Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks — t.me/themeofbooks

Переводчик_Sinelnikova

КАТЕРИНА

Каждая невеста мафии знает, что может наступить день, когда ей придется одеваться на похороны своего мужа. В конце концов, мы все ведем опасную жизнь, особенно мужчины. Это мир крови и насилия, богатства и излишеств, за которые платят короткими, быстрыми жизнями, которые горят жарко и ярко, и так же быстро гаснут. Я всегда думала, что это, вероятно, одна из причин, почему любовь так редко влияет на браки с мафией. Гораздо проще увидеть черное платье, висящее бок о бок в вашем шкафу с вашим свадебным платьем, если брак заключен по расчету, а не по любви.

Я не любила Франко. Не в том смысле, в каком большинство людей думают о любви. В наших отношениях не было ничего от любовных романов, очень мало страсти. Розы, драгоценности и пышные жесты были потому, что их ожидали, а не потому, что он был безумно влюблен в меня. В конце концов, я была, и есть — принцесса мафии. Ухаживать за мной означало сделать все возможное, даже если окончательное решение о моем браке на самом деле вообще не было в моих руках. Все, всегда было в руках моего отца, и я всегда знала, что так и будет.

Отец… В смерти моего отца виноват мой покойный муж, как и в смерти моей матери.

Я стою перед зеркалом в полный рост в комнате моего детства, мое черное платье до колен все еще расстегнуто, тюлевая вуаль, которую я должна надеть на похороны, смята в моих руках. Это третьи похороны, на которые я иду почти за столько же месяцев. Третьи похороны кого-то из моих близких. Сколько должен принять один человек, прежде чем он сломается?

Я осторожно прикасаюсь к своему предплечью. У моего платья длинные рукава, не из-за погоды, а из-за желтеющих синяков, бегущих вверх и вниз по моим рукам, как гротескные браслеты. По крайней мере, Франко не трогал мою шею и лицо, хотя не всем другим частям моего тела так повезло, но по крайней мере это меньше, чем он сделал с бедняжкой Анастасией. Он знал достаточно, как скрыть улики от единственного оставшегося у меня человека, который пришел бы в ярость, узнав, что Франко поднимает на меня руку.

Лука Романо. Наследник моего отца. Предполагаемый лучший друг моего покойного мужа. Дон северо-восточного отделения американской мафии. И теперь мой единственный возможный защитник. Я женщина без близкого живого родственника мужского пола, без мужа. В мире, в котором я живу, находиться в таком опасном, уязвимом положении опасно. Даже мой статус принцессы мафии, единственной дочери покойного бывшего дона, не спасет меня от множества возможных несчастливых судеб, если у меня не будет кого-то, кто присматривал бы за мной. Во всяком случае, это делает мое положение еще более шатким. Я ценный заложник, отличная разменная монета, желанная невеста несмотря на то, что недавно овдовела. Но я надеюсь, что Лука защитит меня от всего этого. Я смогу вернуться сюда, в дом, в котором я выросла, который теперь принадлежит мне, и скорбеть в одиночестве. Не из-за Франко, я не могу сильно горевать о нем после того, что он сделал с моей семьей, Лукой, Софией и Анной. Но я все еще скорблю по своим родителям, и теперь я скорблю о чем-то другом… Жизни, которая, как я думала, у меня будет.

Я медленно пересекаю комнату к шкафу, якобы для того, чтобы достать свою обувь: практичные черные лодочки с заостренным носком и коротким каблуком, ничего слишком вызывающего. Рядом с моими ботинками лежит длинная плоская коробка, и я знаю, что в ней.

Мое свадебное платье.

Я знаю, что нет смысла оглядываться назад, но я все равно не могу удержаться от того, чтобы приоткрыть крышку и дотронуться до прохладного атласа. София Романо, жена Луки, помогла мне выбрать это платье всего через несколько дней после смерти моей матери. Она была мне хорошей подругой, когда я больше всего в ней нуждалась, когда меня вытащили из моего горя на более поспешную свадьбу, чем ожидалось, чтобы уберечь меня от Виктора Андреева, лидера Братвы здесь, на Манхэттене. А Франко пытался убить ее. Он пытался убить и Луку.

Так что нет, я не буду горевать по нему.

Но о чем я скорблю, так это о человеке, которым я его считала. О беззаботном, смеющемся, рыжеволосом, мальчишке, которого выбрал для меня мой отец. Конечно, я его уже знала. Он был ближайшим другом Луки с детства, а отец Луки был близок с моим. Мы все выросли вместе. Я считала его красивым, хотя и безрассудным, и немного ребяческим. Больше мальчик, чем мужчина, всегда. Я никогда не представляла, что он будет моим мужем, но я также не была расстроена тем, что его выбрали для меня. Могло быть намного хуже, по крайней мере, так я думала в то время.

Я всегда знала, что в конечном итоге выйду замуж за человека, который принесет пользу моему отцу. Я смирилась с этим задолго до моей помолвки. Вот почему я никогда по-настоящему не ходила на свидания, хотя это и не было прямо запрещено. На мой взгляд, в этом не было никакого смысла. Зачем встречаться, когда я знала, что у меня не будет выбора в отношении моего будущего мужа? Зачем было подвергать себя искушению, когда я знала, что моя девственность — драгоценный товар, а не моя собственность, которой я могла бы распоряжаться по своему усмотрению? Самое разумное, что можно было сделать, это не мучить себя увлечениями, которые никогда не могли стать чем-то большим. И я всегда была никой иной, как разумной, но это означало, что Франко был моим первым поцелуем. Моим первым всем. Я с головой окунулась в отношения после нашей помолвки, желая доставить ему удовольствие. Я ожидала, что он собьется с пути истинного, я очень хорошо знала, что так поступают почти все мужья-мафиози, но я хотела оттянуть его возможную неверность как можно дольше. Я набросилась на него в лимузине сразу после того, как он сделал мне предложение, черт возьми… Горечь от этой мысли поражает меня. Я не ожидала тесной эмоциональной близости между нами, или верности, или даже настоящей любви. Я думала, что была настолько практична, насколько могла, в отношении того, каким будет наш брак. Но все же я ожидала некоторых вещей.

Я была в восторге от того, что мой отец выбрал кого-то моего возраста. Кого-то веселого и полного жизни. Кого-то, кто не относился ко всему так серьезно, как многие другие мужчины вокруг меня. Я рассматривала Франко если не как преданного партнера, то как приключение. Кого-то, кто, возможно, мог бы помочь мне немного расслабиться. Кого-то, с кем я могла бы веселиться, смеяться, получать удовольствие от общения. Кого-то, кто был бы любителем приключений, с кем я могла бы без стеснения исследовать все то, что мне всегда было интересно в постели. Может быть, даже как друга.

Очень, очень кратко, я думала, что у меня это было. Наши первые ночи вместе были хорошими, даже если он казался немного расстроенным моей неопытностью. Моя девственность казалась ему не столько возбуждающей, сколько раздражающей, но я сказала себе, что это хорошо. По крайней мере, он был не из тех мужчин, которые фетишизируют на девственность. У нас не было медового месяца, но мы получили несколько дней, чтобы спрятаться в моем семейном доме. Я делала все возможное, чтобы быть счастливой новобрачной, даже в то время, когда я была еще и скорбящей дочерью. Но у Франко не хватило терпения на это. И наши отношения быстро испортились. Я почти сразу увидела его раздражение, его нетерпение, отсутствие заботы обо мне. Я очень скоро поняла, что была для него ступенькой, не более того, и что у него не было никаких надежд на наш брак, кроме надежды, что я не доставлю слишком много хлопот.

Это было больно. Но все, что последовало за этим, ранило гораздо сильнее. А откровения, которые пришли с его смертью… Они чуть не сломали меня.

Я убираю руку с коробки, закрываю крышку, хватаю туфли и встаю, быстро надевая их. София сказала мне потратить столько времени, сколько мне нужно, но я знаю, что мне нужно будет всплыть скорее раньше, чем позже. Вдове не пристало опаздывать на похороны собственного мужа.

Раздается стук в дверь, и я облизываю пересохшие губы, чувствуя во рту привкус ваты.

— Войдите, — зову я, мой голос слегка надтреснут, когда я поворачиваюсь, чтобы достать мамин жемчуг из шкатулки для украшений. Рядом с ними мое экстравагантное обручальное кольцо блестит на свету, и я хватаю жемчужины, закрывая коробку, прежде чем поддаться желанию схватить его и швырнуть через всю комнату. Я хотела бы убрать все доказательства того, что я вообще когда-либо была замужем за ним, но было бы абсолютно скандально появиться даже без обручального кольца. То, что я сняла свое показное кольцо, покажется проявлением скромности, но о голой руке будут шептаться месяцами.

София сказала мне, что Лука сделал все возможное, чтобы скрыть масштабы того, что натворил Франко и отец Франко, его настоящий отец, доведя это до высших уровней мафии, Братвы и ирландских иерархий. Лучше, чтобы это не распространялось слишком широко. Это слишком коварно, слишком большая ложь и слишком большое предательство, чтобы о них знали простые люди. У других могли бы возникнуть идеи, если бы они знали, как долго Франко и его отцу удавалось все это скрывать, как близко они подошли к уничтожению целой семьи и их наследников.

— Катерина? — София Романо, моя самая близкая подруга сейчас, особенно после всего, что произошло, входит в комнату. На ней простое черное платье с высоким воротом, длиной до колен и рукавами до локтя, а ее темные волосы собраны сзади в гладкий пучок. Оно очень похоже на то, что на мне. Тем не менее, есть одно очень заметное различие между нашими силуэтами, живот Софии слегка округлился, начинает проявляться малейший намек на ее беременность. Его едва заметно. Если бы я не знала, я могла бы просто подумать, что она плотно позавтракала, но я знаю, я была той, кто посоветовал ей рассказать мужу.

София и я уже некоторое время прикрываем друг друга. И я не ожидаю, что это изменится в ближайшее время. Это облегчение — иметь одного человека, на которого, как я чувствую, я могу опереться. На самом деле, их двое, если считать Луку, но я не уверена, что пока могу. Я не разговаривала с ним со дня смерти Франко или с тех пор, как он вернулся из больницы. Я думаю, София предупредила бы меня, если бы Лука каким-либо образом обвинил меня или если бы он намеревался возложить на меня ответственность за преступления моего мужа. Тем не менее, я все еще не могу не бояться. Лука никогда не был таким жестоким, суровым или властным, как большинство мужчин из мафии, таких, как мой покойный отец. Но титул дона и связанная с ним ответственность меняют мужчин. Моя мать говорила мне об этом. И Лука тоже никогда не был особенно сердечным человеком. Он всегда был добр ко мне, но я пока не знаю, что для него важнее — мафия или мое счастье и безопасность.

Я надеюсь, что все же последнее.

Впервые после смерти моих родителей я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы я погоревала. Я намерена уладить дела с Лукой сегодня, после похорон. Тогда, надеюсь, мне будет позволено удалиться в мое личное убежище, в монастырь для одного. У меня больше нет желания вступать в повторный брак или даже по-настоящему участвовать в этой жизни. Если бы я могла исчезнуть совсем, я думаю, я бы так и сделала.

Эта жизнь и так отняла у меня слишком много.

— Ты в порядке? — София смотрит на меня с сочувствием. — Я знаю, это сложный вопрос. Позволь мне застегнуть твою молнию за тебя. — Она подходит и встает позади меня, осторожно подтягивая молнию и разглаживая руками спинку моего платья, чтобы хрустящая ткань легла правильно. Я выгляжу болезненно худой, гораздо худее, чем когда-либо, хотя я всегда была стройной. Мои скулы выглядят так, как будто они давят на подбородок, линия подбородка острая, глаза усталые. Даже щедрая порция туши и консилера не смогла скрыть тот факт, что я не спала, по ощущениям, месяцами. Как только мужчина поднимает на тебя руку, рядом с ним уже трудно спокойно спать, но спать в другой спальне для меня никогда не было вариантом. Я также не говорила Франко "нет", когда он требовал моего внимания в постели. Он хотел, чтобы я произвела на свет наследника для него как можно быстрее, чтобы укрепить то, что подающий надежды сын в конечном итоге займет место, которое занимал мой отец, а теперь и Лука.

Я украдкой дотрагиваюсь до своего живота, в тысячный раз облегченно вздыхая от того, что я не забеременела за все время нашего короткого брака. София сияет от своей беременности, и за то короткое время, что я была немного счастлива с Франко, я представляла себя такой же сияющей и счастливой оттого, что у меня будет его ребенок. Сейчас я не могу себе этого представить. Не только от Франко, но и от кого-то другого. Я всегда любила детей, но жизнь жены и матери мафиози теперь кажется далекой на много световых лет, как будто другая женщина пыталась прожить ее.

Я завязала с мужчинами. Я никогда не ожидала любви, но мысль о браке, о том, чтобы быть трофеем на чьей-то руке, о сексе, вызывает у меня сейчас тошноту. Если все будет как мне бы хотелось, я больше никогда не выйду замуж.

— Тебе не нужно ничего делать, — мягко говорит мне София, кладя руку мне на локоть. — Все ожидают, что ты будешь горевать. Все, что тебе нужно сделать, это просто быть рядом. — Она тянется к моей руке, вытаскивает из нее скомканную вуаль и закалывает ее на моих волосах.

— Мне нужно что-то говорить? Хвалебную речь моему мужу? — Я нервно облизываю губы, глядя на свое отражение. Я надеюсь, что я несу тяжелый груз горя, потому что я несу, даже если не за Франко. Но я не знаю, как я смогу подняться за трибуну и посмотреть на собравшихся скорбящих, большинство из которых даже не знают о предательстве Франко, и произнести хвалебную речь, подобающую скорбящей вдове, человеку, которого я сейчас ненавижу.

Человеку, если я действительно загляну в самые глубокие, темные уголки своей души, чей смерти я искренне радуюсь.

— Я уже сказала Луке обратить на это внимание, — твердо говорит София, заправляя другой уголок вуали в мои волосы. Черный тюль прикрывает мои глаза до заостренного кончика носа, придавая мне подобающий элегантный вид и, самое главное, скрывая, как по-настоящему ужасно я выгляжу в эти дни. Я далека от тех дней, когда я была королевой бала выпускников, от того, чтобы быть самой красивой девушкой не только среди дочерей мафии, но, может быть, даже на большом Манхэттене. Я всегда осознавала, насколько я хорошенькая, возможно, даже немного тщеславна по этому поводу. Я уверена, что со временем это вернется, хотя меня больше не интересует, что я могу купить за эту валюту. И мне плевать, что сегодня, по крайней мере, я выгляжу намного старше своих двадцати двух лет, но все же я могу это скрыть.

— Значит, мне вообще не нужно говорить? — Я искоса смотрю на нее. — Разве всем это не покажется странным?

— Когда он попросит тебя подойти, просто начни идти, а затем разрыдайся. Притворись, если нужно, — ободряюще говорит София. — И он скажет что-нибудь о том, как ты убита горем, а отец Донахью продвинет дело дальше.

Я выдыхаю, о чем и не подозревала, что задерживала дыхание.

— Спасибо, — шепчу я, поворачиваясь к ней лицом и беря ее руки в свои. Я чувствую, как в уголках моих глаз собираются слезы. — Спасибо, что была рядом со мной, несмотря на все это. Я знаю, тебе было тоже нелегко.

— Так и было, — признает София. — Но сейчас лучше, для меня, для Луки. Нам лучше. Мы находим свой путь через все это. И ты найдешь, Катерина, я обещаю. Все наладится.

Она протягивает руку под мою вуаль, большим пальцем смахивая слезу с моей щеки.

— Франко мертв. Он больше не сможет причинить боль тебе или кому-либо другому. Ты исцелишься от всего этого. Тебе просто нужно время. Просто переживи сегодняшний день, и тогда у тебя будет достаточно времени, чтобы погоревать, исцелиться и выяснить, кем ты хочешь быть. Еще несколько часов, и к вечеру все будет закончено.

Я цепляюсь за это, когда беру свою сумочку и четки и следую за Софией из спальни к ожидающей машине.

К вечеру все будет закончено. Я могу оставить все это позади и начать все сначала, как самостоятельная женщина.

Катерина Росси, свободная женщина.

В этом есть что-то приятное.

КАТЕРИНА

Я продолжаю повторять это снова и снова, как молитву или мантру, всю дорогу по проходу собора к своему месту на передней скамье. Я заставляю себя не думать о том, как не так давно я шла по этому же проходу вся в белом, а Франко ждал меня у алтаря. С какой надеждой я шла в тот день! Я думала, что оправдала свои ожидания, и у меня все еще оставалась надежда на какое-то счастье. На хороший брак, по стандартам мафии. Теперь я иду к своему месту, вся в черном, золотое кольцо на моем безымянном пальце левой руки врезается в кожу, как клеймо, которое мне не терпится снять. Это будет первое, что я сделаю, как только все уйдут сегодня вечером, и я снова останусь одна.

Все хотят утешить меня, сказать, как им жаль, поделиться тем, насколько они потрясены и убиты горем в связи со смертью Франко. Все, что я могу сделать, это кивнуть и заставить себя пройти через это, когда все, что я хочу сделать, это закричать, что он не был тем человеком, за которого они, или я его принимали. Что он был предателем, убийцей, что он заслуживал худшего, чем получил. Я представляю выражение ужаса на их лицах, если бы я сказала им правду, если бы я рассказала им о том, как он мучил Ану, навсегда испортив ноги танцовщице, или о том, как он ударил меня в живот, когда у меня впервые начались месячные после нашей свадьбы, или закатать рукава, чтобы показать синяки, полученные всего несколько дней назад. Хотела бы я посмотреть на их лица, если бы я рассказала им, как он удерживал меня вторгаясь в меня, приказывая заткнуться, когда я сказала ему, однажды ночью, что у меня нет настроения для секса, не более чем через месяц после того, как мы поженились. — Когда ты родишь мне сына, можешь сколько угодно утверждать, что у тебя болит голова, а до тех пор раздвигай ноги и заткнись, принцесса. В любом случае, это все, на что ты когда-либо была годна.

Выполняй свой долг. Той ночью я слышала голос своей матери в своей голове. Она говорила мне покончить с этим, что чем скорее я забеременею, тем скорее он оставит меня в покое. Мужчинам не нравится спать со своими беременными женами, говорила она мне. Они найдут кого-нибудь другого, кто составит им компанию, и ты будешь этому рада. Моя мать очень хорошо справлялась с моими ожиданиями, когда дело касалось моего будущего мужа, но она никак не могла подготовить меня к тому, кем оказался Франко.

Наконец, я пробираюсь к своему месту, стискиваю руки на коленях, заставляя себя смотреть на них, ожидая, когда отец Донахью поднимется на трибуну, чтобы начать служение. Я не смотрю на сверкающий гроб, окруженный цветами, или на фотографии Франко, по-мальчишески улыбающегося из рамок. Я особенно не смотрю на одну из них в день нашей свадьбы, на руки, которые сейчас лежат у меня на коленях, там сцепленные с его. Я знаю, что это за фотография. На ней я смотрю на него, а он смотрит на меня. Когда я впервые увидела ее, я подумала, что собственнический взгляд в его глазах был романтичным. Теперь я знаю, что это тщеславие. Это взгляд мужчины, который видит перед собой путь к власти и влиянию. Не жену, не любовницу. Лестницу.

— Братья и сестры, мы собрались здесь сегодня, чтобы оплакать кончину одного из наших друзей, Франко Бьянки. — Голос отца Донахью, густой и насыщенный, с ирландским акцентом, вырывает меня из моих мыслей. Рука Софии находит дорогу к моей, накрывая ее, и я испуганно поднимаю взгляд. Я даже не поняла, что она села рядом со мной, Лука с другой стороны.

Я осторожно разжимаю свои руки, позволяя ей просунуть между ними свои. Приятно, когда подруга держит меня за руку. Успокаивает. Это заставляет меня задуматься, всего на мгновение, что, возможно, она была права. Если я просто смогу пережить это, похороны и последующий прием, все будет хорошо. Я могу скорбеть сама по себе, в одиночестве, по-своему. Я могу оставить все это позади и начать заново. Впервые в жизни я могу решить, кем должна быть Катерина Росси.

Я почти не слышу остальную часть службы. На самом деле я не слышу, как отец Донахью предоставляет слово Луке. Я едва понимаю, что говорит Лука, какая-то вымышленная речь о том, что Франко был ему как брат, какой неожиданной была его смерть, какой трагичной. Самые близкие к Луке люди, конечно, знают правду, но остальная часть моря скорбящих в соборе будет просто кивать, вытирая слезы носовыми платками, тронутая полностью сфабрикованной надгробной речью Луки.

Рука Софии на моей спине помогает мне встать, но на меня внезапно нахлынули воспоминания, не так давно я вставала, чтобы произнести речь на похоронах моей матери, а сразу после этого моего отца, и горе, которое поднимается, чтобы задушить меня и дать о себе знать в приступе рыданий, вовсе не притворное. Это реально, и я прикрываю рот рукой, опускаясь обратно на скамью, когда рука Софии обнимает меня за плечи, поддерживая. Издалека я слышу, как Лука извиняется за меня, убитую горем вдову. Раздается гул сочувствия, и отец Донахью продвигает дело так, как мы с Софией и планировали. Теперь я плачу всерьез, по моим щекам текут дорожки слез, смешанные с тушью.

Мне удается взять себя в руки, когда мы направляемся на кладбище. Я чувствую тугой узел в животе, когда гроб Франко опускают рядом с гробом его матери. По крайней мере, место захоронения, зарезервированное для него, не было рядом с отцом, чье имя он не должен был носить, отцом, который вообще не был его. Вместо этого он был рядом с его матерью, чья ошибка с его настоящим отцом положила начало всему этому, а она даже не подозревала, к каким последствиям это приведет.

Я не могу удержаться и бросаю взгляд через кладбище в сторону могилы, которая, я знаю, находится где-то там, где похоронены ирландцы. Колин Макгрегор. Человек, чья фамилия должна была быть у Франко. Было бы все иначе? Если бы его мать призналась во всем? Вероятно, ее убили бы, а Франко отдали какой-нибудь другой семье в той части страны, которая далека от ирландцев-нарушителей. Это могло бы привести к войне, в зависимости от того, насколько разъяренным был рогоносец Бьянки. Но, вероятно, нет. Я не думаю, что мой отец допустил бы это. Это было бы унизительно, но с этим бы справились спокойно. Вместо этого всему позволили выйти из-под контроля. И все из-за лжи одной женщины.

Мне трудно винить ее так сильно, как я могла бы когда-то. Я знаю, каково это сейчас, лежать рядом с мужчиной, которого ты не только не любишь, но и откровенно ненавидишь. Я никогда не встречалась с отцом Франко, но я знаю, что, возможно, он тоже был жестоким человеком, что мать Франко так отчаянно нуждалась в привязанности, любви, удовольствии, что совершила ошибку, которая могла стоить ей жизни. Она была достаточно отчаянна, чтобы скрыть и это тоже.

Уже ничего нельзя изменить. Я смотрю, как опускают гроб, сцепив руки перед собой. Оглядываться назад бесполезно. Только вперед. Я повторяю это, бросая нужную горсть земли в белую розу, я говорю себе это снова и снова, когда сажусь в машину, чтобы ехать домой, в дом, который вскоре будет полон людей, с которыми я предпочла бы не разговаривать.

Просто пройди через это. Все почти сделано. К вечеру ты будешь полностью свободна от этого.

Я всегда была сильной. Моя мать говорила, что у меня стальной хребет, но в последнее время он подвергся суровым испытаниям. Скоро, очень скоро я смогу все отпустить.

На что будет похожа моя жизнь без ожиданий мужчин?

Я не могу дождаться, чтобы узнать.

* * *

Очередь скорбящих, желающих снова поговорить со мной и выразить мне сочувствие, так же бесконечна, как и в соборе, но в какой-то момент между "Я так сожалею" и предложениями печенья и запеканки из тунца мне удается загнать Луку в угол в гостиной у камина, немного в стороне от групп гостей.

— Как ты держишься, Катерина? — Он смотрит на меня своими пронзительными зелеными глазами, вглядываясь в меня так, как будто может видеть абсолютную правду о том, что я чувствую. Возможно, он может. Лука знает меня хорошо, даже лучше, чем Франко. В конце концов, он был близок с моим отцом. Он помог организовать мою помолвку. В какой-то момент я даже думала, не выйду ли я за него замуж. Я даже спросила об этом своего отца, прежде чем узнала, что он был обещан кому-то другому, на ком он никогда не надеялся жениться.

Софии, конечно.

Я рада, что Лука не мой муж. Мы подходим друг другу, даже меньше, чем мы с Франко. Но теперь он в совершенно другом положении, у него есть власть надо мной, как у дона. И я более чем немного боюсь того, что это может означать для меня.

— Думаю, настолько хорошо, насколько можно было ожидать, — дипломатично отвечаю я, оглядывая комнату. — Я готова к тишине и покою.

— Что ж, я избавлю тебя от них, как только смогу сделать это без скандала, — любезно говорит Лука. — Знаешь, у моей должности есть некоторые преимущества. — Он внимательно смотрит на меня. — Я хочу убедиться, что тебе здесь хорошо одной, Катерина. Что ты…

— Со мной все будет в порядке, — быстро говорю я. — Я не хрупкая. Я скорблю, но я исцелюсь.

— Да, ты никогда не была хрупкой, — говорит он задумчивым голосом. — Но ты выглядишь так, как будто у тебя что-то на уме.

Я делаю паузу, переводя дыхание.

— Мы не разговаривали с тех пор, как… — Я тяжело сглатываю, пытаясь придумать правильный способ сказать то, что должно быть сказано. — Я хочу извиниться, Лука, — официально говорю я, расправляя плечи и глядя ему прямо в глаза. — Я ничего не знала о том, что делал мой муж или что он планировал, но, тем не менее, я была его женой. Я знаю, что ты можешь считать меня в некоторой степени ответственной за все, что произошло. И я хочу, чтобы ты знал, как я сожалею обо всем этом и о том, что я не смогла это остановить. Что я была слепа к предательству моего мужа по отношению к тебе.

Глаза Луки расширяются от шока, и он делает шаг вперед, осторожно кладя руки мне на плечи. Я ненавижу, что вздрагиваю от его прикосновений, от прикосновений любого мужчины, но София, должно быть, рассказала ему о синяках, потому что его прикосновения чрезвычайно нежны.

— Катерина, — говорит он тихо, почти неодобрительно. — Я тебя нисколько не виню. Как ты могла так подумать? Конечно, ни в чем из этого не было твоей вины. Вина полностью лежала на Франко, и он заплатил за это. Ты была его женой, но у меня нет причин думать, что ты была его доверенным лицом.

Мне трудно полностью осознать важность того, что он говорит, я все еще слишком подавлена событиями дня, но, тем не менее, я чувствую облегчение. Я киваю, медленно моргая, нащупываю ближайший стул и опускаюсь в него, чувствуя, что снова могу дышать. Я не осознавала, насколько сильно волновалась, пока Лука не сказал вслух, что он ни в чем меня не винит.

— Но, Катерина, — продолжает он низким и серьезным голосом. Это звучит как-то далеко, и я знаю, что я преодолела тот предел, который я могу вынести в течение одного дня. Я устала больше, чем когда-либо, на грани обморока от эмоций и полного изнеможения, и я смутно вижу, как София входит в комнату, быстро направляясь ко мне.

— Мне действительно кое-что от тебя нужно, — продолжает Лука, когда София подходит ко мне и осторожно помогает подняться. — На благо семьи, Катерина.

На благо семьи. Сколько раз я слышала это за свою жизнь? Я автоматически киваю, опираясь на руку Софии, когда она обнимает меня за талию.

— Конечно, — тупо отвечаю я. — Все, что тебе нужно.

ВИКТОР

Возвращаясь с последней встречи, уютно устроившись в прохладном кожаном салоне моей машины, я все еще слышу в своей голове отголоски моего предыдущего разговора с Лукой Романо.

Я сказал ему, что дам ему несколько дней, чтобы сообщить новости моей будущей невесте. Несколько дней, чтобы предать ее мертвого мужа земле, провести соответствующие церемонии, дать ей ночь или две, чтобы погоревать. Но я не питаю иллюзий, что покойный Франко Бьянки был любим своей женой.

И я не очень терпеливый человек.

— Франко Бьянки мертв. Колин Макгрегор мертв. Ты согласен, что этого достаточно?

Голос Луки все еще звучит у меня в ушах, напряженный и злой. Злой на потерю своего лучшего друга, даже после всего, что этот ублюдок сделал. Восхитительная преданность, но слишком много эмоций для мужчины, который ведет за собой других мужчин. Для мужчины, которому, чтобы сохранить свое место, придется совершать жестокие поступки. Безжалостные поступки. Вещи, которые могут сломить слабых мужчин.

Я испытываю своего рода неохотное уважение к Луке Романо. Женившись на Софии Ферретти, он сдержал обещание, которое мог бы нарушить. Люди, которые дали ему это обещание, к этому времени давно были в могиле.

Я знаю лучше… это мои люди поместили их туда.

Он превосходно справился с конфликтом между нашими двумя организациями. Он проявил лояльность к человеку, который дал ему эту должность, но не дрогнул, когда тот же человек угрожал его невесте. Он держал себя в руках на конклаве и позаботился о том, чтобы Колин Макгрегор был освобожден и заплатил за свои грехи. В общем, Лука заслужил свое место во главе стола мафии, но мне все еще нужен мой собственный фунт плоти, так сказать, чтобы заплатить мне за все, что я потерял в конфликте. Хороших людей. Хороших солдат, верных русских.

Мне нужна жена. И поскольку Лука Романо взял ту, которую я выбрал для себя, он собирается дать мне ту, которую я прошу вместо нее.

Катерину Росси.

В этом есть поэзия, которая мне нравится, в том, что вдова Франко заплатит за его безрассудство, согрев мою постель. Она заплатит за его предательство по отношению к его итальянской семье тем же способом, гарантируя, что мир между нашими семьями останется крепким, когда она раздвинет для меня ноги. Она не невинная девственница, какой была София. Но в некотором смысле это лучше для моих нужд. Я больше не молодой человек, и мне нужно нечто большее, чем просто краснеющая невеста.

Мне нужна женщина, которая сможет справиться с жизнью, которую я веду. Женщина, которая понимает, как обстоят дела, что нужно делать. Которая не дрогнет перед тем, чего требует от нас эта жизнь.

Принцесса мафии, дочь одного из самых жестоких главарей мафии, когда-либо управлявших североамериканской стороной, это как раз то, что нужно. На самом деле, я благодарен сейчас, что это будет она, а не София. Наполовину русское происхождение Софии и ее невинность делали ее заманчивой кандидатурой. Тем не менее, она бы вздрагивала от жестокости Братвы, мне пришлось бы нянчиться с ней и со всеми гребаными вещами.

У Катерины, по крайней мере, есть костяк. Конечно, женщиной с твердым характером бывает трудно управлять. Но если это произойдет, напоминать ей о ее месте будет приятно само по себе.

Я ерзаю на своем сиденье, чувствуя, как мой член набухает при мысли о том, чтобы наказать Катерину Росси, научить ее, что значит быть покорной женой из Братвы. Скоро, очень скоро. Я почти надеюсь, что в ней есть какой-то огонь, что она не сломается, когда Лука доставит ее мне. Перспектива покорить ее чрезвычайно эротична, и прошло некоторое время с тех пор, как я был с женщиной, которая действительно заслуживала моих… талантов.

Откидываясь на спинку стула, я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Сегодня хороший день. Скоро мне доставят мою новую невесту, и моя встреча прошла удачно. Несмотря на недавние беспорядки, последний заказ на девушек, которых моим людям поручено похитить и подготовить для продажи за границу, был больше обычного. Это, так сказать, очистит мой склад от товаров. Продажа девушек, в частности двух непорочных дочерей бригадиров, которые недавно оказались по ту сторону закона Братвы, будет выгодной выплатой. Теперь, после изнурительного процесса конклава, общения с Макгрегорами и сегодняшней встречи, я, наконец, могу вернуться в свой собственный дом и к своим детям.

Я вижу их в тот момент, когда машина въезжает на кольцевую подъездную дорожку перед моим поместьем, они нетерпеливо подпрыгивают, пока одна из горничных пытается удержать их от бегства к машине. В ту минуту, когда водитель подходит, чтобы открыть дверь, они вырываются из ее захвата, крича от радости.

— Папа, папа! — Обе девочки кричат, когда они бегут прямо в мои объятия. Хотя я знаю, что это недостойно перед персоналом, я не могу удержаться от того, чтобы присесть на корточки, гравий вылетает из-под их крошечных туфелек, когда они бросаются в мои объятия, обе одновременно сжимают мою шею.

Моя грудь сжимается от ощущения их в моих объятиях, их светлые кудри каскадом падают мне на лицо, когда они обе визжат о том, как сильно скучали по мне.

— Я тоже скучал по вам, доченьки, — бормочу я, обнимая их обеих. И я скучаю. Я сильно скучаю по ним, когда меня нет рядом.

Две мои девочки — это все, что у меня осталось от нее. От моей Кати, моей первой жены.

— Аника! Елена! — Ольга, глава моего персонала и моя временная няня с тех пор, как умерла моя жена, хлопает в ладоши. — Позвольте своему отцу дышать.

— Все в порядке, — говорю я ей, с легкостью подхватывая обеих девочек на руки и сажая по одной на каждое бедро, когда направляюсь к дому. Ольга цокает языком, качая головой.

— Мужчина твоего положения не должен носить детей на бедре, — строго говорит она, прищурив глаза, как старая бабушка. Я просто смеюсь, легко улыбаясь ей.

— На сегодня мы можем сделать исключения. Меня не было слишком долго. Ты сменила прическу? Выглядит очень красиво.

Ольга, всегда строгая женщина, которая постоянно стягивает свои седые волосы назад и насмехается над изобретением современных косметических процедур, таких как солнцезащитный крем и увлажнитель, но сейчас она на самом деле краснеет, ее скулы розовеют. Она прищуривает глаза, издавая небольшое раздражение, ожидая, пока я пройду мимо.

— Ну, я полагаю, на сегодня мы можем сделать исключения. Но ты не должен баловать этих девочек, Виктор.

— Что ж, у меня для них сюрприз. — Я сажаю их, когда мы входим в мраморное фойе, ероша их светлые волосы.

— Сюрприз! — Аника вскрикивает, ее голубые глаза расширяются. — Что это, папа!

— Я расскажу вам за ужином. Ужин почти готов, не так ли? Иди с Бьянкой. Она поможет тебе помыться, — добавляю я, видя, как в дверях появляется симпатичная темноволосая служанка, которая помогает Ольге с девочками.

— Я надеюсь, что сюрприз, это мама для этих бедных девочек, — поджав губы, говорит Ольга, пока я снимаю обувь. — Прошло три года, Виктор. Пришло время.

Я выпрямляюсь, глядя на нее сверху вниз. Ольга — единственный член моего персонала, которому я когда-либо позволяю называть меня по имени, не говоря уже о том, чтобы говорить со мной так прямо, как она это делает. Но поскольку мои собственные родители давно умерли, а моей жены не стало три года назад, Ольга, самый близкий человек, что есть у моих детей близкое к бабушке. И, несмотря на это, я тоже ее люблю.

— На самом деле, — говорю я спокойно, — это именно так. Я скоро женюсь, и она будет здесь в течение двух недель.

Редкая улыбка расплывается по лицу Ольги, для нее это эквивалент того, как менее сдержанная женщина радостно хлопает в ладоши.

— Хорошая русская женщина, как твоя покойная жена, я надеюсь?

Что-то внутри меня сжимается, горечь, которая к этому моменту проникает глубоко в меня.

— Я не уверен, что назвал бы покойную Катю хорошей женщиной, — резко говорю я. — И мне жаль разочаровывать, Ольга, но нет. Но их имена схожи.

Ольга хмурится, ее густые брови сходятся вместе.

— Тогда кто она?

— Катерина Росси, — холодно говорю я ей. — Дочь покойного Дона Росси и вдова. Она будет желанным дополнением к этому дому и хорошей матерью моим дочерям. Я уверен в этом. Она выросла в семье мафиози. Она знакома с нашими обычаями.

Ольга выглядит так, словно хочет плюнуть.

— Их обычаи, — огрызается она. — Не наши. Итальянка здесь, в моем доме? Росси? Будет растить этих милых девочек? Виктор, как ты мог…

Я чувствую, как выражение моего лица становится жестче, голос холодеет.

— Это мой дом, Ольга, и я напомню тебе об этом только один раз. Это дом Андреевых, мой дом, а эти девочки, мои дочери. — Моя челюсть сжимается, когда я пристально смотрю на нее сверху вниз. — Я предоставил тебе большую свободу действий за то, как ты помогала мне в последние годы. Я в большом долгу перед тобой за это, Ольга Волкова. Но я без колебаний напомню тебе о твоем месте, если потребуется.

Ольга, кажется, отшатывается, ее лицо слегка бледнеет, и я на мгновение испытываю чувство вины за то, что разговариваю с ней так резко. Но моя жизнь за пределами этого места уже полна конфликтов. Я не допущу, чтобы конфликт проник в мой собственный дом.

— Благодаря тебе Катерина почувствует себя здесь как дома, — строго говорю я. — Ты будешь уважать ее как мою жену, так же сильно, как когда-то уважала Катю. И ты будешь помогать ей воспитывать дочерей и полагаться на нее во всем. Я правильно понял?

Ольга выпрямляется, ее подбородок приподнят.

— Да, сэр, — натянуто говорит она, часть теплоты между нами исчезла. Я уверен, что она вернется, когда все успокоится. Но сейчас я испытываю небольшой укол сожаления о его потере.

Я прохожу мимо нее, направляясь в столовую, где слышу, как Аника и Елена уже болтают за обеденным столом. При звуке их голосов меня охватывает тепло, за которым следует слабый укол совести. Я был частью бизнеса Братвы с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы ходить за отцом на собрания. Я всегда был наследником, тем, кто займет место после него, и я всегда знал это. Сделки, которые мы заключаем, всегда были частью моей жизни, и я всегда думал о них очень мало, пока у меня не появились собственные дочери.

Для многих мужчин из Братвы дочери — это обуза, их нужно растить вне поля зрения и быстро выдавать замуж. Но я никогда не испытывал такого к своим собственным девочкам. Мои Аника и Елена дороги мне, и с момента их рождения я испытываю эту маленькую, едва заметную боль каждый раз, когда отправляюсь заключать сделку по продаже девочек, содержащихся на наших складах.

От меня больше не ускользает тот факт, что у них есть собственные семьи, отцы, которые, возможно, испытывают к ним примерно ту же любовь, что и я к своим собственным дочерям. Я не могу не думать о двух дочерях бригадиров, скорчившихся в своих клетках, накачанных наркотиками и напуганных. Что бы я сделал, думаю я, занимая свое место во главе стола, если бы кто-то попытался похитить и продать моих девочек? Ответ на этот вопрос прост. Я бы убил их наихудшим из возможных способов, медленно, чтобы они умерли с криками. Я бы научил их новому значению боли перед тем, как они умрут, от моей собственной руки, а не от одного из моих собственных бригадиров. Я такого никогда бы не допустил. Но мой образ жизни, образ жизни, в котором я родился, состоит из нескольких основных принципов, которые я всегда понимал. И один из них заключается в том, что некоторым везет, а некоторым нет.

У ирландцев есть оружие. У итальянцев есть наркотики для вечеринок и их оружие, предназначенное для ирландцев. А у меня есть это. Это не так морально серо, как продажа оружия для мятежников в других странах, или не так изощренно, как наркотики высокого класса для супермоделей. Я хорошо это понимаю. Братва торгует плотью, и как бы я ни пытался время от времени оправдывать это… думая, что некоторых из этих девушек вытащили из сточной канавы, чтобы продать шейхам, чтобы они жили во дворцах вместо кишащих тараканами однокомнатных квартир, или что мужчины, чьи дочери были похищены, заслуживали наказания, я знаю, что у продажных женщин очень мало моральных оснований. Но это сделало жизнь красивой для меня, моей семьи и для мужчин подо мной. Это вывело нас из старой страны, где жизнь и смерть висят на одной тонкой проволоке, и привело нас сюда, где возможно все.

Моя семья построила здесь империю, и ничто не отнимет ее у меня. Даже уколы моей неуравновешенной совести. Я могу испытывать некоторую симпатию к женщинам, которые проходят через наши руки, но, в конце концов, ничего не изменится.

Некоторым везет. Некоторым нет.

Я погружаюсь в еду, которую приготовила для нас Хелен, домашняя кухарка. Это восхитительно, и Аника с Еленой болтают без умолку, набивая рот едой. Обычно я бы отругал их за разговоры во время еды, но сегодня я позволяю это не только потому, что соскучился по ним и их веселой болтовне, но и потому, что не могу полностью сосредоточиться на этом. Сегодня вечером мои мысли путаются, я думаю о девушках на складе, о Колине Макгрегоре и Франко Бьянки, остывающих в земле, о Катерине Росси и о том, что менее чем через две недели она будет в моей постели.

Есть одна вещь, в которой я все еще нуждаюсь, чтобы укрепить свое место здесь, империю, которую мой отец и его отец построили здесь, в Нью-Йорке. Я нежно люблю своих дочерей, гораздо больше, чем большинство мужчин, но мне нужен наследник. И Катерина Росси собирается предоставить мне его.

После того, что ирландцы и итальянцы пытались сделать со мной, моей семьей, моим бизнесом, моими мужчинами, мне нужна новая демонстрация власти. Взять Катерину для себя — часть этого шоу, чтобы еще раз доказать, что Виктор Андреев, Уссурийский медведь, глава Братвы, не тот человек, с которым можно трахаться. Не тот человек, которому бросают вызов, которому лгут, которого предают.

