ним. Я заставляю свои ноги двигаться вперед, надеясь, что мои движения будут плавными, несмотря на неловкость, охватывающую меня, когда я проскальзываю на свое место за столом.

– А, намного лучше, - протягивает мужчина. – Нет смысла держать такую красотку под нашей крышей, если мы даже не можем ее видеть.

Он подмигивает, кивая в сторону одного из других мужчин, который посмеивается.

Теперь, когда освещение прямо над нашими головами и мой пульс успокаивается, я, наконец, могу их ясно видеть.

Поскольку только один мужчина обращался непосредственно ко мне, я сначала сосредотачиваюсь на нем. Его лицо - сплошные острые углы, с длинным носом и ярко выраженными скулами. Его грязно-светлые волосы, разделенные пробором с одной стороны, гладкие и достаточно длинные, чтобы касаться его воротника — очень дорогого на вид воротника. Я не разбираюсь в костюмах, но он напоминает мне свадебный наряд.

Выглядит слишком ухоженным на мой вкус, но он из тех красавчиков, в которых Фрэнки влюбилась бы сразу.

– Простите мою грубость, - говорит мужчина, в его тоне сквозит веселье. – Позвольте мне представиться.

Он встает, и я бы приподняла бровь, если бы не была так напряжена. Он, видимо, считает, что вот это встание для знакомства сделает его в моих глазах более джентльменом? Он протягивает руку.

– Райф Мэтьюзз.

Я заставляю себя улыбнуться, надеюсь, очаровательно, когда поднимаюсь, чтобы вложить свою руку в его.

– Приятно познакомиться, Райф.

– Ага, - говорит он, что-то темное пляшет в его золотисто-карих глазах, - значит, она действительно говорит. Я уже начал переживать, что с ней что-то не так.

Горечь обжигает мой язык, умоляя дать ей волю. Но, каких мужчин я ожидала найти в подобном месте? Вспоминая причину, по которой я здесь, я проглатываю свое отвращение к тому, чтобы подшутить над ним. Мне нужно сыграть свою роль, если я собираюсь подобраться достаточно близко к этим людям, чтобы выяснить их причастность к исчезновению Фрэнки.

Мои губы слегка изгибаются, мой указательный палец игриво поглаживает его ладонь, когда он отпускает мою руку.

– Я делаю больше, чем просто говорю.

Низкий смешок срывается с его губ, когда он наклоняет голову. Его глаза сужаются.

– Посмотрим.

Прежде чем я успеваю ответить, он указывает на мужчину в левом конце стола, и я опускаюсь на свое место.

– Это Феликс, мозги братьев Мэтьюзз.

Братья.

Райф снова ухмыляется, и, клянусь, он как будто читает мои мысли. Дрожь пробегает по позвоночнику при этой идее, напоминая мне следить за каждым выражением своего лица.

Феликс протягивает руку, но он не встает, и я рада. По крайней мере, одним притворством меньше.

– Не обращай внимания на Райфа, - бормочет он, криво ухмыляясь мне, пока мы пожимаем друг другу руки. – Не все из нас подонки. — Райф закатывает глаза.

– Не позволяй ему сбить тебя с толку, сладкая. Он такой же мудак, как и все мы. Некоторые из нас просто не прачут этого.

Я оглядываюсь на Феликса. Он, наверное, на добрых пять лет старше меня, но у него более молодое лицо, чем у других: мягкие черты и большие глаза под копной светло-каштановых волос. Мой взгляд опускается на его яркий костюм — такой контраст с темнотой комнаты. Белая рубашка на пуговицах скрывается под тонкими бретельками подтяжек и накрахмаленным серым жилетом, но галстук-бабочка портит впечатление. Вещь достаточно большая, чтобы выглядеть как карикатура, и это яркий оттенок синего, которым я бы с удовольствием рисовала.

Я ожидаю, что Феликс будет спорить или отрицать заявление Райфа, но вместо этого он пожимает плечами, что-то опасное мелькает в его глазах.

– Туше, брат.

Крошечная искорка надежды на то, что я, возможно, нашла достойного брата, быстро угасает.

– Хотя, - добавляет Феликс, кивая в сторону противоположного конца стола. – Если кто-то из нас и справился со своими жуткими сторонами, так это он.

Я смотрю направо, затем борюсь с желанием сжаться на своем месте при виде третьего брата.

– Эмми, познакомься с Гриффом.

Грифф не произносит ни слова. Даже сидя, становится очевидно, что все они высокие, хорошо сложенные мужчины, но Грифф намного крупнее остальных. Его массивное тело сокрушает стул под ним.

На нем черно-белый смокинг, как у Райфа, но его плечи достаточно широки, мышцы угрожают порвать материал. Каштановые волосы выбриты по-военному, губы хмуро опущены. Глаза, однако, наслаждаются медленным изучением меня, начиная с линии талии и медленно продвигаясь вверх, пока не останавливаются на груди.

Когда он проводит языком по зубам, я подавляю дрожь. Тьма, которую я заметила в глазах его братьев, ничто по сравнению с черными дырами, уставившимися на меня сейчас.

– А и еще один, - бормочет Райф, поворачиваясь к мужчине, сидящему рядом с ним.

Намек на веселье возвращается в его голос, когда он почти хитро смотрит на оставшегося брата.

Впервые я перевожу взгляд на молчаливого мужчину, сидящего напротив. Он смотрит прямо на меня, все еще частично скрытый тенью, когда слабые лучи света над столом, пытаются добраться до него. Его голова слегка наклонена, большой палец поглаживает заросшую щетиной челюсть. Как будто он оценивает меня. Осуждает меня.

Моя кожа вспыхивает, жар приливает к щекам, и я ненавижу это. Неужели он все это время так пристально наблюдал за мной?

Широкие плечи опущены, его поза более расслабленная, чем у остальных. Верхняя часть его черной рубашки расстегнута, намекая на рельефную грудь. Ни пиджака, ни галстука. Стеклянный стол позволяет увидеть, что его длинные ноги раздвинуты. Удобно. И все же волна напряжения проходит через него, под всем этим беззаботным видом. Он закатал рукава накрахмаленной рубашки, позволяя мне видеть, как напрягаются мышцы на его предплечьях, когда он сжимает кулак, а затем отпускает.

Его волосы — выбритые по бокам, более длинные на макушке — такие же черные, как мои собственные, сливаются со стенами, которые окружают нас. Но там, где моя кожа фарфоровая, у него оливковый оттенок.

Я бросаю взгляд на других братьев. Он не похож на них. Если присмотреться, никто из них не похож друг на друга.

– Ну, не стесняйся, Адам.

Райф толкает брата локтем в плечо.

– Представься красавице.

Мужчина, Адам, не отводит от меня взгляда, но уголок его губ приподнимается. Его глаза, однако, опасно вспыхивают. Смертоносно. Они такие темно-синие, что при данном освещении кажутся почти черными. Я не могу сказать, кому они больше угрожают: мне или Райфу.

Его веки опускаются, взгляд прожигает меня изнутри, когда опускается к моим губам. И остается там.

Почему-то это едва заметное движение кажется более навязчивым, чем Грифф, нагло пялящийся на мою грудь. В горле пересыхает. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу. Внезапно быть востребованной кем-то другим кажется не таким уж плохим.

– Конечно. Брат.

Слова горькие. Глубокий баритон мягкого голоса покалывает мою кожу, когда его глаза отрываются от моих губ.

Он направляет их на Райфа, чей рот кривятся, как будто они вдвоем обмениваются какой-то личной шуткой. Шуткой, которую, кажется, находит забавной только Райф. Молчаливый вызов отражается на лице каждого из них, наполняя воздух чем-то темным, тяжелым.

Феликс качает головой, как бы предупреждая их, но Грифф попрежнему гораздо больше интересуется мной, чем обстановкой вокруг. Ни один из мужчин не вовлечен в разворачивающееся взаимодействие так, как я. Что-то заворачивается внутри меня, когда их пристальные взгляды умоляют меня отвести глаза. Но я застряла, попав в плен странной и извращенной энергии, наполняющей комнату.

В чем, собственно, прикол? И почему у меня такое ощущение, что это из-за меня?

– Надеюсь, тебе нравится твой первый день.

Стул Адама скрипит по белому мрамору, когда он отодвигается и встает, движение разрушает напряженность и наполняет легкие облегчением. Однако облегчение быстро превращается в лед, потому что затем он обходит стол, направляясь прямо ко мне, и я не могу сделать вдох.

Он останавливается рядом с моим стулом и наклоняется достаточно близко, чтобы его губы мягко коснулись моего уха. Теплое дыхание скользит по моей щеке и шее. Когда его большой палец поднимается и убирает волосы с моих глаз, огненная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Это будет интересно, - шепчет он, его голос такой мягкий, такой ровный, что звучал бы почти успокаивающе, если бы я не вслушивалась в слова: – наблюдать, как ты ломаешься. Эмми.

– Ты теряешься из-за желания потеряться.

Но в месте , называемом затерянным обнаруживаются странные вещи.

—Ребекка Солнит

– Все прошло хорошо.

Обри присаживается на стул рядом со мной, пока я смотрю на свою тарелку с едой. Едой, к которой я не притронулась. Желудок все еще сводит от горячего дыхания на моей щеке и мрачных слов, сказанных на ухо всего двадцать минут назад.

Я моргаю, выходя из транса и поворачиваю голову к красивой рыжеволосой девушке.

– Ну?

Я повторяю. У нас должны быть разные определения этого слова.

Она тянется за булочкой в центре пустого обеденного стола. Не тот обеденным столом; а тот, что в женской комнате, предназначен только для секретарей. К счастью.

– Ты привлекла внимание Адама Мэтьюзза. Не то чтобы он собирался заявить на тебя права, но все равно впечатляет.

– Он не... я думала...

– Что? – Булочка останавливается, не долетев до ее губ. – Ты подумала, что это он заявил на тебя права?

Мой взгляд устремляется к нетронутой тарелке с пастой, поскольку я только внутренне признаю, что да, это именно то, что я подумала. Я беру вилку и накручиваю лингвини, запихивая еду в рот, хотя бы для того, чтобы отвлечься.

– Адам... – Обри откусывает небольшой кусочек рулета, и жует, размышляя. – Избирательный, можно сказать. Я здесь уже четыре года и видела, как он претендовал только на одну девушку.

Одна девушка.

– Кем она была? – вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Я не собиралась сразу задавать вопросы о Фрэнки, но я должна ухватиться за представившуюся возможность. Если раньше и были какие-то сомнения в том, что эти люди могли причинить вред моей сестре, то теперь они полностью исчезли.

Обри фыркает, но не отвечает. Когда я продолжаю пялиться на нее, она наклоняет голову.

– Ты серьезно? Запрещено называть или обсуждать девушек, которые были здесь ранее. Конфиденциальность и все такое.

Я выдыхаю и снова принимаюсь за блюдо. Конечно, это не может быть так просто. Бросая косой взгляд в ее сторону, пока жую, я пробую менее прямой подход.

– Это было недавно?

– Нет. Даже близко нет.

Мои мышцы расслабляются на долю секунды. Тогда это не могла быть Фрэнки. Но все равно остаются три других брата.

– Им всем нравятся женщины одного типа?

Она заправляет выбившийся рыжий локон за ухо.

– Не всегда, - говорит она, подмигивая. – Обычно они имеют определенный физический тип, да, я полагаю, ты уже поняла это.

Я киваю и откусываю еще кусочек, пытаясь казаться менее заинтересованной, чем есть на самом деле.

– Грифф может быть немного придирчив. Он груб, ты видела, поэтому ему обычно нравятся девушки, которые могут это вынести. Феликс более непринужденный, а Райф, он в какой-то момент предъявляет права почти на всех. Даже если это только на первый месяц, прежде чем кто-то из других братьев возьмет верх.

Я останавливаюсь на середине пережевывания.

– На всех?

– В значительной степени. Есть некоторые исключения, но они редки. Ему нравится лично знакомиться с каждой из девушек, и утверждение, что кто-то принадлежит ему, действительно является наиболее личным опытом, который здесь можно получить.

Я подношу стакан воды к губам и делаю несколько больших глотков. Ставлю напиток на стол и поворачиваюсь к ней.

– А Адам?

Она прищуривается и постукивает пальцем по губе.

– Я еще не разобралась в нем. Сомневаюсь, что кто-нибудь разобрался.

Когда я не отвечаю, она добавляет:

– Послушай. Не беспокойся об Адаме Мэтьюззе. Даже без него ясно, что ты нужна им. Ты получишь своего хозяина завтра к восьми часам утра.

Хотя меня охватывает тревога из-за того, что я знаю точное время, когда за мной придут, я не могу полностью осознать это, пока имя этого конкретного брата все еще витает в воздухе. Мгновение и его мягкие губы возвращаются к моему уху. Будет интересно наблюдать, как ты ломаешься, Эмми.

Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, когда встречаюсь с холодным зеленым взглядом Обри.

– Адам, он кое-что сказал мне, прежде чем выйти из комнаты.

Она терпеливо ждет, когда я продолжу.

– Что-то о том, как он будет смотреть, как я ломаюсь.

Когда я понимаю, что снова переворачиваю макароны, я откладываю вилку.

– Что он имел в виду под этим?

Она приподнимает бровь и отстраняется.

– Он хочет посмотреть?

– Смотреть на что? Что это значит?

– Он говорит о третьей фазе, Эмма.

Я открываю рот, чтобы снова поправить ее, но затем прикусываю язык. Она знает мое имя.

– Но ты знаешь, обычно он их пропускает. Он не такой, как другие.

Ее губы подергиваются, а глаза сверкают.

– Они всегда смотрят...

– Третья фаза?

Обри поворачивается ко мне, нахмурившись.

– Стелла тебе ничего не сказала? Да, у тебя есть ровно, — она смотрит на часы, висящие на стене напротив нас, — шесть минут, чтобы закончить есть, и у меня приказ убедиться, что ты все съешь. Затем наступает заключительная фаза перед предъявлением прав.

Когда я ничего не говорю, она хмурится еще сильнее.

– Ты же на самом деле не ожидала, что такие люди, как братья Мэтьюзз, после десяти минут официального представления возьмут на себя обязательства сроком на год, не так ли?

Я непонимающе смотрю на нее. Думаю, я действительно не подумала об этом.

– Послушай, тебя проведут через серию тестов, вот и все. Тесты у всех разные, поэтому я не могу сказать тебе, чего ожидать, но они хотят увидеть, с чем ты сможешь справиться, а с чем нет. Если сдашь экзамен, то пойдешь в свою комнату и хорошенько выспишься до завтра.

– А если я потерплю неудачу?

Она пожимает плечами.

– Такое случается. Не все созданы для этого, и в этом нет ничего постыдного. Тебя отправят домой первым классом, чтобы ты вернулась к своей обычной жизни.

Я закрываю глаза и делаю вдох. Я не могу вернуться домой. Не тогда, когда я так близко. Не тогда, когда Фрэнки может быть где-то там, раненая или в опасности. Или еще хуже. Не благодаря мне. Мой выдох выходит прерывистым, когда я снова открываю глаза.

– Все наладится само собой.

Обри наклоняется ближе, понижая голос, хотя мы совершенно одни.

– Поверь мне, третья фаза - это все, что нужно Мэтьюзз, чтобы принять решение о том, кому ты будешь служить.

Я никогда не боялась темноты.

Когда мы были маленькими, Фрэнки прокрадывалась в мой угол трейлера, чтобы мы могли заснуть вместе. Позже, когда мама полностью отняла отведенное мне место, Фрэнки позволила мне занять ее. Она оставляла лампу включенной на всю ночь. Это был единственный способ, который позволял ей заснуть. Что касается меня, то что-то в этой яркости меня раздражало. Как будто слепить было недостаточно, свет стал навязчивым и пробирался мне под кожу, терзая, как зуд, который я никогда не могла почесать.

Однако тьма всегда была рядом, готовая утешить. Я обожаю этот быстрый всплеск чистой энергии, который разливается по моим венам прямо перед тем, как я окутываю себя её тенью. Мир вокруг гаснет с лёгким щелчком выключателя. Просто так. Это единственный защитный механизм, который никто не ставит под сомнение и не требует объяснений.

Но сегодня вечером — когда от холодного стального стула у меня по голым бедрам бегут мурашки, а запястья связаны за спиной — это быстро потеряло свою привлекательность.

Я могу справиться с маленькой комнатой без окон, погруженной в темноту. Заключение - это совсем другое дело.

Покалывание распространяется по ногам, когда я ерзаю на стуле, мышцы умоляют о том, чтобы их размяли. Я не знаю, как долго я сижу здесь, но кожа вокруг запястий болит, и странные очертания начинают сливаться в темноте.

Через некоторое время мои плечи опускаются.

Моя голова поворачивается вправо при скрежещущем звуке открывающейся стальной двери, и от этого движения ощущение головокружения проносится от груди к голове.

Иисус.

Как долго я здесь нахожусь?

Прогоняя это чувство, я прищуриваюсь на дверь. Любая надежда увидеть нечто большее, чем неясную фигуру, входящую в комнату, исчезает, когда дверь закрывается. Шаги скользят ко мне, пока одежда не шуршит прямо перед лицом, и легкое дуновение воздуха не касается моей кожи, когда фигура опускается на колени.

Я прищуриваюсь, но не могу разглядеть ничего, кроме широких мужских очертаний.

– Добро пожаловать в Темную комнату, Эмми.

Я сразу узнаю веселый, почти насмешливый тон. Райф. Я не удивлена, что он находит развлечение в моем очевидном дискомфорте.

– Как ты себя чувствуешь?

– Бывало и лучше, - спокойно отвечаю я.

Он издает смешок. Низкий, гортанный и сексуальный даже для моих ушей, несмотря на отсутствие для меня его привлекательности. Без сомнения, все четверо братьев Мэтьюзз генетически одарены. Этот факт заставляет задуматься, зачем им понадобилось нанимать кого-то для сексуальных услуг.

– Скажи мне, милая. Тебя так беспокоит темнота или наручники?

Я открываю рот, чтобы ответить честно, но вместо этого облизываю губы, вспоминая слова Обри. Они хотят посмотреть, с чем ты можешь справиться… Он хочет посмотреть? ... Остальные, всегда смотрят.

Наблюдают ли они за мной в эту самую секунду? Даже Адам? Может ли он ясно видеть меня, даже когда я практически слепая? Его темные глаза вспыхивают в моем сознании, скрытные и изучающие, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Тепло согревает мою плоть.

Будет интересно наблюдать, как ты ломаешься.

Не сегодня, Адам Мэтьюзз.

Я заставляю свои запястья расслабиться под узлами, затем хлопаю ресницами на случай, если Райф каким-то образом может меня ясно видеть.

– Может быть, я просто не привыкла быть одна, когда связана.

Это заставляет его издать стон, когда он приближается, глубокая тень его лица парит перед моим.

– Я знал, что у тебя есть острый язычок под этими мягкими губами, - шепчет он, как раз в тот момент, когда я чувствую, как его большой палец касается моей нижней губы. – Жаль, что они не для меня.

Я хмурюсь, затем бормочу сквозь следующую волну головокружения, которая накатывает на меня:

– Что ты...

– Вопросов нет.

Он резко выпрямляется, голос резкий, как удар кнута. Я съеживаюсь в кресле от внезапного движения, затем мысленно ругаю себя за такую реакцию.

– Сегодня вечером мы собираемся узнать друг друга поближе. Если в какой-то момент тебе станет слишком неудобно продолжать, ты дашь мне знать, и я тебя отпущу.

Ком проходит через мое горло.

– Что означает...

– Это значит, что тебя отправят домой.

Он опускается и наклоняется ближе, его руки окутывают меня темными тенями, когда он сжимает подлокотники кресла.

– Потому что, если ты не сможешь переварить сегодняшнюю ночь, ты не протянешь и недели. Забавный факт: мои братья, похоже, не думают, что ты продержишься и десяти минут. Однако, — он наклоняет голову, пока его нос не оказывается на моей шее, и я вздрагиваю, когда он глубоко вдыхает, касаясь моей кожи, — что-то подсказывает мне, что ты их удивишь. Что-то подсказывает мне, что ты удивишь нас всех.

Когда он опускается передо мной на колени и проводит своими большими руками по моим обнаженным бедрам, мои колени автоматически сжимаются. Он издает мрачный смешок.

– Расслабься. Все, что тебе нужно сделать, это расслабиться. Ты можешь сделать это для меня?

Расслабиться?

Его хватка усиливается, и моя спина напрягается. Я не хочу расслабляться. Не тогда, когда мои запястья связаны, в окружении темноты, и я понятия не имею, что Мэтьюзз приготовили для меня.

И все же, я чувствую странное... тепло? Мои глаза закрываются, когда новое чувство проникает внутрь. Его холодные ладони странно контрастируют с теплой лаской, успокаивающей мои конечности.

Тревожные звоночки проскакивают в глубине моего сознания.

Делая глубокий вдох, я снова открываю глаза и смотрю на фигуру передо мной. Сосредоточься, Эмми. Единственное, о чем мне нужно думать, это как обрести некое подобие контроля, находясь в этой токсичной комнате. Но что-то подсказывает мне, что Райф вовсе не даст мне этого.

Такому мужчине, как он, всегда нужно держать все под контролем. Или, может быть… может быть, ему просто нужно ощущать, что это так.

Я медленно выдыхаю воздух, который задерживала, затем смягчаю свой голос для него.

– Я могу сделать это для тебя.

– Превосходно.

Его большие пальцы проводят маленькими круговыми движениями по внутренней стороне моих бедер, как бы вознаграждая за мой отклик.

Это тонкое движение настолько искусно, что я уверена, другие женщины вздыхали из-за него, но мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы мое тело не напряглось.

Дверь снова открывается с громким стоном, и мы оба смотрим, чтобы увидеть Стеллу, входящую в комнату. Свет просачивается из коридора, освещая ее, как прекрасного светловолосого ангела. Она тиха, даже застенчива, когда опускает поднос с двумя зажженными свечами на землю, прямо у стены.

Когда она встает, то украдкой бросает взгляд на Райфа и задерживает его на мгновение. Я поворачиваюсь к нему, благодарная, что наконец-то могу разглядеть его резкие черты, даже если мы все еще в тени, и я удивлена, обнаружив, что он наблюдает за ней так же пристально. Не думаю, что видела такое выражение в его глазах, когда они были направлены на меня. Извращенное веселье, да. Вызов, любопытство и даже неприкрытый голод, да. Но никогда не было того чистого собственничества, которое сейчас омрачает его карие глаза.

– Это все, хозяин?

Хозяин? Блеск привлекает мой взгляд к его правому запястью, к блестящим часам, которых я раньше не замечала. Они золотые, совсем как шарф Стеллы.

– Пока, - бормочет он, его тон полон намека.

На ее щеках появляется рубиновый румянец, и она одаривает меня небольшой, но дружелюбной улыбкой, прежде чем повернуться и закрыть за собой дверь.

Его большие пальцы продолжают свою ласку, когда он переводит свой взгляд обратно на меня. Вот так разгоряченное выражение исчезает, заменяясь странным, коварным любопытством, которое я узнаю. Я не уверена, должна ли я быть благодарна или сожалеть за едва заметное освещение свечей.

Я поднимаю подбородок, и он приподнимает бровь.

– Скажи мне кое-что, милая.

Его тон спокоен. Смертельно серьезен.

– Ты когда-нибудь задумывался, каково это - гореть?

Мурашки бегут по коже, которую он продолжает ласкать.

– Нет. Я не могу сказать, что думала об этом.

Я прочищаю горло от странного звука моего голоса, отдающегося в моих барабанных перепонках. Он приглушен, как будто я говорю из-под одеяла.

Райф убирает обе руки с моих ног, чтобы ослабить галстук. Его движения быстрые, торопливые, он дергает материал вниз и расстегивает верхние пуговицы рубашки.

Я открываю рот, чтобы спросить, что он задумал, когда он отворачивается. Он делает несколько шагов к свечам и поднимает поднос.

Оранжевый отсвет танцует вдоль резких линий его лица, когда он возвращается и встает передо мной. Игра света делает его бледную кожу почти оливковой, и это заставляет меня подумать об Адаме.

После того, как я отогнала непрошеный образ, мой взгляд устремляется вниз, к огню. Острый комок страха скручивается в животе. Райф на самом деле не обжег бы меня, не так ли? Когда я снова перевожу взгляд на его лицо, страх скручивается в узлы. Безумный огонек, который кажется каким-то личным, расцветает в его глазах, и он устремлен прямо на меня. Взгляд проникает сквозь кожу, переполненный желанием, которое я не могу постичь, и это пугающе похоже на то, как Грифф смотрел на меня ранее.

Я подавляю вздрагивание. Это невозможно, но у меня такое чувство, как будто я причинила ему зло, и он хочет отомстить. Толстый материал, удерживающий мои запястья в плену, кажется туже, чем когда-либо, обвиваясь вокруг, как змея, решившая задушить.

– Тсс, - воркует он, опускаясь, пока снова не встает на колени.

Поставив поднос себе на колено, он придерживает его одной рукой, а другой проводит пальцем по уголку моей челюсти. Его прикосновение холодное, и я дрожу.

– Не смотри так испуганно, милая. Это всего лишь маленький огонек.

Прохладный палец соскальзывает с моего лица, когда он наклоняет губы к свечам. С одним выдохом темнота снова окутывает нас. Тонкие струйки дыма коснулись моих ноздрей, сладкие токи ванили с примесью горькой специи.

Тепло покалывает кожу, от верхушки бедер до пальцев ног, и это ощущение заставляет мои ноги сжиматься вместе. Свеча никак не может вызвать такую физическую реакцию.

Низкий, понимающий смешок вибрирует прямо передо мной, и он отдается в ушах, прежде чем затихнуть эхом. Я зажмуриваю глаза, замечая, что ритм соответствует ощущению, внезапно зарождающемуся в груди. Что, черт возьми, со мной происходит?

Возьми себя в руки, Эмми.

Когда что-то горячее и густое стекает по верхней части моего бедра, визг срывается с моих губ и уносится в темноту. Сиропообразная жидкость стекает по внутренней стороне ноги, достаточно горячая, чтобы заставить меня поежиться. Требуется секунда, чтобы осознать ощущение — воск свечи.

Мое дыхание становится поверхностным, пульс учащается. Покалывание только усиливается; нежнейшие иголочки пробегают от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног, и кожа вспыхивает от осознания, которого я не понимаю.

Я хочу поддаться этому чувству. Все во мне кричит о том, чтобы полностью подчиниться ему. Как будто меня накачали наркотиками, это густая черная смола, обволакивающая кожу, горячая и тяжелая под поверхностью.

Прилив чувствительности проходит по мне, как электрический ток, заставляя каждое прикосновение к узлам на запястьях обжигать достаточно, чтобы ужалить. Черные и серые тени встречаются с моими глазами, куда бы я ни посмотрела, высвечивая опасность в моем сознании, как светящийся знак.

Я извиваюсь и корчусь от переплета веревок, но они все впиваются и впиваются. Клянусь, стены обрушиваются на меня, сдавливая грудь, пока мне не приходится открыть рот, чтобы набрать полные легкие воздуха.

Что он со мной сделал? Мог он накачать меня наркотиками без моего ведома? О боже, это было в моей долбаной еде? Я понятия не имею, с чем сравнить это ощущение.

Мне нужно снять с себя эти штуки.

Мне нужно обрести контроль, прежде чем моя грудь сожмётся сама по себе.

Прищурившись, ладони вспотели, я наклоняю голову к контуру, который является Райфом. Я не могу разглядеть выражение его лица, когда он неторопливо идет позади меня. Прохладные пальцы касаются моей шеи, когда он собирает мои волосы и перекидывает их через левое плечо.

– Просто отпусти, - продолжает он, его голос звенит у меня в ушах, даже когда слова стихают. – Покажи мне, кто ты, Эмми Хайленд.

Показать ему, кто я? Я не уверенна во всем этом. Я не знаю, видела ли даже я, кто я на самом деле.

Но, может быть, я смогу показать ему того, кого он хочет видеть.

– Даже у белой розы есть темная тень.

—Неизвестно

Я никогда не смотрел прямо в глаза призраку.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Стена холодит мое плечо, когда я прислоняюсь к ней, скрестив руки. Мои глаза сузились, я смотрю прямо на экран с видом комнаты, в которой она находится. Несколько шагов и закрытая дверь - единственное, что отделяет ее от меня, но ей не нужно этого знать.

Она, безусловно, миниатюрное создание. Мышка, изо всех сил пытающаяся выглядеть львицей. Камера ночного видения позволяет мне видеть все, и именно детали выдают ее — легкая дрожь в голосе. То, как крепко сжаты колени, как будто она ожидает, что сильные руки в любой момент разомкнут их. Медленное облизывание пухлых губ, прежде чем она заговорит, признак нерешительности. И Райф наслаждается каждой секундой этого.

Гребаный Райф.

Мои кулаки сжимаются, но я выпускаю разочарование через долгий выдох. Я знал, что ублюдок болен, но это чрезмерно даже для него. Девушке не следует быть здесь, и маленькая шарада Райфа не покажется такой забавной, когда один из нас потеряет самообладание от необходимости пялиться на нее каждый чертов день.

Я признаю, что впервые увидел ее в столовой, всего в десяти метрах от меня... Это было, конечно, неожиданно. Мягкая, фарфоровая кожа, идентичная изображению, все еще запечатленному в моем мозгу, даже спустя годы после случившегося. Те же густые черные волосы. Эти глаза — точного оттенка небесно-голубого.

Да, она проникла мне под гребаную кожу. Обжигающий жар, вибрирующий во мне в этот самый момент, говорит, что она все еще там. Райфу это удалось. Я бы не удивился, если бы этот сумасшедший сукин сын дал ей контактные линзы, идеально повторяющие этот цвет глаз. Насколько я знаю, он также заставил ее покрасить волосы; такая светлая кожа на фоне самых черных волос встречается нечасто.

Что я намерен выяснить, так это почему. Есть причина, по которой мы нанимаем только блондинок, за исключением Обри. Райф обладает многими качествами, он импульсивен и умеет манипулировать, находясь на вершине, но обычно он не такой дурак.

Я отрываю взгляд от девушки, чтобы украдкой взглянуть на своих братьев, которые стоят в противоположном конце маленькой смотровой комнаты. Сосредоточенный взгляд Феликса острый, оценивающий, как и мой собственный, за исключением того, что он смотрит не на девушку. Он наблюдает за Райфом. Разбивая его на крошечные, управляемые кусочки, которые можно осмотреть и оценить, как сложное технологичное дерьмо, в котором Феликс проводит свои дни напролёт. Наверное, пытается понять, какого черта, по мнению Райфа, он делает.

Феликс - наименьшая из моих забот. Возможно, он безнадежен, как и все мы, но в его теле нет ни капли агрессивности — вне нашей повестки дня, то есть. Если он сорвется, худшее, что он сделает, - это замкнется в себе, и я буду рядом, чтобы вывести его из этого.

Грифф, с другой стороны, — его нос почти прижат к дублирующему экрану, немигающий взгляд сосредоточен на девушке, и он так сильно сжимает край рамки, что побелели костяшки пальцев — все, что он знает, это агрессия.

С того дня пятнадцать лет назад, когда мы вчетвером были вынуждены пожертвовать своими душами, чтобы изменить свои судьбы, у Гриффа всегда была туннельная видимость, когда он что-то замечал. Это одно из его преимуществ - способность игнорировать всё, кроме своей цели, и это хорошо служит нашему делу. Однако эта история с девушкой... Я отталкиваюсь от стены и медленно подхожу ближе к монитору, пытаясь не обращать внимания на то, как дрожит ее тело, когда воск впервые попадает ей на бедро. Стискивание челюстей - единственная реакция, которую я себе позволяю.

Грифф принимает ее присутствие здесь близко к сердцу. Но никто не знает, насколько это личное для меня. Никто не знает в полной мере о моем прошлом, о моих секретах, о том, что касается нее. Нарядить какого-нибудь двойника, чтобы заморочить мне голову, будет стоить не только Райфу, но и девушке столько же.

Эмми Хайленд. Картинка идеально соответствовала тому, как она выглядела бы сегодня, если бы пережила ту ночь. Ах, черт. Я зажмуриваю глаза при одной мысли о ней. Она взывает к воспоминаниям, которые я успешно держал взаперти ради собственного выживания.

Эмми Хайленд - это не она. Она всего лишь пешка в запутанной игре Райфа. Но если мое прошлое чему-то меня и научило, так это тому, что даже невинность не всегда такова, какой кажется. И ее маленькие рассказы подтверждают это; особенно сейчас, когда воск скользит по ее обнаженной ноге.

Независимо от того, соблазнительно ли она гладит ладонь моего брата за обеденным столом или беспомощно привязана к стальному стулу, в девушке с волосами цвета воронова крыла есть что-то бесспорно хрупкое. Что-то, что грозит расколоться от одного прикосновения. На самом деле, у меня такое чувство, что мне вообще не нужно было бы прикасаться к ней, чтобы заставить ее истекать кровью.

Мои глаза закрываются, мысль о крови на ее маленьком теле захватывает меня, и пока это все, что я вижу. Так знакомо, но совсем не так.

Алые ручейки медленно стекают по ее светлой коже... Глубокая дрожь пробегает по позвоночнику от ощущения густого тепла… Интересно, как бы выглядели эти пухлые розовые губы, если бы она высунула язык, чтобы поймать красные капли. Голубизна ее глаз так ясно отразилась бы в серебряных лезвиях моего ножа, ее бледная ладонь так резко контрастировала бы с черной рукоятью лезвия, и я должен знать... Если бы я вложил оружие в ее нежную руку, она вздрогнула бы и выронила его? Или она обхватила бы его своей хваткой и сжала?

Блядь. Жар разливается по моей груди прямо к моему члену, прожигая кожу, пока я не проглатываю стон.

Будь проклят Райф и его извращенное мышление. Он точно знал, как присутствие этой девушки подействует на меня.

Мне нужно убраться к черту из этой комнаты. Мне нужно убраться к черту подальше от нее.

Как только я делаю шаг к выходу, тихий стон с другой стороны экрана заставляет мою голову наклониться. Райф оттягивает голову девушки за волосы назад, голубые глаза широко раскрыты и устремлены в потолок, руки все еще связаны за спиной. Он нависает над ней с ухмылкой на лице, держа свечу над ее плечом, достаточно близко, чтобы заставить ее задрожать. Вероятно, пытается понять, оставит ли его следующее прикосновение нечто большее, чем жгучую боль.

Он играет с ней, видя, что она невольно показывает в моменты страха, запугивания, удовольствия. Или боли. Он, как правило, получает больше удовольствия от криков, чем от хныканья, но, с другой стороны, так поступают и женщины, которые подписываются на его нелепые шарады.

Сегодняшние методы Райфа не новы, разве что чуть более... стратегические, чем обычно. Но что ново, так это ее реакция. Я едва замечаю, что делаю еще один шаг вперед, пока не оказываюсь почти так же близко к экрану, как Грифф. Я опускаю одну руку в карман, другой поглаживаю подбородок.

Эмми отклонила голову достаточно назад, чтобы видеть его, ее стройная шея полностью обнажена. Один уголок ее губ изгибается, но совсем чуть-чуть. Соблазнительно. Когда она шепчет что-то слишком тихо, чтобы я мог расслышать, Райф опускает голову настолько, что его грязно-светлые волосы касаются ее лба. Его хватка ослабевает, и вскоре его пальцы дразнят материал вокруг ее рук.

Он тянет за грубые веревки. Ее тело замирает, ее нетерпеливое предвкушение видно отсюда. Я почти думаю, что он собирается развязать её полностью, но затем он медленно отступает с этой неприятной ухмылкой, появившейся на его лице.

Когда девушка стискивает зубы и что-то порочное вспыхивает в ее ангельских глазах, мой взгляд сужается, и этот гребаный жар снова приливает к паху.

Итак, ее слабая попытка освободиться потерпела неудачу. Неудивительно. Но она все-таки попыталась - и ни много ни мало в волчьей шкуре. Некоторые девушки могут немного возбудиться в Темной комнате, могут даже укусить, когда Райф заходит слишком далеко, но они никогда не сопротивляются этому. Они всегда хотят этого.

Хм. Нет, так не пойдет. Так вообще не пойдет.

Одно дело - уйти от хрупкой, тихой девушки, которую легко напугать. Покорной, конечно, но той, кто все равно хочет этого. Как легко было бы сломать ее одним нажатием. Но это... есть что-то слишком знакомое в сводящем с ума блеске, вспыхнувшем сейчас в ее глазах.

Что-то, чего не смогла бы воспроизвести ни одна мышь.

Если, конечно... В конце концов, мышь действительно лев.

Девушка что-то скрывает. И больная часть меня внезапно решила стать тем, кто раскроет все ее секреты.

Спокойно закатав рукава, я поворачиваюсь на каблуках и неторопливо иду к двери, соединяющей Темную Комнату с нашей.

Есть только один способ по-настоящему увидеть, кто есть кто, обойдя всю эту чушь. Позволить ощутить момент контроля, а затем выдернуть его из-под ног и наблюдать, как они тянутся к вам, прежде чем разобьются вдребезги. Удивительно, как быстро правда вскрывается, даже не прибегая к словам.

– Если ты боишься темноты, ты боишься своей собственной души.

– Если ты боишься темноты, ты боишься своей собственной души.

—Неизвестно

Тень Райфа нависает надо мной, огонь в моем животе разгорается только жарче.

Я знала, что это была слабая попытка, шептать обещания ему на ухо. Развяжи меня, и я покажу тебе все, что ты хочешь увидеть. Но покалывание, танцующее по телу всего минуту назад, превратилось в огненное, скользкое покрывало, и я чувствую себя так, словно меня слишком долго держали в сауне.

Моя кожа повсюду влажная, раскрасневшаяся. Бедра трутся друг о друга в поисках чего-нибудь. Чего угодно. Трение, воск — я приму все это. От осознания этого мои внутренности горят в два раза жарче.

Единственное, что удерживает мою задницу на этом стуле и мой рот на замке, - это то, что мне нужно, чтобы эти мужчины хотели меня здесь видеть. По крайней мере, достаточно, чтобы поддерживать со мной контракт, пока я не выясню, что случилось с сестрой.

Даже сквозь дымку, чем больше я наблюдаю за Райфом и вижу его зацикленность на раздвигании границ, тем больше растет мое любопытство при мысли, что он мог бы претендовать на Фрэнки. Обри сказала, что в какой-то момент ему нравятся почти все девушки, даже если это временно. Судя по внешности, он определенно в ее вкусе. Но более того, Фрэнки верила, или, может быть, настаивала, что у нее нет никаких ограничений. Она ничего так не любила, как мужчину, который не боялся их испытывать. Чтобы испытать ее.

Острое жжение дергает мое плечо вперед, и я сдерживаю шипение от боли. На этот раз никакого предупреждения, никакой горячей струйки воска. Все, что у меня осталось, - это пульсирующее ощущение, болезненное место над моей правой лопаткой. Должно быть, он снова зажег свечу, стоя позади меня. Я была так погружена в свои мысли, что не заметила, как ожил свет.

– Ты знаешь, красное пламя действительно восхитительно смотрится на твоей светлой коже.

Мое плечо ощущает дискомфорт, когда что-то густое и прохладное нежно втирается в свежую рану. Чем больше он трет, тем больше острота превращается в тупую боль, и тем больше мне хочется повернуть голову и вонзить зубы в пальцы этого засранца, пока я не увижу покраснение.

Во мне проносится столько ощущений, что не могу сказать, возбуждена я, напугана или взбешена. Но осознание того, что Райф сделал это со мной, заставляет сосредоточиться на последнем.

Его прикосновение исчезает, когда открывается дверь, которую я не заметила на стене напротив нас. В комнату просачивается свет, и я щурюсь от яркого вторжения. Высокая, широкоплечая фигура направляется ко мне, не потрудившись закрыть за собой дверь. Еще до того, как я успеваю разглядеть плавные черты его лица, я знаю, кто это.

Адам Мэтьюзз.

Сердце подскакивает, прежде чем затрепетать в груди. Моя и без того раскрасневшаяся кожа нагревается от странного взгляда его темных, леденящих душу голубых глаз, когда он приближается. Один шаг, два шага... Каждый мягкий шаг ощущается как угроза. Его поза кажется такой непринужденной. Я бы никогда не догадалась, какое напряжение скрутилось внутри него, если бы не то, как приглушенный свет отражается от каждого жесткого угла его телосложения. Золотистые струйки подчеркивают каждый изгиб мышц под облегающим костюмом на пуговицах.

Я не знаю, от страха это или от того, что сделал Райф, чтобы запудрить мне мозги, но я не могу удержаться от того, чтобы не съежиться под его ледяным взглядом.

Он останавливается прямо передо мной, его туфли почти задевают носки моих дизайнерских лодочек на каблуках. Он наклоняет голову, глаза сужаются до щелочек, когда он неторопливо рассматривает меня.

– Ты накачал ее наркотиками.

Его голос звучит более отстраненно, чем следовало бы, но низкий звук вибрирует у меня по спине, когда он подтверждает то, что я уже подозревала.

– Просто немного смеси, с которой я экспериментирую.

Рука Райфа опускается на изгиб моей шеи, затем он гладит меня, как кошку. Хрустящий материал его костюма щекочет мне спину, и я съеживаюсь. Это как наждачная бумага для моей сверхчувствительной кожи.

– Если бы я не знал тебя лучше, брат, я бы подумал, что ты звучишь почти разочарованно.

– Разочаровано? Нет. Для этого нужно было бы иметь какие-то ожидания.

Лицо Адама материализуется прямо передо мной, когда он опускается на колени. Его рука поднимается, затем сильные, теплые пальцы сжимают мою челюсть с обеих сторон. Его хватка крепкая, почти неприятная, но когда он медленно наклоняет мою голову, чтобы осмотреть меня поближе, движение на удивление нежное.

Мои веки опускаются, а конечности становятся слишком тяжелыми, когда призрачная дымка застилает уголки зрения, наркотики поселяются в моем кровотоке. Я почти уверена, что единственное, что удерживает мою голову сейчас прямо, - это сила его хватки, потому что остальная часть меня расплавилась от прикосновения к жесткому стулу.

Удивительно, сколько деталей замечаешь в чертах лица человека, когда вас разделяет всего несколько сантиметров пустого пространства. Например, густая мужская щетина вокруг его квадратной челюсти. Я заметила это раньше, но, находясь так близко, я задаюсь вопросом, не из тех ли он мужчин, которые гладко выбриваются каждое утро и отрастают к вечеру. Темно-синие глаза теперь не кажутся такими черными, даже когда они скрыты рядом темных ресниц. Вблизи его оливковая кожа кажется экзотической, и я ловлю себя на желании узнать, откуда он родом. Почему он и его братья все выглядят такими разными.

Странная дрожь пробегает по моей спине, когда он другой рукой перебрасывает мои волосы через плечо. Он наклоняется, осматривая свежую рану, которая все еще слабо пульсирует. Прохладный материал его брюк касается внутренней стороны моих обнаженных бедер, и осознание проносится сквозь меня, когда я понимаю, что он прямо у меня между ног.

Дыхание срывается с моих губ.

Он откидывает голову назад, затем смотрит прямо на меня. Его взгляд опускается к моему горлу, когда я сглатываю.

Что-то смертельное мелькает в его глазах. Кончики пальцев впиваются в мои щеки за долю секунды до того, как он отпускает меня полностью, с такой силой, что моя голова откидывается назад.

Смешок Райфа - единственное, что напоминает мне о его присутствии. Он подходит к подносу вдоль правой стены и ставит свечу.

– Я знал, что ты не сможешь удержаться от наблюдения на ней, но должен сказать, я не ожидал, что ты так быстро присоединишься.

Он указывает на свечи у своих ног, обе теперь незажженные, затем приподнимает бровь, доставая из кармана квадратную зажигалку.

– Не хочешь оказать честь? Лично мне нравится романтический вид пламени свечи, но я думаю, что огонь прямо от зажигалки больше в твоем стиле.

Адам не отрывается от моих ног. Он тоже не сводит с меня глаз.

– С каких это пор тебе нравится сжигать наших сотрудников в Темной комнате? - спрашивает он так небрежно, что можно подумать, что он спрашивает о погоде.

Шаги Райфа приближаются ко мне, звук отдается эхом в барабанных перепонках, когда я думаю о зажигалке, все еще зажатой в его ладони, но я отказываюсь первой отводить взгляд от мужчины прямо передо мной. Того, кто смотрит на меня так, будто видит что-то, чего не видят другие. Как будто я головоломка, которую нужно разгадать, а у него впереди весь чертов день.

Какие бы наркотики мне ни вводили, они уже довели меня до такой степени, что я едва могу держать себя в руках, едва доверяю себе, чтобы говорить, если бы попыталась. Но состязание в гляделки? Тут я могу победить, даже с тяжелыми веками.

Пальцы гладят мои волосы, когда Райф снова устраивается позади меня.

– С Эмми Хайленд, конечно. Просто посмотри на это лицо.

Я вздрагиваю, когда он откидывает мою голову назад, и я почти вынуждена отвести взгляд от Адама. Мне с трудом удается его удержать.

– Так знакомо, ты не находишь? Это жутко, на самом деле.

Черный юмор, пронизанный тоном Райфа, настолько нервирует, что я почти пропускаю его слова. Знакомо?

– Давай, брат. Ты знаешь, что я годами фантазировал об огне на коже этой женщины.

Этой женщины? Какой женщины?

Когда язык скользит по задней части моей шеи, это так неожиданно и дразняще для моей сверхчувствительной кожи, что вырывается сдавленный звук — что-то среднее между стоном и рычанием. На одно опьяняющее мгновение я не могу заставить себя беспокоиться о том, что мужчина, зацикленный на том, чтобы сжечь меня, прикасается ко мне. Не тогда, когда глубокие голубые глаза его брата сверлят меня, тепло тела исходит всего в нескольких сантиметрах от пустоты между моими бедрами, и — дерьмо. Что, черт возьми, Райф мне подсунул? На этот раз звук, который вырывается из моего горла, - это безошибочное рычание.

Райф цокает и наклоняется ближе, пока его дыхание не оказывается у моего уха.

– Ты должна знать, мне нравится, когда ты сопротивляешься.

– Хватит.

Тихое слово рассекает воздух, когда Адам встает.

Его кулак сжимается сбоку, прежде чем он опускает руку в карман и смотрит на Райфа.

Я выиграла.

Я улыбаюсь. Из-за наркотиков я чувствую себя неловко и отстраненно, как будто мое тело мне не принадлежит, но все же. Может быть, состязание в гляделки - не самое большое достижение прямо сейчас, но это все, что у меня есть.

Адам только склоняет голову набок, затем медленно проводит языком по своей полной нижней губе.

Моя улыбка дрогнула.

– Эмми, Эмми, Эмми, - бормочет он.

Задумчиво. Его глубокий, ровный голос привлекает мое внимание так легко, что мои бедра сжимаются. Его глаза прикованы к моим, когда он говорит:

– Развяжи ее.

– Но она подарок для тебя, - издевается Райф, вскидывая руки. – Подарки должны быть завернуты. Честно говоря, это элементарный этикет...

–  Подарок, - повторяет Адам.

Уголок его губ приподнимается, когда он наблюдает за мной, но так же быстро опускаются. Он переводит взгляд на Райфа, выражение его лица становится каменным.

– Развяжи. Ее.

Райф взволнованно вздыхает. И тогда он дергает за веревку на моих запястьях, пока мои руки не опускаются по бокам, мои глаза расширяются. Я опускаю взгляд на свои руки, на линии огрубевшей кожи, опоясывающие область под ними, как браслеты, а затем медленно вытягиваю пальцы.

Я все еще смотрю вниз, в восторге от того, как искра пробегает по кончикам пальцев, когда они касаются мягкой ткани платья, когда глубокий голос Адама затрагивает что-то внизу моего живота.

– Вставай.

Я поднимаю взгляд. Оба брата стоят прямо передо мной. Они смотрят на меня так, словно я цирковой клоун, которого только что представили на сцене, а они - моя аудитория из двух человек, ожидающая развлечения. Ожидающие получить то, за что заплатили.

– Я сказал, вставай, - повторяет Адам.

Я продолжаю тупо смотреть на него.

– Тебя освободили.

Освободили?

Две фигуры формируются возле открытой двери, когда Грифф и Феликс входят в комнату. Они держатся на расстоянии, поскольку тоже ждут моего хода. Ярко-синий галстук-бабочка Феликса ловит свет, когда он прислоняется к стене, скрестив руки на подтяжках, в то время как массивная фигура Гриффа остается неподвижной в дверном проеме, затемняя и без того мрачную комнату.

Я не понимаю. Чего они ожидают, когда вес моего тела кажется слишком тяжелым, чтобы я могла поднять его самостоятельно? Мой язык распух во рту, в горле пересохло, и я боюсь, что если я попытаюсь заговорить, то издам только искаженные звуки. Что я попытаюсь встать и упаду прямо на землю перед ними. Что меня выставят еще более слабой и хрупкой, чем я есть сейчас.

Адам делает шаг вперед. Я пытаюсь поднять голову, чтобы лучше его разглядеть, но чувствую будто к моей шее привязан якорь, который тянет ее вниз. Как будто он знает это, он скользит своими теплыми пальцами под мой подбородок и наклоняет его к себе, пока я не вынуждена смотреть прямо ему в глаза.

Его голос понижается до шепота.

– Разве ты не этого хочешь, Эмми? Быть свободной. Командовать.

Я сглатываю. Этот мужчина даже не знает меня. Так почему же мне кажется, что он видит меня насквозь? Я действительно такая предсказуемая?

Он опускает голову, пока его щетина нежно не царапает мою щеку, и это посылает дрожь по телу.

– Или я тебя переоценил?

Его большая рука скользит от моего подбородка к горлу, его пальцы слегка сжимают.

– Может быть, ты действительно так слаба, как кажешься.

Прежде чем я успеваю ответить, он отстраняется от моего горла. Жар его прикосновений все еще обжигает шею. Мы не одни, но с таким же успехом он может быть единственным мужчиной в комнате. Его лицо каменеет, когда он наблюдает за мной. После долгого, неловкого момента, когда я остаюсь прикованной к своему месту, он стискивает челюсть.

Я по-прежнему не двигаюсь.

Наконец он качает головой, его губы сжимаются в твердую линию, и он выдыхает.

Больше не взглянув в мою сторону, он поворачивается и идет к выходу.

– Не слабая, - невнятно хриплю я.

Слова слетают с моих губ прежде, чем я осознаю, что говорю. Адам останавливается, но остается ко мне спиной.

– Просто пытаюсь почувствовать братьев, с которыми я буду проводить так много времени.

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я могла увидеть острый угол его подбородка, то, как более длинные пряди его волос упали на часть лба, и то, как сузились его глаза.

Он провоцирует меня сделать шаг.

Я отталкиваюсь от стула и морщусь, когда меня охватывает тошнота. Мои ноги подкашиваются, кожа покрывается свежим потом. Я не знаю, сколько у меня есть времени, пока мои колени не подогнутся. Позволив себе упасть, я переношу вес на руки и колени, затем съеживаюсь. Я проясняю выражение лица, прежде чем посмотреть на Адама сквозь тяжелые веки, сбрасываю каблуки и ползу к нему.

Я придумываю это по ходу дела, но им не обязательно это знать. Ему это знать не обязательно.

– Ты хочешь знать, чему я научилась на данный момент? – спрашиваю я, замедляя шаг, чтобы мои дрожащие руки не подогнулись.

Наконец, Адам поворачивается ко мне лицом. Он засовывает руки в карманы, наклоняет голову, но не отвечает.

– Для начала...

Я позволяю своему голосу повиснуть, затем резко поворачиваюсь вправо и вместо этого ползу к Райфу.

Брови Райфа взлетают вверх.

Я борюсь с раздражающим желанием оглянуться через плечо и увидеть выражение лица Адама. Холод пробегает по мне, когда низ платья задирается выше бедер. Добравшись до Райфа, я останавливаюсь и сажусь на ноги. Мое дыхание тяжелое, а кости дрожат, но я пытаюсь не обращать на это внимания, как будто я только что завелась.

Я останавливаю взгляд на карих глазах Райфа.

– Я научилась. – мой фокус расплывается, лицо Райфа двоится, троится.

Я качаю головой и пытаюсь снова.

– Я поняла, что некоторые из вас действительно знают, как подразнить бедную девочку.

Желчь подступает к моему горлу, но даже наркотик не заглушает голос глубоко внутри, связывающий Райфа с Фрэнки. Райф, тот, кто, повидимому, руководит этой операцией. Прямо сейчас, в особняке, наполненном черными стенами и неизвестностью, единственное, в чем я уверена, это в том, что я не покину эту комнату, пока не продам себя дьяволу.

– И никому не нравится, когда его оставляют в подвешенном состоянии...

Я хмурюсь, не уверенная, закончила ли я свое предложение или это последнее слово было произнесено только в моей голове.

Райф косится на меня сверху вниз, поправляет галстук.

– Феликс? Грифф?

Выставив напоказ руку, он дважды щелкает, как будто подзывая дрессированных собак.

– Я полагаю, девушка просит о некотором облегчении.

Он гладит меня по голове.

– Я ничто иное, как самоотверженность.

Мои внутренности переворачиваются, когда тяжелые шаги приближаются сзади меня. Рядом с Райфом появляется Грифф широкого, могучего телосложения, и мое горло сжимается. Он хрустит костяшками пальцев, вытягивает шею, затем делает один длинный шаг ко мне и останавливается.

– Феликс?

Райф смотрит через мое плечо, и я повторяю его движение. Что угодно, лишь бы избежать встречи с Гриффом. Адам все еще стоит позади, засунув руки в карманы, неприятно выглядя таким же спокойным и непринужденным, как всегда, но я стараюсь не смотреть на него.

– Ты меня удивляешь, - продолжает Райф. – Разве ты не хочешь попробовать?

Феликс, все еще прислонившись к стене, только пожимает плечами.

– Нет, не сегодня. Что бы это ни было, — он указывает на меня, делая круговое движение рукой, — я почти уверен, что не хочу в этом участвовать.

Он встречается со мной взглядом и подмигивает.

– Семейная драма. Ничего личного.

Его слова звучат у меня в ушах, как косяк рыб, мчится бесконечными кругами.

Райф раздражается.

– Поступай как знаешь.

Огромная рука сжимает мою шею, и меня дергают в вертикальное положение. Я задыхаюсь, боль пронзает меня, но звук застревает в горле. Колени подгибаются от собственного веса, и Грифф подходит ближе, затем переворачивает мое тело так, что он оказывается прямо у меня за спиной. Что-то длинное и толстое трется о мою спину, и я зажмуриваю глаза. Этот ублюдок возбуждается из-за этого.

Когда я открываю глаза, Райф устраивается на единственном стальном стуле в центре комнаты. Он вытягивает ноги, затем откидывается назад и сцепляет руки за головой.

Он улыбается мне.

– Места в первом ряду и все такое.

Жар поднимается по моей груди, шее, щеках. Я не могу заставить себя посмотреть на Адама. Не знаю почему — я уверена, что ему это нравится так же, как и остальным, если не больше. В конце концов, он один из них. Но по какой-то нелепой причине мне неловко сознавать, что он смотрит. Мужчина, который так сильно хочет увидеть, как я сломаюсь.

Грифф сжимает крепче, затем еще крепче, пока я не начинаю с трудом втягивать воздух, тогда он наклоняется вперед и снова прижимается ко мне.

Я стискиваю зубы, но не сопротивляюсь. В любом случае, в таком состоянии у меня не было бы шансов. Я подписалась на это не просто так, и я никуда не уйду, пока не найду свою сестру — даже если это означает позволить им думать, что они опозорили и сломали меня в процессе.

Наслаждайся шоу, Адам Мэтьюзз.

Наконец, я перевожу взгляд на мужчину, о котором идет речь. Обманываю я себя или нет, но есть что-то вдохновляющее в том, чтобы сказать себе, что я позволяю этому случиться.

Адам ничего не выдает, выражение его лица - твердая стена, но я получаю некоторое удовлетворение, зная, что он видит вызов в моих глазах.

Грифф отпускает мое горло, чтобы обхватить за талию, и я задыхаюсь, когда прохладный воздух наполняет легкие. Прежде чем я успеваю перевести дыхание, он задирает платье и сжимает мою голую задницу достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Я издаю болезненный звук, но быстро превращаю его в стон.

– Тебе это нравится, да? Немного боли в дополнение к твоему удовольствию.

Это первые слова, которые Грифф когда-либо произносил при мне, и от их грубого звука у меня по коже бегут мурашки.

Я подавляю отвращение, небрежно прижимаясь к нему задницей.

– Мне нравится все, что ты мне даешь, - искажаю я.

Грифф стонет, затем сжимает мою грудную клетку своими руками. На этот раз я не могу сдержать вздрагивания, но требуется всего секунда, чтобы восстановить выражение лица. Он прижимается носом к изгибу моей шеи, затем кусает. Сильно. Я прикусываю язык, прежде чем сорвусь с визгом.

Ублюдок.

– И это? – бормочет Грифф, его дыхание становится тяжелым, когда он слизывает свежую боль своим слизистым языком. – Я, блядь, знаю, что тебе это нравится.

– Мммм.

Кажется, я начинаю раскачиваться, но затем появляются его пальцы, когда он грубо потирает мои плечи, поддерживая меня в процессе. Я наклоняю голову, чтобы получше рассмотреть его руку, желая вонзить зубы в кожу и посмотреть, как ему это нравится. Желая увидеть, как он корчится от боли. Корчиться на полу. Умоляет меня остановиться.

Он сдвигает мои стринги в сторону и проводит пальцами по обнаженной щели, затем останавливается между ягодицами.

– Черт, я собираюсь насладиться этим.

Он прижимает два толстых пальца к единственному месту, к которому я никогда не позволяла прикасаться мужчине.

Как только я набираю полные легкие воздуха, чтобы подготовиться к боли, Адам направляется ко мне. Грифф замирает, но не отпускает меня.

Каждый медленный, размеренный шаг сделан намеренно — то ли для того, чтобы помучить мои нервы, то ли разозлить Гриффа, я не могу быть уверена. Вероятно, и то, и другое. Адам останавливается, когда оказывается достаточно близко, моя грудь касается тепла его рубашки. Я поднимаю подбородок, сжимаю челюсть, и он опускает голову, когда его взгляд опускается к моим губам.

– Так это то, что тебе нравится? – мягко спрашивает Адам, его голос слишком спокоен, слишком успокаивающий.

Хватка Гриффа вокруг моей талии усиливается, подтверждая свои права, но Адам поднимает руку и медленно убирает волосы с моих глаз, как будто мы с ним совершенно одни. Его темные глаза порхают туда-сюда между моими, изучая. Ожидая моего ответа.

– Да, - лгу я, мой голос похож на слабый шепот.

Он кивает, затем наклоняется ближе. Поворачивает голову. Прижимается губами к моей шее так нежно, что я бы не была уверена, что он вообще прикасается ко мне, если бы не его горячее дыхание на моей коже.

Осознание пронзает, и дрожь сотрясает мое тело.

– И ты уверена? – бормочет он.

Рука в моих волосах проходит мимо изгиба челюсти и мягко опускается на другую сторону шеи.

У меня сводит живот, от его прикосновения пульсирует каждая жилка внутри.

– Ммм.

Я едва осознаю, что говорю, только то, что его ласки гипнотизируют. Моя голова откидывается на грудь Гриффа. Отвращение слегка отрезвляет меня, когда Грифф шлепает меня по заднице. Моя голова снова вскидывается, и я обнаруживаю, что Адам смотрит прямо на меня. Едва заметная улыбка растягивает уголок его губ, в голубых глазах мелькает веселье.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, затем оттягивает ее вниз.

– Просто...

Отпуская мою губу, он наклоняется достаточно, чтобы обхватить обеими теплыми руками мои обнаженные бедра, поднимаясь выше, выше.

– Нравится.

Выше.

– Это?

Когда его пальцы дразнят край моих трусиков, Грифф хрюкает и снова вжимается в мою спину. Я пытаюсь скрыть отвращение со своего лица, но кривая улыбка Адама дергается, и я знаю, что потерпела неудачу.

Я прищуриваюсь и пристально смотрю на него сверху вниз.

– Да, - наконец выдавливаю я, затем добавляю страстные нотки в свой голос, когда повторяю: – Просто так.

Глаза Адама закрываются, и он издает хриплый стон, от этого сексуального звука у меня по рукам бегут мурашки. Его пальцы сжимают верхнюю часть моих бедер, когда он снова наклоняется ко мне, затем покусывает мочку моего уха. Я ахаю, и он хватает меня за волосы, одним грубым движением откидывает мою голову назад. Моя голова кружится, когда по коже пробегают мурашки.

– Чушьсобачья.

Это одно слово, состоящее из двух слогов, и произнесено таким тихим шепотом, что только я могу его услышать. Но с таким же успехом это может быть пощечиной мне перед лицом открывающейся правды. Мои глаза расширяются, но я не говорю ни слова.

Я слишком боюсь, что дрожащий голос будет моим признанием.

– Леса прекрасны, темны и глубоки.

– Леса прекрасны, темны и глубоки.

Но мне нужно сдержать обещания и пройти много миль, прежде чем я усну.

—Роберт Фрост

Я никогда на самом деле не слышала, как взводится выкидной нож, но внезапно, резкий шорох движения пронзает тихую комнату с силой взводимого курка. Мое дыхание сбивается, когда я смотрю в сторону звука. В сторону Адама.

Он отдалился от меня, одна рука в кармане, другая лениво щелкает оружием, открывая и закрывая его. Движения такие плавные, такие непринужденные, как будто нож - это больше, чем инструмент. Это часть его, продолжение конечностей. У меня по спине бегут мурашки, когда я наблюдаю за ним. Выражение лица задумчивое, широкие плечи расслаблены.

Мое внимание привлекает серебряное лезвие. Оно длиннее, чем я ожидала. Заточено до совершенства. Смертоносно.

Желудок сжимается, когда мои глаза — все еще опущенные, как будто ресницы сделаны из кирпича — поднимаются на него. Я сглатываю сквозь пересохшее горло.

– Для чего это?

Одна бровь приподнимается, затем его взгляд падает на нож, как будто он замечает его впервые. Игнорируя меня, он опускает руку и кивает в сторону Гриффа, чьи руки распускаются, прежде чем он начинает ощупывать меня. Он обхватывает одну грудь левой рукой и душит меня правой. Я брызгаю слюной, мой рот разинут, когда я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздух.

Господи. В движениях Гриффа нет ничего чувственного. Он долбаная машина, бесчеловечная и механическая.

Рука на моей груди скользит вниз, пока вместо этого он не обхватывает меня между бедер. Он поднимает меня с земли и трется своей эрекцией о мою задницу.

Мое лицо краснеет, когда я хватаюсь за те крохи воздуха, которые мне удается глотать между сжатиями. Я в замешательстве смотрю на Адама, хотя винить в этом могу только себя. Я не знаю, чего я от него ожидала.

Адам изучает каждый сантиметр моего тела. Он складывает руки на груди, потирает подбородок большим пальцем, наклоняет голову.

– Кто ты, Эмми Хайленд?

Хватка Гриффа на моей шее ослабевает ровно настолько, чтобы я могла ответить. Как только биение в груди успокаивается, я поднимаю свои широко раскрытые глаза на Адама.

– Ч-что ты имеешь в виду? Ты знаешь, кто я. — Я моргаю, чтобы прояснить двоящееся зрение. — Ты только что сказал это — Эмми Хайленд.

Пальцы Гриффа блуждают между моих бедер к моей заднице. Он снова оттягивает трусики в сторону, его дыхание превращается в громкие, тяжелые вздохи у моего плеча.

Я закрываю глаза всего на секунду, тяжело сглатывая.

Адам качает головой.

– Кто ты?

Когда Грифф тычет кончиком сухого пальца мне между ягодиц, я прикусываю язык достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус металла.

Боль пронзает меня, когда он толкается чуть дальше, и мои глаза слезятся.

Глубокое желание причинить боль этому сукиному сыну поднимается к горлу. Даже в этом одурманенном состоянии мне хочется развернуться и вонзить свои острые ногти в его яйца.

Вместо этого я напоминаю себе, зачем я здесь, и выдавливаю из себя ответ.

– Двадцать лет. Просто девушка.

Я делаю паузу, концентрируясь на том, чтобы связать свои слова воедино, чтобы перестать говорить невнятно.

– Официантка. Никто.

– Ты зря тратишь время.

Темные глаза Адама пристально смотрят на меня, пока он двигает челюстью.

– Нет ничего более нечестного, чем слова.

С тяжелым ворчанием Грифф облизывает тыльную сторону моего уха, погружая палец глубже. Мои ноги подкашиваются, а на лбу выступает пот. Единственное, что помогает преодолеть жгучую боль, - это представлять все способы, которыми я хочу причинить ему боль, поцарапать его, вцепиться в него когтями, пока красное не затуманит мой взор. И бессмысленный, настойчивый вопрос Адама, когда он наблюдает за всем происходящим, только разжигает мой гнев еще жарче.

– Ч-что ты хочешь от м-меня?

Я едва справляюсь, не сводя с него глаз.

Он делает шаг вперед. Затем еще один. Его волосы касаются моего лба, когда он наклоняется и мягко говорит:

– Чего я хочу? – его пальцы медленно касаются изгиба моей шеи. – Я хочу, чтобы ты показала мне. Покажи мне, кто ты, маленькая мышка.

Без предупреждения Грифф погружает свой палец глубже в меня, затем одним движением вынимает. Подавляя дрожь, я не оглядываюсь, когда этот засранец хватает меня за плечи с обеих сторон, его тупые ногти впиваются в мои ключицы.

Его собственническая хватка проникает в мои поры, и что-то маленькое внутри меня увядает.

В этот момент я принадлежу ему.

Они все так делают.

Треск последней нити моего контроля, разрывающейся пополам, в тысячу раз хуже любого физического урона, который Грифф может нанести мне в этой комнате. Бабочки порхают в животе, кружась так быстро, что я кружусь вместе с ними, и с таким же успехом я могла бы свисать с крыши одного из лучших небоскребов Нью-Йорка, держась лишь мизинцем.

Большие карие глаза моей сестры всплывают в сознании. Ее заразительная улыбка. Громкий смех, от которого кружатся головы. Цветочный шампунь, напоминающий о диких садах весной. Тупая боль пронзает мою бешено колотящуюся грудь.

Наблюдая за Адамом, я знаю, что мне нужно делать. Есть один способ показать ему и его братьям, что я хочу этого. Это либо он, либо Грифф, и я ни за что не собираюсь делать это с последним.

Высвобождаясь из хватки Гриффа, я не отрываю взгляда от Адама и опускаюсь на колени. Секунду я раскачиваюсь, упираясь одной рукой в пол, прежде чем обрести равновесие. Как только я выравниваюсь, я выпрямляюсь и намеренно облизываю губы, надеясь, что моя соблазнительная сторона понравится ему. Его брови хмурятся, но он ничего не говорит. Я поднимаю свои тяжелые руки к его поясу, расстегивая его дрожащими руками. Я делала это достаточно много раз раньше, но никогда в комнате, полной наблюдающих мужчин.

Никогда с таким мужчиной, как этот.

Я неловко расстегиваю его ремень, затем расстегиваю молнию. Я слышу тихий свист из середины комнаты, где сидит Райф. Мое дыхание учащается, нервы сжимают желудок, пока я не чувствую тошноту. Как только я начинаю просовывать пальцы в брюки Адама, сильная рука обхватывает мое запястье, останавливая меня.

Я поднимаю на него взгляд, мои губы приоткрываются в безмолвном вопросе.

Это то, чего он хочет, не так ли?

Когда я пытаюсь снова, его хватка болезненно усиливается. Он скрежещет зубами, едва заметно качает головой, что очень похоже на предупреждение.

– Кто. Ты.

Именно тогда я замечаю кончик черной рукоятки ножа, торчащий из кармана его брюк, всего в нескольких сантиметрах от моих пальцев. Мой взгляд возвращается к нему, биение в груди учащается. Его хватка остается твердой, но в глазах пляшет вызов.

Он точно знает, что я видела. То, что в пределах моей досягаемости.

Мое горло сжимается, когда Грифф опускается на колени позади меня, прижимаясь животом к моей спине.

– Ты хочешь наблюдать за Адамом, пока я внутри тебя? Это все?

Он прижимается подбородком к моей голове и скользит потными руками по внешней стороне моих бедер, потирая вверх и вниз.

– Ммм. Ты будешь умолять об этом, когда я тебя трахну, не так ли? – его голос низкий, хриплый и безумный, как у одержимого, и я испытываю облегчение от того, что не могу видеть выражение его глаз прямо сейчас.

– Опустись на колени, вот так, твой рот широко открыт для меня.

Кровь закипает у меня под кожей. Образы того, что я действительно хотела бы сделать с его членом, всплывают на поверхность и заставляют мои губы скривиться. Если он когда-нибудь поднимал руку на Фрэнки... У меня звенит в ушах, и я задаюсь вопросом, от наркотиков это или от нарастающей во мне ярости.

Адам приподнимает бровь, темное веселье мелькает в его глазах, когда он оценивает выражение моего лица. Мой взгляд возвращается к его карману, пальцы горят от зуда, который я не могу объяснить. Адам действительно позволил бы мне схватить оружие? Или это часть тестирования? Я наклоняю запястье к ножу, чтобы проверить, и его хватка слегка ослабевает.

Поток воздуха вырывается из моих губ.

Грифф скользит своим языком от моего плеча к уху.

– Интересно, как быстро я смогу заставить тебя кричать, – его слова путаются между тяжелыми вдохами. – Минуты? Секунды?

Он убирает одну руку с моего бедра. Резкое жужжание молнии ударяет по ушам. Его большой палец проскальзывает под мои трусики, дергает, пока материал не впивается в кожу, и срывает их с меня. Я резко втягиваю воздух, не в силах оторвать глаз от черной рукоятки, которая дразнит меня.

Я никогда раньше не держала нож в качестве оружия. С намерением причинить вред, увидеть, как прольется настоящая кровь. И когда руки Гриффа хватают меня за бедра, отбрасывая назад и усаживая к себе на колени, как куклу, которой я должна быть, желание неуклонно разливается по моим венам.

Я не могу пройти через это, не могу рисковать потерять единственную ниточку к моей сестре. Но я, конечно, могу представить это так же живо, как чернила, разбрызганные по моим картинам.

Мои вены превращаются в лед, когда я чувствую это — эрекция Гриффа, поглаживающая мою воспаленную задницу, затем опускающаяся между ягодиц. Он устраивает меня так, чтобы мои ноги были раздвинуты на его широких коленях, мой вес приходится на дрожащие ноги, а не на него, и толкает меня в спину, так что я наклоняюсь вперед. Я едва успеваю ухватиться руками за лодыжки Адама, прежде чем мое лицо ударяется о землю.

Черные точки затуманивают фокус, сливаясь вместе, затем рассеиваясь в стороны, и мои похожие на лапшу локти почти подгибаются.

Смешок Райфа эхом разносится по тихой комнате. Когда я оглядываюсь, Феликс уже ушел. Слишком скучный вечер для него, я полагаю.

Я изо всех сил пытаюсь поднять голову, обнаруживая Адама как раз вовремя, чтобы увидеть, как он небрежно засовывает руки в карманы, затем понемногу поднимает нож все выше. Я перевожу прищуренные глаза на его лицо, и губы красивого ублюдка подергиваются. Он действительно верит, что я достану нож, прежде чем доведу своё представление до конца.