Колин Макгрегор мертв. Франко Бьянки мертв. И Катерина заплатит за преступления своего мужа в моей постели, взяв мой член, пока не сделает то, чего не смогла моя покойная, трусливая жена, пока не произведет на свет сына для меня.

Эта мысль не выходит у меня из головы, когда ужин заканчивается, когда Ольга и Бьянка уводят моих дочерей принимать ванну и укладывать спать, а я удаляюсь в свою комнату с водкой и своими сумбурными мыслями. Это сохраняется в моем горячем душе, смывая стресс и истощение прошлой недели. Я представляю, как она стоит со мной в душе, выложенном серой плиткой, ее стройное тело в разводах мыла, ее изящные изгибы обнажены для моих рук.

Мой член набухает, и я со стоном выключаю горячую воду и тянусь за свежим полотенцем. Я должен выбросить ее из головы, отложить ее как задачу, о которой позаботился до нашей брачной ночи. Но даже когда я одеваюсь перед сном, я не могу выкинуть из головы образ ее бледного лица под вуалью, когда я в последний раз мельком видел ее на похоронах ее отца. Тогда она была одета во все черное, ее тело было скрыто под скромным платьем, которое она носила, но мысленно я уже снимал его с нее, обнажая ее маленькие груди для своих рук, ее узкую талию, ее бледные бедра.

Я стискиваю зубы, моя рука скользит вниз, чтобы обхватить мой уже ноющий член, одной рукой опираюсь на комод и начинаю поглаживать, моя эрекция тверда, как скала, и я отказываюсь, чтобы ее игнорировали. Я едва ли был монахом с тех пор, как умерла моя жена. Есть много женщин, которые многое отдали бы за ночь в моей постели, чтобы иметь возможность сказать, что они трахались со мной. Но мысль о Катерине Росси в моей постели, о ее раздвинутых для меня бедрах воспламеняет меня, как ничто за очень долгое время.

Моя рука сжимается вокруг моего члена, сжимая его по всей длине, когда я поглаживаю быстрее, морщась от удовольствия, когда я представляю ее запрокинутую голову, ее темные волосы разметавшиеся по моей подушке, мою руку на ее горле, когда я жестко трахаю ее, заявляя, что она моя невеста. Моя. Моя жена, моя собственность, моя плата за все, через что ее семья заставила меня и моих людей пройти. Последний гвоздь в крышку гроба конфликта между Братвой и мафией, начало новой эры. И Катерина станет катализатором. Я представляю, как провожу рукой по ней, когда она дрожит в моей постели, или заставляю ее опуститься на колени, как ее губы приоткрываются для моего члена, возможно, ей это даже понравится. Возможно, в глубине души она с нетерпением ждет, когда ее трахнет член Братвы.

Мысль о том, как она становится влажной для меня, о том, как я провожу пальцами по ее киске и обнаруживаю, что она, несмотря на мысли в своей хорошенькой головке, промокла для моего члена, толкает меня через край. Я кончаю со стоном, моя ладонь обхватывает пульсирующую головку члена, чтобы ощутить разрядку, и я толкаюсь в нее, все мое тело содрогается от силы, которую я не чувствовал уже некоторое время.

Если дрочить, думая о ней, так приятно, то на что будет похоже трахать ее?

Я, конечно, с нетерпением жду возможности узнать.

Я уверен, что Катерина ожидает от меня холодности, резкости, возможно, даже жестокости. У Братвы и у меня есть определенная репутация, но я не собираюсь быть суровым к своей новой невесте.

Если она будет слушаться меня, как должна, я мог бы даже быть добрым к ней.

КАТЕРИНА

Мое сердце подступает к горлу, когда следующей ночью я слышу стук в дверь, сообщающий мне, что Лука прибыл. Я оделась соответствующим образом для его визита, в длинные черные брюки с широкими штанинами, черную шелковую блузку, туфли на низких каблуках и жемчуга моей матери, хозяйки дома, принимающей дона в гости. Я уверена, что моя мама была бы очень рада, если бы могла увидеть меня сейчас. Но, конечно, она не может, потому что она мертва. Жертва бессмысленной войны, которую наша семья вела с Братвой.

— Катерина. — Лука кивает мне, входя, лощеный и красивый, как всегда. В эти дни его лицо выглядит немного более замученным, чем раньше, но после того, что произошло недавно, это вряд ли удивительно.

— Заходи. — Я закрываю за ним дверь, жестом приглашая следовать за мной в гостиную, где я уже приготовила напитки для нас обоих. Непревзойденная хозяйка. — Надеюсь, ты все еще любишь виски.

— Главное, чтобы он был не ирландский. — Лука морщится, и я почти смеюсь. Почти. Все еще немного рановато.

— Это скотч, — успокаиваю я его, протягивая стакан. — Макаллан 26.

— Ну что ж, с шотландцами проблем нет. — Лука делает глоток. — Насколько я знаю. У них вообще есть криминальные семьи?

— Понятия не имею, — дипломатично отвечаю я ему, беру свой стакан и присаживаюсь на краешек диванчика. Он удивительно неудобный, как и большая часть мебели в этом доме. Я делаю мысленную заметку поскорее начать косметический ремонт. В конце концов, теперь это мой дом, и здесь не нужно потакать ничьим вкусам, кроме моих.

Лука оглядывает комнату, еще не совсем сев.

— Как тебе нравится жить здесь одной? — Внезапно спрашивает он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — Тебе не одиноко?

— Немного, — признаю я. — Дом немного похож на мавзолей, из-за стольких смертей в последнее время. Но я уверена, что со временем он начнет казаться мне моим собственным. Как только я добавлю к нему несколько личных штрихов и… — Я замечаю тень, пробегающую по лицу Луки, и резко останавливаюсь. — Ты в порядке?

Губы Луки поджимаются, и он опускает стакан скотча, полностью повернувшись ко мне.

— Я бы пока не начинал выбирать новую мебель. — Он делает паузу, выглядя так, как будто не хочет говорить то, что собирается сорваться с его губ дальше. — Ты скоро уедешь отсюда, Катерина.

Я смотрю на него, пораженная тишиной на мгновение. Ты сказал, что не собираешься наказывать меня, это моя первая мысль, но я сдерживаюсь. В конце концов, он дон, и если он решил, что отобрать мое фамильное имущество — справедливая плата за то, что сделал Франко, в этом нет ничего необычного. Это также не самая плохая цена, которую можно заплатить. Это дом моего детства, но не совсем так, как если бы у меня было много теплых и расплывчатых воспоминаний здесь. Я могла бы обзавестись собственным новым жильем, может быть, лофтом в городе. Новый старт и все такое.

Но Лука все еще смотрит на меня с глубоко печальным выражением на лице, как будто он не закончил сообщать мне плохие новости.

— Почему? — Спрашиваю я. — Это из-за Франко? Поэтому ты забираешь поместье? — Я хочу услышать, как он скажет это вслух, даже если я уверена, что именно это здесь и происходит.

Лука выглядит пораженным.

— Что? Нет, Катерина, я не забираю поместье. Конечно, нет. Я бы никогда не забрал твой дом. Я же говорил тебе…

— Тогда что? — Я прерываю его, внезапно не заботясь о том, что это грубо. Мой пульс учащается, в голове звенят предупреждающие колокольчики, кричащие, что бы это ни было, это не то, что я думаю. Совсем не то, что я себе представляла. — Просто скажи мне, что происходит, Лука. — Я коротко и горько смеюсь. — После всего, через что я прошла в последнее время, я могу это вынести. Что бы это ни было.

Лука колеблется, а затем медленно ставит свой стакан на стол, прямо на дерево. Где-то в глубине души я думаю, что ему следовало бы поставить его на подставку, но я не могу заставить себя сказать что-то настолько банальное прямо сейчас. Должно произойти что-то ужасное. Я чувствую, как это потрескивает в воздухе. Кое-что, о чем я не подумала.

— Катерина. — Выражение лица Луки теперь мрачное, его челюсть напряжена. — Виктор назвал свою цену за мир между нашими семьями на нашей последней встрече. После смерти Колина Макгрегора.

Мое сердце сейчас колотится так сильно, что причиняет боль.

— И?

— Ценой, которую он назвал, была ты, — говорит Лука так мягко, как только может. — Виктор потребовал тебя в качестве своей жены.

Комната наклоняется, и я слышу звон в ушах, мои пальцы немеют. Я едва замечаю брызги скотча на своей юбке, когда стекло падает, влага просачивается сквозь ткань, холодит мои бедра. Перед похоронами Франко я думала о том, какую цену Лука может потребовать за свое предательство. Что он может потребовать, чтобы искупить предательские действия своего лучшего друга, и наказать за это смогут только меня, а также за то, что мой отец сделал с ним и Софией. Я представила, как он требует мое фамильное имущество, как я и думала сначала, что он сделает сегодня вечером. Я думала о том, что он выгонит меня из Манхэттена за то, что сделали мой отец и Франко, приказав мне покинуть город и построить собственный дом где-нибудь в другом месте или потребовав, чтобы я заплатила штраф Семье. Любая из этих вещей была бы в пределах его прав как дона. Все это делалось с другими, хотя в глубине души я подозреваю, что Лука не одобряет донов, которые подобным образом обращаются со вдовами и их семьями. Но это?

Я никогда не ожидала этого, хотя, полагаю, каким-то образом должна была.

В конце концов, Виктор хотел меня. Лука продвинул мой брак с Франко именно по этой причине, чтобы я была в безопасности в рамках уз священного брака, чтобы Виктор не мог настаивать на своем иске или похитить меня и принудить к браку. Я предполагала, что, будучи вдовой, когда моя невинность давно исчезла, Виктор больше не будет испытывать ко мне интереса.

Очевидно, я была неправа.

Мои руки, сцепленные на коленях, трясутся, когда я думаю о последствиях этого. Братва ужасна и жестока, бугимены моего детства, наши враги на протяжении десятилетий. И Виктор возглавляет их всех.

— Я не могу, — шепчу я дрожащим голосом. — Я не могу этого сделать, Лука. Пожалуйста, должно быть что-то еще. Я сделаю что угодно, пожалуйста.

— Я знаю, что ты, возможно, надеялась, что сможешь выйти замуж по любви, Катерина, но…

— Это не о любви! — Я тяжело сглатываю, сдерживая слезы испуга, жгущие мои веки. Я чувствую, как жизнь, на которую я надеялась, которую я с нетерпением ждала на похоронах, ускользает от меня. Тебе просто нужно пережить этот день. Что за гребаная шутка. Я должна была знать лучше. Я бы никогда не смогла освободиться от всего этого.

Я чувствую, как все мои надежды на жизнь, свободную от семьи, от мужчин, от ожиданий и требований, исчезают. Исчезают без следа.

— Я даже не любила Франко, — говорю я, заставляя себя говорить спокойно, чтобы унять дрожь в голосе. — Но я не могу быть замужем за другим жестоким мужчиной, Лука. Я не могу этого сделать.

— Катерина… — Лука проводит рукой по волосам, выражение его лица явно несчастное. — Это не моих рук дело. Но за последние недели я провел с Виктором больше времени, чем мне могло бы понравиться, и в нем есть доля чести, что бы еще ни было правдой о нем и остальной Братве. Я думаю, что он, возможно, не так плох, как некоторые другие.

— Все так плохо? — Я выдавливаю слова, уставившись на него в ужасе. — Лука, подумай, кому ты меня продаешь!

— Я не продаю тебя. — Лука сжимает челюсть. — Я бы не отдал тебя тому, кто действительно причинит тебе боль, Катерина. Но, в конце концов, у меня нет выбора. После предательства Франко и остальных ирландцев нужен мир. Ты это знаешь. Ты знаешь, как это работает, Катерина!

— Я знаю, но…

— Тогда ты также знаешь, что браки, это обычно способ заключения такого рода мира. — В его голосе звучит окончательность, и это пугает меня больше, чем все, что он говорил до сих пор.

Меня тошнит. Я смотрю на свои колени, на мокрую материю, прилипшую к моим бедрам, и пытаюсь замедлить биение своего сердца.

— Что ты сделаешь, если я скажу нет? — Наконец спрашиваю я, поднимая подбородок, чтобы посмотреть на него. — Что тогда?

Лука печально смотрит на меня, внезапно выглядя очень усталым и старше своих лет.

— У тебя нет выбора, Катерина.

Внезапно я вспоминаю, как стояла на кухне Софии и вела с ней очень похожий разговор о ее браке с Лукой. Я отчетливо помню, как она с горечью сказала мне, что у нее не было выбора. И я так же ясно помню, что я сказала ей в ответ.

Выбор есть всегда.

Я расправляю плечи, глядя Луке прямо в глаза, напоминая себе о том, кто я есть, и конечно же, где мы находимся, в моем собственном доме.

— Всегда есть выбор, Лука, — говорю я спокойно, мой голос теперь тверже. — И я скажу тебе, какой у меня будет завтра, после того как я высплюсь и подумаю над этим.

Он смотрит на меня, его лицо все еще очень мрачное.

— Катерина…

Я встаю одним быстрым движением, указывая на дверь.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Лука. Я очень устала и все еще скорблю. Мне нужно время.

— Катерина…

— Я все еще дочь дона Витто Росси, — продолжаю я, как будто он ничего не сказал. — И я все еще в трауре, даже если мой муж был предателем. Поэтому, пожалуйста, уходи.

Лука медленно встает, нежелание ясно читается в каждой черточке его тела, но я думаю, он видит, что я не отступлю.

— Хорошо, — устало говорит он, направляясь к двери. Но прежде, чем выйти, он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах сочувствие и решимость. — Катерина… ты права, и все это правда. И именно поэтому ты знаешь, какое решение самое мудрое. — Он делает паузу, постукивая пальцами по дверному косяку, его взгляд прикован к моему. — Я буду ждать от тебя вестей завтра.

Мне удается удержаться на ногах, пока я не слышу щелчок входной двери, который говорит мне, что он ушел. Я выбегаю из гостиной к ней, лихорадочно поворачивая замки, мои руки прижаты к тяжелому дереву, как будто в любой момент Виктор Андреев может попытаться выбить ее и подхватить меня, унося прочь, как злодея из сказки. Я хотела бы как-нибудь забаррикадировать ее, заколотить досками, но придется обойтись замками, а затем, положив руку на прохладный металл замка, который пока отгораживает меня от внешнего мира, я прижимаюсь лбом к двери.

Впервые с похорон моего отца я начинаю плакать.

* * *

То, что я думала, было бы моей первой спокойной ночью в этом доме в одиночестве с тех пор, как я вышла замуж за Франко, вместо этого оказалось бессонной ночью, когда я лежала в темноте с широко раскрытыми глазами и пыталась представить себе жизнь в браке с Виктором Андреевым. Катерина Андреева. Это звучит так по-иностранному, даже в моих мыслях. Я не могу представить, чтобы это было произнесено вслух. Я пытаюсь произнести имя вслух в темноту, прошептать его своему потолку. Катерина Андреева. Оно звучит элегантно, насыщенно. К такому можно привыкнуть

Но я н не могу представить, что привыкну.

Я не новичок в браках по договоренности. Будучи принцессой мафии, я всегда знала, что мой будет такой. Но я также всегда знала, что это будет адресовано итальянцу, члену семьи, человеку, которого знал мой отец и который сослужил ему хорошую службу. Кто-то, кому я могла бы доверять, что, если бы он меня не любил, он бы уважал меня и никогда не причинил мне вреда.

Мой первый брак сложился не так. Он был итальянцем наполовину, и то по материнской линии. И теперь похоже, что мой второй брак тоже не сложится. В глубине души я знаю, что у меня нет особого выбора. Я могла сказать Луке, что он у меня есть, но я знаю лучше. Теперь я немного больше понимаю, что чувствовала София, и испытываю укол вины за то, как я развеяла ее страхи по поводу Луки, как небрежно сказала ей, что, конечно, у нее всегда был выбор, но он у нее был, на самом деле, не больше, чем у меня сейчас. Ее выбором было выйти замуж за Луку, рискнуть вызвать гнев моего отца или позволить Братве поймать себя. И теперь…

Я даже не совсем знаю, как представить Виктора. Я никогда не видела его вблизи, только издалека, в день похорон моего отца. Я знаю, что он старше, но не уверена, насколько. Я действительно не знаю, как он выглядит, кроме газетных статей с краткими фотографиями, где ясно, что он, достаточно красив и хорошо сложен. Но обычно все это не имеет значения. Конечно, я бы всегда предпочла красивого мужа, тем не менее, я давно смирилась с мыслью, что если муж, который больше всего помогал моему отцу, будет уродливым и толстым, то именно за него мне придется выйти замуж. И не возникло бы никаких споров.

Меня волнует не внешность Виктора. А то, кто он такой. Русский. Из Братвы. Не просто из Братвы, а их лидер. Человек, который приложил руку к нападению на мою семью. Человек, который, по общему мнению, мой враг, не считая факта, что я сказала себе, что буду свободна после Франко. Я действительно поверила в это, всего на мгновение. Как я могла быть такой глупой? Как он будет относиться ко мне, когда мы поженимся? Потому что чем дольше я лежу в постели, размышляя об этом, тем меньше и меньше я могу представить, как я могла бы выпутаться из этого без последствий, с которыми я, возможно, не смогу жить.

Он не причинит тебе вреда, говорю я себе, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце и болезненную, холодную тошноту глубоко в животе. Если мой брак с ним призван установить мир между нашими семьями, то для него не имело бы смысла каким-либо образом причинять мне физический вред. Конечно, это низкая планка, но после Франко я не уверена, насколько ниже может быть планка для второго мужа.

Я перебираю в уме варианты, но каждый из них оказывается неудачным. Я не хочу покидать Манхэттен, это мой дом, и я знаю, что в любом случае это неразумно. Куда бы я еще ни поехала в стране, которую я бы не возненавидела, и, возможно, даже в некоторые места, которые я бы возненавидела, никто из других подчиненных боссов не защитит меня, если я брошу вызов Луке. Некоторые из них могут даже активно пытаться найти меня и вернуть ему, чтобы выслужиться. Я только усугублю ситуацию, сбежав, и даже покинуть страну на самом деле не вариант. В Европе нет места, где Семья не могла бы меня найти. А за ее пределами, есть Братва, с которой нужно бороться, ирландцы в других районах, якудза в третьих, картели в других. Независимо от того, куда я попытаюсь сбежать, там будет какая-нибудь преступная организация, желающая и даже стремящаяся заключить сделку с Лукой или Виктором или с обоими, чтобы вернуть меня домой. Я родилась в этой жизни, и от этого никуда не деться. Я всегда знала это, и это не изменилось. Теперь я знаю, без тени сомнения, что этого никогда не будет.

Медленно я оцениваю каждую маленькую мечту, которая была у меня после смерти Франко. Ремонт моего дома, путешествия, которые я совершила бы в одиночку, то, как я планировала никогда больше не выходить замуж. Свобода, которую я так недолго ощущала и позволила себе представить.

Я отпускаю свои мечты, одну за другой, уплывая в темноту, и чувствую, как после каждого из них мое сердце немного замирает, оседая в груди свинцовой тяжестью. Я никогда не чувствовала себя такой прикованной к своей жизни, как сейчас, даже когда поняла, каким человеком на самом деле был Франко. Впервые за очень долгое время я наблюдаю восход солнца за окном моей спальни. И затем, когда серое небо уступает место цветным полосам, я встаю, чувствуя, как на меня наваливается тяжесть моего решения.

Я приняла свое решение, и хотя на самом деле никогда не было другого выхода, я рада, что эта часть выполнена. Теперь все, что я могу сделать, это смотреть вперед и стараться извлечь из этого максимум пользы.

Рассказать Луке, это легкая часть. Я могу сказать, что ему приходится прилагать усилия, чтобы сохранять спокойствие, когда я прихожу в его офис. Он предлагает мне сесть, но я качаю головой.

— Это не займет много времени, — спокойно говорю я ему. — Я выйду замуж за Виктора Андреева. Просто дай мне знать подробности. Я также сохраню свой дом, — добавляю я. — Я найму персонал, который присмотрит за ним, пока меня там не будет.

Лука откидывается на спинку стула с видимым облегчением.

— Я рад, что ты пришла к такому решению, — говорит он дипломатично, как будто я действительно могла принять любое другое решение. Он переводит дыхание, а затем наклоняется вперед, его зеленые глаза пристально смотрят в мои. — Это принесет мир, Катерина, — мягко говорит он. — Я надеюсь, это того стоит.

— И ты веришь, что Виктор сдержит свое слово? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучали резкие нотки, но это трудно. Мне трудно поверить, что человеку с репутацией такого жестокого человека можно доверять. Луке еще предстоит создать такую репутацию, во всяком случае, он известен тем, что был менее склонен к войне и кровопролитию, чем мой отец. Итак, что это мне дает?

Если Виктор будет плохо обращаться со мной, я верю, что Лука достаточно позаботится о последствиях. Если не ради меня, то ради того факта, что его нельзя считать настолько слабым, что лидер Братвы может взять невесту из мафии в моем положении, а затем надругаться над ней. Но что, если я не доживу до того, чтобы увидеть, как эти последствия будут осуществлены? Что, если Виктор просто хочет получить удовольствие от наказания меня за провал Франко, и он готов принять эти последствия?

Ты позволяешь своему воображению взять верх над собой. Я делаю глубокий вдох.

— Полагаю, свадьба состоится не в соборе Святого Патрика? — В некотором смысле, я этому рада. Я не хочу переживать свой первый свадебный день во второй раз там.

— Нет, этого не произойдет, — подтверждает Лука. — Виктор захочет обвенчаться в православной церкви, я уверен. — Он колеблется. — Ты хочешь встретиться с ним раньше? Я могу это организовать, если…

— Нет. — Я резко обрываю его, мое сердце внезапно подступает к горлу. Если я увижу Виктора заранее, встречусь с ним до того, как пути назад уже не будет, я не уверена, что смогу это сделать. — Я увижу его в день нашей свадьбы. Такими должны быть браки по договоренности, не так ли? Плохая примета видеть невесту до свадьбы?

Лука выдавил из себя легкую улыбку.

— Я рад слышать, что ты можешь найти в этом немного юмора, Катерина.

— Я бы не пережила всего этого до сих пор, если бы не могла. — Я делаю паузу, делая глубокий вдох. — Я доверяю тебе, Лука, — говорю я мягко, изо всех сил стараясь не выдать, как я напугана на самом деле. Стоя здесь, в чистом, мужском офисе, который когда-то занимал мой отец, а теперь принадлежит Луке, где они с Франко планировали, плели интриги, смеялись и когда-то были как братья, я чувствую, как смыкаются стены. Я в ловушке, и выхода нет.

Все, что я могу сделать, это попытаться извлечь из этого максимум пользы.

— Я обещаю тебе, Катерина, ты будешь в безопасности. — Его лицо снова выглядит осунувшимся, усталым, и я могу сказать, что это отнимает у него много сил. Однако я не могу найти в себе силы пожалеть его. Он не тот, кому придется лечь в постель с русским, с лидером Братвы.

Мой желудок скручивает от этой мысли. Будет ли он холоден? Жесток? Причинит ли он мне боль ради собственного удовольствия? Или попытается заставить меня полюбить боль, чтобы он мог чувствовать себя лучше?

Я выбрасываю эту мысль из головы, чувствуя, что бледнею. Я не могу думать об этом прямо сейчас. Я посмотрю этому в лицо, когда придет время. И есть ли у меня вообще какой-либо выбор в этом вопросе…

Я знаю, что одна ночь необходима. Это должен быть брак во всех отношениях, завершенный и законный. Я не краснеющая девственница, чтобы не понимать, что от меня требуется. Но если Виктор действительно не намерен причинять мне вреда каким-либо образом, тогда, возможно, я могу попросить свою собственную кровать, свободную от него. Он может трахаться с кем хочет. Мне будет все равно. Пока это держит его подальше от меня. Он уже выдвинул свои требования. Я твердо намерена выяснить, могу ли я что-нибудь потребовать взамен. Но я ничего из этого не говорю Луке. Ему не поможет знать, что я уже обдумываю, как обойти свои супружеские обязанности, когда дело касается Виктора, и он все равно ничего не сможет с этим поделать. Я не позволю ему выступать посредником в условиях моего брачного ложа. Мы с Виктором обсудим это после того, как произнесем клятвы, так или иначе. Я полна решимости настоять на своем в этом браке, насколько смогу. Даже если это пугает меня.

Я отправляю Софии сообщение по дороге обратно к себе домой. Все сделано, я печатаю, чувствуя, как мое сердце замирает, видя это в черно-белом варианте.

Я выхожу замуж за Виктора.

Ответ приходит почти сразу.

О, Кэт. Мне так жаль.

Я прикасаюсь к экрану своего телефона, ощущая прилив тепла, несмотря на холод, который, кажется, окутал меня с тех пор, как я покинула офис Луки. Я никогда ни с кем не была так близка, как с Софией. Я знаю, что у нее тоже не так много друзей, только Ана, и я знаю, что в прошлом она уважала меня. Возможно, как старшую сестру, кто-то, кто знает эту жизнь лучше, чем она когда-то знала. Я пыталась быть рядом с ней, когда она налаживала свои отношения с Лукой. Но теперь это я нуждаюсь в утешении. Однако, видя знакомое прозвище, я успокаиваюсь и чувствую себя немного более здравой. Больше никто не называет меня Кэт. Только София.

— Лука обещал мне, что не причинит тебе вреда.

Я смеюсь над этим, тихим, горьким звуком.

— Он обещал мне то же самое.

— Если я что-то и знаю о Луке, он держит свои обещания.

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрывая глаза. Это большая часть правды. Лука перевернул небо и землю, чтобы сдержать обещание, которого он даже не давал, обещание, данное между его отцом и отцом Софии, устроив их брак без их ведома. Никто бы не обвинил его в его нарушении. Он мог бы даже убедить моего отца позволить ему жениться на мне вместо этого, возможно, укрепив свое положение еще больше. Но он этого не сделал. Он сдержал это обещание. И теперь они с Софией счастливы.

Могли бы мы с Виктором быть счастливы? Я говорю себе даже не думать об этом. Я надеялась на какое-то счастье с Франко и была горько разочарована. Если я вступлю в этот брак с ясной головой и открытыми глазами, зная, что нет надежды на счастье с моим мужем, нет и возможности разочароваться. Я могу продвигаться вперед, не беспокоясь о попытках наладить совместную жизнь, найти точки соприкосновения.

В любом случае, какие у меня могут быть точки соприкосновения с Братвой? Со мной все будет в порядке, отвечаю сама себе. Я всегда знала, что буду в браке по договоренности. Нестрашно, что это с парнем из братвы, а не с итальянцем. Я буду жить. Я делаю паузу, затем продолжаю печатать.

— Он не может быть хуже Франко.

Пауза, а затем ответ Софии. — Знаменитые последние слова. И затем так же быстро. — Я шучу. Лука не согласился бы, если бы не думал, что ты будешь в безопасности. Секундой позже. — Я всегда здесь для тебя, Кэт. Ты это знаешь. Все, что тебе нужно. Точно так же, как ты была рядом со мной.

Это почти забавно, как быстро мы поменялись ролями. Не так давно именно я пыталась успокоить Софию, помочь ей понять, как будет работать брак с таким мужчиной, как Лука, на что это будет похоже. Чтобы понять, каким на самом деле был ее выбор и как с ним жить. Теперь это она утешает меня. Пытается унять мой страх и беспокойство. Потому что я боюсь, не важно, как отчаянно я пытаюсь не показывать этого. Я в ужасе от Виктора. Любая разумная женщина была бы.

У меня болит в груди, когда я переступаю порог своего дома. Я прохожу по нему, переходя из комнаты в комнату, как какой-то викторианский призрак, трогаю мебель и вдыхаю ее аромат, чистые комнаты и более пыльные, менее используемые. Этот дом слишком велик для одного человека. Я бы в нем потерялась. Вот почему я планировала путешествовать… планы, которые сейчас придется отложить, возможно, навсегда. Я не могу представить, чтобы Виктор позволил своей жене путешествовать самостоятельно, и у меня нет никакого желания ехать в гребаный отпуск со своим мужем.

Что касается меня, то, чем меньше времени мы проводим вместе, тем лучше. И я надеюсь, что он может чувствовать то же самое. Такие мужчины, как он, обычно не заинтересованы в обществе своих жен.

Этим утром я почувствовала что-то вроде горя при мысли о том, что оставляю это место позади. Но сейчас я ничего не чувствую, только пустоту.

Я опускаюсь на стул, закрывая глаза. Это к лучшему, говорю я себе. Я пройду через это.

Пустота — это хорошо. Пустота — это хорошо…

Никаких чувств, никаких привязанностей.

ВИКТОР

— Надеюсь, у тебя для меня хорошие новости, Лука. — Я отмахиваюсь от него, когда он жестом приглашает меня сесть, вместо этого предпочитая подойти к позолоченной барной тележке вдоль стены.

— Я должен просто избавиться от стульев, — ворчит Лука, прищурив глаза. — Никто никогда не садится. Ты уверен? Ладно выпей.

Я ухмыляюсь, наливая в стакан на два пальца хорошей водки.

— Жест вежливости предлагать своим гостям выпить, Лука. Или твой отец не научил тебя хорошим манерам?

Лука прищуривает глаза.

— Мой отец упустил возможность научить меня многим вещам после того, как его убила Братва.

Между нами проходит пауза, пока я потягиваю водку, позволяя ему задуматься, планирую ли я что-нибудь сказать в ответ. Не так давно я бы не позволил щенку мафии разговаривать со мной таким образом, но у меня есть более серьезные проблемы. Более неотложные дела.

— У нас есть темы для обсуждения поважнее, чем древняя история, — говорю я ему, наслаждаясь видом того, как он ощетинился, пока я наливаю себе еще водки. Я знаю, что он хочет поспорить, но не может, потому что мир между нами носит предварительный характер, и Лука хочет этого больше, чем я. — Например, моя невеста.

— Она — единственный способ, которым ты примешь мир? — Лука хмурится. — Ты больше ничего не хочешь принять? Никаких других условий?

— Мы завершаем эту войну браком или не заканчиваем вообще, — решительно говорю я, опускаясь наконец в кресло, предложенное мне Лукой. — Это мое единственное и окончательное предложение.

Лука выглядит раздраженным.

— Ты не устал от этого, Виктор? Эта постоянная битва между семьями?

Я пожимаю плечами.

— Я устал от кровопролития, да. Но мы, братва, волки и медведи. Немного крови между нашими зубами, вот как мы ведем бизнес.

Он испускает короткий, резкий вздох.

— Катерина приняла твое предложение. — Лука выплевывает последнее слово, как будто испытывая отвращение к нему, гнев ясно читается в каждой черточке его лица. — И я тоже вынужден принять эту сделку, но я не рад этому, Виктор. Я уже говорил тебе, я не вмешиваюсь в жизни людей таким образом. Ее отец оставил ее под моей защитой. Если с ней что-нибудь случится, если ей каким-либо образом причинят вред, это будет война. Ты понимаешь это, верно?

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Я обижусь на это, Романо. Я никогда не причинил вреда женщине. Я бы никогда этого не сделал.

Лука смеется коротким, резким лающим звуком.

— Ты каждый день причиняешь боль женщинам, Виктор. То, что ты сам не поднимаешь на них руку, не делает твой бизнес по торговле людьми менее разрушительным. Как ты думаешь, что происходит с ними в конце строки? Удовольствие и комфорт?

— Для некоторых из них да.

— А другие? — Лука выглядит недовольным. — Я уже знаю ответ. Жестокое обращение и изнасилование. Думаю, гораздо чаще, чем ты хотел бы признать. Так что не рассказывай мне о том, как ты добр к женщинам. Ты помнишь, что я спас Софию из гостиничного номера, где твои люди связали ее, верно? Как они с ней обращались?

— Я не приказывал им обращаться с ней грубо. На самом деле совсем наоборот. Что касается связывания… — Я поднимаю одно плечо и позволяю ему упасть. — Возможно, с тех пор Софии это понравилось.

— Ты не будешь так говорить о моей жене. — Лицо Луки краснеет.

— И ты не должен бросать камни, когда твой собственный дом из стекла. Разве не так гласит американская пословица? — Я пристально смотрю на него. — Подумай о разрушениях, которые вызывает твой собственный бизнес, Лука. Зависимость, передозировки. Страдания в раздираемых войной странах, вдовы и дети, оставшиеся без отца. Женщины, которых я продаю, попадают в гаремы шейхов, на службу к миллиардерам, во дворцы принцев. Конечно, некоторые возвращаются в Россию, обслуживая не слишком вежливых бюрократов, но чаще всего они проводят свои дни в шелках гарема или бикини на тропических пляжах.

— Порабощенные мужчинами, которые не знают значения слова нет. — Лицо Луки мрачнеет. — Не пытайся приукрасить это, Виктор.

— Ты слушал “нет” Софии? — Я ухмыляюсь ему, когда вижу, как он вздрагивает. — Ах, так что, если это желание, все справедливо, но, если это деньги… тсс. Но деньги, это то, чем ты оправдываешь наркотики и оружие, не так ли?

— У твоих женщин нет выбора, но любой, кто принимает наркотики или покупает оружие у меня, сделал свой собственный выбор.

Я качаю головой.

— Если ты действительно в это веришь, Лука, то ты не такой умный, каким я тебя считал. А что касается выбора женщин… был ли у Софии выбор?

Лука встречает мой взгляд, его собственный взгляд стал холодным.

— Он есть у Катерины?

Между нами несколько секунд стоит тишина. Наконец, я прочищаю горло, вставая.

— Я займусь приготовлениями к свадьбе, которая состоится через две недели. Я также позабочусь о свадебном платье Катерины и других мелочах. — Я делаю паузу, глядя вниз на Луку, где он все еще сидит. — Я буду добр к ней, — коротко говорю я ему. — До тех пор, пока она понимает свое место. И я не причиню ей вреда.

Затем нужно подписать контракты, заняться делами. Лука очень мало говорит до конца встречи, что, по крайней мере, меня радует. Я испытываю искушение нанести визит своей невесте, но Лука ясно дал понять, что она не желает видеть меня до свадьбы. И хотя мне неприятно позволять ей думать, что она в состоянии предъявлять ко мне требования, я также могу понять ее доводы. Это деловая сделка, брак по расчету. Нет причин усложнять задачу посещением, которое, безусловно, было бы неловким и нежеланным. Вместо этого я направляю своего водителя в центр города к ювелиру, у которого я заказывал украшения для своей первой жены, включая ее обручальное кольцо. Кто-то может сказать, что это плохая примета, когда он делает кольца для моего второго брака. Но я практичный человек, а не суеверный.

Хенрик, маленький, приземистый немец за прилавком, радостно поднимает глаза, когда я вхожу. Сейчас середина недели, и все же в магазине все еще довольно много покупательниц, я полагаю, все женщины из высшего общества, которым больше нечем заняться.

— Мистер Андреев! — Он выглядит удивленным. — Я не видел вас некоторое время. С тех пор, как… — Затем он замолкает, слегка бледнея. — Извините. Я не хотел упоминать…

— Все в порядке, — коротко говорю я ему. — Я снова женюсь. А это значит, что мне понадобятся кольца.

— Ах да! Я был бы рад получить ваши комиссионные. Как скоро они вам понадобятся? Шесть месяцев? Год?

— Две недели.

Его глаза округляются.

— Две недели? Я не знаю мистер Андреев, кольцо хорошего качества…

— Я щедро заплачу, ты это знаешь. И, кроме того, в этом нет ничего сложного. Две золотые полоски. Возможно, они даже есть у вас в наличии, хотя моей будущей невесте, возможно, понадобится подогнать под ее размер.

— Без помолвочного кольца? — Он выглядит взволнованным. — Вы уверены? Девушка без такого кольца наверняка будет разочарована, и, кроме того, это может выглядеть…

— Меня не волнует, как это выглядит, — коротко говорю я ему. — Меня не интересует внешность. Это мой второй брак, и он будет практичным. Кольца будут отражать это. Двух золотых полос будет достаточно.

Он тяжело сглатывает от моего тона, кивая.

— Я сейчас вернусь, мистер Андреев. Одну минуту.

Я поворачиваюсь к витринам, когда Хенрик исчезает в задней части, окидывая взглядом сверкающий ассортимент ювелирных изделий. Я чувствую на себе взгляды, к которым я привык. Я знаю, что я красивый мужчина, которого боятся. Всякий раз, когда я нахожусь в комнате, мужчины и женщины оборачиваются посмотреть. Но я не утруждаю себя оглядыванием. Это не прогулка ради удовольствия, и я хочу уйти из этого магазина как можно скорее.

Бриллианты, бриллианты, бриллианты. В стеклянных витринах представлены всевозможные формы и размеры, преломляющие свет, прозрачные и безрадостные. Я никогда не любил бриллианты, хотя Кате нравилось в них облачаться. Я никогда не покупал ей ничего другого на праздники или юбилеи. Когда родились девочки, я попросил Хенрика сделать для нее два обруча вечности с большими сверкающими прозрачными камнями, которые обвивали ее тонкий палец. Я подумал, что они выглядят безвкусно по обе стороны от ее обручального кольца и тонкого золотого обручального кольца. Но ей нравилось. Разумеется, я выбрал для нее обручальное кольцо с бриллиантом, разработанное Хенриком и сделанное на заказ специально для нее. Но на этот раз не бриллианты привлекают мое внимание, пока я жду, когда он вернется с простыми ремешками. Это кольца с драгоценными камнями, вставленные в торцы футляров, как запоздалая мысль. Рубин, изумруд и сапфир, а также другие камни, которые я также не знаю. Один из них выделяется для меня больше других: крупный рубин овальной формы насыщенного темного цвета свежепролитой крови. Он оправлен в желтое золото, удерживается зубцами, с круглыми бриллиантами с обеих сторон. Он выглядит почти как антиквариат. Учитывая размер и насыщенный цвет, я могу представить, как какая-нибудь русская Марина наденет это, с капелькой крови на пальце, украшенном бриллиантами.

Я уже решил, что нет смысла покупать обручальное кольцо для Катерины. Скорее всего, она этого не ожидает, и, хотя я щедрый человек по отношению к тем, кто этого заслуживает, я также бережлив в других отношениях. Я знаю о лишениях других на родине, и я знаю, что к деньгам нельзя относиться легкомысленно. Мой брак с Катей начался по любви, и чем все это закончилось? У меня нет таких иллюзий в отношении Катерины, и притворяться в этом с драгоценностями и обещаниями, которые я не собираюсь выполнять, было бы, на мой взгляд, нелепым фарсом. Я уверен, что она, выросшая в такой жизни, какой она была, оценит мою практичность. Я уверен, что у нее тоже нет иллюзий. И я не собираюсь давать их ей.

— Мистер Андреев! — Голос Хенрика врывается в мои мысли, отвлекая меня и уводя от рубинового кольца. — У меня здесь есть несколько групп на ваш выбор. Вы можете выбрать то, что подходит вам, а затем вашей невесте, вы знаете размер ее кольца?

— При необходимости она может изменить размер позже, так что выбирайте больший. Хотя она очень стройная.

— Тогда шесть штук, пока. — Хенрик выуживает из коробки очень тонкую, изящную полоску. — А как насчет этого?

— Этого достаточно. — Я выбираю ленту средней ширины для себя, надеваю ее на палец, чтобы определить посадку. — Вот. Это достаточно просто, да? И ждать не нужно.

— Конечно. — Очевидно, что Хенрик изо всех сил пытается скрыть свое разочарование. Я уверен, что, когда я вошел, он надеялся на более экстравагантную покупку. Но мои дни покупки дорогих украшений закончились.

Я возвращаюсь к машине с черными бархатными коробками в руках, благодарный за то, что все закончено и осталось позади. Одной причиной для беспокойства меньше. Я позабочусь о покупке платья для Катерины этим, по крайней мере, я ее побалую. Я не полный мудак. Но я не собираюсь притворяться романтичным. Это вопрос удобства… моей привычки. И чем скорее пройдут следующие две недели, тем лучше.

Я глубоко вздыхаю. Через две недели Катерина Бьянки, по рождению Росси, станет моей женой. В моем доме и в моей постели, матерью для моих дочерей, у которой кровавое прошлое прочно осталось позади.

Ее и мое.

КАТЕРИНА

Очевидно, что никто не тратит время на то, чтобы мы с Виктором поженились. На следующее утро я просыпаюсь от электронного письма, явно от какой-то секретарши или личного помощника, а не от самого Виктора, с адресом известного свадебного салона и временем встречи. Никаких тонкостей, ничего личного, просто место и время, как на любой другой деловой встрече.

В некотором смысле, это облегчение. Здесь нет притворства. Я помню суматоху, через которую прошли София и Лука, то, как сильно они хотели друг друга и как усердно пытались с этим бороться. Тем не менее, Виктор, кажется, хочет держаться от меня на таком же расстоянии, как и я от него. И это меня вполне устраивает. Я предполагаю, что могу привести кого-нибудь с собой, но меня это не особенно волнует, даже если на самом деле мне это не положено. Я не собираюсь идти на встречу, чтобы выбрать свадебное платье в одиночку, особенно при таких обстоятельствах. София была рядом со мной, когда мне пришлось быстро выбирать платье для свадьбы с Франко, вскоре после смерти моей матери, и я знаю, что она будет рядом со мной и сейчас. Тогда было трудно, и я знаю, что и сейчас будет нелегко, но это будет в тысячу раз сложнее, если у меня не будет подруги рядом.

Я отправляю ей краткое сообщение, пока готовлю завтрак.

— Сегодня днем у меня назначена встреча, чтобы выбрать платье. Пойдешь со мной?

С тех пор, как умерли мои родители, мне было трудно есть, и все, что произошло с тех пор, только усугубило ситуацию. Я терпеть не могу ничего тяжелого по утрам, поэтому выбираю йогурт и фрукты, ковыряюсь в них, ожидая ответа Софии. В эти дни я ем в кухонном уголке для завтрака, столовая кажется мне слишком большой и пустой, как будто она может поглотить меня целиком. Интересно, будет ли у Виктора то же самое, если я буду весь день копошиться там от нечего делать.

У жен мафиози обычно есть благотворительные мероприятия или доски объявлений, на которых можно присутствовать, устраивать званые ужины и управлять социальной стороной бизнеса своих мужей. Чем занимаются жены братвы? Я понятия не имею, на что на самом деле похожа их жизнь, нам рассказывают истории о мужьях, которые издеваются над ними, которые требуют от них грязных сексуальных действий и наказывают их, если они не подчиняются, о мужчинах, которые отказываются относиться к ним с уважением, ожидая, что они будут работать по дому и воспитывать детей без всякой благодарности.

Неужели все так плохо? Виктор — лидер Братвы и богатый человек. Наверняка у него есть сотрудники? Я никогда не сталкивалась ни с кем из Братвы, но слышала, что это жестокие и неотесанные мужчины, грубые и нерафинированные. Из-за этой картины трудно представить, как они устраивают званые ужины или как их жены заседают в благотворительных советах. А что насчет детей?

Я чувствую холодный узел в животе при этой мысли. Я знаю, что Виктор однажды уже был женат, но я ничего не знаю о его детях, если они у него есть. Я представляю их в школе-интернате или где-нибудь под присмотром няни, но что, если он ждет ребенка от меня? Это, безусловно, поставило бы крест на любом плане не ложиться в постель после первой ночи.

Я стискиваю зубы, когда звонит мой телефон. Я разберусь с этим, говорю я себе, постукивая по экрану. Все, что я могу сделать, это проходить через это день за днем и обрабатывать каждую вещь по мере ее поступления. Я знаю, что выхода нет, так что теперь это просто вопрос управления вещами по мере их поступления.

Сообщение от Софии, сообщающее, что она свободна на вторую половину дня, и я вздыхаю с облегчением. По крайней мере, я не буду одна.

— Могу ли я привести Анну?

Я колеблюсь. Я понятия не имею, должна ли я вообще приводить кого-нибудь с собой, но в электронном письме не было специально сказано приходить одной. Когда дело доходит до Виктора и моих отношений, я не собираюсь начинать со страха того, что он может позволить мне сделать, а может и не позволить. Нет ничего плохого в том, чтобы привести двух моих друзей на мое свадебное свидание, и я не понимаю, почему я должна вести себя так, как будто это так.

— Конечно, я отвечаю. Чем нас больше, тем веселее.

Кроме того, говорю я себе, выбрасывая недоеденный йогурт в мусорное ведро и ополаскивая миску в раковине, Ане будет полезно ненадолго выйти, если она захочет прийти. Чувство вины за то, что случилось с лучшей подругой Софии, Анастасией Ивановой, все еще постоянно гложет меня, даже если это была не моя вина. Я никак не могла знать, что Франко сделает с ней, когда обнаружит, что она пытается найти способ вытащить Софию, вступив в сговор с Братвой. Тем не менее, меня по-прежнему тошнит каждый раз, когда я думаю об этом. Когда-то она была талантливой балериной в Джульярде, на пути к тому, чтобы добиться признания в Нью-Йоркском балете. Сейчас она в инвалидном кресле, проходит еженедельную физиотерапию, ее ноги повреждены до такой степени, что ей трудно снова начать ходить.

Она, конечно, никогда больше не будет танцевать.

София встречает меня дома перед самым уходом, и я приветствую ее у двери.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит София, бросая на меня взгляд. — Как будто ты чувствуешь себя лучше после похорон.

— Ну, трудно не чувствовать себя по крайней мере немного лучше, когда его нет. — Я провожу руками по своему платью, легкому черному шифоновому платью без рукавов с широким воротником и кожаным поясом на талии. Я вряд ли ношу траур, но мне не хотелось носить ничего, кроме черного с тех пор, как Лука сообщил мне о требованиях Виктора. Если уж на то пошло, я ношу траур по себе.

— Ана встретит нас в салоне, — говорит София. — Я послала за ней водителя, но ей проще поехать прямо туда.

— Я рада, что она приезжает. — Я выдавливаю улыбку, глядя на Софию. — Я знаю, что ей тяжело. Я не могу представить, что травма от того, что произошло, пройдет в ближайшее время.

София кивает, закусывая губу.

— Она проходит терапию, физическую и иную. Но это тяжело. Раньше на нее пялились, потому что она была такой красивой и талантливой. Теперь это потому, что она калека. Я знаю, что со временем она поправится, но я не уверена, знает ли она об этом. И это разъедает ее изнутри. Для нее будет полезно выбраться на целый день, побыть с друзьями. — София делает паузу, делая глубокий вдох. — Это также не твоя вина, Катерина. Это принадлежит Франко, и только ему. Я знаю, ты это знаешь, но…

— Я все еще чувствую себя виноватой. — Я тяжело сглатываю, выходя на солнечный свет, пока мы идем к ожидающей машине. — Я чувствую, что должна была что-то увидеть. Какую-то перемену в нем, что-то, что подсказало бы мне, что он сделает что-то настолько ужасное.

— Ты даже не знала, что делала Ана. — София трогает меня за локоть. — Теперь это в прошлом, Катерина.

— Не для нее.

— Она тоже тебя не винит. — София проскальзывает в прохладный, темный салон машины, и я следую за ней. — Я обещаю, Катерина.

Мое сердце колотится где-то в горле, когда мы едем к салону, хотя я стараюсь не показывать этого. Я думала, что никогда больше не надену свадебное платье, но я буду выбирать его сегодня, и я отчаянно хочу быть где-нибудь еще, делать что-нибудь еще. Это все, что я могу сделать, чтобы заставить себя выйти из машины, когда она подъезжает, несмотря на успокаивающую ладонь Софии на моей руке. Но я держу подбородок высоко, натягивая улыбку на лицо, когда вижу, что Ана ждет нас. Она еще тоньше, чем была раньше, и ее лицо бледное, а глаза невероятно большие на ее лице, но она выглядит так, как будто у нее хорошее настроение. Ее густые волосы собраны на макушке в пышный пучок, на ней майка и джинсы, заправленные в туфли на мягкой подошве, которые ей приходится носить, на два размера больше, чем нужно для бинтов. София не рассказала мне всех подробностей о том, что пришлось сделать врачам, чтобы попытаться вылечить ее ноги, но я могу представить, хотя и не хочу.

— Привет, Катерина, — мягко говорит она. — София рассказала мне о Викторе. Мне жаль. Очень жаль.

— Если это остановит всю борьбу, это того стоит, — твердо говорю я, как для себя, так и для всех остальных. — Я серьезно. Я хочу, чтобы все это закончилось.

— Это не твоя вина, — говорит Ана, повторяя слова Софии, сказанные ранее. — На самом деле, Катерина, это не так.

— Я знаю, — тихо говорю я.

София десятки раз говорила мне, что если кто-то и виноват, то только она сама. Ана пыталась помочь ей, когда ее поймали. Это немного помогает, но недостаточно. Тем не менее, я знаю, что Ана захочет поговорить о чем-то другом, поэтому я просто оставляю все как есть, пока София открывает дверь, чтобы Ана могла вкатиться внутрь.

Менеджер салона ждет, энергичная блондинка по имени Диана, и она широко улыбается нам троим, когда мы входим внутрь.

— Добро пожаловать! — Радостно говорит она. — Кто из вас мисс Росси?

Крошечная, сопротивляющаяся часть меня не может не ценить, что Виктор, или его помощник назначил встречу под моей девичьей фамилией. Однако более циничная часть меня возражает, что это только потому, что он не хочет помнить, что я была замужем раньше, вдовой, а не застенчивой девственницей.

— Катерина. — Я пожимаю ей руку, заставляя себя улыбнуться в ответ. — Я здесь по назначению?

— Конечно! А это твои подруги?

— София Романо и Анастасия Иванова.

Лицо Дианы меняется, когда она слышит фамилию Софии, ее отношение становится еще ярче и нетерпеливее, чем раньше.

— Ну, заходите, вас ждет шампанское. Салон был арендован на два часа для вашей встречи, поэтому мы все здесь для вас и ни для кого другого. Все девушки готовы помочь вам в любой вашей потребности.

Она тоже не шутит. Когда мы входим в основную часть салона, где по бокам раздевалок стоят бархатные кушетки и трехсторонние зеркала в пол с круглой платформой перед ними, Вдова Клико охлаждается в ведре, а пять девушек в черной рабочей униформе выстроились в очередь, очевидно, ожидая, чтобы помочь мне. Честно говоря, это немного ошеломляет, и я умоляюще смотрю на Софию, которая немедленно выходит вперед и хлопает в ладоши.

— У меня есть идея, что могло бы понравиться Катерине, — оживленно говорит она. — Так как насчет того, чтобы дать ей минуту освоиться, и я пойду с вами, чтобы выбрать для нее несколько платьев для начала?

— Конечно! — Говорит одна из девушек, на бейджике которой написано "Лидер продаж" и "Марни", жестом приглашая Софию и остальных следовать за ней. Я опускаюсь на бархатисто-розовый диван, принимая бокал шампанского из рук Дианы и готовясь к предстоящим двум часам, хотя, если я смогу найти платье раньше, я полностью намерена это сделать.

Однако быстро становится очевидно, что они так просто меня не отпустят. Первое платье, которое я примеряю, достаточно милое: длинное белое шелковое платье-колечко с развевающимися рукавами-колпачками, которое облегает мою стройную фигуру, не слишком облегая. Я не уверена, достаточно ли это изысканно для свадьбы, которую запланировал Виктор, мне не дали столько информации об этом, но на мне это выглядит красиво. Я поворачиваюсь к ожидающим девушкам, Софии и Ане, стараясь выглядеть как можно более взволнованной. — Это идеально, — говорю я им, пытаясь придать своему голосу немного энтузиазма, но совершенно ясно, что они на это не купились.

— Это лишь первое — неодобрительно говорит Марни.

— Твой жених арендовал салон на два часа. — Диана ободряюще улыбается мне. — Так что ты вполне можешь воспользоваться этим! Примерь еще несколько стилей. Убедись, что это то, что тебе действительно нравится.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не возразить, что ни одно из платьев мне не понравится, поскольку я вообще не хочу снова выходить замуж. Но я прикусываю язык, мельком увидев сочувствующее лицо Софии, когда Диана протягивает мне еще один бокал шампанского, и я покорно следую за Марни обратно в раздевалку.

Следующее платье, которое я примеряю, это платье принцессы в полный рост, с бальной юбкой из тюля, лифом в виде сердечка без бретелек и мелким жемчугом, рассыпанным по всему платью. Мне приходится подавить смех над выражением лиц Софии и Аны, когда я выхожу, но другие девушки выглядят очарованными.

— Это прекрасно, — говорит Диана. — Ради бога, мне сказали, что вы венчаетесь в православном соборе, а не в сарае. Ваше платье должно это отражать.

— Оно правда прекрасно — говорю я ей так дипломатично, как только могу, поворачиваясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало. — Но это слишком. На самом деле мне не интересно выглядеть как Золушка в день моей свадьбы. — И свадьба вряд ли похожа на сказку.

И так начинается парад платьев. Я примеряю платье за платьем, силуэт за силуэтом, пытаясь выглядеть заинтересованной в каждом так или иначе, но без особого успеха. Все девушки, помогающие мне, просто на седьмом небе от счастья, мечутся туда-сюда в поисках подходящих к ним аксессуаров, одаривая меня вниманием. Мне жаль, что я не могу заставить себя изобразить волнение выше среднего уровня. Я слышу, как София бормочет одной из них, что я просто на самом деле не люблю ходить по магазинам, и я чувствую укол вины за то, что ей приходится оправдываться из-за меня. Большинству девушек понравилось бы, если бы свадебный салон был полностью арендован для них, любое платье в магазине оплачено, каким бы роскошным или дорогим оно ни было. Но как бы я ни старалась, я не могу найти в этом никакой радости.

В конце концов, я против своей воли выхожу замуж за мужчину, которого никогда не встречала и которого по праву боюсь. Я чувствую себя погрязшей в страданиях, и это пробирает меня до костей. Когда я снова захожу в раздевалку, меня охватывает отчаяние, и я думаю о том, что я никогда не узнаю, каково это, быть влюбленной и взволнованной предстоящим браком. Я никогда не буду испытывать трепет от примерки платьев, потому что я хочу. У меня было что-то подобное с моим браком с Франко… я, по крайней мере, надеялась на этот брак, даже если не была влюблена, но события, связанные с ним, уничтожили все шансы на волнение или радость. В прошлый раз, когда я выбирала платье, я была в трауре, а на этот раз меня просто переполняет ужас.

Тебе просто придется пройти через это, говорю я себе, пока Марни застегивает на мне очередное платье. Тебе придется быть жесткой и храброй и признать, что так всегда будет в твоей жизни. Любовь никогда не была для тебя главным. Чем скорее мне удастся снова смириться с этим, как я это делала до моего первого брака, тем легче мне будет пройти через это. Я просто хотела бы, чтобы моя жизнь не всегда была чем-то таким, через что я проходила, чтобы хоть раз я могла просто быть счастливой. Но нет смысла желать невозможного.

София обрела свое счастье с Лукой, и я рада. Я хотела этого для нее, даже если это не могло случиться со мной. Она нашла свое место в этой жизни, и когда-то давно я тоже думала, что нашла. Но все обернулось не так, как я себе представляла.

Я потеряла все, и теперь меня продают Братве в обмен на мир.

Когда я выхожу в следующем платье, все ахают. Даже София, которая изо всех сил старалась выглядеть абсолютно нейтрально на протяжении всего этого мероприятия, издает тихий вздох, когда я подхожу к зеркалам. И, несмотря на то, как сильно я не хочу ничего чувствовать, у меня в животе слегка трепещет, когда я смотрюсь в зеркало. Я должна признать, что, как бы я ни была недовольна своей внешностью в эти дни, я выгляжу прекрасно. Если немного накрасить мое бледное, осунувшееся лицо и уложить волосы, я могла бы даже приблизиться к сиянию, хотя, думаю, мне не хватит яркости, несмотря ни на что.

Трудно быть сияющей, когда ты, блядь, вообще не хочешь такой быть.

— Восхитительно, — говорит Диана, подходя и становясь рядом со мной. — Девочки? Найдите вуаль длиной для собора.

Я смотрю на платье в зеркале, пытаясь решить, что я чувствую по этому поводу. У него пышная юбка, хотя и не такая большая, как у платья Золушки, которое я примеряла ранее, квадратный вырез и рукава длиной до локтя, и все платье покрыто тонким, хрупким кружевом. Лиф из кружева поверх шелка, рукава прозрачные и приталенные, а юбка из плотного атласа "Микадо" с кружевной аппликацией и мелким жемчугом в середине каждого изящно вышитого цветка.

Оно как нельзя больше отличалось от моего первого платья, которое мне нравилось. Если у меня и было на что-то свое мнение, так это на то, что я не хотела выглядеть так, как на своей первой свадьбе. Это достаточно роскошно для любой церковной свадьбы и немного более моднее, чем мое первое платье, что хорошо, потому что лично мне кажется, что я выгляжу старше только из-за стресса. В платье я выгляжу легче, счастливее, что, если я на самом деле не могу так себя чувствовать, я полагаю, является следующей лучшей вещью.

Одна из девушек возвращается с великолепной длинной вуалью, даже длиннее, чем шлейф платья, отделанной тонким кружевом. Когда она закалывает ее мне в волосы, даже я должна признать, что эффект потрясающий.

София подходит и встает рядом со мной, слабо улыбаясь, когда смотрит на мое отражение в зеркале.

— Можно нам минутку побыть наедине? — Спрашивает она, бросая взгляд на Диану и других продавцов, и они быстро отходят, удаляясь за пределы слышимости, когда Ана подъезжает ко мне с другой стороны, двое моих подруг поддерживают меня, пока я смотрюсь в зеркало.

— Ты выглядишь прекрасно, — мягко говорит София. — Я знаю, это тяжело. Но если ты собираешься это сделать, то будешь выглядеть сногсшибательно в этом платье.

— Ты выглядишь чертовски потрясающе, — добавляет Ана. — Как принцесса.

— По семейным стандартам ты и есть принцесса, — добавляет София. — Виктору следует напомнить, на ком он женится. Он не требовал от Луки просто любой девушки. Он женится на особе королевской крови мафии. Ему нельзя позволять забывать об этом ни на секунду.

Я тянусь к ее руке, сжимаю ее и с благодарностью смотрю на нее.

— Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без вас девочки. — Добавляю я, бросая взгляд на Анну. — Было бы так тяжело находиться здесь одной сегодня.

— Мы бы не оставили тебя сегодня одну, — уверяет меня Ана. — Ты всегда была рядом с нами.

— Особенно со мной, — добавляет София. — У тебя всегда есть мы, Катерина, что бы ни случилось. Виктор не сможет этого отнять. Я позабочусь об этом. Или это сделает Лука. — Говорит она со смехом.

Я делаю глубокий вдох, провожу руками по тяжелой атласной юбке, ощущая мягкое прикосновение кружев к своим ладоням.

— Хорошо, — говорю я, повышая голос, чтобы Диана, Марни и другие девушки могли слышать. — Это то самое. И я даже приму постриг.

На этот раз, по крайней мере, нет споров о том, достаточно ли я примерила платьев. Марни помогает мне разобраться с этим, снимает с меня мерки, чтобы платье сидело идеально, а потом мне ничего не остается, как отправиться домой.

— Давай пообедаем, — ободряюще говорит София. — Я знаю, ты пока не хочешь идти домой.

Часть меня хочет хотя бы для того, чтобы спрятаться от всего и притвориться, что ничего не происходит. Но я знаю, будучи одной, в моем большом, пустом, одиноком доме, это все равно обрушится на меня. Лучше быть со своими друзьями, даже если я не чувствую себя особенно хорошей компанией. Кроме того, я хочу проводить с ними время, пока все это принадлежит только мне.

— Хорошо. — На этот раз моя улыбка не совсем вымученная. — Место выбираешь ты.

И, возвращаясь на солнечный свет, я чувствую небольшой прилив счастья, пусть всего на мгновение.

Это те мгновения, за которые мне нужно будет зацепиться позже.

КАТЕРИНА

София и Ана сделали все возможное, чтобы поднять мне настроение в дни, предшествовавшие моей свадьбе. Они даже запланировали для меня девичник, хотя я уже была замужем однажды. Но София твердо сказала, что мне нужно провести вечер вне дома, с друзьями, прежде чем мое время будет занято моим новым мужем и моим новым домом, и это было таким же хорошим оправданием, как и любое другое.

Это означает провести вечер в моих любимых местах: ресторане азиатской кухни фьюжн, который я люблю, и моем любимом винном баре, а также в чуть более оживленном баре с оригинальными коктейлями на заказ, чтобы завершить вечер. И это сработало, никто не упомянул о свадьбе, и на какое-то время все стало как в старые добрые времена, вечер с друзьями, когда не о чем беспокоиться и не о чем грустить. Мы смеялись и пили, а когда я пришла домой, я упала в постель, а затем проснулась с ужасным похмельем, отходя целый день, лежа в постели, смотря Netflix и поедая тайский суп.

Тем самым утром, конечно, реальность снова обрушилась на меня.

Возможно, Аны не будет на свадьбе, для нее небезопасно там находиться, и, кроме того, это вызовет ужасные воспоминания. Но София будет, и сейчас она со мной, помогает мне подготовиться, прежде чем мы отправимся в Православный собор к моему ожидающему жениху.

Мне потребовались все силы, чтобы съесть немного завтрака, подбадриваемая Софией, чтобы я не упала в обморок по пути к алтарю. Она также заказала мимозы, и я быстро выпиваю две из них, пытаясь успокоить расшатанные нервы в перерывах между кусочками фруктов и сухим тостом. Я не знаю, как я собираюсь пройти церемонию, знаю только, что я должна, и каким-то образом этого должно быть достаточно.

София помогает мне надеть платье, и я стараюсь не думать о том, что под ним, о красивом белом белье, которое появилось у меня на пороге в модной коробке от La Perla, как напоминание о том, что произойдет позже вечером. Я продолжаю напоминать себе, что я не девственница, что в этом нет ничего нового, что я могу пережить ночь с Виктором. Но я не могу избавиться от холодного комка льда, который поселился у меня в животе, посылая мурашки по коже каждый раз, когда я думаю об этом.

София умело застегивает платье сзади, десятки крошечных пуговиц тянутся от моего затылка до конца длинного шлейфа. Однако ей нужно застегнуть их только на нижней части спины. Платье идеально сидит по фигуре, пышная юбка подчеркивает изгибы, которых я лишилась с тех пор, как похудела за последние месяцы, и София обращает свое внимание на мои волосы, укладывая их в элегантную, закрученную прическу, которую она закрепляет филигранными гребнями моей матери, а затем закрепляет фату.

— Ты прекрасно выглядишь, — мягко говорит она мне, и я заставляю себя улыбнуться, мои руки дрожат, когда я разглаживаю юбку. Я чувствую себя маленькой и дрожащей, но расправляю плечи, становлюсь на пятки и делаю глубокий вдох. Надев мамины жемчужины, уложив волосы и сделав макияж, мне ничего не остается, как сесть в машину и отправиться в собор.

Я почти рада, что моей матери здесь нет, чтобы увидеть это. Мой отец, возможно, оценил бы деловой аспект этого, сделку, заключенную аккуратно. Хотя, я уверена, он предпочел бы продолжать проливать кровь братвы, а не заключать сделку с Виктором. Но моя мать пришла бы в ужас, увидев, как меня передают русскому, чтобы, возможно, у них появился будущий внук, который будет наполовину русским, и даже больше, наследник Братвы. Более того, она была бы в таком же ужасе за меня, как и я за себя. Она заставляла меня принять порядок вещей, когда дело касалось хорошего итальянского брака, но она боролась бы с этим браком зубами и ногтями.

Это заставляет меня задуматься, стоило ли мне вообще это делать. Но я не могу смириться с мыслью о новой войне между нашими семьями, если мое замужество с Виктором не сможет положить этому конец. Я думаю о своих родителях, обо всех погибших солдатах мафии и братвы, о персонале в отеле, который был убит во время взрыва, который никогда не заслуживал ни о чем из этого. Я думаю о искалеченных ногах бедной Аны, ее разрушенной карьере, и я знаю, что никогда не смогла бы жить в гармонии с собой, если бы отказала Виктору и кровопролитие продолжилось. Это единственный выбор. И это то, что я должна постоянно говорить себе.

Сам собор потрясающе красив.

— Собор Святого Николая, — говорит мне София, когда мы приближаемся, и я выглядываю из лимузина, любуясь архитектурой в стиле барокко и величественными башнями, увенчанными куполами. Для меня это выглядит непривычно, как ни в одной церкви, в которой я когда-либо была, и я делаю глубокий вдох, когда лимузин подъезжает к тротуару и водитель обходит, чтобы открыть мне дверь.

Лука ждет снаружи, и он натянуто улыбается мне, когда я подхожу, София собирается встать рядом с ним.

— Ты прекрасно выглядишь, Катерина, — говорит он.

— Спасибо. — Я тяжело сглатываю, поднимая подбородок.

— Спасибо. Сегодня ты оказываешь Семье и мне огромную услугу. Я знаю, какая это жертва для тебя, и… — Он замолкает, когда София кладет руку ему на плечо. — Спасибо тебе, Катерина.

— У меня не было особого выбора, — натянуто говорю я. — Но я здесь, и я готова.

— Если что-нибудь случится, если я тебе понадоблюсь, все, что тебе нужно сделать, это позвонить. Я не оставлю тебя им. Я обещаю. Ты дочь Росси, как ты и сказала. И каким бы человеком он ни был в конце, он все равно оставался моим наставником и был мне как отец. Я буду защищать тебя.

— Я знаю. — Мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую. В глубине души я не знаю, защитит ли меня Лука, успеет ли он, если действительно будет необходимость. Я не сомневаюсь, что он отомстит за меня, но как только этот брак будет заключен, я буду в доме Виктора, подальше от глаз Луки. У Виктора будет масса возможностей спрятать меня от защиты Луки и мафии в целом.

Я могу полагаться только на себя, здесь и сейчас.

— Я буду у входа, — успокаивающе говорит София. — Найди меня, если тебе что-нибудь понадобится.

Мой отец мертв, так что я пойду к алтарю одна. София вручает мне мой букет, белые лилии, перевязанные шелковой лентой, и я делаю глубокий вдох, ожидая, пока они войдут внутрь, а затем медленно начинаю подниматься по лестнице.

Музыка, которая начинает играть, когда открываются двери, незнакома. Но я рада этому, в некотором смысле, рада, что это так отличается от моей первой свадьбы. Я не могу полностью изгнать это из своих мыслей. И все же было бы намного сложнее идти к алтарю, когда отец Донахью снова ждал бы там, в знакомой церкви, под знакомые звуки свадебного марша. Такое ощущение, что я попала в другой мир, даже интерьер самой церкви с ее тяжелыми деревянными стенами и алтарем, задрапированным ярко-красным, выглядит совсем по-другому. Затем, когда я ступаю на проход, который ведет меня к моему жениху, я впервые отчетливо вижу его, ожидающего меня в конце прохода.

Он красивее, чем я думала. Это моя первая мысль, когда я замечаю его, высокого и широкоплечего, элегантно одетого в приталенный костюм, с аккуратно зачесанными назад темными волосами, открывающими лицо. Его лицо острое и суровое, опасно красивое. Хотя на висках у него есть немного седины, это только подчеркивает его почти царственную осанку. Кем бы ни были остальные члены Братвы, этот человек не невежда. Он четкий, собранный, лидер. Это человек, который вызывает уважение и страх, и я чувствую, как дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я делаю шаг за шагом к нему, моя кожа покалывает от нервов и…что-то еще?

Я не думала, что он будет таким привлекательным, он… почти убийственно красив, и когда он смотрит на меня, его ледяные голубые глаза впервые встречаются с моими, когда я дохожу до конца прохода, я благодарна за вуаль, закрывающую мое лицо и мои раскрасневшиеся щеки. Покалывание, которое пробегает по мне на этот раз, когда его глаза встречаются с моими, проникает прямо в мою суть и не имеет ничего общего со страхом.

Нет. Я не собираюсь думать о нем в таком ключе. Меня бесит, что я вообще испытываю к нему какое-либо влечение, и что при первом взгляде на него, моей первой мыслью было, что он красивый. Он высокий, сильный, и когда он берет мою руку в свою, дрожь снова пробегает по мне. Сегодня ночью мне придется переспать с этим мужчиной.

Я приготовилась стать холодной статуей невесты, лежать и позволять ему делать все, что он пожелает, пока брак не будет признан законным, а затем дать ему понять, как я отношусь к тому, чтобы и дальше согревать его постель после этого. Если бы он действительно не хотел причинять мне боль, тогда ему пришлось бы уступить, а если бы он попытался заставить меня, я могла бы пойти к Луке. Но когда его ладонь ложится на мою, и я чувствую первый намек на его грубые мозоли согревающие мою кожу, я впервые начинаю задаваться вопросом, почувствую ли я какое-то желание сегодня вечером.

Я не хочу. Я хочу оставаться замкнутой, холодной, недоступной для него. Я хочу мысленно находиться где-то в другом месте, когда все это произойдет. Но я чувствую тягу к нему, которая кажется почти греховной, учитывая все обстоятельства. Когда я думаю о том, кто он, что он сделал. Ни одна хорошая девушка, ни одна хорошая подружка не должна хотеть такого мужчину.

А я всегда считала себя хорошей девочкой.

Сама свадьба для меня как в тумане. Я смотрю на лицо Виктора сквозь вуаль, когда он произносит свои клятвы, его руки держат мои, и я повторяю свои, даже толком не слыша, что говорю. Для меня это не имеет значения, я ничего из этого не имею в виду. Это не похоже на свадьбу с Франко, где я, по крайней мере, хотела попробовать. Здесь я тоже могла бы попробовать. Но здесь я знаю, что послушание необязательно, этот человек взял меня, как свою плененную невесту. В этом нет чести.

Я помню, что он был женат раньше. Я не знаю, что случилось с его первой женой. Они были влюблены, я слышала, как шептались вокруг, ее потеря была трагедией для него. Я не помню, оставила ли она детей. Но, глядя на этого мужчину с суровым лицом, его сжатую челюсть, когда он слушает речь священника, его пальцы, обхватившие мои руки таким образом, который дает мне знать, что он сам выберет, когда отпустить, я чувствую, как трепет влечения сменяется страхом.

Что, если он был ответственен за то, что случилось с его первой женой?

Я ничего не знаю о том, кто такой Виктор как личность, кроме того, что он из Братвы и из тех мужчин, которые попросили бы руки женщины в качестве условия сделки, чтобы остановить кровопролитие. По крайней мере, сначала я немного знала Франко. Виктор для меня совершенно незнакомый человек. Загадка. И если у меня будет свой путь, он таким и останется.

Где-то вдалеке я слышу, как священник объявляет нас мужем и женой, и у меня стынет кровь, по коже бегут мурашки. Дело сделано. Теперь никуда не убежать. Я слышу, как он просит Виктора поцеловать меня, и когда он отпускает мои руки, чтобы поднять вуаль, они тоже кажутся холодными.

Он собирается поцеловать меня. Почему-то я забыла об этой части. Я забыла, что мне придется интимно прикоснуться к нему перед сегодняшним вечером, на глазах у всех этих людей. Я знаю еще до того, как его губы касаются моих, что это будет целомудренный поцелуй. Виктор не похож на мужчину, который страстно целовался бы со своей невестой в церкви на глазах у толпы. Но это все еще не подготавливает меня к прикосновению его губ к моим, твердыми и слегка теплыми, от этого по моему телу пробегает дрожь. Дрожь отвращения, говорю я себе, но я не совсем уверена.

Виктор снова берет мою руку в свою, когда мы поворачиваемся, чтобы идти по проходу, его пальцы переплетаются с моими, и его пожатие твердое, даже собственническое. Я чувствую, как он вдавливает тонкую золотую полоску моего обручального кольца в мою плоть, и мне интересно, оставит ли это след, клеймя меня как его.

Прием проводится в Русской чайной. Когда мы входим, по радостным возгласам собравшихся гостей становится ясно, что все было перестроено для празднования. Кроме огромных букетов цветов, не так уж много нужно было сделать для украшения. Я никогда не была здесь раньше, но это головокружительная какофония красного и золотого, с большой люстрой в виде звезды и повсюду позолота. Я мельком вижу Луку и Софию, сидящих за столом с другими членами семьи мафии, которых я узнаю. Тем не менее, большая часть приема заполнена незнакомцами. Я мельком вижу огненно-рыжие волосы и вздрагиваю, сбиваясь с шага, как будто увидела привидение, но, когда я замечаю худощавое, красивое лицо под волосами, я ясно вижу, что это не Франко.

Конечно, это не так, ругаю я себя. Он мертв.

Рыжеволосый мужчина, вероятно, Лиам Макгрегор, ныне лидер ирландского преступного синдиката после смерти своего отца. Виктор пригласил бы обе другие крупные семьи в этом районе, поскольку это мероприятие призвано символизировать мир. Он захочет, чтобы все они увидели, что Лука принял его предложение и что он довел дело до конца и женился на мне. Что, по крайней мере, на данный момент семьи могут больше не ожидать войны со стороны Братвы.

Должно быть приятно участвовать в посредничестве в чем-то подобном, но поскольку это было сделано с моей жизнью и телом, все, что я могу чувствовать прямо сейчас, это растущий ужас. Отвлечение от удивительно привлекательной внешности Виктора снова превратилось в болезненное чувство внизу живота при мысли о том, что еще предстоит сегодня вечером. Трудно наслаждаться всем этим, зная, что ждет меня впереди. Холодный, лишенный любви, бесстрастный брак. Я всегда знала, что лучше не надеяться на гораздо большее, но разве это не то, что делают все? Надеяться на что-то большее, чем то, что им дано?

Я в оцепенении, когда начинается прием. Я не могу сказать, что подают на ужин и вкусно это или плохо. Также я не могу вспомнить имена тех, с кем я разговаривала постфактум, или то, что я сказала. Я продолжаю улыбаться, кивая вместе с ними, и я уверена, что все они довольны мной.

Красивая, улыбающаяся невеста Виктора Андреева. Кукла.

Его рука большую часть ночи лежит на моей, когда мы сидим вместе, и это не любовная ласка, а собственническая. Когда его рядом нет, я остаюсь на месте, безмолвной статуей, пока он, наконец, не возвращается, и я понимаю, когда выхожу из оцепенения, что нам пора танцевать.

Кое-что еще, о чем я тоже не подумала.

Музыка, которая играет, медленная, мягкая и сладостная, романтические струны набухают и наполняют воздух, когда широкая ладонь Виктора скользит по моей узкой талии, а другая его рука держит мою.

— Из тебя получилась очень красивая невеста, — тихо говорит он, когда мы начинаем двигаться в такт музыке, мои ноги, к счастью, сами вспоминают годы официальных уроков танцев. — Это платье не выглядело бы неуместно в зале у нас дома.

— Спасибо, — выдавливаю я, не желая поднимать глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Вместо этого я скромно опускаю их, мое сердце учащенно бьется, понимая, что это начало. Это первое, что он сказал мне после наших клятв, и это был комплимент. Это наводит на мысль, что, возможно, он действительно намерен быть добрым мужем или, по крайней мере, не жестоким. Это также напоминает мне, что это начало игры, в которую мне придется играть с ним, учась управлять им, его настроениями, как сохранять собственное здравомыслие и самоощущение, не подвергая себя опасности. Как удержать себя от того, чтобы просто раствориться в его мире, исчезнуть, как ткань в воде.

После этого он больше ничего не говорит, элегантно поворачивая меня, пока мы кружимся по танцполу. Внезапно я очень остро ощущаю его физическое присутствие, его руку на моей талии, ее тепло, проникающее сквозь ткань моего платья, его близость. Он не крупный мужчина с точки зрения объема, вместо этого высокий и худощавый. Тем не менее, я внезапно задаюсь вопросом, как он будет выглядеть под своим костюмом, худой ли он или мускулистый, скрывает ли он живот и разденется ли он вообще.

Может быть, он просто перегнет меня через кровать, задерет мою юбку, расстегнет молнию и покончит с этим. Это был бы самый быстрый путь, это точно. Может быть, лучший. Но что-то в Викторе, в его присутствии, говорит мне, что он не из тех, кто срезает углы. Что если он что-то делает, то делает это основательно и осторожно. Это вызывает еще один трепет в моем животе, потому что последнее, чего я хочу от него в постели, это полноты. Единственное, что я могу придумать, что может быть хуже, чем не наслаждаться моей первой брачной ночью с Виктором Андреевым, по-настоящему наслаждаясь ею.

— Я не планировал для нас медовый месяц, — говорит он, когда музыка начинает замедляться, приближается конец нашей песни. — Я не заинтересован притворяться, что наш брак, это то, чем он не является. Я не вижу в этом смысла. Но на сегодняшний вечер для нас забронирован номер в роскошном отеле. Так что, по крайней мере, на одну ночь, я думаю, мы будем притворяться.

Мое сердце замирает в груди, и на этот раз я нахожу в себе смелость поднять на него глаза. Он смотрит на меня сверху вниз, так что его взгляд встречается с моим, и я вижу, что его глаза очень голубые, с легким оттенком серого. В глазах едва зарождается буря. Я вижу в нем приглушенное желание, но он выглядит спокойным. Размеренно, даже. Интересно, злится ли этот мужчина, и если злится, то на что это похоже. Мой отец был холоден и порочен в своем гневе, а Франко бушевал, горячий, страстный и обжигающий. Каким будет Виктор, если он когда-нибудь рассердится на меня?

Я снова опускаю взгляд, надеясь, что невинность этого понравится ему, и он не будет давить на меня из-за моих собственных чувств по этому поводу. Я слышу, как он вдыхает, как будто собирается сказать что-то еще, но затем музыка меняется на что-то быстрое и яркое, и вся энергетика комнаты тоже меняется. Я чуть не спотыкаюсь, я так поражена, когда Виктор передает меня кому-то другому. Я вижу то, что почти может быть тенью улыбки на его лице, прежде чем меня внезапно увлекает незнакомый танец с участием всей толпы, который заставляет меня кружиться от партнера к партнеру. Это водоворот, с которым я едва справляюсь, и снова утомительные уроки, на которых настояла моя мать, приносят свои плоды. Я, конечно, никогда не учила никаких русских танцев, но я могу следовать ритму музыки. Пытаясь отдышаться, я понимаю, что, несмотря на непривычность всего этого, я на самом деле держу себя в руках. Я кружусь, как дервиш, попадая в одни за другими руки, которые я не узнаю, мои пальцы переплетаются с незнакомыми руками, когда круги меняются, мужчины и женщины разделяются, а затем снова соединяются. К тому времени, как все закончилось, я задыхаюсь и с удивлением понимаю, что это было почти весело. На самом деле, это было самое близкое к веселью занятие за всю ночь.

Пока я ищу своего нового мужа, у меня возникает странная мысль, что Виктор, возможно, действительно гордится мной. В конце концов, я девушка из итальянской мафии, воспитанная в наших обычаях и танцах, и мне удавалось не отставать от него несмотря на то, что меня втянули в это без предупреждения. Я не уверена, почему меня это вообще волнует, но какая-то маленькая часть меня чувствует укол разочарования, когда я замечаю его, и его лицо снова становится суровым и бесстрастным, а голубые глаза суровыми.

— Могу я пригласить тебя на танец?

Я слышу голос Луки у своего локтя, когда музыка снова замедляется, и поворачиваюсь к нему, кивнув, с облегчением увидев знакомое лицо. Он берет меня за руку, выводя обратно на танцпол, сохраняя приличное расстояние между нами, когда мы начинаем выполнять танцевальные па.

— Как ты держишься? — Тихо спрашивает он, и с этим единственным вопросом жизнерадостное чувство, оставшееся от танца, исчезает, и я снова вспоминаю, зачем мы все здесь. Что я больше не Катерина Росси и даже не Катерина Бьянки, а Катерина Андреева. Жена из братвы, чего я даже не понимаю. Роль, которую я понятия не имею, как играть.

— Хорошо, пока ты не спросил, — говорю я ему с сожалением. — Я забыла, всего на секунду, зачем мы здесь.

— Вы составили прекрасную пару во время вашего танца ранее. — Лука смотрит на меня сверху вниз, его зеленые глаза полны сочувствия. — Тебе не обязательно быть храброй со мной, ты же знаешь, Катерина, я и София… Блядь я знаю, что это сложно. Я бы никогда не попросил тебя об этом, если бы это не было абсолютно необходимо.

Часть меня хочет сказать ему, что со мной все в порядке, что я смирилась с этой идеей просто из чистой бравады, но это было бы неправдой. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы вернуться и сесть рядом с Виктором, каждый раз, когда я думаю о том, что будет позже, я чувствую холодный узел в животе, страх холодными пальцами пробегает по позвоночнику.

— Мне страшно, — признаюсь я, понизив голос. — Он лидер Братвы. Я не из тех женщин, которых держат как рабыню. Если он попытается обращаться со мной так, как, я слышала, Братва обращается со своими женщинами…

— Ты не рабыня Братвы. Ты принцесса мафии, а теперь королева Братвы, — спокойно говорит Лука. — Я бы не отдал тебя ему, если бы думал, что он не будет относиться к тебе как к члену королевской семьи, коей ты и являешься. Твоя роль должна быть исполнена с уважением, как со стороны него, так и со стороны других. Но если это не сработает… — он делает глубокий вдох, его челюсти решительно сжимаются. — Ты всегда можешь прийти ко мне, Катерина, — говорит он, глядя на меня сверху вниз. — Если Виктор когда-нибудь причинит тебе боль или даже будет угрожать этим, ты можешь прийти ко мне. Или к Софии, если ты чувствуешь себя некомфортно, и она скажет мне. Тебе больше никогда не придется терпеть то, что Франко делал с тобой.

— Спасибо, — тихо говорю я. Его заверения действительно помогают, совсем немного. Но недостаточно, чтобы подавить страх, все еще посылающий ледяную дрожь по моим венам. Я думаю о том, как быстро все могло бы пойти от плохого к худшему с Франко, слишком быстро для меня, чтобы позвать на помощь, слишком быстро для меня, чтобы сбежать и пойти к кому-нибудь. Если бы я не смогла успокоить его, если бы он вовремя не обуздал себя. Все могло быть намного хуже, и не было бы никого, кто мог бы мне помочь. Но я знаю, что Лука хочет как лучше. Поэтому я просто улыбаюсь ему. — Я уверена, что все будет хорошо, — тихо говорю я, подавляя страхи. В любом случае, сейчас с этим ничего не поделаешь. Я снова замужем, клятвы приняты, церемония завершена.

— Не возражаете, если я вмешаюсь?