Пока Грифф выравнивает мои бедра, я бросаю на Адама последний, недоверчивый взгляд, затем глубоко вдыхаю и беру себя в руки.

Грифф склоняется надо мной, его огромные плечи согревают мою спину, его зубы находят мое ухо, когда он обнюхивает меня.

– Ты знаешь, - стонет он сквозь прерывистое ворчание, проскальзывая внутрь ровно настолько, чтобы мои глаза зажмурились от угрозы разреветься. – Я чертовски ненавижу то, как ты пахнешь. Что такого в том, что от наших недавних сотрудников так пахнет?

Он делает паузу, чтобы обхватить рукой мое горло, и я открываю глаза.

Жду, когда остальная часть боли обрушится на меня.

Готова, как никогда.

Я поднимаю подбородок, убеждаясь, что Адам видит меня всю. Мое непоколебимое выражение лица. Просто то, какая я на самом деле хрупкая.

Челюсть Адама сводит, всякое веселье начисто исчезает с лица. Его ноздри раздуваются, когда он переводит взгляд с Гриффа на меня и обратно, как будто только сейчас осознав, что я не собираюсь останавливать его брата. Что меня действительно собираются трахнуть, в прямом и переносном смысле.

– Ненавижу твои черные волосы, твои сияющие глаза, а теперь еще и этот гребаный запах, - повторяет Грифф, душа меня ровно настолько, чтобы легкие сжались от угрозы потери воздуха. – Как какое-то хипповое, цветочное дерьмо...

Тяжелый стук в моих ушах заглушает его голос, волны маниакальной энергии вибрируют от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног.

Цветочный.

Он бормочет что-то еще, впиваясь в мое горло, пока с моего лица не исчезают все следы чувств, слова про этот особый аромат, издаваемые его дрожащим голосом, - все, что я слышу на повторе.

Запах Фрэнки.

Я едва замечаю, как поток свежего воздуха вливается в мои легкие, потная хватка внезапно исчезает с моей шеи, прежде чем я поднимаюсь, и моя рука сжимается вокруг теплой рукоятки в кармане Адама. Черт, мышцы превратились в кашу под моим весом, а зрение затуманивается из-за ярости и наркотиков. Но я переворачиваю нож так, чтобы его острие было направлено мне за спину, и режу вслепую там, где тепло тела Гриффа касается моей спины.

Из-за моего плеча доносится искаженный шум. Я делаю несколько глубоких вдохов, но сдаюсь, когда им не удается успокоить мое бешеное сердцебиение.

Наконец, я оглядываюсь назад.

Адам возвышается надо мной, его голубые глаза такие темные и холодные, каких я никогда не видела. Он держит Гриффа в удушающем захвате, менее чем в метре от меня. Я была права — даже с красным лицом и нехваткой воздуха, глаза Гриффа дикие, бешеные. И зациклены на мне. Мои волосы встают дыбом, на руках и ногах появляются мурашки.

Хотя его лицо ничего не выдает, мышцы на предплечьях Адама напрягаются, когда он усиливает хватку, пока внезапно Грифф не старается вырваться из нее. Его глаза стекленеют, затем превращаются в знакомые мне черные дыры. Адам немного ослабляет хватку, и Грифф борется за то немногое, что может вдохнуть. Несмотря на вздувающиеся вены на его шее, когда он теряет больше кислорода, чем получает, выражение его лица сменяется раздражением, даже нетерпением. Ни капли страха. Почти как будто он привык к такого рода предупреждениям.

Его глаза превращаются в щелочки, когда он переводит их на меня, руки обхватывают запястье Адама, и всплеск красного цвета притягивает мой взгляд чуть выше его локтя. Это не большая капля, но легкий слой крови стекает с неровного пореза, и это вызывает во мне удивительный трепет удовлетворения.

В конце концов, Адам отпускает своего брата и отступает назад, так что я снова оказываюсь зажатой между ними. Пока Грифф хватает ртом воздух, лед на лице Адама тает. Он неторопливо разглаживает рубашку, поправляет закатанные рукава.

Напряжение волнами накатывает на Гриффа, когда он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз. Дыхание выравнивается, но гневный румянец окрашивает лицо. Его плечи напрягаются, и на секунду я уверена, он собирается броситься на меня, но Адам останавливает его одним взглядом.

– Ты, блядь, успокоишься, прежде чем двинешься, – голос Адама низкий, контролируемый.

Грифф достает темно-красный носовой платок из нагрудного кармана и прижимает его к ране. Он направляет свой испепеляющий взгляд поверх моей головы, на Адама. Его лицо становится хмурым, но он заправляет себя обратно в брюки и застегивает молнию. Он смотрит на меня, проводит языком по верхним зубам.

– Ты любишь кровь, не так ли?

Он подходит ближе, пока его ботинок не касается моего колена.

– Я запомню это, когда этот спустит тебя с поводка.

Он кивает в сторону Адама, затем качает головой и отступает. Он разворачивается, когда достигает двери, и выходит, не сказав больше ни слова.

В моих ушах все еще стучит, когда Адам опускает взгляд на меня. Он наклоняется, опускаясь на колени, и поднимает свой взгляд на меня. В тяжелой тишине я жду — чего, я не знаю. Его одобрения? Чтобы он вышвырнул меня?

Его рот едва заметно кривится.

– Неплохо для мыши.

Мои брови хмурятся при повторном использовании этого прозвища, но пульс только учащается, когда он продолжает смотреть на меня. Анализирует меня.

Его глаза скользят вниз, останавливаясь на моем бедре. Кадык подпрыгивает, и мускул на челюсти напрягается раз, другой. Мои губы приоткрываются, но затем я смотрю вниз, чтобы увидеть самой. Требуется секунда, чтобы зрение сфокусировалось. Гладкая малиновая линия украшает внешнюю сторону бедра. Это смелый оттенок красного, похожий на тот, которым я бы рисовала. Густой на белом холсте моей кожи, драматично изгибающийся в уголках. Я даже не поняла, что порезалась.

Я вздрагиваю от колющей боли, когда Адам медленно проводит пальцем по открытому порезу, но он не отстраняется, и я тоже. Его глаза прикованы к ране, а мои - к загипнотизированному выражению его лица. Он закрывает глаза, его рука обвивается вокруг моей ноги и согревает кожу. Выражение его лица искажено болью, хватка сжимается, как будто он заставляет себя остановиться.

Он не смотрит на меня, когда резко встает. У меня вырывается прерывистое дыхание, кожа холодеет от отсутствия его прикосновений. Как и Грифф, он поворачивается к выходу.

– Приведи себя в порядок, - бормочет он, раздражение срывается в его голосе.

Потом он уходит.

Медленный, драматичный хлопок наполняет комнату, заставляя меня вздрогнуть. Я неуверенно поворачиваю голову и вижу, что Райф поднимается со стула. В какой-то момент я совсем забыла о нем. Он идет ко мне, все еще хлопая при каждом шаге, пока не останавливается передо мной.

– Ну, я, конечно, не ожидал, что это произойдет, хотя, думаю, я должен похвалить тебя.

Он сияет, оглядывая меня с ног до головы.

– Стоит каждого пенни.

Он протягивает руку. Через мгновение я беру ее, позволяя осторожно поднять меня на ноги.

Мои колени подкашиваются, прилив осознания все еще пульсирует под кожей, и на этот раз у меня нет оправдания. Как бы мне ни хотелось притворяться, что это не так, я бы никого не обманула, если бы попыталась.

Я думаю, мы все знаем, что, в конце концов, влияние наркотика на меня имело мало общего с потерей рассудка.

– Так что рухни. Рассыпься.

– Так что рухни. Рассыпься.

Это не твоя гибель. Это твое рождение.

—Н. Э.

Я заворачиваю мокрые волосы в полотенце, надеваю халат и выхожу из ванной. Спальня, в которую Райф привел меня с Обри, расположена в глубине женской половины и соответствует остальной части особняка своей одержимостью всем черным. Неудивительно, что центральным элементом служит огромная кровать, хотя я не ожидала увидеть прозрачный балдахин, отодвинутый кружевными лентами с обеих сторон.

Подходит для принцессы. Или для гарема дьявола.

Конечности все еще дрожат после событий в Темной комнате ранее этим вечером. Я смотрю вниз и поднимаю ногу. Рана свежая, достаточно кровоточащая, чтобы заставлять меня морщиться каждый раз, когда шелковый халат касается ее, но она выглядит неправильно без красного. Порванная кожа имеет бледный, выцветший оттенок розового, как отслуживший свой срок слой губной помады или выцветшая картина.

Жар заливает живот, когда я вновь вспоминаю большую руку Адама, обвившуюся вокруг моего бедра. То, как напряглись мышцы его руки, когда он сжал ногу. Его темно-синие глаза потемнели, когда он поглаживал рану. Дрожь пробегает по мне, и я говорю себе, что это всего лишь от страха.

Что за мужчина так очарован видом крови? Что это говорит о том, что он за человек? Что еще более важно, на что он способен?

Я выдыхаю и поднимаю взгляд к потолку, скрывая рану из виду. Чувство вины скручивается в животе, когда прищуренные глаза мамы вспыхивают в сознании, ее потрескавшиеся губы кривятся в неприкрытом отвращении, когда она нависает надо мной. Я пытаюсь проглотить нежелательный стыд обратно. Несмотря на то, что он застрял, как твердый ком в горле, потому что часть меня знает, что она права насчет меня. Часть меня всегда знала. Возможно, у меня нет права голоса по поводу тревожных образов, которые заползают в мозг и требуют, чтобы их выпустили, но, как часто напоминала мне мама, у меня есть право голоса по поводу того, чтобы поддаваться их искушению.

Я та, кто берет кисть. Обмакивает ее в малиновый, рубиновый и карамельно-яблочно-красный цвета. Отключает голос разума, пока все, что я знаю, - это опьяняющий оттенок безумия. Это я несу ответственность за ужасные изображения в моем альбоме для рисования, на которые мама наткнулась в тот день. И на следующий. Однажды, когда мне было семь и я впервые открыла для себя искусство с помощью ее бордовых тюбиков с губной помадой, она сказала: Ты никогда не будешь дочерью Господа, и ты никогда не будешь моей дочерью.

Пальцы постукивают по ноге, прежде чем хватаются за халат, когда их охватывает тревога. Они жаждут освобождения так же сильно, как и я.

Нет. Я прочищаю горло, высвобождаю материал из мертвой хватки. Это всего лишь немного краски.

Я совсем не похожа на Адама.

Я не похожа ни на кого из них.

Одергивая халат и поправляя пояс, я брожу по спальне. Глаза перебегают из одного угла в другой, пытаясь уловить любые детали, которые могут оказаться полезными. Я здесь только ради Фрэнки, и я отказываюсь впускать в голову кого-либо из братьев Мэтьюзз, пока я здесь.

Если судить по всему остальному дому, то могу почти гарантировать, что все спальни в женском крыле одинаковы. Проходит секунда, прежде чем я замечаю, что здесь нет окон. Я подхожу к единственному шкафу в комнате и открываю дверцу. Такой же большой, как огромная ванная, он тщательно организован. Дорогое на вид черное белье и шелковые ночные рубашки выстроились вдоль левой вешалки, в то время как справа от меня висит ряд платьев, идентичных тому, которое я надела сегодня. На стеллажах хранятся шесть дополнительных пар дизайнерских туфель на каблуках.

Вот и все. Единственные вещи, которыми я буду владеть, пока играю в их маленькую куклу.

Я подкрадываюсь к входной двери, поворачиваю ручку и приоткрываю ее. Выглядывая через сантиметр свободного пространства, я бросаю взгляд вдоль коридора, в обе стороны. Слева от меня есть по крайней мере одна камера, и я отчетливо вижу две в правом конце. Сглотнув, я осторожно закрываю дверь и поворачиваюсь, прислоняясь спиной к прохладному дереву. Завтра я запомню все видимые камеры в этом особняке. Завтра, когда сядет солнце и погаснет свет, я выясню, что скрывают Мэтьюзз.

Если я доживу.

Когда Стелла вызывает меня на следующее утро, Обри уже одела и подготовила меня.

Пока она делала мне макияж, я почти напрямик спросила ее, претендовал ли Грифф на Фрэнки. Я не могла перестать задаваться этим вопросом с тех пор, как он упомянул цветочный аромат сестры. Но, конечно, Обри бы не ответила на подобный вопрос, поэтому вместо этого я ограничилась вопросом:

– Как Грифф решает, на кого он хочет претендовать?

Она сообщила мне, что он никогда не пропускает тестирование новичков в Темной комнате, но, как она сказала накануне вечером, им обычно нравится то, что нравится ему.

Это успокоило меня в то время. Его короткое пребывание в Темной комнате с Фрэнки, вероятно, объясняло, почему он узнал на мне ее шампунь. Но мои нервы снова расшатываются, когда Обри откидывается на спинку своего стула и смотрит, как Стелла уводит меня из спа-центра в сторону столовой Мэтьюзз.

Длинные ноги Стеллы делают быстрые шаги, и я изо всех сил стараюсь не отставать. Она смотрит прямо перед собой.

– Как только на тебя заявят права, твой хозяин должен стать твоим единственным центром внимания.

Я киваю, она и не ждет словесного ответа.

– У тебя будут основные обязанности по дому, как и у остальных девочек, но твой хозяин всегда имеет приоритет. Ты оставишь свои другие обязанности, как только он позовет тебя. Ты понимаешь?

Я снова киваю.

Она останавливается, как только мы подходим к гостиной, затем поворачивается ко мне и выдыхает. Ее глаза сияют, когда она улыбается.

– Это важный день для тебя, Эмми. Ты готова?

Я могу только продолжать кивать, потому что, если я скажу да вслух, боюсь, что голос прорвется сквозь ложь. В некотором смысле, я готова. Даже нетерпелива. Каждый шаг приближает меня к поиску сестры. Каждый шаг приближает к тому, чтобы выбраться отсюда.

Я провела прошлую ночь без сна в чужой постели, пытаясь разыграть все сценарии того, как могло бы пройти это утро. Кто мог бы заявить на меня права. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но нет никакого способа игнорировать инстинкт, горящий глубоко в моем нутре, что Райф заявил права на Фрэнки. Из всех братьев она бы выбрала именно его, и внешне она идеально соответствует его стереотипу.

Но что бы он сделал, узнав, что Фрэнки не такой послушный, скромный сабмиссив, как Стелла? Однажды он увидел ее огонь, ее крылья. Как далеко на самом деле зайдет такой Мэтьюзз, как Райф, чтобы приручить своих слуг? Или, более того, наказать их?

Я сглатываю ком в горле. Есть только один способ выяснить.

Стелла протягивает руку и нежно сжимает мои плечи.

– Ну, тогда. Пойдем познакомимся с твоим хозяином.

Как и ожидалось, столовая освещена, как глубокая пещера. Не имеет значения, что сейчас дневное время, здесь, как и в комнатах девочек, нет окон, пропускающих солнечный свет. Все это напоминает дежавю. Каждый из Мэтьюззов расположился вокруг обеденного стола точно так же, как они сидели, когда я встретила их прошлой ночью. Феликс сидит на левом конце, Грифф - на правом. Райф и Адам сидят бок о бок напротив меня.

Меня охватывает беспокойство. Я не ожидала, что все они будут здесь ради этого. Означает ли это, что я должна обслуживать всех четверых, как Обри?

Непреодолимое искушение взглянуть на Адама сдавливает грудь. Всего один взгляд. Один взгляд на выражение его лица, чтобы уловить проблеск его отношения ко мне после Темной комнаты. Бездумно осматривая остальных, я краем глаза различаю фигуру Адама. Но этого недостаточно. Сцепив руки перед собой, я поднимаю подбородок и вместо этого смотрю Райфу в глаза. Он тот, кто мне нужен.

За исключением того, что на нем почти невозможно сосредоточиться.

Я ощущаю тяжелый взгляд Адама, который оставляет теплый след на моей коже. Он не говорит ни слова. Не ерзает на стуле и не здоровается со мной. Ему не нужно. Пульсирующая энергия с жужжанием исходит от его тела, перепрыгивая между нами, как электрическая цепь, застрявшая в петле. Она вибрирует в моих костях, как будто жесткие линии его тела снова прижимаются ко мне. Его сильная рука обнимает мою челюсть. Теплые пальцы перебирают волосы у меня на шее. Губы мягко скользят по моему горлу.

– Хорошо спалось? – вопрос Райфа звучит насмешливо, когда он переводит взгляд с меня на Адама.

Я прочищаю горло.

– Да.

Он ухмыляется.

– Потрясающе. Стелла?

Нежные пальцы переплетаются с моими, и Стелла ведет меня к Мэтьюззам. В центре обеденного стола стоит сервировочный поднос с куполообразной крышкой из нержавеющей стали. Я перевожу взгляд с подноса на Стеллу, мои брови хмурятся, но она просто улыбается.

– Одиннадцать минут, - говорит Феликс слева от меня, поглядывая на свои часы. – Нет времени на игры.

Райф машет рукой.

– Ерунда, – его губы изгибаются, когда он медленно рассматривает меня с головы до высоких каблуков. – Всегда есть время для игр.

– На колени, шлюха.

Грубая команда исходит от Гриффа. Когда я смотрю на него, его глаза черны, а губа искривлена. Я продолжаю стоять, и он проводит пальцем по своему локтю, где, я знаю, под костюмом остался порез.

– У тебя проблемы со слухом? Шлюха.

Ритмичный тук-тук-тук привлекает мой взгляд через стол. Адам откидывается на спинку своего сиденья, несколько верхних пуговиц его черной рубашки расстегнуты, ноги вытянуты. Его взгляд прикован к серебряному подносу между нами, челюсть напряжена, когда он продолжает методично постукивать пальцем по столу.

– На колени, - рявкает Грифф. – Сейчас.

Задрав подбородок, я падаю на колени и бросаю взгляд на Гриффа.

– Лучше?

Он приподнимает бровь.

– Пока.

– Хм, – Райф склоняет голову набок, пристально глядя на меня. – Да, ты прав. Она действительно выглядит там, внизу, намного лучше. Стелла, если ты не возражаешь?

– Да, хозяин.

Стелла обходит меня, чтобы дотянуться до куполообразной крышки подноса. Она поднимает ее и откладывает в сторону, обнажая единственный тонкий шарф. Золотой шарф.

– Поздравляю, Эмми, - мягко говорит Стелла, забирая шарф и завязывая его вокруг моей шеи. – Райф Мэтьюзз официально твой новый хозяин.

Ноги тяжелеют, заставляя меня радоваться, что я не стою. Желудок трепещет от неожиданности, смешанной с тревогой. Идея, что Райф станет моим хозяином, и сам момент, когда это становится реальностью, вызывают совершенно разные чувства. Это кажется слишком быстрым. Слишком неожиданным. Слишком легким. Обри, возможно, сказала, что в какой-то момент он претендует почти на всех, но прошлой ночью в Темной комнате казалось, что ему было наплевать на то, действительно ли он будет владеть мной. Не тогда, когда он подложил меня под своих братьев для "облегчения".

Я перевожу взгляд обратно на Райфа, надеясь скрыть свое подозрение.

Широкая улыбка растягивается на остром лице. Грязно-светлые волосы идеально уложены, костюм накрахмален, руки сложены перед собой.

– Ну, тебе нечего сказать, милая? Разве ты не так же довольна, как и я?

Требуется секунда, чтобы вспомнить о моей цели здесь, взять себя в руки. Слишком просто или нет, Райф - мой ключ к Фрэнки, и я была бы дурой, если бы не воспользовалась обстоятельствами. Пока Райф спокойно ждет моего ответа, тук-тук-тук по столу становится громче, быстрее.

Я расправляю плечи.

– Я более чем довольна. Я горю желанием служить вам.

Я не знаю, почему я это делаю, но мой взгляд перемещается на Адама, как будто он притягивает меня магнитом. Впервые за это утро он отрывает свое внимание от теперь уже пустого подноса и смотрит прямо на меня. Его палец перестает стучать. Что-то темнеет в его глазах, когда они опускаются на золотой шарф вокруг моей шеи. Мускул на его челюсти напрягается, его взгляд сужается, и следующее слово вырывается из меня шепотом, как будто оно предназначено только для одного человека.

– Хозяин.

Скрип стула по полу заглушает мой шепот, когда Адам резко встает.

У меня перехватывает дыхание.

Его глаза горят как полуночное синее пламя, чистые искры огня, обжигающие кожу и заставляющие меня извиваться. Это чувство опускается между моих бедер, наполняясь жаром, пока я делаю глоток воздуха и сжимаю ноги вместе.

Его взгляд опускается.

Пульс учащается, но я не могу успокоиться, наблюдая, как он двигает челюстью из стороны в сторону, медленно проводит рукой по губам. Напряжение заполняет каждый сантиметр комнаты. Он смотрит на мою грудь, следит за частым дыханием, затем отрывает от меня взгляд, поворачивается и обходит стол, проходя мимо меня, и направляется к выходу.

– Эй, - зовет Феликс, выдвигая свой стул. – Куда ты идешь? Встреча через четыре минуты.

Адам не оглядывается, когда ворчит себе под нос:

– Не получится.

Он делает паузу.

– Грифф, ты идешь со мной. Мы переносим мою вечернюю встречу.

Он исчезает в коридоре, и моя грудь расширяется, когда я наконец делаю полноценный вдох. Что, черт возьми, это было?

Грифф ворчит, отодвигает свой стул назад, затем следует за Адамом.

– Черт возьми, - бормочет Феликс, качая головой.

Он бросает взгляд на Райфа.

– Что ж, нам нужно уходить. Сейчас.

– Да, – голос Райфа устрашающе спокоен.

Он все еще наблюдает за мной со странной, почти довольной улыбкой на лице.

– Я встречу тебя в главном здании.

Феликс переводит взгляд с Райфа на меня, затем вздыхает.

– Прекрасно. Неважно. Просто поторопись.

Он бормочет что-то еще, выходя из комнаты.

– Клянусь, - говорит Райф, посмеиваясь, - ты не перестаешь меня удивлять.

Мои брови хмурятся.

– Я ничего не делала.

– Наверняка так и кажется, не так ли? – он качает головой. – Стелла, ты можешь идти.

– Да, хозяин.

Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, когда ее каблуки стучат по направлению к выходу.

– Снимай свою одежду.

У меня пересыхает в горле.

– Что?

– Ты слышала меня.

Он поднимается со своего места и ставит пустой поднос на пол, затем запрыгивает на стул.

– Первое правило моего секретаря: всегда слушай с первого раза.

Он протягивает руку, чтобы повозиться с чем-то на люстре.

– А, вот и оно.

Твердый металл ударяется о стеклянный стол в тот самый момент, когда я встаю. Я вожусь с застежкой на спине платья, когда понимаю, что это за предмет.

Цепь. Одним концом она соединена с люстрой. Внизу есть два наручника.

Платье падает на пол, колени трясутся.

Райф спрыгивает со стула и задвигает его обратно. Он кивает в сторону лифчика, затем смотрит на свои часы скучающим взглядом.

– Быстрее, прелесть. Мне нужно кое-где быть

Мой голос звучит тихо, когда я говорю:

– Конечно.

Я никогда не стеснялась быть обнаженной перед мужчиной. Но когда он оказывается тем же мужчиной, который фантазировал о том, чтобы сжечь меня прошлой ночью, и теперь ждет, чтобы заковать меня в цепи, нервы обвиваются вокруг костей и сжимаются.

Я позволяю лифчику упасть рядом с платьем, затем снимаю стринги, которые были так любезно предоставлены самими братьями Мэтьюзз.

– Ммм, действительно, прелестно, - оценивает Райф, обводя взглядом мое обнаженное тело сверху донизу.

Как только я наклоняюсь, чтобы снять свои черные туфли на высоких каблуках, он прерывает движение резким щелчком.

– Оставь их.

Он достает черную скатерть из шкафа в правом углу комнаты, кладет ее на стеклянную столешницу, затем похлопывает по материалу.

– Залазь.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, но я быстро расслабляю их.

– Да... Хозяин.

Я заползаю на стол, колени скользят по гладкой скатерти, и жду следующей команды.

– Встань и разведи руки в стороны.

Я делаю, как велено. Мое тело напрягается, когда он застегивает холодные, тяжелые наручники на каждом из запястий, потирая кожу, которая все еще саднит с прошлой ночи. Он дергает за цепочку, пока мои руки не вытягиваются над головой, конечности прямые, как палки, и мой пульс учащается, дыхание становится поверхностным.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании.

– Видишь ли... – Райф проводит пальцем по моей лодыжке, его голос мягкий. – Прошлой ночью я не мог не заметить твоего отвращения к ограничениям.

Его холодный нос касается моей ноги, и он делает долгий вдох.

– Знаешь, я чувствую этот запах. Твой страх. Я должен сказать, — его пальцы поднимаются на сантиметр выше, вверх по бедру, и мои глаза распахиваются, когда он поглаживает киску, – это вызывает привыкание.

Он трет мой вход двумя сухими пальцами, и я напрягаюсь в ожидании. Но когда он толкает их в меня, боли нет. Это плавное скольжение, и я знаю, что должна поблагодарить за это его брата. Он вытаскивает свои влажные пальцы и засовывает их в рот.

– Ммм, да, как я и надеялся, - мурлычет он. – Я тоже чувствую это на вкус.

С неохотным стоном он отходит и бредет обратно к шкафу. Он стоит ко мне спиной, пока перебирает предметы, затем возвращается к столу и расставляет шесть свечей у моих ног. Они высокие и белые, образуют идеальный маленький круг. На самом деле такой маленький, что если бы я сдвинула ноги на сантиметр или два, то могла бы сбить их со стола. Он достает зажигалку из кармана и не торопясь зажигает каждую свечу, одну за другой.

– Эта скатерть сделана из одной из самых легковоспламеняющихся тканей, которые только существуют. Ты знала об этом? - спрашивает он, его брови поднимаются, как будто этот факт производит на него впечатление. – Вискоза. Она сжимается, когда загорается, и прилипает к человеческой коже.

Когда все свечи зажжены, он отступает и наклоняет голову, любуясь зрелищем.

Языки пламени дразнят мои лодыжки, прилив тепла покусывает кожу с каждым всполохом. Горло сжимается, когда я сглатываю, а на лбу выступает легкая испарина. Напряжение от того, что я стою неподвижно, как кукла, на десяти сантиметровых каблуках, уже давит тяжелым грузом на колени и ступни.

В глазах Райфа пляшет восхищение.

– На самом деле это довольно опасно. Один неверный шаг и.. что ж, я советую тебе быть очень, очень осторожной.

Он ухмыляется и достает из кармана гладкий черный телефон. Он держит его передо мной, наклоняя. Я слышу отчетливый щелчок.

– Я действительно хотел бы остаться и посмотреть, но этим придется заняться, когда вернусь.

Он поворачивается к выходу, и мой желудок переворачивается.

– Ч-куда ты идешь? Ты оставляешь меня здесь?

Он продолжает удаляться, бросив через плечо:

– Второе правило моего секретаря: никогда не задавай мне вопросов.

Только когда он уже переступает порог, он останавливается и добавляет:

– О чем это говорит? То, что тебя не убивает... – его слова затихают, и у меня не остается ничего, кроме его мрачного смешка, эхом отдающегося в ушах, и огня, танцующего у ног.

– Князь тьмы - джентльмен.

—Шекспир

– Обри. Встретишь нас у входа на лимузине, – приказываю я, набирая инструкции для Феликса на своем телефоне, пока мы с Гриффом шагаем по коридору. – Будь готова к долгой поездке.

– Да, хозяин.

Рыжеволосая коротко кивает и уходит в вестибюль особняка.

Немногие люди доказали, что им можно доверять настолько, чтобы заниматься нашей грязной работой, но Обри и Стелла - двое из них. Стелла безжалостно верна, пока служит Райфу, что делает ее обузой для меня, поэтому я продолжаю использовать Обри в своих целях. И это на ограниченной основе. Я предпочитаю работать в одиночку.

Звонит телефон. Я отвечаю после первого гудка.

– Ты уверен, что хочешь это сделать? – спрашивает Феликс через линию. – Я имею в виду, сейчас день, середина лета.

Я стискиваю зубы.

– Я не гребаный вампир, солнце меня не обожжет.

– Придурок, ты знаешь, что я имею в виду. Прошло много времени с тех пор, как ты не устраивал нормальную вылазку с Гриффом, и оба мы знаем почему. То, что ты весь на взводе, тоже не помогает.

– Разве тебе не пора сделать конференцзвонок?

– Да, - ворчит он, - если Райфу удастся высунуть свою чертову голову из задницы нового сотрудника на достаточно долгое время, чтобы появиться.

Мои пальцы сжимают телефон, пока края не впиваются в ладонь. Последнее, что мне сейчас нужно, это слышать о том, как он трахает Эмми в задницу. Черные волосы струятся по спине, голубые глаза широко раскрыты и полны любопытства, колени на белом мраморе, руки аккуратно сложены перед собой — этим утром она была идеальной маленькой служанкой.

Пока она не приоткрыла эти розовые губки и не позволила этому одному-единственному слову слететь с ее языка, Хозяин. Как будто это предназначалось для меня. Как будто она произносила мое чертово имя по буквам.

Жгучее раздражение пронзает при мысли о руках Райфа на ней, и меня одновременно тошнит и завораживает этот факт. Это не должно обжигать грудь огнем, как сейчас. Жар удушает, заставляя расстегнуть еще одну пуговицу рубашки, чтобы глотнуть гребаного воздуха.

Конечно, я мог бы заявить на нее права и владеть каждым движением ее языка с этого момента. Это было бы так просто. Не могу отрицать, что это было заманчиво, особенно когда я увидел черный шарф, который Райф изначально положил на поднос для нее. Как и Грифф и Феликс, он ошибочно предположил, что я намеревался заявить на нее права. Другими словами, он предполагал, что его манипуляции подействовали на меня. К несчастью для него, есть только один человек, который контролирует то, что я делаю, и это я сам.

Из динамика доносится вздох Феликса.

– Очевидно, тема для другого раза.

У меня сводит челюсть, но я продолжаю идти ровно, когда мы с Гриффом заворачиваем за угол.

– В любом случае, ты понимаешь, что то, о чем ты просишь меня, приведет к тому, что начнется дерьмо, не так ли?

– С каких это пор ты боишься начинать всякую хрень?

Феликс фыркает.

– Это поднимет тревогу, Адам, и ты это знаешь. У меня был продуман каждый скрупулезный шаг этой операции, запланированной на восемь вечера, а ты просишь меня сдвинуть ее раньше на три часа? Если отбросить формальности, как, по-твоему, отреагирует этот киномагнат, когда мы попросим его отказаться от всех своих дневных планов на ‘Люка Макэвоя’ и перенести встречу в последнюю минуту? Особенно после всего, что мы уже делали с ним с тех пор.

Я сжимаю губы в тонкую линию и останавливаюсь как вкопанный. Напряжение, обвившее мышцы, подобно пиявке, впивается зубами в кожу и высасывает меня досуха. И все из-за маленькой мышки. И это выводит меня из себя.

Я опускаю свободную руку в карман и обхватываю пальцами нож. Нож, который впервые попробовал сладкую алую кровь Эмми менее четырнадцати часов назад. Глаза закрываются, когда я стискиваю челюсть, поглаживая рукоятку большим пальцем. Иногда ощущения веса оружия во время ходьбы достаточно, чтобы успокоить меня, взять под контроль пульс.

В другие времена…

– Сделай это, Феликс. Мне чертовски нужна помощь, и перенос встречи на несколько часов никого не убьет.

Я слышу грубый смешок и искоса смотрю на Гриффа. Он качает головой, убирая кривую ухмылку со своего лица.

– В переносном смысле, - добавляю я, подумав, и продолжаю идти.

На линии пауза, звук закрывающейся двери.

– Ага, понял. Но, эй, я имел в виду то, что сказал ранее насчет выхода. Просто успокойся.

Завершая разговор, я устремляю взгляд вперед, когда мы подходим к входной двери вестибюля. Конечно, я понимаю, что он имеет в виду, но я не собираюсь обсуждать это, как будто он чертов психиатр. У меня есть только один метод терапии, и мы едем в Пенсильванию, чтобы применить его.

Грифф отдергивает занавеску на переднем окне в сторону и выглядывает наружу. Он не двигается, что говорит мне о том, что Обри еще не остановила машину.

Я закатываю рукава рубашки до локтей и засовываю руки обратно в карманы, пока жду, наблюдая за дверью. Феликс не ошибся; я не могу вспомнить, когда в последний раз выходил за пределы этих стен. Мой пульс учащается с каждой секундой. До машины всего несколько шагов по тротуару, не из-за чего наложить в штаны.

– Она здесь.

Грифф открывает дверь и направляется к выходу.

Свет проникает через дверной проем, придавая золотистый оттенок мраморному полу в нескольких сантиметрах от моих ботинок.

Я отстаю, чтобы заглянуть за порог. Сжимаю костяшки пальцев.

Разминаю шею. Затем выхожу наружу.

– Итак, – мужчина, сидящий напротив, складывает руки на коленях, откидывается на кожаное сиденье, как будто лимузин принадлежит ему, – кто из вас Люк Макэвой? Я хочу знать, кто пытался наебать меня через экран весь прошлый год.

Я наклоняю голову. Упиваюсь его элегантным итальянским костюмом, зачесанными назад волосами, туфлями из змеиной кожи. Ему сорок четыре, на добрых пятнадцать лет старше меня. И он привел с собой телохранителя покрупнее Гриффа, чтобы сопровождать его. Этот человек действительно высокого мнения о себе. Хм. Я должен посмотреть, что я могу с этим сделать.

– Я предлагаю тебе ответить в течение следующего столетия, если ты не хочешь узнать, насколько на самом деле израсходовано мое терпение.

Грифф, сидящий справа, смотрит на меня. Он приподнимает бровь, его черные зрачки расширяются от возбуждения. Он ждет моего сигнала. Я качаю головой.

Пока нет.

– Хьюго Перес, - небрежно бормочу я, поправляя часы. – Имя очень подходит, не так ли?

Мужчина сухо усмехается.

– Да? Я рад, что ты так думаешь, – его губы поджимаются, он наклоняет голову в мою сторону. – Ты Люк? Ты точно не похож на гика, который прячется за своим компьютером. Но с другой стороны, никогда нельзя сказать, насколько маленькие у кого-то яйца под костюмом.

– Этот гик — мой брат, хотя на твоем месте я бы не вмешивал его яйца в это дело.

Феликс, должно быть, особенно чувствовал себя ирландцем, когда придумал последнюю вымышленную личность, Макэвоя.

Хьюго наклоняется вперед на своем сиденье. Взгляд, которым он одаривает меня, должен быть устрашающим, я полагаю.

– Давай прекратим это дерьмо. Я думаю, ты достаточно повеселился, дергая меня за ниточки, как марионетку, весь год. Мы оба знаем, как это работает. У тебя есть мои фотографии; я хочу, чтобы их убрали. Отдай мне файлы сейчас, и ты уйдешь относительно невредимым. Или не делай этого, и ты вообще не уйдешь.

Я разочарованно цокаю.

– Тебе нужно поработать над угрозами, если ты хочешь, чтобы кто-нибудь воспринимал тебя всерьез. Должен сказать, с таким прошлым, как у тебя, я ожидал большего. По крайней мере, немного оригинальности.

Он выпрямляется, его лицо становится жестким. Его внимание переключается между мной и Гриффом.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

Переводя взгляд обратно на меня, он спрашивает:

– Ты думаешь, я не убью из-за этого? Ты действительно хочешь испытать меня?

Молчаливый телохранитель рядом с ним кладет руку на нагрудный карман своего пиджака, не слишком деликатно напоминая мне, что он вооружен.

– Зависит от того… – я задумчиво постукиваю пальцем по кожаному сиденью. – Это могло бы быть интересно, и у нас действительно впереди долгая поездка.

Мужчина хмурится и смотрит в сильно тонированное окно, наконец замечая, как далеко мы отъехали от его драгоценного офисного здания. Он переводит холодный взгляд с Гриффа на меня, стискивает челюсть.

– Меня не волнует, сколько тестостерона принимает твой друг, ты жестоко ошибаешься, если сомневаешься в том, на что я способен. А теперь ты развернешь машину и отдашь документы, или я лично перережу тебе шею от уха до уха и с улыбкой буду смотреть, как ты истекаешь кровью.

Ммм…, я закрываю глаза и представляю это.

Он.

Я сижу на своих кожаных сиденьях, точно так же, как он сейчас.

Истекает кровью.

Мои пальцы подергиваются.

– Лучше. Определенно оригинальнее.

Я сосредотачиваю свой взгляд на нем.

– За исключением одной ключевой ошибки. Угрозы срабатывают только при честности. В ту секунду, когда ты превращаешь свои слова в хуйню, они вспыхивают ярким пламенем.

Его лицо краснеет, ноздри раздуваются. Мой нож прожигает дыру в кармане, пока я смотрю, как кровь бежит по его венам.

Пока нет.

Он делает выпад.

– Какая часть того, что я сказал, была чушью...

Грифф хватает Хьюго за горло в тот самый момент, когда мой нож рассекает яремную вену телохранителя. Это чистое убийство — если не считать крови, заливающей его костюм, — в течение нескольких секунд. Быстрее, чем я обычно предпочитаю, но я играю со своей добычей, только если она есть в списке. Телохранитель просто случайно оказался у нас на пути.

Хьюго становится бледнее, когда хватка Гриффа все еще сжимается вокруг его шеи. Его глаза, однако, вспыхивают вызовом.

Любой обычный человек был бы напуган, возможно, испытал бы отвращение в обстоятельствах, подобных этому, — вдыхая запах крови, задевая плечом мертвое тело, оставляя красные пятна на зияющей шее своего сотрудника.

Но не он. В конце концов, мы все сделаны из одного материала. Во всяком случае, в определенной степени. Мои братья и я - ткань; этот человек был одним из многих, кто держал в руках ножницы.

Искра удовлетворения тлеет под моей кожей, когда я рассматриваю легкие брызги крови, окрашивающие его левую щеку и шею. Хотя это и не его собственная, взгляд украдкой на то, что должно произойти, должен будет задержать меня, пока мы не доберемся до дома.

– Чтобы ответить на твой вопрос, - начинаю я, вытаскивая чистый платок из заднего кармана и тщательно вытирая руку, затем лезвие ножа, - точная часть твоей угрозы, которая была чушью, заключалась в том, чтобы притвориться, что ты лично перережешь мне шею.

Его глаза выпучиваются, голос становится яростным.

– Ты, блядь, не знаешь...

– Потому что ты из тех, кто смотрит, как кто-то другой режет, не так ли? Из тех, кто зарабатывает, не пачкая рук.

Я останавливаюсь посреди уборки, уделяя ему все свое внимание.

– Конечно, если только ты не изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз.

Его брови сходятся вместе.

– Что, черт возьми, ты, – Грифф ослабляет хватку, наблюдая, как на лице мужчины появляется узнавание. – Но это было.. это не.. это невозможно...

Вот прямо здесь, первые несколько секунд, когда наши предполагаемые жертвы начинают собирать все воедино, это любимая часть Гриффа. Мой брат рычит, стискивает челюсть, не сводя глаз с труса.

Лично моя любимая часть начинается гораздо позже.

– Кем бы ты ни был - Хьюго Пересом в наши дни или Мишей... Не всех можно обмануть.

Наконец, я вижу это. Страх. Его лицо становится белым, как полотно, на фоне красных брызг, ком застревает в горле. Его взгляд метнулся к двери машины.

Этот человек понятия не имеет, каков на вкус настоящий страх.

Пока.

– Т-ты был заперт, - заикается он, откидываясь на спинку сиденья. – Кроме того, ты был всего лишь ребенком. Ты не знаешь, что ты слышал или видел, пока был там.

Я киваю и продолжаю вытирать нож.

– Да, я полагаю, ты прав. Я мог ошибаться.

Грифф ворчит, затем ударяет Хьюго локтем в живот, когда мужчина пытается расстегнуть ремень безопасности.

– Черт, - стонет Хьюго, сгибаясь пополам.

Похоже, у него не очень хорошая переносимость боли. Мои губы кривятся.

– Может быть, мне стоит позвонить Катерине, - предлагаю я. – Знаешь, перепроверить и все такое.

– Катерина — она была ...

– Мертва?

Его взгляд сужается.

– Ты. Ты имел какое-то отношение к тому, что произошло в ночь ее смерти. Не так ли?

Он делает паузу и еще раз смотрит на дверь, теребит ремень безопасности.

– Я слышал, что некоторые люди снова начали исчезать.

– А, ты заметил? Ты был внимателен.

Я склоняю голову набок.

– Как ты думаешь, сколько детей в общей сложности погибло от твоих рук? Сколько невинных душ наполнили Ваши с Катериной карманы?

Я осторожно провожу лезвием ножа по ладони, балансируя на грани разрыва кожи. Капли пота стекают по лбу Хьюго, когда я снова поднимаю взгляд.

И, тем не менее, он свирепо смотрит и сжимает кулак.

– Сколько ты хочешь?

Я поднимаю бровь.

– Я спросил, сколько? Вот в чем дело на самом деле, не так ли? Похитить миллионера и использовать свои рычаги давления, чтобы получить деньги?

В его голосе действительно звучит надежда, когда он переводит взгляд с меня на Гриффа.

Я бы рассмеялся, если бы его слова не заставили мою кровь вскипеть.

– Я думаю, ты упускаешь суть, Хьюго. Твои деньги уже наши.

Феликс получает доступ к счетам всех в нашем списке, включая оффшорные компании, задолго до того, как мы переходим к пункту плана со встречей. Моя работа - получить окончательные подписи, но это детская забава, когда они у меня в подвале.

– То, чего мы хотим, - это то же самое, чего хочешь ты.

Он разражается истерическим смехом.

– Чтобы выколоть твои гребаные глаза?

– Мы доберемся до этого. Я говорю об искусстве. Это то, что вы с Катериной пытались создать с помощью Миши, не так ли? Во всяком случае, это то, что вы рекламировали как истинное и пробужденное искусство.

Он фыркает, хотя из-за страха это звучит так, будто он задыхается.

– Мне было наплевать на ее работу. Я даже не видел этого в половине случаев, так что, если вы ищете какую-то расплату, вы обратились не к тому парню. Я занимался транзакциями, деньгами, и все. Вряд ли я здесь виноват.

Когда я продолжаю молча играть с ножом, проверяя давление лезвия на кожу, он ерзает на своем месте.

– Кроме того, разве ты не слышал? Я известный генеральный директор порнокомпании стоимостью в миллион долларов, а не какой-то невостребованный приемный ребенок вроде вас, ребята. Люди заметили бы, если бы я пропал.

Я приподнимаю уголок губ и наклоняюсь вперед, достаточно близко, чтобы провести острием своего клинка по его переносице. Знакомый прилив адреналина проходит через меня.

– Ты когда-нибудь думаешь о них? О бесчисленных детях, чьи жизни ты украл?

Между нами троими воцаряется тишина, низкий гул автомобиля - единственный звук в воздухе. Вена на шее Гриффа сжимается. Он такой же нетерпеливый, как и я.

– Ни одного дня.

Голос Хьюго неровный и с придыханием, но ему удается улыбнуться. Мои кулаки сжимаются от сдержанности, которая требуется, чтобы не заставить его кричать. У меня дома есть чертовски фантастическая комната для этого.

– Вряд ли они были невинны. Многие из вас. Убегали от системы и сеяли хаос. И к тому времени, когда Катерина использовала их для своей работы, они все равно были практически взрослыми.

Мой пульс бешено колотится.

Хьюго не останавливается, его голос режет уши до боли.

– Ты это знаешь, я это знаю. Если бы она не добралась до них, они бы ушли и стали преступниками, ворами, даже убийцами.

Его губы кривятся, и он оглядывает меня с ног до головы.

– Так что, на самом деле, мы оказывали обществу услугу. Я просто был достаточно умен, чтобы немного заработать...

Нож, все еще прижатый к кончику его носа, скользит по коже, как по маслу, лишь задевая хрящ. Его пронзительный крик восхитителен, даже сквозь окровавленную тряпку, которую я засовываю ему в рот, пока Грифф опускает руки.

– Немного рановато, - бормочет Грифф, искоса поглядывая на меня.

Я пожимаю плечами. Мне не помешало бы поработать над самообладанием.

Свежий поток крови стекает по губам Хьюго, его подбородку, и мой учащенный пульс успокаивается. Когда его голова наклоняется вперед, я хмурюсь. Обычно требуется больше, чем это, прежде чем они теряют сознание. Он был прав в одном — вы действительно не можете сказать, насколько малы чьи-то яйца под костюмом.

Обводя взглядом его лицо, я обдумываю, что именно я хочу сделать дальше с Хьюго Пересом. К какой части тела я хочу перейти.

Этот человек всегда был трусом. Даже я, подросток, мог это видеть. Те первые несколько раз, когда у него не было выбора, кроме как войти во владения Катерины, каждый визит заканчивался одинаково — его голова была зажата между ног, а блевотина покрывала его одежду.

Как и у меня, один день превратился в два, два - в три. Дни превратились в недели. Недели превратились в годы. И так же, как и я, он в конце концов привык к этому.

Кровь. Крики. Вопли.

Но посещать - это не то же самое, что жить там. Приходить и уходить, когда вам заблагорассудится, - это не то же самое, что просыпаться с этим, закрывать на это глаза, вдыхать это, выдыхать это и достаточно скоро становиться этим.

Я не осознаю, что сжимаю руку Хьюго, пока не слышу хруст.

Черт. Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза, чувствуя, как внутри меня вибрирует теплый прилив энергии. Нет, когда я поработаю с пальцами Хьюго, он будет в полном сознании.

Я нажимаю кнопку на центральной консоли для вызова внутренней связи.

– Обри. Скажи Стелле, чтобы к нашему приезду нас ждала бутылка виски.

Удовлетворенный вздох срывается с губ, когда я откидываюсь на спинку сидения и вытягиваю ноги.

– Это будет чертовски долгий день.

– Сквозь твои кости и кожу проступают карты, за то, что ты чувствовал и каким ты был.

– Сквозь твои кости и кожу проступают карты, за то, что ты чувствовал и каким ты был.

—Кристофер Пойндекстер

– Мне жаль тебя, как Дьявола.

Мои кости дрожат, и кандалы соскальзывают с потных запястий. Этого недостаточно, чтобы заглушить далекий, хриплый голос мамы.

– Ты пострадаешь за то, что вызвала его демонов, малышка.

Я закрываю глаза, сильно сжимаю их и качаю головой. Убирайся, мама. Тебе здесь не место.

– Я положу этому конец. Но только после того, как твоя душа очистится.

Два часа. Старинные часы в другом конце комнаты говорят мне, что я провисела на этих цепях два долгих часа.

– Ты ведешь себя как животное, и с тобой будут обращаться соответственно.

Колени стучат друг о друга, по ним пробегает дрожь. Голова кружится, я взмокла от пота, и ничего не видела, и не слышала с тех пор, как Райф ушел. Пока это воспоминание, двенадцатилетней давности, не вернулось ко мне. Все еще отдающееся эхом в ушах, оно не оставляет меня в покое.

– Но, мама, я...

– Не смей называть меня так.

Стуча зубами от резкого ветра, я попыталась снова.

– Мне ж-жаль, Агнес. Я просто...

– Посмотри на это.

Мама всегда говорила только шепотом и рычала, но ее приглушенные команды пугали меня больше, чем если бы она повысила голос.

Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как пальцы ног глубже погружаются в свежую грязь. Затем опустила взгляд на картину, которая стояла на земле между нами. Испещренная жидкими линиями красного и черного, краска смешалась, когда дождь забрызгал мой альбом для рисования.

– Встреться со своими извращенными демонами лицом к лицу, как ты заставляешь это делать меня, - приказала она, - потому что это последний раз, когда ты вызываешь их в моем доме.

– Но я говорю тебе, ма.. Агнес. Я не призывала никаких...

Мамина рука поднялась так быстро, что я вздрогнула. Она застыла в воздухе, пальцы были в нескольких сантиметрах от моей щеки, похоже, одновременно со мной вспомнив, что она никогда меня не била. Она вообще никогда ко мне не прикасалась. Однажды я подслушала, как она просила Фрэнки держаться на расстоянии, потому что я могу быть заразной.

После напряженного момента молчания, прерываемого стуком дождя, мама опустила руку. Я знала, что лучше не возражать. Я ответила. Но это было самое большее, что она говорила со мной за семь месяцев, и мое сердце наполнилось глупым трепещущим ощущением, очень похожим на надежду.

Надежда, что, может быть, она послушает.

Может быть, она попытается понять, что темные образы запутали мой мозг до боли, пока у меня не осталось выбора, кроме как выпустить их.

Что, возможно, однажды она посмотрит на меня так же, как на Фрэнки. Не то чтобы она любила ее — я не знала, способна ли мама на такие эмоции, — но даже когда она была разочарована в старшей сестре, даже когда она наказывала нас, мама смотрела на нее с искрой, которую я не могла определить. Искрой, которая, напомнила я себе, никогда не вспыхнет для меня.

Признаю, я не облегчила ей задачу. Фрэнки всегда была очень похожа на нее, со светлыми волосами и карими глазами. И из-за того, как сломано и запутанно работает мой мозг, я начала задаваться вопросом, не передалось ли мне от папы нечто большее, чем просто его внешность.

– Ты животное, Эмми Мэй?

Я шмыгнула носом и покачала головой.

– Нет, Агнес.

– Ты бешеная? Ты бездомная? Разве о тебе не заботились как о подобающем ребенке под крышей, защищенной Господом?

– Нет, Агнес. Обо мне хорошо заботились.

– Тогда внимательно посмотри на себя и спроси, что за человек мог придумать такие ужасы?

Я опустила голову, чувствуя, как рыдание поднимается к горлу.

– Я не знаю, мама. Плохой человек?

Она сделала шаг вперед и, обойдя меня, направилась к заброшенной собачьей будке.

– Я скажу тебе, кто, — спокойно сказала она. — Дитя дьявола. Испорченный зверь. И как таковой, – я ахнула, когда что-то холодное и твердое сжалось вокруг моей шеи, – ты будешь наказана.

Протянув руку дрожащими пальцами, я коснулась ржавого ошейника, который теперь был застегнут на моем горле, затем мой взгляд проследовал за толстым металлом к собачьей будке, где он был закреплен через дыру в крыше. Я почувствовала, как каждая капля крови отхлынула от моего лица.

– Давай посмотрим, может ли твое искусство, — она выплюнула это слово, — спасти тебя сейчас.

В то время это было самое большое количество слов, которые она сказала мне за семь месяцев. После той ночи они стали самым большим, что она сказала с тех пор. Полагаю, было легче притвориться, что меня не существует, чем изгонять своих демонов.

Теперь, когда незнакомые цепи врезаются в мои запястья, а подушечки ног покалывает от боли, я вспоминаю, что мне тоже намного легче, когда мной пренебрегают.

Быстрый стук каблуков поворачивает мою голову в сторону открытой двери. Блондинка-секретарша размытым пятном проходит мимо, направляясь по коридору.

– Подожди! — Мой голос хриплый, он разрушает стенки пересохшего горла. – П-пожалуйста. Вернись.

Цокот приостанавливается, затем возобновляется, на этот раз ближе. Появившаяся в дверях секретарша кажется знакомой. Я прищуриваюсь и понимаю, что вчера она ставила розы на один из столов.

Я опускаю взгляд на ее темно-красный шарф. Цвет идентичен носовому платку, который Грифф носит в переднем кармане.

Просто идеально.

– Ты звала меня? - спросила она.

Она наклоняет голову и хмурит брови, но в остальном никак не реагирует при виде меня, прикованной голой к люстре, и у моих ног все еще мерцает огонь. Просто еще один день в резиденции Мэтьюзз.

Я дергаю за цепи и морщусь, когда они трутся о ободранную кожу.

– Ты можешь снять меня отсюда?

Ее взгляд опускается на мой золотой шарф, затем возвращается к лицу. Она качает головой.

– Мне жаль. Только твой хозяин может принять это решение.

После паузы она спрашивает:

– Не хочешь ли стакан воды?

Я сдерживаю рычание. Каждый сантиметр моего тела пульсирует, скуля от изнеможения. Моя голова падает на грудь. Ком в горле кричит принять ее предложение, но я этого не делаю. Я и так достаточно беспомощна, чтобы кому-то приходилось кормить меня с ложечки.

Проходит секунда, затем ее шаги затихают в направлении выхода. Мой взгляд скользит вниз, вниз, к оранжевым языкам пламени, которые танцуют с живостью, которой я завидую. Расплавленный воск стекает по бокам свечей, как слезинки.

Я теряю счет секундам, минутам, часам. Перестаю бороться с болью, сковывающей мышцы, с онемением, охватившим пальцы.

Чем дольше я смотрю на гипнотизирующий свет свечей, тем тяжелее становятся веки. Запястья ослабевают в наручниках, колени подгибаются, и мне кажется, я слышу мягкий стук свечи, падающей на скатерть, вдыхаю горький запах чего-то горящего. Но море черноты, клубящееся вокруг разума, так успокаивает, что я не могу заставить себя беспокоиться.

Голоса — приглушенные и женские — достигают барабанных перепонок. Что-то мягкое касается лодыжки. Я шевелюсь, ерзаю на месте, и жгучая боль пронзает запястья. Дальше запястий, до кончиков пальцев, я ничего не чувствую. Абсолютно ничего. Слабый звук звяканья металла напоминает, что я прикована. Стон срывается с моих сомкнутых губ.

Мои ресницы распахиваются, и столовая расплывается в фокусе.

Волосы Обри щекочут мою босую ступню, и я съеживаюсь от жжения, которое пронзает пальцы ног. Ее хватка крепче сжимает мою лодыжку, удерживая ее неподвижной. Она поднимает на меня взгляд и прижимает палец к губам, затем продолжает наматывать марлевую повязку на мою ногу. Мои брови сводятся вместе, жжение все еще пульсирует под кожей.

В поле зрения появляется белокурая секретарша, с которой мы встречались ранее, когда она обходит стол. Она аккуратно собирает то, что осталось от скатерти, и выбрасывает это в мешок для мусора. Свечей не видно, но в воздухе витает слабый запах гари.

Райф сидит в дальнем правом углу комнаты, прижав к уху сотовый телефон. Его губы шевелятся, он говорит слишком тихо, чтобы я могла расслышать, но его глаза задерживаются на белой повязке на моей ноге. В конце концов, он замечает, что я смотрю на него.

Он улыбается.

Желудок переворачивается.

Он поправляет свой телефон, затем отводит взгляд, продолжая говорить. Я все еще наблюдаю за ним. Моим новым ‘хозяином’. Когда я садилась в самолет до Нью-Йорка, я была уверена, что мои будущие работодатели хотели секса, и они хотели этого на своих условиях, за закрытыми дверьми.

Одеть меня, составить список дел и поставить розы на их столы — это все равно секс. Непростая задача, но легкая.

Так почему же мне кажется, что они хотят от меня чего-то совершенно другого?

– Мы перестали искать монстров у себя под кроватью когда мы поняли, что они были внутри нас .

– Мы перестали искать монстров у себя под кроватью когда мы поняли, что они были внутри нас .

—Чарльз Дарвин

Струнный квартет. Две скрипки, две виолончели. Плавное и постоянное наращивание перед тем, как они начнут бороться за кульминацию.

Нет, нет, это неправильно.

Соло. Одиночная виолончель, медленная и завораживающая. Ленивый, ритмичный стук в барабан, отдающийся эхом вдалеке.

Да, именно так.

Мое соло.

Иногда это похоже на живопись. Иногда это поэзия. А потом бывают дни, подобные сегодняшнему, — это музыка, старинная и мистическая. На самом деле, у меня нет предпочтений. Искусство есть искусство.

Не так ли, Катерина?

– Сколько? - спрашиваю я, вдыхая его крики и пряча их в своих легких, когда я вонзаю нож немного глубже в его скулу, а затем провожу им вниз. – Я знаю о том, сколько людей погибло, и какие части их тел были проданы. Что я хочу, чтобы ты мне сказал, – кусок кожи падает на землю, мои пальцы почти такие же красные, как его шея.

Его глаза закатываются.

– Это сколько ты, лично, продал. Сколько транзакций ты просмотрел?

Я делаю шаг назад, наклоняю голову и сосредотачиваю взгляд на его неповрежденной щеке. Сделать так, чтобы обе стороны лица совпадали симметрично, сложнее, чем кажется. Но мне нравится не торопиться и делать все как надо.

Катерина серьезно относилась к своей работе в студии. К счастью для жертв, она убивала до того, как начинала снимать плоть с их костей. К несчастью для Хьюго, Катерина не единственная, кто может серьезно относиться к своей работе.

Называйте меня перфекционистом.

По крайней мере, я кое-чему научился.

Я хватаю Хьюго за шею и сжимаю, пока его глаза не поднимаются, чтобы встретиться с моими. Его кожа ужасного цвета от крови, которую он потерял, но ему, вероятно, не понадобится еще одна инъекция адреналина до следующих двух или трех удалений.

– Я задал тебе вопрос, - спокойно говорю я.

Мне приходится закрыть глаза, чтобы не сделать следующий надрез слишком рано.

– Сколько их костей ты лично продал для Катерины? Была ли это кисть, предплечье, бедро или череп, принадлежали ли они одному телу или разным – каково общее количество?

Хрип вырывается у мужчины передо мной, прежде чем ему удается выдавить слабое:

– Отъебись.

Мои глаза распахиваются, губы подергиваются.

– Кое-кого сейчас взъебут. И это буду не я.

Я бросаю взгляд на электродрель на табурете рядом с ним, и его собственный взгляд следует за моим. Ему требуется секунда, чтобы установить связь, но как только он это делает, его рот открывается, и блевотина попадает мне на ботинки.

Серьезно, Хьюго?

Я откладываю нож, выбирая дрель. Медленно вращая ее в руке, я оценивающе осматриваю ее. Не каждый день я достаю это, но Хьюго Перес - это одна треть печально известного подпольного псевдонима Катерины, Миша. Только лучшее для деловых партнеров Катерины.

Мой указательный палец нажимает на спусковой крючок. Тихий звук “рррр” наполняет мои уши, и это идеально гармонирует с шедевром скрипки и виолончели, внезапно так красиво зазвучавшей в моем сознании.

Хм.

Может быть, сегодня все-таки день струнного квартета.

– Сотни! Черт. Черт, – выплевывает Хьюго, его грудь вздымается. – Я сбился со счета. Я, должно быть, провел для нее сотни транзакций.

Я слегка киваю, мои пальцы так и подмывает помахать влево-вправо, пока я молча управляю своим личным оркестром. Шумиха продолжается, и я неторопливо подхожу к нему, затягивая пропитанный кровью пояс его брюк. Мне придется снять с него цепи для следующей части.

– П-подожди. Подожди! Где твое снисхождение? Где мой шанс? Я ответил на твой гребаный вопрос, черт возьми!

Мои движения по-прежнему медленные. Музыка смолкает, и тишина звенит в ушах. Мускул на челюсти напрягается, но, конечно, мой голос остается под контролем. Я научил себя ценить самообладание много лет назад — оставалось либо это, либо полностью раствориться в хаосе своего разума.

– Был ли ты снисходителен, Хьюго, когда слушал, как жертвы Катерины плачут в своих ящиках? Или, когда ты знал, что они были в нескольких секундах от смерти, но ничего не предпринял?

Я наклоняю голову, потираю нижнюю часть подбородка рукояткой дрели.

– Когда был заперт в студии, слушая, как они кричат, умоляя пощадить их... ты дал им шанс?

Каждый мускул в моем теле напрягается. Я прекрасно понимаю, что утратил эмоциональность, которая у меня когда-то была. Но я помню. Я точно помню, каково это было - сидеть рядом с ними, со всеми ними, когда слезы текли по их щекам, и они умоляли сохранить им жизнь.

Их реакция только подстегивала Катерину. Слезы, пот, сдавленные рыдания. Для нее это был единственный способ создать "настоящее искусство".

Я не знаю, ответит ли Хьюго. Мне было все равно.

Но тихий “рррр” набирает обороты, возобновляется плавная, низкая вибрация виолончели, и я заканчиваю свое гребаное соло.

Поправляя запонки на накрахмаленной черной рубашке, я иду по коридору к кабинету Феликса. Он позвонил мне больше получаса назад, но я решил вознаградить себя после тяжелого рабочего дня сверхдолгим душем. Со все еще влажными волосами и свежим ароматом лосьона после бритья, оставшемся на коже, я чувствую себя чертовски хорошо прямо сейчас.

Мой телефон жужжит, и прежде чем вытащить его из кармана, я качаю головой из-за нетерпеливости Феликса. Мои шаги замедляются. Я прищуриваюсь, глядя на экран. Что это, черт возьми? Я увеличиваю картинку.

Эмми Хайленд стоит на обеденном столе. Обнаженная и прикованная цепью к люстре. Ее глаза широко раскрыты, когда она смотрит в камеру, пальцы сжаты в ладонях. Сглотнув, я заставляю себя игнорировать обнаженные изгибы ее тела и вместо этого опускаю взгляд на свечи, зажженные у ее ног.

Мои ноздри раздуваются, пульс учащается. Через секунду я удаляю изображение, очищаю экран и продолжаю идти. Реакция в любом случае нелогичная. Девушка для меня ничто. Она подписалась на это дерьмо. Она должна сама выпутаться из этого, если не может этого вынести.

Не прошло и минуты, как пришло сообщение.

Райф: Надеюсь, твой день был таким же насыщенным, как мой. Она выглядит такой красивой, когда боится, не так ли? Она была такой же вкусной.

Рычание застревает у меня в горле, прежде чем я стучу в дверь кабинета Феликса. Она распахивается, и я врываюсь внутрь, почти сбивая его с ног. У меня был отличный, черт возьми, день.

– Черт. Что с тобой такое? – Феликс закрывает за мной дверь и возвращается к своему столу.

Он садится в кожаное кресло и ждет. Я подхожу к окну, морщась от лучей света, падающих на мраморный пол, задергиваю плотные шторы, пока в комнате не становится темно.

Лучше. Мои мышцы расслабляются от очертания темноты.

Я не единственный, кто испытывает отвращение к яркому свету, но я провел в студии Катерины больше времени, чем мои братья. Я не буду притворяться, что терплю это ради них, и они этого от меня не ожидают.

Я собираюсь заговорить, когда на моем телефоне загорается еще одно сообщение.

Райф: Опять же, это было несколько часов назад. Ты бы видел, как она выглядит сейчас.

Моя рука крепче сжимает телефон. Бросая его на стол, я смотрю, как он скользит на противоположный конец, рядом с Феликсом; достаточно далеко, чтобы не искушать меня ответить. Я наклоняюсь вперед и кладу ладони на рабочий стол, раздражение скручивает плечи.

Когда телефон снова жужжит, я не утруждаю себя просмотром. Феликс смотрит на него, его взгляд скользит по экрану, затем он стонет и трет глаза.

– Знаешь, ты мог бы попросить Стеллу отправить ее обратно. Разорви контракт с девушкой сейчас, пока ситуация не обострилась.

Я делаю глубокий вдох, затем поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

– С каких это пор мне интересно обсуждать наших сотрудников? Пусть Райф и Стелла разбираются с ними, как они всегда делают.

Я делаю паузу, чтобы поработать челюстью.

– Ты позвал меня сюда, чтобы нести чушь или обсудить нашу следующую пьесу? Я хочу Мерфи.

Арнольд Мерфи - последняя оставшаяся шахматная фигура, последний из трех игроков, скрывающихся под псевдонимом Миша, а также самый неуловимый и хитрый. Его было труднее всего заполучить. После неудачной попытки свергнуть его несколько лет назад мы вчетвером согласились повременить и сохранить Мерфи до того, как с Хьюго будет покончено. Кому нужен гребаный двойник Катерины, когда я наконец-то смогу увидеть Мерфи перед собой, лицом к лицу, после стольких лет?

Брови Феликса взлетают вверх. Понаблюдав за выражением моего лица, он пожимает плечами.

– Хорошо, чувак. Тогда давай поговорим о Мерфи.

Я киваю и отталкиваюсь от стола, колесики в моей голове уже вращаются. Мысли о связанном ублюдке, как его горло прижато к моему ножу, когда он умоляет сохранить ему жизнь, вызывают у меня прилив жара.

– Мы действуем незаметно, на этот раз сосредоточьтесь на доставке. Если все пройдет гладко, Грифф мог бы привести его к концу недели.

Феликс постукивает ручкой по столу.

– Ты знаешь, Райф не хочет, чтобы он был здесь, пока мы полностью его не разорим. Его юридическая фирма, его брак, его гребаная репутация. Он хочет его раздавить, и я бы тоже не прочь посмотреть, как парень наблюдает, как его идеальная жизнь сгорает в огне, прежде чем ты доберешься до него.

Мои губы кривятся.

– Я не вижу здесь Райфа. А ты? Забыл, что произошло после того, как мы в последний раз позволили Райфу поступать по-своему с этим парнем? Если он хочет сказать, что происходит, ему действительно нужно быть здесь, чтобы обсудить это дерьмо.

Мои слова резкие, но голос спокоен, когда я поворачиваюсь и направляюсь к двери.

– В противном случае мы сделаем это по-моему, и это будет означать прекращение гребаной театральности и доставка сюда Мерфи.

Мой телефон звонит, как только я заканчиваю. Я напрягаюсь, поворачиваясь ровно настолько, чтобы увидеть, как Феликс просматривает экран.

– Кстати, о театральности, - он хмурится и наклоняет голову в сторону, – возможно, ты захочешь зайти в столовую.

Я разочарованно выдыхаю. Он бросает телефон мне, и я засовываю его в карман.

– Ты даже не посмотришь?

– Не-а.

Я поворачиваюсь к двери.

– Некоторые вещи лучше видеть лично.

– Я хочу быть внутри твоего самого темного всего.

– Я хочу быть внутри твоего самого темного всего.

—Фрида Кало

Я задерживаюсь в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. Шаги

Гриффа приближаются слева от меня, но я остаюсь сосредоточенным на зрелище передо мной. Глаза Эмми распахиваются. Она неуклюже выпрямляется, перенося вес своего тела с цепей на ноги. В отличие от первой фотографии, которую прислал мне Райф, цепи теперь достаточно ослаблены, чтобы ее локти легко сгибались.

Ее ноги дрожат, она замечает Обри, которая наматывает повязку на ее левую ступню. Затем ее взгляд останавливается на одной из секретарш Гриффа, когда она убирает все с поверхности стола. И затем она находит Райфа. Он сидит в углу комнаты, слишком занятый телефонным разговором, чтобы в полной мере насладиться сценой, которую он, должно быть, создал вручную после того, как я ушёл этим утром.

Я заставляю себя снова посмотреть на Эмми, сжимая кулаки в карманах от усилий, которые требуются, чтобы не смотреть прямо на ее обнаженное тело. Я не буду смотреть. Я знаю, что случится, если я уступлю соблазну, который будет манить меня до тех пор, пока я не потеряю разум. В конечном итоге Райф получит то, чего он добивался с тех пор, как она приехала.

Тем не менее, краем глаза я вижу это, пусть и смутно. Пленительные изгибы, плавные линии и соблазнительные выпуклости. Блеск пота, отражающийся от гладкой фарфоровой кожи.

Жар разливается по венам, пока не обжигает. Прошло много времени с тех пор, как я позволял себе такое простое удовольствие. Мои мышцы напрягаются и дрожат от напряжения под одеждой при одной только мысли об этом.

Один взгляд вниз, и я бы увидел все. Эмми Хайленд в самом уязвимом ее проявлении. Десять легких шагов, и мы могли бы оказаться кожа к коже. Ее пот у меня на языке. Волосы в моем кулаке. Изгиб ее нежной шеи между моими зубами, черные пряди, обернутые вокруг костяшек моих пальцев.

Моя челюсть двигается из стороны в сторону, я внезапно ощущаю прохладу моего ножа между пальцами. Чем дольше я смотрю, тем больше все это смешивается. Темные волосы, бледная кожа, эти гребаные глаза.

Жар, проходящий через меня, усиливается до обжигающего кипения, и по совершенно другой причине. Кровь Хьюго все еще покрывает пол подвала. Ощущение его ужаса до сих пор вибрирует в моих костях. Только что моими руками произошло убийство. Живое в моем сознании.

Темные воспоминания и яркие белые огни захватывают, пока не затуманивают зрение. Сдавленные крики прошлого пронзают мои барабанные перепонки и оседают в груди. Я смотрю на человека, беспомощно прикованного к моей люстре, и вижу ее.

Женщину, которая все разрушила.

Держала меня взаперти в клетке, заставляла наблюдать.

Как она освежевывала, потрошила, украшала.

Сделала фотографию и установила ценник на ее искусство.

Каждое утро, каждую ночь в течение 721 дня.

Локоть толкает мою руку, и я рычу. Грифф кривится и проходит мимо меня, направляясь прямо к столу. Прямо к ней. Он проводит рукой по паху и поправляет брюки, его намерения столь же открыты, как гребаные окна в офисе Феликса.

Мои шаги становятся шире, когда я понимаю, что иду с ним шаг в шаг. Мой взгляд прикован только к одному человеку. Ее голова поворачивается ко мне, затем к Гриффу. Ее отяжелевшие глаза расширяются, и дрожь проходит по всему телу. Обри и какая-то секретарша, спотыкаясь, отступают назад, освобождая дорогу. Я протягиваю руку, снимаю один наручник с ее запястья, и ее рука безвольно падает вдоль туловища. Я открываю следующую и ловлю ее влажное тело, прежде чем она упадет на землю, затем крепко прижимаю ее к себе.

– Джентльмены.

Веселый голос Райфа подобен далекому зову, пробивающемуся сквозь крики, все еще звучащие в моей голове.

– Руки прочь от моей секретарши, пожалуйста, и спасибо вам.

Мое плечо задевает пиджак Гриффа, когда я игнорирую его, и выхожу из столовой с ней на руках и иду по коридорам. Они оба окликают меня, но я едва различаю их голоса. Я не знаю, какого хрена делаю, или что собираюсь сделать — задержать новую сотрудницу или убить ее, просто чтобы прекратить крики. Мой пульс колотится так сильно, что я чувствую его, блядь, повсюду — в голове, шее, груди, и в других местах, где ему не следует пульсировать.

Я меняю положение, чтобы держать её обеими руками, и её голова опускается, упираясь в моё плечо. Она все еще дрожит, но это самое большее, на что она, кажется, физически способна. Я смотрю прямо перед собой, делаю большие шаги, проходя дверь за дверью как в тумане, пока не вхожу в ее комнату в женской стороне.

Стоя над ее кроватью, я отпускаю ее из своей хватки, как будто мои пальцы горят. Это не нежно, то, как ее тело ударяется об одеяло, и она издает тихий стон, прежде чем свернуться в клубок.

Раздраженный, я набрасываю тонкую накидку на ее обнаженное тело, чтобы сдержать жгучее искушение, затем делаю шаг назад. И еще один. Смотрю прямо перед собой на черную стену над ее подушками, у нее над головой. Моя кожа горячая, в груди стучит так, как бывает, когда проходит слишком много времени с тех пор, как я совершил убийство. Это не имеет смысла. Мое дыхание становится неровным в неподвижном воздухе.

Я должен уйти.

Мне нужно уйти.

Я знаю это так же хорошо, как знаю, что солнце встает каждое утро, но мое тело не двигается.