Мы с Лукой оба бросаем взгляд на середине шага, и я вижу Лиама Макгрегора, стоящего там, его огненно-рыжие волосы выделяются в море брюнеток и блондинок. На расстоянии я почувствовала укол беспокойства, вспомнив Франко. Но вблизи эти двое мужчин не могли быть более разными. Франко был по-мальчишески красив, обаятелен и глуп, никогда ничего не принимал всерьез. Я не знаю, всегда ли он был таким, или смерть отца и новые обязанности состарили его, но в Лиаме очень мало мальчишеского. У него острая и сильная челюсть, глаза зеленые и серьезные, и на подбородке есть намек на мужественную щетину, как будто он побрился этим утром, но она уже возвращается. Единственное, что в нем мальчишеского, это его волосы, которые зачесаны назад и удерживаются на месте каким-то средством, но явно были бы более дикими, если бы он оставил их в покое.

— Вовсе нет. — Лука разворачивает меня к себе, предлагая руку, которую держит в своей. — Наслаждайся танцем. Я собираюсь пойти и найти свою жену.

Я знаю, что отказ от танцев с Лиамом на самом деле не вариант. Я танцевала со своим мужем, а затем с Лукой, а теперь с третьим главой одной из семей, и я знаю, что, хотя Лука, должно быть, хотел оставить меня наедине на мгновение, чтобы проверить, как я, на самом деле все это делается для того, чтобы показать, что мир между нашими фракциями укреплен. Я, разменная монета, должна быть видна, как Лука и Лиам водят меня по танцполу, чтобы все могли видеть, что Виктор Андреев позволяет это. Следовательно, мир, о котором ходят слухи, должен быть реальным.

— Ничто так не объединяет всех, как свадьба, — бормочу я, когда мы с Лиамом начинаем двигаться в такт музыке.

— Что? — Лиам смотрит на меня сверху вниз, и я вижу доброту в его зеленых глазах. Почему я не могла быть продана ему, а не Виктору, если мне нужно было выйти за кого-то замуж?

Ответ, скорее всего, заключается в том, что Лиам не стал бы просить невесту в рамках сделки. Или, может быть, он просто настолько изголодался по миру, как Лука, что ему больше ничего не нужно, чтобы подсластить напиток.

— Я спросила, как тебе свадьба, — спокойно лгу я, улыбаясь ему.

— Очень роскошно. Не так шумно, как на ирландской свадьбе, — говорит Лиам с усмешкой. — Может быть, на днях я найду себе девушку, на которой женюсь, и ты с твоим новым мужем увидишь, как мы, ирландцы, любим веселиться.

— Кажется, водка льется достаточно свободно. — Я коротко смеюсь, оглядываясь по сторонам. — Но, может быть, ирландский виски действует немного по-другому.

— Это так, девочка. — Лиам смотрит на меня, улыбающиеся уголки его рта внезапно становятся серьезными. — Ты поступаешь смело, да? Выходишь замуж за Виктора, чтобы сохранить мир. Не думай, что не все об этом знают.

Я удивленно моргаю, глядя на него. Я ожидала, что Лука в какой-то степени прикроет мою спину. Но я действительно не ожидала демонстрации поддержки от кого-либо еще, даже от некоторых мафиози более низкого ранга. Для Лиама сказать что-то подобное более чем немного удивительно.

— Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, — продолжает Лиам, его голос становится очень низким, а ирландский акцент усиливается. — Я буду рядом с Лукой, чтобы убедиться, что ты в безопасности. Я терпеть не могу мужчин, которые трогают женщину, совершая насилие.

На мгновение я не могу говорить.

— Спасибо, — говорю я наконец, обретая дар речи, прежде чем тишина становится грубой. Я не могу не думать о Франко, когда говорю это, и о том, что мог бы чувствовать Лиам, если бы узнал о том, что Франко делал со мной во время нашего брака. Но Франко мертв и похоронен, а Лиам знает достаточно о его грехах. Нет причин вспоминать остальное. Не сейчас, не по ночам, когда я стараюсь изо всех сил не думать о своем первом муже и обо всех способах, которыми мой второй мог бы повторить его, если мне не повезет.

Прием кажется одновременно и слишком длинным, и слишком коротким. Зрелище всего этого утомляет, особенно учитывая, как мало я спала прошлой ночью и как мало ела весь день. В то же время я с ужасом думаю о том, что будет дальше, о роскошном отеле, о котором упоминал Виктор, и о том, что там произойдет. Но этого не избежать. Поэтому, когда приходит время нам уезжать, осыпаемая семенами от гостей, я стискиваю зубы и беру себя в руки, когда мы направляемся к лимузину Виктора. Я могу бояться, но я отказываюсь показывать это. Я не хочу доставлять ему такого удовольствия.

Отель, в который он нас отвозит, великолепен, находится в центре Манхэттена, я никогда здесь не была, но слышала о нем много раз. Нас сразу же поднимают в пентхаус. Когда мы заходим внутрь и дверь за Виктором закрывается, я чувствую, как холодок пробегает по моей спине от завершенности этого.

Я оглядываю номер, пытаясь успокоиться, отмечая гладкое белое постельное белье, мягкий ковер, камин вдоль одной стены, бархатные диваны для отдыха, просторную ванную комнату, которую я вижу сразу за одной дверью. Там, вероятно, есть ванна для купания, может быть, даже с гидромассажем. В этот момент я больше всего на свете желаю, чтобы я могла заставить Виктора исчезнуть и просто погрузиться в ванну, полную горячей воды и пены, пока сам мир вокруг меня не исчезнет, и я смогу расслабиться.

— Я собираюсь привести себя в порядок, — натянуто говорит Виктор, ослабляя галстук. — Я могу помочь тебе с платьем, когда вернусь, если хочешь.

Что ж, по крайней мере, он не повалил меня на кровать и не изнасиловал. Я не уверена, становится ли от этого лучше или хуже, что ему, похоже, так же некомфортно, как и мне. Может быть, и не очень удобно, но ему, похоже, это тоже не нравится. Не так сильно, как я думала после того, как он настойчиво потребовал, чтобы Лука отдал меня. Может быть, это вообще не имеет никакого отношения к моему желанию, просто к власти. Возможно, это действительно просто средство ослабить его контроль, показать, что он может и будет требовать того, чего хочет, даже от дона северо-восточной американской мафии. Это, безусловно, возможно. И это может означать, что после сегодняшней ночи он с большей готовностью оставит меня в покое, чем я изначально надеялась.

Когда Виктор исчезает за дверью ванной, я иду к балкону, открываю французские двери и выхожу на теплый ночной воздух очень поздней весны. Городской воздух далеко не свежий, но он знакомый, и я вдыхаю его, пытаясь успокоиться. Пытаюсь напомнить себе, что что бы ни случилось, я все еще здесь, все еще дома, в Нью-Йорке. Меня не отправили в Россию. Меня не выслали. Я нахожусь среди знакомых вещей, даже если мужчина в соседней комнате мне совершенно незнаком.

Я смотрю вниз с балкона, на улицу, раскинувшуюся на много этажей ниже меня. Я думаю о том, что будет дальше, после сегодняшнего вечера, о годах брака с врагом моей семьи, с человеком, который холоден ко мне, для которого я не что иное, как контракт. У меня внезапно возникла мысль, что прямо сейчас я могла бы отказаться от этого. Это могло бы быть моим выбором. Вместо того, чтобы возвращаться в дом и ложиться в постель с Виктором, позволяя ему раздевать меня, быть внутри меня, я могла бы покончить с этим сейчас.

Я сказала Луке, что выбор есть всегда, и теперь я вижу, что была права. Я могу выбрать жизнь с Виктором, или я могу лишить его невесты. И в этот момент, глядя на бетон внизу, я понимаю, какой выбор сложнее. Но я также знаю, какой выбор правильный. Поэтому, когда я слышу, как Виктор зовет меня по имени из номера для новобрачных, я медленно разжимаю пальцы с перил, бросая последний тоскующий взгляд на бескрайнюю тьму внизу.

А затем я поворачиваюсь и захожу обратно внутрь.

ВИКТОР

Я не из тех, кто часто бывает неуверен. Я всегда гордился тем, что я решительный человек, человек, который знает, чего он хочет. Тот, кто управляет строго и непреклонно, кто не колеблется. Но в этом я впервые не уверен.

Мой первый брак был браком по любви… даже скорее по страсти. Такое не часто случается в кругах, подобных нашему. Катя была красивой, элегантной, с родословной и соответствующим трастовым фондом, и пользовалась большим спросом. Когда-то я верил, что нас привела друг к другу удача, даже судьба. Не было ни ссор, ни слез, ни торга за ее руку, за исключением того, чего хотел ее отец в обмен на брак. Она хотела меня, а я хотел ее, и мы едва дожили до нашей первой брачной ночи, когда она все еще была девственницей. Как бы то ни было, к тому времени, когда это произошло, она была девственницей в самом строгом смысле этого слова.

Мы были без ума друг от друга, и хотя эта любовь со временем изменилась, стала чем-то более мрачным и извращенным, я все еще верю, что это была любовь или все, что я когда-либо знал о ней. С Катей не было вопроса о том, как пройдет брачная ночь. Но с Катериной я не совсем уверен, как действовать дальше. Этот брак, деловая сделка, но я не могу отрицать, что хочу ее. Я уже знал, что она красива, но в кружевах и атласе, идущая ко мне по проходу, она была нереальным видением. На танцполе, держа ее за талию в своих руках и вдыхая аромат ее духов в ноздри, я почувствовал желание, которого не испытывал годами, если вообще испытывал что-то подобное.

Она не девственница. Она знает, что произойдет. Но чего я не могу решить, так это как к этому подойти. Должно ли это быть холодно и бесчувственно, по-деловому? Или мне следует попытаться соблазнить ее, доставить ей удовольствие, чтобы сегодняшний вечер был посвящен не только выполнению контракта? Я не хочу вводить ее в заблуждение, заставлять ее думать, что этот брак будет каким угодно, только не по расчету. С другой стороны, мое желание к ней делает это очень неудобным. Было бы намного проще, если бы я мог просто приказать ей лечь в постель, расстегнуть молнию и быстро завершить наш брак. Но я хочу большего. Я хочу насладиться своим призом. Я хочу насладиться ею.

Я планирую наслаждаться ею еще много раз в ближайшие недели и месяцы, пока она не подарит мне наследника. И если я смогу доставить ей удовольствие, возможно, это будет проще.

Я не хочу пугать свою молодую невесту. Но если и есть один урок, который я усвоил в юном возрасте, так это то, что в этой жизни эмоции означают смерть. Холодность, жестокость, непреклонность, это то, что вызывает у вас уважение, даже страх перед другими, когда уважение невозможно найти. Это то, что поддерживает в вас жизнь. Быть мягким в нашем мире, значит умереть.

Катерина должна это знать. В конце концов, она выросла в этой жизни. Но опять же, моя первая жена, по иронии судьбы с именем Катя, тоже была такой. И она не смогла справиться с моей холодностью, с тем, что она называла безэмоциональностью. Это доводило ее до крайности, пока для нее ничего не осталось. Ее неспособность справиться с суровостью моей жизни стоила ей ее собственной.

Я не хочу этого для моей Катерины. И когда я захожу в спальню с напитком для каждого из нас и вижу ее, стоящую на балконе, у меня по спине пробегает холодок. Я представляю, как она смотрит вниз, думая о том, чтобы броситься вниз, покончить с этим до того, как это начнется. Мне хотелось бы думать, что брак для нее не хуже смерти, но я знаю, что не все согласились бы.

— Катерина, — зову я ее по имени, строго, но не резко. Достаточно громко, чтобы она услышала, но не звучало сердито. — Зайди внутрь, пожалуйста.

Я вижу, как она напрягается, ее спина выпрямляется, как будто она готовится к тому, что ждет ее впереди. А затем она медленно поворачивается, ее подбородок царственно поднят, когда она возвращается внутрь ко мне, закрывая за собой французские двери.

Она действительно видение в своем свадебном платье, принцесса мафии во всех смыслах этого слова. Сильная, красивая, храбрая. Она подходит мне во всех отношениях. Жаль, что мне больше не нужен партнер. Только средство для достижения цели.

— Я приготовил тебе напиток. — Я протягиваю ей граненый хрустальный бокал. — Водку с содовой и лаймом. Я могу приготовить тебе что-нибудь еще, если хочешь.

— Нет, все в порядке. — Ее слова спокойные и отрывистые, и я могу сказать, что она сдерживается. Я не знаю, что именно она сдерживает; гнев, желание, страх, и не собираюсь спрашивать. Она может чувствовать все, что ей заблагорассудится, ночь будет продолжаться. И если все пройдет хорошо, это будет хорошо для нас обоих.

Если нет…

Что ж, я делал более отвратительные вещи, чем заявлять права на красивую женщину в нашу первую брачную ночь, независимо от ее чувств по этому поводу.

Я делаю большой глоток своего напитка, пока она потягивает свой, а затем отставляю его в сторону, жестом предлагая ей повернуться.

— Я расстегну твои пуговицы.

— Их очень много. — Однако она послушно поворачивается, и я вижу, что она говорит правду. Они тянутся от ее затылка до подола платья, и, хотя мне нужно расстегнуть их только наполовину, это все равно пугает. Женская одежда всегда была для меня загадкой.

Я нежно убираю волосы с ее затылка и чувствую, как она напрягается под моими прикосновениями. Ее рука застывает, стакан на полпути к губам, а затем она делает глоток, судорожно сглатывая, когда я расстегиваю первую пуговицу. А затем вторую. И третью. Четвертую…

Я провожу пальцем вниз по ее позвоночнику, прослеживая линию ее кожи, пока расстегиваю еще одну и еще. Время, которое требуется, чтобы раздеть ее, кажется каким-то эротичным, чего я не ожидал. Я едва прикоснулся к ней, и я чувствую, как мой член начинает напрягаться в предвкушении того, что будет дальше, словно разворачиваю подарок на Рождество. Такого чувства у меня давно не было.

Ощущение, которое может быть опасным, если его не остановить.

У меня возникает внезапное желание разорвать платье, расстегнуть пуговицы, разорвать кружево до поясницы и содрать его с нее. Но вместо этого я продолжаю расстегивать пуговицы, провожу пальцами по ее спине, пока мне почти не удалось расстегнуть их до основания позвоночника. И затем, не задумываясь, я поддаюсь внезапному желанию наклониться вперед и прижаться губами к ее коже, между лопатками, вдыхая аромат ее духов. Она мягкая под моими губами, и я думаю о том, какой она будет ниже, о мягкости ее киски, о вкусе ее…

— Ты сказал, что мы не собираемся притворяться. — Голос Катерины резок, ее спина напрягается от моего прикосновения. — Тебе не нужно притворяться романтиком.

Резкий тон ее голоса разрушает чары. Я резко отстраняюсь, мои руки убираются с ее платья.

— Ты бы предпочла, чтобы я сорвал с тебя платье и взял тебя, как животное? Может быть, здесь, напротив комода? — Я слышу, как мой голос становится грубее, когда я говорю это, мой акцент усиливается, и мой член пульсирует, когда я вижу, как она вздрагивает при звуке этого. Идея о Катерине, согнувшейся, держащейся за комод, когда я врезаюсь в нее сзади, обладает определенной привлекательностью.

— Я бы предпочла, чтобы ты вообще не прикасался ко мне. Но поскольку это не подлежит обсуждению, тебе не нужно притворяться, что тебе не все равно. Не будет ли проще, если мы не будем лгать друг другу?

— Если ты хочешь, чтобы твое время в моей постели было холодным и без удовольствия, это твое дело. — Я чувствую, как напрягаюсь, замыкаюсь, гнев скручивается у меня внутри. Я мог бы обращаться с Катериной так грубо, как мне заблагорассудится, с того момента, как мы вошли. Я мог бы трахнуть ее уже дважды и оставить ее там с вытекающей из нее моей спермой, пока я наслаждался крепким напитком. Но я хотел сделать это, возможно, лучше, чем она ожидала. — Я надеялся, по крайней мере, сделать это полезным для тебя. Показать тебе что Братва, не животные, что мы можем быть джентльменами…

— Это не то, что я слышала. — Позвоночник Катерины прямой, как шомпол, жесткий, как железо. Твердый, как мой член, который должен был смягчиться во время нашей драки, но не смягчился. Если уж на то пошло, ее отсутствие страха, ее холодное неповиновение заводят меня еще больше. Но вместо того, чтобы заставлять меня думать о способах доставить ей удовольствие, это заставляет меня думать о способах сломать ее.

Чтобы подчинить эту принцессу моей воле.

— Тогда ладно. — Я пожимаю плечами, снова приближаясь к ней, и на этот раз хватаю ее за бедра, оттягивая назад и прижимая свои к ее заднице, чтобы она могла почувствовать, насколько я твердый. — Ты хочешь, чтобы я вел себя как скотина? Тогда почувствуй, каким твердым ты меня делаешь. Девственница ты или нет, твое прекрасное тело вызывает у меня желание трахать тебя, пока ты не наполнишься моей спермой настолько, что она потечет по твоим бедрам. И я это сделаю, принцесса. Сейчас.

Я хватаю за плечи ее платье, стаскивая с ее рук. Я чувствую, как она вздрагивает, но она не отстраняется и не вскрикивает. Она просто стоит там, как статуя, когда я стягиваю платье с ее груди и бедер, обнажая белый атласный корсет под ним, трусики, которые обтягивают ее задницу в форме сердечка, проскальзывая в щель между ними. Однажды я попробую ее там, думаю я про себя, проводя рукой по ее заднице. Она идеальная и мягкая, и у меня появляется идея, что я мог бы сделать это сегодня вечером, что я мог бы наказать ее за такое неповиновение мне. Катерина Андреева, возможно, не является невестой-девственницей в традиционном смысле, но я был бы готов поспорить, что рыжеволосый трус, который женился на ней первым, никогда не трахал ее в задницу. Но нет. Не сегодня. Сегодня я не буду заставлять ее становиться на колени, чтобы она отсосала мой член, или раздвигать эту хорошенькую попку и брать эту дырочку для себя. Сегодня вечером я завершу наш брак самым традиционным способом. Я не буду торопиться с остальным, ломая и наказывая мою хорошенькую невесту, пока она не поймет, что неповиновение, это не способ обрести покой в доме Виктора Андреева.

— Повернись, — резко говорю я ей, и проходит мгновение, прежде чем она медленно повинуется, поворачиваясь ко мне лицом, ее темные глаза холодны и покорны. — Распусти волосы.

Она не двигается, и я чувствую вспышку холодного гнева.

— Распусти волосы, Катерина. Делай, как говорит твой муж. Или ты не помнишь, что поклялась быть послушной?

Я вижу вспышку неповиновения в ее глазах, и еще один такт проходит. Но затем она тянется вверх, ее руки лишь слегка дрожат, когда она начинает вытаскивать шпильки из волос. Когда ее густые темные локоны рассыпаются по плечам, захватывает дух. Она была красива и элегантна с убранными для свадьбы волосами, даже царственна, но с распущенными она выглядит пленительно. Великолепнее, чем я мог надеяться. От бледной выпуклости ее грудей над линией корсета у меня текут слюнки, а руки жаждут снова ощутить ее стройные бедра под своими ладонями. Более того, я могу прикоснуться к ней там или в любом другом месте, когда захочу. Она моя, и чем скорее она поймет это, тем лучше. Теперь вся она принадлежит мне. Я могу делать с ней все, что захочу.

— Иди. — Я мотаю головой в сторону кровати. — Приляг.

Плечи Катерины напрягаются, но она отворачивается от меня, направляясь к кровати медленной, целеустремленной походкой, которая говорит мне, что она полностью осознает, что я делаю и как это будет происходить. Наблюдая за ней, я чувствую острый прилив предвкушения, которого не ожидал. Я не входил в нашу комнату для новобрачных, ожидая битвы желаний. И не думал, что хочу ее. Но что-то в вызывающем поведении Катерины, каким бы незначительным оно ни было, возбуждает меня даже больше, чем совершенство ее тела.

Я смотрю, как она откидывается на подушки, ее темные волосы каскадом рассыпаются по белому полотну. Отбрасывая галстук и пиджак в сторону, начиная расстегивать пуговицы рубашки, я позволяю себе наслаждаться ее видом, мой взгляд медленно обводит каждую линию ее тела: ее маленькие груди, затянутые в тугой корсет, изгиб ее стройных бедер, стройные бедра, которые я скоро раздвину. На мой вкус, она немного худовата, но Ольга скоро изменит это. Но я буду наслаждаться ею такой, какая она есть сейчас, и ее изгибами позже, когда она немного поправится.

Скоро у нее вырастут новые изгибы по другой причине, когда она будет полна моим ребенком. Моим наследником, если все пойдет хорошо. Если нет, я буду продолжать трахать ее, пока она не предоставит его мне. Это не составит труда, это точно. Мой член тверд как железо, тверже, чем я был годами, просто глядя на нее, бледную и совершенную, и ожидающую меня, упакованную в белый атлас.

— Ты знаешь, что ты представляешь из себя? — Лениво спрашиваю я, снимая рубашку с плеч и бросая ее вслед за пиджаком на стул. Я вижу, как ее глаза, помимо ее воли, начинают скользить вниз по моей груди, и я не могу не задаться вопросом, что она думает о том, что видит. Но затем она отворачивается, ее челюсть напрягается.

— Мне все равно, — говорит она категорично. — Разве это имеет значение?

Я игнорирую вопрос.

— Ты представляешь силу Братвы. Мою силу. Доказательства того, что я могу сказать даже Луке Романо, дону американской мафии, отдать мне в жены женщину твоего положения, и он это сделает. Таким образом, победа за мной. Даже Лука должен считаться со мной, если хочет содержать свои улицы в чистоте.

Челюсти Катерины сжимаются.

— Ты ничего не знаешь о чистоте, — выплевывает она, ее взгляд возвращается ко мне и теперь вспыхивает огнем. — Я слышала о том, что ты делаешь со своими женщинами. Я не питаю никаких иллюзий, Виктор. Я знаю, что Лука заключил сделку с дьяволом ради мира.

Я холодно смеюсь над этим, расстегивая ремень.

— Ты ничего не знаешь о дьяволах, принцесса. Я мог бы показать тебе, если хочешь. Я думал, что должен быть нежен с тобой сегодня вечером. Но ты испытываешь мое терпение.

При этом в глазах Катерины мелькает страх, краткий, но есть. Я вижу это, даже если она этого не хочет. Я видел слишком много испуганных женщин, пытающихся быть храбрыми, я видел много страха на лицах, как мужских, так и женских, за эти годы. Я не хотел пугать свою новую жену. Но я также не собираюсь вступать с ней в борьбу желаний каждый раз, когда прихожу к ней в постель или требую ее в свою. Я женился на Катерине, чтобы закончить войну, а не начинать новую.

Я медленно расстегиваю молнию на брюках и вижу, как ее взгляд следит за моей рукой, движение в ее горле, когда она тяжело сглатывает. Мой член пульсирует при этом, думая о том, как ее горло сжимается вокруг него, о том, как она судорожно сглатывает, когда я кончаю ей в рот.

— Итак, в интересах представления, — продолжаю я, стаскивая брюки и переступая через них, затем зацепляя большими пальцами резинку своих боксеров — я расскажу тебе, здесь и сейчас, как все будет между нами, принцесса.

— Перестань называть меня так, — шепчет она, ее голос внезапно затихает. — Прекрати.

— Во-первых, я буду называть тебя так, как мне нравится. Теперь я твой муж, твой господин и повелитель. — Я натягиваю резинку на бедра, почти застонав от облегчения, когда моя тяжелая эрекция наконец высвобождается, пульсируя, когда она тянется к объекту своего желания. Я вижу, как глаза Катерины опускаются, а затем расширяются, и я чувствую глубокое удовлетворение. Судя по выражению ее лица, она никогда раньше не видела такого большого члена.

— У меня нет привычки принуждать женщин, принцесса, — говорю я ей спокойно, мой голос холодный и ровный, когда я подхожу к кровати. — Никогда не было времени, когда мне это было нужно. Но ты моя жена, и мне понадобится от тебя то единственное, чего не смогла обеспечить мне моя первая жена.

Я вижу вопрос в ее глазах, но она отказывается задавать. Поэтому я отвечаю за нее.

— Ты подаришь мне сына. Наследника. Я буду трахать тебя так часто, как захочу, пока ты не сделаешь этого, пока ты не забеременеешь. После того, как ты подаришь мне сына, ты сможешь делать все, что захочешь, при условии, что ты воспитываешь его должным образом. Для меня это не будет иметь значения. Этот брак по расчету, а не по любви, и для моего удовольствия, а не для твоего. — Я слышу, как мой голос становится резким, но я не прилагаю усилий, чтобы смягчить его. Я пытался быть с ней нежным, а она дала мне отпор. — Ты будешь хорошей, верной и послушной женой. Ты будешь служить мне так, как я прикажу, во всех отношениях, но особенно в моей постели. И когда ты отдашь мне то, за что я тебя купил, тогда я найду кого-нибудь другого, кто согреет мою постель. Но не раньше того времени.

Я смотрю на нее сверху вниз, мой взгляд холодный.

— Ты поняла меня, принцесса?

КАТЕРИНА

Мое сердце колотится так быстро, что я думаю, Виктор наверняка должен это видеть, но не от желания. Даже не совсем от страха. К этому примешивается здоровая доза гнева. Хотя ничто из этого не помешало мне оказаться именно там, где я знала, что в конечном итоге окажусь, на спине в брачной постели, наблюдая, как мой новый муж приближается, как волк, преследующий свою добычу.

Медведь. Я слышала, что так его называют люди. Медведи не выслеживают…они нападают. Они терзают, пожирают, разрывают на части свою еду еще до того, как она протухнет. Ничто в поведении Виктора не предполагает, что он планирует изнасиловать меня. Он выглядит холодным, даже расчетливым, когда начинает раздеваться.

Я должна заставить себя отвести взгляд, когда он снимает рубашку. Я не хочу доставлять ему удовольствие видеть даже проблеск желания в моих глазах. К сожалению, мой муж придает термину “красивый мужчина” совершенно новое измерение. Совершенный — единственное слово, которое я могу придумать для него. Привлекательный — недостаточно сильное. Великолепный или Красивый предполагает мягкость, которой у него нет. Нет, Виктор — это кто-то “совершенный” в прямом смысле этого слова. Все в нем сильное, острое и опасное, от его резких скул до угловатой челюсти, от его ледяных голубых глаз до крепких мышц рук и груди. Он темноволосый, а не блондин, как многие русские, с проседью на висках и блестящими прядями в волосах, отражающими свет, когда он поворачивается определенным образом. Его грудь слегка покрыта такими же темными волосами, недостаточно густыми, чтобы казаться непривлекательной. Вопреки себе, я смотрю на это все и задаюсь вопросом, каково это все на ощупь?

Большинство женщин хотят красивого жениха, а не уродливого, толстого или старого. Но я почти предпочла именно такого. Я могла бы справиться с чувством отвращения, пока мой муж трудился надо мной, засовывая в меня свой член, пока не кончил так быстро, как это делают большинство мужчин, которым наплевать на удовольствие своей жены. Но чувство влечения, даже желания к такому мужчине, как Виктор, за гранью. С этим я не знаю, как справиться. И я не хочу это чувствовать.

Мой взгляд все еще отведен от него, когда он рассказывает мне, как все будет в нашем браке. И когда он это делает, мое сердце начинает падать. Мои намерения держаться подальше от его постели после сегодняшней ночи, чтобы установить дистанцию между нами, исчезают так же быстро, как мои мечты о свободной жизни после похорон Франко. Мои мысли мечутся, когда я слышу, как расстегивается его молния, я задаюсь вопросом, что делать, как извлечь максимум пользы из ситуации, которая, как я чувствую, быстро выходит из-под моего контроля.

Просто переживи сегодняшний вечер. Кажется, это мой девиз в последнее время. День за днем. Одна ночь за раз. И если он заставит тебя или причинит тебе боль, ты можешь обратиться к Луке.

Я заставляю себя оглянуться на своего мужа, когда он начинает снимать последнюю одежду, чтобы увидеть, за кого я вышла замуж целиком. И когда его член высвобождается, огромный и толстый, я чувствую одновременно укол страха и дрожь желания.

Мои глаза расширяются, я ничего не могу с этим поделать. Я никогда не видела такого крупного мужчину. Франко, конечно, таким не был, и он был в значительной степени пределом моего опыта. Он был длинным и тонким, слегка изогнутым книзу, так что никогда не выглядел полностью твердым. Но член Виктора прямой, как шомпол, такой твердый, что я вижу пульсирующую вену, стекающую по стволу, когда он начинает подходить к кровати, набухший кончик красный и уже перламутровый от его предварительной спермы.

Он хочет меня. Я вижу доказательства этого прямо здесь, толстые и жаждущие меня, и это пугает меня. Это не тот мужчина, который удовлетворится одним быстрым трахом, чтобы сделать это легальным сегодня вечером. Я не знаю, как я вообще могла подумать, что он может удовлетвориться одним разом.

Мое сердце снова начинает учащенно биться, когда он присоединяется ко мне на кровати, опускаясь передо мной на колени, пока его взгляд скользит по моему телу. Я все еще в основном прикрыта, корсет прикрывает меня от груди до бедер, и мои трусики все еще на мне, но то, как он смотрит на меня, заставляет меня чувствовать, что я уже голая. От этого по моей коже пробегают мурашки, заставляя ее покалывать, и Виктор тихо смеется.

— Холодно? — Спрашивает он, и, если бы я не была уже такой, звук его ледяного голоса пробрал бы меня до костей. — Я задал тебе вопрос, принцесса.

Я уже ненавижу звучание этого прозвища. Для меня оно звучит насмешливо, напоминая о моем положении дочери Витто Росси и о том, что теперь я принадлежу Виктору. Как он признал принцессу мафии своей, просто потребовав ее. Он гордится собой. Теперь я это знаю. Доволен своим призом. Что ж, я не собираюсь доставлять ему больше удовольствия, чем необходимо. Стиснув зубы, я вызывающе смотрю на него, отказываясь отвечать.

— В тебе больше огня, чем я думал, — говорит Виктор, звуча почти насмешливо. Он наклоняется вперед, его руки прижимаются к моим бедрам, и я чувствую, как мозоли на его ладонях царапают мою нежную кожу. Это приятно, лучше, чем должно. Лучше, чем я хочу. Я стискиваю зубы, заставляя себя не ахнуть, когда он раздвигает их, его большие пальцы вдавливаются в мягкую плоть моей внутренней поверхности бедер, когда он скользит руками вверх, опускаясь на колени между моими раздвинутыми ногами.

— Ты так прекрасно выглядишь, — решительно говорит он. — Давай, разложись для меня, как моя награда. Как мой долгожданный пир.

На один краткий, ужасающий момент мне кажется, что он может наброситься на меня. Его взгляд жадно скользит вниз, между моих ног, и я не могу перестать думать: пожалуйста, пожалуйста, нет. Я знаю, как это может быть приятно, и я не хочу бороться со своей реакцией. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось, чтобы он перестал затягивать.

Но Виктор, похоже, никуда не спешит.

Его руки скользят вверх, добираясь до края моих трусиков. Его холодные голубые глаза скользят по моей груди, корсету, который приподнимает их, и я вижу там желание. Он медленно стягивает мои трусики вниз, через мои бедра, и когда он бросает их на ковер рядом с кроватью, он раздвигает мои бедра еще шире. Обнажая меня, выставляя меня напоказ. Я чувствую, что краснею от смущения, даже когда мое тело вопреки мне реагирует на его прикосновения.

Руки Виктора снова скользят по внутренней стороне моих бедер.

— Давай посмотрим на эту прелестную киску, которую я купил для своего удовольствия. — Его слова заставляют меня покраснеть еще больше.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя шлюхой, а не женой. — Я отворачиваюсь, не желая смотреть на него, когда он прикасается ко мне в первый раз. Его рука скользит выше, его пальцы проникают между моих складочек, и он смеется, когда его пальцы касаются моего входа.

— Только шлюха может быть такой мокрой для мужчины, которого, по ее словам, не хочет. — Он грубо вводит в меня два пальца, и я сильно прикусываю нижнюю губу, чтобы не ахнуть. Внезапное вторжение немного болезненно, но в то же время приятно. Его пальцы сжимаются внутри меня, и я чувствую внезапное давление, прилив удовольствия, когда он находит точку, чего Франко никогда не делал за считанные секунды пребывания внутри моего тела.

Медленно он двигает пальцами внутри меня, прижимая их к тому месту, когда потирает кончиками пальцев мои внутренние стенки.

— Ах, да, вот оно. Ты можешь лгать мне, моя прелестная жена, но твое тело не может. Ты раскрываешься для меня, как цветок, вопреки себе. Я чувствую, какая ты влажная для этого члена. — Он обхватывает себя другой рукой, и я сжимаю зубы так сильно, что кажется, они вот-вот треснут, пытаясь сдержать любую реакцию. Вздох, стон, писк удовольствия.

Я не доставлю ему такого гребаного удовлетворения.

Виктор еще дважды вводит в меня свои пальцы, затем высвобождает их. Моя киска мгновенно сжимается, моему предательскому телу не хватает полноты, давления его руки. Если его пальцы чувствуются так, как сейчас, то каким будет его член? Я в ужасе от этого понимания.

Он протягивает руку, хватает меня за подбородок и поворачивает мое лицо так, что я вынуждена наблюдать за ним, когда он подносит пальцы ко рту, его язык пробегает по ним, пока он слизывает мое возбуждение.

— Ты такая сладкая на вкус, принцесса, — говорит Виктор, его голос становится более глубоким. Его акцент усиливается по мере того, как растет его желание, его слова грубые и почти иностранные, и я чувствую еще одну дрожь совместного возбуждения и желания.

Никто никогда не рассказывал мне, как страх может подпитывать желание, как адреналин и возбуждение могут идти рука об руку. Я в ужасе от обнаженного мужчины, стоящего на коленях у меня между ног. В то же время я чувствую биение своего сердца в своих венах, пульсирующее от предвкушения так же, как и его толстый член. Я вижу это, и мое сердце начинает учащенно биться, когда Виктор наклоняется вперед, чтобы схватить меня за бедра.

— Я мог бы заставить тебя кончить первой, принцесса, — говорит он почти насмешливо. — Я мог бы есть эту сладкую киску до тех пор, пока ты не закричишь. Но поскольку ты хочешь подраться со мной, я возьму тебя сейчас, вот так. Мой член больше не хочет ждать, и я тоже.

Когда он прижимает опухшую головку к моему входу, я ахаю. Я ничего не могу с собой поделать. Я чувствую, какой он большой, слишком большой для меня, на самом деле. У меня возникает внезапное дикое желание умолять его остановиться, попытаться убежать, сделать что угодно, лишь бы это чудовище не проникло в мое тело.

— Не сопротивляйся, принцесса, — рычит Виктор, словно читая мои мысли. Его руки сжимаются на моих бедрах, удерживая меня на месте. — Тебе будет легче, если ты расслабишься.

А затем он толкается, и на секунду мне кажется, что я, блядь, снова теряю свою девственность.

Боль острая и интенсивная, пронзающая меня так, что на короткую секунду у меня кружится голова, когда его член входит в меня по самую рукоятку. Никаких колебаний, никакого ожидания, пока я приспособлюсь. Он громко стонет, издавая гортанный звук удовольствия, его лицо кривится от этого ощущения, когда его пальцы погружаются в мою кожу. На секунду он замирает. Я чувствую дрожь, которая проходит по нему, его глаза на мгновение закрываются, и я думаю с горькой злобой, когда моя киска сжимается вокруг него, несмотря на то, насколько это грубо и болезненно:

Я тебя чертовски ненавижу.

Но затем он начинает двигаться.

Боль длится еще секунду, а затем превращается во что-то другое. Он двигается длинными, размеренными толчками, выходя почти до упора, а затем жестко входит обратно, его глаза сосредоточены где-то над моей головой. Его движения напряженные, почти деловые, как будто он решил перестать играть со мной и просто заняться делом завершения этого гребаного брака, но у моего тела другие представления.

Когда боль утихает, я внезапно интуитивно осознаю, как полно я себя чувствую, как хорошо ощущается его член, растягивающий меня до предела. С каждым толчком он затрагивает каждый нерв внутри меня, толстая головка его члена трется о то место, которое он нашел своими пальцами, его пульсирующий ствол пронзает меня, наполняет меня, делая невозможным думать ни о чем другом. Он тверд как скала, не только его член, но и все его тело, напряженное от сосредоточенности, и его руки все еще сжимают мои бедра так крепко, что я уверена, что завтра у меня будут синяки. И с каждым толчком я чувствую нарастающее удовольствие, которое почти невозможно скрыть, независимо от того, как сильно я стискиваю зубы или пытаюсь оставаться бесстрастной, даже скучающей.

Франко никогда не заставлял меня кончать. Он думал, что делал это несколько раз, но я всегда потом кончала сама. Какое-то время это был метод проб и ошибок, чтобы понять, как правильно прикасаться к себе, как доставить удовольствие собственному телу, чтобы подтолкнуть себя к краю. Но как только я это сделала, больше всего на свете мне захотелось испытать это с кем-нибудь другим. К тому времени все надежды на счастье в моем браке исчезли. Но я иногда фантазировала о каком-нибудь увлечении, где я бы узнала, каково это, кончать на член мужчины. Конечно, я никогда не планировала узнать это на самом деле. Измена для мужчин из мафии, это право по рождению. Для их жен это смертный приговор. Но теперь, когда член Виктора входит в меня долгими, медленными движениями, которые, кажется, затрагивают каждое нервное окончание в моем теле, я чувствую, как узел в моем животе распускается, мое сердце начинает учащенно биться, мышцы моих бедер начинают дрожать, мое дыхание учащается вопреки моему желанию. Я не хочу кончать, отчаянно думаю я. Не с ним. Я не доставлю ему такого удовольствия. Но, я не уверена, что смогу остановить себя. Он такой большой, такой приятный, каждый мощный толчок посылает по моему телу ощущения, о существовании которых я и не подозревала, и когда он внезапно сильнее прижимает меня к себе, его бедра качаются вперед, так что его таз упирается в мой клитор, я знаю, что не смогу остановиться.

Мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы не закричать, не застонать и не вцепиться в простыни. Внезапно меня захлестывает наслаждение, мой клитор пульсирует, когда его волны омывают меня. Я чувствую, как моя киска сжимается вокруг него, содрогаясь в спазмах, когда я борюсь с тем, чтобы просто напрячься и не выгибать спину, не тереться о него так, как я так отчаянно хочу. Но я не могу его обмануть. Внезапно он замирает, и когда я открываю глаза, я вижу в его взгляде выражение чистой похоти, затемняющее ледяную синеву его взгляда, пока голод, который я вижу в нем, не вызывает во мне дрожь страха после моего оргазма.

— Дa! — Он смеется, его голос хриплый и глубокий. — Даже маленькая принцесска не смогла удержаться от того, чтобы кончить на член Братвы. — Он снова начинает нажимать, на этот раз быстрее, и я вижу, как его собственный жесткий контроль ускользает. Мой оргазм возбудил его еще больше, из-за чего ему стало труднее относиться к этому как к чему-то, с чем нужно покончить, и я чувствую небольшой прилив победы при этом. Если я потеряла контроль, то и он должен это сделать.

— Возможно, я заставлю тебя кончать еще много раз, — рычит Виктор, толкаясь сильнее, быстрее. — Ты думала, что слишком хороша для удовольствия в моей постели, но твое тело знает лучше. Оно знает, для чего было создано. — Теперь быстрее, жестче, его руки сжимают мои бедра, когда он врезается в меня, тяжело дыша, когда он приближается к своему собственному оргазму. — Ты была создана для меня, принцесса. Создана, чтобы кончать на мой гребаный член. Блядь!

На последних словах он рычит, входя в меня еще раз, сильно, и я чувствую, как его бедра дергаются за мгновение до того, как я почувствую первый горячий прилив его спермы. Виктор запрокидывает голову, и я вижу, как напрягаются жилы в его горле, когда он рычит от удовольствия, его член пульсирует в спазмах внутри меня, его сперма наполняет меня. Он выглядит почти первобытным, опасным в том смысле, что заставляет мое сердце учащенно биться, а дыхание застревать в горле. Именно в этот момент, наблюдая за Виктором в муках его удовольствия, я точно знаю, что вышла замуж за совершенно не похожего на Франко мужчину. И я знаю, видя, как он теряет контроль над собой на этот короткий промежуток времени, что мне нужно быть очень, очень осторожной.

У Виктора может быть веская причина не причинять мне вреда. Но я вышла замуж за очень опасного человека. Не за сумасшедшего и беспечного, каким был Франко, а за расчетливого и умного. И это делает его гораздо более смертоносным, чем когда-либо мог быть Франко.

Последняя, сильная дрожь пробегает по его телу, а затем его руки расслабляются на моих бедрах, его глаза открываются. Я вижу момент, когда он снова берет себя в руки, выражение его лица становится тщательно отсутствующим, а затем он отстраняется, его член выскальзывает на свободу. Я чувствую его на своих бедрах, теплого и липкого. Сегодня вечером я могла бы забеременеть от него, и разве это не было бы лучше, на самом деле? Он сказал, что будет трахать меня до тех пор, пока я не понесу, так что чем скорее это произойдет, тем лучше. Но от этой мысли мой желудок сжимается от тошнотворного страха.

Я откидываюсь назад на кровати, отодвигаясь от него так быстро, как только могу. Виктор освобождает мне пространство, двигаясь в свою сторону, но я уже слезаю с нее, отступая назад.