Я собираюсь сунуть руки в карманы, чтобы удержаться на земле, когда вспоминаю о своем ноже и опускаю их по бокам. Лучше держать оружие подальше от моей руки, пока я не выясню, какого черта делаю в ее комнате. Костяшки пальцев сжимаются до побеления.

Наконец, я опускаю взгляд вниз. Мимо стены, к верху наволочки, к длинным прядям волос, веером, разметавшимся у нее за спиной. Ее глаза открыты, когда она лежит на боку, уставившись прямо перед собой в открытую ванную комнату напротив, но на самом деле она не смотрит. Ее радужки - голубое стекло, полупрозрачное и отстраненное. Что-то в выражении ее лица заставляет ритм моего пульса немного нормализоваться. Мне нравится, что на самом деле ее здесь нет.

Я делаю медленный шаг вперед, мои штаны задевают изножье кровати. Опускаю взгляд к ее розовым губам, затем к мягкому изгибу щеки, подбородка.

Так она выглядит по-другому. Свернувшаяся калачиком и отсутствующая.

Я не могу определить, что сдавливает мои плечи и горло при виде ее такой, но смутное узнавание шевелится внутри. Я чувствовал это раньше, даже если годами не позволял своим мыслям блуждать так далеко в прошлом. Сейчас я ненавижу это чувство так же сильно, как и тогда. Возможно, даже больше.

У меня и моих братьев много общего, включая наше общее презрение к Катерине. Мы все были заперты в клетке. Мы все были в камере смертников, ожидая превращения в бесплотные произведения искусства, выставленные на витрине. Наблюдая, как другие приходят и уходят. Но между ними и мной было одно существенное различие.

Я был единственным предметом, который Катерина хранила в своей студии. Моя клетка стояла в пяти футах от ее рабочего стола. Я был единственным человеком, который наблюдал за всем этим — за каждой гребаной вещью — день за днем. Единственный, кто провел почти два года с лицом, освещенным рядами безжалостно ярких огней, пока она работала, и работала, и работала.

Единственный — на первый год.

На второй год моего перебывания в студии появилась еще одна. Еще одна с черными волосами, бледной кожей и этими завораживающими небесно-голубыми глазами. Еще одна, кто одной мыслью заставляет мою кровь закипать по совершенно другим причинам.

Но нет. Я не буду думать о ней. Я не буду делать этого ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра.

Она не такая, как Катерина. Они никогда не будут в одной категории. Она не сжигает мои вены глубокой ненавистью. Я могу с этим смириться. Черт, я преуспеваю в этом. Ненависть - это топливо, которое поддерживает во мне жизнь. Но София... то, что она разжигает в моей груди, темнее этого. Грубое. Поврежденное. Все, от чего я слишком зависим, чтобы забыть.

Ради сохранения моего хаоса запертым в разуме, плотно упакованным туда, откуда он не может вырваться, я намерен никогда больше не думать о ней.

Мой взгляд скользит вниз, к плавному изгибу тонкой шеи Эмми, ее выступающей ключице. Хрупкий наклон ее левого плеча, влажного и опущенного вперед. Мои пальцы сжимаются в кулаки по бокам. Я расправляю их веером и отвожу напряженные плечи назад. Прежде чем мой взгляд может переместиться ниже, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу за дверь. В этом доме есть много мест, где я должен быть прямо сейчас, но ни одно из них не здесь.

– Даже самая темная ночь закончится и взойдет солнце.

– Даже самая темная ночь закончится и взойдет солнце.

—Виктор Гюго, "Отверженные"

(Тринадцать лет)

Горло горит, как будто я проглотил зажженную спичку. Я вздрагиваю, когда делаю глубокий вдох, переворачиваюсь на другой бок, но не утруждаю себя тем, чтобы открыть глаза и проверить, есть ли вода в дозаторе. Одиннадцать месяцев сижу здесь взаперти, а у меня до сих пор сводит зубы от того, что я использую пластиковую бутылку ручной работы, прикрепленную проволокой к железным прутьям, как в клетке для чертова хомяка. И в любом случае, уже полтора дня никто не заходил в студию. Так что некому наполнить эту штуку.

Странно быть одному. Я так сильно хочу почувствовать облегчение в тишине и покое. Наконец-то поспать несколько часов и ненадолго забыть обо всем. Но все, что это дает, - выбивает меня из колеи. Нервирующее чувство движется вверх по позвоночнику от странного отсутствия в воздухе, и мне это совсем не нравится.

Секунды ползут незаметно, каждая из которых напоминает мне, что я все еще здесь, и никогда не выберусь.

За дверью раздается глухой удар, за которым следует равномерное вращение колес. Я даже не моргаю. Я знаю, что означает этот звук.

Новые поступления.

Бедный парень. Я помню, как был новеньким. Проснулся внутри замкнутого и тесного ящика. Меня погрузили на тележку и катили по узкому, пахнущему гнилью коридору. Привезли в комнату, заполненной еще большим количеством ящиков, таких же, как мой. Еще больше детей, таких же, как я.

Но это было другое время. Другой я. После всего дерьма, через которое я уже прошел, пытаясь выжить на улицах, всего того, чему был свидетелем и в чем участвовал, я был уверен, что видел худшие стороны зла и убежал от них.

Оказывается, я никогда раньше не видел настоящее зло вблизи. И вы не можете убежать от того, чего не видите.

Пройдет некоторое время, прежде чем новенького приведут в студию. Ради него я надеюсь, что это будет долгое время.

Медленно двигаясь, я использую предплечья, чтобы оттолкнуться от рваного шерстяного одеяла, расстеленного на стальном полу. Я знаю по опыту, как быстро потеряю сознание, если буду двигаться слишком быстро после того, как так долго пробыл без еды. Как только сажусь, я прислоняюсь спиной к холодной стене для поддержки, уставившись в пустую клетку напротив меня. Две недели прошло с тех пор, как ее там установили, и в ней до сих пор никого нет.

Я еще не понял, почему она здесь. Либо Катерина решила, что ей надоело иметь только одного "питомца", либо эта штука была создана, чтобы дразнить меня дерьмом, которого у меня никогда не будет.

Новая клетка больше моей, она занимает половину длины стены вместо одной трети. Здесь также есть небольшой встроенный туалет и раковина, а шикарно выглядящая детская кроватка с одеялами, держу пари, может согреть тело даже в такой холодной комнате, как эта.

Я прижимаю ноги к груди, затем обхватываю руками колени, прищурив глаза. Через секунду заставляю себя отвести взгляд, но только перевожу его на витрину вдоль стены справа от меня.

Мои плечи опускаются вперед, когда я воспринимаю все это, как я делаю каждый день. Отсюда предметы за стеклом можно принять за произведения искусства. Я никогда не ходил в школу и мало что смыслю в этом предмете, но в Нью-Йорке полно голодающих художников, разбивших лагерь прямо на улицах с перевернутыми шляпами в ожидании чаевых.

Некоторые предметы за стеклом большие, как черепа. Другие меньше, как пальцы, или длинные, как руки. Некоторые одеты в шкуры животных, некоторые в перья. Большинство раскрашены — в темный готический или светлый величественный цвет. Некоторые украшены драгоценными камнями, из-за которых богатые люди сходят с ума. Такие драгоценности я бы украл при первом удобном случае, если бы все еще был на свободе.

Перед каждым произведением находится записка размером с карточку в рамке со сценическим псевдонимом и каким-то дерьмовым стихотворением. Я не могу прочесть, что там написано, с такого расстояния, да и не думаю, что хочу это делать в любом случае.

Есть такая бразильская поговорка: нет ни добра, которое длится вечно, ни зла, которое никогда не заканчивается. Я был еще маленьким, когда моя мама сбежала из Бразилии и нелегально иммигрировала со мной в Америку, но несколько лет назад я увидел это выражение на наклейке на бампере, и оно приелось. Наблюдая за Катериной в студии, я понимаю, что это чушь собачья. По крайней мере, последняя половина.

Мои губы скривились, и знакомое беспокойство шевельнулось в груди. Взгляд метнулся к рабочему столу недалеко от меня. Серебряная поверхность девственно чистая, вся сияет. Точно так же, как стены и полы в этом месте.

Я не знал, что ад может быть таким безупречным.

Дверь со скрипом открывается, и кожу на затылке покалывает, когда Катерина входит внутрь. Подняв руку, она щелкает множеством выключателей рядом с дверью. Пространство заполняет самый яркий свет, который я когда-либо видел до приезда в это место. Я щурюсь от резкости. Если она нажимает только на две верхние, это означает, что она просто заходит. Но весь коммутатор? Это означает, что она здесь, чтобы работать.

Смесь отвращения, смятения и дурных предчувствий разливается в животе. У меня такое чувство, что если мне придется остаться в этом месте еще немного, одни эти лампы над головой сведут меня с ума.

Она делает еще один шаг, и дверь за ней захлопывается. Я жду, зная, что за этим последует.

К моему удивлению, она не одна.

Маленькая девочка высовывает голову из-за ног Катерины. Ее крохотные ручки обвиты вокруг бедра женщины, глаза сканируют комнату взглядом, который напоминает мне о предчувствии, которое я испытываю. Катерина гладит ребенка по волосам, и обжигающий гнев вспыхивает у меня внутри.

Что за черт?

Я вскакиваю на ноги, и когда накатывает волна головокружения хватаюсь за одну из перекладин для равновесия. Катерина игнорирует меня, уводя девочку налево — к пустой клетке.

Горло сдавливает, дыхание становится прерывистым, пальцы сжимаются вокруг железной перекладины. Этого не может быть. Девочке не может быть больше пяти или шести лет. Катерина никогда не берет их такими маленькими.

Как только девочка устраивается за решеткой, Катерина ставит большую сумку, которую я раньше не заметил. Она открывает ее, затем опускается на колени и начинает доставать предметы один за другим. Старые, использованные плюшевые мишки, куклы со спутанными волосами, упакованные детские снеки, которые я никогда не ел даже до того, как оказалась здесь. И последнее - большой набор масляных карандашей.

Катерина наклоняется и обнимает девочку. Мне приходится протереть глаза, чтобы убедиться, что я вижу ясно.

– Ты полюбишь это место, как только адаптируешься, - говорит она мягким голосом. – Теперь у мамочки много работы, и она не может больше пропускать ни одного дня, хорошо?

Мамочка? У дьявола есть гребаный ребенок?

Я прищуриваюсь и наклоняю голову. Конечно, именно так и есть. Смените потрепанное белое платье на гладкое черное, и маленькая девочка будет выглядеть точно так же, как она. Их прямые черные волосы спускаются ниже талии, а у девочки они растрепанны, как будто их никогда раньше не стригли. Их голубые глаза напоминают мне цвет неба, который я не видел уже одиннадцать долгих месяцев. Их кожа одинакового бледного оттенка, как будто они никогда не видели солнца.

Девочка смотрит на меня, затем снова на Катерину. Она кажется невозмутимой, несмотря на тюремные решетки, за которыми мы сидим, порванную одежду, грязные волосы и запах, который, я знаю, исходит из моей камеры. Это заставляет меня задуматься, на что, черт возьми, была похожа ее жизнь до сих пор, если она была такой равнодушной.

Она кивает.

– Спасибо.

Катерина чмокает ее в нос, затем встает и подходит к витрине. Она открывает один из шкафчиков внизу и что-то достает, затем возвращается к клетке девочки.

– Малышка. Тебе все еще нравится раскрашивать, не так ли?

Девочка снова кивает.

– Ну, ты же знаешь, что мама тоже играет с цветами. И сегодня мы обе будем играть. Разве это не весело?

Когда девочка только продолжает кивать, беспокойство распространяется по моему телу. Почему она ничего не говорит?

– Я сделала это изделие на прошлой неделе.

Катерина откладывает предмет, и мой пустой желудок сводит, пока я сдерживаю рвоту.

Это предплечье, только кость, без кожи.

Я так долго наблюдал за "работой" Катерины, что в конце концов научился скрывать свои реакции в ее присутствии. В некоторые дни я даже перестаю обращать на это внимание. Но видеть, как она протягивает чью-то часть тела - семнадцатилетнего парня, который жил и дышал в этой студии всего на прошлой неделе, - своему собственному ребенку, это отвратительно на совершенно новом уровне.

– Этот мальчик был очень живым, – продолжает Катерина, - но эта его частичка говорила со мной не так, как другие. Знаешь, я думаю, у тебя неплохо получилось бы рассказать его историю с твоими замечательными новыми принадлежностями для рисования.

Она раскладывает карандаши по цементному полу и кладет кость между ними и ребенком.

– Ты сделаешь это для мамочки, София, детка?

Еще один кивок.

– Хорошая девочка.

Когда ребенок с любопытством оглядывается на меня, взгляд Катерины следует за ней. Женщина улыбается, и это заставляет мою кожу гореть от ярости.

Я стискиваю зубы, но не отворачиваюсь. Пристально смотрю на нее сверху вниз. Катерина движется ко мне почти грациозно, ее шаги мягкие. Дойдя до моей клетки, она останавливается и проводит пальцем по прутьям, пока ее ноготь не дотрагивается до костяшки моего пальца. Я почти отдергиваю руку, но умудряюсь удержаться, когда рычание вырывается из моего горла.

Ее улыбка становится шире, и она наклоняет голову, ее глаза блуждают по каждому сантиметру моего лица.

– Вот этот, моя сладкая девочка, наш милый-прехорошенький питомец.

Гнев в моей крови закипает до боли. Сердце бешено колотится в груди, а каждый мой выдох сотрясает неподвижный воздух. Я перевожу взгляд на маленькую девочку, и, кажется, впервые вижу, как в ее глазах мелькает страх. Я не уверен, это из-за слов ее мамы или из-за яростного выражения моего лица, но я рад это видеть.

Страх означает, что, возможно, она все-таки не совсем равнодушна. Возможно, для нее все еще есть надежда.

– В искусстве некоторым произведениям требуется немного больше времени, чтобы выявить их наиболее уязвимые места, - бормочет Катерина, все еще обводя глазами черты моего лица. – Но ведь все самое лучшее требует времени, не так ли? В конце концов, он будет готов. Процесс нельзя торопить.

Мышца на моей челюсти напрягается. Я знаю, что Катерина имеет в виду под этим. Она хочет, чтобы я плакал, умолял, как другие. Она хочет видеть мой страх. По ее мнению, страх - это искусство, и без него у нее ничего нет.

Чего она не понимает, так это того, что я не боюсь смерти.

Находясь в этой комнате, я почти с нетерпением жду этого.

– Наблюдай за мной. Я отправлюсь к своему собственному солнцу.

И если меня сожжет его огонь, я полечу на опаленных крыльях.

—Сеговия Амиль

Иногда мне кажется, что я родилась с душой, расколотой ровно пополам. Каждая половина - это другой человек. С разными чувствами, разными реакциями, разными импульсами. Хуже всего то, что каждая грань настолько истрепана, что я не думаю, что когда-нибудь смогу сшить их обратно. В человека, который функционирует как все остальные. В человека, который имеет смысл, как и все остальные.

Мама сказала бы, что это потому, что я принадлежу дьяволу.

Фрэнки сказала бы, что я именно такая, какой должна быть.

Я не уверена, что кто-то из них был бы неправ. И это, возможно, то, что беспокоит больше всего.

Длинные ногти касаются лопаток, пока Стелла застегивает мое платье.

– Ты уверена, Эмми? – ее голос отражается от стен ванной.

Я киваю и убираю волосы с шеи, чтобы она могла поправить мой шарф. Я не отрываю глаз от движений ее рук. Золотистый материал туго обтягивает горло, когда она завязывает его аккуратным узлом с одной стороны. Такой элегантный воротник.

– Да.

Она наблюдает за моим отражением в зеркале перед нами.

– Было бы совершенно нормально взять выходной после такого насыщенного событиями утра, как у тебя. В конце концов, уже вечер. Пока твой хозяин не зовет тебя, это приемлемо, даже рекомендуется, сделать перерыв.

Она смотрит вниз, на место ниже моей лодыжки, где я наложила свежую повязку на ожог первой степени.

Я была слугой Райфа меньше двадцати четырех часов. Если сегодняшний день что-то значит, мне нужно изменить свой подход. Я не могу ожидать, что он опустит свои стены, если все, что он видит во мне, - это кого-то, кого он хочет заставить страдать. Возможно, мне никогда не удастся заставить его смотреть на меня так, как он смотрит на Стеллу, но даже небольшая часть этого может быть полезна для завоевания доверия, чтобы заставить его раскрыть то, чего он иначе не раскрыл бы.

Наконец, я качаю головой. Я не могу позволить себе отступить.

Я прекрасно понимаю, что Райф достал меня трюком, который он выкинул сегодня утром. Прошло семь часов, а я все еще не совсем пришла в себя. Странная пустота укоренилась в животе, когда я была прикована к люстре, и это чувство неуклонно проникает в нервные окончания даже сейчас. Но онемение, которое распространилось по пальцам этим утром, исчезло, что означает, что мое тело работает просто отлично. Мне не нужно мысленно присутствовать, чтобы кого-то соблазнить.

– Я в порядке, - говорю я еле слышно. – Я бы хотела его увидеть.

После паузы она сжимает мои предплечья, и ее лицо светится. Она шепчет:

– Ну, он действительно любит сюрпризы.

Голос Райфа тихий, приглушенный из-за разделяющей нас стены. Может быть, он разговаривает по телефону. Что делает такой парень, как Райф, когда секретарша прерывает его? Радует ли его видеть кого-то из нас, или это злит его? Я замедляю шаг позади Стеллы, когда она останавливается у двери, которая осталась приоткрытой. Она поднимает руку и тихо стучит.

Кто-то прочищает горло.

– В чем дело? – рявкает Райф.

От его тона крошечные волоски у меня на затылке встают дыбом.

– Хозяин, это Стелла.

Она смотрит на меня через плечо.

– Я принесла тебе сюрприз.

Сквозь приоткрытую дверь просачивается шепот, слишком тихий, чтобы я могла разобрать, затем он зовет:

– Войдите.

Входит Стелла. Я жду в дверях, наблюдая, как она скользит по темному офису и подходит к Райфу. Я не знаю, как она всегда такая спокойная и собранная, но я не могу представить ее какой-то другой.

Райф сидит в одиночестве за большим письменным столом. Плотные шторы справа от него блокируют дневной свет, оставляя его силуэт такими же затененными, как и остальную часть комнаты. Маленькая лампа позади высвечивает серьезное выражение его резких черт лица, выражение, которое смягчается только тогда, когда Стелла подходит к нему. Она наклоняется вперед и проводит пальцами по его щеке, шепча что-то ему на ухо. Она начинает выпрямляться, прежде чем он хватает ее за конский хвост и тянет обратно вниз. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как он лижет — или кусает — ее шею, прежде чем отпустить.

Когда Стелла выпрямляется, она поправляет подол платья и поворачивается ко мне, ее розовые щеки и застенчивую улыбку освещает лампа. Она направляется в мою сторону, затем кивает и подмигивает, проходя мимо меня по коридору в том же направлении, откуда мы пришли.

Я не спускаю с нее глаз, когда ее силуэт исчезает за углом, а затем смотрю на пустое пространство где она исчезла. Я знаю, что встала, пришло время действовать, но моя шея внезапно затекла, а пятки приклеились к мрамору.

– Ну, не стесняйся, любимая, - тихо говорит Райф. – Я надеюсь, ты зашла не для того, чтобы просто потратить мое время.

Моя голова поворачивается к нему сама по себе. Что-то в его голосе, в его словах раздражает меня.

Нет, я пришла сюда не для того, чтобы тратить чье-либо время. Я не уверена, что у Фрэнки есть время, чтобы тратить его впустую. И нечего стесняться, когда мне нужно предложить этому мужчине не себя, а свое тело.

Мои губы кривятся, хотя я знаю, что в моих глазах отражается пустота, все еще разъедающая меня. Я делаю один шаг в его кабинет и закрываю дверь. Делая еще один шаг, я завожу руку за спину и начинаю неторопливо расстегивать платье.

– Стесняюсь? – бормочу я, делая еще один шаг. – Вовсе нет.

К тому времени, как я добираюсь до Райфа, все пуговицы уже расстегнуты. Платье соскальзывает на пол, открывая черное кружевное бюстье, которое я обнаружила в своем шкафу, в сочетании с подходящими стрингами и прозрачными чулками до бедер. Не в моем стиле, но я подумала, что этот наряд был в моей комнате не просто так.

Райф откидывается на спинку стула, его брови приподнимаются, а уголки рта растягиваются в ухмылке.

Обогнув стол, я проскальзываю между его ног и сажусь на его левое бедро, затем наклоняюсь и шепчу:

– Если только ты этого не хочешь.

Мой голос страстный, несмотря на то, что я ничего не чувствую от его близости. Ни желания, ни учащенно бьющегося сердца, ни даже страха.

Я провожу рукой по его шелковистому галстуку, затем позволяю пальцам блуждать ниже, пока не начинаю массировать его длину через брюки костюма.

Он издает наполовину стон, наполовину смешок и смотрит через мое плечо. Мои брови хмурятся, когда он продолжает смотреть мимо меня, веселье омрачает выражение его лица. Как только я собираюсь повернуться, чтобы посмотреть, на что он смотрит, то взвизгиваю от того, что он резко притягивает меня к себе, так что я оказываюсь на нем верхом. Беспокойство скручивает внутренности, но я скрываю это медленной полуулыбкой.

Я не знаю, чего я ожидала, но точно не это. Основываясь на его отношении ко мне до сих пор, я подумала, что мне, по крайней мере, придется немного потрудиться, чтобы добиться от него такого внимания.

Когда я опускаю губы к его шее и провожу кончиком языка до уха, он стонет, и мой разум кружится от его реакции. Это первый признак, который он подал, что я действительно могу справиться с этим. Возможно, я смогу уйти отсюда сегодня вечером с Райфом Мэтьюззом, видящим во мне того, кого можно желать. Как человек, с которым он потенциально мог бы расслабиться и, возможно, даже пригласить в свою спальню — в одной комнате в доме, я готова поспорить, нет камер. Что может быть лучше, чтобы спрятать свои секреты?

Его дыхание обдувает мое ухо, прохладное и мятное, когда он спрашивает громче, чем следовало бы:

– Ты готова сделать для меня что угодно?

Я зажмуриваю глаза, образы этого утра проносятся в голове. Зажимая зубами мочку его уха, я подношу пальцы к его галстуку и начинаю ослаблять его.

– Все, что ты захочешь...

Боль пронзает кожу, когда мою голову откидывают назад. Одна рука хватает меня за талию, а затем меня разворачивают. Его твердый член упирается в мою задницу, и моя спина прижимается к его груди.

Мое дыхание становится быстрым и прерывистым. Я пытаюсь рассмотреть его оффис с нового ракурса.

Единственная лампа в комнате теперь позади меня, и она достаточно мала, чтобы превратить все передо мной в дезориентирующее море черного и серого. Когда предметы мебели обретают форму, я мысленно запоминаю каждый закрытый ящик на случай, если когда-нибудь окажусь в этой комнате одна и у меня будет время пошарить. Только когда мой взгляд перемещается вправо, другая, более крупная фигура тоже медленно обретает форму. Я прищуриваюсь, когда холодная рука Райфа скользит вниз по моей талии, затем обхватывает бедро. Он запускает пальцы под ткань моих стрингов, но я больше сосредоточена на человеке, которого теперь вижу, сидящем по диагонали от меня, в дальнем правом углу.

Мое сердце колотится о грудную клетку.

Все вокруг замирает, когда я смотрю на него. Густые темные волосы падают ему на лицо. Его сжатая челюсть. Широкие плечи. Его рука покоится на подлокотнике кресла. Я наблюдаю, затаив дыхание, как его пальцы уверенно движутся вверх, вниз, вверх, вниз.

Тук-тук-тук.

Я с трудом сглатываю сквозь пересохшее горло. Я пришла сюда готовая к встрече с Райфом Мэтьюззом.

Не с его братом.

Я сжимаю рукава костюма Райфа, когда два длинных, тонких пальца жестко проникают внутрь меня. Черт. Боль набухает между ног. Мягкий, хрипловатый смешок Райфа эхом отдается в моем левом ухе, и постукивание по комнате прекращается. Тяжелое молчание звенит в воздухе долгое, затянувшееся мгновение.

Пальцы Райфа все еще внутри, неподвижные, когда он зовет:

– Я заключу с тобой сделку.

Понятно, что он обращается не ко мне, поэтому я держу рот на замке и раздвигаю ноги. Полагаю, именно так ему это нравится.

– Договорились.

Глубокий, ровный голос Адама скользит мимо моих ушей и обжигает низ живота, заставляя меня сжаться вокруг пальцев Райфа. Мое сердце колотится быстрее.

– Я слушаю.

Свободной рукой Райф теребит низ моего бюстье.

– Возможно, я буду готов пойти на компромисс в отношении Мерфи. — Он поднимается на сантиметр выше, пока не поглаживает изгиб моей левой груди. — Возможно.

Когда Райф не вдается в подробности и вместо этого обхватывает мою грудь, а затем медленно двигает пальцами внутри меня, рука Адама медленно сжимается в кулак. Его взгляд находит мой, и он проводит языком по нижней губе, затем приподнимает подбородок. Я прикусываю собственную губу, чтобы удержаться от ерзания, когда неожиданная дрожь пробегает между моих бедер. Райф двигается быстрее, но глаза Адама прикованы к моим, удерживая меня в плену, пока все, что я вижу, все, что я чувствую, - это он. Напряжение волнами покидает его тело. Электрические импульсы, посылают теплую дрожь через меня каждый раз, когда пальцы Райфа скользят внутри.

Нетерпение сочится из голоса Адама, и каким-то образом это только заставляет меня сжиматься крепче.

– Что за чертова сделка, Райф?

Мое дыхание учащается, и я позволяю своей голове откинуться на изгиб плеча Райфа, лишь бы освободиться от хватки Адама. Холодное чувство пытается проникнуть в мое нутро — беспокойство, вина, замешательство. Испытывать удовольствие - это нормально, напоминаю я себе. Это необходимость довести Райфа до того момента, который мне нужен. Не имеет значения, от кого это — от какого брата или как, пока Райф думает, что это он меня заводит.

Райфу ни за что не добиться от меня оргазма, только не после того, что он сделал со мной этим утром — о чем я могу только догадываться, он мог сделать с Фрэнки. Но я не могу сдержать волну удовольствия, которая дразнит меня, когда его брат находится всего в нескольких метрах, его присутствие как провод под напряжением под моей кожей. Его голос, глубокий и мужественный, согревает меня изнутри. Его глаза пронзают мои так пристально, что кажется, будто он ослепнет, если отведет взгляд.

Ответ Райфа прорывается сквозь мои мысли.

– Закончи это с моей прекрасной сотрудницей, и я пойду тебе на встречу.

Я вскидываю голову, и мой пульс учащается. Что?

Адам не колеблется.

– Нет.

Материал моих стрингов впивается в кожу, когда рука Райфа исчезает, и меня заставляют подняться на ноги. Я вздрагиваю, когда он одной рукой сцепляет мои запястья за спиной, а другой толкает меня в спину, пока мой нос не касается стола.

– Повтори? – спрашивает Райф.

Мне удается повернуть голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Адам встает и делает несколько шагов к нам. Только тогда я замечаю бумаги в его левой руке.

– Никакой сделки, - говорит Адам. – Все или ничего.

Его взгляд перемещается на меня, и мускул на его челюсти напрягается.

– Я ничего не делаю наполовину.

Теплый трепет пробегает по спине, заставляя меня дрожать. Я первая отвожу взгляд.

Адам сокращает расстояние между нами и бросает бумаги на стол Райфа, всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я прищуриваю глаза, но слишком темно, чтобы разобрать маленькие буквы.

– Как я уже сказал, мы с Феликсом составили подробный план. Надень свои штаны большого мальчика и прочти его сверху донизу. Тогда мы поговорим.

Он поворачивается, чтобы уйти, когда Райф твердо отвечает:

– Позволь мне доказать, что ты ей нужен, тогда я прочту эту чертову штуку.

Все мое тело напрягается. Очевидно, у Адама тоже, потому что его шаги останавливаются.

Райф раздраженно вздыхает и добавляет:

– Сверху вниз, вдоль и поперёк, три раза подряд, как угодно. Хочешь верь, хочешь нет, но я не прочту ни слова без этой сделки.

Адам ничего не говорит, хотя и оборачивается. Он засовывает руки в карманы и, прищурившись, смотрит на Райфа, прежде чем перевести взгляд на меня.

– Она не была мокрой для меня, - продолжает Райф, как будто я не стою прямо здесь, полуголая, склонившись над его столом.

Я сглатываю, когда слова эхом отдаются в моей голове. Я действительно думала, что мне удалось его одурачить.

– Но она практически истекает всякий раз, когда ты открываешь свой прелестный ротик.

Он хихикает у меня за спиной, и я понимаю, что он не расстроен. В типичной для Райфа манере его тон мрачно-насмешливый, даже коварный.

Вспышка мелькает в глазах Адама так быстро, что я бы пропустила это, если бы он не поглощал каждую частичку моего внимания.

– Неужели это так.

Это звучит как утверждение, его взгляд прожигает дыру прямо в моей коже. Наконец, он поворачивается обратно к Райфу, и из моих легких вырывается вздох.

– Похоже, это твоя проблема. Не моя.

– Проблема? – Райф заливается смехом.

Его хватка на моих запястьях ослабевает, когда он убирает одну руку, чтобы взглянуть на часы.

– Я хочу увидеть, насколько я прав насчет этого.

Его кончики пальцев впиваются в мою кожу, и он сильно прижимает меня к столу, пока моя щека не оказывается на гладком дереве. Грудь сдавливает, когда я понимаю, о чем он просит, и мое дыхание становится прерывистым.

– Если ты сможешь заставить ее кончить в течение следующих пяти минут, прежде чем мой клиент подъедет ко входу, я прочитаю каждую страницу твоего чертового плана. Я даже обсужу это с Феликсом, когда вернусь. Но если ты не сможешь...

Его голос затихает, и свободной рукой он пододвигает бумаги к мусорному ведру.

Мои глаза закрываются. Я не могу позволить Адаму Мэтьюззу довести меня до края. Не перед Райфом, не тогда, когда Райфа мне нужно как-то убедить, что я хочу большего, чем другие.

Я не могу.

Когда я наконец открываю глаза, начищенные черные туфли Адама придвигаются ближе. Каждая частичка моего тела оживает при мысли о его теплых, сильных руках на мне, и я знаю, что мне крышка, если он согласится на эту сделку. Моя единственная надежда - что он откажется и уйдет. Он делает еще шаг, потом еще, и рой бабочек перепрыгивает с моего живота в горло.

– Пять минут, - бормочет он.

Кипящий жар пульсирует между ног от хриплого тона, которым теперь пронизан его низкий голос. Взгляд следует за его руками, когда он вытаскивает их из карманов, расстегивает манжеты и закатывает рукав.

– Договорились.

– Мне нужен кто-то, кто видит огонь в моих глазах

и хочет поиграть с этим.

—Неизвестно

Моя щека прижата к холодной поверхности стола, но внутри у меня все горит. Не знаю, как я собираюсь это провернуть, просто я должна. Я не могу рисковать, что Райф прогонит меня до того, как я получу ответы, и у меня нет причин полагать, что он оставит меня рядом, если не купится на мое желание к нему. Глубоко вдохнув, я извиваюсь в объятиях Райфа, пытаясь встать, но он удерживает меня на месте.

– Ты ошибаешься, - наконец говорю я, избегая взгляда Адама. – Я хочу не его. Это ты.

– О, любовь моя, - говорит Райф с хриплым смехом.

Он отпускает меня и отступает назад, затем улыбается и складывает руки вместе, как взволнованный подросток.

– Думаю, мы скоро узнаем, не так ли?

Мои руки падают вперед, и я хватаюсь за край стола, но не выпрямляюсь. Боже, я не доверяю своему телу, которое предает меня, пока Адам находится слева, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от него жар. Видеть, как рубашка натягивается на широких плечах, когда он поднимает руку и расстегивает верхние пуговицы, открывая вид на скульптурную грудь. Проглатывать его чистый, мужской аромат каждый раз, когда я вдыхаю.

Я облажалась.

– Встань и посмотри на меня, – голос Адама тихий, но повелительный.

Такой тон, которому хочешь подчиняться.

Я тяжело сглатываю, затем отталкиваюсь от стола и встаю. Мой взгляд надолго опускается в пол, стук сердца отдается в ушах, прежде чем я поднимаю подбородок и смотрю прямо на Адама. Его голубые радужки темнее, чем обычно, пепельно-черные. Они такие темные, что, если я пригляжусь достаточно близко, то увижу в них отражение своей души — скрытной. Безнравственной. Греховной.

Я делаю глубокий вдох, обхватываю себя руками за талию и поворачиваю голову. Райф встречает мой пристальный взгляд, лукавый изгиб его губ, и мой пульс немного замедляется. Я не знаю, почему мне намного легче смотреть на него.

Теплые пальцы касаются изгиба моей челюсти, и моя голова поворачивается назад к мужчине передо мной. Мужчина, который держит на ладони каждый учащенный удар моего сердца, каждое неровное дыхание.

Я снова пытаюсь повернуть голову, но хватка Адама на моей челюсти опускается к шее, и я останавливаюсь.

– Я хочу Рай...

– Так ты и сказала, – его глаза вспыхивают, но тон остается спокойным.

Одна большая рука обвивается вокруг моей шеи, перекрывая шарф. Его прикосновение обжигает горло, несмотря на то, что он нежно держит меня. Он наклоняется, и щетина на его подбородке скользит по моей щеке.

– Но я должен выполнить сделку, – он приближается ко мне; я отступаю, – и часы тикают.

Еще шаг ко мне, еще шаг назад.

– Ты проиграешь, - выдыхаю я, как раз перед тем, как мои плечи ударяются о холодную, твердую стену.

Он поднимает левую руку и прижимает ладонь к стене, одновременно заключая меня в клетку и загораживая Райфа от моего взгляда. Затем он наклоняет голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня полностью. Что-то мелькает в его глазах, когда он обводит взглядом каждый сантиметр моего лица, и я не могу сказать, хочет он трахнуть меня или причинить боль.

Медленная дрожь пробегает по мне. Господи, это не должно меня заводить.

– Я должен сказать тебе, мышонок, - бормочет он.

Рука на шее исчезает прежде, чем он убирает волосы с моего лица, и мускул на его челюсти напрягается.

– Я никогда не проигрываю.

Дерьмо.

Я сжимаю колени, но его твердое, теплое бедро вклинивается между моих ног, и трется о стринги. Искра проносится прямо к сердцу от восхитительного трения. Я сильно прикусываю нижнюю губу, едва сдерживая стон, вырывающийся из горла.

Смешок Райфа доносится до моих ушей, и я слышу скрип стула, когда он садится.

Не задумываясь, я сгибаю руки в локтях и упираюсь ладонями в грудь Адама, пытаясь вырваться, прежде чем он разоблачит меня. Но мои руки опускаются, когда он движется вперед и сокращает небольшой промежуток между нами. Я задыхаюсь, когда мои ноги отрываются от пола, и единственное, что удерживает меня, - это сильное бедро Адама, на которое я давлю всем своим весом. Я извиваюсь, но это только заставляет меня стонать, когда его тепло вибрирует на моем клиторе.

Когда мои бедра прижимаются к его, каждая мышца его живота напрягается под моими ладонями.

У меня перехватывает дыхание от неожиданной реакции.

Я замираю, дыхание становится тяжелым, и я ощущаю дрожь, которая пробегает по нему, когда мне удается медленно скользнуть руками вверх между нашими раздавленными телами, пока мои пальцы не обвиваются вокруг его шеи.

Затем я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть прямо на Адама.

Тяжелый взгляд устремлен на меня, веки опущены. Его челюсть сжата, грудь поднимается и опускается. Он не двигается, когда я поднимаю пальцы выше и провожу ими по густым прядям его волос, спутывая их в процессе. Напряжение душит, и моя грудь ноет с каждым быстрым ударом сердца. Я провожу ногтями вниз, вдоль задней части его шеи.

Он вдыхает, и с моих губ срывается порыв воздуха.

Его взгляд скользит вниз, отслеживая движение.

Его рот так близко. Кожа такая теплая. Я даже не осознаю, что наклоняюсь к его губам, пока крепкая хватка не оказывается на моей челюсти, моя шея запрокидывается назад, останавливая меня от приближения. Пульс учащается. Теперь, когда мои глаза устремлены к потолку, я едва могу опустить взгляд достаточно, чтобы увидеть его.

Он отталкивает меня на сантиметр назад, пока голова не касается стены, затем опускает ладонь мне на горло, мимо шарфа, его глаза следят за каждым движением. Когда его рука опускается ниже, едва касаясь изгиба моей груди и задерживаясь чуть ниже пупка, мурашки пробегают от низа моего живота к сердцевине.

Позади него раздается слабое – тик-так.

Мгновение Адам не двигается.

В глазах вспыхивает смятение. Сухожилие на шее напрягается. И взгляд возвращается к моему. Он мрачнеет, когда замечает, что я пристально смотрю на него.

Кровь проносится сквозь меня, как гигантская волна.

– Я не хочу тебя. - прерывистый шепот срывается с моих губ в последней, бесполезной мольбе, и в тот же момент я раздвигаю ноги еще шире, приглашая его войти.

Его плечи напрягаются под моей хваткой. Я наблюдаю, как он двигает челюстью взад-вперед. Я бы отдала все, чтобы заглянуть в его разум прямо сейчас, почувствовать его следующий шаг. Но в течение нескольких секунд он не одаривает меня ничем, кроме ледяного взгляда.

Затем его сильная рука оказывается под моими стрингами, и электрический жар пробуждается к жизни прямо на клиторе.

О, боже.

Мой лоб опускается к его плечу, когда удовольствие прокатывает по мне, но его свободная рука хватает меня за волосы и заставляет снова посмотреть ему в глаза.

– Я сказал, - хрипит он, его длинные пальцы скользят полностью внутрь меня, - смотри на меня.

И я так и делаю. С каждым медленным покачиванием, каждым дразнящим погружением, каждым восхитительным трением его большого пальца о мой клитор я смотрю на него. Адам Мэтьюзз. Мои губы приоткрываются, и я позволяю своим стонам заполнить пространство между нашими губами. Его глаза становятся чуть темнее, его собственное дыхание сбивается, когда он умело работает пальцами быстрее, жестче.

Черт.

Это приятно. Волны удовольствия сотрясают меня с каждым плавным движением, и я уже так близко. Я чувствую это в воздухе между нашими телами — мою влажность, его жар, наше дыхание.

– Тридцать секунд.

Мои прерывистые стоны заглушают голос Райфа.

Я терзаюсь о пальцы Адама, преследуя свое освобождение, но сильная хватка соскальзывает с волос к моей заднице, останавливая меня. Я прищуриваю глаза и рычу, и, клянусь, вижу, как подергиваются его губы. Удерживая мои бедра сомкнутыми, неподвижными, между стеной и его телом, он обхватывает мои ноги вокруг себя, так что я полностью раскрываюсь, затем вводит свои пальцы глубже.

Я задыхаюсь, моя челюсть отвисает, и кожа горит, когда горячие покалывания вспыхивают внутри меня.

– О, боже ...

Он работает рукой сильнее, преследуя что-то, о существовании чего я даже не подозревала, и мои внутренности сжимаются, когда оргазм пронзает меня с такой силой, что все тело сотрясается. Удовольствие поднимается вверх по моей сердцевине, затем расходится рябью между бедер, заставляя меня затаить дыхание, пока это продолжается и продолжается. Я прикусываю губу, когда последний стон вырывается из горла, и мои ноги сжимаются вокруг него.

– Пять секунд.

Последний спазм распространяется от внутренней поверхности бедер до пальцев ног. Мои глаза закрыты, мышцы расслаблены, когда Адам опускает меня вниз по своему твердому телу.

Он удерживает меня в вертикальном положении одной сильной рукой, и я ошеломленно наблюдаю, как он оглядывается через плечо на Райфа.

Райф пожимает плечами и тянется за бумагами на конце своего стола.

– Я закончу это к концу ночи.

– Каждый человек - луна, и у него есть темная сторона которые он никогда никому не показывает.

– Каждый человек - луна, и у него есть темная сторона которые он никогда никому не показывает.

—Марк Твен

Мои шаги длинные, плечи напряжены, когда я спускаюсь по лестнице в подвал. Я прохожу мимо закрытой двери в свой.. офис… и продолжаю идти по темному коридору, пока не добираюсь до операторской.

Дверь открывается прежде, чем я подхожу к ней. Обри сегодня в форме.

Она сидит за столом, панели управления в пределах досягаемости. Ее брови нахмурены, зеленые глаза перебегают с широкого дисплея мониторов на меня.

– Хозяин.

Похоже, она удивлена, увидев меня.

Я редко захожу в операторскую. Но мне нужна служанка, и Обри - единственная секретарша, которой я доверяю настолько, чтобы сохранить это в тайне. Точнее, чтобы скрыть это от Райфа.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня.

– Конечно.

Ее взгляд опускается на мои брюки, где я чувствую, как твердый член натягивает материал. Она быстро отводит глаза, и действительно выглядит сбитой с толку. Конечно, девушка не в первый раз видит стояк, но это первый раз, когда она видит его у меня.

Она переживет это. Так же, как и мне придется.

– Через сколько Феликс освободит тебя от твоей смены?

Она смотрит на время на одном из мониторов.

– Двадцать минут.

Я киваю.

– Я прикрою тебя. Достань мне все файлы, которые у нас есть на Эмми Хайленд.

Она отодвигает стул и встает.

– Сейчас же.

Она начинает обходить меня, затем останавливается, оглядывается.

– Хозяин, если позволите... Райф просто пытается достучаться до вас. Это то, чего он хочет.

Я издаю вздох сухого веселья, мой пристальный взгляд прищуривается к мониторам передо мной, когда некая миниатюрная девушка с длинными черными волосами порхает по одному из экранов. Честно говоря, Райф сейчас не моя забота.

– Принеси файлы, Обри.

Она на мгновение замолкает. Затем ее каблуки стучат по направлению к выходу, и дверь за ней закрывается.

Я продолжаю следить за Эмми, когда она входит в дамскую комнату, вероятно, готовясь ко сну. Мои ноги приросли к полу, все тело напряглось и пульсирует от беспокойного ощущения, от которого я, блядь, не могу избавиться.

Ее тепло, ее влажность все еще на моих пальцах, засунутых в карман, где ее запах не может добраться до меня. Я должен был остановиться, чтобы вымыть руки и полностью избавиться от нее, но моя кровь кипела до такой степени, что я ничего не мог разглядеть по дороге сюда.

Мой худший случай с синими яйцами, и я ни черта не могу с этим поделать.

Эмми останавливается перед своей дверью, затем оглядывает оба конца пустого коридора, прежде чем открыть ее и войти внутрь. Она направляется в ванную, единственное место, где нет камеры, и закрывает за собой дверь.

Я разочарованно вздыхаю и делаю маленький шаг к мониторам.

Я отчетливо помню, когда в последний раз трахал женщину, почти шесть лет назад — так же, как я помню испуганный взгляд на ее бледном лице. Одна моя рука сомкнулась у нее на горле так, что побелели костяшки пальцев, а другая держала нож в сантиметре от ее живота, даже не осознавая этого.

И она была профессионалом.

К тому времени я уже прошел через то, что непреднамеренно пугал женщин до усрачки, когда мне нужна была доза. Я быстро понял, что мне нужен кто-то, кто конкретно наслаждался или, по крайней мере, мог это вынести, когда я достигал точки ослепляющего освобождения. Каждый раз я терял всякое ощущение контроля, над поддержанием которого так усердно работаю.

Я даже не могу использовать свою чертову руку, не потеряв себя, едва сохранив рассудок, в эти последние мгновения экстаза. Каким бы мимолетным это ни было, этого достаточно, чтобы дать мне представление о том, каково это - потерять все. Угрожать высвободить демонов моего разума навсегда и полностью сломить меня. И время не на моей стороне. Чем дольше я держу прошлое запертым внутри, тем труднее его становится сдерживать. Я не рискну снова потерять контроль.

Поэтому я воздерживаюсь. Как гребаный священник.

С нездоровым аппетитом к пролитию крови.

Дверь открывается, и я оглядываюсь через плечо. Обри кладет две папки из плотной бумаги на стол, затем поднимает взгляд на меня.

– Хочешь, чтобы я осталась?

Я качаю головой, возвращая внимание к монитору.

– Я напишу тебе, когда закончу.

– Да, хозяин.

Она уходит, и вскоре я расслабляюсь настолько, что сажусь, беру папки и откидываюсь на спинку стула.

Первый файл - обычная юридическая чушь — контракты,

информация о заработной плате. Не то, что я ищу. Я беру вторую папку и просматриваю несколько страниц предоставленной личной информации.

Эмми Мэй Хайленд. Родилась в Пресли, штат Миссисипи, 22 октября 1997 года в семье родителей Агнес и Карла Хайленд. Одна сестра по имени Франческа Хайленд.

Я потираю подбородок и просматриваю остальные страницы — фотографию трейлерного парка, который она называет домом, какой-то грязной забегаловки, в которой она работала, татуированного соседа, с которым у нее было несколько романов. С каких это пор мы храним фотографии чего-либо, кроме самих сотрудников? Я собираюсь перевернуть страницу, когда мой взгляд возвращается к последнему снимку.

Ее интрижка с глупой ухмылкой на лице и пивом в испачканной чернилами руке. Чем дольше я смотрю на эту фотографию, тем сильнее горит моя кожа. Это чертовски раздражает, поэтому я разрываю фото посередине и выбрасываю его в мусорное ведро позади себя.

Банальная реакция, но к черту все.

Я перелистываю на следующую страницу и прищуриваюсь. Там крупным планом ее трейлер с Библией, стоящей на подставке у крыльца. С каких это пор Эмми, блядь, Хайленд религиозна? Наклоняя голову, я провожу большим пальцем по челюсти и замечаю старую собачью будку на заднем дворе с длинной тяжелой цепью, валяющейся в грязи. Собаки не видно.

Раздраженный, я выдыхаю и качаю головой.

Здесь должно быть что-то еще. Что-то, что связывает ее с Катериной или Софией. Сходство слишком поразительное. Или, по словам Райфа, сверхъестественное.

Я замечал это раньше, каждый чертов раз, когда я смотрел на нее, я видел это, но сегодня, по милости моих рук, в этих небесно-голубых глазах было что-то слишком отчетливое. Что-то детское, искра чистой уязвимости. Этот взгляд идентичен тому, который я привык видеть за яркими огнями и железными решетками каждое утро и вечер. Взгляд, который преследовал меня на грани безумия каждый раз, когда я закрывал глаза в течение пяти долгих лет после моего побега, прежде чем я научился полностью блокировать его.

Взгляд, который невозможно воспроизвести.

Конечно, это невозможно. Я видел, как они обе умерли — Катерина от рук всех нас четверых в день нашего побега. Это было далеко от того, как бы мы поступили сейчас. Жгучее сожаление о том, что мы не заставили ее страдать, подпитывает нас каждый божий день. Но тогда мы были детьми. Любители. Никаких убийств от нашего имени.

Кроме меня.

У меня была София, и в ее смерти не было ничьей вины, кроме моей собственной. Несмотря на обещание, которое я ей дал.

Рука сминает края бумаг, и грудь сжимается так, как я чертовски ненавижу. Точно так же, как это было, когда я наблюдал за Эмми, лежащей на кровати этим утром, с ослабевшими конечностями и остекленевшими глазами.

Я бросаю папку и встаю со стула. Что-то происходит, и я собираюсь выяснить, что именно. Но прямо сейчас напряжение, скручивающееся внутри меня, достаточно горячее, чтобы взорваться, и нож в кармане одинок. Как только я достаю телефон, чтобы отправить сообщение Обри с просьбой вернуться, взгляд натыкается на фото, которое я, должно быть, пропустил, выделяющееся из остальных.

Я беру его, и, прищурившись, смотрю на изображение. Это фотография Эмми, сделанная возле дома-трейлера, который принадлежит не ей. На ней джинсы в обтяжку и простой черный топ, одной рукой она прикрывает лоб от солнца. На лице, для камеры изображена улыбка, но солнечный свет подчеркивает неестественно розовый оттенок вокруг глаз. Я приближаю фото и замечаю, что они распухли, как будто она плакала.

Что это, черт возьми, такое?

Для наших потенциальных сотрудников является нормой отправлять свои фотографии после того, как Стелла свяжется с ними, что является частью процесса, который отслеживает Райф. Но обычно они одеты во что-нибудь соблазнительное, в их глазах неподдельный блеск возбуждения. Они, блядь, никогда не плачут.

Если бы это было так, мы бы их не нанимали.

Я беру телефон и набираю последнего человека, с которым хочу поговорить об этом. Ну, предпоследнего.

– Стелла Ларссон, - мурлычет она.

Я смотрю на часы, затем опускаю свободную руку в карман, сохраняя нейтральный тон, несмотря на смятение, скручивающееся внутри.

– Кто сказал тебе нанять Эмми?

– Что ты имеешь в виду...

– Ты сама ее нашла, как обычно делаешь?

– Ну, нет...

– Так как же она связалась с нами?

Наступает пауза.

– Я... точно не знаю.

Я скриплю зубами.

– Объясни.

– Она позвонила ни с того ни с сего чуть больше месяца назад. Я прошла с ней через процесс собеседования, как обычно, предполагая, что она была кем-то, кого я разыскала, но когда я попросила ее прислать свою фотографию, я решила, что, должно быть, произошла ошибка. Она вообще не соответствовала профилю.

Еще одна пауза.

– Итак, когда я сообщила о проблеме Райфу, он поручил мне уничтожить ее информацию, как и ожидалось. Но потом он остановил меня и сказал, чтобы я все равно наняла ее.

Я прислонился плечом к стене и закинул ногу на ногу.

– Что заставило его так внезапно передумать?

– Он не сказал. Он просто посмотрел на ее фотографию и решил...

– Фотографию, которую она прислала?

– Да, он посмотрел на ее фотографию и решил, что хочет дать ей шанс. Поэтому я забронировала ей билет. Но, мистер Мэтьюзз, я уверена, что мой хозяин был бы рад обсудить это дело с вами лично. Честно говоря, мне немного неудобно отвечать на что-либо еще без...

– Отправь Обри в операторскую.

Я вешаю трубку и поправляю манжеты.

Нет сомнений, почему Райф изменил мнение, увидев фотографию Эмми. Держу пари, что один взгляд на мини-версию Катерины наполнил его разум всевозможными фантазиями о том, как он мог бы, наконец, утолить жажду законной мести Катерине. Месть, которую она заслужила и которой избежала даже после смерти.

Вероятно, это объясняет и все дополнительные фотографии в ее досье. Он не смог бы удержаться от того, чтобы раскопать все, что мог, о двойнике Катерины. И, судя по ее досье, он оказался в том же тупике, что и я сейчас.

Ничего о ее связях с Катериной или Софией. Ничего о том, как она вообще раздобыла наш номер. Что она на самом здесь делает…

Обри входит в комнату, и я прохожу мимо нее, оставляя папки позади.

В манипуляциях Райфа нет ничего нового. Черт, это единственная причина, по которой он жив. Наше взросление научило ставить себя на первое место. Но там, где у меня была мама, которая заботилась обо мне первые восемь лет, даже если мы были бездомными, у Райфа никогда никого не было. Без сомнения, он бы давно умер, если бы не его ум, и его способность манипулировать. Но, честно говоря, это начинает мне надоедать.

Эмми Хайленд, однако, только что стала намного интереснее.

– Монстры реальны, и призраки тоже реальны.

– Монстры реальны, и призраки тоже реальны.

Они живут внутри нас, и иногда они побеждают.

—Стивен Кинг

(Тринадцать лет)

– Мммм. Не мог бы ты рассказать мне об этом подробнее?

Мягкий голос Катерины доносится до моих ушей. Она что-то записывает в блокнот, затем склоняется над хнычущим подростком, привязанным к ее рабочему столу.

– Более конкретно, о чувствах, которые пробудились в тебе, когда твоя приемная мать ударила тебя?

Я выдыхаю и качаю головой. Девушка на пару лет старше меня. У нее растрепанные волосы, и, судя по ответам на данный момент, она провела на улице меньше года, прежде чем оказалась здесь. На самом деле, у нее все было хорошо. Надо было остаться в приемной семье — крыша над головой, еда в желудке, кровать для сна.

Ответы девушки тихие, в голосе слышится дрожь. Я хорошо знаю этот тон. Она больше не борется, не плачет и цепляется за единственный клочок надежды, который у нее остался, — осознание того, что, по крайней мере, это гребаное интервью дает ей еще немного времени.

– Ты бедная девочка, - бормочет Катерина. – Ты плачешь такими прекрасными слезами. Спасибо, что доверила мне свою историю, милая Джейн. Я обещаю поделиться ею в чистом виде.

Закрывая глаза, я пытаюсь не обращать внимания на яркий свет над головой и стук в груди, когда прислоняюсь к стене. Я бы хотел, чтобы мне не приходилось выслушивать это дерьмо изо дня в день. Я съеживаюсь от каждого всхлипа; они звучат в моей голове как мольбы, на которые никогда не будет ответа. Мои пальцы впиваются в пол подо мной, ободранная кожа трется о шершавый цемент, что приятно отвлекает.

Слабое дин, дон притягивает взгляд к большой клетке в другом конце комнаты.

Маленькая девочка София осторожно постукивает разноцветной косточкой по железным прутьям, медленно расхаживая из одного конца клетки в другой. Это та же самая кость, которую ее мама раскрасила масляными карандашами два месяца назад.

Для нее это стало чем-то вроде рутины.

В первый день, когда она появилась и увидела, как ее мама снимает шкуру с новоприбывшего, она сжалась в комочек, прикрыла глаза и раскачивалась взад-вперед. Она до сих пор даже не пикнула. На второй день, во время собеседования, она сделала то же самое. И на третий. Но на четвертый день она начала постукивать костью. И с тех пор она делает это постоянно. Я этого не понимаю.

Я смотрю на нее несколько мгновений, позволяя звону заглушить ‘интервью’, происходящее рядом с нами. Вскоре она смотрит в ответ. Ее глаза широко раскрыты, но в них нет страха.

Через некоторое время единственным звуком в комнате становится стук костей о железо. Больше никаких стонов, никаких вопросов, никаких ответов. Я бросаю взгляд на Катерину.

Интервью окончено.

Медленно поворачиваю голову обратно к Софии. Она все еще смотрит на меня, но уже опустила кость. И, наконец, я понимаю. Вот почему она это делает — она заглушает голос своей мамы, плач, все это.

Сколько ей, пять? И она поняла это место намного быстрее, чем я.

Лязг подноса, который ставят на металл, возвращает мое внимание к рабочему месту. Длинные конечности объекта, Джейн, безжизненно свисают с края узкого стола. Мое дыхание учащается, когда Катерина берет скальпель с подноса. Легкие сжаты, и я не осознаю, что медленно придвигаюсь ближе, пока холодная стена больше не упирается мне в спину. Никто не издает ни звука, когда Катерина делает свой первый надрез. Это медленно. Точно. Забор мельчайшего количества крови.

Она выбирает другое место, повыше на руке, и не торопясь проводит лезвием по коже еще раз.

Только когда я вижу это, темно-красный цвет, стекающий с руки на стол, а затем, в конце концов, на пол, легкие открываются, и я снова могу дышать. Я резко вдыхаю, унося с собой свежий запах крови, и с рычанием отступаю к стене.

За последние 424 дня, пока я был заперт в этой клетке — вынужден выслушивать страдания одного человека за другим, а затем болезненное бормотание Катерины им на ухо, — я понял, что есть только одна вещь, которая действительно заставляет это прекратиться. Это отключает безжалостный стук в моей голове, чувство вины, беспомощности, чертовы огни, пронзающие мои глаза.

Это может быть игла, которая изначально забирает их жизни, но вид крови - единственное, что заставляет Катерину замолчать и занимает ее достаточно надолго, чтобы оставить остальных в покое. Иногда это дает нам неделю или больше, пока она играет со своим новым проектом.

В этом месте нет ничего более окончательного, чем пролитие крови на этом столе.

По крайней мере, до тех пор, пока комната не будет чисто вытерта и не наступит новый день, и процесс не начнется сначала.

Но сейчас у меня в голове есть несколько блаженных секунд, чтобы проясниться. Пульс успокаивается, и мне не нужно притворяться. Всего на мгновение мне не нужно притворяться, что это не касается меня. Потому что в тишине, пока текут алые капли, ничто не может достичь меня.

– Приходи ко мне по частям и существуй внутри меня целиком.

—Кристофер Пойндекстер

Я вытираю рукой запотевшее зеркало и тупо смотрю на свое отражение.

Дрожь пробегает по телу, когда вода стекает по плитке под ногами. Я позволяю пару впитаться в поры и наблюдаю, как капельки стекают с волос на талию, задерживаясь на секунду, прежде чем побежать по изгибу бедер, обвиваясь вокруг ног.

Я закрываю глаза и медленно провожу по воде кончиками пальцев.

Под холодными мурашками на поверхности кожи по венам разливается тепло. Я все еще чувствую Адама Мэтьюзса на себе. Его сильная рука прижалась между моих бедер, его твердая хватка в моих волосах и теплое дыхание на моей шее. Но это нечто большее.

Он повсюду.

Опасность поет мне в глубине его глаз, как давно потерянный друг. Его тень проникает за пределы моей кожи и вызывает что-то глубоко внутри меня, то, что мне не позволено чувствовать. Не позволено ощущать.

Я хватаюсь за край стойки, мои ресницы трепещут, открываясь.

Он проникает в мою голову, даже не пытаясь.

Как ты это сделала, Фрэнки? Была ли ты достаточно сильна, чтобы удержать этих братьев за пределами твоего разума, где им самое место? Была ли ты достаточно чиста?

Или они узнали твои секреты? Они сломали тебя?

Не волнуйся, глупышка, – сказала мне однажды Фрэнки, тихо рассмеявшись. – Только хрупкие вещи могут быть сломаны.

Прерывисто вздыхая, я молю Бога, чтобы никто из нас не был сделан из стекла, и беру полотенце с дверного крючка. Еще рано, и мне нужно раскрыть кое-какие секреты. Вытираясь, я повязываю золотой шарф на шею и надеваю ночнушку из черного шелка — единственную функциональную ночную одежду из нашего ассортимента, — распуская влажные волосы по спине. Не найдя в шкафу обуви, кроме двух десяти сантиметровых каблуков, я босиком направляюсь к двери спальни.

Ледяные нервы сковывают грудь, но я тянусь вперед и поворачиваю ручку. Затем останавливаюсь, расправляя плечи.

Меня поймают. Камеры на каждом углу, от этого никуда не деться. Насколько я знаю, кто-то наблюдает за мной прямо сейчас. Подавляю желание еще раз проверить свою комнату на наличие камер и выхожу в коридор, заставляя свое выражение лица быть небрежным. Невинным.

Нет никаких правил относительно того, чтобы покидать комнату. В конце концов, я новенькая, и это моя единственная надежда, что тот, кто меня поймает, прислушается к выдуманному оправданию и оставит все как есть. А пока мне просто нужно охватить как можно больше территории.

Никакого давления.

Я подавляю дрожь, пробегающую по позвоночнику, когда проскальзываю мимо первой камеры в конце коридора. Поворачивая направо за угол, я выхожу из женской части.

Вместо квадрата особняк представляет собой длинную коробку для обуви. Безупречная, блестящая коробка для обуви, крышка которой всегда надежно закрыта. Женские покои, в которых находятся наши спальни, столовая и спа—салон, располагаются на первом этаже из двух, спрятанных в дальнем правом конце. Коридоры есть везде, они ведут от одной закрытой двери к другой, пока вы не достигнете просторного вестибюля, что я только что и сделала.

Нервы сжимаются, когда справа от меня раздается стук каблуков. Тяжело сглатывая, напоминаю себе, что я невинный новичок, и продолжаю шагать по белому мрамору. Здесь только одно окно. Оно большое, занимает большую часть передней стены, но тяжелые шторы закрывают каждый уголок стекла.

Я не скучаю по этому — по солнечному свету. По небу. Не могу игнорировать волну комфорта, которая успокаивает меня от уныния. Тем не менее, не могу не задаться вопросом, почему Мэтьюзз так усердно работают над тем, чтобы шторы были задернуты, а свет приглушен.

Выглядывая из-за занавески, я смотрю мимо залитой лунным светом ухоженной лужайки и на стену кустарника, отделяющую это здание от дома напротив. На улице тихо, даже ветерок не шевелит листву. Кажется странным, что два особняка расположены так близко друг к другу, особенно когда один так тщательно спрятан за другим.

– Ты кого-то ждешь?

Я вздрагиваю от незнакомого голоса и отпускаю занавеску, резко оборачиваясь. Мой взгляд останавливается на двух блондинках в черных платьях. Я узнаю одну из них по тому времени, когда я была прикована к люстре. Другую женщину я еще не встречала, но у обеих шарфы темно-красного цвета.

Грифф определенно занят.

Одна из них приподнимает бровь, и я качаю головой.

– Нет. Вообще-то, я искала Обри.

– В данный момент она занята.

Ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, говорят ли они буквально или фигурально, но решаю не спрашивать.

– Хорошо. Я просто...

Я начинаю обходить их, но они обе хмурятся, поэтому я останавливаюсь и указываю на повязку на моей левой ноге.

– Нужна новая повязка. Это не имеет большого значения. Я могу найти сама.

Девушка, которую я никогда раньше не видела, наклоняется, чтобы рассмотреть поближе.

– Это порез?

– Ожог.

Ее глаза сияют.

– О, да.

Она приподнимает подол своего платья и с гордостью указывает на шрам на задней стороне бедра.

– Легко увлечься, не так ли?

Она подмигивает, и я улыбаюсь и киваю, потому что не знаю, что еще можно сделать. Она издает легкий смешок и указывает за спину.

– Возвращайся через женскую половину в спа-салон. В шкафах с припасами ты найдешь кое-что еще.

- Спасибо.

Оставив их в вестибюле, я возвращаюсь в бесконечные залы, но у меня нет намерения идти обратно в женские покои, пока я не увижу, что находится на втором этаже, кроме кабинета Райфа. Я добираюсь до лестницы и поднимаю ногу, когда мое внимание привлекает приоткрытая дверь несколькими комнатами дальше. Прикусив внутреннюю сторону щеки, я размышляю. Вполне возможно, что в этой комнате кто-то есть, вот почему дверь оставили слегка приоткрытой. Если это так, меня могли бы отправить обратно в мою спальню, прежде чем я узнаю, что еще находится наверху.

С другой стороны, есть шанс, что там никого нет. В этом доме не часто комнату оставляют открытой, и, если повезет, все, что я найду наверху, - это запертые двери.

Приняв решение, я поворачиваюсь и направляюсь к ней. Когда я захожу в комнату и слышу только тишину, я толкаю дверь локтем, и непроглядная тьма окутывает меня.

Крик застревает в горле, когда следующий шаг рассекает пустой воздух, и я падаю вперед. Весь вес моего тела врезается во что-то твердое. Большие руки обхватывают меня за талию, и я отрываюсь от земли. Наконец, я снова могу видеть, когда возвращаюсь в коридор и меня отпускают, так что я стою на собственных ногах. Из легких вырывается поток воздуха, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, кто меня поймал.

– Потерялась? – голос Адама низкий, спокойный, как обычно, но его глаза - настоящая полуночная буря, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Мое внимание блуждает само по себе, когда замечаю напряжение в его плечах, взъерошенные волосы напоминают мне о том, как я провела по ним руками.

Дрожь прокатывается между моих бедер, и я сглатываю. Тяжело.

– Извини. Я искала, эм, — я неловко показываю на свою ногу, — бинт.

Его взгляд скользит вниз. Затем он поднимает его вверх по моим голым ногам, цепляется за край узкой ночнушки, и позволяет ему пройтись по моим изгибам, прежде чем остановиться на губах.

– В подвале, - сухо отвечает он.

Подвал? Мои глаза сужаются, когда я смотрю на теперь закрытую дверь за Адамом. Конечно. Это не комната, это лестница. Я возвращаю внимание к нему и почти съеживаюсь от его мрачного выражения лица.

– Я пыталась найти спа.

Под его щетиной напрягается мускул.

– Конечно, пыталась.

Теплые пальцы сжимают мой шарф, и я задыхаюсь, когда меня тянут вперед. Я бегу за широкими шагами Адама, сердце колотится о грудную клетку, когда я спотыкаюсь о собственные ноги, поднимаюсь по лестнице и спускаюсь в другой коридор.

– Ч-ты все-таки...

Он врывается в комнату, я следую за ним по пятам. Останавливаясь, как только мы подходим к столу, он нажимает кнопку на телефоне, но не отпускает шарф. Жар его кожи обжигает мою шею, и я резко выдыхаю.

– Да, мистер Мэтьюзз? – из динамика раздается голос Стеллы.

– Принеси мне черный шарф. Затем прикажи перенести вещи Эмми в мою комнату.

Из моих легких высасывается весь воздух. Что он только что сказал?

– Но, сэр, в наших правилах указано, что все секретари должны располагаться в женском...

– Правила только что изменились. Теперь принеси мне ее шарф.

Наступает пауза, затем:

– Сию минуту.

Звонок обрывается, и Адам наконец отпускает меня, но упорно избегает моего взгляда. Он отворачивается и проводит ладонью по рту, затем дергает воротник на шее, пока тот не расстегивается. Я наблюдаю, как он делает вдох, мышцы его спины и плеч напрягаются, затем он медленно выдыхает и поворачивается ко мне лицом.

Он засовывает руки в карманы и откидывается на стол, внимательно наблюдая за мной.

– С этого момента ты будешь ходить туда, куда я тебе скажу. Ты будешь отчитываться передо мной и только передо мной. Ты можешь обращаться ко мне как хочешь, мне, блядь, все равно, но ты ни при каких обстоятельствах не должна называть меня Хозяином.

Что-то вспыхивает в его глазах, и мое дыхание останавливается вместе с биением сердца.

– Ты понимаешь?

У меня пересыхает в горле. Я облизываю губы языком и киваю.

– Я понимаю.

Я хотела бы, чтобы мой голос был сильным, но он такой же слабый, как и все остальное во мне.

Если когда-либо и было время не быть хрупкой, то оно настало сейчас.

– Я могу противостоять всему, кроме искушения.

—Оскар Уайльд, поклонник леди Уиндермир

Между намиустанавливается молчание. Становится так тихо, что учащенное биение моего сердца отдается в ушах. Тяжелый поток напряжения витает в воздухе, его пристальный взгляд не дрогнул, когда я протянула руку и медленно развязала золотистый шарф. Узел расслабляется, и я позволяю шелку соскользнуть с моей руки на пол.

Он отслеживает каждое движение.

Позади стучат каблучки Стеллы, когда она входит в комнату, а затем появляется прямо передо мной. С теплой улыбкой она начинает обматывать черный шарф вокруг моей шеи.

Адам отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Она смотрит на него, ее руки замирают.

– Дальше этим займусь я.

– Конечно.

Не говоря больше ни слова, она протягивает ему шарф, слегка кивает нам обоим и выходит из кабинета.

Он изучает меня мгновение, сердце пропускает удар от того, как его взгляд, ленивый и горячий, скользит по моему лицу. Он делает шаг ближе, затем еще один. Я задерживаю дыхание, когда тепло, исходящее от его тела, касается меня. Он останавливается, его грудь в нескольких сантиметрах от моего лица, и я чувствую, как сжимаюсь, когда до меня доходит вся разница в нашем росте. Сегодня вечером я впервые стою перед ним без каблуков, и его высокая, широкая фигура угрожает раздавить весь мой 1 метр и 68 сантиметров одним движением.

Мой взгляд ползет вверх, пока я не встречаюсь с его глазами. Они сузились на мне, темнея с каждой проходящей секундой.

Медленно он подносит шарф к моей шее. Кожу покалывает от осознания, когда теплые пальцы и гладкий шелк касаются горла, оставляя след вызывающий покалывание тепла везде, где прикасаются его руки. Дрожь пробегает по телу, мои глаза угрожают закрыться. Его челюсть сжимается, когда он наблюдает за выражением моего лица. Грубо потянув меня за кожу, он завязывает шарф узлом сбоку.

Он не отпускает.

– Я собираюсь спросить тебя об этом один раз, Эмми Хайленд.

Сердце замирает, когда опасный гул в его глубоком голосе распространяется по телу. Его взгляд прожигает меня, хватка усиливается, и материал впивается в шею.

– Почему ты здесь?

Мои глаза расширяются, губы приоткрываются. Он застал меня врасплох, и я понятия не имею, как реагировать. Я никак не могу сказать правду. В его глазах вспыхивает искра, как будто он видит все, о чем я думаю, и внутри все сжимается.

Горло выдавливает первый ответ, который приходит на ум.

– Чтобы служить тебе.

Он наклоняет голову и делает последний шаг ко мне, его туфли касаются моих пальцев.

– И почему ты здесь, чтобы служить мне? – его голос тихий, даже терпеливый.

Такой контраст с пламенным взглядом его глаз.

Я провожу языком по нижней губе, легкие сжимаются, как будто его тело крадет мое дыхание.

– Потому что я хочу, - шепчу я. – Я хочу служить тебе.

Бабочки кружатся в животе, когда мой ответ наполняет тихий офис. Прямо сейчас, когда его губы так близко, что я почти могу попробовать их на вкус, в моих словах звучит слишком много правды.

Взгляд Адама устремляется к моим губам, задерживаясь на мгновение, прежде чем он пристально сканирует каждый сантиметр моего лица в поиске лжи. Жар разливается по коже с каждой секундой, проведенной под его пристальным вниманием. Интересно, что, по его мнению, он найдет. Более того, мне интересно, что у него уже есть.

Он отстраняется, и я почти спотыкаюсь о внезапную пустоту в воздухе. Его глаза ни на секунду не отрываются от моих, пока он прислоняется к углу стола.

Я потираю ладони о ночнушку, наблюдая, как он медленно, тщательно потирает подбородок, большим пальцем обводит изгиб губ.

– Иди.

От его грозного рычания у меня сводит пальцы на ногах.

– Но...

– Обри сейчас должна вернуться в спа. Она сделает тебе новую, - его взгляд скользит по моей ноге, прожигая рану насквозь и выставляя мою ложь напоказ, – перевязку... и покажет тебе мою комнату.

У меня в горле застревает ком.

– Оставайся там, пока тебе не скажут иначе.

Когда мои ноги застывают на мраморе, он приподнимает бровь и добавляет:

– Если только ты не предпочла бы провести ночь с Гриффом?

Вот так мои мышцы оттаивают, и я иду назад.

– Да, Хоз...

Предупреждающий взгляд и подергивание его челюсти останавливают меня.

– Сэр.

Поворачиваясь, я прерывисто дышу и удивляюсь, как, черт возьми, я в это вляпалась.

– Людям не нравится, когда пламя превращается в лесной пожар.

Пошли они нахуй. Все равно гори.

—Erin Van Vuren

– Эй, возьми трубку.

Глаза Райфа светлеют, когда он смотрит на меня. Говнюк. Он улыбается и машет мне рукой, все еще прижимая телефон к уху и закинув ноги на стол. Я подхожу к нему, хватаю телефон, завершаю разговор, затем бросаю его обратно.

– Ладно, это было немного грубо.

Он опускает ноги на землю и садится, чтобы положить телефон в карман.

– Это мог быть клиент.

– Это не так.

– Но могло быть.

Я сажусь напротив него и расслабляюсь в кресле, размышляя.

Райф руководит нашим бизнесом. Первый цент, который мы вчетвером получили как кампания, был от Миши, андеграундного имени, которое теперь мотивирует все, что мы делаем. Потребовались годы, чертова куча проб и ошибок и чертовски тяжелая работа, чтобы мы стали той хорошо отлаженной машиной, которой являемся сейчас. Но вскоре после смерти Катерины, Феликс придумал, как проникнуть на некоторые из ее оффшорных счетов и сделать ее прибыль нашей — под нашими новыми именами, как только мы переродимся.

Со временем мы научились повторять этот процесс со всеми претендентами на убийство из нашего списка. Если они заработали хотя бы пенни на том дерьме, которое устроили Катерина, Хьюго и Мерфи, оно гарантированно в конце концов станет нашим.

Конечно, я, черт возьми, ни за что не собираюсь жить, есть и отсыпаться на деньги, которые стоят за нашими черными душами — отсюда и наш фронт: Matthews House, Inc. Продажа криптовалют позволяет нам оставаться за кулисами, работая онлайн или через Skype, а благодаря трем разработанными нами филиалам, которые сейчас лидируют по количеству криптовалют по всему миру, это финансирует нашу реальную повестку дня. В этом моя сильная сторона.

Райф - лицо Matthews House, Inc. пока я сосредотачиваюсь на нашем списке, и по большей части это работает — я остаюсь в тени. Я не совсем общительный человек.

– Они хотят войти, - говорит Райф с довольным вздохом.

– С какого счета? - спросил я.

Я смотрю на часы, затем провожу рукой по рту, гадая, в моей ли комнате сейчас Эмми.

На моей кровати.

В моих простынях.

– Серебряный Джек. Но у меня такое чувство, что ты пришел обсуждать не это.

Я стискиваю зубы. Райф ухмыляется и складывает руки на столе.

– Надеешься, что у меня есть больше сделок для тебя?

Положив лодыжку на противоположное колено, я смотрю ему прямо в глаза.

– Теперь она моя, Райф.

Его глаза торжествующе вспыхивают.

– Я правильно...

– Прекрати нести чушь. Стелла уже давно поставила тебя в известность.

Его ухмылка становится шире в ответ.

– Я пришел сказать тебе сам, — я наклоняюсь вперед, гарантируя, что он сможет прочитать серьезность выражения моего лица, — чтобы я мог лично убедиться, что ты понимаешь, когда я говорю тебе не прикасаться к ней, черт возьми.

– Ну, теперь это не кажется справедливым по отношению к бедной девушке, – его голос сочится весельем. – Мы оба знаем, что ты не прикоснешься к ней. Ты собираешься заставить ее страдать только потому, что страдаешь ты?

Напряжение сковывает мои мышцы, а пальцы барабанят по кожаному подлокотнику.

– Если я не ошибаюсь, я единственная причина, по которой она не страдает прямо сейчас.

Райф на сантиметр подается вперед, так что мы на одном уровне.

– Да, и как это было для тебя? Когда она развалилась на части у тебя на руках.

Кровь приливает к венам, горячее пламя танцует под кожей, когда адреналин подскакивает.

Райф наклоняет голову.

– Осторожнее с ней, младший брат, или твой драгоценный контроль может просто лопнуть.

Мышца на моей челюсти дергается, и я провожу пальцами по нижней части подбородка.

Райф - единственный, кто не понаслышке знает, как близко я подобрался к Софии. То, как я по-детски убеждал себя, что я в некотором роде спаситель, обещания, которые я давал, чтобы вытащить ее оттуда, дать ей шанс вырасти и вести нормальную жизнь. Затем, как ее смерть полностью раздавила меня.

До того, как я нашел выход через секс и кровь.

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать — они прошли в тумане экстаза. И мои братья — до того, как они юридически стали моими братьями — были так же глубоко на дне, как и я, когда дело касалось женщин. Для Гриффа и Феликса этого было достаточно на некоторое время.

Мне нужно было больше.

Мне нужен был красный.

Но я был не единственным, кто обнаружил вкус к крови много лет назад.

Однако различия между мной и Райфом огромны. Я могу быть расстроен, но я постоянно работаю над тем, чтобы направить свои побуждения в нужное русло. Это никогда не прекращается, самоограничение, потребность в большем.

Я не совершаю ошибок.

Когда Райф становится жестоким, по-настоящему жестоким, в этом нет ничего контролируемого. Это лесной пожар в залитом бензином лесу. Он уже стоил нам одной ошибки с Мерфи, той, которая положила бы конец всему, если бы не таланты Феликса.

Я не рискну еще раз оступиться. Не сейчас, когда я так близок к тому, чтобы каждый человек в нашем списке получил то, чего он заслуживает.

Я откидываюсь на спинку кресла, выдыхая сухой смешок.

– Ты знаешь, что не можешь вернуться в прошлое, Райф. Никто из нас не может.

Наконец, он перестает улыбаться. Черная нефть съедает его карие глаза.

– Нет, я не могу. Точно так же, как ты не можешь двигаться вперед. Ты тот, кто ты есть, Лукас.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но в остальном сохраняю невозмутимое выражение лица.

– Мы все такие.

Через секунду он открывает ящик справа от себя и достает бумаги. Затем бросает их в корзину рядом с собой, наблюдая и ожидая моей реакции. Я прекрасно знаю, что это документ, который мы с Феликсом составили сегодня утром. Тот самый документ, на который он заключил гребаную сделку, чтобы прочитать.

Я двигаю челюстью - единственный признак волнения, который я позволяю себе проявить.

– Когда-то давно, – продолжает он, – тебе было наплевать на мое безумие, лишь бы я был безумным. Вспомни себя, Лукас. Когда-то мы были настоящими братьями, еще до создания империи. Два мальчика, которые видели друг в друге то, чем мы были, и никогда не должны были, никогда не хотели скрывать это. В конце концов ты потеряешь контроль, и когда ты это сделаешь — когда ты потеряешь все до последней крупицы, пока не перестанешь отличать красное от черного, правильное от неправильного — я буду здесь. Готовый поддержать тебя так, как это делал ты для меня.

Он наклоняется ближе, и мой взгляд угрожает прожечь его кожу.

– Потому что это то, что делают братья, блядь.

Аккуратно застегивая пуговицы на воротнике, я встаю. Секунду наблюдаю за ним, улавливая гнев, кипящий за его словами. Безумный блеск в его глазах, который мы разделяем.

Я наклоняюсь вперед и кладу ладони на стол.

– Не принимай наше братство за слабость. Я тот же человек, каким был, когда мы только вышли. Разница в том, что тогда я был мальчиком, который справлялся с чувством вины, поддаваясь каждому искушению. Близорукий, неподготовленный. Неподконтрольный. Я давным-давно превратился в мужчину.

Оттолкнувшись от стола, я засовываю руки в карманы и запрокидываю подбородок.

– Предлагаю тебе сделать то же самое.

Он встает, но я уже отворачиваюсь. У меня нет времени на его дерьмо. У нас есть жизни, которые мы можем разрушить, а время тратится впустую.

– Это только вопрос времени, когда она доберется до тебя, мой друг, - кричит он, когда я выхожу за дверь. – И я буду следить за каждым шагом на этом пути.

– Потому что, малышка, тебе не позволено отпускать.

Лучшим из нас больнее всего.

—Erin Van Vuren

(Четырнадцать лет)

Розовый. Синий. Розовый. Белый.

Иисус.

Сколько подушек нужно одному маленькому ребенку?

У меня болит задница от долгого сидения в одной и той же позе на цементе, одна нога согнута, правая рука перекинута через нее. Но у Катерины намечается еще одно собеседование, и я бы предпочел смотреть, как ее крошечный клон укладывает подушки, чем еще секунду слушать голос этой женщины.

София подходит к своей койке, берет последнюю подушку — снова розовую — и волочит ее по цементу, затем прислоняет к железным прутьям вместе с остальными. Я чешу подбородок, гадая, какого черта она делает, когда она садится на землю прямо за ними.

Прищурившись, я перевожу взгляд с нее на рабочий стол рядом с нами, затем обратно. Она построила гребаную стену. Я имею в виду, что штука маленькая — пять подушек могут быть только такого размера, — но для пяти-или-шестилетнего ребенка это великолепно. Идеально закрывает рабочий стол от ее взгляда.

Она пробыла здесь достаточно долго, чтобы почувствовать, когда собеседование подходит к концу.

И мы все знаем, что будет дальше.

Выдыхая, я прислоняю голову к стене. Прошли месяцы, а маленькая девочка до сих пор никому не сказала ни слова. Но я многому научился, проводя каждый день и ночь напротив нее. У нее ровно три платья, все белые, все рваные, с маленькими дырочками, иногда внизу свисают завязки. Ее босые ноги грязные, как и у всех нас, а волосы растрепанны, пора мыться. По крайней мере, я предполагаю, что она принимает ванну.

Каждого из нас раз в месяц поливают из шланга на пять минут - по крайней мере, тех из нас, кто выдерживает это достаточно долго, — но София исчезает на полдня каждый месяц и всегда возвращается чистой.

Лязг металла поворачивает мою голову вправо. Дородный, лысый парень, который моет нас из шланга, здесь, он отрывает заплаканного подростка от рабочего стола.

– Ч-что… т-ты отпускаешь меня? – дрожащий голос девушки полон такой надежды, что разрывает мне грудь на части.

Она понятия не имеет.

Катерина проводит ладонью по худенькой руке девушки.

– О, дорогая. Наши энергии просто не совсем совпадают. Мой долг как твоего рассказчика - убедиться, что мы вдохновляем друг друга, понимаешь? У меня проблемы с получением от тебя этой связи.

Она переводит дыхание и ободряюще улыбается.

– У нас есть другие, более подходящие возможности для такой хорошенькой девушки, как ты.

Изо рта подростка вырывается крик, но Лысый зажимает ей губы рукой и тащит к выходу.

Катерина останавливает его у двери.

– Отправь ее к Мерфи для перераспределения и принеси мне другой ящик. Может быть, мальчика? Кто-то, у кого достаточно энергии, чтобы вытащить меня из этого ужасного кризиса и выполнить наши отставшие заказы.

Дверь закрывается, и в комнате становится тихо.

Мой пульс учащается, дыхание сбивается, когда она поворачивается к Софии. Это не те чувства, с которыми я привык иметь дело в реальном мире — неловкость, беспокойство, беспомощность. Я был сам по себе с восьми лет, когда моя мама исчезла, пока я воровал еду, а до этого мы жили вместе на улице. Я очень быстро все понял. Эмоции, хорошие и плохие, ни к чему тебя не приведут — если тебе повезет. Убьют, если нет. Не доверяй никому, кроме себя, не заботься ни о ком, кроме себя.

Просто.

Даже в этой комнате, с криками незнакомцев и ярким светом, постоянно бьющим мне в голову, другие в ящиках по соседству не так уж сильно отличаются от меня: самоучка заботиться о себе. Выживает.

Мы более взрослые, чем кто-либо из здешних "настоящих" взрослых.

Однако София не похожа на нас. Она слишком молода. Слишком невинна. Достаточно чиста, чтобы быть сформированной.

У меня сводит костяшки пальцев, когда Катерина подходит к клетке Софии. Она открывает ее, затем садится на корточки и наклоняет голову.

– Детка, сколько раз я должна тебе повторять?

Она тянется вперед, берет каждую подушку одну за другой и кладет их за решетку.

– Это полезно для тебя. Смерть - это прекрасная вещь, и ее нужно исполнить таким образом, чтобы отдать ей должное.

София сглатывает, но это единственный звук, который она издает.

– Ты поймешь, когда станешь старше, будешь работать за собственным столом.

Катерина поднимает указательный палец и игриво касается носа дочери, и от этого у меня сводит живот. Как будто она думает, что она мама года или что-то в этом роде.

Она встает и берет свою сумочку со стола, затем возвращается к Софии. Мои ноздри раздуваются, когда она вытаскивает наручники во второй раз на этой неделе, и маленькое тело Софии напрягается. Катерина, не теряя времени, наматывает эти штуковины на одну из перекладин, а затем на запястья дочери.

Мое рычание выходит тихим. Голова Катерины резко поворачивается ко мне.

– Что? – я тихо рычу со своего места на земле, мои глаза прикованы к ее. – Держать собственного ребенка в клетке для тебя недостаточно жестоко?

В глазах Катерины что-то вспыхивает — интерес? — и она поворачивается обратно к дочери. Она чмокает ее в щеку.

– Ты поблагодаришь меня за это позже, малышка, когда станешь самостоятельной.

Через секунду она отталкивается от земли, запирает клетку и направляется ко мне. Она останавливается в метре от меня и достает блокнот из переднего кармана своего черного платья, затем переводит взгляд с меня на блокнот, что-то записывая.

Я прищуриваю глаза. От мамы года до дипломированного психолога.

– Ты знаешь, это настоящий прорыв, - бормочет она.

Скрежет ручки по бумаге отдается в ушах.

– Я наблюдала за тобой с ней, и я думаю, что мы действительно к чему-то пришли.

Наконец, каракули прекращаются. Она смотрит на меня своими голубыми глазами, и когда они смягчаются, у меня мурашки бегут по коже.

– Мой милый питомец. Я знала, что была права насчет тебя. В этом есть что-то неподдельное. Уязвимость. Страсть.

Стиснув зубы, я отвожу взгляд, чтобы посмотреть на пустую стену слева от меня. Она ядовита, как и ее слова. Она ни хрена обо мне не знает. И никогда не узнает.

Дверь в студию со скрипом открывается, и я не отрываю взгляда от стены, но краем глаза слежу за ее движениями. Раздается глухой удар о землю, когда с погрузчика спускают новый ящик, затем Лысый открывает его.

Каждый раз одна и та же процедура.

– Привет, – мило говорит Катерина. – Где твоя визитка с именем?

– Здесь ее нет, - ворчит Лысый. – Был на улицах практически с пеленок. Никто не знает его имени. Даже он сам.

– Это так? – она на мгновение замолкает. – Приблизительный возраст?

– А, этот? Может быть, пятнадцать.

– Этому шестнадцать.

Мой взгляд останавливается на новеньком парне. Он тощий, грязный, как и все мы. Его светлые волосы кажутся почти каштановыми, скулы впалые, нос заостренный. Он все еще сидит в ящике, выглядывая сквозь жесткие прутья, что странно, потому что большинство из них выскакивают в ту же секунду, как его открывают. Что еще более странно, он выглядит так же непринужденно, как и я, — откинувшись назад, почти расслабленно.

Кто, черт возьми, этот парень?

– Следи за своим чертовым...

– Тише, Майки.

Катерина протягивает парню руку, и он берет ее, позволяя ей поднять себя на ноги. Она наклоняет голову.

– Ты не из застенчивых, не так ли?

Его бровь приподнимается, и он оглядывает комнату. Его взгляд останавливается на рабочем столе. Ограничители. Серебряный поднос с единственной иглой.

– Не такой уж застенчивый.

Мои губы подергиваются, но когда Катерина хихикает, этот нервирующий звук стирает с моего лица любое выражение.

– Пристегни его, - инструктирует она.

Я с пристальным вниманием наблюдаю, как парень добровольно подходит к столу, запрыгивает на него, затем ложится на спину и складывает ладони за головой.

Это впервые.

Когда Лысый и Катерина непонимающе смотрят на него, он поднимает глаза.

– Ну?

Рот Катерины кривится, и она снова хватает блокнот. Не отрывая взгляда от ручки, она бормочет:

– Ты слышал мальчика.

После пристегивания ремней безопасности без малейшего намека на борьбу, Лысый чешет голову и поворачивается, чтобы уйти.

– Эй, – зовет Катерина, – принеси мне стул, ладно?

Ее взгляд возвращается к столу.

– У меня такое чувство, что этот может заставить меня пройти через некоторые трудности.

Новенький, уставившись прямо в потолок, ухмыляется — гребаная ухмылка.

У меня такое чувство, что несколько трюков с обручем - это наименьшее, на что Катерина может рассчитывать.

– Все самые суровые, холодные люди, которых ты встречаешь, когдато были мягкими, как вода.

– Все самые суровые, холодные люди, которых ты встречаешь, когдато были мягкими, как вода.

И в этом трагедия жизни.

—Иэн Томас

– Это пока что будет твоим шкафом, хорошо? - спрашивает Стелла, вешая последнее платье в меньший из двух шкафов.

Желудок сжимается от этого простого вопроса.

Мой шкаф. В его комнате.

Я выдыхаю и киваю.

Когда я пошла искать Обри в спа, Стелла тоже была там, и она настояла на том, чтобы самой показать мне комнату Адама. Как оказалось, апартаменты братьев находятся на первом этаже, как и наши, за исключением того, что они находятся в восточной части дома.

– Ну что ж.

Она закрывает шкаф, прежде чем повернуться ко мне, складывая руки так, что это напоминает мне о Райфе.

– Я оставлю тебя. Если тебе что-нибудь понадобится, дай знать мне или Обри. Хорошо?

– Хорошо.

После того, как она выходит, она засовывает голову обратно внутрь.

– И помни, у тебя был тяжелый день. Хорошенько выспись, – Она делает паузу. – То есть, если он тебе позволит.

Прежде чем я успеваю ответить, она слегка машет рукой и исчезает за дверью.

Упершись ногами в пол, я сглатываю, когда ее слова эхом отдаются в голове.

Если он тебе позволит.

Адам Мэтьюзз. Я официально принадлежу ему.

Служу.

Угождаю.

В его власти.

Я прикусываю губу , задаваясь вопросом. На что это будет похоже? Мысли о сегодняшнем дне стремительно возвращаются — его взгляд обжигает мой, теплое тело под моими ладонями, сильная рука, работающая между моих бедер.

Ледяное чувство вины пронзает меня, когда волна жара заливает мое тело. Я не должна чувствовать то, что чувствую. Меня не должно интересовать ничего, кроме поисков Фрэнки. Но знать это недостаточно, чтобы остановить это.

Я хочу Адама.

Не только его руку, не только его тело; жажда, новая и незнакомая, гложет меня глубоко внутри него — его теней и секретов, скрытых пещер внутри его разума.

Это извращенно, и это греховно, и это все, чем меня называет мама.

Мои глаза крепко зажмуриваются, пытаясь заглушить ругающий голос, который я всегда слышу.

Мне просто нужно взглянуть поближе. Попробовать поглубже. Слегка прикоснуться.

Мои глаза резко открываются.

С дрожащим выдохом и потными ладонями я иду назад к кровати, кровати Адама, подпрыгивая, когда колени задевают ее холодную поверхность.

Я должна быть здесь ради Фрэнки.

Не для собственных темных искушений.

Я вытираю ладони о ночную рубашку и, наконец, позволяю взгляду окинуть окружающую обстановку. Комната немного больше той, которую мне предоставили, но все равно скромная для особняка. Пахнет свежим постельным бельем с легким привкусом его лосьона после бритья. На белой плитке расстелен большой черный ковер, а вдоль стены рядом с ванной стоит единственный прямоугольный комод.

Я бросаю взгляд из угла в угол, ища какие-нибудь личные вещи, но их нет. Клочок черной ткани, свисающий с борта корзины для белья, - единственный признак того, что здесь кто-то живет.

Медленно поворачиваюсь и бросаю взгляд на кровать, стоящую передо мной. Она достаточно большая, чтобы вместить по крайней мере шестерых человек. Различия между этим местом и моим трейлером встречают меня на каждом шагу, и я не думаю, что когда-нибудь к этому привыкну. Впрочем, к цветовой гамме я могла бы привыкнуть. Протягивая руку, я провожу пальцами по прохладному, гладкому материалу одеяла. Он холодный, как и вся остальная комната, и идеально сшит, ни единой складочки не видно.

Веки тяжелеют, когда на меня накатывает усталость.

Стелла права. У меня были долгие двадцать четыре часа, и, стоя в этой тихой, темной комнате, я снова начинаю ощущать каждую минуту. Я выдыхаю и смотрю в сторону двери. Невозможно сказать, сколько времени пройдет, прежде чем он вернётся.

Интересно, чего от меня ожидают. Должна ли я подождать его, прежде чем лечь? Налить ванну, раздеться, зажечь свечи? Я качаю головой. Ни одна из этих вещей не подходит такому мужчине, как Адам.

Не то чтобы я знала таких мужчин, как Адам.

Через мгновение я подхожу к шкафам и сначала заглядываю в тот, что поменьше, не особо разглядывая платья или нижнее белье перед моими глазами. Я тяну время, мои нервы напряжены, пытаюсь набраться смелости, чтобы открыть его шкаф. Я не знаю, почему мне кажется таким неправильным совать нос в его личное пространство, когда я дважды не подумала об остальной части дома, и все же оно там — подтекст неопределенности, опасности, даже момент страха.

Но это должно быть сделано. Ни один из других братьев не подпускал меня так близко. Если есть хоть какой-то шанс, что я смогу обнаружить что-то, что поможет мне найти Фрэнки, я должна знать.

Резко вздыхая, я закрываю свой шкаф и открываю соседний. Ряды отглаженных черных рубашек на пуговицах и накрахмаленных брюк висят на вешалках. Три начищенные пары обуви стоят на огромной полке, предназначенной для хранения по меньшей мере в десять раз большего количества.

Больше ничего.

Закусив губу, я пробираюсь к комоду и роюсь в ящиках. Волна удивления проходит через меня, когда я вижу настоящую, нормальную одежду. Не совсем обычные — ни джинсов, ни футболок, — но есть безукоризненно сложенные майки, боксеры и спортивные штаны. Нерешительно я провожу пальцем по одной из пар брюк, осторожно, чтобы не образовалась складка.

Он на самом деле носит это? Я вообще не могу себе это представить.

Когда ванная оказывается такой же бесполезной, как и все остальное пространство, я снимаю контактные линзы, затем прохожу через комнату и устало опускаюсь на кровать. Это не так странно, как я думала, находиться в его постели, хотя ничто не указывает на то, что это она. Вся комната кажется отстраненной, клинически чистой. Ничего, что дало бы хоть каплю понимания соблазнительной тьмы, которую я чувствовала в нем.

Я стараюсь не засыпать, держу свет включенным, чтобы не заснуть до его прихода. Но вскоре мои веки с трепетом закрываются, и я уплываю прочь.

– Иногда мы раскрываем себя когда мы меньше всего похожи на самих себя.

—Анаис Нин

Кулаки сжимаются, ударяя раз, другой по бокам, пока я поднимаюсь по лестнице и иду по коридору. Адреналин все еще зашкаливает, но это значительное улучшение по сравнению с прошлой ночью, когда я стоял за дверью своей спальни, зная, кто находится по другую сторону. Образы ее на моей кровати, под моими одеялами, возбуждающие мою кровь и соблазняющие меня повернуть ручку.

Но я этого не сделал.

Я не мог.

Поэтому я позвонил Гриффу и попросил его устроить внеплановый сбор. Он не был особо в восторге — стоны на заднем плане ясно давали понять, почему, — но когда я сказал ему, кто был первым в списке, этого было достаточно, чтобы изменить его точку зрения.

В любом случае, для Лысого это было долгое ожидание.

Мы готовились забрать его несколько недель назад, но планы изменились, когда Фредерик Фергюссон снова появился на горизонте. Я не был удивлен, узнав, что Фредерик стал водителем автобуса начальной школы. Не так уж много по сравнению с тем, что много лет назад для Миши он был перевозчиком, забирал беспризорных детей и отвозил их в камеру хранения. Им действительно нужно лучше менять биографические данные.

Я подхожу к своей двери и распахиваю ее, останавливаясь как вкопанный, когда замечаю Эмми, спящую в моей постели, тонкая простыня - единственное, что прикрывает маленькое тельце. Я стискиваю челюсти, дважды проверяю время на своих часах. Девять часов. Она уже должна быть в столовой — единственная гребаная причина, по которой я выбрал именно это время, чтобы войти в свою комнату.

Засовывая руки в карманы, я вспоминаю о засохшей крови, запекшейся у меня под ногтями. Мне нужна моя комната в одиночестве, и мне нужен чертов душ. Раковина в подвале очищает не так хорошо.

С рычанием я направляюсь в ванную, запираю дверь и игнорирую почти обнаженную женщину по другую сторону стены. Я не тороплюсь умываться и бриться, действуя нарочно громко, чтобы разбудить ее. У нее достаточно времени, чтобы одеться и выскользнуть до того, как я закончу.

Как только заканчиваю, я низко оборачиваю полотенце вокруг бедер и открываю дверь. Эмми едва проснулась и сидит на моей кровати. Ее веки отяжелели от сна, волосы в беспорядке от головы до талии, а ночнушка сбилась на бедрах.

Член оживает сам по себе, натягиваясь на полотенце, и этот факт только еще больше меня бесит. Мои плечи напрягаются, когда она шевелится и приоткрывает губы, ее сонный взгляд опускается вниз.

Мои глаза превращаются в щелочки.

У меня было много времени подумать во время моего сеанса терапии прошлой ночью.

После более чем десяти лет рабства моим демонам, я чертовски близок к тому, чтобы полностью избавить мир от Миши. Слишком близок, чтобы позволить банальным соблазнам вроде женщин заморочить мне голову. Райф может думать, что Эмми Хайленд другая — мой член, безусловно, согласен, — но на самом деле она просто женщина. Женщина, которая вытащила наш номер из воздуха и которую я поймал, тайком крадущуюся в моем доме. Женщина, у которой, очевидно, есть свои планы — и это единственная причина, по которой я рискую держать ее так близко.

Все остальное - это просто отвлечение. Отвлечение, на которое я больше не заинтересован тратить свое внимание. Райф может сделать это сам.

– Вставай.

Она вздрагивает от моего грубого голоса, но вскоре встает с кровати, спотыкаясь о скомканную простыню и едва успевая выпрямиться.

Я бросаю взгляд на ее шкаф. Ее очень временный шкаф.

Она понимает, о чем речь. Взяв то, что ей нужно на день, она прижимает вещи к груди и медленно поднимает на меня взгляд из-под длинных ресниц.

Вот и мышонок.

– У тебя пять минут, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Затем отправляйся в женскую половину, где с завтрашнего дня ты будешь завтракать вместе с другими секретаршами точно в восемь тридцать утра каждый день. Обри составила список задач для тебя и будет рядом с тобой с утра до вечера, и ты не сделаешь ничего, кроме перерыва в туалет, если она не рядом с тобой.

Я делаю паузу, давая ей время усвоить мои инструкции.

– Ты понимаешь?

Она облизывает губы и кивает.

– Да, сэр.

Черт.

– Четыре минуты.

Ее глаза расширяются, затем она проносится мимо меня и закрывает за собой дверь ванной. Цветочный аромат ударяет мне в ноздри, и легкие сжимаются от женственного запаха, витающего в воздухе.

У меня никогда не было женщины в моей комнате. Даже когда я их трахал.

Взгляд возвращается к смятым простыням на кровати. Скудное нижнее белье, висящее в ее шкафу. Бутылочка с контактным раствором стоит рядом с парой очков в черной оправе, которых я никогда раньше не видел.

Я потираю ладонью свежевыбритую челюсть, разочарование горит внутри и натягивает мышцы.

Я должен убираться отсюда к черту.

– Некоторые рождены для сладкого наслаждения.

Некоторые Рождены для Бесконечной Ночи.

—Уильям Блейк

Раздается тихий свист, когда я вхожу в столовую. Обри сидит одна за столом, закинув ногу на ногу, и ее рыжие волосы ниспадают на плечо. Ее голова наклоняется, когда она оглядывает меня с ног до головы.

– Хочешь сегодня выглядеть беззаботно, да?

– Прости, - бормочу я, игнорируя боль в лодыжке, когда жжение от раны разгорается с новой силой.

Она пододвигает ко мне полную тарелку еды, как только я сажусь рядом с ней.

– Проснулась поздно.

Ее губы изгибаются.

– Я заметила. Другие девушки закончили завтракать двадцать минут назад.

Вилкой я размазываю яичницу-болтунью по тарелке, обнаженный, мокрый торс Адама все еще насмехается надо мной. Его белое полотенце висело низко на бедрах, позволяя мне мельком увидеть твердую V-образную форму, скрывающуюся под ним. Я знала, что он накачан, я почувствовала это вчера, когда мои ладони были прижаты к его груди и прессу. Но это не то же самое, что видеть его обнаженным, наблюдать, как напрягаются мышцы на его теле, когда он замечает меня на своей кровати.

Одно это вызвало во мне волну теплого удовлетворения. И когда мои глаза опустились ниже, это только подтвердило, что, по крайней мере, часть его тоже хотела меня.

Но потом я снова посмотрела в его глаза. Они были такими же холодными, как окружавшая нас комната.

Он заявил на меня права.

Я принадлежу ему.

Так почему же он не берет меня?

– Важный вечер?

– Хмм? – я откусываю и смотрю на нее, медленно вспоминая, где нахожусь.

Она откидывается на спинку стула, все еще пристально наблюдая за мной.

– У тебя такой взгляд.

– Какой взгляд?

– Я называю это Эффектом Мэтьюзза.

Я делаю паузу на середине пережевывания, мои брови взлетают вверх.

– Что?

– Такое случается со всеми нами, – она подмигивает. – Ты скоро поймешь. А теперь поторопись. У нас есть работа, которую нужно сделать.

Эффект Мэтьюзза. Доедая завтрак, я думаю о Фрэнки.

Чувствовала ли она это тоже?

– Что это? – спросила я.

– Это, - бормочет Обри через мое плечо, ее глаза пробегают по бумаге в моих руках, - список твоих ежедневных обязанностей.

Мои брови хмурятся, пока я просматриваю контрольный список. Мыть посуду, подметать, мыть полы, помогать в приготовлении пищи и уборке.

Это вся домашняя работа. И все это на кухне.

Я выдыхаю и опускаю руки по бокам, все еще сжимая страницу.

– Вау.

– Проблема?

– Просто... не совсем то, чего я ожидала.

Обри хихикает и начинает идти мимо женской половины, я следую рядом с ней.

– Разочарована?

– Нет.

Может быть.

Она искоса смотрит на меня.

– Ты не обязана этого делать.

Когда я непонимающе смотрю на нее, она добавляет:

– Лгать. Здесь тебя никто не осудит.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Не думаю, что меня когда-либо кто-то не осуждал. Каждое движение, каждое сказанное слово. Каждая вещь, которую я рисую.

Для Фрэнки было то же самое, расти с мамой, но у нее было иначе. Ей нечего было скрывать. В ее голове не было монстров, которых нужно было заставить замолчать. Мама все еще ругала и наказывала ее, даже больше, чем меня, когда поняла, что для моей души надежды нет. Но это было всего лишь за то, что она была обычным подростком — тайком ходила на вечеринки, тусовалась с мальчиками. То, чего я никогда не делала. Шум, тренды, вынужденная светская беседа и улыбки — я никогда не могла к этому привыкнуть.

Вместо этого я опускала голову, погружаясь в книги и школу, когда не занималась живописью. Я закончила школу лучшей в своем классе, втайне представляя будущее, которого, как я знала, у меня никогда не будет — например, поступить в колледж, найти место, где я могла бы вписаться. Но мама не ошиблась насчет меня. Я знаю, как глубока моя тьма, и я знаю, что никогда не освобожусь от нее, как бы далеко я ни убегала.

Я была странной младшей сестрой Фрэнки, одиночкой — такую личность я до сих пор открыто проявляю. Мне нравится, как эффективно она держит людей на расстоянии. Я была достаточно горяча, чтобы заняться сексом на одну ночь, когда мне это было нужно — когда я достаточно долго не освобождала свой разум с помощью искусства, в чем я неизбежно уступала самой себе. Но я все еще была достаточно странной, чтобы люди обходили меня стороной.

Сумасшедшая Бетси была редким исключением. Я думаю, ее прозвище объясняет, почему мы так хорошо ладили.

Фрэнки, с другой стороны, всегда везде вписывалась. Возможно, она была беспокойной и всегда искала чего-то большего, но она также родилась, точно зная, кто она такая.

Почему она решила, что ей нужно такое место, как это?

– Однако я должна сказать, - бормочет Обри, отрывая меня от моих мыслей. – Твой список, должно быть, самый безвкусный из всех, что я когда-либо видела. Не говоря уже о самых конкретных вещах. Обычно они не ограничивают нас какой-то одной частью дома.

Это привлекает мое внимание.

– Правда?

Мои шаги замедляются, и я смотрю на нее краем глаза.

– Он сказал тебе, почему у меня все по-другому?

– Кто, Адам? – она смотрит на меня и фыркает. – Нет, и я не спрашивала. Если кто-то из Мэтьюзз поручает тебе что-то сделать, ты должна верить, что для этого есть веская причина. Всегда. Все отношения строятся на доверии, и отношения между тобой и твоим хозяином станут самыми важными отношениями, которые у тебя будут, по крайней мере, в течение следующего года жизни. Возможно, дольше.

Следуя за ней на кухню размером с ресторан, я тереблю подол платья и обдумываю ее слова. Следующий год моей жизни. Не могу поверить, что прошло всего чуть больше двух дней с тех пор, как я подписала контракт. С тех пор столько всего произошло, и я напрягаюсь, просто думая о том, что еще может произойти. Когда я только прилетела, я думала, что смогу справиться с этим меньше чем за неделю. Что к выходным я полечу домой с Фрэнки на сиденье рядом со мной, целой и невредимой. По крайней мере, что к тому времени я смогу как-нибудь с ней связаться.

Теперь я не так уверена в этом.

Я даже не знаю, куда теперь направить свои поиски. Ее явно нет здесь, в особняке, иначе я бы уже видела или слышала о ней. Шумная и пышущая энергией, она одна из самых общительных людей, которых я знаю. Я ни за что не смогла бы не скучать по ней.

Если только она не ушла давным-давно.

Или с ней что-то случилось.

Когда Обри ведет меня через кухню и останавливается за длинной раковиной, я поворачиваюсь к ней, стараясь сохранять нейтральный тон.

– Год — это довольно долгий срок, верно? Я имею в виду, посвятить себя чему-то... кому-то о ком ты ничего не знаешь? Что происходит, когда люди меняют свое мнение? А как насчет тех, кто хочет разорвать контракт?

– Что ты имеешь в виду? – она хмурится. – Они уходят. Они отказываются от своей премии в конце года, но, в общем, это их решение.

– Вот так просто? Так легко?

– Эмма, Мэтьюзз - занятые люди. У них есть бизнес, которым нужно управлять, и всевозможные вещи, которые держат их в тонусе. Просто так получилось, что у них тоже есть очень специфические вкусы и предпочтения, которые мало кто за пределами этих стен поймет. Так что работа Стеллы - найти тех, кто действительно понимает и, кто соответствует их вкусам. Для всех было бы контрпродуктивно держать кого-то здесь против их воли.

Скрестив руки на груди, я вытираю ладони о рукава. Если Фрэнки ушла отсюда добровольно, почему она не связалась со мной? Мы никогда так долго не разговаривали. Мы обещали друг другу, что никогда этого не сделаем.

Обри делает шаг ко мне, прищурившись, как будто пытается разгадать меня.

– Что, что-то случилось? Ты пересматриваешь условия своего контракта?

Я качаю головой.

– Нет, я ничего не пересматриваю. Я просто, – я прочищаю горло, пытаясь придумать оправдание своему поведению, – это принятие, вот и все.

Она ухмыляется.

– Ну, конечно. Я думаю, любой, на кого заявил права Адам Мэтьюзз, остался бы. Я все еще не могу поверить, что он сделал это.

Протягивая руку к раковине, она достает мусорное ведро, полное грязной посуды. Она указывает на боковую стойку, на которой громоздится еще больше тарелок и столового серебра.

– Хорошо, итак, у меня есть четкий приказ оставаться возле тебя, пока мне не скажут иначе. Полагаю, мы будем работать в паре.

Я перевожу взгляд с тарелок на Обри, которая натягивает пару перчаток. По какой-то причине я не могу представить ее занимающейся чем-то настолько обыденным в этом доме.

– Так... это то, что ты делаешь каждый день?

Ее губы кривятся, когда она качает головой.

– Нет. Мы со Стеллой решаем деловые вопросы Мэтьюзз.

Ее взгляд скользит вниз к списку в моей руке.

– На твоем месте я бы начала. Ты заканчиваешь на сегодня только после того, как выполнишь все, что указано в твоем контрольном списке, или, когда твой хозяин призовет тебя. О, и, – она кривит губы, оценивая состояние моей прически и минимальный макияж, – я позволю тебе сначала помыть посуду, но потом мы сделаем небольшой крюк в спа. Наши хозяева известны своими неожиданными звонками. Он может прийти за тобой в любое время.

Тепло разливается по животу при этой мысли, хотя жесткий взгляд в его глазах ранее заставляет меня сомневаться, что он когда-либо придет за мной.

Я пытаюсь игнорировать волну разочарования, которая захлестывает меня, когда я открываю кран.

– Так... ты останешься со мной на весь день?

– Весь день.

Я сглатываю, задаваясь вопросом, как, черт возьми, я должна добиться какого-либо прогресса, когда она приклеена ко мне.

Это слишком удобно.

Что-то подсказывает мне, что Адам знает больше, чем я предполагала.

– Темная богиня движется внутри меня;

– Темная богиня движется внутри меня;

Мне она приносит плод сокрытого.

—Сеговия Амиль

День за днем проходит по той же разочаровывающей схеме. Как и обещано, Обри не оставила мне возможности дышать, не говоря уже о том, чтобы подглядывать. Она преданная служанка, такая же, как и все остальные, что меня удивляет. В ней нет ничего, что кричало бы о последовательнице, не так, как я вижу это в отношении Стеллы и других, с кем я встречалась. Она свободная душа со своей собственной волей, очень похожа на мою сестру, хотя на этом их сходства заканчивается.

Я далека от того, чтобы разбираться в людях из дома Мэтьюзз.

Мои обязанности заставляют меня торчать на кухне. Самым волнующим моментом, который я испытала за всю неделю, было то, что я наткнулась на Гриффа в кладовке с расстегнутыми брюками и секретаршей на коленях, но даже это было разочарованием. После его поведения в Темной комнате я ожидала от него большего.

Я в той же лодке, в которой была, когда впервые приехала сюда неделю назад. Каждый день, когда меня отпускают, Обри провожает меня в комнату Адама. И каждый день я намеренно замедляю наш темп, впитывая каждую деталь окружения и отслеживая каждую камеру, мимо которой мы проходим.

Нет никакого способа пробраться наверх незамеченной, не говоря уже о подвале, куда мне так хотелось попасть. Иногда я забавляюсь идеей попытаться сделать это в любом случае.

Что тут терять?

Тем не менее, я еще не рискнула. Каждую ночь я прихожу в комнату Адама только для того, чтобы найти ее пустой, холодной, безжизненной. Здесь еще более одиноко, чем я думала. Более одиноко, чем в отведенной мне комнате в женских покоях. Потому что теперь в течение дня всегда вспыхивают искры надежды, предвкушения и опасности, что, возможно, он будет ждать меня там.

Что, возможно, он захочет меня увидеть.

Действительно увидеть меня.

Тогда я вспоминаю, кто я такая, и что никто не хочет видеть те части меня, которые я так старательно пытаюсь скрыть. Это простой факт, а не то, о чем я сожалею.

Фрэнки любит меня, и она всегда поощряла меня использовать искусство как отдушину. Но даже она не смотрит на мои картины. А если бы посмотрела, то все равно не увидела бы того, что вижу я.

Кто-то вроде Фрэнки никогда бы не увидел меня по-настоящему. Она могла бы смотреть прямо на мою душу, размазанную по холсту. Она могла бы наклонить его для лучшего освещения. Но даже если бы она это сделала, она была бы как человек, стоящий на краю обрыва, боящийся прыгнуть вниз, не понимающий глубины моих чувств. И если бы она действительно пошла бы на такой шаг, не уверена, что она была бы готова к последствиям.

Есть разница между любовью к кому-то таким, какой он есть, и желанием видеть все его части. Я уже некоторое время это понимаю и никого за это не виню.

Всю свою жизнь я искала одобрения у мамы. Я искала любви и общения у Фрэнки. Я искала удовольствия и нескольких мгновений чистого освобождения от искусства и мужчин.

Но я давным-давно перестала искать кого-то, кто по-настоящему посмотрел бы на меня.

Хотя я должна признать: здесь, в месте, где все вокруг, вполне возможно, такие же мерзавцы, как и я, а некоторые даже больше, — наблюдать, как мой собственный хозяин, единственный мужчина, чья сущность на вкус похожа на мою, избегает моего присутствия, оставляет горький укол неприятия в моей груди.

Сегодня вечером, когда мы добираемся до комнаты Адама, Обри звонят, поэтому она одними губами произносит: «До свидания», когда я проскальзываю внутрь.

Только когда я оказываюсь по другую сторону его закрытой двери, глядя в пустую комнату, меня охватывает новое разочарование, оседающее рядом с отказом.

Я раздеваюсь, долго принимаю душ и переодеваюсь в ночную рубашку, как и делаю это каждый вечер. Час спустя, когда я лежу на его кровати, а мысли роятся в голове и не дают мне уснуть, неприятие перерастает в разочарование. Какое-то время оно пузырится, а затем просачивается в вены.

Он мой хозяин.

Он заявил на меня права.

Он не позволяет мне служить ему, даже смотреть на него, и все же он держит меня в таком уединении, что я не могу обслуживать или видеть кого-либо еще. А это значит, что я не могу ни на йоту приблизиться к разгадке этого места или этих братьев.

Я не выдержу еще одной недели такого — ни к чему не приду. Я приехала сюда не для того, чтобы убирать кухни.

Выдыхая, я, наконец, закрываю глаза. Энергия гудит в теле, каким-то образом возбуждая и успокаивая меня одновременно. Рациональная часть разума помнит, зачем я пришла сюда. Но по мере того, как предвкушение нарастает во мне, пока желудок не сжимается, границы становятся слишком размытыми, чтобы распознать, что к чему.

Я засыпаю с одной мыслью в голове.

Адаму Мэтьюззу нужна была служанка.

Он ее получит.

– Разговор между твоими пальцами и чьей-то другой кожей.

Это самая важная дискуссия, которую вы когда-либо могли провести.

—Иэн Томас

Фух, я устал. Я уже расстегиваю рубашку, прежде чем добираюсь до своей комнаты.

Между разрабатыванием плана в отношении Мерфи, подготовкой к нашей следующей операции и избеганием Эмми Хайленд, я полностью уничтожен. Кровь циркулирует в венах на пределе, и давление за моими глазами на грани.

Я просрочил убийство, и мое тело чертовски хорошо это знает.

Не помогает и то, что я почти не спал больше недели из-за маленькой мышки, занявшей мою кровать. Я так и не понял, какого черта она задумала, когда я поймал ее при попытке проникнуть в подвал на прошлой неделе, но это больше не имеет значения. Обри сообщает, что она вела себя хорошо, никаких подозрений, так что к концу дня я переведу ее обратно в ее старую комнату.

Я толкаю дверь и прохожу через спальню, бросая телефон на комод и прижимая указательный и большой пальцы к вискам. Иногда кажется, что давление на меня настолько сильное, что его можно было бы рассечь ножом. Сомневаюсь, что несколько часов сна что-то изменят, но я не могу сомкнуть глаз в комнате для гостей. Сдерживаемая энергия, бурлящая во мне, угрожает заставить меня сделать что-то — или с кем-то - о чем я пожалею, если не прекращу это к чертовой матери.

Я продолжаю расстегивать рубашку, когда движение слева останавливает меня. Я оглядываюсь и вижу Эмми, стоящую посреди моей чертовой комнаты. Ее волосы собраны в пучок на одной стороне и ниспадают каскадом на талию. Шелковая комбинация облегает изгибы, едва достигая верха гладких, фарфоровых бедер.

Напряжение сжимает мои мышцы до такой степени, что становится больно. Я стискиваю челюсть, мои глаза сузились, глядя на нее, потому что, если я позволю им опуститься ниже, она из первых уст узнает причину моего воздержания.

– Разве я не объяснял тебе твоё расписание?

Она качает головой и начинает приближаться ко мне. Выражение моего лица, должно быть, заставляет ее передумать, потому что она останавливается и отступает на шаг.

– Тогда почему ты стоишь передо мной в половине десятого утра? И какого черта я раньше об этом не узнал?

Я хватаю свой телефон, готовый выговорить Обри, когда на экране высвечиваются пять пропущенных сообщений.

Обри: Небольшая ситуация с твоей служанкой, хозяин.

Обри: Она не выходит из твоей комнаты.

Обри: То есть она стоит в твоей комнате.

Обри: Я действительно надеюсь, что ты поймешь это.

Обри: Проверка раз, два, три...

Мои пальцы сжимают телефон, прежде чем я кладу его обратно. Затем вместо этого фиксирую свой взгляд на мышке.

Она сглатывает, выпячивает подбородок и бормочет:

– Я здесь, чтобы обслужить тебя.

Гребаный Иисус.

Жар вспыхивает под поверхностью моей кожи. Потирая лицо рукой, я поворачиваюсь обратно к своему комоду, стараясь контролировать движения, когда открываю средний ящик.

– Поверь, ты прислуживаешь мне, оставаясь на кухне. А теперь уходи.

– Нет.

Медленно я поворачиваюсь к ней.

– Что это было?

Она прочищает горло, но ее пылкое выражение лица не меняется.

– Нет, сэр.

Моя кровь становится горячей, ее слова будят член без моего разрешения.

Она осторожно продвигается вперед.

– Я здесь, чтобы служить тебе, и прямо сейчас…

Сокращая расстояние между нами, она тянется ко мне. Когда ее пальцы касаются частично расстегнутых пуговиц рубашки, задевая при этом обнаженную кожу, я напрягаюсь:

– Ты выглядишь так, будто мог бы использовать меня.

Она расстегивает пуговицу, затем ее пальцы опускаются ниже, и она принимается за следующую. Я должен сказать ей, чтобы она убиралась ко всем чертям. Перепоручить ее одному из моих братьев. Но когда она так близко, ее дыхание, дразнящее мою кожу, ее цветочный аромат, наполняющий мои ноздри, черные волосы, собранные в кулак, — это сводит с ума мою невыспанную голову.

– Не испытывай меня, мышонок, - тихо рычу я. – Ты знаешь намного меньше, чем думаешь.

Ее пальцы дрожат, когда она нажимает на пуговицу, и она поднимает свои голубые глаза, чтобы встретиться с моими усталыми.

– Это делает нас двоих похожими, - шепчет она.

Я на секунду перевожу взгляд между ее глазами. Когда я отстраняюсь, ее хватка на моей рубашке усиливается, и я с рычанием хватаю ее маленькие запястья в свои. Она не должна быть так чертовски близко ко мне прямо сейчас.

– Я понимаю, ладно? – она смотрит на меня с мягким огнем в глазах.

Мой взгляд сужается, когда я замечаю дрожь в ее голосе. Обе ее стороны одновременно, мышь и лев, и я ненавижу их обоих за то, как они выводят меня из себя.

– Тебе нужно отдохнуть. Это прекрасно. Просто стой спокойно, чтобы я могла помочь.

Через мгновение она торопливо добавляет:

– Сэр.

Медленно я ослабляю хватку, затем засовываю руки в карманы, где они не могут дотронуться до нее.

Ее глаза изучают мое лицо.

– Спасибо.

Она заканчивает с последней пуговицей и начинает расстегивать мои манжеты. От облегчения в ее голосе у меня сводит челюсть. Во мне много качеств, но самоотверженность не входит в их число. Ей следовало бы узнать это лучше — если она этого не сделает, то достаточно скоро научится.

Когда она опускает руки под вырез моей рубашки, прижимая свои мягкие ладони к моему прессу, каждый мускул в моем теле напрягается. Она медленно ведет ими вверх, пока рубашка не соскальзывает с моих плеч. Ткань застревает, мои руки в карманах не позволяют ей полностью упасть, и Эмми берется за мой пояс.

Я останавливаю ее на полпути, запустив кулак в ее волосы. Она замирает. Я провожу рукой по верхней части ее горла и заставляю ее посмотреть на меня.

– Шаг. Назад.

Ее горло сглатывает под моей ладонью, и я опускаю руку. Когда она отступает, я позволяю рубашке упасть на пол, вытаскиваю пару спортивных штанов из открытого ящика и исчезаю в ванной. Черт. Мое тело чувствует себя как чертова печь. Я быстро переодеваюсь, на всякий случай засовывая нож в ящик комода, и открываю двери.

Эмми смотрит на меня так, будто никогда не видела мужчину в спортивных штанах. Ее челюсть отвисла, глаза скользят по моему торсу, как будто она хочет лизнуть меня. Мой член дергается от этой перспективы.

Проводя большим пальцем по щеке, качаю головой и иду к своей кровати. Она все еще смотрит на меня, когда я стягиваю одеяло и падаю на спину, наконец закрывая глаза и прикрывая их предплечьем.

Еще через секунду, чувствуя, что она наблюдает за мной, я бормочу:

– Иди сюда. Не то чтобы я смог заснуть сейчас, когда мой член тверд как камень.

Я чувствую, как она движется, и открываю глаза, частично прикрывая их рукой. Следуя за ее движениями, когда она направляется ко мне, я стискиваю зубы. Каждый ее шаг разжигает кровь, бегущую по моим венам. Она тянет за одеяло в изножье кровати, затем осторожно натягивает его на меня. Дискомфорт заполняет мои внутренности. Что это, черт возьми, такое?

Когда она поворачивается, чтобы уйти, низ ее сорочки зацепляется за раму кровати, обнажая тугую круглую попку и крошечные стринги.

Дерьмо.

Мое горло сжимается, кожа горит, а энергия, пульсирующая в венах, скачет так быстро, что перед глазами все расплывается.

Я моргаю, и она подходит ближе.

Еще одно моргание, и она разворачивается, ее голая пухлая задница оказывается возле моего лица.

Еще одно моргание, и моя рука обвивается вокруг ее горла, медленно притягивая ее к себе и укладывая на кровать. Я никогда не утверждал, что я хищник, но прямо сейчас она, безусловно, моя добыча.

– Люби меня так, как это делают мои демоны.

—Акиф Кичлу

Где-то между похотью, заглушающей рассудок, и моей черной душой, рвущейся наружу, я перевернул ее на живот. Пока я нависаю над ней, моя хватка удерживает ее запястья над головой, когда я грубо провожу свободной рукой вверх по задней части ее мягкого бедра, затем по изгибу задницы.

Глубокая дрожь сотрясает ее маленькое тело, и я сжимаю руку. Я неумолим, наполняя свою ладонь таким количеством ее кожи, какое только могу получить. Кончики пальцев впиваются в ее бедро, но, вместо того чтобы напрячься от страха, она издает хриплый стон, от которого мой пульс стучит в ушах.

Когда она прижимается своей задницей к моему члену, все мое тело сжимается, легкие сдавливает, и, черт возьми, это было так давно — мне нужно дышать.

Она нужна мне.

Утыкаясь лбом в ее волосы, я приподнимаю ее ночнушку как можно выше и провожу носом по ее спине. Я вдыхаю смесь цветов и чистого пота, затем приоткрываю губы, слегка прижимая их к ней, чтобы мои выдохи согревали ее спину. Она дрожит подо мной. Я отпускаю ее запястья и спускаюсь вниз по ее телу.

Вдыхаю сладкий аромат между ее ног поражает, и мои ноздри раздуваются. Я срываю с нее стринги, и когда она пытается повернуться, чтобы посмотреть на меня, я кладу руку ей на спину, удерживая ее неподвижно. Ее дыхание вырывается со свистом, когда она извивается.

Подтягивая ее задницу вверх, чтобы она оказалась на коленях — ее спина опустилась, а щека все еще прижата к подушке, — я раздвигаю ее ноги и опускаю свое лицо. Моя щетина касается внутренней стороны ее бедер, и она стонет.

Прямо сейчас она - мой кислород.

Я втягиваю еще один глоток ее запаха, вдыхая ее потребность во мне, и мои пальцы впиваются в ее бедра, когда примитивное желание попробовать ее на вкус поглощает меня. Я провожу языком по ее щелочке, от одного конца до другого, удерживая ее неподвижно, когда она дергается, затем возвращаюсь за добавкой. Открыв рот, я сосу, втягиваю и поглощаю ее соки, едва улавливая ее мяуканье из-за звона в ушах. Прошло так много времени с тех пор, как я пробовал киску, и, черт возьми, она такая вкусная.

Ее пальцы находят мои волосы, и она прижимается к моему лицу. Рычание вырывается из меня, когда я отстраняюсь, чтобы укусить внутреннюю сторону ее бедра — достаточно сильно, чтобы порвать кожу.

– Черт, — стонет она, готовая снова потереться об меня, когда я замираю.

Красная капля стекает со следа от укуса на ее бедре. Алый цвет на фарфоре создает магнетический контраст, приковывая внимание и ускоряя ритм моего пульса в гипнотическом танце. Внутри меня возникает опасное урчание. Я придвигаюсь на сантиметр ближе, слегка дуя на ссадину.

Дрожь пробегает по ней, ее задница приподнимается для меня, и член болезненно напрягается под боксерами.

Чернота затуманивает зрение, когда я наклоняюсь, хватая ее за бедро, и провожу языком по маленькому укусу.

Все еще держа руку вытянутой за спиной, она тянет меня за волосы, пытаясь поднять, но я игнорирую ее, выпивая каждую новую каплю, пока рана не набухает и не приобретает соблазнительный розовый цвет. Я крепче сжимаю ее в объятиях, позволяя сочетанию ее вкусов блаженно поглотить меня, в то время как образы красного заполняют мой разум. Она тянет снова, и жгучее разочарование разрывает меня на части, пока мой прищуренный взгляд, наконец, не останавливается на ее полные вожделения. Секунду она смотрит на меня, тяжело дыша, ее кожа блестит от пота, когда жар смешивается между нашими телами.

Я стискиваю челюсть, мышцы напрягаются от желания. Ее вкус свежий на моем языке, аромат наполняет мои легкие, оба опухших розовых пятна все еще в поле моего зрения. Голод, жадность, смятение, ненависть и похоть разлетаются по моему телу, образуя внутри огненный шар противоречивых, жестоких побуждений.

Что-то промелькнуло в ее глазах.

Что-то, что я узнаю.

Что-то темное.

Она приподнимается, движение увлекает меня за собой, так что я сажусь на икры, а она прямо напротив меня. Раздражение комом подкатывает к горлу. Мои глаза превращаются в щелочки, когда я крадусь вперед, но через несколько секунд ее сорочка оказывается на полу, и она забирается на меня сверху, как будто кровать - это раскаленная лава, а я - ее единственный шанс на выживание.

Упругие груди касаются моей груди, ее ноги плотно обхватывают меня, когда она трется о мой член сквозь ткань. Она находит мою шею и лижет, сосет, затем тянет мою кожу зубами. Грубый стон срывается с моего рта. Ладони сжимают ее задницу, и я прижимаю ее к себе, едва сдерживая животную потребность стянуть гребаные штаны и погрузиться в нее, пока она не закричит или не потеряет сознание. Она проводит губами по моим грудным мышцам, затем медленно путешествует вниз по прессу, облизывая меня, моя челюсть крепко сжата, а дыхание прерывистое.

Член пульсирует, чем ближе она подбирается к нему, тем сильнее он болит. Я тяну ее обратно за волосы, мучение течет по моим венам от сдерживания.

На ее лице появляется удивление, но оно исчезает, когда она останавливается и разглядывает меня. Ее щеки раскраснелись, а губы пухлые. После паузы она кладет руку на мой правый бицепс и впивается в меня ногтями. Я слежу за ее движениями, когда она проводит ногтями по моей руке, разрывая поверхность кожи при движении. Когда она останавливается, кровь сочится с моей кожи.

Она наклоняется вперед, ее глаза не отрываются от моих. Она нежно прижимается губами к царапинам. Мои бицепсы напрягаются под ее прикосновением, и ком сжимается в горле, когда она высовывает кончик языка, чтобы лизнуть.

Мать его.

Я закрываю глаза на секунду, стук в ушах отдается прямо в голове и угрожает стереть в порошок все остатки контроля. Она проводит пальцем по рваной ране, точно так же, как я делал это с ней. Мой тяжелый взгляд следует за пальцем, когда она прижимает его к своей шее, скользя вниз к ключице и оставляя за собой слабую красную полоску.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – грубо спрашиваю я, безупречный образ передо мной вспыхивает в сознании — я пачкаю ее плоть, отмечаю идеальную кожу собой.

Она обнимает меня за шею и приближается на сантиметр ближе. Небесно-голубые глаза затуманены и полуприкрыты. Склонив голову набок, она приоткрывает губы и выдыхает, приглашая меня попробовать.

– Позволяю тебе видеть меня, - шепчет она.

Низкое ворчание поднимается вверх по моей груди. Я запускаю руку ей в волосы и провожу ладонью по задней части шеи, приказывая себе остановиться, даже когда моя хватка притягивает ее к себе. Проводя носом по изгибу под ее ухом, я вдыхаю ее. Ее обнаженное тело обмякает в моих руках, но я вижу учащенный пульс на ее нежной шее, чувствую, как ее пальцы зарываются в мои волосы.

Наконец, я пробую себя на ней, и медленная дрожь сотрясает нас обоих.

Лизание превращается в покусывание, а после в укус. Затем я посасываю ее кожу, и ее волосы запутываются в моем кулаке. Сердце в груди колотится, потребность прорывается сквозь меня. Она вцепляется мне в шею и мяукает, когда я встаю с кровати, а ее обнаженное тело обвивается вокруг меня.

Я поднимаю ее достаточно высоко, чтобы зажать зубами ее сосок, мое сердцебиение заглушает ее стоны. Все еще держа одну руку в ее волосах, я опускаю другую между нами и глажу ее влажный клитор. Она дергается и слегка стягивает с меня штаны, потираясь своей горячей киской о мой член, и мои легкие сжимаются. Я напрягаюсь, волна адреналина захватывает мои мышцы, когда я смутно осознаю, что закручиваюсь по спирали. Она извивается и снова дергает за мои спортивки, затем берет мое ухо в рот и сосет.

Моя кровь пульсирует так сильно, что ослепляет, появляются и рассеиваются черные пятна.

Гребаное дерьмо.

Я бросаю ее на кровать и кружусь, поправляя свои штаны. Проводя обеими руками по волосам, я сжимаю и дергаю за пряди, расхаживая по комнате.

Какого хрена я делаю?

Опираясь одной ладонью о стену, я опускаю голову и закрываю глаза, заставляя обжигающий жар внутри утихнуть, чтобы я мог снова вдохнуть кислород и восстановить немного гребаного контроля.

Я не терял самообладания шесть лет, и даже тогда все было не так — по спирали еще до того, как я получил свое чертово освобождение.

Кровать скрипит, и моя спина напрягается.

– Не надо.

Она долго ждет в тишине, пока я восстанавливаю дыхание и пульс. Мой член, кажется, не получает сообщения от мозга, нет, благодаря аромату Эмми, все еще витающему в воздухе, ее прикосновениям, задержавшимся на моей коже. Когда я говорю дальше, пальцы впиваются в стену, как будто это могло удержать меня от того, чтобы снова наброситься на нее.

– Что тебе нужно? – я огрызаюсь.

– Ч-что мне нужно? – ее голос запыхавшийся и сбитый с толку, и это только расстраивает меня еще больше.

– Что нужно сделать, чтобы заставить тебя следовать каким-то чертовым инструкциям?

– Что? – сначала она кажется ошеломленной.

Но когда она снова открывает рот, ее слова покрываются огнем.

– Что для этого потребуется? Я хочу тебя. Я...

– Еще денег? Другой хозяин? Билет на самолет домой?

Я пропускаю ее ответ мимо ушей, как будто она ничего не говорит, потому что то, что она назвала, ни черта не подходит.

– Назови свою цену, мышонок.

Кровать снова скрипит, и на этот раз я слышу, как сдвигается материал, прежде чем она приближается сзади. Она замолкает. Я могу представить, как ее тело напрягается от гнева, даже не глядя на нее.

Оттолкнувшись от стены, я поворачиваюсь к ней лицом.

Она снова надела свою одежду, волосы растрепанны, а кожа все еще раскраснелась. Ее глаза пылают, но подбородок поднят высоко.

Потому что в глубине души она не чертова мышь.

– Если мы так поступаем, – наконец говорит она, – прекрасно. Я хочу другие обязанности. Больше не хочу зацикливаться на кухне или другой домашней работе. Я хочу сделать что-то ценное. И без няни, прикованной к моей ноге.

Мой взгляд сужается, подозрение закипает во мне.

– Что-то ценное.

Она кивает.

– Вещи, которые действительно важны для твоего бизнеса. Например, то, что делают Стелла и Обри.

Делая медленный шаг к ней, я бормочу:

– И что ты знаешь о моем бизнесе?

Она расправляет плечи.

– Кухня не совсем открыла мне глаза.

Мои губы подергиваются, несмотря на раздражение, все еще охватившее меня.

– Нет, я не думаю, что это было так. И ты понимаешь, о чем просишь?

В ее глазах мелькает неуверенность, но она стирает ее.

– Да.

Я потираю подбородок, искренне обдумывая ее условия.

С такой просьбой она явно все еще что-то замышляет.

Я мог бы заложить ее одному из моих братьев и вообще избежать необходимости иметь с ней дело. Но потом я вижу образы их рук на ее обнаженном теле, и меня охватывает желание отрезать им члены. Не очень хорошо для наших отношений. Наиболее очевидным решением является то, что уже предложил Феликс — разорвать с ней контракт и вывезти ее далеко за пределы этих стен. Устранить риск навсегда.

Очевидный выбор, да, но после сегодняшнего дня для меня это тоже не вариант. Я еще не уверен, что покончил с ней — и я чертовски уверен, что не хочу, чтобы она была у кого-то другого.

– Я подумаю над этим.

Вибрация на комоде заставила меня оглянуться на звук. Я смотрю на телефон, затем снова на нее, благодаря того, кто, черт возьми, звонит, за то, что прервал нас.

– Пока ты можешь провести еще один день на кухне.

Я не дожидаюсь ее ответа, прежде чем подхожу к туалетному столику, ничем не выдавая все еще охватившего меня напряжения, когда прижимаю телефон к уху.

– Слушаю, - говорю я Феликсу.

Дверь щелкает, и мои плечи немного расслабляются. Забавно, что трахаться совсем не так приятно, как я помню.

– Она носила свои шрамы как свой лучший наряд.

– Она носила свои шрамы как свой лучший наряд.

Потрясающее платье из адского пламени.

—Даниил Святой

Сердце учащенно бьется, когда я выхожу из комнаты Адама. Я смотрю вперед, мои шаги быстрые, когда я иду по коридорам, отчаянно пытаясь найти место, где могу побыть одна. Мимо проходит одна из секретарш Райфа, и мне удается слегка кивнуть, но в остальном я продвигаюсь дальше, пока не оказываюсь рядом со спа-салоном и не запираю за собой дверь ванной.

Я прислоняюсь к стене, закрываю глаза и просто дышу. Кожу повсюду покалывает, она восхитительно болит от давления его сильных рук, пробегающих по всему телу. Я уже чувствую, как образуются синяки.

У меня был грубый секс, нежный секс, немного нетрадиционный и все, что между ними. Я никогда не считала себя кем-то, кто склонялся в ту или иную сторону, потому что это никогда не было тем действием, которого я добивалась, — это было освобождение. Те блаженные моменты чистого, слепого неведения, которые дает оргазм, отключая мир вокруг меня.

Но это...

Сглотнув, я тянусь к внутренней стороне бедра и поглаживаю влажный след от укуса. Его изголодавшийся язык, дрожь, пробегающая по нему, непримиримо развратный взгляд его глаз — это было гораздо больше.

Он был гораздо большим.

Вместо невежества я почувствовала, каково это - наконец-то быть самой собой. На этот раз я не устраивала шоу. У меня не было ни плана, ни расчетов. Никакого ругающего голоса в голове.

На какое-то время я была свободна.

Адам — он был расстроен. Бесстыдно. Все неправильно и все правильно. И он держал ключ от моей клетки в своей ладони.

Я подпрыгиваю от стука в дверь.

– Эмма? Ты там внутри живая?

Теперь это почти нормально - слышать, как Обри обращается ко мне как к Эмме.

– Секундочку.

Тепло Адама все еще согревает кожу, ноющие мышцы напоминают только о нем. Я снова закрываю глаза, позволяя ощущениям укорениться во мне.

Я надеюсь, что это надолго.

Распахнув дверь, я выхожу в коридор и сталкиваюсь лицом к лицу с Обри.

Ее брови приподнимаются, когда она осматривает все - от моих растрепанных волос до порванного подола ночной рубашки и едва заметных отметин на бедрах. Подойдя ближе, она кладет руки мне на щеки и смотрит в глаза несколько долгих мгновений. Вскоре она перестает озабоченно щуриться и одаривает меня довольной улыбкой.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, мои щеки все еще зажаты между ее ладонями.

– Просто выясняю, означает ли этот взгляд в твоих глазах, что ты теряешь себя или находишь.

Мои брови хмурятся.

– И?

Она опускает руки и отступает назад с понимающим блеском в глазах. Затем она разворачивается на каблуках и направляется к выходу из спа-салона.

– И я думаю, нам нужно привести тебя в порядок, потому что кухня не может обслуживать себя сама.

Как только я в замешательстве начинаю следовать за ней, она оглядывается через плечо и подмигивает.

– Эмми.

Это то, что ты чувствовала, Фрэнки?

Ты позволила себе пойти в это место? К одному из них?

Ее вопрос из нашего последнего разговора звучит как шепот мне на ухо: Если бы у тебя был шанс сбежать, и я имею в виду действительно сбежать — забудь про маму, забудь про все это. Ты бы согласилась на это? Если бы было место, где ты могла бы, наконец, просто быть собой. Ты бы сделала это, Эмми?

У меня сводит грудь, когда я ставлю противень с булочками в духовку, затем начинаю готовить остальное.

Фрэнки может быть хорошим и цельным человеком, но у всех есть недостатки. И в нашем случае у нас была мама, которая никогда не переставала напоминать нам об этом. Мама, которая видела сильные стороны Фрэнки и относилась к ним как к чему-то, от чего нужно очиститься. Я наблюдала, как это душило Фрэнки, мамины постоянные наказания и попытки очистить нас.

Иногда я задавалась вопросом, не душу ли я и ее тоже. Она была всем, что у меня было в детстве, и она знала это. Мне было больно каждый раз, когда она уходила, но я никогда не винила ее за то, что ей нужно было это сделать.

Я могла бы сказать "нет" в тот день. Я могла бы солгать, чтобы она осталась дома. Возможно, она мне не поверила, но я могла хотя бы попытаться.

Теперь, когда холодное, отсутствующее ощущение медленно сменяется длительной хваткой Адама на мне, я задаюсь вопросом, действительно ли для нее было так плохо прийти сюда. Что, если она нашла то, что искала, и тогда она действительно ушла, целая и невредимая, по собственной воле?

Мэтьюзз нехорошие люди. Мне не нужно больше доказательств, чтобы знать это. Но никто из секретарей не находится здесь против своей воли. На самом деле, им, кажется, нравится служить братьям.

Поставив следующий противень в духовку, я смотрю на часы. Три минуты назад Обри вышла в холл разговаривая по телефону. Разворачиваясь, я вытираю тыльной стороной ладони свой влажный лоб.

Даже когда я пытаюсь понять отсутствие Фрэнки, ноющее чувство в животе не утихает. Это острое, пронзающее ощущение, и я знаю, что не могу просто предполагать, что с ней все в порядке. Мне нужно увидеть это своими собственными глазами.

Должно быть что-то большее, что я могу сделать. Что-то более непосредственное, чем мой текущий план.

Сняв туфли с ног и держа их в руках, я на цыпочках подкрадываюсь к двери, за которой скрылась Обри. Прижимаюсь ухом к прохладному дереву и прислушиваюсь к ней, обдумывая свой следующий шаг. Спа-центр находится ближе всего, и на столе Обри может найтись что-нибудь полезное. Шанс невелик, но это также единственное, что мне может сойти с рук в этот небольшой промежуток времени. Услышав голос Обри за стеной, я собираюсь броситься к другому выходу, когда ко мне приближается цокот каблуков.

Дерьмо.

Обри открывает дверцу как раз в тот момент, когда я проскальзываю обратно к духовке.

Мое сердце колотится, глаза сосредоточены на выпекании булочек, как будто взгляд на нее выдаст меня.

– Привет. Ты в порядке?

– Да, - выдыхаю я.

– Что случилось с туфлями?

– А?

Я опускаю взгляд на туфли, которые все еще держу в руке, и моя хватка усиливается.

– О, они причиняли боль моим ногам.

Ставя их на пол, я убираю каблуки с дороги и прочищаю горло.

– Я редко носила каблуки до того, как пришла сюда.

Она что-то набирает на своем телефоне, когда подходит ко мне.

– Скоро ты освоишься.

– Мне было интересно, - бормочу я, включая раковину и мою руки.

Я жду, пока Обри поднимет взгляд от экрана, чтобы продолжить.

– Чем именно занимаются Мэтьюзз?

Она возвращает свое внимание к телефону, когда отвечает:

– Криптовалюта.

Я хмурюсь. У меня нет большого опыта работы с Интернетом, но это звучит довольно чисто.

– Итак, зачем все эти камеры?

Я воздерживаюсь от всего остального, что могла бы добавить — почему здесь два особняка? Почему отсутствуют окна и постоянно закрытые шторы? К чему такая скрытность?

Обри снова отрывает взгляд от экрана. Она пожимает плечами, как будто ответ очевиден.

– У них есть враги.

Через секунду она добавляет:

– И, возможно, несколько проблем с доверием.

– Всего несколько? – глубокий голос Адама привлекает мое внимание к открытой двери, и мою кожу покалывает от осознания.

Он так небрежно прислоняется к дверному косяку, что я могла бы усомниться в том, что это утро вообще произошло, если бы не улики на моем теле. Он делает шаг вперед, его глаза находят мои, и мой пульс немедленно отзывается.

– Я обдумал твою просьбу.

Он делает паузу, взгляд обводит комнату, прежде чем вернуться ко мне.

– Сделки не будет.

Что?

– Ты сказал...

– Я сказал, что рассмотрю твою просьбу. И я рассмотрел. Мне это не нравится.

Обри медленно отступает, но плечи Адама напрягаются, когда она почти исчезает из виду. Его глаза темнеют, и он рычит:

– Останься.

Я не могу отрицать чувство удовлетворения, видя, что, возможно, он не так уж и безразличен в конце концов. Слабая улыбка приподнимает мои губы, и его челюсть тикает.

Когда Обри возвращается и встает рядом со мной, его мышцы слегка расслабляются.

– Как я уже говорил, сделки не будет. Нужно потрудиться, чтобы добраться туда, где находятся Обри и Стелла. Это не то, что ты можешь получить, просто попросив. Однако я внесу некоторые коррективы.

Я оживляюсь при этих словах, мой позвоночник выпрямляется.

– Хорошо...

– Ты переедешь обратно в женские покои. Сегодня вечером.

Я прикусываю губу, пытаясь скрыть свое разочарование.

– И вместо работы по дому ты начнешь обслуживать Обри, помогая с любыми обязанностями, с которыми она захочет помочь.

– Правда?

Его глаза сужаются.

– Некоторые задачи тебе придется пропустить, но по большей части она все еще будет находиться постоянно рядом с тобой. Понимаешь?

Я киваю, едва сдерживаясь, чтобы не расплыться в улыбке. Все еще не идеально для расследования, но гораздо лучше, чем торчать на кухне.