— Я собираюсь пойти принять душ, — говорю я ему, отказываясь встречаться с ним взглядом. Я не хочу смотреть на него или говорить с ним больше, чем необходимо. Я чувствую себя униженной из-за того, что он заставил меня кончить, меня тошнит от того, что мой первый оргазм с мужчиной был с ним. Почему я должна была реагировать на его… жестокость? Но даже когда я так думаю, я знаю, что на самом деле это была не жестокость. Это был грубый, бесчувственный трах, но я уже видела такое. И я знаю, что если бы Виктор захотел, он мог бы намного превзойти то, что я испытала по жестокости с Франко.

Все было даже не так плохо, говорю я себе, разворачиваясь на каблуках и спеша в ванную, захлопывая за собой дверь. Ты драматизируешь. Но все, чего я хочу, это разрыдаться. Худшее, что я могла себе представить, это то, что мне действительно понравится ложиться в постель с Виктором, и я получила удовольствие. Что бы я еще ни говорила себе, я не могу притворяться, что мне не было хорошо.

Я не позволю этому случиться снова, думаю я про себя, направляясь в душ и сердито открывая краны. Я придумаю какой-нибудь способ удержать его от того, чтобы трахнуть меня снова. Мне просто нужен план. Но я не буду делать этого снова. Я этого не вынесу. Если я не могу доверять себе, чтобы лечь на спину и игнорировать это, пока он не закончит трахать меня, тогда я вообще не смогу лечь с ним в постель. Это все, о чем я могу думать, чтобы не разрыдаться, когда вхожу в душ. Я не хочу, чтобы он увидел меня с опухшими красными глазами и понял, что я плакала. Я хотела быть статуей рядом с ним, ледяной принцессой, и это заставляет меня чувствовать себя слабой, зная, что у меня это не получилось.

Я стою под горячей водой так долго, как только могу, надеясь, что, может быть, он уснет и мне не придется снова встречаться с ним взглядом до завтра. Я тру себя, пока кожа не становится розовой, пока не израсходую все мыло с цветочным ароматом в душе, а затем, когда нечем умыться и горячая вода обжигает кожу, я прислоняюсь к стене и пытаюсь собраться.

Я ничего не могу сделать, чтобы не быть женой Виктора. Все, что я могу сделать, это выживать день за днем, приспосабливаться по мере развития событий и делать все, что в моих силах. Не так давно я надеялась, что моя жизнь больше не будет такой, но это так. Я могу либо заставить себя пройти через это, либо с таким же успехом я могла бы выброситься с балкона раньше и избавить себя от унижения из-за того, что произошло между нами в постели.

Когда я, наконец, выхожу из душа и вытираюсь, заворачиваясь в один из толстых, пушистых гостиничных халатов, которые, к счастью, закрывают меня от шеи до икр, я ожидаю увидеть Виктора, если он еще не спит, ожидающего меня с самодовольным удовлетворением на лице. Но это совсем не то, что я нахожу. Он не спит, когда я возвращаюсь в комнату, сидит в одном из кресел у камина с напитком в руке, но поначалу даже не поднимает глаз, когда я вхожу в комнату, как будто не слышит меня. И затем, когда он, кажется, наконец замечает, что я стою там, он выглядит почти испуганным. Я замечаю, что он снова одет, переоделся в черную шелковую пижаму, которая каким-то образом придает ему вид сильного и элегантного, а не нелепого, как выглядело бы большинство мужчин в чем-то подобном.

Почти сразу же его лицо разглаживается и снова становится тщательно незапятнанным. Несмотря на это, я не пропускаю то, как его пристальный взгляд скользит по мне, от моих мокрых волос, разметавшихся по плечам, до брони моего пушистого халата, покрывающего почти каждый дюйм моего тела. Его взгляд скользит вниз к моим ногам и накрашенным красным ногтям на ногах, пожалуйста, Боже, не позволь этому стать его фетишем, а затем возвращается к моему лицу. Когда он снова встречается со мной взглядом, в нем нет ни торжества, ни даже мрачного удовлетворения. Виктор просто выглядит усталым.

— Я буду спать в другой комнате люкса, — решительно говорит он. — Там есть диван, со мной все будет в порядке. Я спал в более неудобных местах, — добавляет он, прежде чем я успеваю возразить, чего я не собиралась делать. Идея иметь всю кровать в своем распоряжении после того, что только что произошло, приятна, но неожиданна. Последнее, что я думала, что Виктор сделает, это предложит по-джентльменски оставить меня спать одну. После его комментария о намерении сделать меня беременной, меня не покидала мысль, планировал ли он трахать меня всю ночь.

— Есть еще кое-кто, с кем тебе нужно будет встретиться завтра, — продолжает он, допивая остатки своего напитка и затем вытирая рот рукой. Он делает глубокий вдох, когда встает, его голубые глаза все еще смотрят в мои. — Моя жизнь сложнее, чем ты думаешь, Катерина, — тихо говорит Виктор. И затем, он отворачивается: — Мы поговорим подробнее завтра.

Когда он исчезает в другой комнате, я выдыхаю, о чем и не подозревала, что задерживаю дыхание. Я чувствую, как из меня разом выходит весь воздух от облегчения, что он действительно ушел, и я отшатываюсь назад, приземляясь на кровать и закрывая глаза. Затем падают первые несколько слез, стекая по моим щекам теперь, когда у него нет шансов их увидеть. Я одна, наконец-то одна, впервые с самого раннего утра, и я чувствую, как тяжесть всего, что произошло, обрушивается на меня внезапно.

Все еще одетая в халат, я забираюсь под одеяло, не в силах найти в себе силы достать из сумки что-нибудь, во что можно переодеться, и не желая спать голой рядом с Виктором, даже при закрытой двери между нами. И затем, в тишине и темноте комнаты, когда я выключаю свет, я наконец позволяю себе по-настоящему заплакать. Слезы текут по моему лицу, мои глаза плотно закрыты. Я прижимаюсь ртом к подушке, чтобы заглушить рыдания, пока все мое тело не начинает трястись от усилия, цепляясь за подушку, как за спасательный плот, пока я плачу и рыдаю.

Завтра мне снова придется быть сильной. Мне придется столкнуться со всем этим лицом к лицу и как-то пройти через это. Но сегодня, по крайней мере, я могу плакать, пока не усну.

Так что это именно то, что я делаю.

ВИКТОР

Когда я просыпаюсь на следующее утро, я чувствую себя таким измотанным, как будто вообще не спал. Ничто в моей ночи с Катериной не прошло так, как я ожидал. Даже мысль об этом сейчас, при холодном свете дня, заставляет меня злиться и на нее, и на себя. Я не ожидал, что она будет давить на меня так, как она это делала, сопротивляться, не принимать мою щедрость в попытках хотя бы сделать нашу ночь вместе приятной для нее. И я также не ожидал, что потеряю свой собственный самоконтроль.

Я не думал, что после того, какой оборот приняла ночь, я заставлю ее кончить. Я ожидал, что секс после этого будет холодным и бездушным, что было к лучшему, учитывая, что брак, который я намеревался заключить, был именно таким. Но когда она начала дрожать вокруг моего члена, несмотря на все ее усилия оставаться невозмутимой, что-то вырвалось на свободу внутри меня. Я не собирался говорить ей то, что сказал, трахать ее так, как я это сделал. Это было чертовски невероятно, даже слишком, на самом деле. Я не хочу, чтобы Катерина отвлекала меня, чего я страстно желаю, и я слишком хорошо вижу, как я могу начать скатываться по этому пути, если не буду осторожен. В будущем мне придется действовать с осторожностью. Теперь я это понимаю. Мне нужен сын, но мне также нужно оставаться отстраненным. Я был влюблен в свою жену раньше, страстно, и я видел, куда ведет эта дорога. Я отказываюсь снова подвергать себя и своих детей такому испытанию. Криминальные семьи часто заключают браки по расчету, и я пришел понять, почему. На этот раз я намерен пойти по этому пути, независимо от того, насколько красива моя новая жена или как приятно находиться внутри нее.

Я не позволю ей играть на моих нервах.

Катерина все еще спит, когда я возвращаюсь в спальню люкса, чтобы умыться и переодеться. Я тихо беру свои вещи, стараясь не разбудить ее, и отступаю в ванную, чтобы принять душ. Сегодня важный день, даже более важный для меня, чем вчера.

Сегодня тот день, когда Катерина познакомится с моими детьми.

Прошлой ночью я спал на диване в соседней комнате по нескольким причинам. Я хотел дать Катерине возможность обдумать нашу первую брачную ночь, разобраться в своих чувствах и вернуть их под контроль, но я также хотел пространства для себя. Я не сомневаюсь, что Катерина — женщина, способная контролировать свои эмоции. Это одна из причин, по которой я в первую очередь обратилась к Луке за ней. Она знает, чего требует от нее эта жизнь и какой силы это требует. Это качество, которое я сейчас ценю в жене. Но я и себе не доверял. Я не знал, смогу ли я спать рядом с ней и не поддаться желанию разбудить ее ночью и трахнуть ее снова, или взять ее этим утром рано утром, чтобы я мог видеть ее лицо, все еще мягкое после сна, ее спутанные волосы и ее тело, теплое и томное. Это то, чего с нетерпением ждет и жаждет влюбленный мужчина. Это не для нас с Катериной. Когда мы встретимся в будущем, я хочу, чтобы это было холодно и механически, чтобы, блядь, она забеременела моим наследником, и ничего больше.

Я не позволю ей соблазнить меня. Не имеет значения, насколько она красива.

Я теряю все мысли, когда я выхожу из ванной одетый и готовый найти ее сидящей на кровати, ее халат сполз на одно плечо, а ее темные волосы растрепаны и густы вокруг лица, все еще завиваясь на концах. Она так же прекрасна без макияжа, как и с ним, ее кожа идеальна, а большие темные глаза, обрамленные длинными ресницами, все еще затуманены сном.

— Доброе утро, — коротко говорю я, и она вздрагивает, как будто не совсем осознала, что я здесь.

Она быстро хватает за плечи свой халат, дергает его вверх, обхватывая себя руками, как будто для того, чтобы добавить дополнительный уровень защиты. Одного вида ее там такой достаточно, чтобы мне захотелось присоединиться к ней в постели, снова раздвинуть эти стройные бедра и погрузиться в сладкий, тугой жар ее киски. Оргазм, который я испытал прошлой ночью, был лучше, чем любой другой за последние годы, удовольствие, о котором я забыл, было возможным. Я мог бы трахать ее всю ночь. Я мог бы проводить дни. Идея спрятаться с Катериной, ничего не делая, кроме как трахаться и спать, и время от времени останавливаться перекусить, звучит так необыкновенно хорошо, что я чувствую, как у меня встает при одной мысли об этом, мой член поднимается, пока мне не приходится стиснуть зубы и отвести от нее взгляд.

Она блядь чертовски красива. Но опять же, женился бы я на женщине, которая такой не была?

— Доброе утро, — натянуто говорит она. — Я полагаю, мы должны вместе позавтракать перед отъездом?

— Да, я закажу доставку еды и напитков в номер. Я уверен, что к тому времени, как ты оденешься, все будет готово. А потом мы вместе уедем домой, в мое поместье. Это недалеко от города. Мой дом довольно красивый. Я думаю, тебе там понравится.

Катерина плотно сжимает губы, но ничего не говорит. Она менее агрессивна, чем была прошлой ночью, что я принимаю близко к сердцу, как хороший признак. Я не собираюсь тратить свои дни на борьбу с ней. Если она захочет битвы, она быстро освоит тактику, которую я не возражаю использовать для победы.

— Хорошо, — наконец говорит она, спуская ноги с кровати, стараясь, чтобы халат был так плотно обернут вокруг нее, чтобы я не заметил проблеск плоти выше ее лодыжек. — Это не займет много времени, — добавляет она, хватая свою сумку с того места, где она была оставлена у комода, и исчезая в ванной, даже не взглянув на меня снова.

Между нами возникла неловкость, которой, я надеялся, мы сможем избежать. Я думал, что ее воспитание и ее предыдущий брак по договоренности помогли бы ей принять это. Но, по-видимому, тот факт, что я русский и из братвы, исключает все это. Это горькая пилюля, которую приходится проглотить, но вряд ли это удивительно. Я привык к подобному обращению. Братве никогда не рады за чьим-либо столом. Если мы здесь, то это потому, что мы пробились, добились своего с помощью насилия и запугивания, намного превосходящего то, на что итальянцы или ирландцы опустятся до совершения. Нас считают псами криминального мира, и только благодаря тому, что мы прокладываем себе путь наверх, моя Братва перестала выполнять чужие приказы. Теперь мы правим на нашей собственной территории, по нашим собственным законам.

Катерина теперь одна из нас, моя жена. Андреева. Чем скорее она смирится с этим, тем лучше.

К тому времени, как она выходит из ванной, она выглядит более собранной, одетая в темные узкие джинсы и развевающуюся блузку, которая выглядит мягкой на ощупь и только подчеркивает, насколько она болезненно худая. Она собрала волосы в небрежный пучок, как будто надеялась преуменьшить свою внешность, но ничто не может скрыть, насколько она поразительно красива. Даже с ее волосами, небрежно зачесанными назад, это только подчеркивает ее высокие скулы и большие темные глаза.

Не глядя на меня, она подходит к тележке с нашим завтраком, берет одну из тарелок и отступает к столу. Когда я делаю то же самое, я вижу, как она вздрагивает, когда я сажусь напротив нее.

— Тебе придется привыкнуть делить еду со мной, — строго говорю я, открывая свою тарелку. — За исключением тех случаев, когда я уезжаю по делам, я стараюсь каждый вечер быть дома и сидеть за обеденным столом.

Катерина не смотрит на меня, вместо этого накалывая вилкой яичницу-болтунью.

— Как это по-домашнему с твоей стороны, — холодно говорит она. — Полагаю, от меня ожидают, что я буду готовить эти уютные ужины?

Я коротко смеюсь.

— Нет. У меня есть повар и домашняя прислуга. Ты моя жена, Катерина, жена Пахана. Ты не потеряла статус, выйдя за меня замуж.

Она фыркает, но ничего не говорит, продолжая перекладывать еду по тарелке.

— Тебе нужно поесть. Если ты нездорова, ты не сможешь забеременеть и выносить моего ребенка.

При этих словах челюсть Катерины напрягается, и она медленно откладывает вилку.

— Итак, — осторожно произносит она. — Я не просто твоя жена. Я племенная кобыла.

Во мне поднимается волна гнева, но я тщательно подавляю его, методично пережевывая пищу и мысленно считая до десяти, чтобы не накричать на свою новую жену. Я сглатываю, поднимая глаза, чтобы встретиться с ее вызывающим взглядом.

— Ты можешь думать все, что хочешь, — спокойно говорю я. — Я женился на тебе с определенной целью, Катерина. Мне нужен сын. У тебя есть возможность дать его мне, и ты это сделаешь. Или ты будешь нести ответственность за последствия.

Ее глаза сужаются.

— Лука не позволит тебе причинить мне боль.

— Лука знает условия нашего брака. На твоем месте я бы не слишком полагался на его защиту. — И с этими словами я возвращаюсь к своему завтраку, игнорируя то, как ее щеки бледнеют, а глаза расширяются.

На самом деле у меня нет никакого намерения причинять боль Катерине. Но на данный момент, похоже, есть небольшой страх, что это может иметь далеко идущие последствия. Я надеялся быть добрым к ней, сделать нашу совместную жизнь как можно более приятной. Но я не пожертвую своим собственным покоем, чтобы это произошло.

Она прогнется или сломается. Я способен находить удовольствие в любом варианте.

Она хранит молчание на протяжении всего завтрака, всю дорогу, пока мы не садимся в машину, чтобы отправиться в мое поместье. Даже тогда она смотрит в окно, пока мы едем, игнорируя дверь, которую я держу открытой для нее, и оставаясь упрямо тихой, пока машина не заезжает на кольцевую подъездную дорожку перед моим домом, водитель заглушает двигатель и выходит, чтобы открыть наши двери. Только тогда, когда я вижу, как ее глаза слегка расширяются при виде моего дома, я вспоминаю, что на самом деле так и не рассказал ей о своих детях.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, когда мы выходим, но, верные своему обыкновению, я вижу, как они бегут к нам, прежде чем я успеваю заговорить. Они обе несутся по дорожке к подъездной дорожке в вихре платьев и светлых локонов, пока не видят Катерину, стоящую рядом со мной, и обе резко останавливаются в нескольких футах от меня, выглядя внезапно шокированными и застенчивыми. Ольга спускается по тропинке позади них, запыхавшись и свирепо глядя.

Когда я бросаю взгляд на Катерину, ее лицо снова становится бледным. Она смотрит на моих дочерей, такая же потрясенная, как и они, ее рот слегка приоткрыт.

— Виктор, — тихо говорит она, тяжело сглатывая, и я тянусь к ее руке. Я чувствую, как она вздрагивает от прикосновения, но я не отпускаю. Вместо этого я собственнически обвиваю ее пальцы своими и веду ее вперед, к двум девочкам, которых Ольга загнала в угол и которые подозрительно смотрят на Катерину.

— Катерина, это мои дочери, — медленно произношу я, глядя на них, а затем снова на нее. — Аника и Елена. Девочки, это Катерина. Теперь она будет жить с нами, и я ожидаю, что вы будете очень доброжелательны к ней.

Елена выглядит так, как будто хочет заплакать, но глаза Аники сужаются, когда она смотрит на Катерину.

— Она собирается стать нашей новой мамой? — Обвиняюще спрашивает она.

По упрямому выражению лица моей дочери я вижу, что она плохо это воспримет. Возможно, мне следовало познакомить их с этой идеей до того, как я привел ее домой, устало думаю я, уже оглядываясь назад, видя, где я допустил ошибки. Ольга, без сомнения, подробно расскажет мне о них позже. У меня возникает внезапное желание опуститься на колени и взять свою дочь на руки, успокоить ее и пообещать, что Катерина не заменит им мать, но я знаю, что это делу не поможет. Девочкам нужно принять ее, если мы хотим, чтобы в доме был мир. И я не знаю другого способа, кроме как быть строгим по этому поводу.

— Мы поженились вчера, — твердо говорю я своим дочерям. — Катерина — моя новая жена, и поэтому да, она будет вашей новой мамой. Я ожидаю, что вы будете уважать ее как таковую, прислушиваться к ней и не доставлять ей неприятностей. Точно так же, как вы ведете себя с Ольгой, я ожидаю, что вы будете вести себя с Катериной.

— Мы не хотим новую маму! — Резко говорит Аника, ее тихий голос повышается. Она нащупывает руку сестры, вероятно, в поисках солидарности. Однако Елена все еще смотрит на Катерину так, как будто не совсем уверена, что она настоящая. Елена всегда была более тихой из них двоих, но теперь, когда Аника кипит от злости рядом с ней, она говорит плачущим голосом.

— Она не похожа на нашу маму, — шепчет она, ее голубые глаза начинают наполняться слезами. — Совсем нет.

Елена права в этом. Катерина совсем не похожа на мою бывшую Катю. Моя первая жена была пышной блондинкой, с большими полными бедрами, которых она стеснялась, и грудью, которая переполняла мои ладони. Она была далеко не пухленькой, с узкой талией даже после рождения наших детей. Тем не менее, она потратила тысячи долларов и бесконечные часы, пытаясь похудеть намного больше, чем должно было выглядеть ее естественное тело, отчаянно пытаясь подражать беспризорному типу балерины, на которых стремились жениться многие другие мужчины из Братвы.

Я находил ее потрясающе красивой такой, какой она была, но, как и во многих других вещах, она никогда не слушала меня. А Катерина, высокая, темноволосая и стройная, во многих отношениях противоположна моей покойной жене. Только ее элегантность была схожей, но она тоже преуменьшена, в то время как Катя любила гламур и драгоценности. Иногда я задавался вопросом, любила ли она атрибуты нашей жизни и мое положение больше, чем любила меня. В конце концов, я знаю правду об этом. Она желала этих вещей, потому что они временно восполняли то, что я никогда не мог ей дать. И с тех пор я платил за это много раз.

— Она не похожа, Елена, — говорю я так терпеливо, как только могу. — Но теперь она будет тебе матерью. Твоей и Аники, и, если нам очень повезет, у тебя скоро появится младший брат. Тебе бы этого хотелось?

Елена, кажется, обдумывает это, но Аника упрямо качает головой.

— Нам не нужен младший брат, — твердо говорит она. — Нам просто нужен ты. И Ольга, — добавляет она, подумав, и я слышу, как пожилая женщина шмыгает носом.

— Ну, девочки, — вмешивается Ольга, опускаясь на колени до их уровня. — Эта женщина теперь будет жить с нами. Ваш отец женился на ней, так что пути назад нет. Лучшее, что вы можете сделать, это быть добрыми к ней. Вам не кажется, что этого хотела бы ваша небесная мать?

Елена начинает шмыгать носом, и Аника крепче сжимает ее руку, бросая убийственный взгляд на нас троих.

— Мама на небесах хотела бы быть здесь, с нами! — Кричит она, ее голос достигает такой высоты, что я стискиваю зубы.

Если бы она хотела быть здесь, она была бы, мне хочется сердито огрызнуться, но я сдерживаю слова. Я был осторожен, чтобы никогда не позволить своему гневу на мою покойную жену просочиться в воспоминания моих дочерей об их матери. И последнее, что я хочу делать, это кричать на своих детей. Но вчерашний день был утомительным, прошлая ночь и сегодняшнее утро еще более, и мое терпение на исходе.

— Девочки. — Я добавляю в свой тон больше строгости, чем обычно, и вижу, как обе они замолкают, хотя Аника все еще смотрит на меня с вызовом в глазах. Я знаю, что она унаследовала свой характер и упрямство от меня. Елена больше похожа на свою мать, склонна молчать или плакать, когда ей грустно, но Аника набросится на нее. У Катерины будет полно дел с ними обоими. — Девочки, послушайте меня. Я выбирал Катерину очень тщательно, потому что знаю, что она будет хорошо к вам относиться.

— Ольга добра к нам, — бормочет Аника, и я хмуро смотрю на нее.

— Ольга была замечательной с тех пор, как умерла твоя мать, но она не может делать все. Ей нужна помощь. И поэтому Катерина здесь, чтобы помочь ей. Есть ли в этом смысл?

Выражение лица Аники настороженное, но она ничего не говорит в ответ, что я воспринимаю как хороший знак.

— Она будет очень добра к тебе. Но я ожидаю, что ты будешь добра в ответ. Ты меня понимаешь?

Аника поджимает губы.

— Значит, она вроде няни?

Я вздыхаю, беспомощно глядя на Ольгу. Я не осмеливаюсь взглянуть на Катерину. Я могу только представить, о чем она, должно быть, думает прямо сейчас. Точно так же, как мне не следовало обрушивать это на девочек, мне следовало раньше предупредить Катерину о моих детях. Но, черт возьми, за последние дни, недели и даже месяцы у меня было достаточно забот, чтобы не беспокоиться о своих собственных домашних делах.

Ольга быстро кивает мне, и я смягчаюсь.

— Что-то в этом роде, да. — Я чувствую, как Катерина напрягается рядом со мной, но я разберусь с ней позже. На данный момент мое основное внимание сосредоточено на том, чтобы успокоить моих детей, чтобы они, по крайней мере, дали Катерине шанс.

— Возвращайтесь в дом с Ольгой, девочки, — быстро говорю я, пока Аника не придумала еще одну причину для расстройства. — Позже мы все вместе пообедаем, но сначала я хочу познакомить Катерину с ее новым домом.

Аника кивает, все еще сжав губы. Она поднимает взгляд на Катерину, ее голубые глаза сузились, как будто она изучает ее.

— Сады красивы, — говорит она наконец, а затем разворачивается на своих маленьких каблучках, следуя за Ольгой обратно внутрь с прямой, как шомпол, спиной и вызывающе поднятым подбородком.

— Господи, спаси меня от женщин, — бормочу я себе под нос. Сначала Катерина поссорилась со мной, а теперь Аника полна решимости испытать пределы моего терпения.

— Я не знаю, почему ты ожидал, что все пройдет гладко, — натянуто говорит Катерина, вырывая свою руку из моей теперь, когда они ушли. — Я вижу, что ты рассказал им обо мне не больше, чем мне о них.

Я борюсь с желанием ущипнуть себя за переносицу. Я чувствую приближение головной боли.

— Да, мне следовало подготовить всех получше.

Рот Катерины опускается, когда она смотрит на меня.

— Признал ошибку? Я думала, такие мужчины, как ты, никогда не совершают ошибок.

— Ради Бога, женщина, ты не могла бы уделить мне минутку? — Я свирепо смотрю на нее. — Ты хочешь поссориться со мной сейчас, здесь, на ступеньках твоего нового дома? — Я думал, ты не будешь такой воинственной, ведь ты уже вышла замуж по договоренности, я хочу сказать, но я этого не делаю. Похоже, этим утром я не из тех, кто рвется в драку.

— Ты должен был сказать мне, что у тебя есть дети, — тихо говорит Катерина.

— Меня ты тоже не спрашивала. — Я чувствую, как маленькие мышцы на моей челюсти работают, прыгая от напряжения.

— Я думала, ты расскажешь мне что-нибудь подобное сам. — Катерина поднимает подбородок, глядя на весь мир, как Аника минуту назад, направляясь обратно к дому.

Очень, очень медленно я глубоко вздыхаю.

— Тогда позволь мне сделать это предельно ясным, поскольку раньше я не был достаточно ясен, — натянуто говорю я, встречаясь с ней взглядом. — Мне нужны от тебя две вещи, причины, по которым я женился на тебе, помимо мирного урегулирования с Лукой. Мне нужна мать для моих детей, и мне нужен сын, который будет моим наследником. Мне не нужны любовь или жена, чтобы быть моим партнером или доставлять удовольствие. Я прекрасно обходился без первых двух вещей, и я могу найти последнюю, где захочу. Что мне нужно, так это чтобы ты выполняла свой долг и делала это, не нарушая покой моего дома.

— Тогда я просто прославленная няня, которую ты трахаешь. — Катерина выплевывает слова, свирепо глядя на меня. — Ты мог бы сказать мне это раньше.

— Если ты хочешь посмотреть на это именно так, тогда все в порядке. — Я свирепо смотрю на нее. — Но это то, что мне нужно, и так оно и будет. Это не переговоры, Катерина. Клятвы даны, твою киску трахнули, этот брак скреплен печатью. Я говорю тебе, как твой хозяин и твой муж, чего я от тебя требую.

— Никто не является моим хозяином, — шипит Катерина. — Я не собака Братвы.

— Это не то, что я слышал о твоем последнем муже. — Я жестоко улыбаюсь ей. — И если Лука может сказать тебе, к чьему брачному ложу идти, то это два хозяина, которые были у тебя до меня.

Катерина выглядит так, словно хочет влепить мне пощечину за это. Ее щеки пылают, глаза пылают, но она сдерживается.

— Мы поговорим подробнее после того, как я покажу тебе, как управлять домом и чего я от тебя ожидаю, — говорю я ей холодно, как будто она не смотрит на меня так, будто предпочла бы увидеть мою голову, предложенную ей на блюде. — Но пока…

— У меня есть условие, — шипит Катерина, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Я же говорил тебе, что это не переговоры. — Я смотрю на нее, наполовину пораженный тем, что она все еще борется со мной. — Ты ничего не можешь сказать, что…

— Ты также сказал Луке, что не причинишь мне вреда. — Катерина почти плюется. — Я полагаю, это было условием нашего брака.

— Ничто из того, что я сказал до сих пор, не предполагает причинения тебе вреда каким-либо образом. — Я смотрю на нее с любопытством. — На что именно ты намекаешь?

Катерина пристально смотрит на меня.

— Что если ты затащишь меня в свою постель без моего разрешения, в то время как я активно говорю тебе, что не хочу тебя и не буду охотно трахаться, то это изнасилование. И я полагаю, что это само определение причинения вреда кому-либо. — Она холодно улыбается мне. — Хочешь, я скажу Луке, что ты насилуешь женщину, которую он тебе доверил?

Только усилием воли мне удается удержать свою челюсть от того, чтобы она не отвисла. В этот момент я понимаю, что Катерина не тот человек, с которым можно играть, и не тот, кого можно недооценивать.

Но что ей нужно понять, так это то, что я тоже.

Хотя она не ошибается. Если я затащу ее в свою постель, а она вернется к Луке с жалобами на изнасилование, это может разрушить тот бережный мир, который мы заключили, особенно если он примет ее сторону. Если бы ее отцом все еще был Дон, я бы ожидал, что он сам устроил бы ей выговор и отправил ее обратно ко мне с уроком о том, как вести себя как подобает настоящей жене. Но Лука по-прежнему непредсказуем, и у него слабость к нуждающимся женщинам. То, как он вел себя со своей собственной женой, является наглядным доказательством этого. Я совсем не уверен, что он снова не начнет кровопролитие из-за нее, и, хотя я не против войны, мои люди верят, что у нас мир. Некоторые из них довольны этим, некоторые предпочли бы продолжать разбивать головы и отрывать ногти, но есть немало таких, кто увидел бы, как Катерина возвращается к Луке и нарушает мир из-за моей слабости, моей неспособности держать свою жену в узде, моей неспособности сдержать свое слово. Это может подорвать все, над чем я так усердно работал. Не говоря уже о том, что у меня нет особого вкуса принуждать женщин. Возможно, подчинять своей воле, не больше, но принуждать ее, когда она ясно дала понять, что ее ответ нет, заставляет меня чувствовать себя больным. Я могу торговать плотью в течение дня, но у меня нет желания превращать свою жену в свою секс-рабыню.

— Что же тогда ты предлагаешь нам делать? Что за волнение? — Я выдыхаю, прищурив глаза. — Ты ставишь меня в неловкое положение, Катерина. Это недобросовестно. Ты вышла за меня замуж, чего ты ожидала, что произойдет? Что мы трахнемся один раз, чтобы все было легально, и тогда я больше никогда к тебе не прикоснусь? — Я вижу выражение, которое появляется на ее лице, прежде чем она успевает это остановить, и громко смеюсь. — Блядь, это то, что ты подумала. И здесь я думал, что твой предыдущий опыт научил тебя лучшему. — Я качаю головой. — Возможно, ваши итальянские джентльмены готовы терпеть холодную постель, но мужчины из Братвы ожидают, что у них будет тепло. Хотя, насколько я слышал, твой первый муж тоже этого не хотел.

— Прекрати говорить о нем, — шипит Катерина.

— Прекратите устраивать сцены, — возражаю я. — Персонал может видеть нас, и я гарантирую, что они смотрят. Это не то, что я здесь терплю. Так что, если тебе есть что мне сказать, говори. Или пойдем со мной внутрь, и я покажу тебе твой новый дом.

Губы Катерины сжимаются.

— Я понимаю, что тебе нужен сын, — медленно говорит она. — Но я не хочу снова спать с тобой, Виктор. Мы сделали это законным. Я предполагала, что от меня может потребоваться. Но есть другие способы зачатия. И я бы предпочла изучить их.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что она предлагает.

— Ты хочешь сделать ЭКО. — Я этого не ожидал. — Это, безусловно, креативное решение, но и дорогостоящее, что является моим первым аргументом против него.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет денег? — Катерина ухмыляется. — Я в это ни на секунду не поверю.

— Я говорю, что, по-моему, такие вещи лучше делать старомодным способом.

Она неэлегантно фыркает.

— Конечно, ты бы хотел. Ты мужчина. Ты хочешь этого. — Катерина складывает руки на груди, выражение ее лица по-прежнему упрямо вызывающее. — Я не вступала в этот брак вслепую, Виктор. Я знала, что от меня будут чего-то ожидать. Я думаю, ты мог бы проделать лучшую работу, заранее сообщив мне, что это такое, или дав знать Луке, чтобы он мог рассказать мне. Но опять же, ты, вероятно, не хотел, чтобы я знала все, с чем столкнулась. — Она вздыхает, выглядя почти такой же усталой, как я себя чувствую. — Я вышла за тебя замуж, и пути назад нет. У меня также нет желания заходить так далеко и разрушать мир между нашими семьями. Но я не буду ложиться в постель ночь за ночью с мужчиной, которого ненавижу.

— Ну и что? Ты просто получаешь то, что хочешь? — Я чувствую, как во мне поднимается упрямое негодование, воспоминание о похожих словах, слетевших с моих губ во время ссоры с покойной Катей. Я не хочу, чтобы мой новый брак с Катериной закончился таким же образом. Но я также не хочу начинать его, чтобы она чувствовала, что может требовать все, что захочет. Я управляю своим домашним хозяйством и намерен, чтобы так оно и оставалось.

— Мы оба получим то, что хотим. — Катерина вздыхает. — Я буду матерью твоим дочерям. Я буду заботиться о них, помогать Ольге с ними, делать все необходимое. Я буду носить твоего ребенка и буду хорошей матерью и для него тоже. Если у нас родится дочь, я выношу другого, пока не подарю тебе сына. Я буду матерью для всех твоих детей. Но я уже трахалась с одним мужчиной, который не смог быть мне хорошим мужем и никогда не собирался. Я не сделаю этого снова. Если это означает, что я нарушу свое слово и пойду к Луке, так тому и быть. Но я больше не приду к тебе в постель добровольно.

Я вижу, что она говорит серьезно. Я могу бушевать, кричать и показать ей, как она меня разозлила, но что-то глубоко внутри меня знает, что она не уступит. Стоит ли бороться с ней? Нужна ли победа в этой битве? Если я сдамся, по крайней мере сейчас, это будет означать, что я позволю ей выиграть первую настоящую битву между нами. Тихий голос в моей голове, каким бы нежеланным он ни был, шепчет, что она уже кое от чего отказалась, чтобы выйти за меня замуж ради мира. Возможно, настала моя очередь.

— Хорошо, — говорю я сердито, стиснув зубы. — Будь по-твоему. Я прослежу, чтобы встреча была назначена. Но я не буду тратить время. Чем раньше ты забеременеешь, тем лучше.

— Согласна, — говорит Катерина с натянутой улыбкой. — Мы входим?

КАТЕРИНА

Мое сердце бешено колотится, когда Виктор открывает мне дверь, чтобы я вошла в свой новый дом. Я не ожидала, что выиграю этот бой. Я даже не знала, что бы я на самом деле сделала, если бы он отказался отступать, если бы он приказал мне лечь с ним в постель. Действительно ли я пошла бы к Луке и угрожала хрупкому миру, чтобы спасти себя от того, чтобы снова переспать с Виктором? Смогла бы я жить с собой и всем кровопролитием, которое последовало бы, если бы я это сделала?

Теперь это не имеет значения, говорю я себе, заходя внутрь, потому что Виктор сдался. Мы сделаем ЭКО, и моя жизнь не будет такой, на какую я надеялась после смерти Франко, но я не буду проводить ночь за ночью в постели мужчины, которого, по крайней мере, презираю. Я люблю детей, я могу по-матерински ухаживать за его дочками. Мне понравится иметь собственных детей, и, надеюсь, мне не потребуется много времени, чтобы забеременеть. Если повезет, первым ребенком будет мальчик, и мне больше не придется терпеть Виктора. Мужчины в любой криминальной семье не известны как примерные отцы, и я сомневаюсь, что Виктор будет иметь какое-либо отношение к ребенку, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы научиться отцовскому бизнесу. В течение нескольких драгоценных лет мой ребенок будет полностью моим, а Виктор, скорее всего, будет лишь поверхностным присутствием в нашей жизни. По крайней мере, я на это надеюсь. Он уже был намного добрее со своими девочками, чем я ожидала. Мне кажется, он проявляет к ним некоторый интерес, когда начинает вести меня в основную часть дома. Но, может быть, это просто потому, что их мать мертва.

Я до сих пор не знаю, что случилось с первой женой Виктора. Я даже не знаю, как ее звали. Он не производит впечатления человека, который убил бы ее, но все это по-прежнему вызывает у меня беспокойство. Что, если она была неверна? Что, если он потерял терпение по отношению к ней? Что будет со мной, если я не буду действовать осторожно?

Виктор немногословен, когда показывает мне дом. Это вряд ли можно назвать гостеприимством, и любопытные взгляды, которые я ловлю от персонала, когда мы проходим мимо, тоже не помогают. Но сам дом прекрасен. Снаружи здание было каменным, с арочным дверным проемом и плющом, вьющимся по серому и белому камню, а внутри оно выдержано в том же старомодном, почти деревенском стиле, но с определенной элегантностью. На потолках имеются выступающие стропила из темного дерева, и повсюду дорогие ковры, покрывающие блестящие паркетные полы.

— В доме есть многое, о чем тебе какое-то время не нужно будет беспокоиться, — коротко говорит он, показывая мне главную гостиную. — Я не часто устраиваю вечеринки или ужины, но я ожидаю, что теперь, когда у меня есть жена, чего-то из этого будут ожидать от меня и, следовательно, от тебя. Но со временем тебе удастся исследовать весь дом самостоятельно.

Мебель в главной гостиной, которая огромна и увешана произведениями искусства, которые все выглядят дорого, с массивным каменным камином в центре, выглядит более уютно, чем я могла себе представить. Все это элегантно и дорого, не совсем подходит для детей. Темно-зеленый бархатный диван выглядит так, как будто я бы с удовольствием свернулась калачиком. Он глубокий и завален подушками, и я абсолютно уверена, судя по этому и остальной мебели, что Виктор обставлял это место не сам. Что заставляет меня задуматься, украшала ли его покойная жена? Действительно ли я живу в ее доме? И если да, то что я при этом чувствую?

Мне должно быть все равно. На самом деле это место никогда не предназначалось для того, чтобы чувствовать себя моим домом. Я здесь, потому что, в конце концов, это был мой единственный реальный выбор. Не по любви не для того, чтобы создать дом. Но часть меня печалится при этой мысли. Если у меня не может быть любви, разве у меня не должно быть хотя бы места, где я чувствую себя хорошо? Где я чувствую себя в безопасности?

Я выбрасываю эти мысли из головы, пока Виктор показывает мне остальную часть дома. Он проводит меня на быструю прогулку по кухне, где знакомит с Хелен, домашним поваром. Она достаточно приятная, хотя и дает понять, что не хочет видеть меня часто на кухне, “копошащийся”, как она выразилась. Он указывает на свой кабинет, в который демонстративно просит меня не заходить, и где находятся комнаты Аники и Елены. Здесь больше гостевых спален, чем даже в моем старом доме, а библиотека, которую я вижу с того момента, как мы входим, станет для меня настоящим убежищем. Это мечта: книжные полки от пола до потолка, камин и шезлонги. У меня замирает сердце, когда я слышу, как Виктор говорит, что ему нравится проводить там вечера. Я надеюсь, держаться как можно дальше от Виктора, не проводить вечера с ним в одной комнате.

— Ты будешь спать со мной в моей комнате, — говорит Виктор, и прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, он поднимает руку. — Если мы будем спать отдельно, пойдут сплетни. Мне лично придется иметь дело с неодобрением Ольги по поводу этой заминки в нашем новом браке, и тебе тоже. И поскольку ты будешь проводить с ней дома значительно больше времени, чем я, я предупреждаю тебя сейчас, неодобрение Ольги — вещь не из приятных.

— Ты говоришь так, как будто она тебе нравится. — Я смеюсь, когда говорю это, потому что в том, как он говорит о ней, есть определенная нежность. Это удивляет меня, потому что я действительно не думала, что Виктор может испытывать такую нежность к кому-либо, не говоря уже о пожилой экономке.

— Она очень помогла мне с Еленой и Аникой с тех пор, как умерла их мать, — говорит Виктор. — Она очень усердно работала, чтобы моими девочками не пренебрегали, в дополнение ко всему остальному, что она должна делать, чтобы поддерживать этот дом в рабочем состоянии. Теперь, когда ты здесь, я ожидаю, что ее нагрузка значительно уменьшится. И это начинается с того, что мы не вызываем ненужных сплетен среди слуг. Ты меня понимаешь?

Я хочу сразиться с ним за это. Больше всего на свете я хочу собственную комнату, место, где можно спать одной, чтобы не засыпать рядом с Виктором каждую ночь. Больше всего на свете я хочу тишины и покоя, чтобы меня оставили в покое. Но инстинктивно я знаю, что это не та битва, в которой я должна сражаться. Если я это сделаю, я рискую проиграть битву, которую я уже выиграла, ту, которая для меня важнее всего. Действительно ли имеет значение, если мне придется спать в постели Виктора, если мне не придется заниматься с ним сексом на самом деле?

— Отлично, — выдавливаю я. — Все, чтобы поддерживает мир, верно?

— Именно. — Виктор вежливо улыбается мне. — Вот мы и пришли.

Главная спальня, как и все остальное в доме, оформлена таким образом, что можно предположить, что Виктор к этому не приложил руки. Вся мебель из глубокого темного дерева, кровать с балдахином на четырех столбиках с бархатными подушечками и тяжелым темно-синим бархатным одеялом, а также стеганые, накрахмаленные белые накладки в тон простыням и бархатные подушки с защипами. Она выглядит как спальня из журнала, вплоть до кобальтового, серого и кремового ковра на полу рядом с ней и синих бархатных кресел рядом с камином.

— Ванная вон там, — говорит Виктор, кивая головой в сторону полуоткрытой двери. — Там есть ванна для купания, я уверен, тебе понравится. Если дверь будет закрыта, я обещаю, что не буду вторгаться.

Это самое доброе, что он сказал мне с тех пор, как мы вернулись домой, и я выдавила легкую улыбку.

— Спасибо, — тихо говорю я, бросая взгляд на дверь.

Правда в том, что я на самом деле не хочу ссориться со своим новым мужем. Я тоже хочу чего-то вроде мира. Но я также боюсь потерять себя в этом новом браке. Однажды я уже почти потеряла себя, с Франко. Я очень боюсь, что это повторится.