– Да, сэр.

– Самые страшные монстры - это те, что таятся в наших душах.

—Эдгар Аллан По

Мне странно видеть их четверых, развалившихся в кожаных креслах, собравшихся в офисе Райфа на совещание. Просто отсюда, из зала, это выглядит так... нормально. Обри идет впереди, хотя я единственная, кто несет в одной руке поднос с их напитками. Когда я сообщила ей, что до этого была официанткой, она сунула поднос мне в руки и сказала, что всегда проливает напитки. Если бы я знала, что это все, что нужно, чтобы меня допустили на эти утренние собрания, я бы сказала ей три дня назад, когда только начала помогать ей.

Серьезные тона наполняют воздух, когда братья разговаривают между собой, лишь слегка затихая, когда мы входим. Обри пересекает комнату и жестом предлагает мне начинать.

Грифф ближе всех к двери, поэтому я сначала наливаю ему его напиток — простой кофе, что меня удивляет, учитывая, что пьют остальные. Когда он берет кружку, его пальцы накрывают мои и удерживают. Я поднимаю на него взгляд, и дрожь пробегает по спине, когда я встречаюсь с его черными глазами-бусинками. Его губы сжимаются, прежде чем изогнуться.

Я собираюсь убрать свою руку, когда его хватка усиливается. Что за черт?

– Тебе нужно что-нибудь еще? – бормочу я, пытаясь избежать дальнейшего привлечения нежелательного внимания.

– Я скажу тебе, что мне нужно... – он внезапно останавливается, смотрит мне за спину и стискивает челюсть.

Спустя вечность, он ворчит и берет напиток, отпуская меня в процессе.

Облегчение накатывает на меня, и я бросаю взгляд через левое плечо, в том направлении, куда смотрел Грифф. Адам откидывается на спинку кресла, расставив ноги, медленно проводит большим пальцем по нижней губе. Он смотрит на Феликса, но его внимание ко мне подобно невидимой хватке, согревающей кожу. Что-то трепещет у меня в животе. Я замечаю мешки у него под глазами, несмотря на свежевыбритую челюсть и остальную резковатую внешность.

Подойдя к Феликсу, я опускаю поднос и протягиваю ему виски.

– Не было никакого движения, - говорит Феликс, переводя взгляд с Адама на Райфа. – Кроме того, что он прикрывает дерьмо парня, он ведет себя тихо.

Я хмурюсь, прежде чем вспоминаю, что не должна подслушивать. Не то чтобы я перестану это делать, но и выдавать себя не стоит.

Я перехожу к Райфу, который сидит за своим столом, заложив руки за голову.

От смешка Райфа по рукам бегут мурашки.

– Да, ну, подготовка к баллотированию в сенат штата может сделать это с мужчиной, – его глаза следят за мной, пока он говорит, но я делаю вид, что не замечаю.

Со стороны Адама доносится глухое ворчание.

– Так далеко он не зайдет.

– Я не знаю, - бормочет Райф. – Мне определенно нравится идея подождать, пока он это сделает. Больше людей увидят, как все это взорвется у него на глазах.

Позади меня ворчит Грифф.

– Я поддерживаю это.

– Мы это уже обсуждали. Я не собираюсь снова тратить на это свое дыхание, пока мы могли бы обсуждать сегодняшнюю...- взгляд Адама находит меня, и он стискивает челюсть, -... встречу.

Мое любопытство обостряется с каждым сказанным ими словом. О чем, черт возьми, они говорят?

– С моей стороны все готово, - говорит Феликс, глядя на часы, затем кивает Гриффу. – Его жена перенесла прием у стоматолога, так что, возможно, вам захочется подождать еще час, прежде чем забирать.

Наконец, я добираюсь до Адама. Впервые он смотрит прямо на меня. Его веки опускаются, и я клянусь, что он обжигает меня одним этим взглядом. Когда он тянется за своим стаканом, его палец касается моего, и тепло разливается по мне, когда мои чувства оживают.

Я почти не видела его за последнюю неделю. Не из-за отсутствия попыток, но кажется, что он всегда заперт в той или иной комнате. Моя тяга к его голосу, прикосновениям, греховному огню в его глазах — это разъедает меня сильнее, чем все, что я чувствовала раньше.

След от укуса пульсирует, когда его взгляд опускается к моему бедру. Его пальцы напрягаются вокруг напитка за мгновение до того, как он выхватывает его из моих рук.

Я вздрагиваю, когда Обри наклоняется надо мной, чтобы обменять папку, которую она держит под мышкой, на папку рядом с Адамом, и Райф заливается смехом. Когда я, прищурившись, смотрю на него, он смотрит не на меня. Он смотрит на Адама, почти так же, как в самую первую ночь, когда я приехала сюда. Как будто они вдвоем делятся личной шуткой, которую один только Райф находит забавной.

Я сглатываю и отступаю на шаг, желая знать, что на самом деле означают эти взгляды. Поворачиваясь, чтобы найти Обри, я замечаю, что она склонилась над плечом Феликса. Она поглаживает его галстук и что-то шепчет ему на ухо. Губы Феликса приподнимаются, затем он притягивает ее рот к своему и облизывает ее лицо. Неловкость овладевает мной, когда я просто стою там, не зная, ждать мне снаружи или глазеть, поэтому я выбираю последнее.

Она задерживает дыхание и направляется к выходу, как будто просто зашла, чтобы быстро поздороваться.

Я оглядываюсь на Адама, отчаянно желая еще одного взгляда, еще одного чего угодно, лишь бы это было от него, — но его глаза прикованы к пустой стене напротив.

Безумная искра мелькает в его усталых зрачках.

Мои брови хмурятся, но Обри хватает меня за руку и тащит из комнаты, прежде чем я успеваю понять, что с ним происходит.

– Тук-тук, - орет Обри через закрытую дверь Феликса.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Это самое непринужденное поведение, которое я видела у нее с кем-либо из Мэтьюзз.

– Да, проходи.

Она смотрит на меня, и ее губы изгибаются, как будто мы посвящены в один и тот же секрет. Но она не сказала мне, зачем нам нужно заходить в офис Феликса, так что я не понимаю. Все равно следую за ней, мне любопытно больше, чем показываю, потому что я никогда не видела его владения изнутри.

Она направляется к нему, я следую за ней, затем усаживает свою задницу на его стол и кладет одну руку на бедро. Она наклоняет голову, чтобы показать отметину, которую я не заметила у нее на шее. Засос?

– Серьезно? Мы что, в старшей школе?

Мои глаза расширяются. Я не думала, что нам позволено так разговаривать с Мэтьюззами. Не то чтобы это не было совершенно нормальным способом говорить — в любом другом месте.

Он ухмыляется, его глаза прикованы к ее, как будто в комнате их только двое.

– Ты сказала, что на этот раз ничего постоянного. Это просто пришло мне в голову.

Он пожимает плечами.

– Ты знаешь, сгоряча и все такое.

Она закатывает глаза.

– Райфу это не нравится.

Феликс вытирает ладонью рот и поправляет галстук-бабочку.

– Ну да, Райф не тот, кто обнаружил тебя и пригласил сюда. Так что можно сказать, что я выигрываю только из принципа, – он ухмыляется.

Улыбка приподнимает ее губы, и она что-то бормочет в знак согласия, но я перестаю обращать внимание. На столе Феликса стоят три огромных монитора. Два экрана черные, но третий, самый большой, подсвечен маленькими квадратиками.

Каждый квадрат отражает вид камеры на разные комнаты дома.

Мой желудок сжимается от этого открытия. Значит, Феликс тот, кто следит за камерами. По крайней мере, прямо сейчас. Это немного, но это первое, на что я наткнулась и что может быть как-нибудь полезно.

До моих ушей доносится причмокивание губами, и Обри машет мне, чтобы я уходила, забираясь на колени Феликса.

– У тебя перерыв, - шепчет она рядом с его ртом. – Всегда пожалуйста.

Мои губы кривятся.

– Спасибо.

Я быстро выхожу, закрывая за собой дверь, и прикусываю губу. Это первый раз, когда она отпускает меня на перерыв без нее. Я бросаю взгляд на камеру в конце коридора, и по мере того, как в моей голове формируются идеи, меня захлестывает прилив адреналина. Дежурный в данный момент немного занят.

Прежде чем я упущу свой шанс, я спускаюсь по лестнице и поворачиваю налево, останавливаясь только тогда, когда достигаю двери в подвал. Она снова приоткрывается. Мне либо удивительно везет, либо ужасно не везет. Нервы сдают, когда я бросаю взгляд на пустой холл и проскальзываю внутрь. Непроглядно-черное пространство поглощает меня, как и раньше, но на этот раз я готова к лестнице. Нащупав перила слева от себя, я осторожно спускаюсь.

Лестница приводит меня в широкий, тускло освещенный коридор с камерами в обоих концах и несколькими дверьми вдоль каждой стороны. Мертвая тишина наполняет уши, и я вдыхаю ее. Нелегко добиться такой тишины, такой тихой и тонкой, хрупкой, как будто она может сломаться в любой момент.

Я снимаю туфли и держу их в левой руке, затем медленно бреду по подвалу. Я вижу четыре комнаты, но коридор изгибается в конце, намекая на большее. Каждая дверь открыта, свет выключен, ничего, кроме тени на кафельном полу. Миновав третью комнату, я оглядываюсь через плечо и проскальзываю в четвертую.

Холодная волна разочарования захлестывает, когда я оглядываюсь вокруг. Здесь ничего нет. Буквально. Если не считать колонны, идущей от потолка до пола, это огромное пространство небытия.

Меня гложет раздражение. Я рисковала попасться из-за этого?

Я еще раз осматриваю комнату. Что-то кажется неправильным. Зачем в подвале столько пустых комнат? И почему Адам должен быть здесь, внизу? Прокрадываюсь дальше внутрь и по-прежнему ничего не нахожу, я выхожу и ныряю в одну из других комнат. Эта точно такая же, за исключением того, что всего в нескольких метрах от колонны стоит металлический стол.

Медленно я подхожу к нему, сильное любопытство толкает сделать шаг вперед. В центре наклонен прямоугольный поднос. Горло сжимается, когда глаза обводят острые инструменты, разложенные рядом. Протягивая руку, я позволяю своим пальцам скользить по ножницам сверху донизу, затем перемещаюсь к скальпелю. Сердце стучит слишком громко, почти отдаваясь эхом от пустых стенок в груди. Я беру инструмент, наклоняю голову набок и слегка провожу тонким лезвием по внутренней стороне указательного пальца.

Странные мысли просачиваются в голову, когда я задаюсь вопросом, насколько глубоко это ранит. Красная жидкость, которую он проливает, выливается в спешке или стекает струйкой, как на моих картинах?

Рывком я роняю инструмент и отступаю назад, когда из коридора доносится глухой звук. Тяжелые шаги ударяют по моим ушам, смешиваясь с эхом удара скальпеля о металлический поднос. Выбегая из комнаты, я мчусь по коридору и вверх по ступенькам, мой пульс учащен, я тяжело дышу. Как только я остаюсь одна в коридоре, рядом со мной приоткрыта дверь в подвал, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене.

Когда дыхание замедляется, мои уши наполняются голосом Обри...

У них есть враги.

И, возможно, несколько проблем с доверием.

– Смотри, темнота просачивается из трещин.

Я не могу сдержать это.

Я не могу сдерживать свою жизнь.

—Сильвия Плат, "Три женщины"

Я спускаюсь в подвал и нахожу Гриффа уже в третьей комнате, где лежит приготовленный и ожидающий меня поднос. Наш последний убийца без сознания и наполовину прикован к колонне, пока он работает с лодыжками парня.

Я вдыхаю этот момент, позволяя ему просочиться в кровь, пока я жду, когда наступит спокойствие.

Это оно.

То, что мне, блядь, было нужно.

У меня сводит челюсть, когда непрошеные образы продолжают поглощать меня — обнаженное тело Эмми, обернутое вокруг меня, ее ногти, вонзающиеся в мою кожу, моя кровь у нее на шее. Я стою перед своим следующим убийством, но она по-прежнему все, что я, блядь, вижу. Рычание застревает в горле, когда я смотрю прямо перед собой — пытаясь выкинуть из головы ее вкус, ее тело, ее тонкие намеки на безумие.

Эндрю сейчас не должно быть здесь. Я уже разозлился из-за того, что мне пришлось перенести его на целый чертов месяц. Спустя более десяти лет я, наконец, добрался до последних четырех человек в моем списке. За исключением Мерфи, за которым мы охотимся годами, мне нужно сохранить их и наслаждаться ими как можно дольше. Потому что, честное слово, не имею понятия, что я буду делать, как только мой список закончится.

У Райфа и Гриффа другие планы — другие списки. Их достаточно, чтобы продержаться так по крайней мере еще десятилетие, благодаря не самым лучшим обстоятельствам до того, как они расстались с Мишей. Чертовски удивительно, что эти двое никогда не встречались до студии. Они оба с самых темных улиц Нью-Йорка, оба пережили то, через что мне никогда не доводилось проходить. Они не назовут это изнасилованием, не будут говорить об этом, но так оно и было. Издевательства над Гриффом исходили от его собственного отца до того, как ему надоело, и он вышел на улицу; У Райфа никогда не было отца, но их прошлое до Миши схоже в том, что могут понять только они. Так что да, у них есть свои собственные списки. Это то, что мы подробно обсуждали в течение прошлого года, включая несколько заманчивых предложений о том, чтобы я присоединился к ним.

Но это так не работает. Если жертва не заинтересованна в том, чтобы высосать мою душу досуха, тогда я ничего не получу, забирая ее жизнь. Случайное убийство для меня бесполезно.

Засунув руки в карманы, я смотрю на жалкое зрелище передо мной — лысеющая голова поникла, костлявое тело обмякло. Трус, который едва мог смотреть на нас, когда просовывал подносы с едой через решетку, день за днем. Наблюдая, как дети приходят и уходят, поддерживая нашу жизнь в клетке, пока Катерина или Мерфи не решили нашу судьбу. Этот, пожалуй, был самым слабым из них всех.

Когда Грифф заканчивает, я поворачиваю к нему подбородок.

– Ты остаешься?

– Не-а, – его губы кривятся. – Кусок дерьма не стоит моего времени.

Я киваю, и он выходит из комнаты.

Он прав. Жаль, что мне вообще пришлось перенести это дело. Мой разум думает, что у меня постоянно синие яйца; мои кости вопят о любой гребаной дозе, которую я могу получить, и это дерьмовое сочетание. Я прищуриваюсь, глядя на него, раздражение обволакивает мои плечи.

Когда Эмми вошла на нашу встречу этим утром — ее длинные волосы развевались, как будто они помнили меня, голубые глаза были широко распахнуты и умоляли меня раскрыть остальные ее грязные секреты — мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не затащить ее обратно в постель.

Черт.

Делая шаг вперед, я несколько раз шлепаю Эндрю по щеке, чтобы разбудить его. Он шевелится, пытаясь открыть глаза. Сейчас это не будет проблемой.

Я достаю нож из кармана и бросаю его рядом с подносом. Прищурившись, я подхожу к столу.

Что за черт?

Скальпель наполовину лежит на подносе, наполовину свисает. Я бережно отношусь к своему оборудованию, и мои братья это знают. Они бы не притронулись к моему дерьму. Я редко использую инструменты в их нынешнем виде; они в основном здесь в ностальгических целях, а скальпель был одним из любимых инструментов Катерины.

Проводя тыльной стороной пальцев по челюсти, я не могу не вспомнить некую мышь, пытавшуюся пробраться сюда.

– Что-что...

Я бросаю взгляд на Эндрю, когда он приходит в себя.

– Что происходит?

Наконец-то.

Я подхожу к нему, останавливаюсь в нескольких сантиметрах от его лица и наклоняю голову, наблюдая, как страх берет верх. Его глаза расширяются, тело дрожит еще до того, как я представляюсь. Забавно, как быстро они понимают, что что-то идет не по плану, когда обнаруживают, что прикованы.

– Привет, Эндрю.

Я засовываю руки в карманы, на секунду закрываю глаза, чтобы на меня нахлынуло спокойствие. Обычно адреналин приходит первым, когда я вхожу в комнату и вижу, что они ждут. Однако в последнее время адреналин - это все, что я, блядь, чувствую, он кипит внутри и угрожает расколоть меня на части. Мне нужно сразу перейти к чертовому спокойствию.

– Меня зовут Адам, но, возможно, ты лучше помнишь меня как Лукаса Косту.

Его лоб морщится в замешательстве. Обычно я бы дал минуту, чтобы осознание дошло до него, но в данный момент мне было похуй. Когда мои вены горят, а давление в голове неуклонно растет, я похож на бомбу, в нескольких секундах от взрыва. Он достаточно скоро соберет кусочки головоломки воедино. Будет ли это до или после начала резни, зависит от него.

Я собираюсь пойти за своим ножом, когда останавливаюсь. Оглядываюсь на поднос. Беру скальпель.

Он холодный, без признаков прикосновения тепла Эмми. Но я знаю, что она была здесь. Поднося инструмент к носу, я чувствую, как в груди стучит, когда я медленно вдыхаю. Я пытаюсь представить ее миниатюрное тело в моей комнате для убийств, одетое в маленькое черное платье, с серебряным клинком в изящной ладони. Черт меня побери, если образ не безупречен.

Я делаю шаг к Эндрю, и он хнычет, когда я поднимаю инструмент, решая, с чего начать.

Все, что ему нужно, - это немного красного...

После обжигающего душа я одеваюсь и отправляю короткое сообщение Обри. Пальцы затекли, пока я печатал, спина напряжена и натягивает рубашку.

Заняться Эндрю раньше было гребаной тратой времени.

Как только она сообщает об их местонахождении, я иду по коридорам в спа-салон, пытаясь притвориться, что у меня не горит внутри. Я нахожу их с одной из секретарш Райфа — Кэрри? Кэрол? Обри порхает перед девушкой, нанося что-то на ее лицо, в то время как Эмми стоит позади нее с расческой для волос.

Работая челюстью, я прислоняюсь спиной к стене. Затем просто наблюдаю за ней.

Хихиканье секретарши Райфа раздражает мои барабанные перепонки, пока она бубнит снова и снова. Обри внимательна, хотя и немного раздражена. Эмми, с другой стороны, здесь нет. Ее руки совершают движения, но взгляд отсутствующий. Потерянный. Я видел этот взгляд раньше, когда она свернулась калачиком в своей комнате.

В то время мне это нравилось. Теперь, когда я увидел, почувствовал ее неистовый огонь, это только раздражает меня.

Потому что теперь я знаю, что она прячется.

– Ты нужна внизу, - говорю я Обри.

Все трое подпрыгивают, но на самом деле я пришел сюда только за одной.

Сюрприз, мышонок.

– Да, хозяин.

Обри помогает блондинке подняться и указывает на дверь.

– Я сейчас пойду.

После того, как Эмми откладывает расческу, она пристально смотрит на меня. Она вернулась, и ее глаза прикованы к моим, но что-то все еще не так.

Я думаю о своей комнате убийств, и мои глаза сужаются.

– Наслаждаешься новообретенной свободой?

Немного огня возвращается, когда ее губы приподнимаются.

– Мы так это называем? Сэр.

Я приподнимаю бровь.

– Когда у тебя есть роскошь отправиться в небольшое приключение, да.

Она сглатывает. Ее грудь поднимается и опускается под обтягивающим маленьким платьем, и это притягивает мой взгляд вниз.

Я отталкиваюсь от стены, и она проводит языком по губе. Очевидно, это все, что требуется, чтобы мой член в эти дни стоял по стойке "смирно". Чертовски здорово.

Стиснув зубы, я предупреждаю:

– Будь осторожна, куда ступаешь, мышонок. Некоторые ямы, слишком глубокие, чтобы из них выбраться.

– Она - чашка крепкого черного кофе в мире, который опьянен дешевым вином поверхностной любви.

—Джей Эм Шторм

Черт, мне нужна моя кисть. Я чувствую, этот огонь.

Страстное желание.

Необходимость.

У меня чешутся пальцы и жжет в груди. Я закрываю глаза и думаю о цветах, которые бы использовала. Темные оттенки, синий и черный, смешивающиеся с белым, создадут блестящий хаос. Затем я обмакивала бы пальцы в вишнево-красный цвет и проводила ими по центру.

Это очень на него похоже.

Мой хозяин, который не хочет меня.

Когда это не помогает, я сосредотачиваюсь на составлении плана возвращения в подвал. Затем я вспоминаю скальпель, то, как колотилось сердце, когда я держала его, и нездоровые краски, промелькнувшие в моем сознании.

Я не понимаю своей реакции. Но я не горю желанием возвращаться.

С каждым мгновением беспокойство за Фрэнки усиливается. Я наблюдаю за всем, что делают Мэтьюзз, но по-прежнему не приблизилась к тому, чтобы отыскать ее. Если я в ближайшее время не найду ни одной зацепки, которая имела бы смысл, мне, возможно, придется обратиться к Обри. Она такая же преданная, как и остальные здесь, может быть, даже больше, но в ней также есть что-то бунтарское. Я надеюсь, что этого достаточно, чтобы я могла доверять ей.

Но столько всего могло пойти не так.

Против правил запрещено обсуждать предыдущих сотрудников. И если она сдаст меня, и они обнаружат, что меня никогда не должно было быть здесь, меня могут отправить домой следующим доступным рейсом. Если есть вероятность, что Мэтьюзз каким-то образом стоят за исчезновением Фрэнки - то спросить Обри об этом стало бы моим провалом.

– Ауч!

Я съеживаюсь, когда обнаженная секретарша передо мной визжит, сжимая края массажного стола под собой.

– Извини. Все еще новичок в этом.

Не очень обнадеживающе, но Обри только вчера показала мне, как наносить воск. Кто знал, что будет так легко потеряться в мыслях, склонившись над интимными частями тела женщины?

Есть вещи, в которых я не могу помочь Обри, и с тех пор, как Адам поймал меня на подглядывании — снова — два дня назад, она не разрешает мне ходить на перерывы без нее. Этим утром она в подвале, поэтому отправила меня сюда поработать в спа-салоне.

До сих пор я видела, как все братья, кроме Феликса, ходили там. Райф, однако, проводит большую часть времени в главном особняке. Когда я спросила Обри об этом вчера, она сказала, что все деловые встречи и звонки по скайпу проходят там, поэтому он проводит больше времени в том доме, чем в этом.

Секретарша хмуро смотрит на меня, пока одевается. Может быть, мне должно быть не все равно, но меня не волнуют ее чувства. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы я могла наконец осмотреть помещение. Как только она уходит, я оказываюсь у стойки регистрации. Стол Обри. Бросив быстрый взгляд направо и налево, я выдвигаю каждый ящик один за другим, мои пальцы дрожат на ручках. Поиск информации действует на нервы гораздо сильнее, когда речь идет о личном пространстве Обри или Адама.

Разочарование нарастает под кожей, поскольку все, что я нахожу, - это бесполезные принадлежности. Когда я открываю последний ящик, мои глаза сужаются. Там дневник. Выдвигая ящик еще дальше, я держу книгу засунутой внутрь, когда открываю ее. Мои плечи опускаются вперед, и тихое ворчание вырывается из груди, когда я вижу, какие заметки заполняют страницы. Воски, процедуры по уходу за лицом, другие назначения. Это просто чертов журнал регистрации. Листая страницы все быстрее и быстрее, мое сердцебиение учащается с каждой проходящей секундой.

Я почти пропускаю, когда мелькает знакомое имя. Мой желудок подскакивает к грудной клетке, а пальцы замирают.

Франческа. Отшелушивающий скраб для всего тела с воском и сахаром.

Я хватаю книгу, вытаскиваю ее из ящика и ищу любые другие подробности. Там нет фамилий. Дат тоже нет. Судя по количеству страниц, которые я просмотрела, прежде чем нашла эту, это было по меньшей мере два месяца назад, может быть, три.

Я провожу ногтем по буквам ее имени.

Это была ты, Фрэнки? Мои глаза закрываются, когда я прижимаю книгу к груди. Боже, где ты?

– Забыла свой шарф.

– Дерьмо.

Все мое тело дергается от голоса, и журнал выскальзывает из пальцев, прежде чем упасть на пол.

Когда я поднимаю глаза, секретарша, с которой я встречалась ранее, стоит прямо передо мной. Она переводит взгляд с меня на книгу на полу, и ее брови хмурятся.

– Что ты делаешь?

Прочищая горло, я наклоняюсь, чтобы поднять его.

– А что ты думаешь?

Я перелистываю на самую последнюю страницу, где написано ее имя Анабель, и беру ручку с рабочего стола. Отмечая ее имя, я сохраняю свой небрежный тон.

– Заполняю журнал, конечно.

Она скрещивает руки на груди и оглядывает меня с ног до головы, но я делаю вид, что не замечаю, убирая дневник обратно в ящик. Я не расслабляюсь, пока ее шаги не затихают в направлении кабинетов восковой эпиляции.

Когда она возвращается секундой позже, она останавливается и смотрит на меня, завязывая синий шарф вокруг шеи.

Я опираюсь бедром на стол и выгибаю бровь.

– Тебе еще что-нибудь нужно?

– Ты идешь на ланч? – она кладет руки на талию и смотрит на часы позади меня. – Уже пять минут пятого.

– О, эм... – я вытираю ладони о платье и отталкиваюсь от стола. – Я скоро буду. Наверное, сначала мне следует позвать Обри.

Она пожимает плечами.

– Хорошо.

Меня охватывает облегчение. Мы выходим вместе, затем расходимся в противоположных направлениях, когда я направляюсь по коридору к подвалу. Прислонившись к стене рядом с дверью, я жду, когда выйдет Обри, и вспоминаю свою сестру.

Сахарный скраб-эксфолиант. Звучит не так уж плохо, правда?

По прошествии нескольких минут, так и не увидев ни души, я опускаюсь на задницу и сажусь на землю.

Проходит еще немного времени, и другая секретарша-блондинка, щелкая каблуками, направляется ко мне по коридору.

Она хмурится и странно смотрит на меня, останавливаясь у моих ног.

– Ты в порядке?

Я киваю. Когда она не двигается, я добавляю:

– Жду Обри.

– О, тебе придется подождать некоторое время. Ее послали с поручением.

Я издаю стон.

– Спасибо.

Я собираюсь подняться, когда открывается дверь. Надо мной нависает тень, и я поднимаю взгляд вверх.

Стайка крошечных птичек порхает в животе, когда я смотрю в жесткие глаза Адама, небритую челюсть и бьющуюся на шее вену. Он застегивал манжеты рубашки, но остановился на полпути.

Задрав подбородок, чтобы видеть его, я упираюсь ладонями в пол, чтобы приподняться, но выражение его лица отвлекает меня. Я моргаю, когда его темные глаза затуманиваются. Это странно, как будто он смотрит сквозь меня. Сидя здесь, когда его крупная фигура заслоняет меня, я как никогда чувствую себя мышкой, как он всегда называет меня.

Я задерживаю дыхание, когда он смотрит на меня, его брови сведены вместе, а все его тело напряжено, как будто он переполнен сдержанностью. Через мгновение он щурится, проводит рукой по лицу и проходит мимо меня.

Воздух со свистом вырывается из легких, пока я смотрю, как он уходит.

Снова.

– Поврежденные люди опасны.

– Поврежденные люди опасны.

Они знают, что могут выжить.

—Джозефин Харт, Ущерб

Я открываю кран в ванной и плещу холодной водой на лицо. Выключив его, хватаюсь за край мраморной стойки и смотрю мимо своего изможденного отражения.

Все, что я вижу, - это она. Сидит на полу, и ее небесно-голубые глаза, моргая, смотрят на меня. Она выглядела точь-в-точь как она. Такая крохотная, с согнутыми коленями и длинными черными волосами, прикрывающими маленькое тело.

Я качаю головой и тру глаза. Чертова Эмми. Даже в ее отсутствие она забирается мне под кожу и зажигает спичку. Она украла мой сон, поглотила мысли своими образами, лишила спокойствия, которое должны были принести мои убийства, и теперь из-за нее я вижу то, чего никогда больше не хотел видеть.

Но, черт возьми, клянусь, я видел, как София промелькнула в этих глазах.

(Четырнадцать лет)

– Давай вернемся к более недавним временам, - говорит Катерина. – Расскажи мне о переулке на 5-й улице. В частности, я хотела бы услышать больше о сексуальных домогательствах. Я думаю, что это тяжело - жертвовать частью себя ради безопасности.

Тощий подросток вздергивает подбородок и кривит губы, как будто серьезно обдумывает ее вопрос. Я качаю головой. После тридцати минут такого поведения, я удивлен, что Катерина позволила ему продолжать так долго.

Он бормочет:

– Да, не могу даже представить. А как ты себя чувствуешь? Ты осознаешь, какую цену платишь, пожертвовав своим здравым смыслом?

Она медленно выдыхает, ее терпение на исходе.

Мои губы подергиваются. По крайней мере, он забавный.

– Я собираюсь дать тебе еще одну возможность, – спокойно начинает она, – открыться мне. Я облегчу тебе задачу. Почему бы тебе не выбрать тему или инцидент, и мы будем отталкиваться от этого?

Он хихикает.

– Как предусмотрительно.

Звон на другом конце комнаты привлекает мой взгляд к Софии. Она все еще прикована наручниками к клетке. Она подтянула колени, чтобы спрятаться за ними, но я могу сказать, что она выглядывает между ними.

Наблюдает.

Слушает.

Интересно, сколько из их слов она на самом деле понимает. Но тогда, я думаю, дело не в словах. Я чувствую это, то, как все вокруг нас впитывается в кости. Тон их голосов. Тишина в воздухе. Скрежет ручки по бумаге. И это всего лишь интервью.

– Не бойся, - говорит парень, привязанный к столу.

Я смотрю на него.

– Я здесь, чтобы выслушать. Это твое детство сделало тебя такой? У тебя проблемы с мамой, или папа прокрался к тебе в постель?

Я ожидаю, что Катерина рассердится, но она только улыбается и засовывает блокнот в карман. Она встает, подходит ближе к мальчику и наклоняется. Поглаживая его грязно-светлые волосы, она шепчет:

– Такой молодой и невежественный. Не всем нужно травмирующее детство, чтобы понять свои истинные побуждения. Некоторые из нас достаточно созвучны со своим внутренним "я", чтобы освещать собственный путь. В то время как другие нуждаются в руководстве.

Она на придвигается на сантиметр ближе и целует его в костлявую щеку.

– Их нужно бросить.

Еще один поцелуй в другую щеку.

– Использовать.

Поцелуй в нос.

– Изнасиловать.

В подбородок.

– Избивать и морить голодом.

Наконец, в лоб.

– И оставить умирать.

Впервые с момента своего прибытия новичок не отвечает. Когда она отступает, его губы поджаты, и он смотрит в потолок.

Она похлопывает его по ноге.

– Ну, ну. Все происходит по какой-то причине.

Она подходит к двери, открывает ее и исчезает на минуту. Когда она возвращается, рядом с ней идет Лысый. Она кивает в сторону стола.

– Мне нужно больше времени, чтобы понаблюдать за этим. Запри его с моим питомцем.

Мои уши навостряются, и я прижимаюсь к стене. Она никогда раньше не посылала другого ребенка в мою клетку.

Лысый отстегивает парня, тащит его ко мне, отпирает клетку и бросает его внутрь. Он приземляется на живот, слишком слабый, чтобы удержаться.

Мне знакомо это чувство. Когда Лысый запирает нас обратно, Катерина подходит и наклоняет голову, наблюдая, как он пытается встать.

Со вздохом она поворачивается к Лысому.

– Отведи меня в кладовку. Я сама подберу ящик.

Лысый идет впереди, но Катерина останавливается рядом с клеткой Софии. Она опускается на колени.

– Мне жаль, что день был таким медленным. Мамочке просто нужно немного вдохновения.

Она протягивает палец сквозь решетку, чтобы коснуться носа дочери. София закрывает глаза, как будто впитывает прикосновение.

– Я люблю тебя, детка.

Катерина и Лысый уходят вместе. Мои напряженные мышцы расслабляются, когда гаснут все лампы, кроме одной, и дверь за ними закрывается.

Я наблюдаю, как мой новый сокамерник переключает свое внимание на Софию. Секунду он просто наблюдает за ней. Затем поворачивается ко мне. Его брови хмурятся, когда он опускает взгляд на мое место на земле, у стены.

– Дерьмо. Как долго ты торчишь в этом месте?

Я пожимаю плечами, не желая говорить ему, что прошло больше полутора лет. Я не знаю, почему вопрос кажется таким личным. Вместо этого я спрашиваю:

– Ты действительно не знаешь своего имени?

Он снова ухмыляется, и я прищуриваю глаза. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из здешних детей делал что-нибудь, кроме слез, мольбы или безучастного взгляда. Я исключение, но я никогда не ухмылялся. Это странно. И немного освежает.

– Нет. Кому оно вообще нужно?

Он проводит рукой по своим грязным волосам, затем оглядывается на Софию, прикованную наручниками к клетке и прячущуюся за коленями и волосами. Он наклоняет голову в ее сторону.

– Уже готовит ученицу, да? Держу пари, когда-нибудь она заставит свою мамочку гордиться.

Я качаю головой и отталкиваюсь от земли, чтобы встать. Я не знаю, почему это вызывает во мне волну гнева. Разве он не видит, что она всего лишь ребенок? Настоящий ребенок? Пока она не появилась, я никогда по-настоящему не был рядом с кем-то таким маленьким. Никогда не видел такого крошечного ребенка вблизи, какие невинные у него глаза.

– Она ребенок, - рычу я. – Она все еще нормальная.

Он издает смешок, и София подпрыгивает всем телом.

– Дети - это плохо. Они тупые, что заставляет их казаться хорошими. И кроме того, – он оглядывается на нее, и она дрожит под его пристальным взглядом, – она дочь своей матери. С тем, что у нее в крови, невозможно бороться.

– Кто сказал, что сны и кошмары не так реальны, как здесь и сейчас?

– Кто сказал, что сны и кошмары не так реальны, как здесь и сейчас?

—Джон Леннон

После того, как Адам исчез за углом, у меня перехватывает дыхание, а взгляд замирает на двери в подвал, которую он оставил открытой. Я наконец встаю и поправляю платье. Он ушел в такой спешке, что даже не проверил, закрылась ли за ним дверь. В сознании все еще проносится его суровое лицо, с мешками под глазами и вздувшейся веной на шее.

Он ускользает, и мне больно не знать почему. Может, я и не подписывалась на Адама Мэтьюзза, но сейчас я здесь. Я здесь, чтобы служить ему.

Я хочу, чтобы он использовал меня.

Я хочу, чтобы он показал мне все.

Сердце замирает, когда я делаю шаг ближе к подвалу, разрываясь между страхом вернуться туда и чувством, что это необходимо. Хоть я говорю себе, что это поиски Фрэнки вынуждают меня двигаться в этом направлении, я знаю, что причина глубже. И это то, что меня пугает.

Стук каблуков по коридору принимает решение за меня. Я проскальзываю внутрь, закрываю за собой дверь и перевожу дыхание. Снимая туфли, я сжимаю их потной рукой и медленно спускаюсь по черной как смоль лестнице в холл. Я почти добралась до той же комнаты, в которой была раньше, когда большая фигура преградила мне путь. Я останавливаюсь, прежде чем мы столкнемся.

Поднимая глаза, я делаю медленный шаг назад, когда мой взгляд встречается со взглядом Гриффа.

Он шагает на сантиметр ближе, заставляя меня отступать все дальше с каждым его движением. Я натыкаюсь на холодную бетонную стену и сглатываю. Дерьмо. Я однажды сыграла в его игру. Не думаю, что у меня хватит духу сделать это снова.

– Здесь повсюду камеры, Эмми, - выдыхает он мне в шею. – Кто-то всегда наблюдает.

Мое дыхание учащается, когда он просовывает руку мне под платье.

– Что-то подсказывает мне, что твоему хозяину не понравилось бы застать тебя здесь.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не двигается с места.

– Что-то подсказывает мне, что ему бы также не понравилось, что ты прикасаешься ко мне, - выдавливаю я.

Он ворчит и подходит ближе, пока его огромное тело не раздавливает мое. Мои туфли выскальзывают из потной хватки, со стуком приземляясь на пол. Его пальцы тянут за шнуровку моих стрингов, а влажный рот скользит по моему уху.

– Мне трудно в это поверить. Ты думаешь, я не замечаю, как он избегает тебя? Он не только позволил бы мне трахнуть тебя, но и сидел бы сложа руки и наблюдал. У него не хватает смелости прикоснуться к тебе самому.

Когда я подношу колено к его паху, он ловит его, блокируя движение рукой. Пощечина обжигает щеку и откидывает мою голову в сторону.

– Шлюха. Это моя работа - забирать людей и доставлять их туда, куда я хочу, - предупреждает он срывающимся голосом. – На твоем месте я бы постарался устроиться поудобнее.

Жжение от его пощечины стекает по моей щеке вниз к шее. В глубине моего сознания тихий голос говорит мне держать рот на замке. Я не могу рисковать тем, что меня вышвырнут. Или еще хуже. Но иногда я не могу остановить слова, которые вырываются у меня из горла.

Все еще склонив голову набок и прищурившись, я смотрю на стену и шепчу:

– Все это ради быстрого траха? Всех твоих женщин от тебя тошнит?

Его потная ладонь сжимает мою шею, и моя спина волочится вдоль стены, когда он поднимает меня с пола.

– Ты думаешь, это из-за быстрого траха? – он сплевывает.

Он наклоняется и проводит языком по моей щеке, где я все еще чувствую жжение.

– Это намного больше.

Я пытаюсь сглотнуть, но ком застревает в горле, когда его хватка усиливается. Мои легкие сжимаются, хватаясь за малейшие потоки воздуха, какие только могут вобрать. Внезапно он отпускает меня. Как только я останавливаюсь при падении и вдыхаю, он снова хватает меня, затем переворачивает так, что моя спина оказывается у него на груди. Обхватив одной рукой мою грудную клетку, а другой - бедра, держа меня, как куклу, он ведет нас вверх по лестнице.

Я брыкаюсь и борюсь с его хваткой.

– Отстань от меня! Отпусти меня...

Он зажимает мне рот рукой.

– Заткнись нахуй. Райф ждет.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику. Райф?

Он ведет нас по коридорам, и по пути я начинаю осознавать, где мы находимся. Комната Адама всего в нескольких дверях отсюда. Это означает, что комнаты Гриффа и Райфа, вероятно, расположены совсем недалеко. Когда мы достигаем незнакомой мне двери, он отпирает ее, отпускает меня и заталкивает внутрь.

Я, спотыкаясь, иду вперед, прежде чем поднять взгляд и осмотреть окружающую обстановку. Мои глаза расширяются.

Спальня идентична спальне Адама — за исключением четырех обнаженных блондинок, раскинувшихся на кровати, каждая из которых играет золотистыми шарфами между пальцами. Они наблюдают за мной, двое из них с обольстительными улыбками, двое других с любопытством — как будто я необычный персонаж в этой постановке.

Райф сидит в ногах кровати, его руки сложены на коленях, на лице ухмылка.

– Привет, милая, - мурлычет он. – Я скучал по тебе.

Я напрягаюсь, когда Грифф движется позади меня. Его пальцы касаются моего платья, и он расстегивает каждую пуговицу, одну за другой, обрывая нитку и позволяя пуговицам упасть на пол.

– Что происходит? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Это, - бормочет Райф, - называется покажи и расскажи.

Когда я хмурюсь, его смешок наполняет комнату.

– Не для тебя, конечно.

Он смотрит на что-то слева от меня.

Я слежу за его взглядом и нахожу маленькую серебристую видеокамеру на его комоде, на ней мигает маленький красный огонек. Мои брови хмурятся.

– Почему ты...

– А-а, - цокает он, - эту тайну я раскрою позже..

Мое платье соскальзывает с плеч, и я вздрагиваю, когда оно падает к ногам, оставляя меня в черном шарфе, прозрачном черном лифчике и стрингах в тон.

– Иди сюда.

Райф похлопывает по кровати.

– Садись.

Мое горло сжимается, когда я перевожу взгляд с него на женщин. Не они пугают меня так сильно, как выражение лица Райфа. Я видела его так редко с тех пор, как Адам заявил на меня права, что почти забыла, насколько опасен коварный блеск в его глазах.

Ладони становятся влажными, и я приковываю ноги к полу.

– Мне приказано следовать только указаниям моего хозяина.

Что-то темное мелькает в его карих глазах. Когда он улыбается, это сочетание - чистое безумие.

– В таком случае... – он разжимает пальцы и взмахом руки подает женщинам знак идти вперед. – Тебе ничего не нужно делать.

Первая женщина, которая выскользнула из постели, - это та, которая предложила стакан воды, когда Райф был моим хозяином. Ее волосы собраны сзади в свободный пучок, а карие глаза прикованы к моим. Когда она делает шаг ко мне, поглаживая дополнительный шарф в руках, следующая девушка следует за ней. Эту я тоже знаю. У нее длинные волосы, струящиеся по спине, это она оживилась, увидев мой ожог, прежде чем с гордостью продемонстрировать свой собственный. Она улыбается и подмигивает, когда идет вперед, как будто думает, что поняла меня. Двух других я видела только мельком, и они следуют по прямой, у всех четверых кошачьи движения.

Женщина с пучком подходит ко мне первой. Она наклоняет голову, ее глаза скользят по моему телу, затем поднимает руки и нежно убирает мои волосы с плеч. Когда она наклоняется и дует мне в шею, остальные трое окружают меня.

Нежные пальцы скользят по моей спине, животу, затем шелк дразняще обвивается вокруг моей талии. Нервы подскакивают к горлу, когда вспыхивают ощущения из прошлого, когда Райф удерживал меня. Холодное беспокойство разливается по венам, смешанное с чувством, от которого я не могу избавиться, что я делаю что-то не так. Они не должны ко мне прикасаться, ни Райф, ни Грифф — я принадлежу Адаму.

Спотыкаясь, я иду вперед, когда они подталкивают меня к кровати, их тела загораживают меня со всех сторон.

– Ш-ш-ш, все в порядке, - шепчет одна из них.

– Тебе нужно доверять им, - говорит другая сзади.

Руки подталкивают мои бедра, спину, но я не вижу ничего, кроме светлых волос и загорелой кожи, мое сердце колотится, и я просто хочу Адама.

Когда я продолжаю колебаться, еле волоча ноги, Райф говорит:

– Хочешь, Грифф поможет тебе?

Стиснув зубы, я, наконец, расслабляюсь под их толчками и позволяю им вести меня остаток пути. Райф снова похлопывает по кровати, теперь с торжеством в глазах.

Я бросаю взгляд на одеяло, сглатывая, затем снова смотрю на него. Это не похоже на другие разы, когда мне приходилось подыгрывать. Я больше не принадлежу ему. Я не хочу играть.

– Я не твоя, - шепчу я, мой голос намеренно покорный в надежде противостоять непослушным словам.

Я не знаю, как далеко я смогу зайти, прежде чем он сорвется.

– Я не должна быть здесь.

Он перестает улыбаться, его веки опускаются.

– Я думаю, мы оба знаем, насколько это правда.

У меня перехватывает дыхание, и холодная дрожь пробегает прямо к пальцам ног.

– Но пока ты в этом доме, ты принадлежишь мне. Ложись. На. Кровать.

Я не могу унять дрожь в пальцах, когда подчиняюсь, меня мучают вопросы.

Он знает, что мне не суждено быть здесь? Что еще он знает?

Другие женщины присоединяются ко мне одна за другой, вдавливая меня глубже в матрас, затем толкая на спину. Они расходятся, останавливаясь, чтобы сесть в разных углах кровати. Гладкий шелк оборачивается вокруг моих запястий и лодыжек, каждая из них обвязывает меня своими дополнительными шарфами, расправляет мне руки и ноги, затем продевает материал через каркас кровати, чтобы удержать меня на месте.

Моя грудь быстро вздымается вместе с бешено бьющимся сердцем, когда я ловлю на себе расчетливый взгляд Райфа. Странно, он почти напоминает мне Адама. Они оба могущественны, без усилий соблазнительны и движимы тьмой.

Основное отличие в том, что, когда я смотрю в глаза Адаму и он обнажает свою душу, я вижу все. Я могу прикоснуться к его безумию и страсти. Я могу ощутить его темные оттенки на своем языке, а затем проглотить их, чтобы они тайно слились с моими собственными. Но Райф, когда я смотрю в его глаза, я не вижу ничего, кроме отблесков мании. Он настолько запутан тьмой, бушующей внутри, что его душа погребена за точкой невозврата.

Райф издает долгий вздох, наблюдая за выражением моего лица.

– Только не говори мне, что ты девственница, когда дело касается женщин, - бормочет он, хмурясь с притворным разочарованием.

Я прищуриваюсь, несмотря на учащенный пульс. Что-то подсказывает мне, что он уже знает, что у меня были только мужчины. Не то чтобы это имело значение. Я подозреваю, что это имеет мало общего с истинной причиной, по которой он привел меня сюда.

– Ну, я думаю, тебе это понравится. Или, по крайней мере, моему брату понравится. Это одно из любимых развлечений Гриффа.

Губы Гриффа растягиваются в полуулыбке-полурычании. Он крадется к нам, кровать скрипит и наклоняется набок, когда его громоздкое тело плюхается на нее. Его черные глаза-бусинки скользят по моему телу.

– Обычно я делаю гораздо больше, чем просто смотрю.

Райф бросает взгляд на Гриффа, уголок его губ приподнимается, и мой желудок сжимается.

– Всему свое время, брат.

Все четыре женщины вокруг меня одновременно наклоняются. Волосы щекочут мою шею, живот, бедра. Я напрягаюсь в ожидании, гадая, что на самом деле запланировал для меня Райф. Он весь сосредоточен на исполнении, и у меня такое чувство, что это только первый акт. Руки, пальцы, губы — я не знаю, кто где ко мне прикасается. Кто-то облизывает изгиб моей шеи, в то время как другая просовывает руку мне под трусики.

Чувство предательства скользит в моей груди и сжимает.

Я наблюдаю сквозь потоки золотистых волос, как Грифф отслеживает каждое движение, каждую женскую руку на моей коже. Его глаза темнеют с каждой секундой, и вскоре они превращаются в бездонные провалы, поглощающие открывшийся вид.

Мое тело напрягается, когда Райф встает. Он исчезает из поля зрения, когда игривая блондинка с ожогом появляется в нескольких сантиметрах от моего лица. Мягкая улыбка приподнимает ее розовые губы, и она проводит пальцами по моей щеке.

– Все в порядке, - воркует она. – Мы здесь, чтобы просто расслабить тебя.

Я подпрыгиваю, когда что-то холодное скользит по моей левой ладони. Поднимая подбородок, я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть за всеми этими волосами и телами. Когда мой взгляд останавливается на инструменте над моей рукой, у меня пересыхает в горле.

Скальпель.

Я бросаю взгляд на Райфа, который наблюдает за мной, когда убирает его и аккуратно выстраивает серебряные инструменты на тумбочке рядом с кроватью.

Скальпель. Ножницы. Пила. Зажим. Щипцы. Другие вещи, названий которых я не знаю. Наконец, нож.

Мое дыхание становится прерывистым, страх пронизывает голос.

– Ч-что ты д-делаешь?

Он наклоняется ко мне, убирая при этом чужие волосы с моего лица.

– Разве ты не помнишь? – его губы касаются моего уха, и я дрожу. – Покажи и расскажи. А теперь улыбнись. Тебя снимают на камеру.

Он слегка отстраняется и пристально смотрит на меня. В его глазах появляется смертельное предвкушение, что-то, что говорит мне, что он только начинает.

Я не думаю, что готова ко Второму акту.

– Та, кто ходит по этажам Ада находит ключ к вратам своего собственного Рая,

– Та, кто ходит по этажам Ада находит ключ к вратам своего собственного Рая,

похоронен там, как семя.

—Сеговия Амиль

Я зажмуриваю глаза, когда Райф исчезает, замираю, пока продолжаются ощупывания. Руки лапают каждую частичку меня, дергают за волосы, расстегивают лифчик, зубы скользят по коже, а языки обводят изгибы. Я дергаю потными ладонями за завязки, вдыхая, выдыхая. Я не могу выносить беспомощность, незнание того, что должно произойти.

Не открывая глаз, я думаю о скальпеле, о том, как близко он к моей руке. Я помню прикосновение крошечного лезвия, дразнящего мой палец, и тоскую по тишине, которая охватила меня, когда я держала его в подвале.

Я хочу Адама.

Я хочу себя. Не эту девушку, прикованную к кровати с тревогой, сжимающей ее легкие.

Глубокие голоса доносятся до моих ушей, и я смутно слышу Райфа, когда он спрашивает:

– Чего ты ждешь, брат?

Низкое ворчание вырывается из горла Гриффа.

– Я принес ее тебе на блюдечке с голубой каемочкой. Твоя собственная Катерина. Разве ты не помнишь, как она вонзилась в тебя, когда ты еще дышал? Разве ты не помнишь, что она с тобой сделала?

Я втягиваю воздух, мое сердце учащенно бьется в груди, пока его слова гремят в ушах. Холодный озноб охватывает разум, и я крепче сжимаю глаза.

Кровать скрипит, и я представляю, как Грифф встает. По моему телу выступает легкий пот.

Я не могу этого сделать. Я не могу этого сделать.

– Не стесняйся, - шепчет Райф своему брату. – На этот раз тебя никто не остановит.

Одна за другой руки, прикасающиеся ко мне, исчезают, когда девушки отодвигаются.

– Уходите, - рявкает Райф.

Череда Да, Хозяин эхом разносится по комнате, затем дверь открывается и закрывается. Тень нависает надо мной сквозь закрытые веки. Мое сердце колотится о грудную клетку, руки сжимаются в кулаки.

Я съеживаюсь от звука расстегивающейся молнии, затем одежда падает на пол. Я знаю, что это Грифф, даже не глядя. Кровать наклоняется, когда он подползает ко мне, затем его мощные бедра обхватывают мою талию.

– Посмотри на меня, маленькая сучка.

С дрожащим вздохом я открываю глаза, тут же жалея, что не могу закрыть их снова.

Красные пятна поднимаются по его горлу и окрашивают щеки. Его глаза-бусинки - бесконечные черные дыры, такими я видела их однажды раньше. Только на этот раз Адама здесь нет, чтобы спасти меня.

Он голый, сжимает свой член в кулаке, смотрит на меня, и желчь поднимается в моей груди. Белые отметины притягивают мой взгляд к его животу, где шрамы на шрамах покрывают его торс.

– Я собираюсь трахнуть тебя, Катерина, - хрипит он, - и это будет намного больнее, чем то, что ты делала со мной.

Катерина.

Катерина.

Катерина.

Почему они продолжают повторять это имя? У меня болит голова, и я просто хочу, чтобы они прекратили. Перестали разговаривать, перестали смотреть на меня, прикасаться ко мне — просто остановились.

Дрожь заставляет мои зубы стучать, когда Грифф тянется за скальпелем. Я качаю головой, пытаюсь отстраниться, но веревки вокруг лодыжек удерживают меня на месте. Предупреждение Адама всплывает в моей голове. Будь осторожна, куда ступаешь, мышонок. Некоторые ямы, слишком глубокие, чтобы из них выбираться.

– Ч-где Адам? – я запинаюсь, желая, чтобы он оказался не прав. – Я хочу его видеть.

От холодного голоса Райфа волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Ты действительно так предана тому, кто тебя терпеть не может?

Я тяжело сглатываю от его слов, желая, чтобы они не попали так близко к сердцу. Я знаю, что это неправда — не тогда, когда Адам смотрит на меня, прикасается ко мне так, как он это делает. Но никто не мог долго терпеть меня, даже моя сестра. Я не могу помешать его словам врезаться мне в грудь.

Опускаясь на колени, Грифф медленно приближается к моему лицу. Он продолжает сжимать свой член левой рукой, и когда он пытается ударить им меня по губам, я отвожу голову в сторону. Он высвобождает свою длину, чтобы сжать мою челюсть, удерживая меня неподвижной. Рычание подступает к моему горлу, но оно застревает, когда он садится мне на грудь и заставляет мою челюсть широко открыться. Я смотрю широко раскрытыми глазами, как он заносит правую руку за спину, затем острое лезвие слегка прижимается к моему животу. Он трется о мою грудь, пожирая взглядом выражение моего лица.

Скальпель разрезает кожу, и боль пронзает меня, живот горит от соприкосновения с лезвием. В тот же момент, когда крик срывается с моего рта, он засовывает свой член мне в горло.

– Осознание своей собственной темноты - лучший метод чтобы

иметь дело с темнотой других людей.

—Карл Юнг

– Вот дерьмо.

Доставая телефон, я проверяю, нет ли пропущенных сообщений, но там ничего нет.

Феликс пожимает плечами.

– Я позвонил Обри. Она сказала, что это ты ее отослал.

Уставившись на экран в своей руке, я щелчком открываю текстовую ветку между мной и Обри.

Какого хрена?

Я: Мне нужно, чтобы ты отправила товар. У Стеллы есть список для тебя. Я разберусь с Эмми. Нас нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах.

Я сжимаю телефон, расхаживая вокруг стола Феликса.

– Включи камеры. Сначала комната Эмми.

Он щелкает мышью, затем экран заполняет ее спальня.

Ее пустая спальня.

– Быстро обыщи остальную часть дома.

Минуту спустя Феликс смотрит на меня. Он качает головой, затем выдыхает, потому что мы оба знаем, в каких комнатах нет камер. Я уже выбегаю из кабинета, когда слышу, как откатывается кресло и раздаются шаги, когда он гонится за мной.

Мой взгляд устремлен прямо, но единственное, что я вижу, это то, как моя хватка сдавливает шею Райфа, и его глаза вылезают из орбит.

– Остынь, чувак, - говорит Феликс, идя позади меня. – Тебе нужно остыть, затем уже придушить его. Иначе ты его убьешь.

Мои глаза сужаются, когда я обдумываю его слова. Убийство Райфа звучит удивительно привлекательно.

Телефон вибрирует в моей мертвой хватке. Ослепленный яростью, я не утруждаю себя просмотром сообщения, но затем он снова сигналит.

Райф: А она, оказывается, храбрец. И, по крайней мере, кто-то наконец-то ее трахает. Правда?

Двухсекундный видеоклип под его текстом воспроизводится автоматически, в постоянном цикле, и мое восприятие становится красным.

Это Грифф.

Засовывает свой член в широко открытый рот Эмми.

Снова. И снова. И снова.

– Ну и дерьмо, – ворчание Феликса за моим плечом звучит словно под водой, мои уши закладывает от бешеного биения сердца.

Мы добираемся до комнаты Райфа, и я толкаю дверь, открывая ее, врываясь внутрь с достаточным количеством огня в венах, чтобы сжечь эту гребаную комнату дотла.

– О, смотрите, кто наконец решил присоединиться...

Слова Райфа замирают у него на языке, когда я хватаю его за горло и стаскиваю с изножья кровати. Даже несмотря на то, что его шея краснеет, этот засранец ухмыляется.

Грубое ворчание возвращает мое внимание к кровати. Вся моя кровь приливает к голове, затуманивая зрение. Грифф нависает над лицом Эмми, толкаясь даже сейчас, его хватка заставляет ее разжать челюсть. Ее маленькое тело извивается на матрасе, длинные волосы спутались вокруг туловища, но эти ублюдки связали ее.

Впечатав лицо Райфа в комод, я крадусь через комнату к кровати, обвиваю одной рукой шею Гриффа, а другой прижимаю кончик моего ножа к его животу. Он замирает, и это к счастью для него, потому что если он вздохнет слишком сильно, то сегодня же истечет кровью.

Дыхание Эмми наполняет воздух, и я чувствую ее взгляд на своей коже. Но я не позволяю себе смотреть на нее. Я едва ли вижу все так ясно, как есть.

– У тебя есть четыре секунды, чтобы развязать ее.

– Пошел ты...

Я вонзаю нож ему в живот, и он рычит. Гриффу не привыкать к боли. Он был единственным объектом Катерины, которому не дали роскоши умереть до того, как она начала свою работу. Но я знаю его шрамы, как свои собственные, и я только что намеренно разорвал один из.

– Три секунды.

Он рычит, его руки сгибаются, как будто он готовится драться со мной, поэтому я разрываю еще один шрам, заставляя его скорчить гримасу. Может, он крупнее, но я быстрее, и находчивее. Через минуту он сдвигается, отходя от нее, и мои легкие расширяются, когда я отпускаю его, наконец-то способный сделать чертов вдох.

Я не отрываю от него глаз, пока ее запястья и лодыжки не освобождаются, затем перевожу взгляд на Райфа, когда он направляется ко мне. Рубашка его костюма частично расстегнута, а на лбу виднеется красное пятно, оставшееся после удара о край комода.

Его шаги медленные и беззаботные, заставляющие мою кровь закипать под кожей. Я хватаюсь за нож и представляю, как перерезаю его гребаное горло. Грифф, возможно, и был тем, кто руководил ею, но он был марионеткой. Это было стратегически. Тщательно спланировано, чтобы Грифф взорвался, как бомба замедленного действия, которой он и является. Вот почему Райфу так легко удается дергать за ниточки — Райф видит, как слабость Гриффа разгорается у него на глазах, и подливает в это пламя бензин. Я вижу свое и давлю пламя кончиками пальцев, прежде чем оно успеет поглотить меня вместе с собой.

По крайней мере, я держу себя в руках.

Перед ней.

Рядом со мной раздается тихий женский стон, когда Эмми приподнимается, достаточно близко, чтобы кончики ее волос касались моих пальцев, и мне требуется вся моя чертова сила воли, чтобы не смотреть, не прикасаться, не вдыхать ее.

Когда Райф подходит ко мне, я делаю выпад.

Мое предплечье прижимает его шею к стене, моя грудь вздымается, когда мы замираем, глядя друг другу в глаза. Нож обжигает мою ладонь, умоляя пустить его в ход. Райф определенно этого заслуживает. За все годы, что мы знаем друг друга, за все дерьмо, через которое мы прошли, до этого никогда не доходило. Я никогда не думал, что так получится.

Но сегодня он перешел гребаную черту.

Он не сопротивляется. Конечно, нет, это то, чего хотел этот засранец. Его карие глаза наполняются жизнью, когда он переводит их между мной и моим ножом.

– Вот и все, брат, - хрипит он. – Не сдерживайся.

– Так это все? – мой голос сочится раскаленным гневом, пылающим внутри меня. – Твой большой гребаный план?

Он стонет от давления моей руки, затем его губы изгибаются.

– Мы оба знаем, что это уже работает. Не притворяйся, что ты не думаешь об этом, причиняя ей боль. Просто подожди, пока, – он задыхается, затем пытается снова, – просто подожди, пока ты не увидишь ее сейчас. Она еще больше похожа на двойника, когда помечена красным.

Рычание поднимается к моему горлу, пальцы сжимаются вокруг ножа. С меня хватит его манипуляций на одну ночь.

– Адам...

Мое тело замирает, когда ее мягкий голос произносит мое имя позади. Когда она делает это снова, мои плечи сжимаются.

– Пожалуйста, Адам. Не слушай его.

Мой подбородок сам по себе наполовину поворачивается к ней, как будто у нее есть какая-то власть надо мной, которую я, блядь, не помню, чтобы предоставлял. Низкий смешок Райфа выводит меня из себя, поэтому я убираю руку с его шеи, чтобы ударить локтем по торсу. Он наклоняется вперед, хватаясь за живот и задыхаясь от кашля. Я наконец поворачиваюсь к ней лицом.

Она все еще на кровати, но придвинулась ко мне. Она сидит на коленях, ее задница на пятках, голубые глаза широко раскрыты и устремлены на меня, руки обхвачены вокруг живота. Ее волосы рассыпались по плечам, скрывая верхнюю часть тела в диком беспорядке густых черных прядей, и, черт возьми, моя грудь вздрагивает при виде нее.

Я стискиваю зубы. Мой пульс бьется у горла от сдержанности, которая требуется, чтобы не притянуть ее к себе. Но если я это сделаю, если я поддамся искушению — все будет кончено. Как только я позволю себе расслабиться и включиться в это, я не уверен, смогу ли вернуться к норме.

Когда она убирает руки с живота, чтобы подползти ко мне, сквозь завесу ее волос пробиваются алые пряди.

У меня сводит челюсть, затем я оказываюсь прямо перед ней, наматываю ее волосы на кулак, открывая ее тело. Она ахает и отшатывается, и мой взгляд сужается на ее обнаженном животе. Легкие сжимаются.

Один, два, три пореза, размером от моего большого до среднего пальцев.

Алые ручейки стекают с ее талии мимо пупка, некоторые размазываются по тазовой кости.

Ее бледная кожа расплывается до мутно-черной и обратно, поскольку адреналин бьет так быстро, что я не могу четко видеть. Искушение пробуждается к жизни внутри меня, мышцы сжимаются от непреодолимого желания прикоснуться, попробовать на вкус, укусить. Я хочу всего этого. Но что-то еще шевелится глубже. То, к чему я гораздо больше привык, чем к искушению.

Я думал, что раньше испытывал ярость. Теперь ад пожирает меня заживо.

Со вздымающимися плечами я поворачиваюсь к Райфу.

Он по-прежнему прислонен спиной к стене, на его лице расплывается ухмылка.

– Вот ты где, - шепчет он.

Острие ножа прижимается к его шее прежде, чем он успевает моргнуть.

Он сделал свой выбор. Теперь я делаю свой.

Прежде чем я успеваю что-то предпринять, мягкие пальцы пробегают по моей щеке, обхватывают подбородок. Мой взгляд все еще направлен на Райфа, низкое рычание вырывается из меня, когда я пытаюсь осознать тепло на своем лице. В глазах Райфа пляшет веселье, и адское пламя под моей кожей пытается выползти наружу.

– Адам...

Звук моего имени, срывающегося с ее языка, скользит мимо барабанных перепонок, густой, как сироп.

– Ему не обязательно побеждать.

Когда пальцы на моей челюсти тянутся вниз, я рычу, неохотно отрывая взгляд от Райфа, чтобы обнаружить, что Эмми скользнула между нами.

Ее подбородок вздернут, большие глаза круглые и полные отчаяния.

– Адам.

Она приподнимается на кончики пальцев ног, оказываясь в поле моего зрения, и ласкает мою щетину. Пытаясь расслабиться, я закрыл глаза, но это лишь усилило ощущение ее нежной кожи на моей.

Ее ладони скользят к моей шее, обвиваются вокруг, затем она забирается на меня, как делала это ранее. Она вздрагивает от резкого движения, но не останавливается. Я тяжело дышу, моя челюсть подергивается, когда она обхватывает меня ногами и прижимается.

Ее губы достигают моего уха, и она шепчет:

– Хозяин. Забери меня с собой.

Минуту я не двигаюсь. Ярость, бушующая внутри меня, душит. Но ее слова еще долго звучат в моих ушах после того, как она замолчала, и ее непослушание раздается эхом вокруг меня — Хозяин. Хозяин. Хозяин. Моя рука исчезает с шеи Райфа.

Он ухмыляется в тот же момент, когда я провожу ножом по его щеке, от уха до губ. В считанные секунды его лицо искажается от боли, гнева и предательства. Затем, в конце концов, удовлетворения.

Сукин сын.

Я стираю выражение с его лица, ударяя его головой о стену, и он стонет.

Руки Эмми крепче сжимают мою шею, ее прерывистое дыхание касается моей кожи, а ее бедра сжимаются вокруг моих бедер, тепло трется о мой член. Мои мышцы болезненно сокращаются. Я стискиваю зубы, закрываю нож и засовываю его обратно в карман, затем обнимаю ее. Я должен заставить ее подняться выше, чтобы остановить трение, прежде чем сойду с ума, я так чертовски заведен.

Я пронзаю Райфа взглядом.

– Это еще не конец.

Его губы подергиваются, свежая кровь из пореза стекает к ним, и он потирает затылок.

– Я буду ждать.

После того, как я схватил записывающее устройство с его комода по пути к выходу, я крепко сжимаю Эмми и шагаю к своей комнате.

Каждая клеточка моего существа горит от тяжести последних недель, и всё это связано с мышью, вцепившейся в меня. Мое тело так напряжено, что я, блядь, дрожу в ее объятиях.

Когда нас затягивает в глубины черных залов, осознание обрушивается на меня, как поезд на полной скорости врезается в кирпичную стену.

Может, я и ее хозяин, но я тоже принадлежу ей.

И если я не остановлю это, это взъебет нас обоих.

– Ты ужасающая, странная и прекрасная.

То, что не все умеют любить.

—Графство Варсан

Мое тело прижимается к Адаму, когда он обнимает меня. Я сливаюсь с его твердой фигурой, как будто он холст, а я краска. Уткнувшись лицом в изгиб его теплой шеи, я не могу удержаться от того, чтобы не закрыть глаза.

Все болит. Обе стороны моей челюсти пульсируют, когда они распухают, а в животе саднит. Адам переносит мой вес на свои руки, чтобы открыть дверь спальни. Он входит в комнату, опускает меня на кровать и накрывает одеялом. Мои глаза распахиваются, когда он подходит к комоду, бросая на него записывающее устройство. Он достает свой телефон из кармана, нажимая на клавиши.

Я пристально наблюдаю за ним сквозь отяжелевшие веки. То, как он сжимает челюсть, как его большой палец мечется по экрану. Вена у него на лбу выглядит так, словно вот-вот лопнет.

Он не смотрит на меня.

Через секунду он кладет телефон на комод и расстегивает пуговицы на рубашке. Его движения скованны, как будто он воздерживается от того, чтобы разорвать материал на части.

– Адам, - говорю я еле слышно, истощение забирает меня.

Он напрягается, мышцы его плеч твердеют.

– Я просто... я хотела поблагодарить...

Дверь открывается, привлекая мой взгляд к Обри. Когда я оборачиваюсь, Адам уже в ванной, за ним щелкает замок. Моя грудь сдувается, когда я смотрю на закрытую дверь.

Несколько мгновений спустя Обри убирает одеяло и начинает стаскивать с меня обувь и шарф, она настолько беспечна, что я задаюсь вопросом, как часто она занимается подобными вещами. Я вздрагиваю, когда она промывает и перевязывает открытые раны. Но я рада, что она работает в тишине. Мое тело вдавливается в матрас, а веки опускаются.

Вскоре она снова накрывает мое обнаженное тело, и я нахожусь где-то между беспокойством и сном.

Какое-то время я-то погружаюсь в сон, то просыпаюсь, мой разум колеблется от ясности к туманным образам, а затем обратно. Где-то на краю сознания я слабо замечаю движение в воздухе, когда Адам переступает с ноги на ногу. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я почувствовала, а затем увидела, что он наблюдает за мной, но сон овладевает мной и возвращает под свои чары.

Когда грохот вырывает меня из подсознания, мои глаза распахиваются, чтобы найти комнату, окутанную тьмой. Вскоре я замечаю широкую, затененную фигуру Адама, сидящего на полу — спиной к стене, локти уперты в колени, а руки вцепились в волосы.

Обломки видеокамеры валяются рядом с ним.

Через мгновение я понимаю, что он дрожит. Это не легкое, иллюзорное дрожание. На самом деле, я не думаю, что ‘дрожание’ вообще нормальное. Волны интенсивности исходят от него, напряжение прокатывается по его мышцам, словно грозовая буря. Я сглатываю, наблюдая за ним в полной тишине, не смея пошевелиться.

Не потому, что я боюсь.

Потому что я очарована.

В его голове идет жестокая война, и это видно по каждому подергиванию, каждому сжатию, каждой волне, охватывающей его. Он не просто сливается с окружающей нас тьмой. Она высасывает его досуха с каждым вдохом, а затем наполняет с каждым выдохом.

Это безумие, умоляющее освободиться. Это боль, настолько запретная, что ты не можешь плакать. Это взрыв всего, чем я являюсь, когда наступают мои самые мрачные дни.

И я никогда не видела, чтобы это выглядело так красиво.

Сбрасывая одеяло со своего обнаженного тела, я соскальзываю с кровати и плыву к нему, как будто вокруг моей груди обвязана невидимая веревка. Его энергия - это хватка, притягивающая меня ближе. Я осторожно развожу его руки в стороны и забираюсь к нему на колени. Он не смотрит на меня, но костяшки его пальцев сжимаются, а дыхание учащается. Долгое мгновение я просто восхищенно смотрю в его затененные глаза.

Я поднимаю руки, обнимая его лицо с обеих сторон, и лениво провожу ногтями от висков к нижней части подбородка. Дрожь пробегает по нему, вибрируя напротив меня. Когда я обхватываю его щеки ладонями, он наконец смотрит мне в глаза.

– Тебе больно? - шепчу я.

Он прищуривается, сглатывает.

– Когда ты вот так запираешься, тебе больно?

Я провожу пальцами по его густым прядям волос.

– Ты можешь сказать мне... ты можешь сказать мне, на что это похоже, когда ты даешь волю чувствам? Это все, как я представляю?

Его взгляд скользит между моими глазами, и мне интересно, как много во мне он видит. Вот я, полностью обнаженная, но окутана столь многослойной глубиной, что даже дышать становится трудно.

– Я хочу, чтобы ты показал мне. Я не боюсь.

Низкий рык вырывается из его горла, когда он позволяет своему взгляду опуститься ниже, его губы кривятся, как будто ему причиняют физическую боль.

– Ты должна бояться. Я бы посоветовал тебе бежать, – его сильная рука сжимает мое горло, и я задыхаюсь, когда в моем животе происходит сальто, – но я бы поймал. И тогда я бы сокрушил тебя.

– Так сокруши меня, - выдыхаю я, грудь заходится в неровном ритме. – Я больше не хочу быть цельной. Я хочу, чтобы ты увидел мои осколки.

Именно в тот момент, когда его зрачки расширяются так широко, что радужки становятся абсолютно черными, я понимаю.

Пути назад нет.

– Люби меня так, как задумала луна.

Всю дорогу сквозь тьму.

—Эй Джей Лоулесс

Рука Адама все еще сомкнута на моей шее, он проводит большим пальцем по нижней части челюсти, приподнимая подбородок, пока моя голова не запрокидывается и я не смотрю в потолок.

Мой пульс колотится под его хваткой.

Он скользит ладонями вниз по моему телу, его движения по-мазохистски медленные, но в том, как он это делает, нет ничего дразнящего. Его хватка твердая, обжигающая мою кожу и клеймящая каждый изгиб. От моей ключицы к груди, к талии, затем к бедрам, он оставляет дорожку из мурашек везде, где прикасается.

Я вздрагиваю, когда он прижимается лицом к моей обнаженной шее. Он вдыхает мой запах и пробует меня на вкус языком, из него вырывается грубый стон. Он обхватывает меня сильными руками за спину, затем притягивает к себе так крепко, что мне приходится задержать дыхание. Мы прижимаемся друг к другу — грудь к груди, живот к животу, — когда он сжимает мою кожу зубами. Мои глаза закрываются, потому что, черт возьми, я не думала, что это может быть так приятно, когда кто-то обнимает меня, как будто я его жизнеобеспечение.

Грубый звук вибрирует у моей шеи, прежде чем он подается вперед, и моя спина ударяется о мягкий ковер. Я пытаюсь поднять голову, чтобы посмотреть, но его пальцы находит мои волосы, удерживая голову на полу. Его рука повсюду, избегает только бинтов, когда он грубо путешествует вниз по моему телу — сжимая, впиваясь, оставляя синяки — и я клянусь, он пытается забраться мне под кожу.

Тяжело дыша, я приподнимаю бедра, инстинктивно ища трения. Издав низкое рычание, он зажимает мою киску своей большой рукой и толкает меня обратно на пол. Глубокий стон срывается с моих губ, его грубая сила заставляет дрожать. Он успокаивает меня, посасывая мою нижнюю губу и сильно прикусывая.

Это самое близкое к поцелую, к которому мы когда-либо подходили, я ощущаю привкус крови на языке, и возвращаю услугу, проводя ногтями по его лопаткам. Он хмыкает и принимает это, его мышцы напрягаются под моими руками, и, боже, так приятно не сдерживаться.

Его грубая, плотская энергия - спичка для моего пламени. В этот момент мне все равно, даже если меня поглотят и оставят в виде пепла, развеянного по ветру.

По крайней мере, тогда я смогла бы летать.

Его лоб опускается, и он выдыхает в мои волосы, затем его пальцы скользят вверх по моей заднице, раздвигая ягодицы, прежде чем вернуться вниз и растянуть мою киску. Он умело водит пальцами, как будто запоминает ощущения.

Моя кожа горит, когда я прикусываю его шею. Грубый звук поднимается вверх по его горлу. Он погружает два пальца глубоко в меня, сгибая и разгибая, и у меня отвисает челюсть.

– О, боже...

Когда его большой палец нажимает на другое отверстие, я ахаю. Он не входит, только дразнит, когда его указательный и средний пальцы безжалостно двигаются между моих бедер, и покалывание проникает прямо в сердцевину от этой комбинации. Как только я откидываю голову назад и закрываю глаза, его рука исчезает.

Я протестую сквозь задыхающийся стон, но он уже поднимает меня на ноги.

Я лишь на секунду ловлю его взгляд, когда он движется позади меня, но одной секунды мне достаточно, чтобы увидеть это. Выражение его лица затуманено, волосы растрепанны и падают на лоб, мускулы перекатываются — но именно взгляд его глаз заставляет сердце учащенно биться.

Это однородный темный сироп, пропитанный безумием, а затем окутанный покровом одержимости и боли.

Это дико.

Пальцы на ногах подгибаются, когда я впитываю это. Я никогда не смотрела в такие глаза, как у него. И все же у меня болит в груди, как будто он зовет меня.

Я разворачиваюсь и наклоняюсь над кроватью, его рука давит мне на спину. Мой пульс учащается, когда щека касается прохладных простыней. Блеск серебра на ночном столике привлекает внимание. Я сглатываю, понимая, что его нож, уже открытый, находится менее чем на расстоянии вытянутой руки от нас.

Без предупреждения он засовывает свой член глубоко в меня. Из его горла вырывается сдавленный стон, и в тот же момент опьяняющая смесь удовольствия и боли пронзает мое тело. Он подтягивает меня так, что мои колени оказываются на кровати, его грудь вздымается, а дыхание смешивается с моим. Обхватив внутреннюю сторону моего бедра одной рукой и сжимая мою грудь другой, он прижимает каждый мой изгиб к себе, пока он врезается в меня, снова и снова, растягивая до предела.

Мой рот приоткрывается, когда я принимаю его, бедра сжимаются от захватывающих ощущений, накатывающих на меня. Это первобытно, то, как он берет меня. Как будто он пытается вытрахать всех своих демонов.

Я возьму все. Все, что он мне даст.

Я поднимаю руки вверх и за спину, чтобы обхватить его плечи, и он каким-то образом двигается быстрее. Наша кожа скользкая от пота, мои влажные волосы запутались между нами. Он проводит рукой от моего бедра к клитору, его пальцы работают так же сильно, как и член, и я не могу остановить вырывающиеся стоны.

Я отпускаю одно из его плеч, чтобы подразнить его бицепс и предплечье, получая кайф от восхитительной пульсации мышц, напрягающихся, когда он потирает мой клитор.

– Блядь, - стону я, опуская лоб, когда удовольствие захлестывает меня.

Глубокий рокот вибрирует от его груди к моей спине. Его толчки становятся неистовыми, когда он теряет контроль, затем его рука исчезает с моей груди и обвивается вокруг шеи, сжимая. Я напрягаюсь, но его пальцы только продолжают погружаться в мое горло.

– Адам, - выдыхаю я, хватая его за руку.

Он трахает меня сильнее, его рука между моих бедер сжимается так же крепко, как и та, что на моей шее. Дерьмо, он так хорош, даже когда его рычание становится настолько звериным, что его почти не узнать. Я дышу через сжатые легкие, вдыхая самые темные его стороны.

Так вот в чем его свобода. Интересно, какова она на вкус.

Мой взгляд возвращается к раскрытому ножу рядом с нами. Гладкое серебро, от которого исходит столько силы. Я хочу почувствовать это — силу. Я хочу это для себя. Мое сердце колотится о грудную клетку, когда он подталкивает меня ближе к краю.

– Адам, - я наполовину выдыхаю, наполовину стону, слабая нить разума пытается прорваться, предостерегая меня от греховного соблазна, который поглощает меня.

Но вмешивается и более сильный голос; тот, который скрывается так глубоко, что я не уверена, что когда-либо по-настоящему встречала его. И он призывает меня не сопротивляться этому — жгучему желанию, которое разгорается во мне всякий раз, когда я пробую тьму Адама.

Я не хочу сопротивляться. Я не хочу быть хорошей или плохой, спасенной или проклятой.

Я просто хочу исследовать то, что находится внутри меня.

Я хочу свободы.

Когда он сжимает так сильно, что из меня вырывается сдавленный кашель, я вытягиваю руку как можно дальше и тянусь за ножом. Мои пальцы касаются рукоятки, затем меня охватывает трепет, когда она наконец оказывается в моей руке.

Секунду я смотрю на это, наслаждаясь тем, как его грубые толчки так идеально сочетаются с силой в моей ладони.

Я задыхаюсь, когда он рычит и освобождает мою шею, внезапно выходя из меня. Он разворачивает меня так, что я оказываюсь к нему лицом, его взгляд метается к ножу, и я сглатываю.

Его глаза безумны от похоти и темноты, дыхание тяжелое, а на лбу вздувается вена. Собственник или одержимый, прямо сейчас я не знаю разницы.

Чем дольше он наблюдает за мной, тем больше успокаивается его дыхание. Выражение его лица слегка проясняется, и брови сходятся вместе, когда он бросает взгляд на мою шею. Я все еще чувствую невидимую тяжесть его руки, сжимающей меня, и знаю, что она красная — или того хуже.

Его челюсть сводит, губы поджимаются, и он на минуту закрывает глаза.

Когда он открывает их снова, его взгляд возвращается к ножу в моей руке. По его лицу пробегает тень.

– Что ты делаешь?

Я сжимаю его крепче, впитывая странное ощущение оружия. Столько лет я рисовала цвета, которые оно вытягивает из нашей кожи. Я закрывала глаза, и они заливали меня — красное и черное, искалеченные тела и сломанные кости. Но я никогда не стояла и не держала в своих руках инструмент, из-за которого льется кровь. Никогда так, как сейчас.

Я балансирую на краю незнакомой территории, и каким-то образом я чувствую, что порыв сильнее, чем падение.

В животе у меня порхают бабочки, когда Адам наблюдает, как я провожу кончиком оружия от тазовой кости мимо перевязанных ран к ребрам, как будто это перышко.

Его ноздри раздуваются, его хватка находит мою талию. Я почти стону, когда по моему телу разливается божественный звон. То, как он измученно смотрит на меня, опасное оружие в моей власти, свобода быть самим собой - все это токсичное сочетание, и я пьянею от этого.

– Чего ты ждешь? – я мягко уговариваю, медленно описывая острием ножа круги вокруг моего пупка. – Трахни меня, Хозяин.

Глубокое ворчание наполняет его грудь. Мне становится тепло от зверя внутри него. Зверь, который взывает ко мне и успокаивает самые мрачные уголки моей души.

Я кладу свободную руку на выступы его пресса, затем медленно скольжу вверх по твердой груди, пока мои пальцы не обвиваются вокруг его шеи. Поднося нож к губам, я высовываю язык и провожу им от рукоятки до кончика.

По нему пробегает долгая дрожь, и это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видела.

Когда я снова опускаю рот к основанию ножа, он наклоняет голову так, что наши носы почти соприкасаются. Волны тепла заполняют промежуток между нами, и в комнате становится так тихо, что все, что я слышу, - это наше дыхание и свой учащенный пульс. Я осторожно провожу кончиком языка по гладкой, плоской поверхности лезвия. У меня перехватывает дыхание, когда он делает то же самое с противоположной стороны. Его глаза прикованы к моим, пока мы двигаем нашими губами от одного края до другого, находя один и тот же ритм. Когда мы достигаем вершины, наши языки соприкасаются на секунду, вызывающую аппетит, прежде чем он проводит своим по моей челюсти и вниз по шее, оттягивая мою голову назад за волосы. Мои глаза закрываются, и долгий стон вырывается из моей души.

Сильные руки хватают меня за задницу и сжимают. Прижавшись губами к моей шее, он поднимает меня и шагает по комнате, мои ноги обвиваются вокруг его талии, когда он опускает меня на комод. Он скользит ладонями по моим бедрам и широко раздвигает меня. Обхватив одной рукой мой кулак так, что мы держим нож вместе, он трахает меня глубоко и медленно.

Иисус.

Запуская свободную руку в его волосы, я сжимаю его, встречая каждый его ленивый толчок за толчком. Моё тело покрывают мурашки, его дыхание ласкает моё горло. Дрожь пробегает по его мышцам, как будто он никогда не испытывал ничего более приятного, и я наконец понимаю.

Я наконец-то понимаю, почему люди ищут акта секса, а не просто блаженного завершения. Почему люди затягивают процесс, вместо того чтобы получить удовольствие немедленно.

Это. Все это.

Тела тают вместе, когда вы поджигаете друг друга. Снимаете маску и обнажаете свою душу. Отдавать себя другому, владея каждой его частичкой.

Его зубы скользят по моей челюсти, переходя на другую сторону шеи. Его рука сжимает мое плечо, когда он входит глубже, вызывая дрожь по позвоночнику, когда он наполняет меня.

Боже, это так приятно.

Я впиваюсь ногтями в его спину свободной рукой, и он стонет, когда отпускает нож, оставляя его в моей руке, чтобы поднять меня с комода. Мои ноги обвиваются вокруг его бедер, прежде чем он пересекает комнату и прижимает меня спиной к стене.

Опираясь одной рукой на стену, он входит в меня быстрее, жестче, с каждым толчком вырывая стоны из моего горла. Тяжело дыша, я обхватываю его обеими руками, царапаясь и задыхаясь, когда я рассыпаюсь, сжимаюсь и дрожу.

– О, черт.

Мои глаза закрываются. Удовольствие пульсирует внутри меня и сжимается.

– Адам...

Рычание вырывается из него, когда он кусает мою ключицу и сжимает меня сильнее. Он трахает меня всем, что у него есть. Мой рот открывается, спазмы распространяются подобно лесному пожару по моим конечностям. Грубые стоны вибрируют рядом со мной, когда он теряет себя, все его тело дрожит, как мое собственное, и это выбивает меня из колеи. Мышцы сводит от чистой интенсивности, сотрясающей меня. Дерьмо. Накатывает волна за волной, и он зажимает мое лицо между своими пальцами, заставляя мои глаза открыться, так что мы смотрим друг другу в глаза, когда разваливаемся на части.

От взгляда его глаз у меня перехватывает дыхание. Его веки опущены, лицо искажено — почти болезненно, — когда его сотрясает глубокая дрожь. Моя грудь вздымается, когда я, наконец, начинаю приходить в себя, и теплая жидкость проливается на мои пальцы из-за его спины.

Какого черта?

С моими костями, тяжелыми и измученными, я провожу руками вверх и по его плечам, чтобы я могла их видеть. Мои глаза расширяются, когда их окутывает красное, нож все еще в моей руке.

О боже мой.

– Адам...

Он просто смотрит на меня, сжимая мою талию так, словно может никогда не отпустить, пока сгущается тьма. Что-то незнакомое, теплое просачивается в глубокую синеву его радужек.

– Мне так жаль, - шепчу я, роняя нож и поднося дрожащие, окровавленные пальцы к его щекам. – Я... я не знаю, как... я не понимаю...

Он наклоняется и посасывает зубами мою нижнюю губу, дразня меня языком. Даже когда замешательство затуманивает мои глаза, восхитительные искры взрываются в груди. Все тело все еще дрожит от потребности в нем. Когда он отпускает мою губу, мои плечи расслабляются, и я придвигаюсь ближе, молча умоляя о большем. Вместо этого его руки сжимаются вокруг меня, как будто быть на одном уровне недостаточно близко, и он прижимается своим влажным лбом к моему. Тяжелое дыхание обдает меня, когда его глаза закрываются, и на мгновение он просто обнимает меня.

Я не могу унять стук сердца, да и не хочу. Голова кружится от блаженства. Я хочу, чтобы это длилось вечно.

Как только я начинаю погружаться в него, его руки обвиваются вокруг моих ног, и он опускает их, скользя по моему телу вниз, пока я не оказываюсь на ногах. Холод пробегает по коже от его отсутствия, и неприятная дрожь скользит по позвоночнику.

Я не готова.

Его глаза темнеют, пока они блуждают по моему телу — кожа раскраснелась, покрытая его потом и кровью. Его адамово яблоко подпрыгивает вверх-вниз. Я делаю шаг вперед, но он отворачивается и проводит рукой по лицу.

Мой взгляд скользит по его плечам и спине, по крови, заливающей его мышцы, и я задыхаюсь. Красный цвет скрывает глубину и ширину пореза, но я вижу достаточно, чтобы сказать, что он не поверхностный, как мои раны. Ему понадобятся швы.

Запустив пальцы в волосы, он крадется в сторону ванной.

Я следую за ним, мои руки дрожат.

– Адам...

Он останавливается в дверях, напрягаясь, но по-прежнему не смотрит на меня.

– С этого момента, – хрипит он, – ты моя. Во всех смыслах этого слова. Ты не должна покидать меня. Скажи мне, что ты понимаешь.

Мое сердце замирает, и я шепчу:

– Я понимаю.

– Довольно легко блистать на свету,

но светиться в темноте — в этом мастерство!

—Рик Бенето

(Четырнадцать лет)

– Но, но на самом деле, - говорит шестнадцатилетний парень без имени с коварной ухмылкой на лице, - что бы ты с ней сделал?

Я качаю головой и прислоняюсь спиной к стене, закрывая глаза.

– Давай.

Он подталкивает меня локтем.

– Только не говори мне, что ты не фантазировал о том, как причинишь боль этой сучке. Убив ее. Похоронив ее заживо.

Мои губы подергиваются, потому что он понятия не имеет.

До того, как я пришел сюда, я видел четыре смерти. Двое погибли под дулом пистолета, один в неудачной драке на кулаках, а другой от передозировки героина — все люди на улицах похожи на меня. В то время я думал, что это было ужасно. Нормально, но ужасно.

После полутора лет в этой клетке я многому научился. Узнал о смерти, убийстве, искусстве. О людях: какими бы ни были их различия за пределами этих стен, как только они оказываются привязанными к этому столу, они, в конце концов, не так уж и отличаются. Я узнал о реальности — лжи, которую мы говорим, когда пытаемся убедить себя, что какая-то реальность вообще существует. К черту это. Есть только то, что, как нам кажется, мы видим, и даже эта фантазия длится недолго.

Однако в основном я узнал о себе.

Никто никогда не говорит тебе, как далеко ты можешь зайти в своей собственной голове.

Открывая глаза, я поворачиваюсь лицом к Безымянному рядом со мной. Он все еще чертовски грязный, а его глаза и скулы впавшие. Возможно, мне еще хуже, но, по крайней мере, до прошлого месяца, когда я был здесь один, я мог притворяться, что это не так.

– Я думал об этом, - бормочу я, мой взгляд скользит к пустому столу справа от нас, затем к маленькой девочке напротив, раскрашивающей череп. – Я думаю об этом каждый день.

Безымянный ухмыляется, что-то темное пляшет в его глазах. Он сумасшедший ублюдок, но и я тоже. Его сумасшествие звучит просто немного громче. Я думаю, что ему повезло в этом. Вероятно, это чувствуется гораздо лучше, чем непереносимое бремя всего того, что у меня в голове.

– Хочешь знать, что я делаю с ней, когда закрываю глаза?

Он наклоняется ко мне, хотя нас здесь только трое.

– Я связываю ее. Обнаженную. Затем я обливаю ее тело бензином и бросаю спичку. Гори, сука, гори.

Я наблюдаю, как София бросает на него взгляд. Она продолжает красить, но я знаю, что она слушает.

Я старался чаще разговаривать с ней, надеясь заставить ее ответить. Это никогда не срабатывало. Иногда, однако, когда я говорю глупости, чтобы посмотреть, умеет ли она смеяться, ее губы кривятся. Мне это нравится. Это напоминает мне время, когда я был в её возрасте и смеялся с мамой. Эти моменты были редкими, но, в них заключалась определённая доброта, которую я мог сохранить в памяти.

Безымянный двигается возле меня.

– Ну, я подумал, что сжигание — это хорошо, - продолжает он. – Слышал от других ребят из ящика, что это третий вариант.

Я выгибаю бровь.

– Третий вариант?

– Да, ты знаешь. Вариант первый: стать художественной выставкой. Если это не сработает, тогда Мерфи предлагает вам второй вариант: секстрейдинг. Но есть дети, которые слишком уродливы для второго варианта, и они не будут продаваться за столько, чтобы стоить таких хлопот. Остается третий вариант: сжечь тело.

Он щелкает языком.

– Ты понимаешь. Улики и все такое.

Я стискиваю зубы, но продолжаю наблюдать за Софией. Иногда, когда я вижу здесь маленького ребенка, это напоминает мне о том, что нужно охренеть, потому что маленьким детям не положено слушать такое дерьмо. Их вообще не должно здесь быть.

– Правда? Это все?

Безымянный качает головой.

– Чувак, мне казалось, что тебе это понравится, учитывая, через что ты проходишь каждый день.

– Что ты рисуешь? – я киваю в сторону Софии, игнорируя его.

Она подпрыгивает, затем переводит взгляд с меня на Безымянного. Через секунду она возвращается к рисованию, как будто я не сказал ни слова.

– Я все еще не понимаю, почему ты разговариваешь с клоном дьявола, - ворчит он.

– Она мне кое, о чем напоминает.

– Да? О чем?

Я пожимаю плечами, сам не совсем уверен. На самом деле это скорее концепция. Представление о том, что могло бы быть. Что должно быть. То, чего мы с ним лишились давным-давно. Иногда я думаю, что она тоже это потеряла. Что Катерина уже вытянула из нее все/высосала ее досуха. Но потом ее губы кривятся, когда я делаю что-то глупое, и я знаю, что это не так.

– Хочешь мне показать? – спрашиваю я, пытаясь снова.

На этот раз она делает паузу. Она откладывает карандаш. Затем поднимает череп, поворачивая его так, чтобы я мог видеть лицевую сторону.

У меня сводит челюсть.

– Срань господня, - бормочет парень рядом со мной сквозь смешок. – Это чертовски извращенно.

Он красный. Весь, сверху донизу.

Кроме того, она нанесла столько слоев краски, что это действительно похоже на кровавую баню.

Я сглатываю, вопрос Безымянного о Катерине эхом отдается в моей голове. Да, я думаю о том, что я хочу с ней сделать.

– Ты довольно хороша, - бормочу я, чувствуя горький привкус на языке. – Выглядит как настоящий.

Она сияет, поворачивая череп обратно, ее улыбка шире, чем я когда-либо видел. Что ж, она должна гордиться. Это впечатляет для гребаного пятилетнего ребенка - так хорошо улавливать цвет крови/кровь.

Я как раз собираюсь прислониться головой к стене, когда тихий голос снова привлекает мой взгляд через комнату. Я прищуриваюсь, понимая, что она поет, возвращаясь к раскрашиванию. На самом деле она не использует слов, но все же я никогда раньше не слышал, чтобы она напевала.

До этого момента я никогда не слышал, чтобы она издавала хоть звук.

Я не узнаю мелодию, но она медленная и мягкая. На самом деле, немного жутковато.

– Жуткое дерьмо — Безымянный повторяет мои мысли.

Уголок моего рта приподнимается, когда я откидываюсь назад и закрываю глаза, прислушиваясь. В конце концов, мы все облажались, но есть что-то в осознании того, что я сыграл определенную роль в том, чтобы заставить девочку без голоса запеть.

Даже если она вся в красном.

– Я желаю очень немногого, но то, что я делаю, поглощает меня.

—Бо Тэплин

Я бреюсь не торопясь, мазок за мазком, зная, что Эмми ждет меня прямо за дверью.

Челюсть напрягается под бритвой, когда прошлая ночь прокручивается в моей голове. Снова и снова я смотрю, как ее рот приоткрывается, когда я трахаю ее, слышу свое имя на ее языке, когда она кончает. Чувствую обжигающий порез на спине, когда она теряет себя, затем ее мягкие, покрытые красными пятнами пальцы скользят по моему лицу.

Дерьмо.

Бросив бритву рядом с раковиной, я наклоняюсь вперед и плещу холодной водой на лицо. Моя рана ноет от напряжения, все еще болит после швов, которые Обри наложила мне несколько часов назад. Я на минуту закрываю глаза. Все внутри меня жаждет Эмми, побуждая раскрыть остальные темные секреты, которые она скрывает за этими невинными глазами.

За все годы, предшествовавшие воздержанию, у меня никогда не было женщины, способной вытащить меня из этого состояния — из ослепляющих глубин, которые захватывают в те последние моменты, когда я теряю контроль. И все же Эмми это сделала. Потом она пошла и превзошла меня. Видеть ее душу, лишенную притворства, когда она держала мой нож, когда моя кровь украшала ее кожу — это было чертовски завораживающе.

Я не знаю, как и когда она проникла мне под кожу, но она течет в моих венах. Я чувствую ее каждым ударом своего пульса. Ее невозможно избежать. К лучшему это или к худшему, но теперь она прикована ко мне.

Я захожу в спальню и подхожу к своему шкафу, хватаю черную рубашку на пуговицах и надеваю ее. Поворачиваясь, и пока я застегиваю пуговицы, я замечаю Эмми, прислонившуюся к моему комоду. Она осматривает меня, облизывая нижнюю губу, как будто хочет оседлать меня, как делала вчера/проделать то самое скалолазание, которое она делала вчера.

Мой член слаб. Но он немедленно встает по стойке смирно.

Я стискиваю зубы, когда рубашка скользит по швам ниже плеча/швы ниже плеча задевают рубашку. Укол боли заставляет вспомнить эйфорическое выражение лица Эмми, когда она порезала меня ножом, и это вызывает желание трахнуть ее снова, что раздражает, потому что у меня куча дерьмовых дел и я не могу провести весь день у нее между ног.

Черт. Этот образ не помогает.

Сквозь меня вырывается тихое рычание.

– Продолжай так смотреть на меня, и мне понадобятся новые швы перед встречей.

Она прикусывает губу, но опускает взгляд. Интрига и чувство вины. Интересное сочетание. Она думает, что сделала что-то не так прошлой ночью. И все же ей это понравилось.

Она так усердно старается спрятаться. Мне становится любопытно, кто вообще заставил ее думать, что она должна это делать.

Как только я полностью одеваюсь, я подхожу к комоду и беру свой телефон, открывая сообщение от Феликса.

– Пошли, - бормочу я, не поднимая глаз.

– Но я непрезентабельна. Мне нужно зайти в спа.

Я выгибаю бровь, затем перевожу взгляд на нее.

– Ты не что?

Она переминается с ноги на ногу, обводя жестом свое лицо и ноги.

– Не презентабельна. Для тебя.

Когда я ничего не говорю, она добавляет:

– Прическа, макияж, ногти...

Я оглядываю ее с ног до головы. На ней ее униформа — облегающее черное платье и туфли на каблуках. Немного хреново, потому что это то же самое, что Катерина носила в студии, но у всех есть проблемы, и мы перестали пытаться разобраться в наших давным-давно. Ее волосы распущены, черные и длинные. Губы мягкие и пухлые. Легкие веснушки, которых я раньше не замечал, покрывают скулы и переносицу. Голубые глаза яркие и сосредоточены на мне, именно там, где они и должны быть. По моему, она выглядит чертовски идеально.

Я провожу ладонью по подбородку, мой взгляд возвращается к этим губам. Прошлой ночью я впервые попробовал их на вкус, но этого было недостаточно. Я хотел открыть ее рот своим языком. Я хотел взять и эту ее часть тоже.

Но я не целую. Это единственная черта, которую я не перейду, даже с ней. Поцелуи - это интимно, я ими не занимаюсь.

Отрывая взгляд от ее рта, я поворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Ты в порядке, – бормочу я, глядя прямо перед собой, когда мы выходим. – Больше никаких посещений спа, понятно?

Наступает пауза, мои слова эхом разносятся по коридору, пока она плетется за мной.

– Я понимаю, - мягко говорит она.

Что-то в ее тоне заставляет мои плечи напрячься. Он теплый и ласковый, две вещи, которым не место рядом со мной. Я сделан изо льда, из места, куда уходят умирать теплые вещи.

Сжимая кулак, я останавливаюсь прямо перед дверью кабинета Райфа. Когда я наконец смотрю на нее, я знаю, что выражение моего лица такое же холодное, как и моя душа, если бы она у меня была. Но в ту секунду, когда я замечаю, что ее широко раскрытые глаза уже прикованы ко мне, подбородок вздернут, а нижняя губа прикушена, невысказанные слова, которых я не ожидал, болезненно обжигают мой разум.

Вместо того, о чем думаю выходит следующее:

– Ты здесь, потому что я твой хозяин.

Я не могу функционировать без тебя.

– Твой долг - служить мне.

Я прикован к каждому твоему движению.

– Вот и вся херня, что от тебя требуется.

Ты все, что здесь важно, блядь.

Ее взгляд скользит к моему сжатому кулаку, и когда она снова поднимает его, чтобы встретиться с моим, она медленно кивает.

– Да, хозяин.

Жар обвивает меня, напрягая мышцы, когда ее голос звучит в моих ушах. Напрягая челюсть, я открываю дверь.

– Ты и следование чертовым инструкциям.

Ее губы изгибаются, прежде чем она проходит мимо меня и направляется к моему обычному креслу, по диагонали от пустого стола Райфа. Все еще стоя в дверном проеме, я перевожу взгляд с Гриффа на Феликса.

– Где он?

Феликс подносит свой стакан виски к губам.

– В доме напротив. Мы получили еще одно предложение о выкупе. Он закрывает его.

Грифф хмыкает, когда его взгляд обследует Эмми, останавливаясь на каждом изгибе, и мои глаза сужаются.

– Ты не можешь смотреть на нее, - ворчу я, проводя пальцами по ножу в кармане.

Чувствую, что Эмми наблюдает за мной, но я сосредоточен на Гриффе.

Он переводит внимание на меня и хмурится.

– С каких это пор ты принимаешь за меня решения?

– С тех пор, как ты нарушил правила и потерял право создавать свои собственные.

Он рычит, но молчит.

Как только я направляюсь к Эмми, дверь позади нас открывается. Райф заходит внутрь и направляется к своему столу, замедляясь на полпути, когда замечает, что Эмми прислонилась к моему стулу. Я стискиваю челюсти. Будучи профессионалом, я планировал дождаться окончания встречи, чтобы закончить то, что он начал вчера. Но одно неверное движение, и этот надуманный план полетит ко всем чертям.

Типичный Райф, он открывает рот еще до того, как обходит свой стол.

– Ну, разве это не мило.

Он ухмыляется, переводя взгляд между нами, и я инстинктивно придвигаюсь к ней ближе.

– Должен сказать, я впечатлен, что ты все еще держишь себя в руках, брат. Должно быть, киска соткана из магии.

Он подмигивает ей, затем проводит тыльной стороной пальцев по свежему порезу, который я оставил у него на щеке.

– Собираюсь проверить это на себе...

Я оказываюсь позади него прежде, чем он заканчивает предложение. Завожу его руки за спину и ногой толкаю к столу, заставляя двигаться. Выхватив свой нож, я держу его свободной рукой менее чем в сантиметре от вены на его шее.

Грифф встает, готовый к бою. Феликс остается на своем месте и допивает остатки виски.

Глубокий смешок Райфа заставляет нож коснуться кожи.

– Наконец-то, - стонет он. – Да, старый друг. Выброси ключ и выходи поиграть.

На моих губах появляется сухая улыбка. Я сжимаю его крепче.

– Не сегодня, брат. Эта месть не моя.

В комнате воцаряется тишина, и Феликс ерзает на своем стуле, наблюдая, как я перевожу взгляд на Эмми. Замешательство проступает на ее лбу, глаза прикованы к моим в немом вопросе.

Убирая нож от шеи Райфа, я протягиваю его ей.

– Порез за порез.

Райф не был тем, кто вспорол ей живот, но с тем же успехом мог им быть. И со всем тем дерьмом, которое он навалил на нее с момента ее приезда, я знаю, что она горит желанием заставить его заплатить.

Она тяжело сглатывает, когда переводит взгляд с ножа на Райфа. Я чувствую гнев, пылающий, как огонь, под его кожей.

Его глаза превращаются в щелочки. Он упирается в меня плечом, но я удерживаю его на месте.

– Ты, блядь, пожалеешь об этом, Адам, - кипит он. – Ни за что, блядь, я бы не позволил Катерине прикоснуться к себе.

Я толкаю его к столу, достаточно сильно, чтобы вырвать у него стон.

– Она не Катерина, - выдавливаю я. – Она не имела никакого отношения ко всему этому дерьму.

Он отрывисто смеется и качает головой, его грудь вздымается.

– Ты так уверен в этом?

Мой взгляд сужается, когда я смотрю на Феликса, но он просто пожимает плечами. Губы Гриффа кривятся, когда он наблюдает за Эмми. Когда я смотрю на нее, ее глаза широко раскрыты, и она качает головой.

– Я понятия не имею, кто такая Катерина, Адам. Я клянусь.

Неуверенность сжимает мои вены, несмотря на то, что я знаю, что таково намерение Райфа. Эмми не лжет. Любой мог понять это по выражению ее лица. Тем не менее, сходство слишком поразительно, что это не может не вызвать у нас сомнений. Не говоря уже о ее возрасте. В то время, когда мы были там, ей было бы ровно столько же лет, сколько Софии.

Я наблюдал, как София умерла вместе с Катериной. Я видел досье Эмми, ее семью, ее дом.

Стиснув зубы, я кладу нож на край стола. Эмми опускает взгляд, и из ее рта вырывается прерывистый выдох. Она делает медленный шаг вперед.

Райф достаточно с ней наигрался.

– Ее душа была слишком глубока, чтобы исследовать ее теми, кто всегда плавал на мелководье.

—Эй Джей Лоулесс

Я обхватываю пальцами теплую рукоятку ножа и позволяю оружию полностью разместиться в ладони. Оно тяжелое и мощное. Это похоже на Адама.

Тепло проникает в кости, когда я оглядываюсь на него.

Его мышцы напрягаются под рубашкой, когда он заставляет Райфа выпрямиться, а глаза становятся такими глубокими, что я уверена, в них заключена моя душа. Если я буду смотреть слишком долго, я могу утонуть в его глубинах.

До Адама никто никогда не предлагал мне ничего подобного. Право владеть собой и всем, что меня касается. Он дарит мне свое доверие, и при этом я не могу не доверять себе.

Когда взгляд Райфа привлекает мое внимание к нему, дрожь пробегает по позвоночнику. Тем не менее, я на сантиметр приближаюсь, пока мое бедро не касается стола.

– Я не знаю, кто такая Катерина, - говорю я снова, на этот раз обращаясь к нему.

– Так ты и сказала.

Он бросает на меня острый взгляд, когда я расстегиваю его рубашку, и я действительно благодарна.

Я так привыкла к его театральности — от Темной комнаты до люстры, когда он оставил меня гореть, а потом отдал Гриффу как шлюху. Гнев танцует в моих легких и поднимается к горлу. Я почти проглатываю его обратно, но потом вспоминаю, что не обязана.

Мне не нужно притворяться.

Наклоняясь вперед, я расстегиваю нижнюю половину его рубашки, затем перевожу взгляд обратно на Адама. Сомнение обжигает меня изнутри, когда я наблюдаю за ним, позволяя острию ножа зависнуть под ребрами Райфа. Я не знаю, чего ожидаю — что он изменит свое мнение теперь, когда видит, как я прохожу через это? Отвергнет ту мою сторону, которая находит удовольствие в возможности заставить Райфа заплатить? Чего бы я ни ждала, Адам не дает мне этого. Он терпеливо наблюдает, его глаза отслеживают каждое мое движение.

Наконец, я делаю свой первый надрез. Он неглубокий, как у меня, но все же достаточно, чтобы почувствовать разрыв под пальцами. Когда лезвие скользит по коже Райфа, его мышцы напрягаются, но он не издает ни звука. Я не хочу видеть выражение его лица, поэтому смотрю на его живот. Это действительно красиво, если вы сосредоточитесь на цветах и на том, как они переливаются. Его красный цвет того же оттенка, что и у Адама, немного более глубокий, чем у меня, и он стекает по телу, как будто пытается сбежать.

Опускаясь на сантиметр ниже, я приступаю к следующему. Мои вдохи выходят мягкими и невесомыми, и я дрейфую с каждым нежным движением. Если бы нож был кистью, а его тело - холстом, я бы смешала немного черного с малиновым, чтобы сделать его таким же мрачным, как и его душа. Затем я бы добавила немного вишни по краям, чтобы завершить то безумие, которое она вызывает. Я думаю, ему бы понравилось, раздетому, но сохранившему ту привлекательность, которую он так любит.

Третий и последний разрез занимает немного больше времени, так как он самый большой. Позволяя одному концу загибаться больше, чем другому, я наклоняю голову и улыбаюсь. Это выглядит точь-в-точь как одна из его ухмылок.

Через мгновение, когда остальная часть комнаты возвращается в поле зрения, и я смотрю на испачканное оружие в руке, я чувствую, как кровь отливает от моего лица. С долгим выдохом я делаю несколько неуверенных шагов назад.

– Ну, это было...

Феликс делает паузу, прочищает горло.

– Неожиданно.

Мой взгляд встречается с Райфом, и мурашки бегут по рукам. Я никогда не видела, чтобы его глаза так сильно потемнели.

– А теперь, брат, - выплевывает Райф, его глаза впиваются в мои. – Все еще так же уверен, что в ее крови нет Катерины?

Я понятия не имею, что он имеет в виду, но намек ясен. Я закрываю глаза, желая взять свои слова обратно. Я не знала, что это будет похоже на рисование. Что это сможет увлечь меня. И теперь они все тоже это знают.

Дома, я работала в одиночестве, когда прикладывала кисть к холсту. Искусство - это частичка меня лично. Теперь я с таким же успехом могла бы выставить все свои полотна на обозрение Мэтьюззам. Когда мой взгляд возвращается к торсу Райфа, разорванному и красному, я с трудом сглатываю.

Нет, я намного хуже девушки, которая рисует безумие на холсте.

Сегодня я рисовала кровью.

Требуется минута, чтобы набраться смелости и взглянуть на Адама. Если он не видел достаточно, чтобы отвергнуть меня раньше, он увидит это сейчас. Они всегда так делают.

Когда я встречаюсь с его взглядом, теплая дрожь пробегает по телу. Его глаза прикрыты, поза напряженная. И все же есть что-то нежное, знакомое в глубине его глаз и в изгибе рта. Думаю, я могла бы получить кайф от одного этого взгляда.

Он отпускает Райфа, но не сводит с меня глаз. С каждым медленным шагом, который он делает ко мне, у меня все больше перехватывает дыхание. Когда он подходит ближе и наклоняется, его рука обвивается вокруг моей талии, я дрожу. Его губы касаются моего уха, и теплое дыхание ласкает мое горло.

– Ты выглядишь сногсшибательно, когда не прячешься.

Мои веки закрываются, и я шепчу:

– Я не хочу прятаться. Не от тебя.

– Так не надо.

Когда он прикусывает кожу ниже подбородка, пальцы на моих ногах поджимаются.

– Покажи мне все.

– Заползи внутрь этого тела, найди меня там, где я больше всего разорен —

– Заползи внутрь этого тела, найди меня там, где я больше всего разорен —

люби меня там.

—Руническая Лазурь

Носки ботинок Адама легко задевают мои, когда он мягко толкает меня, направляя к выходу из офиса.

– Алло? – зовет Феликс. – А как же наше собрание?

Следует горький голос Райфа, но я не могу разобрать его слов из-за гипнотического биения сердца. Прежде чем мы достигаем порога, Адам просовывает руки мне под платье и сжимает заднюю часть бедер. Он тянет меня вверх по своему телу, пока мои ноги не обхватывают его бедра. Его язык находит мою шею, сильные руки прижимает меня ближе, и из меня вырывается вздох, когда он ведет нас в соседнюю комнату.

Голова склоняется набок, когда его губы приближаются к уху. Когда я осматриваю комнату, замечая пустой стол и кожаный диван, я бормочу:

– Чей это кабинет?

– Теперь мой, - хрипит он, пинком захлопывая за собой дверь.

Он прижимает меня к стене, поддерживая одной рукой, а другой расстегивая штаны. Теплый трепет внизу живота опускается между бедер, когда он расстегивает молнию, мое дыхание учащается в предвкушении. Я обвиваю пальцами его шею, и он сдвигает меня достаточно, чтобы стянуть трусики.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, его глаза долгое мгновение мечутся между моими. Я облизываю губы, и он опускает взгляд. Его пульс учащается под моей ладонью, тук-тук-тук. Затем он одним резким движением вонзает в меня член, и грубый рокот вырывается из его груди, когда он наполняет меня.

Моя голова откидывается на стену, глаза закрываются. Так идеально.

– Черт, Эмми, - стонет он, прижимаясь своим лбом к моему.

На секунду он остается в таком положении, и наше тяжелое дыхание пронизывает воздух, когда мы поглощаем друг друга взглядом.

Медленно он выходит, затем скользит обратно. Долгая дрожь проходит через него. Он делает это снова и снова, плавно и методично, и я не могу унять дрожь, сотрясающую мое тело.

Боже, да.

Я хватаю его за волосы и прижимаюсь к нему.

Слегка поглаживая пальцами мою челюсть, он наклоняет мою голову так, чтобы я смотрела на него. Его плечи напряжены от сдержанности, тысячи огней горят в его глазах и топят мой рассудок.

– Как это было? – он хрипит, углубляя свои поглаживания.

Он наклоняется, его глаза закрываются, когда нос касается моей щеки.

– Что ты почувствовала, когда резала его?

Моя грудь сжимается, когда я смотрю на Адама. Едва сдерживаемая нежность его прикосновений к моему лицу. Агония, окутывающая его голос. Как будто каждая косточка в его теле ждет моего ответа.

– Это было…

Стон срывается с моих губ, ощущение все еще остается в сознании, пока он продолжает медленно трахать меня.

– Это было похоже... на искусство.

Дрожь пробегает по нему. Он прерывисто дышит, когда его губы касаются моего уха, его гладкая челюсть поглаживает мою щеку. Через секунду его движения становятся немного быстрее, жестче, а голос становится грубым.

– Ты художница, Эмми?

Я закрываю глаза, погружаясь в него.

– Я не знаю, кто я, - выдыхаю я. – Я просто... есть.

Он смотрит на меня так пристально, что это срывает слои моей души, один за другим. Когда я чувствую себя голой и замершей, пытаюсь отвернуть голову, но он удерживает мой подбородок. Сердце пропускает удар. У меня нет выбора, кроме как обнажиться перед ним.

Отпуская мою челюсть, он выскальзывает и обнимает меня, пересекая комнату. Он опускает меня на диван, так что я сижу, затем опускается на колени и подтягивает мою задницу к краю.

– Что ты...

Я задыхаюсь, пульс учащается, когда он обхватывает губами мой клитор и посасывает. Я извиваюсь при каждом толчке и облизывании, затем дергаюсь, когда он заполняет меня своим языком. Шок удовольствия заставляет сжиматься, и я опускаю взгляд на его голову между моих бедер. Я хватаю его за волосы и терзаюсь об него, наблюдая, как он позволяет безжалостно трахать его лицо, и, черт возьми, я беру свои слова обратно — это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видела.

С рычанием, которое вибрирует прямо у меня внутри, он впивается пальцами в мои бедра и притягивает меня вплотную к своему рту, как будто наслаждается своим последним блюдом и не желает пропустить ни капли.

– Дерьмо. Адам.

Я крепко зажмуриваю глаза. Потрескивающие искры наслаждения взрываются внутри, одна за другой, заставляя меня дернуться навстречу его рту.

– Я-я кончаю.

Волны удовольствия с силой накатывают на меня, и мои глаза закатываются, прежде чем я, наконец, прихожу в себя. Прерывисто вздыхая, когда стихают последние спазмы, я опускаюсь на диван, словно растопленное масло.

С долгим стоном я заставляю себя открыть глаза и смотрю на него. Он все еще между моих бедер, но взгляд прикован к моему лицу, впитывая его выражение. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, затем опускается моему животу. Его губы касаются моего пупка так нежно, что я почти могу представить, что это поцелуй.

Я глажу его сзади по шее, очарованная дрожью, пробегающей по нему с каждым касанием моих пальцев. Когда он отстраняется и натягивает платье на мои бедра, я хмурюсь.

– Подожди. А как насчет тебя?

Он встает, его глаза темнеют так, что у меня в животе все переворачивается. Наклоняясь и прижимая меня ладонями к дивану, он склоняется к моей шее. Его зубы прикусывают мой шарф, стягивая его вниз, и он проводит языком по нежному участку под ним. Его губы касаются этого места так нежно, что я вздрагиваю.

Боже, он видит, что делает со мной?

Как будто читая мысли, он приподнимает подбородок, изучая выражение моего лица, одновременно касаясь моих губ своими. Я приоткрываю рот, выдыхая и наблюдая, как он закрывает глаза, вдыхая меня.

– Не волнуйся, - бормочет он своим глубоким хрипловатым голосом. – Я получу свое.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь распахивается, и Адам тянет меня к себе. Огромная фигура Гриффа загораживает дверной проем, когда он прищуривает глаза, мечась между мной и Адамом, затем диваном позади нас. Он хмурится, его взгляд задерживается на мне. Теплая рука Адама обвивается вокруг моей талии, и он ведет меня вперед, наблюдая за Гриффом при каждом шаге. Его объятия на мне непринужденно собственнические и восхитительные, как мороженое летним днем.

Клянусь, я вижу, как он подмигивает, прежде чем сказать:

– Спасибо за твое гостеприимство. Брат.

– Пусть твои планы будут темными и непроницаемыми, как ночь,

но когда ты пошевелишься, падай, как молния.

—Сунь -Цзы

С крепкой хваткой вокруг талии Эмми я направляюсь обратно по коридору в кабинет Райфа. Я чертовски тверд, но моему члену придется смириться с этим. Войдя в кабинет, я обнаруживаю, что Райфа нет, а Феликс собирает бумаги на кофейном столике.

Я прищуриваю глаза.

– Короткое собрание.

Феликс переводит взгляд на меня, качает головой и засовывает папки под мышку.

– Дело сделано, чувак.

– Что сделано?

– Мерфи.

Он подходит ко мне и поправляет свой галстук-бабочку.

– Пока мы разговариваем, Райф готовит встречу на сегодняшний вечер.

Я стискиваю зубы, крепче прижимая Эмми к себе.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Они уже отправили файл Мерфи. В нем содержится всё, что у нас есть на Мишу. Разоблачена его причастность к управлению всем, начиная с преступлений Катерины и заканчивая секс-торговлей, а также информация об уничтожении лишних тел и даже раскрыты их романтические отношения. Всё, что нам удалось найти, было аккуратно упаковано в этот файл и направлено прямо Мерфи.

У меня сводит челюсть. В этом нет ничего нового. Фактически, это именно то, что мы послали Мерфи, когда впервые попытались связаться с ним несколько лет назад. В то время он с легкостью доказал, что ничто из этого не было достаточно убедительным, чтобы напрямую связать его с преступлениями. Не то чтобы мы этого ожидали. Нам не нужны "веские доказательства".

Мы пережили это.

Мы были настроены двигаться вперед — пока не случилось нечто неожиданное. Три года назад, когда Феликс обнаружил определенную фотографию, спрятанную глубоко в личных файлах Мерфи, Райф потерял контроль, и Мерфи ускользнул из наших рук.

На фотографии был изображен шестнадцатилетний юноша, голый, с грязно-светлыми волосами, запавшими глазами и впалыми щеками. Перманентным маркером внизу было написано: Безымянный. Подлежит распространению.

Райф выследил Мерфи, ворвался в его дом посреди ужина и ударил его ножом в живот. Конечно, если бы Райф следовал протоколу и спланировал надежный план, он бы знал, что в то время в их туалете был гость, который оказался полицейским в свободное от дежурства время. Грязный коп в кармане Мерфи, но тем не менее коп. Райф едва избежал ранения.

Единственным удачным результатом этого опыта стало то, что Мерфи не связал нынешнюю личность Райфа с Безымянным пятнадцатилетней давности.

Мерфи понятия не имел, насколько личной на самом деле была та ночь.

Было легко предположить, что нападавший был одним из его многочисленных недовольных, обманутых клиентов, и страх Мерфи нанести ущерб своей хрупкой репутации пересилил любой импульс добиться справедливости. Уже тогда мы, анонимно, угрожали разоблачить Мишу, и ножевое ранение в этой ситуации больше навредило бы, чем помогло его репутации. Он думал, что предложить нам кучу дерьмовых денег было достаточно, чтобы все исчезло и жизнь вернулась в нормальное русло.

Так и было.

Это и должно было быть.

На некоторое время.

То, что Райфа не поймали, было глупой удачей. Однако после того инцидента Мерфи активно собирал на нас сведения, и он подошел чертовски близко к тому, чтобы соединить все точки и выяснить наши личности. Если бы не таланты Феликса, он бы это сделал. Он бы перезахоронил нас прежде, чем мы выбрались бы из наших собственных могил.

Отпуская Эмми, я наполняю рюмку Феликса из бутылки на столе и допиваю виски.

– Что ты мне не договариваешь, Феликс?

Эмми следит за моими движениями, ее брови хмурятся, когда она переводит взгляд с Феликса на меня.

Феликс проводит рукой по лицу.

– Ты, э-э, не хочешь отправить ее вниз к Обри?

Я сжимаю стакан в руке.

– Она остается.

Он выдыхает, но отвечает мне.

– На этот раз они не отправили файл анонимно.

Свободная от стакана рука сжимается в кулак. Гребаные идиоты.

– Конечно, они этого не сделали.

– Мы обсуждали это на некоторых собраниях, но в последнее время ты уходишь или проводишь их, занимаясь, — он бросает взгляд на Эмми, прочищает горло, – в подвале.

– Чушь собачья. Ты, блядь, знаешь, что этот план дерьмовый, и ты знал, что я бы его свернул, если бы узнал об этом. Это было целенаправленно обговорено в мое отсутствие.

Он потирает затылок.

– Послушай, чувак. Когда ты ушел этим утром, я собирался подождать, пока ты вернешься, прежде чем двигаться дальше, но мы все знаем, что в последнее время ты был рассеян. А у Райфа были другие идеи. Твое маленькое шоу не помогло.

Он машет рукой между мной и Эмми, и вздох сухого веселья слетает с моих губ.

Удобно. Райф-кукольник. Если Эмми не сломит меня настолько, чтобы я потерял всякое чувство границ, по крайней мере, она меня отвлекает. В любом случае, она работает в его интересах.

– Файлы, которые мы ему отправили, зашифрованы, ясно? Он единственный, кто сможет выяснить, кто мы такие, основываясь на подсказках, которые я ему оставил. Что касается дубликатов, которые мы выпускаем ...

– Какие, блядь, дубликаты?

– Те, которые я настроил на автоматическую публикацию на всех основных новостных платформах завтра утром, как только Мерфи окажется в наших руках. Они анонимны. Нет никакого способа отследить их до кого-либо из нас.

– Так вот в чем план? Привести Мерфи сюда к концу дня, а потом выставить Мишу на всеобщее обозрение?

– Черт возьми, да. Райф все еще хочет увидеть его реакцию, пока он наблюдает, как все разваливается.

Закрывая глаза, я прижимаю пальцы к переносице.

– В чем проблема?

Феликс подходит ближе.

– Ты получишь Мерфи, Райф получит свой рекламный трюк. Выигрывают все.

– Да, - бормочу я, качая головой. – Я пытался убедить его привлечь Мерфи в течение нескольких недель, и он вдруг решает, что согласен? Без всякой гребаной причины?

Он пожимает плечами.

– Может быть, ему надоело ждать, как и всем нам, и он решил пойти на компромисс, чтобы вы оба получили то, что хотите.

– Мы говорим о Райфе, брат.

Ставя стакан, я засовываю руки в карманы.

– Никогда ничего не бывает так просто.

Эмми ерзает рядом со мной.

– Адам...

Феликс отводит взгляд, его лицо искажается от раздумий.

– Возможно. Но мне это дерьмо кажется достаточно здравым.

Все еще сосредоточенный на Феликсе, я ворчу:

– Райф. Гребаная противоположность здравомыслию. Как именно он рассчитывает тихо подцепить такого человека, как Мерфи? Операция, подобная этой, требует тщательного планирования, большего, чем обычно, если только вы не хотите, чтобы его исчезновение привело к нам.

Он пожимает плечами.

– Мы, блядь, это знаем, чувак. Я все еще могу прослушивать и следить за Мерфи, так что мы всегда в курсе его действий. И, кстати, этот план, несмотря на свою новизну, не слишком далек от моей первоначальной идеи.

– Я полагаю, что ваша оригинальная идея больше соответствовала моей. Подобрать его тихо, вытащить из него все, а затем содрать с него гребаную шкуру и наконец закончить это дерьмо.

Эмми вздрагивает рядом со мной, и мой взгляд находит ее. Она смотрит прямо на меня, ее глаза широко раскрыты. Черт. Я потираю подбородок. Поскольку я все равно прикован к ней, я полагаю, что достаточно скоро она узнает больше, чем рассчитывала. Но, да, возможно, это слишком много информации для нее, чтобы впитать ее за один раз.

Оглядываясь на Феликса, я двигаю челюстью.

– Это твое гребаное дерьмовое шоу. Дай мне знать, когда он будет готов принять меня. Если мы зайдем так далеко.

Нежные пальцы касаются моей руки.

– Адам.

Мой пристальный взгляд встречается с ее.

– Что происходит? - спрашивает она, ее губы опущены.

Я делаю медленный шаг к ней. Скользя пальцами под ее подбородок, я поднимаю ее голову и обвожу взглядом лицо. Легкие веснушки. Бархатистые губы. Нежные интонации ее голоса, похожие на мягко играющий инструмент. Так легко предположить, что она невинна. Ее глаза, однако, горят. В них нет ничего спокойного. Даже после того, как она вздрогнула при упоминании о сдирании чьей-то кожи, она полна решимости узнать больше. Возможно, сейчас больше, чем когда-либо.

Я не знаю, о чем я думал.

Она совсем не похожа на Катерину.

Я провожу подушечкой большого пальца по ее пухлой нижней губе.

– Ты достаточно скоро узнаешь.

Она с любопытством наблюдает за мной, когда я поворачиваюсь к выходу, но это все, что она получит прямо сейчас. Некоторые вещи невозможно объяснить.

– Тьма, которая нас окружает, не может причинить нам вреда.

– Тьма, которая нас окружает, не может причинить нам вреда.

Тебе следует бояться тьмы в твоем собственном сердце.

—Сильвертрис

(Четырнадцать лет)

Нежное напевание Софии наполняет мою клетку. По прошествии нескольких месяцев я действительно с нетерпением жду, когда услышу его, и засыпаю под этот звук.

– Привет.

Безымянный толкает мою босую ногу своей.

– Ты не спишь?

Открывая глаза, я прислоняюсь к стене, моя задница онемела от слишком долгого сидения в одной позе.

– Нет.

– Как ты думаешь, что это за песня?

Я пожимаю плечами.

– Может быть, это детский стишок.

Он издает полу-смешок.

– Даже я знаю, что это не детский стишок.

София переводит взгляд на нас. Когда она замечает, что я смотрю на нее, она улыбается. В последнее время она делает это чаще, когда ее мамы здесь нет. Один уголок моих губ приподнимается, и ее улыбка становится шире, прежде чем она возвращается к раскрашиванию малоберцовой кости, над которой работала весь день.

– Что ты собираешься делать завтра? – я спрашиваю Безымянного.

Он ухмыляется, постукивая по одной из перекладин костью запястья, которую София подарила ему вчера. На самом деле это был несчастный случай. Катерина собиралась дать ему свое миллионное интервью, поэтому вытащила его из клетки. Когда она разозлилась на него за то, что он задрал ее платье еще до того, как они добрались до рабочего стола, она швырнула его обратно ко мне, и он крикнул ей вслед:

– Эй, брось мне косточку.

София поняла это буквально.

И вот мы здесь.

Тук, тук, тук.

Безымянный чешет пальцем подбородок, как будто напряженно обдумывает ответ.

– Вырвать волосы Катерины один за другим и сжечь ее. Затем я пойду в кладовку по соседству, чтобы проверить, каких цыпочек она там прятала. Я собираюсь трахать их, пока мы смотрим, как она превращается в пепел.

Я выгибаю бровь и качаю головой. Мы начали эту дурацкую игру несколько недель назад. Я не знаю почему. Может быть, это помогает притвориться, что мы не в клетке. Однако, по правде говоря, я изо всех сил стараюсь не представлять это — освобождение.

Выдыхая, я прислоняю голову к стене и осматриваю студию. Стальные стены. Металлический стол. Выставка "Искусство".

Внутренняя сторона этих стен - это все, что я видел днем и ночью почти два года, и я чувствую себя совсем не так, как в тот день, когда вошел сюда. Я думаю совсем не так, как раньше. Она, блядь, сломала меня, и, честно говоря, я до смерти боюсь того, что бы я сделал, если бы выбрался отсюда живым.

– Твоя очередь, - бормочет он.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на его. Он пристально наблюдает за мной, что-то встревоженное мелькает в его глазах, пока он ждет ответ. Дело в том, что мои ответы всегда имеют один и тот же шаблон. И мне даже не нужно думать об этом, потому что это все, что я представляю.

– Я начну с ее ушей. Медленно разрежу сверху донизу, прижимая лезвие к коже, пока они не сойдут полностью. Тогда я пожелаю ей удачи с интервью, теперь, когда она ни черта не слышит, и не буду торопиться, вырезая ей глаза. Трудно восхищаться искусством без зрения. Тогда я отойду в сторону и буду смотреть, как кровь волнами стекает по ее бледной коже, пока она не истечет полностью.

На мгновение в комнате становится тихо, в воздухе не слышно ничего, кроме мягкого жужжания Софии.

– Дерьмо.

Безымянный ухмыляется от уха до уха.

– Ты никогда не разочаровываешь. Мне придется вытащить нас отсюда только для того, чтобы увидеть, как ты разгуливаешь на свободе.

Мои губы кривятся, но это без юмора. Я не хочу знать, каким бы я был там. Это то, о чем часто говорит мой сокамерник, когда планирует побег отсюда. Он всегда что-то планирует.

Через секунду я бросаю взгляд через комнату.

– Привет, София.

Она замолкает, ее карандаш все еще водит по малоберцовой кости, когда она смотрит на меня.

– А ты как думаешь? Ты когда-нибудь хотела бы выбраться отсюда?

Она просто смотрит на меня, как будто не понимает вопроса.

– Если бы ты могла жить в нормальном доме. Если бы ты могла выходить на улицу, играть. Ты бы хотела этого?

Она сглатывает и кивает.

– Да?

Я бросаю взгляд на Безымянного, но он смотрит на меня как на сумасшедшего, поэтому я поворачиваюсь к ней.

– Ты бы хотела... поговорить?

Ее взгляд устремляется к косточке в ее руке, и она теребит ее в течение долгой минуты. Когда она снова поднимает голову, то медленно кивает.

Ни хрена себе. Выдыхая, я сажусь прямее. Я наклоняю голову и прищуриваюсь, когда она откладывает наполовину раскрашенную малоберцовую кость и подтягивает колени, обхватывая их руками.

Она действительно может выбраться отсюда, не так ли? Бьюсь об заклад, она еще достаточно молода, чтобы жить после всего этого дерьма.

– Ты шутишь, да?

Безымянный наклоняется и бормочет:

– Я достаточно умен, чтобы не освобождать отродье Катерины, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Игнорируя его, я киваю подбородком в сторону Софии.

– Привет. Все в порядке. Может быть, мы, э-э... может быть, мы что-нибудь придумаем.

Ее глаза встречаются с моими, и в них вспыхивает что-то, чего я никогда не видел. Что-то, чертовски похожее на надежду.

Дверь с грохотом распахивается, и она подпрыгивает.

Все лампы включаются одновременно, заставляя каждого из нас прищуриться.

– Вот этот, - говорит Катерина из открытого дверного проема, указывая на клетку, где сидим мы с Безымянным.

Кто-то стоит в коридоре, но я не вижу ничего, кроме обуви.

– Я очень старалась с этим парнем. Он чем-то напоминает мне Питомца, поэтому я держалась, думая, что есть надежда. Боюсь, месяцы тщательной оценки только доказали, что он совсем не похож на Питомца. Где-то глубоко внутри чего-то не хватает.

Она смотрит на парня рядом со мной, хмурясь, и мои глаза сужаются.

– Сердце. Вот в чем дело. У него нет сердца, и я не могу установить связь. Боюсь, пришло время назвать вещи своими именами и перераспределить его.

И Безымянный, блядь, подмигивает мне.

Я качаю головой, мои губы приподнимаются. Хитрый сукин сын.

Думаю, это один из способов выбраться.

– Ты ведь знаешь, куда тебя распределят, верно?

Его глаза темнеют, но так же быстро, как появляется тень, она рассеивается.

– Я ни за что не позволю этому зайти так далеко. Просто нужно одной ногой выйти за дверь, чувак. Одной ногой за дверь.

Я поворачиваюсь к Катерине как раз в тот момент, когда она тянется вперед, к мужчине, скрытому из виду. Ее взгляд опускается, пока она разглаживает его галстук, растягивая материал достаточно, чтобы я мог видеть бронзу. Я прищуриваюсь, беспокойство разливается в животе. Чертовски странно наблюдать, как она прикасается к кому-либо так интимно — особенно когда он прикасается к ней в ответ, поглаживая ее руку тыльной стороной пальцев.

Наконец, таинственный человек появляется в поле зрения. Я никогда не видел его раньше, но сразу узнаю, кто он. Я ежедневно слышу его имя по крайней мере от одного из здешних взрослых.

Мерфи.

Он высокий и одет в коричневый костюм. Я понятия не имею, что это за костюм, но я воровал у достаточно богатых людей, чтобы знать, что он чертовски модный. Его волосы зачесаны набок, ботинки начищены, и держится он так, будто он управляет гораздо более масштабной операцией, чем эта подпольная деятельность. Держу пари, все, к чему он прикасается, превращается в золото.

– Срань господня, - бормочет Безымянный, оценивая богатство Мерфи, совсем как я. – Он. Я хочу быть им, когда выберусь отсюда.

– За самыми красивыми глазами,

скрывать тайны глубже и темнее, чем таинственное море.

—YLD

Кусая щеку изнутри, я иду рядом с Адамом. Его шаги быстрые, и я бы отстала, если бы не его рука на моей талии, направляющая мой шаг.

Я не могу перестать думать о его разговоре с Феликсом. Зашифрованные файлы. Прослушивание чьих-то разговоров. Сдираю с него гребаную кожу. Дрожь пробегает по мне каждый раз, когда глубокий голос Адама мягко повторяет это в моей голове, и я хочу, чтобы это вызывало дрожь, а не тепло.

Я теряю бдительность. Думаю, может быть, моя сестра действительно ушла по собственному желанию и ей просто нужно немного побыть одной. Теперь, когда я здесь, это не так уж невозможно. Теперь, когда я увидела, на что женщины готовы. Теперь, когда я испытала странную и магнетическую привлекательность этого мира. Или, как Обри назвала это: эффект Мэтьюзз.

Но факт таков: я до сих пор почти ничего не знаю об этих братьях.

Об Адаме.

Смотрю на него искоса, без каких-либо попыток скрыть свое любопытство. Он не оборачивается на меня, продолжая идти по коридору, но его пальцы впиваются в мою талию, как будто он чувствует, что я наблюдаю за ним. Его тепло проникает через платье и плавит кожу. Снова поворачиваясь вперед, я не задумываюсь, прежде чем кладу ладонь на его руку и переплетаю свои пальцы с его. Он напрягается, но не отстраняется.

Когда он открывает дверь в подвал и ведет меня вниз по лестнице, желудок скручивается в миллион узлов. Он никогда не пускал меня в эту часть дома. Я бросаю взгляд в его сторону, но слишком темно, чтобы что-то прочесть.

Он ведет нас во вторую комнату. Задержавшись в дверях, я отпускаю его руку и позволяю ему пройти мимо меня. Он бросает взгляд в мою сторону, но ничего не говорит и не заставляет меня войти. Вместо этого он направляется к пустому металлическому столу возле колонны. Его лицо суровое, но поза расслабленная. Достаточно комфортно, чтобы предположить, что он часто бывает здесь.

Мои ноги приклеены к порогу.

Бабочки кружатся в животе, а ладони становятся липкими, что только больше меня смущает. Хотела бы я знать, были ли эти реакции от волнения или от страха. Это не должно быть первым. Не тогда, когда я знаю, что Фрэнки была здесь. Что бы она сделала, если бы наткнулась на этот поднос? Если бы она увидела половину того, что есть во мне?

Адам тянется под стол и открывает потайное отделение под ним. Достав серебряный поднос, он ставит его на поверхность стола и закрывает отделение.

Что-то скручивается внутри каждый раз, когда я смотрю на него. Я показала ему то, чего никто другой не видел. Открыла самые темные стороны себя. Сейчас кажется неестественным что-то скрывать от него.

Я складываю руки на груди, отводя взгляд.

– Адам...

Он оглядывается через плечо и приподнимает бровь.

Когда я замолкаю, он поворачивается обратно к подносу и поправляет разложенные сверху предметы. Я могу видеть только его профиль, его спина загораживает большую часть лотка, но мне не нужно подходить ближе, чтобы узнать, что находится перед ним.

– Ты что-то хочешь сказать?

Уголок его губ подергивается, но он остается сосредоточенным на текущей задаче — какой бы она ни была.

Я закрываю глаза, желая, чтобы слова, которые зреют в моей душе, вырвались на свободу. Несмотря на всё, что мне пришлось увидеть, больно и горько спрашивать у него то, что мне нужно. Я не знаю, как это скажется на нем. Может ли это пошатнуть невысказанное доверие между нами.

Но потом я думаю о Фрэнки, и я должна. Каждая секунда, проведенная с Адамом, все глубже затягивает меня в водоворот зависимости между нами, и Фрэнки ускользает все дальше.

Дребезжащий звук заставляет меня открыть глаза. Адам вытаскивает толстую цепь из отделения под столом. Цепь, похожая на ту, которой Райф привязывал меня к люстре.

Он тащит ее к колонне, его движения сильные, полные решимости, и я прочищаю горло, обретая дар речи.

– Адам. Ты бы когда-нибудь... ты бы когда-нибудь...

Я сглатываю. Почему это так сложно? Снова открывая рот, я выдавливаю слова с языка.

– Ты или твои братья когда-нибудь серьезно обижали кого-нибудь из секретарей?

Он останавливается, наклонившись вперед с цепью в руке. Он поворачивает ко мне подбородок, но недостаточно, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Я имею в виду, пересечь границы? До крайности?

Я знаю, что Райф и Грифф сделали со мной, какие ужасные чувства это заставило меня испытать, но я не видела, чтобы с кем-нибудь из других женщин здесь обращались так же. По крайней мере, не до такой степени, чтобы им не нравилось то, что они делали. Впрочем, можно ли сказать то же самое обо всех?

Цепочка падает со стуком, затем Адам крадется ко мне. Он останавливается, когда оказывается так близко, что мне приходится задрать подбородок, чтобы увидеть его. Его прищуренный взгляд скользит по моему лицу, и мое сердце замирает.

Он склоняет голову набок, его взгляд опускается на мой шарф, и мои синяки словно наэлектризованы под его пристальным взглядом. Когда он на сантиметр приближается и опускает подбородок, мой пульс учащается, а наши губы почти соприкасаются. Я вдыхаю его мужской аромат, как бесстыдная наркоманка.

– Ты скажи мне, Эмми. Был ли я достаточно экстремальным для тебя прошлой ночью?

Это. В этом моя проблема. Я не могу мыслить здраво, когда я с ним. Из-за него мне больше никогда не захочется мыслить здраво.

Когда я облизываю губы, его взгляд следует за моим языком.

– Это не то, что я имела в виду.

Я начинаю отводить взгляд, но он хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами.

– Тогда объясни, Эмми, - тихо рычит он. – Что ты имела в виду?

Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, ища, затем стискивает челюсть, когда я не отвечаю.

– Нам не нужны люди, которые не хотят быть здесь.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, что-то мелькает в его глазах, и он хрипло произносит:

– Если ты передумала...

– Нет. Я хочу быть здесь. С тобой.

Мои слова повисают между нами. Меня пугает, насколько они правдивы.

– Это не я. Я просто...

Мой голос замолкает, а его глаза горят разочарованием.

– Ты просто что? - выдавливает он. – Что ты от меня скрываешь?

Мои глаза расширяются.

– Я не храню никаких...

– Чушь собачья, – его рука опускается ниже моей челюсти, его тело напрягается, а дыхание касается моих губ.

Теплая дрожь пробегает по мне.

– Чего ты хочешь от меня?

– Чего я хочу? – его нос скользит по моей щеке, затем его ровный, глубокий голос достигает моего уха. – Сложный вопрос для мыши.

Моя кожа теплеет, когда он берет мочку уха в рот и сосет, и, Господи, интересно, чего бы я ему не дала.

— Однако сейчас, - бормочет он, слегка отстраняясь, - я хочу знать, что ты скрывала.

– Я же сказала тебе. Это не я...

– Тогда кто? – спросил он.

– Что? Это...это...

– Тогда. Кто. Это?

– Моя сестра, - вырывается у меня, и мои глаза закрываются.

Дерьмо.

Между нами тянется долгая пауза, и я снова не открываю глаза, пока не слышу его низкий голос.

– Твоя сестра?

Я киваю, моя шея напряглась. Мое признание либо спасло Фрэнки. Либо уничтожило ее.

Он убирает руку с моего лица.

– Франческа Хайленд. — Мои легкие сжимаются. — Ты ее знаешь.

– Нет.

Он качает головой и отступает назад, проводя ладонью по подбородку.

– Ее имя есть в твоем досье. — Я хмурюсь, но он не ждет моего ответа. — А что насчет нее?

– Так... ты ее не помнишь?

Он выгибает бровь и вытаскивает телефон из кармана, когда тот жужжит, глядя вниз.

– Зачем мне это?

Выдыхая, я делаю несколько шагов вправо и прислоняюсь спиной к стене. Мой секрет раскрыт. Теперь все или ничего.

— Она пришла сюда около девяти месяцев назад. Она была одной из ваших сотрудниц. — Его глаза сужаются, когда он снова смотрит на меня. — Ее звали Фрэнки.

– Высокая? Блондинка? Загорелая?

– Да!

Я киваю головой вверх-вниз, как болванчик, пока его губы медленно не приподнимаются. Делая паузу, я пристально смотрю на него.

– Забавно.

Убирая телефон обратно в карман, он пожимает плечами.

– Если это не Обри или Стелла, то я с ними не общаюсь. А если я не общаюсь с ними, то нет никакой причины узнавать их имена.

Между нами воцаряется тишина, когда невысказанные слова заполняют пробелы. Он не "узнавал их".

До меня.

Мой желудок переворачивается, но потом я вспоминаю кое-что, о чем упоминала Обри, когда я впервые приехала.

– За исключением одной. Была другая девушка, на которую ты претендовал до меня, не так ли?

– Если это можно так назвать, – выражение его лица становится жестче, и он двигает челюстью. – Спиши это на Райфа и его воспоминания о другой жизни. Я только потребовал, чтобы она заткнула ему рот, но я никогда с ней не разговаривал, не говоря уже о том, чтобы узнать ее имя. Она попросила нового хозяина к концу недели, слава богу.

Проводя большим пальцем под губой, он делает шаг ко мне.

– Какое отношение ко всему этому имеет твоя сестра?

Я делаю глубокий вдох, затем поднимаю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

– Я думаю, что она, возможно, пропала.

Он приподнимает бровь.

– И ты подозреваешь, что мы имеем к этому какое-то отношение.

– Я не знаю. Я думаю, что это... возможно?

Бросая взгляд на металлический поднос, я прикусываю нижнюю губу.

– Все, что я знаю наверняка, это то, что она приехала сюда, и вскоре после этого я перестала получать от нее известия.

Адам прищуривает глаза.

– Значит, она принадлежала Райфу.

– Что? – мои брови хмурятся. – Почему ты так говоришь?

– Он единственный, кто не допускает контактов со стороны. Это отвлекает их от их...

– Преданности ему, – я закатываю глаза. – Конечно, имеет смысл.

Мне кажется, его губы подергиваются, но это так слабо, что я не могу быть уверена. Он переводит взгляд на стол, затем снова на меня, как будто размышляет. Через секунду он кивает в сторону выхода.

– Пошли.

Он направляется ко мне, затем его теплая рука находит мою поясницу, и он направляет меня к коридору.

Я пытаюсь игнорировать покалывание, которое возникает при его прикосновении.

– Что мы делаем?

– Собираемся найти твою сестру. Она отвлекает тебя от твоей преданности мне.

– Ты мой синий карандаш, тот, кого мне никогда не хватает, тот, которым я раскрашиваю свое небо.

– Ты мой синий карандаш, тот, кого мне никогда не хватает, тот, которым я раскрашиваю свое небо.

—А.Р. Ашер

– Да, достань мне все, что у нас есть на Франческу Хайленд.

– Сию минуту, хозяин.

Завершая разговор с Обри, я открываю дверь в свой кабинет и отхожу в сторону, пропуская Эмми. Только когда она переступает порог, и ее плечо задевает мою грудь, я понимаю, что, черт возьми, я делаю — впервые в жизни держу дверь открытой для женщины — и я чертыхаюсь от этого.

Она задерживается перед моим столом, проводя рукой по одному из двух кожаных сидений. Пробираясь на противоположную сторону, я наблюдаю за ней, пока расстегиваю запонки и закатываю рукава.

Так вот настоящая причина, по которой она здесь. Или была. Я бросаю взгляд на ее черный шарф, и меня охватывает удовлетворение. Теперь это не единственная ее причина.

Мои глаза сужаются, когда я смотрю на нее, обдумывая это.

– Мы не связывались с тобой.

Она качает головой, хотя это был не вопрос.

– Для начала, откуда у тебя наш номер? Это не то, что мы раздаем всем подряд.

Я опускаюсь в свое кресло, откидываюсь на спинку и вытягиваю ноги.

Она прикусывает щеку, садясь напротив меня.

– Моя сестра.

– Не такая уж она и преданная, не так ли?

– Нет. Все было не так.

Она вздыхает и отводит взгляд как раз в тот момент, когда на столе звонит телефон.