— Скоро подадут обед, — говорит Виктор. — Обычно меня нет дома, но сегодня я поужинаю с тобой и девочками. А потом… — он пожимает плечами. — Я полагаю, ты можешь занять свое время, как тебе нравится, до обеда. Завтра будет более нормальным. Полагаю, начало нормального.

Я осматриваю спальню, это новое пространство, которое я буду делить с ним. Здесь пока нет ни одной из моих вещей, завтра их все привезут из моего старого дома, но даже когда мои вещи будут здесь, я не ожидаю, что они окажут большое влияние на эту комнату. Я приношу одежду, несколько книг, украшения. Никакой мебели, никаких украшений. Эта комната никогда не будет казаться мне моей собственной. Однако я не могу позволить этому добраться до меня. Я заставляю себя не думать об этом, пока Виктор ведет меня показывать улицу, сады за домом, бассейн и оранжерею, и к тому времени, как он заканчивает оставшуюся часть экскурсии, наступает время обеда.

На обед очень вкусный запеченный лосось, свежий салат и хрустящий хлеб, и я впечатлена качеством приготовления Хелен. Я также впечатлена тем фактом, что Аника и Елена едят ту же еду, что и мы, только порциями детского размера. После того, как они уходят, я говорю об этом Виктору, пока я все еще сижу с ним за столом. Ни одна из девочек не разговаривала со мной во время обеда, хотя Елена смотрела на меня полуприкрытыми, застенчивыми глазами. Аника упорно игнорировала меня, что я могу уважать.

— Я всегда верил в то, что к детям нужно относиться как к взрослым, насколько это возможно, — говорит Виктор. — В этом доме не было стаканчиков для питья. Мы относились к ним как к способным с раннего возраста, поэтому они выросли вполне способными детьми. Это распространяется и на их пищевые привычки. Они научились наслаждаться настоящей, качественной едой, и Хелен усердно работает, чтобы убедиться, что все это хорошо приготовлено.

— Все было восхитительно, — соглашаюсь я. Затем я замолкаю, понимая, как мало я на самом деле знаю о двух детях, которым мне суждено стать матерью сейчас, кроме их имен. — Сколько им лет?

— Анике девять, а Елене семь, — говорит Виктор. — Аника, однако, довольно взрослая для своего возраста. Она та, с кем тебе, вероятно, будет сложнее всего. Она достаточно взрослая, чтобы помнить свою мать лучше, чем Елена.

— Как долго…? — Я замолкаю, беспокоясь, что могу расстроить его, спросив о его покойной жене, но у Виктора, кажется, улучшилось настроение после еды.

— Три года назад, — тихо говорит он. — Елена была еще очень маленькой. Аника, конечно, всего на два года старше, но это имеет значение. — Он делает паузу, избегая встречаться со мной взглядом. — Я знаю, что оба твоих родителя скончались. Возможно, ты сможешь нащупать связь через это.

Они мертвы из-за тебя и из-за Франко. Я не ожидаю внезапной горечи, которая поднимается, но она есть, обжигая заднюю стенку моего горла, как кислота. Мне вдруг захотелось быть где угодно, только не здесь с ним, за длинным обеденным столом, слишком большим для нас двоих и двух маленьких детей. Он чувствуется слишком близко, слишком сильно, сидит справа от меня, смотрит на меня так, как будто не понимает выражения моего лица. Как будто он понятия не имеет, что моя мать погибла из-за нападения на отель, которое было его ошибкой, частью его гамбита с ирландцами, чтобы свергнуть Луку. Что махинации моего отца, их борьба за Софию и настойчивое желание Луки жениться на ней привели к смерти моего отца. Что продолжающаяся война с Братвой стала причиной смерти отца Луки, а также родителей Софии и его матери. Из-за всего этого погибло так много родителей, и я до сих пор даже не знаю, почему умерла первая жена Виктора.

Я не собираюсь спрашивать прямо сейчас.

Вот почему ты это сделала, напоминаю я себе, пытаясь дышать. Чтобы больше не умирали родители. Чтобы больше такие дети, как София, не росли без своих отцов. Таким образом, матерям больше не придется в одиночку растить детей. Вот в чем причина.

— Я очень устала, — тихо говорю я, отодвигая свой стул. — Я бы хотела пойти прилечь, если ты оставишь меня ненадолго в покое.

— Все в порядке, — говорит Виктор, наконец поднимая на меня взгляд. — Я не буду тебе мешать.

Я устала. Но когда я захожу в спальню и плотно закрываю за собой дверь, я понятия не имею, как я собираюсь спать. Я захожу в ванную, плещу холодной водой на лицо, оглядываю это роскошное место, которое я теперь называю домом. Ванная комната великолепна, с полом из белой ячеистой плитки с подогревом и мраморными столешницами, огромной фарфоровой ванной и душевой кабиной с двумя насадками для душа. В окне растут эвкалипты, тянущиеся вдоль выложенной плиткой стены, и все прохладно и свежо, как в спа-салоне моего собственного дома.

Я просто хотела бы на самом деле расслабиться. Мне не привыкать к роскоши, как Софии. Я прожила в ней всю свою жизнь. Дом Виктора прекрасен, но это не меняет моего отношения ко всему этому, которое заключается в том, что я решительно не хочу здесь находиться.

Но, в конце концов, у меня нет выбора. Что сделано, то сделано.

Я переодеваюсь в штаны для йоги и свободную футболку и ложусь, но кровать кажущуюся незнакомой и непривычной, и я не могу устроиться поудобнее. В итоге я лежу на спине, смотрю в потолок и думаю о прошлой ночи, о Викторе и о том, как все отличалось от того, что я себе представляла, каково это будет спать рядом с ним сегодня ночью, зная, по крайней мере, что он не прикоснется ко мне. Но я все еще буду спать рядом с ним, вспоминая, как это было приятно, все еще униженная тем, что мне это понравилось. Зная, что он знает, что мне это понравилось. Что только усиливает мою решимость не допустить, чтобы это повторилось.

Это правильный выбор, я знаю, что это так. Прошлая ночь была хороша в том смысле, что могла бы стать опасной, если бы я позволила этому. Я не хочу, чтобы меня поймал другой мужчина, который в конце концов только причинит мне боль. Я не буду повторять одни и те же ошибки дважды.

КАТЕРИНА

Каким-то образом мне наконец удается заснуть. Мои сны, это беспорядочный хаос моей свадьбы и последующей ночи, когда я смотрю с балкона и заново переживаю тот момент, когда я представила, как падаю навстречу своей смерти, как просыпаюсь в поту в постели только для того, чтобы понять, что я все еще сплю, и все это повторяется снова. Когда я, наконец, просыпаюсь, я чувствую себя разбитой и ошеломленной, как будто я вообще плохо спала.

На улице все еще светло, но время на моем телефоне подсказывает мне, что приближается время обеда. Виктор оставил меня одну, как и обещал, но я не могу представить, что он будет вечно выходить из своей комнаты, когда мне захочется уединиться. Я чувствую себя липкой после дурных снов и беспокойного сна, поэтому решаю принять душ, прежде чем одеться к ужину.

Когда я захожу в душ, я вижу кое-что, что поражает меня.

В душе есть продукты, явно не предназначенные для Виктора: шампунь и кондиционер в бутылочках, явно предназначен для женщины, гель для душа с персиком и миндалем, пушистая мочалка, которой явно никогда не пользовались, совершенно новая бритва. Я мгновение смотрю на них, пытаясь разобраться. Они не могут принадлежать его покойной жене. Одно дело, когда дом, возможно, не ремонтировался с тех пор, как она жила здесь, но хранение ее туалетных принадлежностей указывало бы на уровень преданности, который у меня не возникло ощущения, что Виктор испытывает к ней. И они определенно не принадлежат Виктору. Помимо очевидной новизны некоторых предметов, я вижу и его вещи в душе рядом с ними. Что означает одно, они были приобретены для меня, чтобы я чувствовала себя здесь более комфортно, и я не знаю, как к этому относиться, как примирить это с немногословным, почти сердитым человеком, с которым я сегодня уже дважды спорила.

Вероятно, он просто отправил кого-то купить вещи, говорю я себе, потянувшись за гелем для душа. Но даже если это правда, ему все равно пришлось послать кого-то за ними. Он все равно должен был попросить об этом. Это означает, что часть его, какой бы маленькой она ни была, беспокоится обо мне и моем состоянии. Моем комфорте.

Этого недостаточно. Это моя первая мысль, и это не так. Это не может компенсировать всего, что он и Братва сделали, всего, что они отняли у меня, всего, что они представляют. Это не может компенсировать тот факт, что я не хотела выходить за него замуж, что здесь нет любви, что этот дом не может и никогда не будет казаться моим, но это очень маленькая деталь, которая говорит мне, что у человека, за которого я вышла замуж, есть другая сторона. И это, на самом деле, заставляет меня чувствовать себя немного лучше.

Я задерживаюсь в душе, мою волосы и скребу до тех пор, пока снова не почувствую себя чистой и свеженькой. Я надеваю последний наряд, который взяла с собой, те же джинсы и шелковую блузку без рукавов, добавляю браслет с бриллиантами и серьги-гвоздики, которые унаследовала от своей матери. Я быстро заплетаю мокрые волосы, так как фена здесь еще нет, и когда я заглядываю под раковину, там ничего не обнаруживается. Думаю, это не то, что планировал Виктор.

Когда я смотрю на свою левую руку, то поражаюсь простому тонкому золотому ободку. Он полностью отличается от Франко, который подарил мне огромный бриллиант на нашу помолвку. Но я могу оценить отсутствие притворства. Виктор знает, что между нами нет романа, нет любви. Он мог бы пойти навстречу, купить мне огромное кольцо, которое могло бы мне понравиться, а могло и не понравиться, сделать мне показное предложение, но ничто из этого не изменило бы того, что есть на самом деле, и он это знает. Простое кольцо — это доказательство. Вот если бы только он мог быть таким же прагматичным во всем в наших отношениях, включая секс, и прибывание в разных спальнях.

Я знаю, мне нужно надеяться, что ЭКО сработает быстро. Если этого не произойдет, у Виктора будет все необходимое, чтобы предложить мне забеременеть, как он выразился, старомодным способом, и я знаю, что ему понравится это оправдание. Чем раньше я забеременею, тем лучше.

Как только я заканчиваю одеваться, раздается стук в дверь.

— Войдите, — зову я, полностью осознавая, как странно говорить это в этой комнате, которая даже не кажется моей.

Дверь открывается, и входит Виктор, его взгляд скользит по мне.

— Ты выглядишь очень мило, — говорит он уклончиво, но я вижу вспышку желания в его взгляде.

— Я не была уверена, как ты оденешься к ужину, — тихо говорю я, внезапно чувствуя себя неловко. — Но это все, что я взяла с собой, пока завтра не привезут мои вещи. Я не… ну, я не ожидала, что мы действительно будем есть вместе.

Виктор ухмыляется.

— Ты думала, я буду держать тебя на цепи в подвале, пока мне не понадобятся твои услуги в моей постели?

Я краснею от этого.

— Нет, — огрызаюсь я, мой голос звучит более резко, чем раньше. — Я просто не ожидала семейных ужинов за общим столом. Ты прости меня, если истории, которые я слышала о Братве, не соответствуют этому.

— Ну. — Виктор улыбается, и я вижу маленькие морщинки в уголках его глаз, выдающие его возраст. — Ты обнаружишь, что я более домашний человек, чем большинство. Скоро подадут ужин, не хочешь ли присоединиться?

На самом деле это не вопрос, но я киваю, следуя за ним в столовую. Как только мы усаживаемся, одна из сотрудниц, кажется, девушка по имени Бьянка начинает сервировать ужин, ставя перед каждым из нас тарелки с летним салатом и холодным гаспачо. Я бы подумала, что Аника и Елена отказались бы от гаспачо из огурцов, но Елена просто весело говорит:

— Зеленый! Мой любимый! — И принимается за еду. Аника опускает ложку, но не говорит ни слова.

— Чем девочки вы сегодня занимались? — Спрашивает Виктор, и Аника, наконец, заговаривает, рассказывая ему об исследованиях в саду и истории, которую она читает о девушке, которая делает именно это. Она не смотрит на меня, когда говорит, по-видимому, притворяясь, что меня здесь нет, но я действительно не возражаю. Это дает мне возможность понаблюдать за ней и ее отцом, и что меня удивляет, так это то, как внимательно он, кажется, действительно слушает, и ее, и Елену, когда Елена начинает рассказывать ему, немного тихо, о своем кукольном домике и о том, чем сегодня занимались его обитатели.

Как и предметы в душе, это дает мне представление о другой стороне Виктора. Он не тот человек, которого я ожидала бы увидеть внимательно слушающим подробности исследований сада и кукольных драм. Тем не менее, он впитывает каждое слово, едва замечая, когда Бьянка приносит следующее блюдо — нарезанное жаркое, морковь и картофель, удивительно американское блюдо.

— Что? — Спрашивает Виктор, слегка фыркая, когда видит выражение моего лица. — Ты думала, здесь только строганина и борщ? Я люблю хорошее воскресное жаркое так же, как и все остальные.

— Она глупая, — внезапно говорит Аника, глядя на меня. — Я уже это поняла.

— Аника! — Голос Виктора становится глубже, когда он поворачивается к своей дочери. — Извинись перед Катериной. Прямо сейчас. Мы так не разговариваем ни с кем за нашим столом, и уж точно не с ней. Ты помнишь, что я сказал об уважении?

— Почему я должна? — Аника выпячивает подбородок. — Она глупая. Она даже не знает, какую еду мы любим.

— Аника. — В голосе Виктора отчетливо слышится предупреждение. — Иди в свою комнату.

— Но я голодна, — скулит она, глядя на меня обвиняюще, как будто это моя вина. Но я вижу в этом взгляде шанс, по крайней мере, попытаться наладить с ней отношения. И я больше всего хочу добиться прогресса с ней и ее сестрой, а не с Виктором.

— Виктор, — мягко говорю я, протягивая руку, чтобы коснуться его руки. Я внезапно вспоминаю, как моя мать делала то же самое с моим отцом, протягивая руку через обеденный стол, чтобы коснуться его руки, успокаивая, извиняясь, умоляя. Впервые, в большей степени, чем на свадьбе или в течение последующей ночи, я чувствую, что я на самом деле жена Виктора. — Виктор, все в порядке. Это трудно для всех. Я знаю, Аника не хотела показаться грубой. Она просто приспосабливается.

Виктор выдыхает, и Аника настороженно смотрит на меня. Я могу сказать, что она с подозрением относится к моим мотивам, и, честно говоря, если уж на то пошло, это заставляет ее мне нравиться. Она умный ребенок, и в этом мире это послужит ей лучше, чем невинность.

— Ты можешь закончить свой ужин, — смягчается Виктор. — Но тебе все равно нужно извиниться перед Катериной за то, что ты так с ней разговариваешь.

— Извините, — бормочет Аника, накалывая морковь вилкой. В лучшем случае, это наполовину извинение, но Виктор пропускает это мимо ушей, возвращая свое внимание к собственной тарелке.

— Все в порядке, — мягко говорю я, наблюдая за девочками с другого конца стола, пока я ковыряюсь в своей еде. На самом деле я не голодна. Стресс сегодняшнего дня полностью отбил у меня аппетит. Но я не хочу, чтобы девочки видели, как я не ем, я часто видела, как это делала моя собственная мать, поэтому я проглатываю еду, кусочек за кусочком. Это вкусно. Повар Виктора отлично готовит.

После ужина мы с Виктором оказываемся в гостиной, где он садится вместе с Аникой за головоломку. Там есть еще один причудливый кукольный домик для Елены. После минутного колебания я сажусь рядом с ней, прося ее показать мне, что происходит там у нее.

— Ну, — говорит она своим тихим голоском, — это родители. — Она показывает мне высокую темноволосую куклу и хорошенькую блондинистую куклу в маскарадном костюме. — Они собираются на бал. Они влюблены и хотят пойти танцевать.

— По-моему, это звучит совершенно разумно. — Я наблюдаю, как Елена выбирает наряд для куклы-блондинки, объясняя мне, почему тот, который она выбрала, правильный, а затем следую за тем, как она ведет кукол на бал перед домом, кружа их по кругу, пока они танцуют.

— Как зовут куклу? — Спрашиваю я, наблюдая за ней. Она потеплела ко мне быстрее, чем Аника, что вселяет в меня надежду. Если бы обе девочки ненавидели меня, я была бы более склонна чувствовать безнадежность ситуации, но я могу справиться с упрямством Аники. Надеюсь, мы сможем вовремя заключить перемирие, и если мне не придется сражаться с обеими девочками сразу, это сделает все намного проще.

— Это, конечно, Виктор, — говорит Елена, глядя на меня с удивлением. — Как мой папа.

— Конечно. — Кукла на самом деле ничем не похожа на Виктора, кроме темных волос. Тем не менее, я могу оценить ее способность притворяться. — А кукла-леди?

Елена поджимает губы, нервно глядя на меня из-под ресниц, как будто боится, что я могу рассердиться. — Это Катя, — тихо говорит она. — Как моя мама.

— О. — Я смотрю на блондинистую куклу. — Ну, я уверена, что ты очень по ней скучаешь. Это помога ...

— О. — Я смотрю на блондинистую куклу. — Ну, я уверена, что ты очень по ней скучаешь. Это помогает тебе чувствовать себя ближе к ней?

Елена пожимает плечами.

— Иногда. Иногда мне просто становится грустно. Тогда я убираю ее и играю с другими своими игрушками.

— Ты очень умная девочка. — На самом деле я удивлена, что она справляется с этим так хорошо. Ведение дел и отношений в доме Виктора не такое неблагополучное, как я могла себе представить. Я также удивлена тем, насколько он внимателен со своими дочками. Я не сомневаюсь, что мой отец любил меня, возможно, так, как вы любите очень дорогую скаковую лошадь или произведение искусства, в которое позже сможете вложить деньги. Его бы никогда не застукали за разгадыванием головоломок со мной за кофейным столиком или слушанием саг о моих куклах. После ужина он всегда шел прямо в свой кабинет, если вообще добирался домой к ужину. Моя мать лучше умела проявлять любовь, но ее любовь проявлялась скорее в подготовке меня к жизни, которая у меня однажды будет; всевозможные уроки, обучение ведению домашнего хозяйства, подготовка меня к тому факту, что моя личная жизнь не будет похожа на жизнь некоторых моих друзей. Она поощряла меня заводить друзей с другими девушками, которые вели бы похожий образ жизни, но это было трудно. Никто другой не был дочерью Витто Росси. Ни у кого другого не было такого груза на плечах с самого рождения.

Мой отец сказал бы, что вес — ничто по сравнению с ответственностью за управление его ветвью семьи. Но он, возможно, не понял бы. Он не мог понять, каково это, будучи молодой девушкой, подростком и все еще оставаясь женщиной, знать, что я, скорее всего, никогда не влюблюсь. Никогда не узнаю, на что похоже равноправное партнерство в браке. Никогда не попаду в сказку и даже не мечтаю об этом. Никогда не смогу стремиться к собственной карьере. В то время как другие девушки проходили стажировку в колледже и налаживали связи, я просто получала свои оценки, зная, что всего лишь откладываю неизбежный день, когда мне никогда не удастся воспользоваться ничем из этого.

— Мистер Андреев? — Я слышу голос Ольги с порога и вижу, как она снисходительно улыбается обеим девочкам, прежде чем продолжить. — Я пришла забрать девочек, чтобы они приняли ванну и отправились спать. Я уверена, что миссис Андреева еще не совсем справилась с этой задачей.

Мой первый инстинкт — обидеться, но в ее тоне нет ничего, что указывало бы на то, что она именно это и имеет в виду. Во всяком случае, она смотрит на меня по-доброму, когда приходит забрать Елену, которая протестует против того, чтобы ложиться спать. Я тоже хочу выразить протест, потому что я совсем не готова лечь в постель с Виктором, даже если все, что мы будем делать, это спать. Но протесты ни к чему хорошему не приведут. Виктор уже очень ясно дал понять, что он думает о том, что я сплю в другой спальне. Хотя я и не думала, что он окажется из тех людей, которых так сильно волнуют сплетни, в течение моего первого дня здесь мне становится все более и более ясно, что он, похоже, человек, который ценит домашний покой. Это действительно странно, учитывая все истории, которые я слышала о Братве.

Я не могу не задаться вопросом, будет ли, несмотря на предварительное перемирие, к которому мы пришли во время нашей ссоры ранее, он все еще пытаться прикоснуться ко мне. У меня с собой всего одна смена ночного белья: шелковые светло-голубые пижамные шорты и майка. Даже это кажется слишком откровенным, учитывая, что я ничего так не хочу, как чтобы мой новый муж держал свои руки подальше от меня. Я мельком смотрю на себя в зеркало и вижу край синего шелка, облегающий мои бедра, майку, прижатую к тонкой талии, мои соски, выступающие из легкой ткани. Это вряд ли можно назвать нижним бельем, но, глядя на себя в зеркало с распущенными по плечам волосами и обнаженными руками, ногами и верхней частью груди, это внезапно кажется слишком сексуальным. Но это все, что у меня есть, и быть голой было бы еще хуже, поэтому я просто сосредотачиваюсь на том, чтобы быстро ополоснуть лицо водой и почистить зубы, успевая скользнуть в постель и крепко зажмурить глаза, прежде чем Виктор войдет в комнату.

— Я знаю, что ты не спишь, — говорит он своим глубоким, рокочущим голосом, открывая ящик комода. — Но не волнуйся, Катерина. Ты можешь подумать, что я грубиян, но я человек слова. Я не прикоснусь к тебе, и завтра сделаю запись на прием в отличную клинику.

Я медленно выдыхаю, приоткрываю один глаз и вижу, как он направляется к ванной. В том, чтобы делить ванную комнату, есть какая-то интимность, которую я не чувствую готовой делить с Виктором, но у меня нет выбора. Я думаю о том, как он видит мои вещи на прилавке, средства по уходу за кожей и брызги воды, оставшиеся после того, как я умыла лицо, как он стоит там, где я была несколько минут назад, и сам чистит зубы. Вчера утром этот человек был мне незнаком, а теперь мы делимся ночной рутиной.

Теперь я мачеха для его детей. Если рассуждать об этом в самых простых терминах, это смешно. Мне это не кажется совершенно диковинным только потому, что я была воспитана в убеждении, что это нормально, знала, что это будет моим будущим, но любому другому это показалось бы шоу ужасов. Я просто знаю, что сейчас есть гораздо более ужасные вещи.

Виктор едва смотрит на меня, когда включает прикроватную лампу, забираясь в постель. К своему удивлению, я вижу, что у него в руках очки для чтения и роман с названием на русском. Я не могу скрыть выражение своего лица, когда он проскальзывает в постель в пижаме и очках, открывая свою книгу на том месте, где он ее пометил.

Виктор Андреев, террор итальянской мафии, русская братва, человек, который, как я знаю из того, что слышала, наводит страх на людей по всей этой стране, а также в Европе, сидит рядом со мной в постели в очках, водруженных на нос, и читает русский роман. Я не могу до конца поверить своим глазам.

Он прищуривается, когда замечает мое лицо.

— Я люблю читать перед сном, — коротко говорит он. — Это успокаивает мой разум. Так что можешь перестать смотреть на меня, как на экспонат в зоопарке. Ты никогда раньше не видела, чтобы мужчина читал?

— Конечно, видела, — выдавливаю я, все еще глядя на него. — Я просто…

— Что ты думала я делаю, чтобы расслабиться ночью? Убиваю нескольких человек в саду за домом и оставляю их тела садовнику, чтобы тот похоронил их, прежде чем заползти в постель? — Его рот дергается, и я понимаю, что он шутит. — Я сжимаю челюсти, внезапно разозлившись. Мне не нравится, когда надо мной издеваются. Франко часто издевался надо мной, и даже если его шутки были намного более жестокими, я не собираюсь становиться объектом юмора другого мужа.

— Ты знаешь, это не то, что я подумала. Но наслаждайся своей книгой, — огрызаюсь я. — Я собираюсь спать.

— Поступай как знаешь. — Виктор пожимает плечами, отводя от меня взгляд, как будто для него действительно так или иначе не имеет значения, что я делаю. Это тоже почему-то задевает.

Я должна быть рада, что Виктору все равно. Чем меньше его волнует то, что я делаю, тем больше свободы у меня будет. Но что-то в его беспечности почти ранит. Как будто я для него совершенно несущественна. Кем я и стану, как только подарю ему сына.

Я сосредотачиваюсь на этом, на том, какой могла бы быть моя жизнь, воспитывая моего сына и дочерей Виктора при минимальном участии с его стороны в моей повседневной жизни. Это не та свобода, на которую я надеялась, но это уже что-то. Это будет свобода от беспокойства о том, что он затащит меня в свою постель, свобода от его мнений и настроений, которых, я уверена, у него будет предостаточно. Возможно, когда-то я мечтала сделать в своей жизни нечто большее, чем просто быть матерью, но это, по крайней мере, доставит мне удовольствие. И если я решу, что хочу еще одного ребенка, то после того, как я рожу ему нужного сына, ЭКО обычно дает более одного эмбриона. Мне не придется ложиться с ним в постель даже для этого. По ходу сделки Виктор, возможно, получит свое, но я думаю, что могла бы сделать довольно хорошее и для себя.

Эта мысль, по крайней мере, гарантирует, что я смогу заснуть.

ВИКТОР

Моя новая жена оказывается невыносимой во всех отношениях, кроме того, какой я хотел бы ее видеть. Я просыпаюсь после далеко не спокойного сна, не привыкший к тому, что кто-то снова находится в моей постели после трех лет сна в одиночестве. Катерина не из тех, кто беспокойно спит, но любое легкое движение, казалось, будило меня так, как будто она встряхнула всю кровать. В какой-то момент я просто некоторое время лежал без сна, наблюдая, как она в лунном свете сияет сквозь занавески спальни.

Я не мог бы выбрать более красивую невесту. Я знал, что она прелестна, но почему-то, увидев ее воочию, кажется, стираются воспоминания обо всех других женщинах, которых я когда-либо считал красивыми. Все в ней, даже в ее наглядной худобе, является совершенством. Когда я лежал там, я поймал себя на желании протянуть руку и коснуться ее лица, убрать завиток темных волос с ее щеки, провести пальцем по ее соску под тонкой тканью ее топа. Конечно, я ничего из этого не сделал. Я обещал ей, что даже пальцем ее не трону, а я, как уже сказал, человек слова. Вместо этого я лежал с твердым и пульсирующим членом, проклиная тот факт, что не мог просто перевернуться и взять свою новую жену. В тот момент я начал сожалеть, что отклонил ее просьбу о выделении отдельной спальни.

Держать свои руки подальше от нее было бы намного проще, если бы она была где-то в другом месте, а не спала рядом со мной каждую ночь. Но я дал обещание, и я сдержу его, пока у меня не появится причина поступить иначе. Например, я согласился попробовать ЭКО. Я не обещал, сколько неудачных месяцев я позволю этому продолжаться, прежде чем настоять на том, чтобы мы попробовали более естественный способ. И, глядя на Катерину, лежащую рядом со мной, ее грудь слегка поднимается и опускается во сне, у меня возникает отчетливое ощущение, что я не протяну много месяцев, прежде чем начну всеми способами настаивать на ее возвращении в мою постель.

Я намеревался вступить в брак по расчету, а не по обету безбрачия. Я никогда не был мужчиной, предназначенным для монашества. Я могу сдерживать свои желания, но я не предпочитаю этого. Зачем, когда деньги и власть означают, что я могу удовлетворить почти любое желание, которое у меня только может возникнуть?

Эта сила купила мне жену. Но, по-видимому, это не пугает Катерину настолько, чтобы заставить ее раздвинуть передо мной ноги после первой ночи. И хотя я должен был бы счесть это оскорбительным, вместо этого это возбуждает. Я не думаю, что какая-либо женщина когда-либо говорила мне нет. Я никогда не принуждал женщину, но меня никогда не ставили в положение, когда это было необходимо. Только Катерина когда-либо смотрела мне прямо в глаза и говорила, что добровольно не ляжет в мою кровать. И это само по себе заставило меня хотеть ее с отчаянием, которого я никогда раньше не испытывал ни к одной другой женщине. Именно поэтому я в душе, моя рука обхватывает мой член, в то время как моя новая жена мирно спит в нашей спальне сразу за дверью.

Одной мысли о нашей единственной ночи вместе достаточно, чтобы я встал как камень, почти болезненно. Размышлений обо всем, чего мы не сделали, обо всем, что мы все еще могли бы сделать, если бы она, черт возьми, просто сдалась, достаточно, чтобы я оказался на грани оргазма за считанные секунды. Я планировал сделать с ней так много вещей после первой ночи, от выяснения, насколько хорошо она может сосать член, до того, как возьму ее за тугую попку и покажу ей, какое удовольствие получаю от этого, что бы ей ни говорили. Даже после того, как она высказала свое недовольство тем, что мы женаты, я был возбужден идеей подчинить ее своей воле, заставить ее испытать удовольствие настолько сильное, что она будет умолять о моем члене перед нашей первой годовщиной. Но я не ожидал, что она воспользуется картой, которая у нее была, и теперь у меня нет выбора, кроме как позволить ей командовать. По крайней мере, на данный момент.

Я провожу рукой по всей длине своего члена и снова возвращаюсь вверх, представляя, что это ее рука, ее рот, ее киска. В ней было так хорошо, когда я трахал ее, горячо и туго, и она сжималась вокруг меня, когда кончала, как будто хотела выдоить каждую унцию спермы из моего члена. Тот факт, что она кончила вопреки себе, что ее тело не смогло устоять перед наслаждением от моего толстого члена, независимо от того, был он присоединен к мужчине, которого, как она утверждала, презирала, или нет, сделал мой оргазм еще лучше.

Принцесса думает, что вышла замуж за монстра, вместо того чтобы спастись от него, ошеломленно думаю я, поглаживая себя, представляя маленькие упругие груди Катерины и то, как бы я хотел разрисовать их своей спермой. У нее в голове нелепое представление обо мне, о жестоком человеке по отношению ко всем окружающим, проливающем кровь по прихоти, не задумываясь. Я был жестоким, хотя я никогда ничего не делаю по прихоти. Но я бы никогда не причинил вреда своей семье. И Катерина, нравится ей это сейчас или нет, является частью этой семьи. Моя жена. Моя женщина.

— Блядь. — Я ругаюсь себе под нос, дергаясь быстрее. У меня нет времени все утро торчать в душе, а Катерина, скорее всего, проснется в любой момент. Мне нужно кончить, и я опускаю кулак на свой член, сдерживая стон удовольствия, когда я снова вспоминаю тугую киску Катерины и то, как ее жар охватывал каждый дюйм моей длины, когда я трахал ее в нашу брачную ночь, красиво и медленно, длинными движениями, которые позволяли мне чувствовать каждый дюйм ее тела. — О, черт, черт…

Я сжимаю челюсть, когда толкаю бедра вперед, первая струя моей спермы бьет в канализацию, мой член набухает и пульсирует в моей руке, мои бедра подергиваются от потребности трахнуть кого-нибудь, кого угодно. Прямо сейчас, к сожалению, это мой кулак.

Я бы все отдал, чтобы вместо этого оказаться внутри Катерины.

К тому времени, как я заканчиваю, я задыхаюсь, мой член обвисает в кулаке, и я стискиваю зубы от разочарования. Мне придется отказывать себе даже в этом в течение нескольких дней перед нашими встречами в клинике, и почему-то это похоже на добавление оскорбления к травме. Я не могу трахнуть свою жену, и я даже не могу дрочить, думая о ней, пока не наступит подходящее время.

Она буквально держит меня за яйца.

* * *

Однако на следующие несколько дней до нашей первой встречи между нами установился предварительный мир. Я оставил ее на попечение Ольги, а сам вернулся на работу на следующий день после того, как привез ее домой, и к тому времени, когда я вернулся тем вечером, я обнаружил, что наша спальня и ванная были забиты ее вещами. Я увидел неуверенность на ее лице, когда вошел в тот вечер, как будто меня могли расстроить платья в шкафу и новые книги на полках, тампоны под раковиной и средства для волос в ванной, но я нашел это странно успокаивающим. Хотя я бы никогда не сказал ей этого вслух. В течение трех лет в оформлении главной спальни сохранялись женственные штрихи, присущие Кате, но ни одной из ее вещей, из-за чего каждый раз, когда я входил, создавалось ощущение, что в комнате чего-то не хватает. Теперь кажется, что пустое место в наборе было заполнено.

Я лидер Братвы, человек власти. Мне никогда не предназначалось быть холостяком, и я никогда не собирался им быть. Иметь жену в моей постели и в моем доме, естественный порядок вещей, и вместо того, чтобы испытывать отвращение при виде женских вещей в моих личных комнатах, я чувствую себя, странным образом, умиротворенным. Как будто в мире снова все в порядке.

Если бы только моя жена тоже была такой.

— Я записался на прием в клинику, — сказал я ей этим вечером. — Во второй половине дня, через пару дней.

— Хорошо, — это все, что она сказала в ответ, отворачиваясь от меня и выключая свет.

По крайней мере, это облегчение, что она не борется с идеей выносить моего ребенка. Это было бы войной между нами. Я готов пойти на жертвы, чтобы сохранить мир в моем собственном доме и с итальянцами и ирландцами, но на некоторые жертвы пойти невозможно. Мне нужен наследник, и целью Катерины всегда было обеспечить меня им.

Ольга оказывается отличным источником информации о том, как обстоят дела, когда меня не бывает дома в те первые несколько дней, встречая меня, когда я вхожу в дверь впереди моей жены и детей. Катерина всегда рядом, выглядит элегантной и собранной, ее лицо непроницаемо. Единственный раз, когда я вижу ее улыбку, это когда я общаюсь с детьми или когда я мельком вижу ее с ними. В этом я тоже нахожу облегчение. Если она может быть хорошей матерью моим девочкам и подарит мне сына, то все остальное в браке я готов списать как потерю. Но Ольга быстро доносит на нее, когда считает, что Катерина проводит слишком много времени в своей комнате, или дает мне понять, что Аника по-прежнему ее не любит и нисколько к ней не потеплела.

— Я говорила тебе, что приводить итальянку в дом нехорошо, — бормочет она, когда я прихожу домой двумя ночами позже, искоса поглядывая на Катерину, которая стоит немного поодаль и наблюдает за девочками, а не за кем-либо из нас. — Анике, возможно, больше понравилась бы хорошая русская женщина. Блондинка, как ее мать.

— Анике придется научиться приспосабливаться, как и всем нам, — строго говорю я Ольге. — И чем быстрее ты отнесешься к Катерине так, как подобает той, кто она есть в этом доме… моей жене, тем скорее Аника придет в себя.

— Я добра к ней, — говорит Ольга, поджимая губы. — Я не сказала этой женщине ни одного дурного слова.

— Мне достаточно того, как ты говоришь о ней. — Я бросаю на нее взгляд, хотя и не сердитый. — Твое отношение бросается в глаза, Ольга. Когда ты ее примешь, девочки последуют твоему примеру. Им нужно видеть уважение с твоей стороны, они тебя очень любят.

— И я люблю их. — Ольга бросает взгляд на Катерину и двух девочек. — Елена действительно прониклась к ней симпатией, — признается она. — Я думаю, разница в возрасте многое меняет. Аника всегда была ближе к своей матери. А Елена помнит меньше.

— Тогда, надеюсь, Аника научится у своей младшей сестры. — Я делаю шаг вперед, приветствуя Катерину поцелуем в щеку, а затем наклоняюсь, чтобы поприветствовать обеих своих дочерей.

Моя новая жена замечательно умеет притворяться перед персоналом, что все хорошо, сохраняя свою холодность по отношению ко мне на то время, когда мы одни. Но я ловлю взгляды, которые она время от времени бросает на меня, любопытные взгляды, то, как ее взгляд задерживается на моем лице или теле всего на мгновение, и я знаю, что она вспоминает то короткое время во время нашей брачной ночи, когда мы оба потеряли контроль.

Теперь мне еще сложнее сохранять этот контроль.

Утро в день нашей встречи я провожу в своем кабинете, работая над бухгалтерскими книгами из дома и обедая в своем офисе. Когда я наконец выхожу вовремя, чтобы попросить водителя отвезти нас в город, я нахожу Катерину, уже ожидающую в гостиной, безупречно одетую в темно-красное платье-футляр с черным кожаным поясом и кожаные остроносые туфли-лодочки. Ее волосы заколоты сзади бриллиантовой заколкой, которая сочетается с бриллиантовыми солитерами в ушах и на шее и теннисным браслетом на запястье. Она прекрасно выглядит в бриллиантах, и мне интересно, где она их приобрела. Она не похожа на женщину, которая хранит подарки от бывшего мужа, которого ненавидела.

— Я вижу, ты готова к работе. — Натянуто улыбаюсь ей, входя в комнату. — Ты очень пунктуальна, моя дорогая.

— Я думала, тебе не нравится, когда тебя заставляют ждать. — Улыбка Катерины такая же ледяная, ее голос отрывистый. — Поэтому я позаботилась о том, чтобы прийти вовремя.

— И вдумчивая тоже. Какую прекрасную невесту я выбрал. — Когда мы идем к двери, я предлагаю ей руку, проводя пальцами по браслету, когда открываю перед ней дверь. — Не припомню, чтобы я дарил тебе что-то столь же красивое, как это.

— Ты этого не делал. — Катерина натянуто улыбается мне, выходя из двери и направляясь к машине. — Ревнуешь?

Без слуг, которые могут услышать, ее язык такой же колючий, как всегда. Я мог придумать ему несколько других применений. Если бы только… Тот факт, что я везу свою жену в клинику, чтобы кто-то другой оплодотворил ее спермой, которую я мог бы так легко, и с радостью дать ей сам, с каждой минутой кажется все более оскорбительным. Когда я ложусь рядом с ней, я не могу не надеяться, что каждый потраченный мной цент будет потрачен впустую хотя бы для того, чтобы я мог наслаждаться наполнением ее своей спермой через несколько месяцев без чувства вины.

— Нет. Но мне любопытно. Подарки Франко?

Катерина открывает рот, как будто собираясь ответить, но ее плечи немного опускаются, и она глубоко вздыхает.

— Украшения принадлежали моей матери, — устало говорит она. — У меня есть приличное количество украшений от нее.

По ее тону я слышу все, что скрывается за этими словами, которые она не произносит, например, что ее мать умерла из-за действий ее бывшего мужа, из-за моих действий, и из-за стольких других вещей. Что она не хочет и не нуждается в подарках от меня, у нее есть свои вещи. Хорошо, сердито думаю я про себя, глядя на ее элегантный профиль, когда она выглядывает из окна машины. В любом случае, я не собирался дарить ей украшения.

— Спасибо, что договорился о встрече, — тихо говорит Катерина, по-прежнему не глядя на меня, и я задаюсь вопросом, не пытается ли она таким образом остановить ссору до того, как она действительно начнется. — Я знаю, ты бы предпочел сделать это по-другому.

Это мягко сказано.

— Я думал, католики считают ЭКО грехом, — коротко говорю я, все еще раздраженный.

— Я схожу на исповедь, — язвит она, ее губы подергиваются. — Кроме того, меня трудно назвать набожной. Я ходила только при крайней необходимости в течение длительного времени.

— Я тоже, — признаю я. — Церковь не совсем то место, где я чувствую себя комфортно в эти дни. А исповедь еще меньше.

Интересно, спросит ли она об этом, о том, какие грехи я совершил, из-за которых внутри церкви мне становится неуютно тепло, но она этого не делает. Она просто продолжает смотреть в окно, ее руки чопорно сложены на коленях.

Клиника — это все, чего можно было ожидать от шикарной клиники фертильности в центре Манхэттена, где пары, несомненно, тратят тысячи и тысячи долларов на попытки завести собственного ребенка. Здесь много просторных окон и зеленых растений, мягкой розовой мебели и успокаивающей музыки, играющей из динамиков наверху. Катерина хранит абсолютное молчание, пока мы не зарегистрируемся, а затем она просто дает администратору информацию, которую она запрашивает, и идет искать место.

После того, как я увидел ее вспыльчивую сторону в наш первый день вместе, ее спокойное молчание почти нервирует. Она остается такой, бледной и с плотно сжатыми губами, всю дорогу, пока нас разлучают на осмотры, а затем, когда мы встречаемся в кабинете врача, темноволосый мужчина, который выглядит на несколько лет старше меня. Он смотрит на меня настороженно, и я понимаю, что у него есть некоторое представление о том, кто я такой. Я всегда чувствую этот проблеск страха, заряд в воздухе, когда кто-то знает меня. Когда они знают, что меня нужно бояться. Знание того, через что прошла наша семья, чтобы дойти до этого момента, чтобы вызвать такого рода страх и уважение, означает, что эта реакция неизменно вызывает во мне почти возбуждающий прилив энергии каждый раз.

Он, нахмурившись, пролистывает наши диаграммы, а затем поднимает взгляд на нас.

— Мистер и миссис Андреевы, я должен сказать, это необычно. Ничто не указывает на то, что у вас вообще возникли бы какие-либо проблемы с естественным зачатием. Как долго вы пытаетесь?

Я чувствую, как Катерина вздрагивает рядом со мной.

— Мы этого не делали, — тихо говорит она. — Мы поженились неделю назад, и у нас был один половой акт.

Половой акт. Это почти заставляет меня хотеть рассмеяться. Это слишком клиническое слово, слишком холодное для того, что произошло между нами той ночью, для того, как Катерина дрожала, когда оргазм охватил ее тело, каково было входить в нее и чувствовать, как она сжимается вокруг меня, ее жар был таким сильным, что казалось, будто он обжигает мой член… нет, половой акт — это не тот термин, который я бы использовал.