Я нажимаю кнопку громкой связи.

– Говори.

– Хозяин, у нас нет никаких записей о Франческе Хайленд.

Я потираю нижнюю часть подбородка, бросаю взгляд на Эмми.

– Ты уверена в этом?

– Уверенна. Вы можете проверить сами, но... – ее слова замирают, и у меня сводит челюсть.

Записи хранятся в доме напротив. Чтобы добраться туда, мне пришлось бы пройти через широкую, залитую солнцем лужайку, что не совсем входит в число моих дел.

– Спасибо, Обри.

Вешая трубку, я откидываюсь на спинку кресла и наклоняю подбородок. Лоб Эмми сморщен в замешательстве, ее голова трясется. Обри эффективна. Если бы это было не так, я бы не стал на нее полагаться.

– Ну, мышка. Похоже, ты совершила ошибку, изменившую твою жизнь.

– Это не ошибка, – ее голос звучит уверенно, но в глазах мелькает сомнение. – Я видела ее имя в журнале регистрации в спа.

Я кладу руки на подлокотники и жду, когда она объяснит.

– Ну, не совсем. Это было просто имя, и я предполагаю, что оно довольно распространенное. Но все же, это не может быть ошибкой. Я слышала ее. Моя сестра разговаривала по телефону со Стеллой в тот день, когда она уехала.

– Как ты думаешь, что именно ты слышала?

Она вздыхает и глубже погружается в кресло.

– Я как раз возвращался из, эм... визита к соседке, — она отводит глаза, и моя рука сжимается в кулак, когда в моем сознании появляется фотография парня с татуировками, – когда я увидела Фрэнки через окно трейлера. Она переписывала номер со своей ладони на дно комода. Я обошла фургон сзади и начала заходить внутрь, но потом услышала ее через приоткрытую дверь. Это было странно. Она была тихой и скрытной — совсем не такой, как обычно.

Когда Эмми делает паузу, чтобы провести языком по нижней губе, я стискиваю зубы. Этот разговор был бы гораздо менее отвлекающим, если бы она просто сидела неподвижно.

– Она сказала, что будет готова начать прямо сейчас, что для нее большая честь получить приглашение. Она также упомянула контракт и что-то о конфиденциальности. Затем она ушла в ту же ночь. Я ждала от нее вестей, и когда прошло несколько месяцев без единого слова, я позвонила по номеру, который был записан на дне её комода.. Ответила Стелла.

Она пожимает плечами.

– Остальное ты знаешь.

Откидываясь на спинку кресла, я обдумываю ее слова.

– Так вот почему ты плакала на своей фотографии.

– О нет. — Она ковыряется в своих ногтях, чего я никогда не наблюдал за ней до сих пор. — Ты это видел? Я, эм... мы с мамой не совсем близки. Я пыталась поговорить с ней о том, чтобы найти Фрэнки, убедиться, что с ней все в порядке. Все прошло не так хорошо, вот и все.

Ее мать. Я отслеживаю движения Эмми, то, как она потирает шею, затем одергивает низ платья и сглатывает. Я хочу знать, почему эта женщина вызывает у нее такой дискомфорт. Я хочу знать, что сделала мать Эмми, чтобы она так реагировала при малейшем упоминании о ней.

Воротник рубашки сдавливает шею, она чертовски чешется, когда я понимаю, что хочу знать все. Кем она была до того, как пришла ко мне. Кем она хочет быть сейчас.

Я не буду настаивать. Когда она отдаст мне эти части себя, это будет добровольно. В конце концов, она скажет мне.

В конце концов, она отдаст мне все.

Протягивая руку, я расстегиваю несколько верхних пуговиц на рубашке, но это не приносит нужного облегчения. Мне жарко везде, и почему, черт возьми, мой стол такой широкий? Она как будто в другой комнате от меня. Сдерживая рычание, я позволяю своему взгляду скользнуть по изгибам её тела. Частям, которые я могу видеть, касаться. Единственные части, которые должны занимать мой разум.

Ее гладкая кожа просит, чтобы ее погладили, заставляя мои пальцы обвиться вокруг подлокотника кресла. Черты ее лица округлые, мягкие, и я разочарован тем, что россыпь веснушек отсюда едва заметна. Когда я снова нахожу ее глаза, они блестят. Я прищуриваюсь, что-то неприятное разгорается все жарче в груди с каждым мгновением, когда я наблюдаю за ней. Я не знаю, когда, черт возьми, мое внимание снова переключилось на ее лицо, но, блять, я совру, если скажу, что мне не больно отводить взгляд.

Раздражение сжимает вены. Мерфи будет здесь меньше чем через двадцать четыре часа, и, скорее всего, не один. И так как Эмми, блять, парализовала мою способность действовать в одиночку, у нее тоже нет времени на все это дерьмо.

Отрывая от нее взгляд, я провожу ладонью по подбородку и вместо этого смотрю на стол, загораживающий мой член.

– Почему ты плачешь?

Она ерзает на своем сиденье.

– Я не плачу.

– Твои глаза... стекленеют.

Черт возьми, как изящно.

Она фыркает и потирает живот, где у нее бинты.

– Это называется быть расстроенной. Я волнуюсь. — Когда она шмыгает носом, я медленно перевожу взгляд обратно на нее. — Я просто не понимаю. Я была так уверена, что она была здесь. Я имею в виду, она должна была быть. Верно?

Я кривлю губы, нуждаясь в том, чтобы огонь в ее глазах вернулся, чтобы моя грудь снова стала чувствоваться нормальной.

Черт побери.

Нажав кнопку громкой связи, я набираю добавочный номер Обри.

– Да, хозяин?

– Ты все еще в доме напротив?

– Ага.

– Вместо этого попробуй поискать Фрэнки.

Наступает пауза, затем:

– Фрэнки тоже нет. Но... Подожди, я помню Фрэнки.

Эмми садится прямо.

– Она была здесь в этом году, не так ли? Пришла со своими личными вещами, хотя мы говорили ей не делать этого?

Я пожимаю плечами, хотя она этого не видит. Какого черта люди ожидают, что я знаю это дерьмо за гранью моего понимания.

– Да, - подхватывает Эмми, ее голова мотается вверх-вниз. – Это она.

Я прищуриваюсь, глядя на телефон.

– Почему она не заключила свой контракт?

– Я точно не уверена. Стелла справилась с уходом Фрэнки самостоятельно. Я точно знаю, что она была замечена во время работы моделью в Нью-Йорке, и я полагаю, что это как-то связано с ее столь внезапным уходом. Какое-то агентство обратилось к ней с другой возможностью.

Я приподнимаю бровь, глядя на Эмми, и ее плечи опускаются вперед.

– Возможность поработать моделью? — она шепчет, как будто разговаривает сама с собой.

– Спасибо тебе, Обри.

– Конечно, хозяин.

Линия обрывается, и я наблюдаю, как брови Эмми хмурятся.

– Ну? – я бормочу. – Похоже на то, что сделала бы твоя сестра?

– Я.. да. Наверное, так и есть, но...

Она качает головой, складывает руки на животе.

– Я просто подумала... Я думала, она написала бы мне. Но, может быть, все действительно так просто. Я имею в виду, почему бы ей не воспользоваться такой возможностью? И кто знает?

Она закусывает губу и смотрит на свои ноги.

– Возможно, ей было нужно какое-то время не писать. Отдохнуть от ме.. от всего. Я бы не стала ее винить.

Я наклоняю голову, обдумывая ситуацию. По правде говоря, это чертовски воняет. И повсюду пахнет Райфом.

Может быть, мы и облажались, но наш бизнес в Мэтьюзз-Хаусе законен, насколько это возможно. Мы работали с лучшими юристами, чтобы убедиться, что так оно и было, еще тогда, когда мы только начали это дерьмо с секретаршами. Это было шесть лет назад — после моего последнего сексуального инцидента, среди некоторых других сомнительных связей, в которые были вовлечены мои братья. То, что Гриффа дважды обвинили в изнасиловании, чуть не превратило наши планы в пепел еще до того, как мы начали.

Основные правила просты, на самом деле: только блондинки — чтобы не допустить подобного дерьма — только женщины, которым нравится то, что мы можем предложить, они приходят к нам, и стандартный контракт на год - это оптимальный вариант. Обычно это столько времени, сколько они могут выдержать, прежде чем захотят уйти, и это позволяет им не ожидать от нас каких-либо дальнейших обязательств. Что касается контрактов, то в них не указано ничего конкретного, кроме их секретарских обязанностей, но наши сотрудники с самого начала знают, во что ввязываются. Если в контракте это не было ясно, то в Темной комнате это наверняка становится понятно. Они подписываются охотно и со всеми необходимыми секретарскими документами. Им выплачивается справедливая компенсация, и они могут уволиться в любое время. Мы не скрываем и не уничтожаем записи сотрудников.

Если на то нет причины.

– Прими тот великолепный беспорядок, которым ты являешься.

—Элизабет Гилберт

– Правда. Я не голодна.

В животе у Эмми урчит, когда она смотрит через дверной проем на обеденный стол, в зал доносится аромат яичницы с беконом.

Схватив телефон, я открываю тему сообщений с Обри.

– Твой желудок не согласен.

Мои пальцы бегут по клавиатуре, но когда Эмми по-прежнему не двигается, я перевожу взгляд на нее. Я не планировал совершать убийство у нее на глазах; однако я также точно не придумал, как оставить ее вне дел. Независимо от мотивов Райфа, Мерфи наконец-то придет, и я собираюсь покончить с ним.

– Следующие двадцать четыре часа будут... полны событий. Если ты сейчас не поешь, ты можешь упустить свой шанс. И свой аппетит.

Она хмурится, но снова смотрит на стол, на этот раз ее ноги медленно приближаются к нему.

– Хорошо.

Пока она идет к столу, я остаюсь в холле и заканчиваю текст для Обри.

Я: Загляни в агентство, в которое пошла работать сестра Эмми. Я хочу знать, кто они и как они смогли связаться с ней, пока она была здесь. Кроме того, подтверди, что она действительно приехала и когда.

Обри: Да, хозяин.

Убирая телефон в карман, я поднимаю взгляд и вижу Гриффа, идущего в мою сторону.

Он останавливается прямо передо мной.

– Впереди великий день.

Я сжимаю зубы, когда он переводит взгляд на Эмми.

– Я думал, мы говорили о новом правиле, брат. Ты не можешь смотреть на нее.

Его глаза вспыхивают, и он не отвечает, но отводит от нее взгляд.

– Вы, ребята, должны гордиться, - бормочу я, делая шаг к нему, пока мы не оказываемся почти нос к носу. – Действуешь за моей спиной дважды за два дня.

Губы Гриффа кривятся.

– Кому-то нужно было двигаться вперед, будь то ты или Райф, и ты это знаешь. Просто так случилось, что Райф - тот, у кого все идет своим чередом. Кто я такой, чтобы отказывать ему?

– Тактично.

Он прищуривает взгляд.

– Я пришел к тебе не для того, чтобы разглагольствовать.

– Так, нахуй, выкладывай уже.

– Этим утром произошли некоторые изменения. Одно из твоих убийств произойдет раньше, чем ожидалось.

Рычание вырывается из моего горла, и я хватаю Гриффа за воротник, прижимая его обратно к стене.

– Ты не имеешь права вмешиваться в мои планы. Есть причина, по которой я их тормозил.

– Да?

Он сбрасывает с себя мою руку и отталкивается от стены.

– Вы, ребята, может быть, и спасли мне жизнь, но когда вы начинаете относиться к цыпочке лучше, чем к своим братьям, вам нужно пересмотреть свои гребаные приоритеты.

Мы с минуту смотрим друг на друга, он выглядит таким же раздраженным, как и я, и впервые за долгое время я вспоминаю.

Тот день, когда я встретил Гриффа.

(Четырнадцать лет)

Кулаки ударяют по столу, тело подростка напрягается в ремнях, когда он борется. Катерина медленно обходит его кругом, проводя ногтем по его телу.

– Так много шрамов, - шепчет она. – Бедный Гриффин. Ты так много страдал.

Он раздражается, несмотря на ее уговоры, по-прежнему не говоря ни слова. Он отказывается говорить с тех пор, как она начала это интервью почти час назад.

– Ты можешь драться. Ты можешь брыкаться и рычать, как животное, - бормочет она. – Но в конце концов тебе придется заговорить.

Она обводит взглядом комнату.

– Ты видишь это маленькое пространство? Здесь кажется тесно из-за двух клеток и моих работ, не так ли? Но это, это намного больше, чем просто комната. В этих стальных стенах заключена история. Видишь ли, у бомбоубежищ много применений, много моделей, и у этого, в частности, есть способ удерживать все внутри своих стен. Под дверью нет даже щели, чтобы пропускать запахи наружу, и такая близость позволяет моему искусству говорить со мной еще долго после того, как мои объекты уходят.

Она отстраняется и резко вдыхает.

– Разве ты не чувствуешь их запаха?

Я закрываю глаза на долю секунды и сглатываю. Не из-за того, что она говорит, а потому, что я могу.

Я чувствую их запах.

София подпрыгивает, когда стальная дверь распахивается. Пальцы Лысого хватают Безымянного за руку, когда он толкает его к моей клетке. Пацан голый, пятится и руками собирает свое шмотье. Я знал, что его фотографировали; мне следовало догадаться, что они должны были быть обнаженными.

Лысый собирается отпереть мою клетку, когда Катерина подходит и окидывает Безымянного взглядом с ног до головы.

Она качает головой.

– Я никогда не пойму использования детей в качестве сексуальных объектов. Совершенно извращенно.

Она сама отпирает клетку и отходит в сторону, пропуская Лысого, чтобы впихнуть его внутрь, прежде чем запереть ее обратно.

– Если Мерфи не переведет его к концу недели, переместите его обратно в камеру хранения.

– Там все еще тесно.

Он проталкивает одежду Безымянного через решетку, затем кивает в сторону парня на столе, Гриффина.

– У нас есть его место, но уже запланировано новое прибытие, чтобы заполнить его ящик.

– Разберись.

Она пристально смотрит на Гриффина, и колесики в ее голове крутятся.

– У меня есть идея на этот счет. Однако это займет несколько дней, затем еще неделя на подготовку его к продаже. Я не могу отвлекаться.

Лысый приподнимает бровь, затем кивает и выходит из комнаты.

Когда Катерина возвращается, чтобы еще немного поиздеваться над Гриффином, я обращаю свое внимание на голого парня передо мной.

– Дерьмо.

Я качаю головой.

– На самом деле не продумал это до конца, да?

Его попытка вернуть ухмылку кажется нездоровой, но теперь, когда он может уйти, я понимаю, что без нее будет полный отстой.

Его взгляд перемещается на меня, но через секунду его губы приподнимаются.

– Ты меня недооцениваешь, - говорит он себе под нос.

Мои брови сходятся вместе. Я подражаю его спокойному тону, когда спрашиваю:

– Что ты сделал?

Он кивает в сторону двери, из которой только что вышел мужчина.

– Помнишь его ключи?

Я прищуриваюсь, осматривая его тело в поисках чего-то, что я пропустил. Даже если бы ему удалось стащить их, где, черт возьми, он мог их хранить?

– Ага...

Он облизывает губы, потирая живот.

– Лучший завтрак, который я ел за весь год.

– Ты сумасшедший сукин сын.

Он ухмыляется.

– Черт возьми, да. Сумасшедший сукин сын, который вытаскивает нас отсюда.

Он натягивает грязные джинсы на бедра, затем плюхается на холодный пол рядом со мной.

– Ты имел в виду то, что сказал обо всем дерьме, которое хочешь с ними сделать, верно? К этим ублюдкам, стоящим во главе?

Я прислоняю голову к стене и представляю это, позволяя двум годам безумных желаний захлестнуть меня. То, как это разъедает мою кожу и проникает под кости, захватывает меня скорее как принуждение, чем желание.

Через секунду я киваю.

– Не думаю, что у меня есть выбор.

И я не думаю, что хочу его иметь.

– Хорошо.

Он сплевывает на пол, затем вытирает рот тыльной стороной ладони, его глаза становятся черными.

– Ты и я. Мы в этом вместе, верно?

Я перевожу взгляд на него. Единственный парень, которого я встречал, кто, возможно, был более облажавшимся, чем я. Звон цепей возвращает мое внимание к подростку, привязанному к столу. Глаза Гриффина такие же черные, как у Безымянного, пока он продолжает сопротивляться.

Хм, возможно, не единственный.

– Да, - бормочу я. – Вместе, чувак.

– Ее не нужно было спасать.

– Ее не нужно было спасать.

Ее нужно было найти и оценить именно такой, какая она есть.

—Дж . Железное Слово

После того, как я проглатываю последний кусочек, моя вилка звякает о тарелку, когда я вижу, как Адам прижимает Гриффа к стене. Он сжимает его воротник так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Выдвигая стул, я собираю тарелки и отставляю их в сторону, затем бросаюсь к ним. К тому времени, как я добираюсь до Адама, Грифф уже поворачивается спиной и уходит.

– Привет, - тихо говорю я, проводя пальцами по руке Адама.

Он смотрит на спину Гриффа, его кулаки сжаты, а на шее вздулась вена.

– Эй, что случилось? Что он сделал?

Он все еще наблюдает за Гриффом, когда его телефон звонит. Он достает его из кармана и проводит пальцем по экрану, его движения напряжены. Через секунду он стискивает челюсть и засовывает его обратно в карман.

Наконец, он поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, в конце концов останавливаясь на глазах.

– Внезапная работа Фрэнки моделью всплыла четыре недели назад.

Мои брови хмурятся.

– Хорошо?

– Как долго ты здесь?

Я опускаю взгляд, обдумывая это. Когда я снова смотрю на него, я в еще большем замешательстве, чем когда-либо.

– Четыре недели.

Его рука находит мою талию, крепко сжимает, затем он ведет меня по коридору.

– Куда мы направляемся?

– Найти Райфа и выяснить, какого хрена он задумал.

Когда мы добираемся до офиса Райфа, там пусто, но Адам бульдозером проносится прямо к его столу, выдвигая ящики и листая папки. Я обхожу стол и двигаю компьютерной мышью, пока экран не оживает. Но, конечно же, он заблокирован. Из моего горла вырывается сдавленный звук разочарования.

Адам смотрит на меня, уголок его губ приподнимается. Мой желудок переворачивается от тепла, разгорающегося в глубине его глаз.

Когда он снова смотрит на открытый ящик перед собой, его взгляд сужается. Он достает папку, бросает ее на стол и с щелчком открывает. Мои глаза расширяются, когда я вижу, что папка заполнена фотографиями.

Мама на коленях в молитве. Священник Генри разбрызгивает святую воду по трейлеру, чтобы очистить пространство.

При виде третьего изображения у меня скручивает живот. Я тянусь к нему, беру в руки и смотрю на языки пламени. Мама нашла холсты, которые я спрятала под кроватью Фрэнки. По крайней мере, некоторые из них. Она стоит над ними во дворе, наблюдая, как они сгорают дотла. Прямо рядом с ними стоит еще одна коробка. Моя наволочка, одежда, фотографии, которые мы с Фрэнки сделали вместе и спрятали подальше — ничего из этого сейчас не узнать.

Я закрываю глаза, желая, чтобы слезы, выступившие на моих ресницах, не пролились. Я не знаю, почему это причиняет боль. Давно пора было перестать чего-либо ожидать.

Когда я открываю глаза, Адам пристально наблюдает за мной. Я хочу отвернуться, но его взгляд держит меня в плену.

Он слегка качает головой, его голос низкий и повелительный.

– Ты больше не можешь прятаться. Не от меня.

Через секунду мои плечи расслабляются, и я прерывисто выдыхаю. Облегчение переполняет меня от того, что мне не нужно скрываться. Я больше не хочу. Я киваю, и он вытаскивает еще одну фотографию из стопки.

Я хмурюсь, прищурившись, осматривая его с ног до головы. Этого мужчину я никогда раньше не видела, но я знаю, кто он. У него темные волосы, а на руках у него маленький светловолосый малыш, завернутый в розовое одеяльце.

– Твой отец? – тихо спрашивает Адам.

Я замолкаю на мгновение. Я только однажды слышала, как мама упомянула папу, и это было при Фрэнки. Она сказала, что он не мог полностью предаться Господу, что он сделал свой выбор и будет страдать вечно из-за него, но она и Фрэнки не обязаны делать то же самое.

Однако в этом особенность мамы. Всякий раз, когда что-то угрожает ее убеждениям или ее путешествию на Небеса, она запрещает говорить об этом — или о нем — под нашей крышей. Она счастлива притворяться, что нас вообще никогда не существовало.

– Если ты можешь называть его так, - наконец шепчу я.

Откладывая фотографию, я перелистываю на заднюю часть файла и вижу копии своего свидетельства о рождении и карточки социального страхования. За этим тоже копия Фрэнки и мамы.

– Что все это значит? Почему это у Райфа? Почему он наблюдал за моей семьей?

Адам проводит тыльной стороной пальцев по подбородку, выражение его лица задумчивое. Он достает телефон и начинает набирать текстовое сообщение.

– Он думает, что знает что-то о тебе, и он полон решимости разобраться в этом.

Я прикусываю губу, скрещивая руки на груди. Я достаточно наслушалась о Катерине, чтобы понять, что он имеет в виду.

– Ну, знаешь, он ошибается. Он ищет связь, которой не существует, и это только еще больше сведет его с ума, когда он это осознает.

Я пытаюсь не позволять этой мысли влиять на меня, но не могу игнорировать комок нервов, сжимающийся в груди. Не только за себя, но и за мою сестру, которая невиновна во всем этом. Я видела сумасшедшую сторону Райфа. И что-то подсказывает мне, что это только проблеск. Я не знаю, сколько еще я смогу его выносить.

Тень пробегает по глазам Адама, когда он замечает выражение моего лица. Проходит секунда, его взгляд пробегает по моему лицу, затем он проводит рукой по волосам и засовывает папку обратно в ящик Райфа.

Его хватка оказывается вокруг моей талии прежде, чем я понимаю, что происходит, и он поднимает меня с пола, так что моя задница оказывается на столе. Я втягиваю воздух, когда он встает между моих ног, его тело согревает мое сквозь одежду. Он скользит руками под платье и обхватывает мои обнаженные бедра, его большие пальцы вырисовывают маленькие круги на моей коже.

– Райф твой хозяин? – спрашивает он, наклоняясь так, что его губы почти касаются моих.

– Нет, - выдыхаю я, мои пальцы находят его бицепсы и притягивают ближе.

Он зажимает зубами мою нижнюю губу и посасывает, прежде чем отпустить ее. Дрожь пробегает по моему телу, поселяясь внизу живота.

– Кому ты дала разрешение проникнуть тебе под кожу и заставить чувствовать?

Мои глаза закрываются.

– Тебе.

Мягкое рычание вырывается из его груди, и его хватка впивается в мою кожу.

– Ты дала Райфу право владеть какой-либо частью тебя?

Тяжело сглотнув, я качаю головой.

– Нет.

Прикосновение исчезает с моего левого бедра, и его пальцы приподнимают мой подбородок. Он трется своим носом о мой так нежно, что я уверена, что превращаюсь в лужицу прямо у него на глазах. Затем он запускает руку мне в волосы и тянет. Сильно.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он смотрит на меня сверху вниз, его голубые радужки горят так же глубоко, как восхитительный огонь, в который он окунул мою душу.

– Каждая эмоция, которую ты вызываешь или поглощаешь, каждая реакция, которую ты позволяешь ему вызвать у тебя — это твое. Ему ничего не принадлежит. Он ничего не контролирует. Ты сама решаешь, кому дарить себя, и эта власть принадлежит только тебе.

Я подавляю волну эмоций, которая подступает к горлу. Действительно ли у меня так много власти? Образы из моей жизни проносятся в голове — пренебрежение, гнев, отчаяние, боль — и я не так уверена. Но когда его большой палец нежно касается моей нижней губы, и он смотрит на меня так, будто это самые правдивые слова, которые он когда-либо говорил, я задаюсь вопросом, может быть, он прав. Может быть, у меня действительно больше власти, чем я думаю.

Мое тело прижимается к нему, и одинокая слеза скатывается по щеке.

Он на сантиметр ближе, проводит языком от нижней части слезинки до ресниц, и по мне пробегает дрожь.

– Не все знают, что делать, когда натыкаются на снежинку в пустыне, – бормочет он. – Тебе решать, – наклоняясь к моей шее, он вдыхает мой запах, – кто имеет право на твою близость, и кто – нет.

– Ты, Адам.

Я прижимаюсь губами к его подбородку, запускаю пальцы в его волосы.

– У тебя уже есть каждая частичка меня.

Он наклоняется и прикусывает мою шею, заставляя мои бедра сжиматься вокруг его тела. Когда он сосет, это похоже на то, что он пытается забрать с собой частичку меня.

– Я знаю, - хрипит он.

Когда раздается стук в дверь, я подпрыгиваю. Он отстраняется, чтобы заглянуть мне через плечо, но крепко держит меня в своих объятиях.

– Ты хотел, чтобы я подождала? – голос Обри доносится до моих ушей, и я ерзаю рядом с ним, чтобы посмотреть на нее.

Она подмигивает, когда видит меня, затем возвращает свое внимание к Адаму.

Он задерживает мой взгляд на секунду, как будто обдумывает ответ, прежде чем покачать головой.

– Нет. У нас нет времени ждать.

Он отходит на шаг и стаскивает меня со стола. Поправляя платье, я перевожу взгляд с него на Обри.

– Что?

Адам наклоняет подбородок в ее сторону.

– Обри отведет тебя в мою комнату. Ты останешься там на минутку, пока я найду своего брата и покончу с этим дерьмом навсегда.

Я следую за ним, когда он направляется к выходу, и он снова смотрит на меня.

– Держитесь вместе. И не выходите из моей комнаты. Понятно?

Мы с Обри киваем головами в унисон.

Как только он уходит, я зову:

– Адам.

Он останавливается, оглядываясь через плечо.

– Почему ты терпишь его? Райфа?

Он приподнимает бровь.

– Потому что я обязан ему своей жизнью.

– Губы красные, как кровь, волосы черные, как ночь,

принеси мне свое сердце, моя дорогая, ненаглядная Белоснежка.

—Королева Равенна

(Четырнадцать лет)

После следующего сдавленного крика, вырывающегося сквозь стиснутые зубы, у меня дребезжат барабанные перепонки. Ненависть пробирает до костей, чем дольше я смотрю, но я не могу отвести взгляд.

Я никогда не видел, чтобы это делалось подобным образом.

Тонкие струйки крови стекают по широкому торсу Гриффина. Он изгибается под скальпелем, пока Катерина режет, вращая рукой и рисуя мелкие узоры, как будто он ее гребаный альбом для рисования. Мои глаза прикованы к каждому движению лезвия, в венах пульсируют всплески энергии, которые я не понимаю. Запах свежей крови и пота наполняет воздух, на его шее бьется пульс, а кожа раскраснелась, и это — так как я бы это сделал.

Гриффин, он этого не заслуживает, и каждый порез только заставляет ненависть глубже просачиваться в мою грудь. Но сделать это, вонзиться в плоть тех, кто организовал весь этот дерьмовый праздник, смотреть, как они страдают от каждого удара клинка, и вспоминать каждого человека, погибшего от их рук... Я вдыхаю зловоние и проглатываю его, позволяя ощущению наполнить меня. Господи, я никогда не испытывал ничего более приятного.

– У тебя все хорошо, Гриффин, - воркует Катерина. – Я знала, что ты покажешь мне все своими глазами, если я прикоснусь к твоему прошлому. Я бы хотела, чтобы ты обсудил парней, которые оставили тебе эти шрамы, но и этого достаточно для эмоций.

Она улыбается, ее голос звучит отстраненно.

– Я верю, что твои работы могут быть самыми честными из всех к тому времени, когда я закончу с тобой.

Она оглядывается на меня через плечо, скальпель все еще вращается в ее руках.

– Что ты думаешь, Любимый? Конечно, твои будет красивее?

Я прищуриваю глаза, но она уже поворачивается к другому ребенку.

– Да, - напевает она себе под нос. – Мой милый, сладенький питомец.

Катерина останавливается, когда дверь распахивается.

Безымянный хлопает меня по боку, как раз когда входит Лысый.

– Вот, - шепчет он, протягивая ладонь и вкладывая что-то холодное и металлическое в мои руки. – Засунь их себе за пояс.

Я опускаю взгляд и вижу два маленьких серебряных ключа, перепачканных грязью... и дерьмом.

– Быстро.

Заправляя их за пояс брюк, я опускаю руки и прислоняюсь спиной к стене.

Приглушенный голос Катерины достигает моих ушей, и я напрягаюсь.

– И ты только сейчас обнаружил, что они пропали?

Он пожимает плечами и чешет затылок.

– Мне не нужно было ими пользоваться в течение тех двух дней, что у тебя здесь был этот. Но теперь у нас есть то новое поступление, о котором я упоминал, – он указывает большим пальцем на открытую дверь, где стоит ящик.

Парень внутри сгорблен, но настороже, обводит взглядом окружающую обстановку.

– И я не могу попасть в кладовку.

– Я впущу тебя, и мы обсудим это позже, – ее тон нетерпелив, когда она направляется к выходу, и они исчезают в коридоре.

Я, не теряя времени, протягиваю свою костлявую руку к решетке и вставляю первый ключ в замок. Когда он не срабатывает, я пробую следующий. Дверца клетки распахивается, и я испускаю самый гребаный вздох в своей жизни.

– Никакого гребаного дерьма, - бормочет Безымянный, и ухмылка растягивается на его лице.

Первая искренняя улыбка почти за два года приподнимает мои губы. Может, изначально я искал этот путь к бегству ради Софии, но теперь, когда вкус свободы на моем языке… я также могу позволить себе эту радость.

Я киваю в сторону клетки Софии.

– Иди. У нас, вероятно, меньше минуты.

Он бросается к клетке Софии, отпирает ее, и она отступает в сторону, пропуская его. Когда она смотрит на меня, я подмигиваю. Она прижимает своего плюшевого мишку к груди, улыбаясь.

София знает план. В любом случае, так хорошо, как может. Вчера вечером я объяснил это в терминах, которые, по моему мнению, поняла бы пятилетняя девочка, и, возможно, я опустил подробности о том, что случилось бы с ее мамой. Она также знает, что весь план может рухнуть еще до того, как мы начнем, и она должна будет притворяться, что она ничего об этом не знала, если нас поймают.

Безымянный открывает крышку унитаза. Он смачивает кусок туалетной бумаги и кладет его на сливную трубу, затем отвинчивает поплавок. Снова закрыв крышку, он работает над раковиной, засоряя стоки. Когда каблуки Катерины начинают цокать по направлению к нам, он хватает наручники рядом с клеткой Софии и поспешно возвращается в нашу, закрывая за собой дверь. Ни одна из клеток не заперта, но мы просто должны надеяться, что она не заметит.

Катерина возвращается к ребенку за рабочим столом, извиняясь или что-то в этом роде, а я пялюсь на туалет Софии. Вода уже стекает по стенкам, но ее еще недостаточно, чтобы нанести желаемый ущерб.

Я смотрю на Безымянного, и он кивает.

– Я знаю, чувак, - шепчет он рядом со мной. – Это круто. Я говорил тебе, что делал это раньше. Мне просто нужно вернуться туда и вскрыть краны в раковинах. Я имею в виду, это будет не быстро, но я собираюсь проверить трубы тоже. Я могу обойтись окровавленными инструментами Катерины, если понадобится. Такой бункер, особенно подземный, будет удерживать воду, как гребаная тонущая подводная лодка.

Я не совсем уверен, но я никогда не пытался наводнять какое-либо место. И в любом случае, это лучшее, что у нас есть.

– Хорошо, - бормочу я.

Отряхивая руки, я делаю вдох и встаю. Черт. Прилив тошноты охватывает мой желудок, и я опираюсь на перекладины. У нас весь день не было воды. О, чертова ирония.

– Катерина, - зову я, мое сухое горло горит, как наждачная бумага.

Ее рука замирает над окровавленными ребрами Гриффина. Она оглядывается на меня, ее брови взлетают вверх.

– Мой питомец. Чему я обязана такой честью?

Я заставляю свое выражение лица выглядеть отчаявшимся, мои губы опущены.

– Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Это, – я указываю на Гриффина, кровь капает на пол, – Я не могу этого вынести. Это слишком много. Меня сейчас, блядь, стошнит.

Эта часть может быть правдой, но я должен благодарить за это свое ухудшающееся физическое состояние.

Ее голова наклоняется, и она откладывает инструмент. Тело Гриффина расслабляется на столе, его грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания, когда Катерина отходит. Ее взгляд смягчается с каждым шагом, который она делает по направлению ко мне.

– Это правда, мой милый мальчик?

Она подходит к клетке, и я слегка сдвигаюсь влево для того, что собираюсь сделать.

– Тебе больно смотреть? Видеть, как кто-то страдает перед тем, как его усыпят?

Я медленно киваю, сохраняя тело расслабленным. Когда она приближается на сантиметр, я распахиваю дверь и делаю выпад. Она ахает, когда Безымянный, и я хватаем ее вдвоём, заталкивая внутрь и застегивая наручники на ее запястьях. В моей груди стучит молотом отдавая прямо в ушах. Безымянный запирает дверцу клетки, пока я протягиваю руку между прутьями, прижимая ее к полу, закрепляя наручники вокруг дозатора воды, всего в метре над землей.

Ее лоб соприкасается с одной из решеток, и она морщится, прежде чем посмотреть на меня.

– Мой питомец.

Ее голос звучит искренне обиженным, и мое лицо искажается от отвращения.

– Ты обманул меня.

Срань господня. Да, мы, блядь, это сделали.

Поворачиваясь к клетке Софии, я не отвечаю. У нас нет времени, чтобы тратить его на Катерину. Безымянный принимается за раковину, пока я опускаюсь на корточки перед Софией. Я никогда не был так близко к ней, и отсюда она кажется еще меньше.

– Привет, - бормочу я, пытаясь улыбнуться, хотя адреналин во мне зашкаливает. – Ты все еще уверена насчет этого?

Она кивает, ее небесно-голубые глаза мерцают.

Когда знакомое гудение наполняет комнату, мы все трое оглядываемся на нашу старую клетку. Катерина сидит на полу, скрестив ноги, наблюдает за нами и, блядь, поет. За исключением того, что она на самом деле поет, тексты песен и все такое. Она слишком тихая, чтобы я мог разобрать все слова, но я улавливаю что-то о детях, идущих с ней в какой-то сад. Холодная дрожь пробегает по позвоночнику, и я отвожу взгляд, прежде чем ее уровень психоза засосет меня еще больше, чем уже это сделал.

Через секунду я подтягиваюсь, на этот раз хватаясь за перекладину для поддержки. Взглянув на Безымянного, я вытираю вспотевший лоб тыльной стороной руки.

– Я должен вытащить этих детей из ящиков, чувак.

Он выгибает бровь, переводя взгляд в зал.

– Ты все еще уверен в этом? У нас может не хватить времени.

Я качаю головой.

– Оставайся с Софией. Я не хочу, чтобы она видела ту комнату.

Когда глаза Безымянного устремляются на Софию, он едва сдерживает отвращение. Это выводит из себя, но у меня нет выбора. Я должен оставить его с ней. Я ни за что не приведу ее в комнату, переполненную беспризорниками, запихнутыми в ящики, особенно когда я не знаю, как они отреагируют, когда я их вытащу.

– Прекрасно, – ворчит он, – но у тебя не будет времени вернуться и забрать ее после всего этого. Я возьму ее с собой. Я позабочусь о том, чтобы она была в безопасности.

Я приподнимаю бровь. Да, ни хрена себе.

– Не-а. Я заберу ее, – поворачиваясь обратно к Софии, я смягчаю свой голос. – Я вернусь за тобой.

Она крепче обнимает своего плюшевого мишку.

– Иди, Лукас, - произносит Безымянный, поворачивая голову к выходу. – Если ты не хочешь, чтобы это заняло всю ночь. Мне все еще нужно добраться до этих труб.

Безымянный отворачивается, и я направляюсь к Гриффину. Черт, его разорвало. Но раны в основном поверхностные. Возможно, он устал, но он должен быть в состоянии стоять. Я беру белую ткань со стола и оборачиваю ее вокруг его торса, затем развязываю его запястья и лодыжки.

Когда он поднимает глаза, когда я тяну его вперед, наши взгляды встречаются. На секунду я ошеломлен черными дырами, впивающимися в меня. Я видел его до того, как она привязала его. Даже тогда было очевидно, что он уже прошел через ад. Но выражение, запечатлевшееся на его лице сейчас? Как будто Катерина вырезала его сердце и оставила истекать кровью.

Я не знаю, как он вернется из чего-то подобного.

Может быть, и он не знает.

Может быть, никто из нас этого не сделает.

Он морщится, соскальзывая со стола, но ходит довольно хорошо, пока опирается на меня. Как только я переступаю порог, тихий голос решительно останавливает меня.

– Обещаешь?

Я оглядываюсь через плечо. София стоит в открытом дверном проеме клетки, пристально глядя на меня.

Когда я не отвечаю, она обнимает свою мягкую игрушку.

– Обещаешь, что вернешься за мной?

Что-то становится пустым в моей груди, и я не знаю, что это, но это причиняет боль и успокаивает одновременно. Я не могу поверить, что она заговорила со мной.

Наконец, я киваю.

– Обещаю.

Я начинаю поворачиваться, но Гриффин остается прикованным к земле. Расстроенный, я снова дергаю его, и когда он все еще не двигается с места, я смотрю рядом со мной и вижу, что он смотрит на Софию достаточно пристально, чтобы прожечь дыру в ее голове.

Из моего горла вырывается рычание, и костяшки моих пальцев на его руке белеют.

– Ты идешь или остаешься?

Через секунду он отводит взгляд, морщась, когда я тащу его вниз, в кладовку. Это единственная дверь в этом коротком коридоре, не считая выхода наверху встроенной лестницы позади нас. Я отпираю ее, и мы входим в комнату, полную гнилостной вони и темных углов.

Ящики стоят вдоль стен бок о бок, сложенные друг на друга штабелями. Руки, тощие, как зубочистки, немедленно тянутся, хватая нас, и пересохшие голоса перекрывают друг друга, чтобы быть услышанными.

– Помогите...

– Убирайтесь, пока можете...

– Не оставляйте меня здесь...

Волосы на затылке встают дыбом, и я пытаюсь не обращать внимания на голоса, так как голова и без того раскалывается от каждого пронзительного крика.

– Сюда.

Я опускаю Гриффина на землю, чтобы он мог отдохнуть, но он кряхтит и с трудом поднимается на ноги. Он указывает налево от нас, где к стене прислонены одинокий болторез и огнетушитель.

Я хватаю болторез и направляюсь к первому ящику. В нем лежит новенький, которого только что привезли.

– Какого хрена ты делаешь? – грубый вопль Лысого обрывается, когда огнетушитель соприкасается с его затылком.

Он падает на пол, прямо посреди дверного проема. Гриффин опускает огнетушитель, морщась, когда оборачивает руку вокруг окровавленной ткани на животе.

– Дерьмо, - выдыхаю я, пульс звенит в ушах и соревнуется с криками вокруг нас. – Спасибо, чувак.

– Полагаю, я твой должник, верно? - фыркает он, прислоняясь к стене и сползая на пол.

– Думаю, да. Подожди.

Возвращаясь к ящику передо мной, я чувствую, как на моей коже выступает свежий пот, когда я срезаю висячий замок.

Вновь прибывший, спотыкаясь, выходит из ящика, его глаза перебегают с меня на Гриффина. Он тяжело дышит, но зрачки расширены от возбуждения.

Что за черт?

– Спасибо. Я останусь и помогу тебе.

Он тычет подбородком в сторону Гриффина.

– Или я могу вытащить этого парня отсюда, пока он не потерял сознание. Тебе решать.

Мои брови сходятся вместе.

– Я Лекс, - добавляет он, как будто это как-то имеет значение. – Итак, что делать?

Парень мог бы сбежать, но он предпочел рискнуть и быть пойманным. Чертовски странно.

Я смотрю на стену, мои мысли возвращаются к Софии. Мне нужно увезти ее отсюда к чертовой матери. Я хочу сказать ему, чтобы он забрал ее вместо этого. Но я ни хрена его не знаю, и меня бесит, что я не могу рисковать.

– Возьми его, - наконец бормочу я, указывая на Гриффина. — Затем беру болторез и двигаюсь к следующему ящику. — Будь начеку, тут могут быть сигнализации.

– Шутишь? Я разбираюсь в сигнализациях лучше, чем в передвижении по улицам.

– Кроме того, ты, вероятно, столкнешься с кем-нибудь по пути, – я оглядываюсь еще раз, мой тон серьезный. – Убей их, если понадобится.

Губы новенького кривятся.

– После этого? Черт, с удовольствием. Я сожгу их гребаные души в огне.

Моя голова наклоняется. Этот парень мне нравится.

Он берет Гриффина, а я продолжаю открывать ящики, один за другим. Усталость с каждой секундой парализует меня все больше и больше. Большинство детей ничего не говорят, пробираясь через комнату так быстро, как только позволяют их слабые ноги. Некоторые из них хлопают меня по спине или кричат "спасибо". Многие плачут.

Когда я добираюсь до последнего ряда и глаза начинают затуманиваться, болторез выскальзывает из потной хватки. Я вздрагиваю, когда наклоняюсь, чтобы схватить его, и черные точки усеивают мое зрение.

Черт.

Я кладу руку на стену, ожидая, когда пятна исчезнут, как обычно, но становятся только хуже. Держась ладонями за стену, я заставляю ноги вслепую двигаться в сторону студии.

Я должен добраться до Софии.

Я должен.

Я делаю еще один шаг, прежде чем меня с головой окунает в темноту, и я падаю в бесконечный туннель.

– Эй.

Что-то шлепает меня по щеке.

– Эй, чувак. Вставай. Прямо сейчас, черт возьми.

Еще один шлепок, и меня поднимают на ноги. Глаза распахиваются, когда меня тащат вперед, одной рукой я обвиваю чью-то шею.

Требуется минута, чтобы зрение сфокусировалось, но вскоре я могу увидеть Безымянного. Он ворчит, когда тянет меня мертвым грузом. Со стоном мне удается напрячь мышцы ног и подтолкнуть себя вперед с его помощью.

Я оглядываюсь, понимая, что все еще нахожусь в кладовке. Поднимая руки, я переворачиваю их тыльной стороной вперед. Они мокрые, как и задняя часть моих брюк и рубашки.

– Черт. Черт, черт, черт.

Неглубоко, но вода покрывает каждый сантиметр пола.

– Да, скажи это еще десять раз, и ты добьешься своего. Ты, блядь, вырубился. Ты никогда не поверишь, как мне повезло. Над нами чертов сад. К тому времени, как я нашел шланг, магистральные трубы уже лопнули, а потом я свалил отсюда к чертовой матери сразу после закрытия студии. Я думал, вы с девочкой давно ушли. Мне потребовалась вечность, чтобы понять, что ты не был одним из детей снаружи.

Он поднимает левую руку, свежая кровь размазана по его ладони и пальцам.

– Пришлось пройти через кое-какое дерьмо, чтобы вернуться сюда. Ты у меня в долгу, чувак.

Мои брови сходятся вместе.

– София... Ты закрыл студию?

– Конечно. Я думал, она с тобой. Помнишь это?

Адреналин возвращается на полную скорость, и я вырываюсь из его хватки. София не умеет плавать. Я знаю, потому что спросил прошлой ночью, и она покачала своей маленькой головкой. Я проношусь мимо пустых ящиков, вода плещется у ног, и добираюсь до закрытой двери студии, затем толкаю.

– Дай мне этот гребаный ключ.

– У меня нет гребаного ключа от студии, - рычит он. – Насколько я знаю, он был только у Катерины.

Горло сжимается, легкие сжимаются, когда я смотрю на прямоугольное окошко размером с коробку из-под обуви в верхней части двери.

– Подними меня.

– Ты с ума сошел? У нас, блядь, нет времени на...

– Подними меня, блядь!

Он смотрит на меня. Я знаю, что мое лицо красное, глаза выпучены, как будто я могу убить его голыми руками, если он этого не сделает, но я думаю, что действительно могу.

– Прекрасно, - скрипит он зубами.

Он скрещивает пальцы вместе и переворачивает руки ладонями вверх. Наступая на его ладони, я использую дверь для равновесия и заглядываю в щель окна.

Комната наполовину затоплена. Катерина плавает внизу, прикованная наручниками к решетке, с широко раскрытыми глазами и черными волосами, струящимися вокруг ее головы. Я перевожу взгляд вправо и сглатываю, когда отсюда видны только прутья клетки Софии.

Однако всего в нескольких метрах передо мной по поверхности дрейфует розовый плюшевый мишка.

Масляные карандаши парят над полом.

И кончики длинных черных волос торчат между прутьями.

Плавающие, совсем как у ее матери.

– Не играй с дьяволом, он всегда жульничает.

—Анонимный

Я врываюсь в кабинет Феликса. Когда он видит выражение моего лица, он вешает трубку.

– Дай угадаю, - вздыхает он, потирая глаза подушечками пальцев. – Ты ищешь Райфа.

– Ты знаешь, где он?

– Он в подвале, но некоторое время назад отключил там камеры.

Он кружит своим указательным пальцем у уха и насвистывает ку-ку.

– Он официально сошел с ума, чувак. Хочешь заглянуть?

Мой взгляд сужается.

– Пока нет.

Райф пытается увести меня вниз, но это так не работает. Я иду туда, куда хочу идти.

– Мне нужна твоя помощь.

– Что угодно, брат.

Ты можешь получить доступ к компьютеру Райфа отсюда?

Феликс усмехается.

– Я могу получить доступ.

Он машет рукой в воздухе и садится на свое место, затем его пальцы летают по клавиатуре.

– Слушай, чувак слетел с катушек. Так что, что бы это ни было, я в деле. Что тебе нужно знать?

Мои плечи слегка расслабляются, и я наклоняюсь вперед, чтобы видеть экран, кладя ладони на его стол. Обычно я работаю в одиночку, но приятно знать, что у меня все еще есть брат на моей стороне. Особенно этот.

Феликс всегда был самым здравомыслящим из нашей группы, даже до того, как мы с ним познакомились. Когда Феликсу — или ‘Лексу’ в то время — было девять, он потерял семью в автомобильной аварии, достаточно ужасной, чтобы соперничать с убийством в подвале. Он сам едва выжил. После того, как в возрасте десяти лет он подсел на оксиконтин и был брошен в приемную семью, он начал отдавать предпочтение улицам. В любом случае, там было легче получать оксиконтин, так как его врач запретил ему. Когда мы вчетвером сбежали из студии, Феликс прилип к нам, как волк, который наконец нашел свою стаю. И когда много лет спустя он встретил Обри в реабилитационном центре, она тоже стала частью нашей стаи.

Я киваю в сторону компьютера, ворча:

– Райф был одержим этой историей с Эмми и Катериной. Мне нужно знать, что еще у него есть на нее. Все, что угодно, чтобы дать мне ключ к пониманию того, что творится у него в голове и что он задумал.

Он минуту молчит, перебирая дерьмо на экране, как будто это так же просто, как раз, два, три.

– Кое-что нашел. Похоже, он получил доступ к этому сегодня утром, после нашей встречи. Это связано с Кентукки.

Я выпрямляюсь и складываю руки на груди, щурясь на экран, пока он открывает другой файл.

Кентукки.

Мы вернулись туда один раз с ночи нашего побега, и это было через несколько недель после того, как все рухнуло. Я пытался вернуться раньше, чтобы покончить с делом Софии, но мои братья — или, тогда, новые друзья — настояли на том, чтобы подождать, пока все уляжется, чтобы нас не арестовали за убийство. В то время я, блядь, потерял контроль. Даже сделал анонимный звонок в службу 911 позже той ночью, несмотря на то, что знал, что она мертва. По крайней мере, они смогли вытащить ее тело из этой грязной дыры.

Годы спустя я понял, что это было хорошо, что они остановили меня. Я бы только посадил нас всех за решетку. Или еще хуже.

Когда мы наконец вернулись, это было не что иное, как большой зеленый участок земли, покрытый деревьями. На нем было несколько домов коттеджного типа, но ни одной вещи, которая указывала бы на Мишу или подземное убежище.

В конце концов мы узнали, что Мерфи владел землей. До сих пор владеет. И что большие деньги могут скрыть много дерьма. Добавьте к этому юриста и политика, и парень станет практически пуленепробиваемым.

– Поехали.

Это видео. Феликс включает воспроизведение, и мы смотрим, как репортер снимает перед больницей. Отснятый материал сырой и неотредактированный, ее волосы развеваются на лице, а звук прерывистый.

– Всего несколько часов назад маленькую девочку перевели в эту самую больницу в тяжелом, но стабильном состоянии. Ее обнаружили в подземном бункере на Уайли-роуд благодаря анонимному звонку в полицейский участок сегодня в четыре пятнадцать утра.

Мои пальцы впиваются в рукава рубашки, когда ее слова эхом отдаются в моих ушах.

– Что, черт возьми, это такое?

Рот Феликса приоткрыт, его глаза прикованы к экрану.

– Похоже, что ребенок был погружен в воду ниже подбородка в течение длительного периода времени, достигнув безопасности, используя железные прутья, чтобы подняться над поверхностью воды. Точные временные рамки пока не определены. Хотя ее травмы в основном кажутся ушибами, вероятно, вызванными тем, что она так долго крепко держалась за прутья решетки, она пережила серьезную психологическую травму и в настоящее время не разговаривает. В данный момент мы не можем установить личность ребенка. Власти активно работают над тем, чтобы идентифицировать ее и разыскать любых живых родственников.

Экран становится черным, и Феликс снова начинает щелкать, но я, блядь, заморожен изнутри.

Это не может быть правдой. Я исследовал Мишу, Софию, все, что было связанно с этим местом. Мы вс ...

Это не может быть правдой. Я исследовал Мишу, Софию, все, что было связанно с этим местом. Мы все исследовали. И то, с чем мы столкнулись, это поразительное замалчивание уловок и заговоров. Не было ничего, что могло бы привести к Мерфи или кому-либо еще там. Все, что было в подпольных сообществах и на черном рынке, было стерто начисто. А что касается Катерины и Софии, то казалось, что их никогда не существовало. Ни у кого из них не было записей, даже свидетельства о рождении на их имена.

– Черт, это впечатляет, - бормочет Феликс, прокручивая что-то закодированное на своем экране. – Этот мудак подорвал мою репутацию и нанял стороннего хакера, чтобы откопать это.

Он тихо присвистывает.

– Должен признать, я немного зеленею от зависти. Это дерьмо было зарыто глубоко, братан. То есть видеозапись так и не была опубликована. На самом деле, ее закрыли в середине репортажа.

Наступает пауза, когда он откидывается на спинку стула и потирает подбородок.

– Ха. Так что, если Райф получил этот клип только сегодня утром... после того, как ты позволил Эмми разрезать его...

Мои легкие так сжаты, что я не могу сделать ни единого гребаного вдоха, когда вылетаю из офиса Феликса.

– Ну, чтоб меня, - бормочет он, сбегая трусцой по лестнице позади. – Клянусь, чувак, если это войдет в привычку, я не собираюсь преследовать тебя в следующий раз.

Легкие горят, пульс бьется так сильно, что к тому времени, как я добираюсь до своей комнаты, передо мной мерещатся черные звезды. Я распахиваю дверь, останавливаясь как вкопанный, когда замечаю отсутствие Эмми. Мой взгляд натыкается на Обри, привязанную к кровати, рот заклеен клейкой лентой.

– Что за черт, - рычит Феликс, проходя мимо меня.

Да, действительно, черт возьми.

Феликс гладит ее по волосам, затем кладет пальцы на край ленты.

– Это будет больно, детка.

Она кивает, и он срывает ее одним быстрым движением.

– Черт! - визжит она.

Я хватаюсь за дверной косяк, одна нога уже за дверью.

– Где Эм...

– Он забрал ее, - тяжело дышит она, когда Феликс наклоняется и освобождает ее запястья. – Гребаный Грифф забрал ее.

– Не чувствуй себя одиноким, вся вселенная находится внутри тебя.

– Не чувствуй себя одиноким, вся вселенная находится внутри тебя.

—Руми

Пальцы Гриффа впиваются в мои руки, носки каблуков волочатся по полу, когда он тащит меня по темному подвальному коридору. Дыхание прерывистое, волосы прилипли к влажному лбу. Я извиваюсь в его хватке, но не могу заставить его сдвинуться с места со связанными за спиной руками, и приглушенные всхлипы - это все, что доносится сквозь скотч, заклеивающий мой рот.

Он ведет меня в третью комнату. Свет выключен, и в ней кромешная тьма, но я знаю, что здесь кто-то есть.

Тихий плач отражается от моих ушей, когда меня толкают вперед и в какой-то металлический ящик. Мой нос ударяется об одну из перекладин, когда я падаю лицом вперед, и я давлюсь проклятием, прежде чем выпрямиться и сесть.

Глаза расширяются, когда я оглядываюсь вокруг, сердце колотится о грудную клетку.

Что, черт возьми, происходит?

– Эмми.

Это шепот или, может быть, крик. Слышится шмыганье носом, затем другое прерывистое:

– Эмми.

Я бросаю взгляд в сторону знакомого голоса справа от меня. Через мгновение обретает форму еще один ящик. Тонкие пальцы обхватывают прутья. Позади них на меня смотрит женское лицо, окруженное длинными прядями волос. Я наклоняюсь ближе, сердцебиение учащается, когда в фокусе оказываются очертания ее глаз, маленький нос, высокие скулы. Фрэнки.

Я ударяюсь плечом о решетку, пытаясь добраться до нее, и стреляющая боль пронзает руку. Когда я пытаюсь позвать ее по имени, все, что выходит, - это сдавленный крик, и, Господи, разочарование вскипает в крови, пока глаза не начинают гореть от непролитых слез.

– Ш-ш-ш, - успокаивает она меня сквозь тихие рыдания. – Он услышит тебя.

Мои брови хмурятся, и она добавляет:

– Мой хозяин.

Глаза снова обегают комнату. Вокруг колонны формируется фигура, достаточно большая, чтобы быть человеком, но слишком неуклюжая. Я продолжаю смотреть, но больше ничего и никого не вижу.

– Мне так жаль, Эмми, - шепчет Фрэнки, возвращая мой взгляд к ней. – Я понятия не имела, что ты попытаешься найти меня. Мне просто нужно было... мне просто нужно было... Я не знаю, что мне было нужно. Но я никогда не хотела приводить тебя сюда. Мне так жаль.

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании — вдох и выдох, вдох, выдох. Боже, я хочу заорать. На Фрэнки. На Адама. На гребаного Райфа. Но в основном на себя.

Почему я не приложила больше усилий, чтобы найти ее? Почему я позволила этому месту так глубоко засосать меня?

Я зажмуриваю глаза, когда резкий, яркий свет заливает комнату, и они слезятся, когда я снова их открываю. Я не могу сказать, то ли это от резкости, то ли от того, что мои слезы наконец пролились.

Я отскакиваю назад, когда фигура, которую я заметила на фоне колонны ранее, внезапно оказывается прямо в поле моего зрения, ясная как день. Это человек. За исключением того, что цепи обмотаны вокруг его груди и лодыжек, удерживая его в вертикальном положении, а его голова низко опущена. Он без сознания.

– Ты знаешь... – голос Райфа скользит по моим барабанным перепонкам, и дрожь пробегает по телу, когда я пытаюсь разглядеть его. – Сначала я не был так уверен. Я имею в виду, я знал, что это было слишком случайным. Достаточно для меня, чтобы запереть Фрэнки в доме напротив, когда ты испортила мне гребаный день, позвонив на работу.

О боже. Она была здесь все это время? Взаперти?

Я поворачиваюсь к Фрэнки, и мои глаза наполняются слезами. Она качает головой и шепчет:

– Все в порядке. Все в порядке.

– Если бы ты увидела свою сестру здесь, в целости и сохранности, что помешало бы тебе уйти? Ничего. И мне нужно было время, чтобы понаблюдать за тобой. То, что начиналось как чистое увлечение, быстро развилось, когда я понял, что все это не могло быть совпадением. Но, черт возьми, твоя мама знала, как замести следы. И эта, – он поворачивается к Фрэнки, его губы приподнимаются. – Она талантлива в хранении секретов. Вы, ребята, действительно заставили меня пойти на это.

Мои брови хмурятся, и я снова смотрю на Фрэнки. Слезы текут по ее щекам.

– Катерина стерла свое существование с лица земли, затем приняла домашние роды с тобой — блестяще. Просто блестяще. Для всего мира тебя даже не существовало, не так ли, София?

Я отступаю назад, когда огни над нашими головами каким-то образом становятся еще ярче. Мое дыхание становится прерывистым, а кожа под платьем начинает зудеть.

София. Катерина. София. Катерина.

– Я приношу извинения.

В поле зрения появляется Райф, его блестящие туфли и ноги в костюме находятся на уровне моих глаз.

– Тебе не по себе от света? Я думал, ты будешь чувствовать себя как дома.

Гнев вспыхивает в моей груди, и я бросаюсь к нему. Он хихикает, когда я врезаюсь в решетку.

Ты взял не того гребаного человека, псих! Мне хочется кричать.

– Я знаю.

Он опускается на колени, так что наши глаза оказываются на одном уровне. Его голова наклоняется, и отвращение искажает его лицо, когда он смотрит на меня.

– Ты в замешательстве. Но я тщательно исследовал эту тему для тебя — подавленные детские воспоминания и вся эта психофигня.

Он переводит взгляд на Фрэнки, и она сглатывает.

– Похоже, у тебя было довольно травмирующее детство, даже после того, как ты переехала жить к своей тете. Я бы сказал, что сожалею, но...

Он встает, позволяя своему незаконченному предложению повиснуть.

– Стелла. Теперь, если не возражаешь.

Он подмигивает, когда снова смотрит на меня.

– Еще одна последняя вещь для поднятия настроения, и это должно сработать.

Мягкий женский голос плывет по воздуху, такой тихий, что я думаю, что мой разум играет со мной злую шутку. Он становится громче, и я ерзаю на своем месте, оглядывая комнату. Голос повсюду. В углах, на стенах. В моем ящике и в моих ушах.

Я знаю эту песню. Каким-то образом я ее знаю.

Приходите, деточки...

Я зажмуриваю глаза. Почему это больно?

Я заберу вас отсюда.

Нет, нет, нет.

Я пытаюсь поднести ладони к ушам, я пытаюсь остановить это, но мои запястья скованы за спиной.

Песня становится только громче, и вскоре она проникает в мои кости и заполняет легкие. Мои колени подгибаются, волосы закрывают лицо, закрывая пятна света, которые мои веки не могут закрыть. Мне нужно держаться подальше от яркого света. Именно там случаются плохие вещи.

Голубые глаза, черные волосы. Она смотрит на меня сверху вниз.

Я качаю головой. Это не реально.

Но это так. Ее глаза такие настоящие. Ее прикосновение, когда она щелкает меня пальцем по носу, ее тихий смех, когда я улыбаюсь. Это вибрирует на моей коже, и я знаю, что это реально.

Образы, голоса, они не прекращаются. Они заполняют мой мозг до боли.

Она говорит мне, что любит меня.

Я ее малышка.

Я хочу что-то сказать ей; я хочу заговорить. Но потом вспоминаю, что не могу. Я не могу. Потому что я знаю, что происходит, когда люди говорят с ней слишком долго.

Здесь так много малинового.

Гладкие кости в моей руке.

Просто рисуй, – говорю я себе. – Покрась это в красный цвет.

Выглядит как настоящий, – сказал он.

Ты молодец, – сказал он.

Я       обещаю,       что       вернусь       за       тобой.

– Вернись ко мне ...

даже как призрак, даже как тень, ворон у моей двери, шрам на моем теле —

ибо именно в моем трепещущем, сжимающемся сердце я храню то, что, как мы думали, мы потеряли.

—Сеговия Амиль

Музыка проникает в коридор подвала. Я делаю шаг вперед, сжимая кулаки под старую, знакомую мелодию. Когда я вхожу в Третью комнату, свет слепит мне глаза.

– Гребаное дерьмо.

Я останавливаюсь на пороге, прижимая предплечье к бровям. Мышцы напрягаются, в ушах звучит низкое гудение, сливающееся с песней из прошлого. Пока солнце не село, за последние десять лет я почти не выходил на улицу, не говоря уже о полностью освещенной комнате.

Я не могу выносить, как это воздействует на мою голову.

– Пойдем, Лукас. Окунись в наш взрыв из прошлого.

– Выключи этот гребаный свет, - рычу я, легкая испарина выступает на коже.

Секунду спустя комната погружается в полумрак, и я опускаю руку.

Что это, черт возьми, такое?

К колонне приковано тело, голова низко опущена, но я не могу понять, что это за ящики перед ним. Я подхожу ближе, щурясь на светловолосую девушку, которую я смутно узнаю, ее щеки мокрые, дрожащие пальцы вцепились в прутья ящика. Когда мой взгляд перемещается на ящик рядом с ее, в груди стучит так сильно, что вот-вот разорвет мою гребаную кожу.

Эмми сидит, свернувшись калачиком. Ее руки связаны за спиной, а голова наклонена к коленям. Она раскачивается взад-вперед, ее мягкое напевание синхронизировано с песней.

Рычание прорывается сквозь меня, когда я бросаюсь вперед и дергаю дверь, но слишком знакомый висячий замок не дает ей сдвинуться с места. Я крепче сжимаю дверь, и ее слабый цветочный аромат ударяет мне в ноздри. Этот запах заставляет меня замереть. Я наблюдаю за ее медленными движениями вперед и назад, за ее длинными волосами, покрывающими большую часть тела, и на секунду я не могу дышать. Ее напев проникает в уши и тяжело отдается в груди. Я стискиваю челюсти, пытаюсь отвернуться, но моя шея слишком затекла.

Это не может быть она.

Это не она.

Я убил ее.

– Спроси у ее сестры, – слова Райфа тихие и насмешливые.

Я прыгаю прямо в его скользкие руки, но все равно бросаю взгляд на ящик рядом с ней. Блондинка расширяет глаза, переводя взгляд с меня на Райфа.

– Давай, - говорит ей Райф. – Скажи ему, кто твоя сестра на самом деле.

– Райф, закрой свой гребаный рот.

В комнате воцаряется тишина, ничего, кроме напевания Эмми и воспроизведения песни в цикле.

– Фрэнки. Объясни.

Она качает головой.

– Я не знаю... я не знаю всего...

– Начни с того, что ты действительно знаешь. Не пропускай ничего.

Ком подступает к ее горлу. Она переводит взгляд на Эмми, затем снова на меня. Ее взгляд скользит вниз к моему сжатому кулаку, сжимающему ящик.

– Хорошо, - шепчет она. – Хорошо.

Я киваю, моя челюсть стучит сильнее с каждой секундой, пока она молчит.

– Мне было десять, когда появилась Эмми. Я не знаю, я этого не понимала. У нее не было имени, но мужчины, которые привели ее к нам, сказали, что она мамина племянница.

– Какие мужчины?

Ее глаза увлажнились.

– Я же сказала тебе, я не знаю. Клянусь. Они были хорошо одеты, настоящие профессионалы. Они помогли ей получить кое-какие документы, и следующее, что я осознала, это то, что она стала частью нашей семьи. Мама не говорила со мной об этом, а Эмми вообще не говорила, но моя соседка Бетси сказала мне, что у мамы когда-то была сестра. Я не знала о ней. Она сказала, что мамину сестру удочерили, и что она была чем-то зловещим. Никто не говорил о ней.

Раздраженное ворчание подступает к моему горлу.

– Что случилось с Эмми?

– Ну...

Она сглатывает, опускает взгляд в пол.

– Мама сказала... она сказала, что Эмми нужно очиститься от своего прошлого и от ее собственной мамы. После прихода священника она рассказала Эмми все о своей нынешней жизни, сказав ей, что это единственная жизнь, которая у нее когда-либо была. Она пыталась заставить Эмми повторить ее новое имя, сказать ей, что она понимает, что я ее сестра, а она ее мама, но Эмми... она не сказала ни слова.

Мой взгляд возвращается к ящику передо мной, и желудок скручивается. Она не сказала ни слова.

– Итак, — Фрэнки закрывает глаза и делает глубокий вдох, — итак, мама заперла ее в собачьей будке и снова и снова повторяла, кто такой Господь, кто такая мама, кто я, кто она — Эмми Мэй Хайленд из Пресли, Миссисипи, — пока Эмми наконец не повторила ей то же самое.

– Как долго это продолжалось?

Мой голос низкий, ярость сжимает легкие. Когда Фрэнки не отвечает, я рявкаю:

– КАК ДОЛГО?

– С-сорок два д-дня, - всхлипывает она сквозь рыдания.

Ее тело сотрясается, и она обхватывает себя руками за грудь.

– Ей потребовалось сорок два дня, чтобы поверить в это. Каждую ночь я-я тайком убегала, чтобы лечь с ней. Я умоляла ее просто сказать это. Сказать, чего хотела мама. Я н-не знала, что делать. Но я поклялась. Я поклялась, что с тех пор я всегда буду рядом с ней. Я буду ее сестрой. Я была бы самой лучшей сестрой, которая у нее когда-либо была.

Мои глаза закрываются, когда огонь в легких достигает горла.

– Я люблю ее. Я действительно люблю ее как свою сестру, - шепчет Фрэнки.

Ее слова только разжигают пламя.

– Я даже пыталась полюбить ее искусство. Я знала, что это важно. Она должна была рассказать об этом. Но иногда... иногда я с трудом могла смотреть на это, и я беспокоилась, что она видит меня насквозь. В конце концов, чувство вины — оно просто грызло меня все больше и больше с каждым днем. Мне нужно было сбежать. От мамы, от всего. Мне всегда нужно было сбежать.

Она делает паузу, слава богу, затем оглядывает комнату и бормочет:

– А-а теперь посмотри, что я наделала.

Я просовываю пальцы в ящик Эмми, поглаживая мягкие пряди ее волос и потирая их между шершавыми подушечками своих пальцев. Она не перестает раскачиваться. Поет. Дрожит.

София.

Эмми.

Кем бы она ни была.

Где-то по пути она так глубоко вплелась в мои вены, что я, блядь, и выдохнуть не могу без того, чтобы она не вдохнула в меня жизнь. Когда она впервые появилась, я хотел проникнуть под ее кожу. Я хотел посмотреть, смогу ли я сломать ее, даже не прикасаясь к ней.

Но, черт возьми.

Я понятия не имел, что уже сломал ее.

– Не может быть страсти намного большей, чем эта — это поднимается во мне, заставляет мое сердце ...

– Не может быть страсти намного большей, чем эта — это поднимается во мне, заставляет мое сердце болеть. . .

пока мои глаза не наполнятся слезами, пока мои ресницы не потемнеют.

—Сеговия Амиль

– И таким образом, — голос Райфа вгрызается в мои барабанные перепонки, - отродье этой сучки становится...

Я не понимаю, что двигаюсь, пока мой кулак не соприкасается с его грудной клеткой. Он переворачивается, втягивая воздух, затем обнимает меня за спину. Обхватив рукой его шею, я душу его и толкаю назад, когда появляется фигура Гриффа и удар приходится по моему правому боку. Боль пронзает меня, но я не ослабляю хватку.

Грифф целится мне в шею, но Райф шипит:

– Нет. Позволь ему, – и Грифф останавливается на середине замаха.

Я прищуриваюсь, ослабляя хватку. Какого хрена он на самом деле затевает со всем этим дерьмом?

Губы Райфа кривятся, и он бросает косой взгляд в сторону колонны рядом с нами.

– Ты даже не попытался разглядеть, кто это.

Стиснув зубы, я бросаю взгляд на мужчину без сознания. Я разглядываю его строгий костюм, уложенные гелем волосы с пробором на одну сторону.

Мерфи.

Удовлетворенный выдох срывается с моих губ. Отпуская Райфа, я подхожу к мужчине и приподнимаю его подбородок. Энергия струится сквозь пальцы от простого прикосновения. Черт, это возбуждает, быть с ним так близко после всех этих чертовых лет. Мужчина, который всегда был загадкой. Призрак, прячущийся за своим богатством и руководящий всем, что делала Катерина, с безопасного расстояния.

Он считает себя богом, эгоистом, что изначально и олицетворяло имя Миша. Возможно, он какое-то время играл такую роль, но его тело такое же хрупкое, как у любого из нас, а душа чернее самых глубоких ям Ада. Он заслуживает того, чтобы сгнить всеми способами, которых избежала Катерина.

На мгновение я позволяю себе закрыть глаза и вдохнуть его аромат.

– Это верно, - мурлычет Райф, его голос становится ближе. – Ты можешь прикончить его прямо сейчас.

Мои глаза резко открываются. Когда я отстраняюсь, отходя от Мерфи, болезненный укол напоминает мне, что я иду против своих инстинктов.

– Что случилось с твоим тщательно разработанным планом?

Я обвожу взглядом помещение, отмечая отсутствие экранов.

– Феликс еще ничего не сообщил средствам массовой информации. И не так давно ты рисковал всем, чтобы собственноручно убить Мерфи.

Отступая в сторону, я указываю на обмякшее тело.

– Теперь это твой гребаный шанс.

Мы оба хотим отомстить; это возможность, которую мы упустили с Катериной. Почему он не использует свою?

Райф бросает взгляд на ящики, затем снова на меня.

– Планы меняются. Это утро было... озаряющим для меня. Как ты знаешь, я не всегда эгоистичен, Лукас. Я принес тебе подарок. На самом деле, два. Шанс покончить с родословной Миши и Катерины — лично.

Он делает шаг ко мне, опустив подбородок.

– Итак, ты видишь, я выбираю наше братство вместо своих собственных желаний. Ты сделаешь то же самое?

Я вынужденно смотрю на Мерфи. Пальцы дергаются от желания схватить нож. Мерфи мой. Но и Эмми тоже. И странное колющее ощущение в груди, когда я вижу ее в этом ящике, чертовски болезненно.

– Дай мне ключ.

– Ключ? Какой ключ?

– Гребаный ключ, Райф. Отдай его мне, пока я не перерезал твою чертову глотку.

Ухмылка приподнимает его губы.

– Ключа нет. Разве ты не помнишь, как эффективно я их прячу?

Я подкрадываюсь к нему, готовый надрать задницу, когда мой гребаный телефон звонит. Меня так и подмывает проигнорировать это, но Феликс не стал бы писать, если бы это не было срочно. Разочарованно вздохнув, я нажимаю открыть сообщение.

Феликс: Смотрю на камеры, и что-то не так. Два темных внедорожника едут прямо на нас. Быстро.

Крепче сжимая телефон, я медленно перевожу взгляд обратно на Райфа.

– Ты не заметал следы?

Он не отвечает. Вместо этого он указывает подбородком в сторону Гриффа. Грифф толкает меня в плечо и обходит нас.

– Брат.

Райф складывает руки перед собой.

– Пришло время, чтобы это между нами достигло апогея. У нас с тобой были разногласия достаточно долго, и, честно говоря, я чертовски скучаю по тебе прежнему, который не был таким, – его лицо искажается, – скованным. По тому, которого я освободил, когда мы только вышли. Но факт таков: в нашем списке осталось всего несколько человек. Нам всем так или иначе нужно двигаться дальше.

Я ерзаю, когда что-то капает позади меня. Рыдания Фрэнки становятся громче, и ярость закипает под кожей, заставляя мышцы сокращаться. Грифф держит контейнер, окутывая оба ящика тонкой струйкой бензина и в процессе пропитывая воздух его зловонием.

– У нас не так много времени, - продолжает Райф, покачиваясь на каблуках. – Люди Мерфи будут здесь в любой момент, готовые запереть нас или убить. И тебе, Лукас, предстоит сделать неотложный выбор. Ты можешь спасти Софию и ее кузину. Или ты можешь выбрать наше братство и, наконец, вкусить месть Мерфи, которой мы жаждали годами.

Рот Гриффа кривится, когда он подходит к Мерфи и обливает колонку такой же тонкой струйкой бензина.

– Но у нас нет времени на то и другое.

Райф переводит взгляд с ящиков на Мерфи, и потирает ладони.

– Итак, что это будет? Испорченная подружка или мужчина, ответственный за бесконечные страдания?

Я двигаю челюстью, новым взглядом наблюдая за человеком, которого с детства называл своим братом. Это низко даже для него.

– Я сам принимаю решения.

Его глаза вспыхивают. Он достает что-то из кармана и пожимает плечами.

– Скажи это своей драгоценной Софие.

Одним щелчком зажженная спичка оказывается на полу, и вокруг клеток загорается низкое кольцо пламени. Еще один щелчок, и кольцо вокруг Мерфи делает то же самое.

– О, черт.

Женский голос привлекает мое внимание к дверному проему, где с отвисшей челюстью стоит Обри.

– Убирайся отсюда к черту, - рычу я, мой нож уже в моей руке. – Сейчас.

Она переводит взгляд с моего ножа на ящики, затем кивает, прежде чем броситься обратно наверх.

Напев Эмми становится громче, она раскачивается быстрее. Я поднимаю ногу, чтобы шагнуть к ней, и пламя распространяется, когда Грифф льет еще одну тонкую струю бензина. Я замираю, мое зрение затуманивается от ярости.

– Виноват, - бормочет Райф. – Забыл упомянуть, что каждый твой шаг в этом конкретном направлении приносит девушкам очередную дозу бензина, поближе к их ящикам.

Когда Грифф наклоняет контейнер, чтобы добавить еще, я двигаюсь.

Он отшатывается от удара, открытый контейнер выпадает из его рук и скользит по комнате, пока не ударяется о стену. Разлившийся бензин разветвляется и соединяется с кольцом вокруг Мерфи. Пламя тянется толстой линией от Мерфи к контейнеру, прежде чем вырваться высокими очередями вдоль левой стены.

Я валю Гриффа с ног и бью его головой об пол, пытаясь вырубить вместо того, чтобы использовать нож. Он чертыхается и хватает меня за шею, сильно сжимая, прежде чем перевернуть нас, так что я оказываюсь на спине. Резкий спазм пробегает по позвоночнику. Он усиливает мертвую хватку, и мои легкие сжимаются. Когда я нахожусь на грани обморока, я использую все силы, чтобы провести ножом по его животу.

– Черт.

Он отпускает меня, чтобы зажать рану. Кровь просачивается сквозь его рубашку на руку.

– Просто дай этой сучке сгореть, ты, киска!

Его глаза расширяются, и прежде чем он успевает пошевелиться, я вскакиваю на ноги, рывком поднимаю его и тащу ближе к колонне. Огонь разгорается, но лишние цепи, свисающие с узла позади Мерфи, достаточно длинные, чтобы безопасно дотянуться. Я толкаю Гриффа на пол, чтобы он сел прямо, затем закрепляю их вокруг его туловища и рук, менее чем в метре от пламени.

– Иди к черту, - выплевывает он, морщась, когда металл впивается в рану.

– Думаю, к нему отправишься ты.

Я вытираю пот со лба и смотрю на Райфа, когда мой телефон звонит снова. Он стискивает зубы, наблюдая за Гриффом, но не делает ни малейшего движения, чтобы вмешаться.

Он слишком упрям. И слишком наивен, если все еще думает, что я буду играть под его дудку.

Проверяю свой телефон, и мой взгляд пробегает по затуманенному дымом экрану так быстро, как только возможно.

Феликс: Убирайтесь к черту. Люди Мерфи в переднем доме. Их десять. Все уже собирают вещи.

Краем глаза я замечаю Мерфи, выглядящим восхитительно беспомощным. После многих лет организации всего, что натворила Катерина, а затем выхода сухим из воды и жизни как бог, которым он себя считает, он заслуживает, черт возьми, самой жестокой смерти. Он практически раздвигает свои ноги для меня, когда я придвигаюсь к нему. Затем в моем сознании вспыхивает образ Эмми, связанной и дрожащей в кольце огня, и более мощная сила побуждает меня идти в противоположном направлении.

Дерьмо.

Месть - это все, что знает моя душа. Это единственное, чем я жил и дышал почти столько, сколько себя помню. Болезненно сглотнув, я отрываю от него ноги. Это убивает меня, два разных инстинкта овладевают моими костями. Я дергаю себя за волосы, направляясь к Эмми, потому что я, блядь, принадлежу ей.

Смешок прорывается сквозь все это, и мои движения замедляются, когда взгляд останавливается на Райфе.

Качая головой, я испытываю искушение сменить курс и врезать ему по физиономии. Но он отвлекает, и если я позволю ему победить, я не вытащу Эмми вовремя. Вместо этого я выставляю нож, прицеливаюсь и бросаю.

Руки Райфа взлетают, чтобы закрыть лицо.

– Блядь, блядь!

Он медленно опускает руки, поглядывая влево, туда, где нож вонзился в стену, в двух сантиметрах от его уха.

– Ну и дерьмо.

Тяжело дыша сквозь кашель, он вытирает мокрый от пота лоб тыльной стороной ладони, затем крадется вдоль стены, пока не оказывается в дверном проеме.

Я добираюсь до Эмми в тот самый момент, когда Райф смотрит на ящики, на огонь, затем дьявольски ухмыляется.

– Тик-так. — И этот засранец исчез.

Кулаки сжимаются, рычание поднимается к горлу.

– Пламя! – крик Фрэнки разносится по подвалу.

Она кашляет, указывая на стену в другом конце комнаты.

– Оно приближается!

Огонь пожирает левую часть комнаты, медленно подбираясь к нам, и дым застилает воздух. Я двигаюсь вперед, когда низкий сдавленный звук привлекает мое внимание к Мерфи. Его голова все еще наклонена вперед, глаза закрыты, но брови нахмурены, и он медленно приходит в себя, издавая прерывистые стоны.

Ну и черт.

– Скорее, вытащи Эмми, - кричит Фрэнки. – Пожалуйста, поторопись.

Эмми. Голова раскалывается, когда пот стекает по линии роста волос. Я бросаю взгляд через комнату, ища что-нибудь, чтобы открыть ящики. Через секунду я бросаюсь к выходу и вхожу во Вторую комнату, где находится мой столик. Выдернув нижний отсек, я отодвигаю дрель в сторону и хватаю два гаечных ключа, затем бегу обратно в Третью комнату.

– Вытащи меня отсюда нахуй, придурок! Глупый черт...

Приступ кашля сменяет рычание Гриффа, и я, не потрудившись взглянуть на него, шагаю прямо к Эмми.

Слава богу, что гигантское пламя у стены еще не дотянулось до маленького, окружающее ящики. Рубашка прилипает к влажным плечам и спине, а легкие горят с каждым вдохом. Я пытаюсь сосредоточиться на инструменте в руке, а не на размытых образах прошлого, просачивающихся в мой разум. Переступая через огонь, я кладу оба гаечных ключа по обе стороны от кольца навесного замка и толкаю их в противоположных направлениях. Замок открывается, и я заключаю Эмми в объятия.

Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как она тает рядом со мной, и осторожно снимаю скотч с ее рта. Он снимается легче, чем следовало бы, из-за пота, увлажнившего ее кожу. Черт. Мой пульс пропускает удар, когда я вдыхаю ее. Каждая косточка в теле пульсирует, и я знаю, что это не просто от усталости.

Мой лоб касается ее.

Кашель Гриффа заставляет меня поднять голову, и мои собственные легкие начинают спазмировать, когда дым становится невыносимым. Не сводя взгляда с Эмми, свернувшейся калачиком в моих объятиях, я встаю и направляюсь к выходу.

На этот раз я вытащу тебя. Я, блядь, вытащу тебя.

– Подожди! Не оставляй меня!

Фрэнки смотрит на меня, ее щеки красные и влажные, глаза круглые.

Я рычу, все внутри горит желанием увести Эмми отсюда, пока не стало слишком поздно. Рискнуть один раз было достаточно. Я снова начинаю уходить, потому что я не занимаюсь спасением чертовых жизней, когда стон Эмми заставляет меня остановиться. Ее волосы закрывают лицо, конечности слабые, и, черт возьми, она никогда не простит меня, если я брошу ее сестру.

Направляясь к выходу, я опускаю ее у стены коридора, моя хватка на ней задерживается дольше, чем следовало бы. Я наклоняюсь вперед, убирая волосы с ее лица и обхватывая ладонями ее щеку. Пот и слезы намочили мою ладонь.

Я прижимаюсь губами к ее уху.

– Я вернусь за тобой.

Ее глаза остаются закрытыми, и она не отвечает. Проводя большим пальцем по ее подбородку, я отстраняюсь, мой пульс колотится, когда я врываюсь обратно в комнату. Я открываю ящик Фрэнки и вытаскиваю ее, затем поднимаю над пламенем и отпускаю.

– Пошел ты, Лукас Костас! – сдавленный рев Гриффа пронзает уши, и мой позвоночник напрягается. – Я, блядь, убью тебя и твою маленькую шлюху!

Мои плечи сжимаются.

– Фрэнки, останься с Эмми.

Она кивает и бросается к своей сестре.

Когда я оборачиваюсь, это не для Гриффа. Этот засранец выбрал свой собственный путь. Вместо этого я поднимаю воротник рубашки достаточно высоко, чтобы прикрыть нос, частично блокируя попадание дыма в легкие, и подхожу к трусу, прислонившемуся к колонне. Этот чертов счастливчик снова отключился. Дым и пламя лижут мою кожу и просачиваются через ноздри, обжигающий жар - чистый экстаз, когда я представляю, что это сделает с Мерфи.

Он не пропустит свое собственное шоу.

Я бью его по щеке, затем хватаю за рубашку и прижимаю спиной к колонне. Наконец, он стонет, и его глаза медленно открываются. Он щурится, затем присоединяется к приступу кашля Гриффа.

Когда его брови взлетают к потолку и паника берет верх, я отступаю.

– Добро пожаловать в ад, ублюдок.

Вытащив свой нож из стены, я выхожу из комнаты, не оглядываясь, и закрываю дверь как раз в тот момент, когда сквозь щели доносятся приглушенные крики боли. Фрэнки рыдает сильнее, но она обхватила Эмми руками и сумела поднять сестру с земли. Она делает шаг вперед, к выходу, и да, никаких гребаных шансов.

Я вырываю тело Эмми из хватки Фрэнки и поднимаю ее на руки. Я стараюсь не думать, пока веду их за угол к выходу из гаража. Когда наверху раздаются выстрелы, я напрягаюсь. Облажался он или нет, я только что потерял одного брата. И мурашки, пробегающие по рукам от выстрелов, заставляют меня задуматься, не потерял ли я второго.

И Мерфи. Это все еще была не та смерть, которую он заслуживал. Мышцы скручивает от гнева, который при этом просачивается в вены. Во второй раз лидер Misha отделался чертовски легко.

Распахивая ногой заднюю дверь, мы входим в подземный гараж. Одна, две, три машины уже выезжают, блондинки за каждым рулем и занимают задние сиденья. Адреналин подскакивает, когда я смотрю, как они уезжают, и понимаю, что у меня нет с собой ключей, поскольку я никогда не выхожу из этого проклятого дома.

Черный "Мерседес" с визгом останавливается перед нами. Водительское стекло опускается, и Обри мотает головой в сторону машины.

– Садитесь.

Феликс ухмыляется с пассажирского сиденья.

– Да, чувак. Прямо сейчас было бы здорово.

Фрэнки уже открывает дверь и перебирается через сиденье на другую сторону. Ледяной воздух кондиционера обжигает влажную кожу, когда я проскальзываю вслед за ней, прижимая Эмми к груди и закрывая дверь. Спина прилипает к коже сиденья, когда колеса едят по тротуару, и я использую нож, чтобы освободить руки Эмми от веревки.

Я все еще на взводе, каждая частичка тела в состоянии повышенной готовности. Руки напряглись вокруг Эмми, и я смотрю вниз. Ее глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывают тень на скулы. Дыхание ровное и спокойное, никаких признаков дерьма, из которого она едва выбралась. С комом в горле, которого, черт возьми, уверен, я никогда не чувствовал, я убираю выбившиеся пряди волос с ее лица.

Пульс замедляется, пока я наблюдаю за ней. Темп моего дыхания становится синхронным с ее.

Я прижимаю ее к себе и наклоняю голову, позволяя своим губам коснуться ее лба. Позволяя ее запаху, мягкости, дыханию наполнить меня. Она нежна в моих объятиях, так похожа на мышку, которую пытается изобразить.

Но она никогда не была мышью. Возможно, она также никогда не была львом.

Учитывая количество раз, когда ее сжигали и она восставала из пепла, я начинаю думать, что она сама по себе уже является чем-то большим. Рядом с ней я простой смертный. И черт меня подери, если я не стал ее добровольной добычей.

– Жизнь разобьет твое сердце.

– Жизнь разобьет твое сердце.

Не забудь сказать спасибо.

—Майя Луна

Мой вес погружается во что-то твердое, грудь поднимается и опускается у моей щеки. Мои глаза такие тяжелые, что я хочу держать их закрытыми вечно. Но мягкие удары вибрируют под нашими телами, укачивая меня, и я заставляю себя открыть глаза, чтобы осмотреться. Моему затуманенному взгляду требуется секунда, чтобы сфокусироваться на затемненном окне напротив. Спинки кожаных сидений слева от меня.

Я в машине.

Светлые волосы попадают в поле моего зрения, и блестящие карие глаза Фрэнки встречаются с моими.

– Эмми, - шепчет она, и новая слеза скатывается с ее ресниц. – Теперь все в порядке. Мы едем домой.

Она придвигается ближе и обвивает рукой мою талию. Я хочу ответить. Я чувствую, что должна. Но я отключена от своего тела, образы в мозгу настолько фрагментны и переполнены, что усталость захлестывает меня при одной мысли о попытке говорить.

Фрагменты все еще накатывают на меня волнами. Некоторые связаны с голосами. Другие заглушены яркими цветами. Ни один из них не выстраивается в четкую картину, которая мне нужна.

Переведя взгляд вверх, мое сердце сжимается, когда я обнаруживаю, что Адам смотрит на меня сверху вниз. Глубокие голубые глаза пристальны, но уставшие, когда он изучает мое лицо. Густые волосы взъерошены во все стороны, его тело напряжено под моим. За этими страдающими, но пронзительными глазами скрывается душа, которая говорит с теми частями меня, которые я не совсем понимаю, но которые определенно чувствую.

Я вижу мужчину.

Я вижу мальчика.

Я слышу ласковые слова и чувствую, как улыбка однажды заиграла на моих губах, когда он сидел за решеткой и давал мне то, чего ни у кого никогда не было.

Дружбу. Надежду. Доверие.

Но потом до меня доходит предательство. Он не просто заслужил мое доверие. Он вырвал его прямо из моей пятилетней груди.

Мои глаза закрываются, когда я падаю на него спиной, тяжесть тысячи кирпичей давит на сердце. Когда я отключаюсь, мне интересно, что происходит у него в голове, когда он смотрит на меня.

Интересно, видит ли он их.

Синяки, которые он оставил на моей душе.

Я откидываю голову на подушку, матрас прогибается, когда рядом со мной происходит движение. Вздох срывается с губ, когда я вытягиваю руки. Такое чувство, будто я проспала несколько дней. Мои брови хмурятся, когда лицо сестры снова материализуется передо мной. Только на этот раз это успокаивает. На этот раз я беру ее за руку, и мягкая улыбка приподнимает ее губы. Тело расслабляется, когда она гладит мои волосы свободной рукой, и я думаю, что мои глаза увлажнились.

– Фрэнки, - шепчу я, у меня пересохло в горле. – Мне так жаль. Все, что случилось, это все из-за меня. Из-за того, кто я есть. Ничего бы этого с тобой не случилось, если бы я не появилась у твоей двери в тот день...

– Ш-ш-ш, – ее улыбка становится шире, но глаза задумчивы. – Тебе не нужно извиняться передо мной. Я не должна была позволять маме обращаться с тобой так, как она обращалась.

Она сглатывает, ее взгляд мечется между моими глазами.

– Есть так много вещей, которые я хотела бы вернуть и сделать по-другому. Так много вещей, которые я хотела бы, чтобы произошли по-другому или не происходили вообще. Но ни одна из них не предполагала, что ты станешь моей сестрой. Я с радостью буду красть тебе краски и холсты до конца наших жизней.

Я давлюсь смехом, и ее глаза наполняются слезами.

– Нет, к черту это. Больше никаких краж. Я покрою стены маминого трейлера чистыми холстами и залью полы ведрами красной краски для тебя.

Рыдание заглушает мой смешок, и она улыбается, вытирая слезу с моей щеки большим пальцем.

– Фрэнки?

– Да?

– Где мы, черт возьми, находимся?

Она хихикает, ее плечи слегка подрагивают.

– Ну, мы вернулись в Миссисипи. Помнишь ту гостиницу? Буффало Крик?

Я морщу нос, и она смеется.

– Да, это дерьмово, но и тихо тоже. Я думаю, нам всем в любом случае нужно было немного времени для самих себя. Два дня были в самый раз.

– Два дня?

Она пожимает плечами.

– День в дороге, потом день здесь...

Мои глаза расширяются, и я начинаю садиться, но она тянет меня обратно вниз.

– Адам...

– Адам здесь.

Она указывает подбородком на дверь спальни.

– Он почти не отходил от тебя с тех пор, как мы приехали, разве что прошелся по гостиной. И позволь мне сказать, этот человек выглядит так, словно собирается что-то ударить. Я пыталась поговорить с ним, но... он не очень разговорчивый, не так ли?

Я сдерживаю смех, и мне ненавистно, что мое тело вибрирует от глубоко укоренившейся потребности увидеть его. Я не хочу хотеть его после того, что он сделал со мной.

– На самом деле, он немного пугающий. Но весьма привлекательным образом, – она ухмыляется.

Однако после нескольких секунд тишины реальность возвращается, и наши лица снова становятся мрачными.

– Итак, - шепчу я, - что ты собираешься теперь делать?

– Я? – она переворачивается на спину, уставившись в потолок. – Не могу поверить, что говорю это, но мне кажется, я по-новому оценила дом. Я, наверное, останусь ненадолго, заставлю маму помучиться, прежде чем вернусь в Нью-Йорк.

– Ты снова уходишь?

Когда я произношу слова, которые повторяла так много раз прежде, они звучат по-другому для моих ушей. В моей груди нет пустоты. Никакого отчаяния. Никакого страха остаться одной.

Это просто вопрос. Вопрос, ответ на который больше не способен причинить боль.

Я отвожу взгляд, позволяя незнакомому ощущению впитаться. Время, проведенное в доме Мэтьюзз, было разнообразным. Я никогда по-настоящему не была сама по себе раньше, и разбитые осколки моей души жаждут, чтобы их починили. Но всё, что я чувствую, - это сила.

– Да, я так думаю, – губы Фрэнки приподнимаются. – Я завела несколько замечательных друзей, прежде чем подписаться на Мэтьюзз, и я думаю, что там я действительно смогу далеко продвинуться. Но, может быть, я позволю маме сначала сводить меня в церковь несколько раз — после того, как священник Генри очистит ее от демонов.

Она подмигивает, и мы обе хихикаем. Когда она снова поворачивается ко мне, то шепчет:

— А как насчет тебя?

Я испускаю долгий вздох.

– Я не собираюсь домой.

Мои брови хмурятся.

– Я не думаю, что у меня действительно есть дом. Но я думаю... Может быть, это нормально. Может быть, дом - это все равно не место.

Я прижимаю руку к груди и делаю вдох, впитывая странное ощущение того, как мои разорванные части пытаются снова собраться воедино.

– Да.

Рука Фрэнки сжимает мою, и она кивает.

– Это намного больше.

– Где-то внутри этого тела есть истинная жизнь, прокладывай себе путь, пока не найдешь меня .

– Где-то внутри этого тела есть истинная жизнь, прокладывай себе путь, пока не найдешь меня .

—Майя Луна

Это странно - смотреть на свое отражение и видеть кого-то, кого ты не узнаешь. Мои волосы мокрые после душа, и дрожь пробегает по обнаженному телу, несмотря на теплый пар, витающий в ванной. Я наклоняюсь над раковиной, прижимая руку к стеклу. Я не могу перестать пялиться.

Раньше я думала, что моя душа была разделена пополам.

Теперь я наконец знаю почему.

Хотела бы я поговорить с ней. Софией. Я бы сказала ей, что она права. Жизнь - это не сказка, и для некоторых из нас кошмары реальны. Если нам действительно не везет, они поселяются внутри нас, обхватывая наши души своими когтями.

Но тогда я бы сказал ей, что она сильнее, чем думает. И иногда этого достаточно.

Мои пальцы сжимаются на зеркале, и слезы щиплют глаза.

Этого должно быть достаточно.

Я вздрагиваю, когда голос Фрэнки достигает моих ушей.

— Не возражаешь, если я заскочу в душ, перед тем как ты отвезешь меня домой?

Вытирая слезу, прежде чем она упадет, я беру полотенце и оборачиваю его вокруг тела, затем открываю дверь. Я заставляю себя улыбнуться.

– Ага. Хотя, возможно, я израсходовала всю горячую воду.

Фрэнки откидывает полотенце, обходит меня и бьет им по моей заднице.

– Ой!

Она улыбается и закрывает дверь, прежде чем крикнуть:

– Теперь мы квиты.

Я качаю головой и подхожу к маленькому черному платью, висящему на кровати. Обри постирала его для меня этим утром, но все равно странно надевать его теперь, когда я вернулась в реальный мир. Я бросаю полотенце и надеваю его, чтобы покончить с этим. Первое, что я сделаю, когда отвезу Фрэнки, это позаимствую что-нибудь из ее одежды. Если бы мама не сожгла мои вещи, я бы собрала свою сумку. Не то чтобы я знала, к чему клоню, но мне это вроде как нравится.

Есть что-то освобождающее в том, чтобы иметь возможность создавать свое собственное будущее. То, что не приковывает меня к моему прошлому. Думаю, я провела достаточно времени взаперти. Пришло время посмотреть, что происходит, когда я летаю.

Раздается тихий стук в дверь, и моя грудь сжимается.

Я все еще не видела его и не разговаривала с ним. Адам. Я не знаю, как, когда боль в сердце все еще такая нежная. Та ночь, когда он бросил меня, могла произойти пятнадцать лет назад, но, на мой взгляд, с таким же успехом это могло быть вчера.

– Привет, Эмми? – голос Феликса просачивается сквозь закрытую дверь.

Я прочищаю горло и подхожу к нему, поворачивая ручку. Он все еще в своем костюме — подтяжки, бабочка и все такое.

– Привет.

Он опускает взгляд, потирает шею.

– Я выйду с Обри на минутку, чтобы захватить нам немного еды. Есть пожелания?

Какая-то фигура перемещается позади него, и сердце замирает, когда я замечаю Адама. Он стоит менее чем в десяти метрах от меня, прислонившись плечом к стене и держа одну руку в кармане. Его подбородок опущен, но мускул на челюсти подергивается, а взгляд прикован ко мне.

Я сглатываю, все еще наблюдая за ним, когда отвечаю Феликсу.

– Все, что вы, ребята, хотите, подойдет. Спасибо.

Он кивает и идет к выходу, где его уже ждет Обри.

– Скоро вернёмся, - кричит он, уходя.

Тогда мы остаемся одни.

Адам отталкивается от стены и делает шаг ко мне. На секунду я застываю. Каждая косточка в моем теле полна решимости оставаться там, где он не сможет дотянуться до меня, где он не сможет прикоснуться, обнять, попробовать меня на вкус. Но сердце знает лучше.

Я двигаюсь, чтобы захлопнуть дверь, но он останавливает это своим ботинком.

Все еще держа руку на ручке двери, я отворачиваюсь.

– Адам, не надо.

– Ты избегала меня, – его слова сильные, ровные, но когда я смотрю на него, в его глазах отчаяние.

Этот взгляд только причиняет мне еще большую боль.

Я отпускаю ручку и отстраняюсь от него, поворачиваясь спиной и складывая руки на животе.

Боже, это так свежо.

Каждое слово из его уст.

Я обещаю, что вернусь за тобой.

Каждую минуту за этими решетками.

Малышка. Тебе все еще нравится раскрашивать, не так ли?

И каждую секунду, которая последовала после того, как он оставил меня умирать.

Я открою тебе маленький секрет, о котором Лукас тебе не рассказывал. Обещания даются для того, чтобы их нарушать. Такие люди, как ты и твоя мама? Ты заслуживаешь смерти.

Я возвращаюсь к реальности, когда Адам подходит ближе, его тепло ощущается на моей спине. Грубые пальцы пробегаются по моим обнаженным рукам, и дрожь пронзает меня.

– Я доверяла тебе, - шепчу я.

Его руки напрягаются.

Я делаю шаг вперед, вне пределов его досягаемости.

– Я так долго ждала.

Рыдание подступает к моему горлу, но я сдерживаю его.

– Даже когда дверь закрылась. Даже когда я забралась так высоко, как только могла, и вода все еще доходила мне до рта. Я ждала. Я все еще думала... Я думала, может быть...

Воздух такой неподвижный, что кажется застывшим. Образы, ощущения, эмоции — я открыла шлюзы, и теперь тону в них.

Я слышу, как он сглатывает, и оборачиваюсь.

Он смотрит куда угодно, только не на меня, его пальцы теребят воротник, как будто он слишком тесный, чтобы дышать.

Волна гнева захлестывает меня. Глаза сужаются, и я двигаюсь вперед.

– Ты хоть представляешь, на что это похоже? Смотреть, как твоя мать тонет прямо у тебя на глазах?

Когда мои пальцы касаются его ботинок, я поднимаю подбородок и стискиваю зубы. Было бы намного проще, если бы он просто отступил. Почему он не отступает?

– Быть настолько напуганной, что не можешь дышать? Не можешь плакать? Не можешь позвонить единственному человеку, который должен был... который должен был... – мои слова захлебываются рыданием, и я ненавижу это.

Я обхожу его, моя рука касается его рубашки, и он ловит мое запястье, останавливая меня.

Он удерживает мой взгляд своим, холодность в его голосе не соответствует его глазам.

– Я хотел быть там...

– Ты бросил меня!

Слезы текут по моим щекам. Я отдергиваю руку, но он только крепче сжимает ее.

– Ты оставил меня с Райфом. Это было частью твоего плана с самого начала?

Мои слова повисают между нами, и я знаю, что веду себя нелепо, но они вырываются сами по себе. Я не могу остановить противоречивую смесь эмоций, охвативших меня.

– Ты сказал ему запереть дверь после того, как он тоже взял ключ?

Низкое рычание вырывается из его горла, и он отталкивает меня назад, пока мой позвоночник не упирается в стену. Я втягиваю воздух.

– Какой ключ? – он скрипит зубами.

Дверь в ванную открывается, но никто из нас не отводит взгляда. Я прищуриваюсь.

– Ключ, который он забрал у моей мамы. Тот, которым он запирал дверь на засов.

Что-то мелькает в его глазах, и жилка вздувается на шее. Он кладет ладони на стену по обе стороны от меня, затем наклоняется, его губы касаются моих.

– Я вернулся за тобой, Эмми.

Мое сердце подпрыгивает в груди, а бабочки перебираются из живота к горлу.

– Я вернулся, - хрипит он, его плечи вздрагивают от напряжения. – Я никогда не хотел бросать тебя. Я был гребаным идиотом. Я думал, что смогу это сделать. Я думал, что смогу вытащить всех оттуда.

Его веки опускаются, и он наклоняет голову, так что он становится ближе. Его дыхание скользит по моей коже.

– Я, блядь, подвел тебя.

Его нос касается моего, и я провожу языком по нижней губе. Его взгляд опускается, губы приоткрываются, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он может поцеловать меня, он отталкивается от стены.

Из моих легких сразу выходит весь воздух. В груди колотится, и я чувствую разочарование до кончиков пальцев ног.

Он отворачивается, проводит рукой по волосам и обхватывает себя сзади за шею.

Я не могу оторвать от него глаз. Стук в груди затрудняет дыхание с каждой секундой, пока я смотрю.

Он вернулся.

Он       вернулся       за       мной.

– Безумие, как ты знаешь, подобно гравитации.

– Безумие, как ты знаешь, подобно гравитации.

Все, что для этого нужно, - это небольшой толчок.

—Джокер

Я провожу рукой по лицу, снова переводя взгляд на часы на стене в перерывах между ходьбой. Прошло два часа. Их трейлер в семи минутах езды. Сколько времени нужно, чтобы сказать гребаное "прощай"?

– Эй, - зовет Феликс из мини-кухни справа от меня. – Дыши глубоко, чувак. Вдох и выдох.

Я рычу, и он хихикает, качая головой.

Меня так и подмывает снова выглянуть в окно, но солнечный свет каждый раз бьет прямо в голову, когда я это делаю. Нам уже пришлось завесить стекло запасным одеялом. В августе чертовски солнечно, а шторы здесь могли бы и вовсе отсутствовать.

Господи, я не понимаю болезненных ощущений, бушующих внутри меня. Два дня она отдыхает, а потом уходит сразу после того, как наконец поговорит со мной. Адреналин, бурлящий во мне, готов взорваться. Я продолжаю тянуться за своим ножом, думая, что ощущение лезвия в руках успокоит меня, но это не так. Моя грудь горит, а легкие слишком сжаты, чтобы втянуть достаточно воздуха. Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы каким-то образом добраться до двух моих последних убийств, чтобы получить хоть какое-то чертово облегчение, но все, о чем я могу думать, - это она.

Я даже пытался отвлечься на другие вещи. За последние пару дней мы с Феликсом долго разговаривали. Некоторое время мы наблюдали за домом с помощью камеры, которая есть у него на ноутбуке. Я видел, как полиция совершала рейд по этому месту, безуспешно пытаясь получить информацию из программного обеспечения Феликса и со столов, которые зачистила Обри, прежде чем организовала перемещение секретарей к нашим дополнительным машинам.

Можно назвать это горько-сладким. Но все, что я чувствую, - это горечь.

Ничто не надежно. Все еще есть дерьмо, которое может привести к нам и тому, чем мы занимались. И потом, есть Райф. Феликс и я просмотрели накопившиеся записи; Райф, с помощью Стеллы, избежал пули, которую получил бы в бок. Он где-то есть, его сердце бьется, а одержимость Эмми и Катериной, скорее всего, процветает. Но мы и раньше избегали смерти, тюрьмы и чего похуже. Воссоздали себя и нашли источники дохода за экранами. Мы можем сделать это снова, и на этот раз лучше. Что касается Эмми, то, если Райф придет искать неприятностей, он найдет их в виде моего ножа у своего горла.

Ничто из этого не стоит за напряжением в моих мышцах и жаждой в костях.

Последние слова, которые Эмми сказала мне, были наполнены ненавистью, а до этого она вообще со мной не разговаривала. Я смотрел, как она спит, ища что-нибудь, что помогло бы мне, но все, что возникло, - это странная боль в груди. Это дерьмо было хуже. Мне нужно, чтобы она смотрела на меня с чем-то другим, кроме боли и яда. Мне нужно почувствовать, как она обнимает меня в ответ, когда я обнимаю ее. Мне нужно, чтобы ее выдохи наполнили мои легкие.

Кажется, что мое тело не может функционировать без нее, так что меня волнует элементарное выживание, мать его.

– Чувак, мы сейчас пропустим, — бормочет Феликс, возвращая мои мысли обратно в комнату. Он хватает пульт от телевизора и увеличивает громкость. — Шоу начинается.

Я подхожу ближе, мои глаза прищуриваются на экране. Феликс не шутил на днях, когда сказал, что файлы были настроены на автоматический выпуск на всех основных платформах.

– ...что расследование убийства адвоката и будущего сенатора штата Кентукки Арнольда Мерфи все еще продолжается. Однако с тех пор официальные лица получили дополнительные доказательства зверских действий, совершенных членами Миша, подпольной преступной организации, которой Мерфи, как утверждается, управлял и курировал. Пятнадцать лет назад Миша царил на черном рынке, с записями, показывающими миллионы долларов, заработанных на секс-торговле и... – брюнетка-репортер складывает руки на столе, сглатывает, когда в правом верхнем углу экрана появляется первое изображение: – продаже бестелесных костей похищенных несовершеннолетних.

Когда я смотрю на него, он яркий. Красочный и живой. На экране он не больше десяти сантиметров в длину, но в живую он почти двадцать.

Я помню этот череп. То, как Катерина тщательно приклеила павлиньи перья со всех сторон, кроме лица. Белая краска, которая еще долго оставалась на ее пальцах после того, как она размазала цвет по каждой скуле. Я также помню предплечье, принадлежащее тому же предмету, кость, которую Катерина однажды вручила своей дочери, как раз перед тем, как спросить, любит ли она все еще раскрашивать.

По мере того, как я смотрю на это, легкие сжимаются с каждой секундой, делая каждый вдох настоящим испытанием.

Я не ожидал этого. Реальные фотографии, такие же реальные, как мои воспоминания, может быть, даже больше. Я отказываюсь отводить взгляд. Я часть этого, Миши и того самого черепа. Они врезались в мою душу, сшитые кровью, свидетелем которой я был и которую нарисовал.

Когда изображение меняется и в центре внимания оказывается маленькая белая карточка для записей, лежащая перед черепом, Феликс ставит телевизор на паузу и вытягивает шею к экрану.

– Лети ради меня, - читает он вслух. – Я не птица. Я не лебедь и не голубь над твоей головой. Возможно, мои крылья сделаны из грязи с земли под твоими ногами. Возможно, моя душа - сам воздух, которым ты дышишь. Мое сердце - огонь; не подходи слишком близко, ибо ты рассыплешься пеплом глубоко в тени. Не заходи слишком далеко, ибо ты будешь жаждать меня, как ты жаждал бы низвергающегося водопада в пустыне. Я не птица, потому что я - это ты, а ты - это я. Я не лебедь, потому что я - это все, понимаешь? Я не голубь. Я всего лишь человек с мечтами о свободе. Разве ты не полетишь ради меня?

Тишина сгущается в комнате, когда Феликс заканчивает. Его глаза прикованы к телевизору, тело неподвижно, как у репортера новостей на паузе.

– Черт, - шепчет он. – Катерина заставляет нас выглядеть нормальными.

Он переводит взгляд на меня, затем подмигивает.

– Ну, по крайней мере, меня.

Я оттягиваю воротник и, прищурившись, смотрю на стены, уверенный, что они постепенно приближаются. Эта комната всегда была такой чертовски маленькой?

Феликс нажимает play, и когда репортер новостей возобновляет речь, я бросаю взгляд на спальню Эмми. Там так пусто. Странный ритм разгорается в груди, каждый удар отдается эхом. Вонзаю костяшки пальцев в это место, я пытаюсь стереть раздражающее ощущение.

Так чертовски пусто.

– ...и ряд тех, кто, предположительно, был связан с Мишей в то или иное время, по сообщениям, начали исчезать за последние несколько лет, включая Хьюго Переса, известного генерального директора Shaggy Entertainment Industries, который был официально объявлен пропавшим без вести 22 июля этого года. Хотя в настоящее время нет никаких зацепок относительно человека или лиц, стоящих за исчезновениями, телезрителям предлагается высказаться сейчас, если у них есть какая-либо информация о...

– Выключи это.

Феликс оглядывается через плечо, его бровь взлетает вверх.

Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль в голове.

Секунду спустя экран становится черным. Это нисколько не снимает напряжения с моего тела, но заставляет этого репортера заткнуться ко всем чертям. Я выдыхаю. Какого черта Эмми так долго? Я бросаю взгляд обратно на часы, затем на затененное окно, моя рубашка кажется слишком тесной на плечах.

Феликс возвращается на кухню, проходя мимо, наблюдает за мной. Он ничего не говорит, убирая наши объедки в холодильник. Через минуту я захожу в комнату Эмми, останавливаясь на полпути обхватывая пальцами дверной косяк.

К черту это.

– Чувак, подожди...

Я едва слышу Феликса, когда протискиваюсь мимо выхода. Через несколько секунд я оказался в убогом вестибюле и пронесся мимо двух молодых администраторов. Идут новости, скрипучий голос репортера заполняет пространство, и один из парней за стойкой хлопает в ладоши.

– Впрочем, так сучкам и надо. Не так ли?

– Да, чувак. Вот это тошнотворное дерьмо.

– Назови человека, стоящего за исчезновениями, героем и живи дальше своей чертовой жизнью, леди-репортер!

Солнечный свет бьет в глаза, когда я открываю передние двери, и стону. В голове стучит так, словно в скальпе раскачивается молоток. Гребаный герой. Эти дети ни черта не понимают, о чем говорят. Прикрывая лоб рукой, я делаю шаг вперед, понятия не имея, куда я направляюсь, просто понимая, что она мне чертовски нужна. Лучи света скользят мимо моей руки и бьют по коже и векам. Горло сжимается сильнее с каждым шагом, который я делаю.

Когда свет сжимается вокруг меня, прерывая дыхание, я чертыхаюсь и наклоняюсь вперед, кладу ладони на бедра и пытаюсь вдохнуть немного чертова воздуха.

Какого хрена?

Я начинаю оборачиваться, но перед глазами мелькают черные точки.

Где, черт возьми, Эмми?

– Это мое признание.

Каким бы темным я ни был, я всегда найду достаточно света, чтобы

чтобы обожать тебя до мельчайших деталей, всеми моими деталями.

—Джонни Нгуен

Я откидываю голову на спинку сиденья. Мой взгляд прикован к мелькающим мимо знакомым домам, но все, что я вижу, - это павлиньи перья, яркие и голубые, кости и краски, белые и гладкие. Попрощавшись с Фрэнки, я зашла в трейлер Бетси, чтобы поздороваться, и там транслировали новости. Но изображения на экране показались мне странными. Мое детское "я" видело много вещей, но ни одно воспоминание не осталось таким четким, как череп, который я только что видела по телевизору.

Я всегда рисовала их изображения, черепа и другие... части. Я рисую их так, как помню. Там нет павлиньих перьев. Никаких идеально пропорциональных прядей, украшающих скулы. Есть белые, есть красные, и есть черные вспышки агонии, скрывающиеся за маслянистыми остатками плоти, с которых их содрали.

Наблюдая за тем репортером, за изображениями, я просто хотела, чтобы это прекратилось. Я была готова вырвать шнур прямо из стены, если бы пришлось. Бетси бы этого не потерпела.

– Ненавидь меня, если хочешь, но ты не можешь игнорировать эти вещи вечно.

На этом она тоже не остановилась. Она все говорила и говорила о маме и Катерине, даже когда я закрыла уши руками.

– Никогда не знаешь, что получишь при закрытом усыновлении, ты же знаешь. Семья никогда не была прежней после Катерины, особенно Агнес. Две мои кошки пропали, когда они были детьми, и я по сей день клянусь, что именно эта женщина что-то с ними сделала. Позор, на самом деле, видеть, как блестящий ум отягощен таким количеством зла. Я полагаю, ее поэзия была мрачной, но для моей души она звучала как музыка. На самом деле, она годами выигрывала здесь конкурсы.

Тьфу. Я нажимаю на кнопку окна, пока свежий воздух не ударяет в лицо, и закрываю глаза.

Я не хочу знать Катерину. Я не хочу вспоминать, что единственная мать, которая когда-либо говорила, что любит меня, была таким ужасающим человеком.

Однако у меня есть надежда узнать Софию лучше.

Однажды.

– Эй, с тобой все в порядке?

Ошеломленная, я поворачиваюсь лицом к Обри, которая держит одну руку на руле, а другую высовывает из окна.

– Мы можем немного проехаться по городу, если хочешь. Я уверена, что мальчики продержатся без нас еще немного.

Мальчики.

Адам.

О боже. Неужели ему тоже пришлось смотреть это? Смотрит ли он все это сейчас, эти образы, мелькающие в его глазах, голос репортера, сверлящий его уши?

Я прикусываю губу и качаю головой.

– Нет.

Я должна увидеть его. Я должна обнять его. Мне нужно, чтобы он обнял меня. Я не могла избавиться от боли за него с тех пор, как ушла с горькими словами на языке. А теперь... Боже, теперь это причиняет гораздо большую боль.

– Подожди, – Обри притормаживает машину, сосредоточившись на чем-то за окном. – Это ... это Адам? Он снаружи?

Я подаюсь ближе, чтобы заглянуть ей за спину, щурясь от солнца. Адам наклонился вперед, положив одну руку на бедро, а другой потирая заднюю часть шеи.

Я отстегиваюсь и выхожу из машины до того, как она полностью останавливается.

– Адам!

Мои глаза горят при виде него. Я никогда не видела его таким, и я не думаю, что смогу это вынести. Я бегу через улицу и запускаю пальцы в его влажные волосы.

Когда его взгляд останавливается на мне, его глаза выглядят дикими, выражая глубокое расстройство и отчаяние. Сердце замирает от одного этого взгляда. Я беру его за руку и собираюсь потащить к гостинице, когда замечаю солнечные лучи, просачивающиеся сквозь стеклянные окна и отражающиеся на полу.

Бросив взгляд назад на затемненные окна машины, я мотаю головой через улицу.

– Давай.

Сначала он не двигается, его поза напряжена, мышцы натягиваются под рубашкой. Я подхожу достаточно близко, чтобы прижаться к нему всем телом и обвить рукой его торс. Мой голос сильнее, чем я чувствую себя.

– Пойдем со мной, Адам.

Когда он делает шаг вперед, я вздыхаю с облегчением и веду его к машине.

Мне нужно, чтобы с ним все было в порядке.

Обри выскальзывает из машины, оставляя ключи в замке зажигания, как раз в тот момент, когда я усаживаю его на заднее сиденье. Я закрываю дверь и забираюсь к нему на колени, оседлав его, затем беру его лицо в ладони.

– Все в порядке, - выдыхаю я, наклоняясь вперед и мягко прижимаясь губами к его лбу, его щеке, осторожно, избегая губ. Мы не целовались, и хотя я хочу этого так сильно, что это причиняет боль, я не заставлю его пересечь эту границу. – Все будет хорошо.

Его взгляд скользит по моему лицу, как будто он составляет мысленную карту каждого изгиба, каждой веснушки.

– Эмми, - хрипит он, его голос хриплый, как будто он не разговаривал несколько дней.

– Я здесь, - шепчу я.

Я всегда буду здесь для тебя.

Когда его большая ладонь накрывает мою руку и сжимает, я придвигаюсь на сантиметр ближе.

Чем дольше я смотрю, тем больше я теряюсь в нем. Выражение его лица такое страдальческое, его мышцы напрягаются рядом со мной, а кожа горит.

– Ты бросила меня, - хрипит он, его хватка находит мою талию и крепко притягивает к себе. – Я не знаю, почему я не могу... я, блядь, не могу дышать...

– Тсс...

Я приподнимаю его подбородок и провожу языком по бьющейся жилке на его шее. Он сглатывает. Приближая губы к его уху, я запускаю руки в его волосы.

– Я не смогла бы оставить тебя, даже если бы попыталась. Разве ты этого не знаешь? Теперь ты часть меня. Ты всегда был частью меня.

Дрожь передается от его тела к моему, как ощутимый ток в наших душах. Это самая божественная вещь, которую я когда-либо чувствовала. Не раздумывая, я откидываюсь назад, поднимаю руку и провожу ногтями по своему предплечью так, как я когда-то делала с ним. Алые пятнышки освещают мою кожу, просачиваясь из раны, как будто их тянет к нему.

Он издает прерывистый стон, завороженно глядя на происходящее.

– Ты видишь это? – шепчу я, проводя пальцем по своему порезу и спускаясь вниз по его теплой шее.

Он держит меня так, словно я создана для него.

– Ты видишь во мне себя?

Его глаза плотно закрываются, пальцы скользят к моим бедрам и впиваются в меня, как будто он не может не притянуть меня достаточно близко. Когда его дыхание становится тяжелым, хриплым, он прижимает меня к себе. Теплый поток проносится между моих бедер. Он просто пытается сократить расстояние, но я хочу большего. Разве он не знает, что я хочу всего?

И взамен я отдам ему всю себя.

Я хватаю низ платья, сдвигая его на несколько сантиметров вверх, пока оно не оказывается у меня на бедрах, затем я покачиваюсь и снимаю трусики. Его глаза резко открываются. Он стискивает челюсть, его взгляд скользит по моей обнаженной коже и оставляет трепет везде, где касается. Но он не шевелится, чтобы прикоснуться ко мне. Его тело напряжено, и мне интересно, может ли он вообще прямо сейчас. Медленно я протягиваю руку между нами и расстегиваю его молнию.

Мы смотрим друг на друга долгую минуту, все, что я хочу сказать ему, проносится в голове. Я не знаю, как быть сентиментальной. Во всяком случае, не вслух. Может быть, это мой самый большой секрет из всех. Иногда чувства в моем сердце кажутся слишком большими и нежными, чтобы выплеснуть их в мир. Иногда проще сказать все и ничего сразу.

– Могу я позаботиться о тебе? – я тихо спрашиваю, глядя на него из-под ресниц, тяжело сглатывая.

Наклоняясь ближе, я дую на его кожу и провожу носом по его щетине. Провожу ладонью по его груди. Твердый стук, стук, стук раздается под моей рукой.

Ты позволишь мне проникнуть в то место, где так глубоко прячутся твои самые темные секреты?

Воздух между нами сгущается. Вскоре наши тела покрываются изнуряющим потоком солнечного света. Когда я отстраняюсь, и его пристальный взгляд скользит между моими глазами, есть что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то обнаженное и уязвимое. Это заставляет мою грудь сжиматься так, как никогда раньше. Мои губы приоткрываются, чтобы вдохнуть его, и, клянусь, я получаю кайф от Адама Мэтьюзза.

Прерывистое дыхание вырывается из его рта, как будто он слышит каждое слово, которое я не могу произнести. Приподняв бедра, он стягивает штаны. Он наклоняет голову, проводит губами по моей открытой ране. Затем он прижимается к ней ртом так нежно, что сладкая боль разливается в моем сердце.

Он приглашает меня в свой мир в самый уязвимый момент. Тепло проникает в мою душу. На мгновение я становлюсь светлее, чем следовало бы позволить тому, кто настолько склонен к темноте.

Я обвиваю руками его шею. Затем опускаюсь на него. Мои глаза закрываются, когда он заполняет каждый сантиметр. Низкий стон вырывается из него, и он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. Его руки находят мою задницу и сжимают, но вместо того, чтобы оставить их там, он поднимает их выше, пока не обхватывает мое лицо. Он не отрывает взгляда, когда я рисую восхитительные круги своими бедрами, и мое сердце пропускает биение от этой близости.

Меня никогда так не держали во время секса. Я не ожидала, что что-то настолько маленькое станет чем-то вроде якоря, привязывающего меня к нему.

Через секунду я ускоряюсь, и он опускает одну руку вниз, чтобы обхватить мой затылок, а другой находит мою талию. Долгая дрожь пробегает по его телу, и, черт возьми, все в нем кажется таким хорошим. Стоны срываются с моих губ, один за другим, по мере того как ощущения нарастают с каждым движением бедер.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, его глаза прикрыты и полны диким голодом.

Боже, похоть обжигает его.

Запрокидывая голову, я хватаю его за плечи и жестко насаживаюсь на него. Жаднее, чем я когда-либо была. Гортанный звук вырывается из его груди, и он приподнимает бедра, толкаясь достаточно глубоко, чтобы заставить меня ахнуть.

Вскоре его руки скользят к моим волосам, и он притягивает мое лицо к своему. Мой ритм замедляется, каждое движение доставляет большее удовольствия, чем предыдущее. Его глаза напряжены, когда он прижимает меня так близко, что наши приоткрытые губы соприкасаются. Мое дыхание наполняет его рот, и он вдыхает каждый мой выдох, как будто они нужны ему, чтобы выжить.

И я думаю, что он смог бы.

Я думаю, мы оба смогли бы.

На этот раз экстаз охватывает меня постепенно, прокатываясь по мне длинными, напряженными волнами. Мои ногти впиваются в его плечи, и стоны наполняют машину, когда я двигаюсь на нем быстрее, гоняясь за каждой каплей наслаждения.

Он втягивает мою нижнюю губу в свой рот, его руки направляют мою задницу и плотнее прижимают мой клитор к нему.

– Дерьмо. Адам.

– Черт.

Он врезается в меня, обвивая руками мои плечи и накачивая так глубоко, что ударные волны одна за другой сжимают мое естество.

Я вскрикиваю, в то же время из него вырывается прерывистый стон, его мышцы дрожат под моими прикосновениями. Мои глаза закрываются, когда покалывание распространяется к сердцевине и расходится по бедрам. Я прижимаюсь к нему.

– Твою мать, – я дышу ему в влажную шею, каждый мускул моего тела напряжен и удовлетворен.

Его грудь прижимается к моей, дыхание тяжелое. Его рука хватает меня за волосы, и он откидывает мою голову назад, чтобы я смотрела на него. Мы разглядываем друг друга, его брови нахмурены, а в глазах мука, и я не понимаю почему.

Проходит долгая минута, прежде чем мое сердцебиение замедляется.

– Адам.

Я сглатываю, мой взгляд перемещается между его глазами и губами.

– Почему ты смотришь на меня как на...

Он прижимается своими губами к моим, его язык проникает в мой рот и переплетается с моим собственным. Поглощая меня, он крадет мое дыхание каждым движением. Мурашки пробегают по коже, мои руки взлетают к его волосам и хватают, дергают, выкручивают.

Его поцелуй плотский, отчаянный и наполнен всей той мукой, которую я видела в его глазах. Наклонив голову, я беру все, что он мне дает, и отдаю ему больше.

Когда он, наконец, отрывает свой рот от моего, он прокладывает влажные, голодные поцелуи вдоль моей челюсти и вниз по шее.

– Я думаю... – его грубый голос вибрирует у моего горла, его руки обвиваются вокруг моей талии и сжимают, как будто ничего другого не существует. – Я думаю, что я... черт, я люблю тебя, Эмми.

Мое сердце громыхает в груди, а в животе совершается тысяча кульбитов. Его слова проникают в кости, наполняя вены жаром, пока я прокручиваю их в голове снова и снова.

Откидываясь назад, я сжимаю его челюсть в своих руках. Его глаза пронзают меня насквозь, за мукой скрывается уязвимость, и его грудь замирает, как будто он не может дышать без моего ответа.

– Да, - наконец шепчу я, мои слова прерываются от эмоций. – Я тоже, черт возьми, люблю тебя.

Он сглатывает, его глаза темнеют, пока мои слова повисают в воздухе, и я прижимаюсь к его груди. Он держит меня так долгое время. Так долго, что мои глаза, наполненные слезами, закрываются.

Давление нарастает и вибрирует под кожей. Оно достаточно сильное, и я уверена, что оно не предназначено только для одного человека.

Он сжимает меня крепче, и я прижимаюсь носом к его шее.

У нас есть все, что нужно для выживания.

– Каждый желает вознестись.

– Каждый желает вознестись.

Но именно благодаря нисхождению ты видишь истину вблизи.

—Майя Луна

Я сжимаю пальцы вокруг ладони Адама так сильно, что они наверняка причиняют ему боль. Он не останавливает меня.

Может быть, он знает, что мне нужна эта маленькая, осязаемая вещь прямо сейчас. Может быть, ему это тоже нужно.

Грязь и сухие листья хрустят под ногами, протестуя против каждого нашего шага. Даже земля призывает уйти. Нас окружают километры деревьев, длинных и тонких, отбрасывающих тени во всех направлениях, как будто пытающихся отпугнуть. Облака над головой серые и мутные, солнца нигде не видно; по крайней мере, это один из уголков природы, который принимает нас. Мягкие капли воды падают на землю и украшают кожу. Это должно быть красиво.

Если бы мы были где-нибудь в другом месте, так бы и было.

Прошло четыре месяца с тех пор, как были опубликованы новости о Мише. Я не отслеживала истории, но версии нашего прошлого преследуют нас повсюду.

Некоторое время мы получали несанкционированные статьи в той гостинице, где мы остановились. Мы знали, что Райф пересылает их нам, потому что подпись Sofia его почерком внизу выдавала его. Когда он понял, что Адам и Феликс смогли вычислить местоположение его и Стеллы, независимо от того, сколько раз они переезжали, я думаю, он струсил, потому что отправил открытку. С Северного полюса. С фотографией. Там тоже была записка, но это была всего одна строчка, и предназначалась она не мне. Во всяком случае, не напрямую.

Судьба всегда находит тех, кто бежит от нее. А пока прощай, мой старый брат и друг.

С тех пор мы ничего о нем не слышали. Но даже без Райфа Миша повсюду. Гражданские все еще говорят об этом, распространяя слухи приглушенным шепотом и неодобрительными взглядами. Как будто они прочитали об этом в журнале сплетен о знаменитостях.

Я слышал, что женщина утопила свою дочь, чтобы они могли умереть вместе, как некий заключительный поэтический акт.

Я скажу тебе кое-что, люди в наши дни слишком доверчивы. Именно поэтому я никогда никуда не хожу без своего 9-миллиметрового.

Это заговор. В каждом городе есть целые общества, секретные подземелья, которые ждут, чтобы забрать наших детей, даже сейчас. Мы никогда больше не будем в безопасности.

Ты можешь поверить, что они называют его Призраком Миши? Называть и восхвалять человека, ответственного за все эти исчезновения, как будто он какой-то герой?

Убийца - вот кто он есть. Такой же виновный, как и все остальные. Насколько нам известно, он был одним из них.

Затем были плакаты, цветы, павлиньи перья и другие подношения, украшающие стволы деревьев и заброшенные здания по всем штатам. Некоторые из них молятся, чтобы их дара было достаточно, чтобы уберечь близких. Другие благодарят Призрак Миши за защиту их и их детей. Затем были те, кто анонимно хвалит Мишу за их ‘блестящее’ и ‘превосходящее’ искусство. Меня тошнит каждый раз, когда я замечаю последнее. Я просто благодарна, что Адаму не нужно это видеть.

Бывают дни, когда он уходит, как сегодня, когда солнце прячется, а я рядом с ним. Но каждый день - это путешествие для нас обоих, медленный и интимный танец. Я наслаждаюсь каждым пьянящим шагом, который мы делаем вместе.

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на мужчину, идущего рядом со мной. Его шаги длинные, челюсть сжата, а напряженный взгляд устремлен прямо перед собой. Рукава рубашки подвернуты, обнажая выпирающие сухожилия на предплечьях. Волосы влажные, растрепанные и падают на глаза.

Призрак Миши.

Он показывает мне эту свою сторону каждую минуту каждого дня, намеренно или нет. Она живет в тенях под его глазами. В электричестве, которое пронзает меня, когда его пальцы касаются моих. То, как он обхватывает своими большими руками мои маленькие, когда я держу его нож. Каждое действие вдыхает жизнь в самые темные и яркие части меня.

Мои ноги останавливаются, и я задерживаю дыхание, когда мы достигаем потертого забора из штакетника.

Это сад.

Приходи в мой сад.

Острая боль пронзает грудь.

Я знаю это место так же хорошо, как знаю ее песню. Но нелегко разобраться в разрозненных образах в моем сознании.

Я обвожу взглядом все вокруг, опираясь рукой на расщепленное дерево забора, чтобы мои ватные ноги не подкосились. Я чувствую это по тому, как солнечные лучи согревали кожу, когда я сидела прямо там, в пределах досягаемости от того места, где я сейчас стою. Я бывала одна часами, иногда дольше, пока Катерина исчезала в глубине сада. Однажды, когда она вернулась за мной, она сидела на клумбе с розами и обнимала меня. Ее голубые глаза сияли, отражая ту любовь, которой я позже жаждала от мамы. Затем Катерина запела. Я погрузилась в нее, и она погладила меня по щеке, оставляя гладкие красные пятна на моем лице, в моих волосах. Я видела это краем глаза, безжизненное тело, возможно, в пяти метрах позади нее, но я была слишком занята, впитывая любое внимание, которое могла привлечь, чтобы попытаться разобраться или попытаться понять.

Как отвратительно, что сад, скрывающий годы мучений, больше похож на дом, чем когда-либо был мамин дом. Хотя он выглядит иначе, чем я помню. Старый друг, история о привидениях детства и совершенно незнакомый человек - все в одном флаконе.

Больше нет ярких цветов, танцующих на ветру. Нет бабочек, которые сверкали бы на солнце, наблюдая, как я прихожу и ухожу. Теперь каменная дорожка, по которой я ходила, когда она водила меня в коттедж купаться, зарастает сорняками. Толстые лианы взбираются по стенам коттеджа в центре сада. Густые кусты переходят друг в друга. И свалены в кучу забытый мусор, куски дерева и сломанные трубы.

Это место такое же мертвое и такое же живое, как моя мать.

– Ты можешь передумать.

Адам засовывает руки в карманы, глядя на меня сверху вниз прищуренными глазами. Капли дождя стекают по его оливковой коже, от подбородка к шее, и исчезают под расстегнутым воротником.

– Все, что тебе нужно сделать, - тихо говорит он, - это уйти.

Дыхание прерывается, и я отступаю на шаг назад.

В этот миг я вижу его так ясно. Слишком ясно. Мальчик, которого я когда-то знала. Он прямо здесь, в нескольких сантиметрах от моего лица, и, боже, я не могу этого сделать. Я не могу смириться с неожиданным чувством вины, нахлынувшим на меня.

– Ты тоже можешь, - шепчу я, ком застревает у меня в горле, когда я отрываю от него взгляд. – Ты можешь уйти.

Он был частью меня так долго, еще до того, как я даже узнала, что он есть. Невыносимо думать о том, что пребывание здесь — видеть меня здесь — делает с ним. Я дочь женщины, которая лишила его жизни, не пошевелив и пальцем. Ее клон. Ее ученица до того, как я узнала, что такое ученица.

Это факты.

Что-то, что мужчина передо мной, должно быть, осознает в этот момент больше, чем когда-либо прежде.

С дальних деревьев доносится птичий свист. Капли дождя барабанят по листьям. И ветка хрустит, когда он делает шаг ко мне.

Я ахаю, когда его большой палец проскальзывает в петлю ремня моих джинсов, и он тянет меня вперед, так что я прижимаюсь к его груди. Его пальцы касаются нижней части челюсти, и моя голова приподнимается, чтобы я встретилась с его глазами.

– Куда идешь ты, - бормочет он грубым голосом, - иду и я.

Его нос касается моего, и мои глаза закрываются.

– Ты понимаешь?

Я киваю, вода стекает у меня под ресницами, когда я встречаю его взгляд. Я не знаю, когда я стала такой огромной плаксой, но это чертовски раздражает.

– Да.

– Хорошо. Все, что тебе нужно сделать, — повторяет он, — это уйти.

Он приподнимает подбородок, изучая мое лицо.

– Это то, чего ты хочешь?

– Нет.

У меня вырывается неровный вздох. Я качаю головой.

– Я не могу. Я должна это сделать. Я хочу этого. А ты нет?

Мускул на его челюсти напрягается, и он едва заметно кивает.

– Пойдем.

Он ждет, пока я сделаю первый шаг, затем его рука ложится мне на талию, и он следует туда, куда я веду. Сад тянет мои ноги вперед, заманивая меня в единственное место, которое, как он знает, нам нужно. Единственное место, которому мы когда-то принадлежали.

Вскоре серебро просвечивает сквозь опавшие листья и неухоженный кустарник. Я смотрю на Адама, и он уже перелезает через потайную дверь, встроенную в землю. Он достает ключи, наши ключи, и прищуривается, глядя на висячий замок.

Недвижимость была выставлена на продажу по смехотворно низкой цене. После убийства Мерфи и слухов о его связи с Мишей, которые до сих пор циркулируют, никто не заинтересовался ею.

То есть до нас.

Ну, технически, до Эмми и Лукаса Миллера, благодаря Феликсу.

Но те ключи от коттеджей, а не от бункера, который так и не был раскрыт. Адам бросает их мне и проверяет другой карман, вытаскивая шайбу, которую он сделал из банки, когда мы парковали машину. Он прикрепляет ее к висячему замку, умело дергая за выступы из стороны в сторону, и замок открывается.

Громкий скрип разносится по заросшему деревьями участку, когда Адам распахивает дверь.

Отсюда, сверху, это не более чем черная дыра. Дрожь пробегает по мне, и сочетание страха и возбуждения странно стимулирует. Я вытягиваю шею, затем на сантиметр приближаюсь и позволяю провокационному притяжению темноты тянуть меня вниз по ржавой лестнице.

Рядом со мной раздается глухой удар, когда ноги Адама касаются земли. Свет льется из отверстия над нашими головами, и на землю падают нежные капли дождя. Вместе мы молча поглощаем это место, которое сформировало нас так давно.

– Здесь так тесно, - шепчу я, оглядывая короткий узкий коридор и две стальные двери всего в нескольких футах друг от друга.

Когда я была маленькой девочкой, я могла бы поклясться, что здесь поместилась бы целая армия охранников. Но сейчас фигура Адама намного крупнее, чем была раньше. На его фоне, стены выглядят так, будто были построены для хоббитов.

Он сглатывает, его кулак сжимается раз, другой, прежде чем он направляется к первой двери.

Студия.

Она приоткрыта. Сантиметр пространства приглашает нас войти, как будто комната ждала нашего возвращения. Костяшки его пальцев касаются двери, и она распахивается до конца.

На этот раз он делает первый шаг.

Я задерживаю дыхание, затем следую за ним.

Первым делом я смотрю налево, глупо ожидая увидеть полки с "произведениями искусства", заключенные в стекло. Конечно, там нет ничего, кроме стальной стены и пустого пространства. Я говорю себе, что испытываю облегчение, но темный уголок на задворках моего сознания — та часть, которая жаждет знакомства и проблеска безумия в моей крови, — увядает от разочарования.

Когда я смотрю направо, мое сердце останавливается.

Я не знаю, когда я забралась глубже в тесную комнату, но мои пальцы сжимают прохладные железные прутья, и боль, которую я не могу определить, пульсирует там, где должно быть мое сердце. Теперь они такие тонкие в моей хватке, шесты, мой средний и большой пальцы накладываются друг на друга.

Дверь клетки находится всего в нескольких шагах от нас.

Широко открыта.

Зовет меня.

Скучает по мне.

Мое горло горит. Если бы я была достаточно храброй, чтобы зайти внутрь, я смогла бы дотронуться до ржавой раковины размером с детскую вдоль дальней стены. Мини-туалет, подстегнет план, о котором я когда-то и понятия не имела, который приведет к нашей окончательной свободе.

Но это неправильно. Не полностью.

Я закрываю глаза, стыдясь признаться, что меня охватывает чувство комфорта. Если снаружи - это свобода, почему годы спустя, стоя внутри, я наконец чувствую свои крылья? Они не белые и невесомые, а черные и волнующие. Как будто они были созданы специально для меня.

Тихий стук напротив привлекает внимание к другой клетке в комнате. Моя хватка на прутьях усиливается, когда я нахожу Адама. Он внутри своей клетки. Сидит на полу. Прислонившись спиной к стене, он согнул одно колено и оперся на него локтем.

Мое сердце сжимается от ошеломляющего чувства узнавания.

– Адам, - шепчу я, мой голос срывается.

Когда я была маленькой девочкой, мне так часто хотелось забраться к нему в клетку, чтобы он мог утешить меня.

Он смотрит на меня снизу вверх, что-то темное мелькает в его глазах, когда он проводит большим пальцем по подбородку, и я не понимаю, как он может выглядеть так идеально в этом месте.

Электричество пробегает от кончиков моих пальцев, когда я отталкиваюсь от решетки. Сосредоточив свое внимание на нем, я снимаю туфли и прижимаюсь голыми пятками к холодному полу, такими, какими они всегда были раньше. Такими, какими они должны быть сейчас. Затем я делаю медленные, целеустремленные шаги к другой половине моей мрачной, но удивительно наполненной души.

Однажды мой разум и дух были сломлены в этом месте. Возможно, это сломит меня снова. Может быть, один раз, а может быть, и тысячу. Но на этот раз я возрожусь.

Оставляя свою клетку позади, я проскальзываю в его с неземным ощущением, облегчающим мои шаги. Он выпрямляет спину, поднимает подбородок и оглядывает меня с ног до головы таким взглядом, который заставляет меня задуматься, выгляжу ли я так же по-другому, как чувствую себя. Я опускаюсь на колени, проползая последние несколько метров к нему. Он обвивает теплыми руками мою талию, когда я прижимаюсь к нему, облокачиваясь спиной на его грудь.

Рассматривая свою пустую клетку под этим углом, я медленно дышу. Так вот на что это похоже - смотреть его глазами.

– Адам?

Его руки теребят подол моей футболки, грубые подушечки пальцев скользят по моему обнаженному животу.

– Ммм?

Дрожь пробегает по мне, и моя голова откидывается на его плечо.

– Ты сейчас в таком же бреду, как и я?

Тихий смех сотрясает его тело позади моего. Колибри делают сальто в моем животе.

– Я открою тебе секрет, моя львица.

Его губы касаются моего уха, теплое дыхание овевает мою шею.

– Мы все немного в бреду.

Я поднимаю голову к потолку, где где-то над землей бродят нормальные люди.

– Даже они?

– Особенно они.

Он покусывает мою шею, и мне кажется, что я растекаюсь лужицей у него на коленях.

Если это и есть бред на вкус, я хочу раздеться и искупаться в нем. Мой взгляд скользит к решеткам, которые когда-то держали меня взаперти, и что-то сжимается в груди. Я жажду прикоснуться к ним. Смотреть на них. Рисовать их.

Стальные стены, которые когда-то держали меня в ловушке, теперь являются воплощением власти.

У нас есть ключи. Мы владеем землей.

Точно так же мы владеем нашими телами, нашими сердцами, нашими душами.

Здесь, внизу, с ним, мне не нужно заглушать весь остальной мир. Наконец-то я могу отпустить, в самом прямом смысле этого слова.

Это место больше не моя клетка. Это мои владения.

Решим ли мы обмазать его красной краской или станцуем на его пепле, сейчас мы дергаем за ниточки.

– Добро пожаловать домой, детка, - шепчу я.

Его сильная хватка притягивает меня ближе, и все его тело расслабляется рядом со мной. Он кладет подбородок на мои волосы.

– Добро пожаловать домой.

Конец

Песня Катерины:

Эрутан—Приходите, Маленькие Дети

Один из моих бета-читателей сказал мне:

Один из моих бета-читателей сказал мне:

– Иногда я читаю что-то настолько нелепо искаженное, что невольно задумываюсь, как автор вообще до этого додумался.

Во-первых, спасибо? Я думаю? А во-вторых, я думаю, я должна отдать должное Мелани Мартинез за ее песню – Dollhouse, потому что один взгляд на это музыкальное произведение, и я поняла, что хочу написать мрачный роман. Соедините это с моим пристрастием к поэзии и сериалу "Декстер", и вы получите мой первый мрачный роман и мою "смехотворно извращенную" книгу "Детка, Танцующая в темноте".

Написание этого романа было сложным во всех отношениях, которые я испытала как писатель, в первую очередь в том, что я мысленно перенеслась в места, куда обычно не ходила. Это было тяжело, и были моменты, когда я думала, что не закончу. Я сбилась со счета, сколько электронных писем отправила своим лучшим друзьям-писателям во время написания первой части этой книги, умоляя их рассказать мне, почему я вообще думала, что смогу написать мрачный роман - потому что у меня точно не было ответа. К счастью, у них было больше веры в меня, чем у меня самой (люблю вас, Даниэль и Саманта!), потому что вскоре я была настолько поглощена историей Эмми и Адама, что не утруждала себя выйти подышать свежим воздухом.

Если вы читаете это, я не могу выразить вам, как сильно я ценю, что вы рискнули опубликовать мои книги. Я не смогла бы писать без таких читателей, как вы, и я должна вам самую большую благодарность из всех.

Моему мужу и детям спасибо за вашу бесконечную поддержку и вдохновение, а также за то, что терпите мой рассеянный писательский ум.

Моим корректорам, Джули Берджетт, Николь Кэмпбелл и Мамте, спасибо за ваш острый глаз! Спасибо всем тем, кто прочитал мою рукопись в самом грубом виде и помог сделать ее яркой — Шалини, Тони, Бриттани Б., Бриттани М. (думаю, Бриттани в этом смысле просто потрясающая), Жаклин, Эрин, Брук, Айви, Джордан и всем остальным. С каждым из вас было так замечательно работать, и нет ничего, что я ценю больше, чем ваше время или ваши отзывы.

Моим девочкам, моим лучшим подругам, моим сестрам по духу, Саманте Армстронг и Даниэль Лори. Люблю вас, ребята.

Моему невероятному редактору Саре Коллингвуд, которая также стала моим близким другом, спасибо за твой блеск и преданную поддержку!

Моему замечательному дизайнеру обложки Эми Кво и оформителю интерьера Стейси Блейк спасибо за то, что придали моей книге идеальные завершающие штрихи, необходимые для ее завершения.

Последнее замечание для читателей: пожалуйста, уделите секунду, чтобы оставить честный отзыв / оценку на Amazon и Goodreads!

Еще увидимся. :)

С любовью,

Тауни       ХХ

Новый Современный роман для взрослых

ГОЛУБЫЕ НЕБЕСА

Все, чего хочет Блу Эверест, - это просторное небо над головой и мягкая земля под ногами. И, возможно, распространять немного любви везде, где она может. Когда у нее появляется возможность жить с отцом, которого она никогда не видела, и впервые поступить в государственную школу, она приносит с собой свою оптимистичную и свободолюбивую натуру.

Но вскоре она встречает свою полярную противоположность, Джошуа Ханта, чьи жесткие черты не смягчает ни одна улыбка, которую она посылает в его сторону . . .

Хант никогда не встречал девушку, которая так легко улыбается. Это не может быть нормально. Соедините это с цветами в ее волосах, постоянной мечтательностью и умением совать свой нос куда не следует — и он не захочет иметь ничего общего с Blue Everest. У него и без нее хватает забот, и все, о ком он заботится, зависят от того, сможет ли он оставаться сосредоточенным.

Блу готова плыть туда, куда ее понесет ветер, а Хант полон решимости вести свой собственный корабль. Но иногда ветер меняет курс, втягивая двух людей в жестокий и разрушительный шторм, который может сокрушить даже самое сильное сердце. И иногда, для возвращения к голубым небесам, требуется гораздо больше, чем вы думали, что способны сделать.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ: содержит секс, ненормативную лексику и деликатные темы, включая самоубийство.

Добавить в Goodreads

Подпишитесь на мою рассылку новостей, чтобы время от времени получать обновления о новых выпусках.

Подпишитесь на мою рассылку новостей, чтобы время от времени получать обновления о новых выпусках.

Подписывайтесь на меня в Instagram, чтобы видеть книжные посты вместе с фотографиями моих милых детей. ;)

Поставьте лайк моей авторской странице на Facebook,

Подписывайтесь меня на Amazon, и поймай меня в Твиттере. www.officialtlmartin.com officialtlmartin@gmail.com