Доктор хмурится еще сильнее.

— Я в замешательстве, миссис Андреева. Итак, вы даже не пытались забеременеть в течение полного цикла, и у вас был только один половой акт, но вы хотите прибегнуть к ЭКО? Эти процедуры очень дорогие, и я мог бы предложить…

— Деньги — это не проблема, — прерываю я его резким голосом. В голосе доктора, когда он говорит с Катериной, слышатся снисходительные нотки, которые вызывают во мне вспышку гнева. Возможно, это не то, чего я хочу, но это то, чего хочет Катерина, и решение должно быть между нами. Не при участии какого-то назойливого врача, которому я щедро плачу за то, чтобы он делал то, о чем мы просим. — Мы здесь, потому что приняли решение…

— ЭКО — это инвазивный процесс, — спокойно говорит доктор. — Инъекции, гормоны, перепады настроения, пары часто считают, что это создает напряжение в их браке. Я был бы неосторожен, мистер Андреев, если бы взял ваши деньги, не обсудив сначала с вами все варианты.

Что будет напрягом для моего брака, так это принуждение моей жены к сексу со мной против ее воли.

— Я ценю вашу преданность своей работе, — хладнокровно говорю я ему. — Но мы здесь, потому что приняли это решение после наших собственных обсуждений, и мы просто хотели бы продвинуться вперед.

Лично я хотел бы, чтобы предостережение доктора изменило мнение Катерины. Я не могу до конца поверить, что она готова зайти так далеко, чтобы не ложиться в мою постель, что она предпочла бы страдать от гормональных инъекций и изменений в своем теле еще до того, как забеременеет, чтобы избежать секса со мной. Чтобы избежать удовольствия, потому что я знаю, что ей это понравилось. На самом деле, я был бы готов поспорить, что это как-то связано со всей этой чепухой. Катерина не хочет признавать, что ей это чертовски понравилось. Она не хочет снова ложиться со мной в постель, потому что ее тело предало бы ее, и ей пришлось бы смириться с тем фактом, что ей это нравится. Она может презирать меня, притворяться, что испытывает ко мне отвращение, но в глубине души она хочет мой член.

— Мой муж хочет ребенка, — натянуто говорит Катерина, когда доктор снова переводит взгляд на нее, открывая рот, как будто снова пытается убедить ее, что это не тот путь, по которому ей следует идти. — Это способ, который я выбрала для достижения этой цели.

— Я плачу вам достаточно за один только этот визит, — рычу я, все еще видя неуверенность на лице доктора. — Мы сделаем то, чего хочет моя жена.

Он глубоко вздыхает, кладет руки на стол и снова смотрит на наши файлы.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — Все это очень необычно, но вы правы. Вы тот, кто платит мне, мистер Андреев. Поэтому мы сделаем это так, как хотите, вы и ваша жена.

— Правильно, — рычу я, свирепо глядя на него. — И если вы начинаете сомневаться, я предлагаю вам поспрашивать кого-нибудь об имени Виктор Андреев. Я не тот человек, чье время вы хотите тратить впустую. Лицо доктора слегка бледнеет, и это заставляет меня снова почувствовать тот приятный прилив сил.

Затем нам предоставляется остальная информация, графики инъекций и назначений, информация об извлечении яйцеклеток и выживаемости эмбрионов, а также всевозможные другие технические детали, от которых у меня кружится голова. Я чувствую растущее разочарование по мере того, как доктор продолжает. Всего этого можно было бы избежать, если бы Катерина перестала быть такой чертовски упрямой, перестала пытаться доказать свою точку зрения, что она может иметь какую-то власть в этом браке. Катерина внимательно слушает его, что, конечно же, она, блядь, и делает. Если это сработает, ей больше никогда не придется позволять мне трахать ее, что только подтверждается, когда доктор упоминает множественные эмбрионы и будущие беременности с теми, которые сохранились после этих раундов ЭКО. Я стискиваю зубы, просто слушая это, но я вижу, как на лице Катерины появляется легкая улыбка, когда она впитывает каждое слово.

Это, конечно, только усиливает холод между нами по дороге домой.

— Тебе придется помочь мне с уколами, — говорит Катерина, непонимающе глядя на меня. — Если, конечно, ты не предпочитаешь, чтобы мне помогла одна из горничных.

— Я сделаю это, — выдавливаю я, моя челюсть работает, когда я борюсь со всем, что хочу сказать ей прямо сейчас. — Мы соблюдаем приличия, помнишь?

— Как я могла забыть? — Катерина отворачивается и снова смотрит в окно.

Трудно сдержать гнев и разочарование, которые, как я чувствую, кипят прямо под поверхностью. Я хочу Катерину, сейчас больше, чем когда-либо, и я достаточно осведомлен о себе, чтобы понимать, что ее упрямый отказ, вероятно, во многом способствует этому. Я не привык не получать то, что я хочу. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня пожалеть о женитьбе на ней. За годы, прошедшие после смерти Кати, мне удалось обрести внутренний покой, который в значительной степени пришел от того, что я избегал романтических связей с кем бы то ни было. Страсть, гнев, споры и секс, сильные взлеты и еще худшие падения моего первого брака… все это я решил оставить позади. Я думал, что женитьба на такой женщине, как Катерина, поможет мне сохранить этот мир. Она родилась в этой жизни. Она знает правила, ожидания. Она была бы послушной, податливой, подходящей. Я верил во все это, когда требовал, чтобы Лука отдал ее мне, и да, небольшая часть меня тоже желала ее, взяв ее, я почувствовал бы больше, порыв потребовать женщину и получить ее в свои руки. Но она оказалась ни тем, ни другим. И это почти заставляет меня пожалеть, что я не сделал другого выбора, за исключением того, что я все еще хочу ее. И она выполняет самые основные принципы того, что я от нее требовал по-своему.

Она собирается выносить моего ребенка, и ей хорошо с моими девочками. В конечном счете, это все, что мне от нее нужно, даже если это не все, чего я хочу. И когда я думаю о Кате и моем первом браке и смотрю на бледное лицо Катерины и сжатую челюсть, когда она смотрит в окно, я знаю, что мне нужно действовать осторожно. Катерина, возможно, чертовски расстраивает меня, но я не хочу, чтобы ее постиг тот же конец. Я не хочу, чтобы наш брак довел ее до такой точки, я не уверен, что смог бы снова почувствовать такую ответственность. И последнее, чего я хочу в мире, это чтобы мои дети потеряли еще одну мать. Я уже видел, как Елена потеплела к ней, даже если Аника остается упрямой.

Я мог бы попытаться соблазнить ее. Я наблюдаю за ней краем глаза, пока мы едем, и обдумываю эту идею. Я подумываю о том, чтобы завести с ней роман, приносить ей вещи, которые ей могут понравиться, обращаться с ней нежно, с привязанностью и даже любовью, какой бы фальшивой она ни была. Я подумываю о том, чтобы подразнить ее, соблазнить ее, заставить ее хотеть меня до тех пор, пока она не сможет больше ни секунды оставаться вне моей постели.

Но мы договорились не лгать друг другу. И я не из тех людей, которые подделывают вещи, чтобы получить то, что я хочу. Я просто беру их. Это означает, что у Катерины есть несколько месяцев, чтобы все было как ей хочется.

А затем мы все сделаем, как хочется мне.

КАТЕРИНА

Я не могу этого сделать. Это моя первая мысль, когда я просыпаюсь на следующее утро, Виктор уже ушел, простыни на его стороне кровати, где он спал, смяты. Я переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь лицом в подушку, пытаясь остановить слезы, но не могу. Виктор сделал мне мой первый укол прошлой ночью, и его вряд ли можно было назвать нежным. У меня было некоторое представление о том, чего ожидать. Тем не менее, я не ожидала, что почувствую такое явное унижение, когда задеру свои пижамные шорты, обнажая изгиб своей задницы взгляду Виктора, пока он готовился нанести мне удар.

Я почти ожидала, что он воспользуется этим, попытается прикоснуться ко мне каким-нибудь интимным способом, но он этого не сделал. Он только что вонзил укол в мою плоть, не слишком нежно, и я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, отказываясь доставить ему удовольствие от болезненного звука, который хотела издать.

Я выбрала это, напомнила я себе. Так что не заставляй его думать, что ты сожалеешь об этом.

Молчание между нами стало почти постоянным, холодным и натянутым. Наши взаимодействия становятся натянутыми даже тогда, когда мы находимся рядом с персоналом или детьми. Трудно притворяться счастливой супружеской парой, когда презрение между нами двумя растет с каждым днем, и даже Виктор, кажется, устал от этой шарады. Он приходит на ужин каждый вечер, но все его внимание сосредоточено на Елене и Анике. В любое другое время, когда он дома, он проводит в своем кабинете как можно больше времени.

Что касается меня, то я чувствую себя именитой няней. Я знаю, что сейчас от меня ожидают, что я уже встану, оденусь и помогу Ольге собрать детей в школу. Но, кажется, я не могу заставить себя встать. Я зарываюсь лицом поглубже в подушку, позволяя себе немного всхлипнуть раз, другой, а затем глубоко, судорожно вдыхаю, пытаясь взять себя в руки. По крайней мере, сегодня у меня запланирован обед с Софией, это первый раз, когда я выхожу из этого дома, за исключением приема врача. Напоминание об этом дает мне необходимый импульс, чтобы сесть. Я провожу рукой по лицу, пытаясь вытереть слезы, и иду в душ, чтобы подготовиться и посмотреть, что нужно сделать до встречи с ней.

Хотя, на самом деле, ничего не поделаешь. У меня нет никакой цели в этом доме, кроме помощи с Аникой и Еленой. К тому времени, как мне удается выйти из душа, заплести мокрые волосы в длинную косу, перекинутую через плечо, и надеть джинсы и белую футболку, Ольга уже одела их, накормила и отправила в школу. Я вижу, что она думает об этом по ее неодобрительному взгляду, когда она проходит через столовую, пока я ем свой завтрак, чувствуя себя потерянной за длинным столом, который пуст, кроме меня.

— Мистер Андреев ожидает, что вы будете той, кто позаботится о детях, скорее раньше, чем позже, — говорит она, останавливаясь у стола и ловя меня с ложкой овсяных хлопьев на полпути к моим губам. — Я знаю, вам нужно время, чтобы привыкнуть к этой новой роли. Но я не их мать, миссис Андреева.

Я тоже. Мне хочется возразить, видя строгое, почти бабушкино выражение на ее лице. Но правда в том, что я была бы не прочь быть для них матерью. То, что они потеряли свою, разбивает мне сердце, и от меня не ускользает, что, если бы их мать была все еще жива, меня бы здесь не было. Но я точно не знаю, что делать. Елена быстрее ко мне привязывается, но я не знаю, как за ней ухаживать. У меня нет никакого реального опыта общения с детьми, по крайней мере, в такой обстановке. И я не знаю, как преодолеть стены Аники, потому что все они действительны. Она потеряла свою мать, и ее отец пытался заменить ее кем-то, совсем на нее не похожим. Я могу понять горечь Аники.

Виктор предложил мне попытаться установить с ними связь через потерю моих собственных родителей, но это тоже кажется трудным. Я не знаю, готова ли я поделиться этим. Я почти не говорила об этой потере даже Софии. Я не знаю, готова ли я поделиться этим с детьми, детьми, у которых возникнут вопросы, детьми, с которыми мне придется осторожно, на цыпочках, обсуждать подробности смерти моих родителей.

Нет, я не думаю, что я готова к чему-либо из этого.

— Я делаю все, что в моих силах, — тихо говорю я. — Как вы и сказали, я приспосабливаюсь.

Ольга смотрит на меня неодобрительно.

— Я так не думаю, миссис Андреева. Катерина. — Она произносит мое имя с отвращением, ее акцент усиливается. — Я говорила Виктору, что он должен жениться на русской женщине. На той, кто знает свое место здесь. Но он настоял на тебе. Он настаивает, чтобы я демонстрировала уважение к тебе при девочках. Поэтому я стараюсь. Но девочек сейчас здесь нет, Катерина, и я скажу тебе, что, по-моему, со стороны Виктора было неудачным выбором привести тебя сюда.

Я чувствую, как что-то сжимается в животе, жгучая кислота поднимается к горлу. Я хочу выплюнуть в ее адрес все, что угодно, всевозможные гневные выпады о том, что я тоже не хочу здесь находиться, что я думаю о русских и о том, что они сделали с моей семьей и другими за эти годы, что я чувствую к Виктору, и к ней, и ко всем в этом забытом богом доме. Но вместо этого я медленно откладываю ложку, делая глубокий вдох, когда встречаюсь с ее ледяным взглядом голубых глаз.

— Я не выбирала этот брак, — спокойно говорю я ей. — Поэтому я согласна с тобой, что Виктор сделал неудачный выбор. Мне не сказали, что я буду новой матерью для двух девочек. Но Аника и Елена очень милые, и я хочу приложить все усилия, которые от меня требуются. Виктор хочет сына, и я делаю все возможное, чтобы обеспечить и это. Поверь мне, Ольга, если бы у меня был выбор, меня бы сейчас здесь не было. Итак, как я уже говорила. Я приспосабливаюсь.

Ольга долго молчит, пристально наблюдая за мной.

— Его первый брак был по любви, — тихо говорит она. — Буря в чайнике, всегда. Она не понимала, что не может изменить мужчину, и особенно такого мужчину, как Виктор. — Ольга прищуривается, глядя на меня. — Я думаю, ты это понимаешь. Я думаю, ты знаешь, что у Виктора есть характер, который невозможно изменить. Он такой, каким был создан, и ни больше ни меньше.

— Я знаю это. — Я отодвигаю миску с овсянкой, аппетит пропал. — Он пошел на некоторые уступки ради меня. Я благодарна за это. Я знаю, что он непростой человек.

— Он не такой, — тихо говорит Ольга. — Если он пошел ради тебя на уступки, ты должна быть благодарна. Это необычно для него. — Она делает паузу, все еще наблюдая за мной. — Я знаю его долгое время, Катерина, — наконец говорит она. — Я работала в этом доме, когда здесь правил его отец. Семья Виктора происходит из длинной череды лишений. Они проложили себе путь к тому, что имеют здесь, сейчас, в Америке, заработали это кровью и насилием. Такого рода вещи у него в крови. Это то, чего Катя, упокой господь ее душу, не могла понять.

— Что с ней случилось? — Я знаю, что не должна, но не могу удержаться от вопроса. Однако по тени, которая пробегает по лицу Ольги, когда я это делаю, я знаю, что сегодня я не получу от нее ответов.

— Это не мое дело вам рассказывать, — говорит она, расправляя плечи. — Сейчас мне нужно работать, миссис Андреева. Но если вы сильно хотите это знать, спросите Виктора. Он должен быть тем, кто расскажет вам такие вещи.

Я вздыхаю, как только она уходит, угрюмо глядя на то, что осталось от моего завтрака. Я должна была знать, что не получу от нее ответов. И независимо от ее поддержки, я не собираюсь спрашивать Виктора, потому что больше всего на свете, я боюсь ответа.

Конечно, если бы Виктор убил свою первую жену, Лука знал бы и не согласился на брак. Конечно, он бы по крайней мере предупредил меня, если бы все еще чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как пройти через это. Я решаю спросить Софию, когда увижу ее. Может быть, она что-то слышала, или Лука что-то сказал ей в какой-то момент. Я также верю, что она ничего не скажет Луке или кому-либо еще.

Когда я прихожу, она уже в ресторане, французском бистро, которое нам обоим нравится, и лениво возится со своим телефоном, пока ждет. Я поражена, увидев, как хорошо она выглядит, когда встает, чтобы поприветствовать меня, с улыбкой на лице. Ее темные волосы собраны в высокий хвост, кожа сияет, фигура подтянута в связи с неуклонно растущей беременностью. Под ее облегающим черным платьем-футляром длиной до локтя, перехваченным поясом на талии, по-прежнему едва заметны выпуклости, но все в ней кричит о том, что оно ей идет. На ней длинное бриллиантовое ожерелье из лариата и длинные серебряные серьги с бриллиантовыми капельками на концах, и она застенчиво прикасается к ушам, когда замечает, что я смотрю на них, намек на возвращение застенчивой старой Софии.

— Лука в последнее время все больше меня балует, — говорит она с легким смешком. — Мы вернулись с нашего свидания, и у него было это, ожидающее меня, вместе с таким количеством роз, что ими можно было заполнить половину спальни. Он на седьмом небе от счастья из-за ребенка.

— Должно быть, это приятно после стольких волнений по этому поводу. — Я слишком хорошо помню, в каком ужасе была София, когда призналась мне, что беременна. Я тоже долгое время была в неведении по этому поводу и по причинам, по которым Лука настаивал, чтобы она не забеременела, под угрозой для ее жизни, если она забеременеет. И снова, еще одна ошибка моего отца и Франко, контракт, который должен был однажды предоставить нашему ребенку, моему и Франко, место моего отца во главе семейного стола. То, что София осталась бездетной бы, было частью брачного контракта, который мой отец заключил между ней и Лукой, и она была в ужасе, когда они с Лукой все равно зачали во время ночи страсти. Ее усилия сохранить этого ребенка в секрете привели на опасный путь всех нас.

Но теперь все по-другому. Мой отец и Франко ушли, и их террору над Софией пришел конец. Она и Лука в счастливом браке, и она приняла эту жизнь и то, что иногда делает ее муж, стремясь обезопасить ее и их будущего малыша. И их ребенка теперь хотят все, это больше не секрет.

Я осторожно трогаю свой живот под столом, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем у меня появится небольшая шишка. Моего ребенка тоже захотят, и это никогда не будет секретом. На самом деле, обстоятельства не могли быть более разными.

Рядом со стаканом воды со льдом меня уже ждет бокал белого вина, но я просто делаю из него небольшой глоток. Доктор предупредил меня, что пить — плохая идея, но после сегодняшнего утра я чувствую, что мне что-то нужно, даже если это всего лишь глоток, чтобы снять напряжение.

— Как дела? — Мягко спрашивает София, глядя на меня, пока просматривает меню. — Ты в последнее время молчалива. Я почти ничего от тебя не слышала, кроме вопроса, можем ли мы сегодня пообедать.

— Все сложно, — признаю я, сама заглядывая в меню. Это дает мне повод не поднимать глаз и не видеть беспокойства на лице Софии.

— Он был жесток с тобой? Причинил тебе боль? — София наклоняется вперед, ее глаза сузились. — Потому что Лука…

— Нет. — Я качаю головой. — Мы спорили, но он не причинил мне вреда. На самом деле он даже не был особенно жесток. Просто… многое было неожиданным.

— Ты о чем? — Спрашивает София и затем быстро берет себя в руки. — Я имею в виду, тебе не обязательно говорить об этом, если ты не хочешь. Я просто … я здесь для тебя, если ты хочешь.

— Я знаю. — Я отодвигаю меню в сторону. На самом деле я не голодна, хотя закажу что-нибудь и заставлю себя это съесть. Врач в клинике прокомментировал мой недостаточный вес и то, как это может повлиять на мою способность забеременеть скорее раньше, чем позже. Я хотела огрызнуться на него, что потеряла родителей и первого мужа в течение нескольких месяцев из-за травмирующих, жестоких обстоятельств только для того, чтобы развернуться и устроить себе новый брак еще до того, как мой первый муж едва успел остыть. Итак, некоторая потеря веса кажется нормальной, когда я изначально никогда не отличалась особыми формами. Но, конечно, у меня этого не было, потому что молчание в наши дни кажется более безопасным вариантом. — В нашу первую брачную ночь Виктор был очень настойчив, что хочет сына как можно скорее, — говорю я Софии, как только официант забирает наш заказ и снова уходит.

— Это плохо? — София бросает на меня взгляд. — Я знаю, ты любишь детей.

— Да, — говорю я, вытаскивая булочку из корзинки и кладя ее на маленькую тарелку передо мной, на самом деле больше для того, чтобы разорвать на части, чем съесть. — Но это еще не все. У Виктора уже есть двое детей от его первой жены. Две дочери. Никто не потрудился сказать мне об этом.

— О, — тихо говорит София. — Значит, он хочет мачеху для своих детей, и нового ребенка тоже.

— В основном. — Я беру рулет, чувствуя, как мой желудок сводит от мысли откусить кусочек.

— Так ты с ними познакомилась? Ты им нравишься?

— Младшая Елена идет на контакт. — Я поджимаю губы, думая об Анике и о первой ночи, когда я была в доме. — Старшая девочка, Аника, довольно обижена. Она по-прежнему избегает меня, насколько это возможно, и не хочет со мной разговаривать. И, честно говоря, трудно ее винить. Я знаю, как тяжело было потерять мою мать, когда я была взрослой. Я не могу представить, что бы я чувствовала в ее возрасте. — Затем я делаю паузу, глядя на Софию, которая тихо слушает. — Ты знаешь, как умерла первая жена Виктора?

София хмурится.

— Нет. Как?

— Нет, я имею в виду, я спрашиваю тебя. — Рулет теперь представляет собой горку маленьких кусочков хлеба, и я кладу один в рот, заставляя себя проглотить его. — Я не знаю, и никто мне не скажет. И я не собираюсь спрашивать Виктора.

— Я не знаю, что сказать, Кэт. Мне жаль. — София качает головой. — Лука никогда ничего не говорил мне об этом. Я знала, что он вдовец, но мне не пришло в голову спросить…

— Тогда, наверное, все не так уж плохо. — Я жую еще кусочек хлеба. — Лука сказал бы мне, если бы это было так, ты так не думаешь? Если бы он убил свою первую жену или что-то в этом роде?

— Конечно. — София выглядит слегка испуганной. — Лука не отдал бы тебя такому мужчине. Я знаю, что он бы этого не сделал.

Я хочу чувствовать себя увереннее. Но это сложно, потому что, хотя мне нравится Лука, и я в основном доверяю ему, я знаю, выросший в семье мафиози, во главе которой стоял мой отец, насколько сложными могут быть эти вещи. Даже если Виктор каким-то образом был ответственен за смерть своей первой жены, всегда есть шанс, что Лука все равно пошел бы на сделку, пообещав мир. Возможно, он во многом полагался на эту сделку, надеясь, что угрозы того, что произойдет, если она будет нарушена, будет достаточно, чтобы удержать Виктора от причинения мне вреда.

Лука обещал, что я буду в безопасности. Но я не могу не задаться вопросом, насколько я должна быть в безопасности.

— А что насчет остального? — София смотрит на меня с сочувствием. — Он был не слишком груб? Я имею в виду, в первую брачную ночь?

Я чувствую, как мои щеки слегка краснеют при этом. Моя брачная ночь с Виктором последнее, о чем я хочу думать прямо сейчас. Я должна избегать думать об этом каждую ночь, когда он приходит в постель и ложится рядом со мной. Я помню удовольствие, которое испытала той ночью, то, как мое тело отдалось ему вопреки мне. То, как он потерял контроль…

— Все было прекрасно, — натянуто говорю я, закусывая губу. — Но это больше не повторится.

София смотрит на меня с любопытством.

— Но ты сказала он хочет ребенка.

— И, надеюсь, он его получит. — Я тяжело сглатываю, когда официант возвращается с нашим обедом, ожидая, пока тарелки не окажутся перед нами и их снова не уберут, прежде чем продолжить. — Я убедила его обратиться в клинику вместо обычного способа. ЭКО.

Над столом повисает полная тишина, а затем еще одна, пока София в шоке смотрит на меня.

— Боже мой, — говорит она наконец. — Не могу поверить, что ты заставила его согласиться на это.

Я пожимаю плечами.

— Я сказала ему, что, если он заставит меня, я пойду к Луке.

— А ты бы пошла? Правда? — София смотрит на меня с любопытством. — Ты знаешь, что это будет означать, если сделка, которую Лука заключил с ним, сорвется…

— Да, — коротко отвечаю я. — Вот почему да, это был скорее блеф, чем что-либо еще. Но это сработало. У нас была назначена встреча, и теперь мой новый муж делает мне уколы от бесплодия в задницу каждую ночь вместо того, чтобы брать меня в постели.

— Вау. — София выглядит почти впечатленной. — Я, честно говоря, не могу поверить, черт возьми, Кэт. Ты заставила лидера Братвы согласиться на клинику вместо регулярного секса. Честно говоря, это чертовски впечатляет.

Мне приходится подавить смех. Глаза Софии широко раскрыты, и она почти никогда не ругается, поэтому я знаю, что она, должно быть, шокирована.

— Я тоже не думала, что это сработает, — признаюсь я. — Но я должна была попробовать.

— Ну и, что ты при этом чувствуешь? — С любопытством спрашивает София. — Если появится ребенок, это сделает тебя счастливой?

Я должна подумать об этом минутку. Счастлива ли я? На самом деле это не тот вопрос, который я задавала себе в последнее время. В глубине души я знаю, что ответ не будет хорошим. Только этим утром я плакала в подушку. Но будет ли достаточно одного ребенка, чтобы подарить мне немного счастья?

— Я не знаю, — честно говорю я. — Я не ожидала, что буду счастлива с Виктором. После того, как я надеялась быть счастливой с Франко и всем, что произошло, я не хотела снова настраивать себя на это. Я думала, что подход к этому с низкими ожиданиями поможет. Но иногда находиться в этом доме кажется еще хуже. Мне там не место. Даже персонал смотрит на меня так, словно я не на своем месте. Я действительно не думала о детях. Я не знаю почему, не то, чтобы я не должна была думать, что это будет ожиданием. И я действительно хочу детей. Я всегда хотела. Я просто…

— Не уверена, что у Виктора хочет того же, — заканчивает София. — Это все понятно, честно. Я помню, как мне было страшно с Лукой. Все было незнакомо и неуверенно, и я чувствовала себя такой неуместной. Я никогда не была в таком месте, как его пентхаус, и долгое время чувствовала себя там узницей. Тогда завести ребенка казалось худшей идеей. Но сейчас… она пожимает плечами. — Сейчас я не могу быть счастливее.

— Тем не менее, ты любишь Луку. — Я смотрю на свою еду, жалея, что мне не хочется есть. Хотела бы я отмотать время назад, в ночь похорон Франко, как раз перед тем, как Лука заговорил со мной, когда я думала, что могу быть свободна. Я хотела бы остаться там на те несколько часов, когда ничего из этого даже не приходило мне в голову как возможность.

— Да, но тогда я такой не была, — напоминает мне София. — Или, по крайней мере, я не знала, что была. Все, что я хочу сказать, это то, что я знаю, насколько ужасающей может быть мысль о браке по договоренности с мужчиной, за которого ты не хочешь выходить замуж. Даже если наша история в конце концов получилась хорошей, долгое время все равно было тяжело. Но, может быть… — она колеблется, глядя на меня с тем же сочувствием в глазах. — Если твой брак с Виктором никогда не перерастет в любовь, то ребенок мог бы быть хорошим подарком. Тебе будет кого любить.

Мне неприятно думать о ребенке подобным образом, как об утешительном призе, но я не говорю об этом Софии. Я знаю, что она пытается быть хорошим другом, пытается заставить меня чувствовать себя лучше, и это не ее вина, что я так себя чувствую. Я думала, что знала, во что ввязываюсь, соглашаясь выйти замуж за Виктора. Но реальность этого кажется намного сложнее, чем я могу сориентироваться.

— Все в порядке, — твердо говорю я ей, надеясь, что это звучит более уверенно, чем есть на самом деле. — Все будет в порядке. Виктору, возможно, не нравится, что я забеременею с помощью ЭКО, но в конце концов, когда у него родится сын, он поймет, что так было лучше. Более клинический подход. Мы оба получаем то, что хотим, и, в конце концов, все это деловая сделка. Выгодная сделка. Таким образом, каждый из нас получает то, что хочет.

— Конечно. — София делает паузу. — Любой шанс на счастье, который у тебя есть, Кэт, ты должна им воспользоваться.

— Я знаю. — И я, конечно, знаю. Я не знаю, сколько из этих шансов у меня будет сейчас, в ловушке этого брака с Виктором, пока смерть не разлучит нас. Для меня никогда не было никакой романтики в свадебных клятвах, никакого предвкушения связать свою жизнь с жизнью другого человека. Это всегда были кандалы, тюрьма, построенная для меня со дня моего рождения.

— Однако мне нужно рассказать тебе кое-что захватывающее, — решается София, и я поднимаю глаза, ободряюще улыбаясь ей. Я не хочу, чтобы этот обед был сплошным унынием и разговорами о моих неудачах в браке, и я не хочу, чтобы Софии было плохо из-за того, что она счастлива.

— Я определенно хочу услышать все об этом, — твердо говорю я ей. — Итак, что это?

— Мое первое выступление с оркестром состоится в следующую пятницу вечером. У меня есть несколько билетов, которые я хочу подарить семье и друзьям, и мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли. Я дам тебе два на случай, если Виктор будет настаивать на том, чтобы прийти, или ты захочешь, чтобы он пришел. Но будь ты с ним или одна, для меня действительно много значит, если бы ты смогла быть там. — София улыбается во время разговора, и я вижу, как ее глаза сверкают от возбуждения.

Это еще одно различие между ее браком с Лукой и моим браком с Виктором. Виктор никогда не позволит мне пойти работать учителем рисования в начальной школе, не больше, чем позволили бы мой отец или Франко. Но Лука, по-видимому, испытывал чувство вины за то, что лишил Софию возможности закончить образование в Джульярдской школе и ее шанса занять первое место в оркестре. Когда-то ее планом было уехать в Лондон, сбежать от Манхэттена, мафии и всего, что с этим связано, и играть в тамошнем оркестре. Но, конечно, этого не произошло, благодаря Братве и той угрозе, которую они представляли для нее в то время.

Луке не составило особого труда убедить главу Джульярдского университета разрешить Софии сдавать выпускные экзамены. Затем она сразу перешла на место в Нью-Йоркский филармонический оркестр. Она не была скрипачкой первого ряда, хотя Лука хотел заставить режиссера дать ей именно это. Она настояла, чтобы она начала с места, более соответствующего ее опыту. Однако София по-прежнему играет на скрипке, занимается любимым делом, используя свои таланты, которые в какой-то момент принесли ей место в Джульярде. И теперь она впервые выступит за пределами школы.

У нее такой уровень свободы, на который я никогда не могу надеяться. И хотя я бы никогда не стала обижаться на свою подругу за ее счастье, я чувствую боль в груди, которая напоминает мне, что у меня этого никогда не будет. Виктор, возможно, и не тот жестокий монстр, каким его всегда изображали в историях, которые я и все остальные всегда слышали, по крайней мере, не для своих детей и меня, но это не значит, что он тот человек, который когда-либо даст мне такую свободу. Он ясно дал понять, что выбрал меня по двум причинам: моей родословной и моей способности быть матерью его детям.

— Я обязательно буду там, — обещаю я Софии. — Я бы ни за что на свете не пропустила это.

Рассказать Виктору, однако, будет совсем другим делом. До сих пор он не настаивал, чтобы я оставалась дома или избегала своих друзей, на самом деле, он, казалось, был рад, что я сегодня обедаю с Софией.

— Публичное доказательство того, что жена Пахана может обедать с женой Дона, — вот как он выразился более точно. Но я не уверена, как он отреагирует на то, что я пойду на выступление Софии в оркестре.

Однако, когда я показываю ему приглашение перед сном, после инъекции, которая вводится так же резко, как, и с тех пор, как мы отправились в клинику, его реакция аналогична.

— Я, конечно, пойду с тобой, — задумчиво говорит Виктор. — Это будет хорошо. Пахан и его жена посещают филармоническое представление, где играет жена итальянского дона. Лука, возможно, также пригласил Макгрегора. Это хорошая оптика. Нам будет полезно, если нас там увидят.

Я чувствую прилив горечи, когда смотрю на него. Я даже не удивлена тем фактом, что он предположил, что его пригласили, что я, возможно, не собиралась идти на выступление моей лучшей подруги одна и без мужа. Это то, что заставляет меня набрасываться на него, хотя я знаю, что ссора не в моих интересах. Самонадеянность этого слишком злит меня, чтобы остановиться.

— Для меня всегда удивительно слышать, как ты используешь такие слова, как оптика, — огрызаюсь я, свирепо глядя на него. — Разве ты не должны использовать кулаки вместо дипломатии? Пытки вместо фотосессий? Или ты, конкретно, как-то выше всего этого?

Глаза Виктора сужаются, опасно темнеют, и я понимаю, что, возможно, зашла немного слишком далеко.

— О, я испытал свою долю пыток, — говорит он, его губы подергиваются, как будто это его почему-то забавляет. — Это то, о чем ты хотела услышать, моя милая жена? Вся кровь, которую я пролил? Зубы и ногти, которые я вырвал, когда меня предали или перешли дорогу? Крики, которые я слышал? Ты хочешь подсчитать тела? — Он движется ко мне во время разговора, его тело внезапно напрягается, мышцы напрягаются. — Если я расскажу тебе о человеке, которого я забил до смерти в качестве обряда посвящения, когда был подростком, удовлетворит ли это мой образ в твоей голове?

Холодный прилив страха накрывает меня, во рту пересыхает. Он не может быть серьезным. Как подросток? Но даже когда я говорю себе, что это не может быть правдой, я знаю, что, скорее всего, так оно и есть. Это соответствует рассказам, которые я слышала о Братве, об ужасных, жестоких вещах, которые они совершают. Но чего я не могу совместить, так это холодного, элегантного мужчину, за которого я вышла замуж, нежного и вовлеченного отца и жестокого лидера Братвы, который, я знаю, скрывается внутри него.

Как у одного человека может быть так много разных сторон?

Было бы легче понять Виктора, если бы он был просто жестоким человеком, о котором я слышала. Но человек, которого я начинаю узнавать, он вообще не поддается моей логике.

— Нет, — шепчу я, слово срывается с моих сухих губ. — Я не хочу слышать ни о чем из этого.

Виктор выпрямляется, его голубые глаза холодны, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Хорошо, — говорит он с удовлетворением. — Тогда я предполагаю, что ты довольна новой страницей, которую я начал. Той, где я заключаю сделки с итальянским доном и новым ирландским королем вместо того, чтобы убивать их семьи и отнимать их территорию. Той, где я женюсь на принцессе мафии, чтобы объединить наши семьи, а затем беру ее на чудесное свидание в филармонию, где жена Дона дает концерт, чтобы мы могли показать, насколько счастливы и уравновешенны криминальные семьи Манхэттена в наши дни. — Он приподнимает одну изогнутую бровь, и я вижу, как морщины на его лбу углубляются при этом. Это сексуальнее, чем должно быть, эти линии и складки в уголках его глаз и седина на висках. Это напоминание о том, что он более чем на пятнадцать лет старше меня, мужчине под сорок, в то время как мне совсем недавно исполнилось двадцать два, как раз перед моей помолвкой. Я чувствую, как мои щеки краснеют при напоминании о том, насколько красив мой муж на самом деле, и кратком воспоминании о нашей единственной ночи вместе, о тех голубых глазах, смотрящих на меня сверху вниз, когда он трахал меня глубоко и жестко.

Между нами повисает пауза молчания, и Виктор холодно смотрит на меня сверху вниз, его бровь все еще изогнута.

— Что бы ты предпочла, Катерина? Грубого мужлана или джентльмена? — Я очень усердно работаю над тем, чтобы быть последним.

— Джентльмена, — мне удается прошептать, мой рот все еще кажется набитым ватой. Даже в наших предыдущих боях Виктор сдерживался, но сейчас я вижу в нем волну гнева, которая превосходит все, что он показывал мне раньше. Это напоминание о том, что я вышла замуж за медведя на цепи, и единственный, кто его сдерживает, это он сам. — Конечно, мы пойдем вместе. Проявление доброй воли для Луки и других членов семьи, хороший шаг.

— Вот моя принцесса мафии. — Виктор улыбается, но это не совсем касается его глаз, когда он протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, его пальцы касаются моих горящих скул. — Вот женщина, на которую я рассчитывал. Я женился на тебе не только из-за твоего плодородного лона, ты знаешь. Я также женился на тебе, потому что ты понимаешь эту жизнь, то, что мы должны делать. Ты не должна меня боятся.

— Вряд ли стоит бояться пойти на представление со своим мужем. — Я заставляю себя улыбнуться, глядя на него так любезно, как только могу. Я все еще киплю, но это единственная битва, которую, я думаю, Виктор выиграл. Тебе нужно быть умной, напоминаю я себе. Ты должна быть женщиной, которой тебя воспитали, если хочешь выжить в этом. Не в каждой битве стоит сражаться.

Виктор все еще холодно улыбается мне сверху вниз.

— Ах, да, — говорит он, его голос почти насмешливый. — Вот та женщина, на которой я женился. Моя принцесса.

Я чувствую, что напрягаюсь от этого прозвища, но заставляю себя промолчать. Наступает еще один момент тишины, такт, когда я знаю, что он ждет моей реплики, моего отпора. Но я этого не делаю. Я просто отворачиваюсь и, не сказав больше ни слова, иду к нашей кровати.

Сегодня вечером он не читает в постели рядом со мной. Он выключает свет в тот момент, когда мы оба оказываемся под одеялом, откатываясь в сторону. Я чувствую пространство между нами, зияющую пропасть матраса, который мы оставляем, чтобы у нас не было шанса прижаться друг к другу ночью, проснуться в объятиях друг друга. На данный момент я не могу представить, как бы это выглядело. Я не хочу пробовать.

Этой ночью мне снится наша ссора. Но во сне я не отступаю. Даже когда я смотрю на его красивое лицо, его седые виски и морщинистые глаза, я плюю ему в лицо, что он никогда не будет джентльменом, что такой человек, как он, может быть только грубияном. Я чувствую, как во сне меня охватывает страх, ожидая, что он отреагирует так, как отреагировал бы Франко, схватит меня и встряхнет, даст пощечину, швырнет через комнату. Но он этого не делает. Во сне Виктор ухмыляется мне сверху вниз, проводя рукой по волосам, пока его глаза обшаривают мое тело.

— Твой рот говорит, что ты меня не хочешь, — рычит он, наклоняясь ко мне, пока между нашими телами почти не остается пространства. — Но твое тело говорит что-то другое. Твое тело говорит, что ты помнишь ту ночь. Что ты жаждешь удовольствия, которое я могу тебе доставить.

Он наклоняется ближе ко мне, его лицо нависает над моим, когда он хватает меня за руки, притягивая к себе, позволяя мне почувствовать твердый выступ его члена, прижимающийся к моему бедру.

— Ты возбуждаешь меня, маленькая принцесса. Ты хочешь, чтобы я был грубияном? Тогда я покажу тебе, насколько жестокой может быть Братва.

Я должна быть в ужасе. Я в ужасе, даже во сне. Но я блядь мокрая, когда он поднимает меня и бросает на кровать, следуя за мной вниз, когда срывает с меня одежду, раздевая меня догола. Его глаза голодны, когда они скользят по моему обнаженному телу, сейчас меня ничем не прикрыть, не то, что в нашу брачную ночь. Он тянется к моим грудям, хватает их пригоршнями, сжимает.

— Маленькие, — рычит он, ущипнув меня за соски. — Но достаточны, чтобы я мог схватить. Сжать. Кончить.

Я слышу, как умоляю его остановиться, но мое тело кричит о чем-то другом. Когда он скользит пальцами между моих складочек, я истекаю для него, моя кожа раскраснелась и горит, жаждет глубоких, жестких толчков его члена, когда он входит в меня. Я хочу, чтобы он брал меня жестко, грубо, как ему заблагорассудится, и стыд от этого заставляет меня гореть ярко-красным, когда он хватает меня за бедра, втискиваясь между моих бедер.

— Возьми мой член, маленькая принцесса, — рычит он, жестко входя в меня, его огромный член заполняет меня до предела, наполняя до боли, смешанной с удовольствием. — Возьми все это. Не смей кончать пока я тебе не позволю. Не кончай, блядь, пока я тебе не разрешу.

Но я кончаю. Я не могу сдерживаться, мое тело содрогается от волн удовольствия, от непрекращающихся глубоких толчков его члена, снова и снова, пока я не чувствую, что он касается каждого нерва, доставляя удовольствие тем частям моего тела, к которым он даже не прикасается. Он трахает меня сильнее, рыча, что я шлюха, мокрая и истекающая для него и его члена, но мне все равно. Мое тело сжимается во второй раз, снова накатывая глубокими, рябящими волнами оргазма, который, кажется, исходит из самой моей сердцевины, и вот тогда я резко просыпаюсь, тяжело дыша и вся в блестящем поту.

Боже мой. Я чувствую настойчивую пульсацию между ног, пульс возбуждения, липкость на бедрах. Я чувствую, насколько я мокрая после сна, и мое лицо пылает таким сильным жаром, что, я уверена, любой мог видеть, как я покраснела, даже в темноте. Я сжимаю бедра вместе, больше всего на свете желая встать и побежать в душ, смыть улики. Но я не хочу рисковать разбудить Виктора. Я не хочу, чтобы был хоть какой-то шанс, что он мог каким-то образом узнать, что я просто мечтала о нем, хотела его, испытала оргазм во сне из-за него.

Ничего подобного со мной раньше не случалось. Мне жарко и тревожно, я лежу там, гадая, что, черт возьми, со мной не так, почему я мечтаю о мужчине, которого презираю, жажду его, и он может добиться от меня оргазма даже во сне.

Я ненавижу его, решаю я, глядя в потолок, одновременно желая снова уснуть и отчаянно пытаясь этого не делать. Последнее, чего я хочу, это снова погрузиться в подобный сон или, по крайней мере, это то, что я говорю себе.

Однако настойчивая боль между моими бедрами говорит о другом.

ВИКТОР

В своем бизнесе я поступаю иначе, чем в личной жизни. Вот почему Стефан, один из моих младших солдат, которому поручено вместе с другими охранять девушек на складе, выглядит бледным как смерть, и как будто его зубы вот-вот выскочат из головы, когда он подходит ко мне в доках.

— Что случилось? — Спрашиваю я немедленно, мой голос напряженный и холодный. Я вижу, как по нему пробегает волна страха при этих словах. Хорошо, мрачно думаю я про себя. Приятно снова быть главным. Такое ощущение, что моя домашняя жизнь не совсем контролируется дома, в отличие от моего первого брака. Это сильно ухудшило мой характер на работе, но, если это вдохновит моих людей выполнять свою работу более эффективно, тем лучше.

Сегодня вечером у нас с Катериной “свидание” в филармонии. Хотя я надеюсь, что эта ночь пройдет без происшествий, за последние две недели нашего брака я понял, что Катерина не обязательно такая податливая и покладистая жена, какой я ожидал ее видеть. Она сильнее, чем я ожидал, и хотя при других обстоятельствах вызов мог бы быть приятным, холодность нашего брачного ложа сделала все между нами напряженным, неловким и постоянно на грани драки.

Наш брак, не единственное, что натянуто в эти дни, думаю я, вспоминая свой утренний душ. У меня вошло в привычку быстро дрочить, пока Катерина не проснулась, снова и снова представляя нашу брачную ночь, пока я не смог воспроизвести все, что мы делали. Я представляю и другие вещи, которые я бы сделал с ней… что я сделаю с ней, если клиника потерпит неудачу, и я смогу найти вескую причину, чтобы затащить ее обнаженной в мою постель.

Это снимает напряжение настолько, чтобы я мог прожить свой день. Тем не менее, это оставляет меня раздраженным и разочарованным, мужчину, у которого никогда не было проблем с тем, чтобы заполучить женщину, вынужденного поспешно дрочить свой член в душе, пока его жена спит.

— Пойдем внутрь, босс. Мы поговорим там. — Говорит Стефан, его голос нервный несмотря на то, что я уверен, он прилагает все усилия.

— Ты можешь рассказать мне здесь и сейчас, — огрызаюсь я, мое раздражение растет с каждой секундой. — Что случилось?

Стефан смотрит на воду рядом с причалом, как будто сомневается, могу ли я бросить его в воду, как только он закончит говорить. Он и так ходит по тонкому льду, он частично ответственен за то, что Анастасии Ивановой удалось пробиться в ряды моих бригадиров и переспать с достаточным количеством из них, чтобы раскрыть то, что мы с Франко планировали вместе. Конечно, оказалось, что Франко вел двойную игру с обеих сторон. Он заплатил за это. Стефан и другие бригадиры тоже были наказаны, я вижу дыру на том месте, где когда-то был зуб Стефана. Но очевидно, что он снова облажался.

— Одна из девушек сбежала, босс, — говорит он немного надтреснутым голосом. Было бы почти забавно, насколько он напуган, если бы я не был на грани взрыва разочарования и гнева. Что совсем не забавно, так это то, что он позволил части моего груза ускользнуть.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной. — Я смотрю на него и вижу, как он съеживается под ледяным моим взглядом. — Ты хочешь потерять еще один зуб, Стефан? Может быть, два? Должен ли я попросить одного из мужчин выбить их все?

— Нет, босс. — Теперь его трясет. — Нет, пожалуйста. Я…она обманула меня. Я выпустил ее в туалет, как ты и говорил, что мы должны были позволить им это делать. И она…

— Она приставала к тебе, не так ли? — Я чувствую, как работают мышцы моей челюсти. — Сколько раз вас, некомпетентных ублюдков, предупреждали, чтобы вы не позволяли своим членам думать, когда дело доходит до обмена сообщениями?

— Она сказала, что отсосет мне за дополнительную еду. Нам просто нужно было зайти в угол, и… — Он неловко ерзает, и мне требуется всего секунда, чтобы сложить два и два и прийти к выводу, что у Стефана, возможно, никогда больше не будет эрекции.

— Она укусила твой гребаный член, не так ли? — Опять же, я бы почти рассмеялся, если бы не пылал от ярости. — А потом она сбежала.

Стефан с несчастным видом кивает.

— Да, босс.

— Где были другие охранники?

— Они были, ах…

Мне не нужно, чтобы он заканчивал предложение, и теперь я чертовски взбешен. Я протискиваюсь мимо Стефана, почти толкая его в воду, сам того не желая, когда вхожу на склад.

— Алексей! — Я кричу, мой голос эхом отдается в огромном металлическом здании. — Алексей, тащись сюда ублюдок!

Когда Алексей появляется, с ним находится Михаил, один из других моих бригадиров. Алексею поручено контролировать складские операции, и, очевидно, он выполняет эту хреновую работу.

— Да, Виктор? — Его тон холодный, почти непокорный, и я прищуриваюсь. До меня недавно дошли слухи, что Алексей жалуется на мое руководство, на то, как я веду дела. Если он зайдет слишком далеко, у меня не будет другого выбора, кроме как обрушить на него молот. И это было бы позором, поскольку он превосходный бригадир.

— Я слышал, что одна из девушек сбежала прошлой ночью.

— Это верно. — Алексей хмурится. — За ней охотятся наши люди, и они взяли с собой собак. Далеко она не уйдет.

— Если она попала в город, она могла бы. И если она сделает это и назовет нас теми, кто похитил ее с намерением продать… — Я сердито выдохнул. — Я могу подмазать много рук, чтобы нас не привлекли к ответственности за это. Но я бы предпочел не делать этого, особенно когда у меня полно людей, которым поручено их охранять. Мужчины, которые, по-видимому, не могут удерживаться от того, чтобы их члены не намокли достаточно долго, чтобы не попробовать товар.

— Если бы ты послушал меня о том, что нельзя выпускать их из клеток…

— Если бы мои мужчины могли не трахать их, это не имело бы значения! — Я повышаю голос, и даже Михаил вздрагивает от звучащего в нем гнева. — Эти женщины предназначены для продажи богатым и влиятельным мужчинам. Ты думаешь, эти мужчины были бы счастливы, если бы узнали, что члены самых низких из Братвы были в их новых покупках всего несколько дней назад? — Я стискиваю зубы. — Если бы они прикоснулись к одной из девственниц…

Алексей тяжело сглатывает, и тогда я понимаю, что сегодня будет ужасный день.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Виктор?

— Собери всех людей, которые дежурили в карауле этой ночью. Приведи их сюда и построй в шеренгу. Мы разберемся с этим старомодным способом.

Кровопролитие обычно меня не радует, по крайней мере, когда речь заходит о подобных вещах. Мне не нравится наказывать своих людей, тем более пытать их или убивать. Но в такие времена, как сейчас, они не оставляют мне выбора. Это неприятная часть моего положения, необходимое зло. Если они поверят, что подобное поведение может остаться безнаказанным, моя Братва погрузится в хаос.

Лидер, который не может держать своих людей в узде, вообще не лидер.

Страх в комнате ощутим, когда Алексей собирает мужчин. Большинство из них бледны, некоторые потеют по причинам, которые, я уверен, не имеют ничего общего с влажным интерьером склада. Я чувствую, как мной овладевает холодное чувство долга, когда я просматриваю их, любые эмоции, которые я мог бы отодвинуть в сторону в пользу того, что, как я знаю, должно быть сделано.

— Вы знаете, почему вы здесь, — рычу я, расхаживая перед ними. — Кто дал вам разрешение воровать у меня?

Мужчины нервно смотрят друг на друга, некоторые явно не понимают.

— Сэр… я не знаю… — говорит один из них, я уверен, что он думает, что это смело, но это всего лишь глупость с его стороны.

— Мы ничего у вас не крали, босс, — отвечает другой, явно воодушевленный высказыванием первого человека.

— Да, так и есть. — Я смотрю им в лицо, расправляя плечи и переводя взгляд с мужчины на мужчину. — Что за девушки на этом складе?

Наступает минута молчания, все они пытаются решить, каков правильный ответ. В интересах продвижения дела вперед я решаю им помочь.

— Девушки здесь — собственность. Моя собственность. Поэтому, когда вы решаете уступить их попыткам соблазнить вас и сбежать или трахнуть их для собственного удовольствия, когда вы должны их охранять, или, что еще хуже, погубить одну из девственниц, вы обкрадываете меня. Я похож на человека, у которого вы хотите что-то украсть?

— Нет, сэр, — выпаливают они все, заикаясь, почти в унисон.

— Хотя, похоже, вы таковым меня и считаете. У вас нет ко мне должного уважения. Вы называете меня медведем, но думаете, что я беззубый медведь? Без когтей?

— Нет, сэр! — Один из них почти кричит это, страх на его лице очевиден. Все они знают наказание за воровство. Ни один из них не хочет этого терпеть. Но в моих рядах есть несогласные, потому что Алексей считает меня слишком мягким. Что я слишком мягко обращаюсь с девушками, что я слишком снисходителен к своим мужчинам.

На этом все заканчивается.

Если истории обо мне должны быть правдивыми, чтобы вызывать уважение моих мужчин, тогда мне просто придется быть тем, кого они боятся.

— Стефан позволил девушке сбежать. Он уступил ее попыткам соблазнить его, а затем не смог удержать ее от побега. За это Алексей отведет его к Олегу для избиения. Убедитесь, что он не поврежден слишком сильно, чтобы вернуться к работе в течение нескольких дней.

Алексей кивает, и Стефан немедленно начинает умолять, извиняясь, но я игнорирую его. Олег — один из моих силовиков, огромный мужчина, которому нравится пускать в ход кулаки и назначать наказания. Стефан, скорее всего, не повторит своих ошибок.

— Те, кто трахал девушек без разрешения, — продолжаю я, — понесут наказание за воровство. Только один палец, на левой руке, так как мне нужно, чтобы они не были слишком сильно искалечены. Ожидается, что они продолжат работать в обычном режиме, как только врач осмотрит их.

Некоторые мужчины молчат, другие начинают умолять, как это делал Стефан, но я повышаю голос, перекрикивая их, пока снова не воцаряется тишина.

— За исключением, — холодно говорю я, просматривая очередь. — Кроме мужчины, который трахал одну из девственниц. Михаил, выведи его вперед.

Я не знаю имени этого человека. Я думаю, он новенький, один из новобранцев, недавно вступивших в ряды гвардии. Он бледен как смерть, и его глаза нервно бегают по сторонам, не в силах встретиться с моими. Из-за трусости я еще меньше склонен проявлять к нему милосердие.

— Ты не только украл у меня и стоил мне денег, — говорю я ему холодно, мои голубые глаза сверлят его. — Ты также причинил непоправимый вред этой девушке. Раньше ее бы продали кому-нибудь, кто был бы готов заплатить цену, о которой ты и мечтать не можешь, за то, чтобы девственница делала то, что они прикажут. Они бы хорошо к ней относились, давали ей роскошь и комфорт. Теперь, из-за того, что ты украл ее девственность, мне не только придется отказаться от продажи, но и эта девушка отправится куда-нибудь менее в приятное место. Возможно, в бордель или к кому-то другому за меньшую цену, к кому-то, кто менее склонен относиться к ней как к дорогому товару. — Я бросаю взгляд на Михаила. — Выведи ее тоже. Она должна это увидеть.

Девушка, которую приводит Михаил, необычайно красива, что только злит меня еще больше. У нас, несомненно, уже был покупатель на нее, тот, кто заплатил бы за нее выдающуюся цену. Но теперь она получит только половину. Может быть, меньше. Красивые девушки по-прежнему стоят приличных денег, особенно такая эффектная, как она, с рыжеватыми волосами и сверкающими зелеными глазами. Но ее девственность принесла бы ей миллионы.

Я могу сказать, что в ней есть огонь. Она свирепо смотрит на меня, когда Михаил тащит ее к выходу, ее взгляд подозрительно скользит по шеренге мужчин.

— Ты собираешься отдать меня остальным? — Выплевывает она, вырываясь из рук Михаила, и он отступает назад, сильно ударяя ее по губам.

— Хватит! — Я кричу, и все замирают, даже девушка, которая смотрит на меня с горькой ненавистью, запечатленной в каждой черточке ее лица. — Михаил, она достаточно повреждена. Больше так к ней не прикасайся.

— Извините, сэр. — Он держит ее за связанные запястья, и когда я подхожу к ней, она снова начинает сопротивляться.

— Полегче. — Я напеваю ей, как нервная лошадь, нежно дотрагиваясь до ее подбородка. — Тебя будут обходить стороной. И никто не собирается причинять тебе боль. На самом деле, я хотел, чтобы ты увидела, что происходит, когда кто-то избивает одну из девушек Виктора Андреева.

Она поджимает губы, смотрит на меня прищуренными глазами и ничего не говорит. Умная девушка, которая знает, когда нужно промолчать. Чертовски жаль, что ее погубили. Такая красивая девушка и девственница, которая знает, как хранить молчание ради своего господина, бесценна в моем мире.

— Это тот мужчина, который изнасиловал тебя? — Я указываю на мужчину, стоящего в начале очереди, который теперь дрожит от страха, глядя на девушку. — Он лишил тебя девственности?

Девушка тяжело сглатывает. Она смотрит на него, а затем снова на меня, как будто неуверенная. Как кролик, гадающий, не идет ли он в ловушку.

— Скажи мне правду, и с тобой ничего не случится, — уверяю я ее. — Если он это сделал, то он тот, кто будет наказан.

Она прикусывает нижнюю губу, волнуясь из-за этого, и на секунду мне кажется, что она откажется говорить. Я не могу допустить, чтобы она пострадала еще больше, так что я тоже мало что могу сделать, чтобы заставить ее сказать правду.

И затем гребаный идиот решает свою собственную судьбу.

— Она маленькая лживая сучка, что бы она ни говорила, — шипит он, его глаза сузились. — Не верь, блядь, этой шлюхе.

Девушка отшатывается, вздрагивая. Я вижу момент принятия решения в ее глазах, когда ее лицо застывает, и она выпрямляется, расправляя плечи.

— Он тот самый, — говорит она, ее глаза вспыхивают огнем. — Он силой лишил меня девственности, трахал меня всеми возможными способами, которыми можно трахать девушку. Это был он. — Она вызывающе вздергивает подбородок. — Если ты мне не веришь, у него на яйцах черная родинка.

— У нее, блядь, грязный рот, — комментирует Михаил, усиливая хватку на ее запястьях. — Хочешь, я проверю босс?

— Он может сам снять штаны. — Я киваю мужчине. — Давай. Сними их. Если мне придется попросить кого-нибудь сделать это, ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю. Я могу сделать для тебя все намного, намного хуже, чем оно уже есть.

Судя по страху в его глазах, он знает, что я говорю правду. Я чувствую, как расслабляюсь, испытывая обновленное чувство силы, власти над своими мужчинами. Приятно иметь это снова. Он медленно расстегивает ремень, расстегивает ширинку своих черных брюк-карго и спускает их с бедер вместе с нижним бельем. Его член съежился от страха, и я киваю в его сторону, мой рот подергивается от холодного веселья.

— Подвинь этот гребаный член, чтобы мы могли видеть. — Рявкает Михаил, избавляя меня от хлопот.

Он повинуется, его руки дрожат. Он знает, что мы увидим, огромную черную родинку с правой стороны его яиц, как и сказала девушка.

— Подними штаны. — Я оглядываюсь на девушку. — Как тебя зовут?

Теперь она дрожит, хотя выражение ее лица такое же вызывающее.

— Саша. Саша Федорова.

— Похоже, ты говорила правду, Саша. Так вот как это будет происходить. — Я бросаю взгляд на Михаила. — Снимите с нее наручники.

Он колеблется, но одного взгляда на мое лицо ему хватает, чтобы расстегнуть пластиковые наручники, которые удерживают ее руки за спиной. Она вытягивает запястья вперед, как только они освобождаются, потирает их и неуверенно смотрит на меня.

Я медленно вытаскиваю свой пистолет. Девушка издает тихий испуганный звук. А затем, когда я поднимаю его, я слышу звук мочи, падающей на бетонный пол, и чувствую ее едкий запах, когда мужчина передо мной мочится в штаны.

— Саша. — Я смотрю на нее, мой пистолет все еще направлен на мужчину перед ней. — В качестве компенсации за то, что с тобой сделали, ты больше не будешь продаваться. Ты будешь работать в моем доме, как часть персонала. Я уверен, что моей экономке не помешали бы дополнительные руки.

У нее отвисает челюсть.

— Спасибо…спасибо вам, — удается ей, но я уже смотрю на мужчину, который начинает плакать, издавая хриплые звуки, которые даже не являются словами.

— За кражу имущества, превышающего миллионы, и насилие над женщиной без разрешения я приговариваю тебя к смертной казни. — Я снимаю пистолет с предохранителя, и мужчина начинает кричать, умоляя сохранить ему жизнь. Но уже слишком поздно.

Я закончил с ним.

Звук выстрела разносится по складу, и вонь мочи только усиливается по мере того, как более одного человека в очереди рядом с ним теряют контроль. Саша, к ее чести, не издает ни звука, хотя она дрожит, когда я смотрю на нее.

Она смотрит на тело на бетоне, кровь собирается вокруг его головы.

— Пусть другие люди уберут это, пока я отвезу ее в свой офис, — говорю я Михаилу. — А затем найди Олега, когда он закончит со Стефаном, чтобы забрать пальцы этих людей за их кражу. Дайте мне знать, когда это будет сделано.

— Да, сэр.

Ни от кого в очереди не доносится ни звука несмотря на то, что вот-вот произойдет с каждым из них. Все они дрожат, бледны и трепещут, но никто не протестует. Теперь все они знают, что может произойти, если они это сделают. На данный момент все мысли о восстании были явно подавлены.

— Пойдем со мной. — Я киваю Саше головой, и она следует за мной. Ей нужен душ и чистая одежда, и то, и другое она может получить у меня дома, но я не хочу, чтобы Катерина что-либо знала о моих делах. По этой причине я останавливаю ее перед тем, как мы садимся в машину.

— Куда мы направляемся? — Нервно спрашивает она. — Ты собираешься…

— Я не собираюсь прикасаться к тебе, — успокаиваю я ее. — Ты будешь работать в моем доме, как я тебе и говорил. Но мне нужно кое-что очень четко тебе разъяснить. Если ты хоть словом обмолвишься о том, как ты оказалась здесь или что-либо о складе, ты окажешься именно там, где тот мужчина, который надругался над тобой. Мне не нравится причинять вред женщинам. На самом деле, я даже сам не нажму на курок. Но у меня под командованием есть люди, которые не испытывают таких угрызений совести и будут счастливы выполнить этот приказ. Я правильно изъяснился?

Она тяжело сглатывает.

— Да, сэр, — говорит она, а затем делает паузу. — Мне следует называть вас ”сэр”?

— Меня зовут Виктор Андреев, но да. Сэр, это правильное обращение ко мне, особенно в моем доме. — Я открываю дверцу машины, жестом приглашая ее сесть, и после секундного колебания она садится. — Что касается того, куда мы направляемся, я отвезу тебя в свой офис, где тебя приведут в порядок и выдадут соответствующую одежду. Один из моих доверенных людей, более высокого ранга, чем мужчина, который осмелился прикоснуться к тебе, отведет тебя ко мне домой и познакомит с Ольгой, которая отвечает за дом. Она возьмет управление на себя. Моя жена, скорее всего, тоже будет дома, и она особенно не должна ничего слышать о складе или о чем-либо, что там происходит. Ты понимаешь?

Саша кивает.

— Да сэр. Да, конечно.

Она хранит молчание всю обратную дорогу до здания, где находится мой офис. Я передаю ее одному из мужчин, который обещает показать ей, где она может привести себя в порядок, и найти ей сменную одежду. Я удаляюсь в свой офис, где, я знаю, Левин будет ждать меня со всеми необходимыми обновлениями.

— Я слышал о том, что произошло в доках, — говорит Левин, как только я вхожу, направляясь прямо к буфету, где меня ждет бутылка водки. — Я также слышал, что ты справился с этим с замечательной…

— Жестокостью? — Я заканчиваю. Я пожимаю плечами, осушаю первый стакан и наливаю другой. — Прошли годы с тех пор, как мне приходилось быть с ними таким жестоким. Но Алексей сеет смуту. В рядах царит инакомыслие. Я не могу этого допустить.

— Конечно, нет. — Левин протягивает мне файл. — Информация о следующей отправке. Той, которую ты будешь лично контролировать, находясь в России через несколько недель.

Я вздыхаю, делая еще один большой глоток. Я почти забыл об этой деловой поездке.

— Ты слышал что-нибудь, о чем мне следует знать? Среди мужчин?

— Не совсем. — Левин прислоняется спиной к стене, пока я листаю файл. — Хотя ходят слухи о твоем браке. Что твоя жена отказывается от твоей постели, что была назначена встреча в клинике по лечению бесплодия. Что, конечно, приводит к слухам о твоей собственной мужественности, Медведь. Вопросы о том, насколько ты мужчина. Вопросы, которые, — поспешно добавляет он, — я уверен, ты сегодня отложил в сторону.

Я стискиваю зубы, гнев снова накатывает.

— Если я найду того, кто распространяет слухи о моем браке, то… то, что произошло сегодня на складе, будет выглядеть как детская забава.

— Я в этом не сомневаюсь, — мягко говорит Левин. — Эти слухи подпитывают желание Алексея сеять раздор. И поскольку ты не предпринял никаких шагов, чтобы наказать его… — он пожимает плечами.

— Он один из моих лучших людей. — Я в отчаянии потираю рот рукой. — Если я буду с ним слишком резок, если я не буду обращаться с ним мягко, он может дезертировать. Он может сделать все еще хуже.

— Если ты вообще не будешь с этим справляться, он сделает только хуже.

Я выдыхаю.

— Я подумаю над этим, Левин. Есть ли еще какой-нибудь совет, который ты хотел бы мне дать?

— Ах… — он улавливает мой сарказм и качает головой. — Вовсе нет.

— Кажется, ты хочешь что-то сказать. — Я прищуриваюсь, глядя на него. — Продолжай. Скажи это.

Левин выдыхает, настороженно наблюдая за мной.

— Только то… если твоя жена является причиной этих проблем, возможно, было бы лучше установить закон и дома. Устрани проблему в источнике, и тогда Алексею не за что будет цепляться.

Я допиваю остатки водки, глядя на Левина.

— Не думай, что я об этом не думал. Но Катерина — стержень сделки, которую я заключил с итальянцами. Я не могу заставить ее. Это вполне может нарушить наше соглашение, а это в лучшем случае ненадежно. Не говоря уже о… — Я отвожу взгляд, не уверенный в том, как много я хочу сказать Левину. Мы близки, он был моей правой рукой столько, сколько я занимал это место. До этого он работал у моего отца. Но это лишь та часть меня, которую я готов раскрыть.

Но Левин улавливает суть без лишних слов.

— Катя, — просто говорит он, и я киваю.

— Я не хочу, чтобы с ней случилось то же самое. И не только ради нее. — Я оглядываюсь на него и вижу понимание на его лице. — Мои дети больше не смогут с этим справиться.

— Конечно. Ты лучше всех знаешь, как обращаться со своей семьей.

На этих словах Левин оставляет тему и переходит к другим вещам. Но пока мы обсуждаем бизнес, я не могу перестать слышать его последние слова снова и снова в своей голове.

Ты лучше всех знаешь, как обращаться со своей семьей.

Я просто надеюсь, на этот раз, что это действительно так.

КАТЕРИНА

Придя домой с работы, Виктор необычайно тих, даже для него. Большую часть дня я потратила на подготовку к сегодняшнему выступлению Софии. Это первый раз, когда я выхожу из дома для чего-то подобного после нашей свадьбы, и я осознаю не только свое желание хорошо выглядеть, но и то, что знаю, что Виктор этого ожидает. Он захочет, чтобы я была одной из самых хорошо одетых женщин в концертном зале сегодня вечером, не для его личного удовольствия, а из-за того, как это отразится на нем. Его бизнесе, его положении в других семьях.

Для меня в этом нет ничего нового, и я не знаю, почему меня так раздражает его общение. Меня воспитывали как трофей для мужчины, украшение в красивом платье, чтобы я мило разговаривала с другими, организовывала званые ужины и красиво выглядела под руку, чтобы позже лечь и раздвинуть ноги и никогда ни на что из этого не жаловаться. Я всегда знала, что так оно и будет. Я думала, что меня это устраивает. Так было, когда я вышла замуж за Франко. Но как будто что-то вырвалось на свободу внутри меня во время моего первого брака, и это все еще гремит во мне, разрушая те старые идеи и способы ведения дел. Как будто тот единственный момент возможной свободы после смерти Франко поселился внутри меня, и теперь все, что я чувствую, это беспокойство и неудовлетворенность.

Интересно, если бы Лука выдал меня замуж за Виктора в первую очередь, как он пытался требовать до того, как мы с Франко поженились, чувствовала бы я себя так, как чувствую сейчас? Или я бы смирилась с ролью жены Пахана, контент которой был бы декоративным и лишь умеренно полезным? Или я бунтую потому, что замужем за русским, лидером Братвы, а не за высокопоставленным человеком из мафии, как я всегда думала?

Я знаю, что есть некоторая насмешка в том, когда Виктор называет меня принцессой. Это напоминание о том, что я была и остаюсь принцессой мафии, которую отдали ему, кому-то, кого все итальянские мафиози считают ниже себя, для его удовольствия: выносить ему ребенка, жить в его доме, принимать его член.

Я уверена, что есть много женщин, которые жалеют меня. Женщины, которые будут сегодня вечером в этом концертном зале со своими мужьями, шепчущимися о бедной девушке Росси, принесенной в жертву лидеру Братвы. Женщины, которые будут смеяться, прикрыв глаза руками, над тем, как низко, по их мнению, я пала. Которые скажут: "Бедный Лука" за то, что ему пришлось сделать этот выбор, и "Бедная Катерина" за все, что со мной случилось. Я не хочу их жалости. Так что я оделась сегодня вечером не столько из-за прихотей Виктора, сколько ради себя. Потому что я хочу, чтобы они смотрели на меня с завистью, а не с гребаной жалостью.

Платье, которое я надела сегодня вечером, новое, то, которое я выбрала и приобрела, когда София впервые рассказала мне о выступлении. Это малиново-красное платье Dior длиной до пола с жестким v-образным вырезом, который заканчивается у основания моей ложбинки и переходит в тонкие бретельки, которые облегают мои плечи и спускаются на невероятно низкую спину, которая заканчивается у основания позвоночника. Я не уверена, что Виктор подумает об этом. Это сексуальнее, чем то, что я обычно ношу, и подчеркивает мою худобу. Тем не менее, за последние несколько недель я набрала немного столь необходимого веса, питаясь хорошей кухней Хелен. Я не хочу, чтобы дети видели, как я ковыряюсь в еде, и поэтому я заставляю себя есть, хочется мне этого или нет.

Я собрала волосы в идеальный хвост. Мой макияж легкий и неброский, с малиновыми губами в тон платью и шестидюймовыми туфлями на шпильках от Louboutin телесного цвета. Но последний штрих, это мои украшения, в большей степени принадлежавшие моей матери, а не подарки от какого-либо мужчины.

Рубины, которые я надевала на вечеринку в честь помолвки с Франко, кроваво-красные на фоне моей кожи, от тяжелого ожерелья до подвесных серег и огромного коктейльного кольца на моей правой руке. Я ожидаю, что Виктор что-нибудь скажет, когда войдет, будь то неодобрение из-за сексуальности платья или дорогих украшений или посмотрит на меня с признательностью в глазах… Но увы он не делает ни того, ни другого. Он просто протискивается мимо меня, направляясь прямиком в ванную, не говоря ни слова, дверь резко закрывается за ним после того, как он хватает свой смокинг с вешалки для одежды.

Я смотрю на закрытую дверь, потрясенная и немного неуверенная в том, что делать. У нас осталось немного времени до предполагаемого отъезда. Я заканчиваю тем, что расхаживаю по комнате, проверяю свою сумочку-клатч, чтобы убедиться, что все, что мне нужно, внутри, и, наконец, спускаюсь вниз, оставив Виктора ждать его. Последнее, чего я хочу, это чтобы он вышел из ванной и увидел, как я слоняюсь вокруг, как щенок, ожидающий своего хозяина.

Я хочу почувствовать себя сильной сегодня вечером. Я хочу снова почувствовать себя самой собой, как когда-то, до Франко. Счастливой, беззаботной, уверенной в своем месте в мире. Это будет сложно, когда Виктор рядом со мной, постоянное напоминание о том, что я сейчас не такая. Но на одну ночь я хочу почувствовать что-то похожее на счастье. Я хочу снова наслаждаться собой.

Его взгляд на мгновение останавливается на мне, когда он спускается по лестнице. В этот момент в комнату входит Ольга с Аникой и Еленой, чтобы попросить их пожелать отцу спокойной ночи, прежде чем мы уйдем, и Аника полностью игнорирует меня. Какой отец, такая и дочь, думаю я. Но затем Елена визжит, отстраняясь от Ольги и подбегает ко мне, и я чувствую, как мое сердце тает в груди.

Она останавливается в нескольких дюймах от меня, глядя на меня своими большими голубыми глазами, которые, кажется, занимают большую часть ее лица.

— Ты выглядишь как принцесса, — шепчет она с благоговением на лице. — Как… как… — она морщит лицо, явно пытаясь придумать, с какой принцессой меня сравнить. — Ты выглядишь просто прекрасно.

Я, не задумываясь, наклоняюсь и заключаю ее в объятия.

— Ты самая настоящая принцесса, — шепчу я. — Маленькая принцесса этого дома. Ты и твоя сестра.

Аника издает неприятный звук.

— Она не так красива, как была наша мама.

Я слышу, как Виктор отчитывает ее, но я слишком занята, позволяя себе наслаждаться этим моментом, Еленой, прильнувшей к моей шее, ее теплым маленьким телом в моих руках. В этот момент я чувствую прилив любви, который заставляет меня хотеть быть матерью для этих девочек и иметь собственного ребенка.

Возможно, в скором времени у меня будет именно это. Следующий прием в клинике не за горами.

— Нам нужно идти, — говорит Виктор, прерывая мои мысли, пока Ольга мягко отстраняет от меня Елену. — Спокойной ночи, девочки. Будьте добры к Ольге. Увидимся утром.

Затем он открывает дверь, и мы вместе выходим в теплоту вечера, машина ждет нас на подъездной дорожке.

— Кажется, ты нравишься Елене, — говорит он, садясь первым, когда водитель придерживает дверь машины, и я следую за ним. — Хорошо, что, по крайней мере, одной из них ты нравишься.

— Аника придет в себя, — тихо говорю я. — Для нее это сложнее.

— Из-за ее возраста, да. — Виктор хмурится. — Тем не менее, ей нужно научиться принимать как обстоят дела сейчас.

Что-то в том, как он это говорит, заставляет меня думать, что он говорит не только о своей дочери, и я искоса смотрю на него.

— И как обстоят дела сейчас?

— Ты моя жена, — просто говорит он. — Мы женаты и останемся таковыми. Ты единственная мать, которая теперь будет у этих девочек, помимо того, как Ольга заботится о них. И скоро, с Божьей помощью, у них появится брат. Еще один ребенок, который оживит семью. — Похоже, он искренне доволен этим, и, как всегда, меня удивляет, насколько сильно Виктор, кажется, заботится о своих детях. По моему опыту, мужчины в этом мире, похоже, рассматривают своих детей как товар, фигуры на гораздо большей шахматной доске. Мальчики, чтобы наследовать или занимать руководящие должности, девочки, чтобы выходить замуж и укреплять связи, больше детей, чтобы выполнять эти роли в будущем. Они не маленькие люди, которых нужно любить и лелеять. Они пешки в большой игре.

Но Виктор, похоже, не думает о своих дочерях таким образом. Что бы я еще о нем ни думала, он, кажется, действительно любит своих детей. Это заставляет небольшую часть меня задуматься, каким он будет с нашим ребенком, каково было бы видеть, как он держит нашего сына на руках. Это почти заставляет меня хотеть смягчиться по отношению к нему, дать ему больше шансов, и я должна отогнать эту мысль. Виктор может быть удивительно хорошим отцом, но это не меняет его сути. То, что, как сказала Ольга, изменить невозможно. Он всегда будет лидером Братвы, всегда будет грубым в глубине души. Человек без такой же чести, как и у мужчин, с которыми я выросла. Мужчина, на которого другие мужчины смотрят свысока, который силой отнял у них власть. Так будет всегда.

— Приятно выйти в свет, — говорит Виктор, удивляя меня, когда снова нарушает молчание. — Я уже давно никуда не выходил.

— Нет? — Я бросаю на него взгляд. — Полагаю, через некоторое время это потеряет свой блеск.

— Я хотел проводить с девочками как можно больше времени после смерти их матери. — Его голос звучит задумчиво, и я с любопытством наблюдаю за ним, удивляясь, почему он так много говорит. Виктор не из тех, кто раскрывается, по крайней мере, исходя из того, что я видела до сих пор. И, конечно, не для меня, исходя из того, что я также видела до сих пор.

— Ты хороший отец. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить, и по выражению лица Виктора я вижу, что это удивляет его не меньше, чем меня.

— Ты так думаешь? — Его лицо старательно остается непроницаемым. — Я бы подумал, что хороший отец позаботился бы о том, чтобы их мать была жива.

Я чувствую, как мое сердце замирает в груди. В его голосе нет эмоций, невозможно понять, что он имеет в виду. Моим единственным утешением является моя глубоко укоренившаяся вера в то, что Лука никогда бы не отдал меня человеку, который убил свою собственную жену. Тем не менее, в глубине моей головы всегда сидит вопрос…что, если он не знал?

Нет смысла давать волю своему воображению, твердо говорю я себе, складывая руки на клатче, лежащем у меня на коленях, наблюдая за проносящимся мимо городом, пока водитель едет через центр Манхэттена к концертному залу. Сейчас я, конечно, ничего не могу с этим поделать, кроме как быть осторожной.

Оставляя в стороне мои опасения по поводу того, как умерла его первая жена, и мою глубоко укоренившуюся ненависть к Братве и всему, за что они выступают, я нахожу Виктора более чем немного интригующим. Он более сложный человек, чем я думала, со слоями, которые мне хочется раскрыть, даже когда я говорю себе, что по своей сути он будет никем иным, как русским головорезом. Однако это не тот человек, которого я вижу дома. Не тот мужчина, который любит своих дочерей, который, похоже, сожалеет о прошлом, которое не может сдержать, чтобы не выплеснуть наружу, хотя я знаю, что он хочет держаться от меня на расстоянии.

Мужчина, который мог бы доставить мне удовольствие, если бы я ему позволила. Но как бы мне ни хотелось думать, что я могу разделить свое тело и сердце, я не уверена, что это правда. Если я добровольно отдам Виктору свое тело, а затем увижу его со своими детьми, нашим ребенком, буду ужинать с ним каждый вечер и замечать его маленькую доброту, я боюсь, что мое сердце может последовать за тем, чему я отдала свое тело. Я так боюсь, что, возможно, захочу, чтобы это был настоящий брак, а не просто выгодная сделка. Я в ужасе от того, что на самом деле могу влюбиться в мужчину, в котором есть все, чего я никогда не хотела бы любить.

Я чувствую на себе его пристальный взгляд, пока машина петляет в потоке машин, пробегающий по моим обнаженным рукам, ложбинке в глубоком вырезе красного платья, затылку чуть ниже того места, где мои волосы зачесаны наверх. Я заставляю себя не думать о том, как его губы будут ощущаться там, проводя по мягким тонким волоскам, спускаясь по задней части моей шеи к тому месту между лопатками, которое он поцеловал в нашу первую брачную ночь, когда пытался притвориться, что это может быть больше, чем есть на самом деле.

Виктор не мужчина, способный на любовь, на настоящий брак. А какой он? Я думаю, если бы я спросила его, он сказал бы то же самое. Поэтому я должна защитить себя. И единственный способ сделать это и быть уверенной в защите своего сердца…оставаться холодной к нему во всех отношениях.

Я просто не подумала, что это может оказаться таким сложным.

Я украдкой бросаю на него взгляд и вижу, что он отвернулся, его профиль вырисовывается в свете проезжающих уличных фонарей. Это дает мне возможность взглянуть на него, всего на мгновение, незаметно для него, оценить его черты. Его сильная челюсть, слегка заросшая щетиной, седина на висках, стройные, жесткие линии его тела в смокинге. Он поразительно красивый мужчина, с холодной элегантностью, которая тем более привлекательна, что я видела, как она тает и сгорает в нашу единственную ночь вместе. И я подозреваю, что это был лишь беглый намек на то, каким был бы Виктор в постели, если бы мы оба когда-нибудь полностью дали себе волю. Я чувствовала, насколько натянутым был его контроль, даже тогда.

— Мы на месте, — говорит Виктор, когда машина подъезжает к обочине, и я быстро отвожу взгляд, пока мой муж не заметил, что я изучаю его. Он остается неподвижным, пока водитель не подходит, чтобы открыть дверь. Затем он выскальзывает, беря меня за руку, чтобы помочь мне скользить по полу, осторожно, чтобы не открыть разрез на одной стороне моей юбки.

Я позволяю ему это. Моя рука в его руке кажется маленькой, и я прерывисто дышу, когда его более широкая ладонь обхватывает мою, посылая дрожь по моему позвоночнику. Я не могу сказать, заметил ли он. Его лицо так же тщательно бесстрастно, как и всегда, но я чувствую, как мою кожу покалывает, а сердце начинает биться быстрее, когда мы идем к концертному залу, рука об руку.

Так много притворства. Я заставляю себя улыбнуться, пока мы поднимаемся по ступенькам, стараясь не думать о том, какая теплая его рука на моей, о мозолях, которые мне всегда было любопытно потереть о мою кожу. У высокопоставленных мужчин в мафии нет мозолистых рук. Это умалило бы элегантность, утонченность, за которые итальянские мужчины цепляются с таким рвением. Что делает Виктор, чтобы у него появились эти шероховатости на пальцах и ладонях? Я помню, как они ощущались, пробегая по моей коже, и это вызывает во мне дрожь, которую, я надеюсь, он не замечает. Когда его рука скользит к моей пояснице, прижимаясь к моей обнаженной плоти, когда он ведет меня к нашим местам, я знаю, что он не может не чувствовать этого.

Когда я осмеливаюсь взглянуть на его лицо, я ожидаю увидеть насмешливый юмор в его глазах, веселье от того факта, что его прикосновения так влияют на меня. Но вместо этого все, что я вижу, это тепло, растопляющее лед в этих голубых глазах, пока я не чувствую тепло желания в его взгляде до самых кончиков пальцев ног. Я тяжело сглатываю, отводя от него взгляд, и сажусь на свое место между ним и Лукой.

Возьми себя в руки, мысленно кричу я, стискивая зубы и разглаживая юбку. Ничего хорошего не выйдет из того, если ты будешь увиваться за ним, как школьница. Предполагается, что ты должна ненавидеть его, по меньшей мере, обижаться на него, а не покрываться влагой между бедер из-за того, что он положил руку тебе на спину.

— Катерина! — Голос Луки теплый и приятный, когда он смотрит на меня. — София будет так рада, что ты пришла. Я так счастлив видеть тебя здесь. И тебя, Виктор, — добавляет он с достаточным акцентом, чтобы было ясно, что его удовольствие от встречи с Виктором намного превосходит удовольствие от встречи со мной.

— Я бы не упустил шанс продемонстрировать нашу вновь обретенную дружбу, — говорит Виктор с улыбкой, которая не касается его глаз. От этой улыбки у меня всегда мурашки бегут по коже, потому что трудно понять, что скрывается за ней, есть ли что-то более темное, чем даже я осознаю. Я не могу избавиться от ощущения, что в нем есть что-то, о чем я не знаю, что-то, что придало бы смысл всем историям, которые я слышала о нем и Братве. Потому что прямо сейчас человек, которого я вижу, и человек, о котором я слышала истории, не совпадают.

— Я надеюсь, что скоро вас обоих можно будет поздравить, — говорит Лука, глядя на меня. — Мы с Софией будем рады вашему ребенку. Ничто так не укрепит связь между нашими семьями, как объединение отпрысков Братвы и мафии.

Виктор ухмыляется.

— Мы делаем все возможное, чтобы ускорить это, — холодно говорит он, и я слышу скрытую угрозу за его словами. Если бы он захотел, он мог бы пожаловаться Луке, что я не выполняю свой долг, и что я потребовала, чтобы мы выбрали более сложный маршрут. Тогда, конечно, я бы возразила, что принуждение меня к его постели представляет собой вред, и Луке пришлось бы решать, кто прав… Виктор или я.

Я не совсем уверена, на чью сторону он встал бы в такой ситуации. Последнее, что я хочу, чтобы Виктор сделал, это намекнув Луке, что я не выполняю свою часть соглашения.

— Я рад это слышать, — говорит Лука, отводя взгляд, когда появление Лиама Макгрегора прерывает разговор. — Снова один? — Спрашивает он со смехом, когда Лиам садится на свое место и смотрит через балкон на сцену.

— Да, — говорит Лиам, его сильный ирландский акцент согревает комнату. — Возможно, у твоей жены найдется девушка или три, с которыми она могла бы меня познакомить после шоу? — Он подмигивает Луке, который хмурится.

— Разве ты не должен искать жену, а не секс втроем? — Неодобрительно спрашивает Лука, и Лиам издает глубокий животный смешок, достаточно громкий, чтобы несколько других посетителей в аудитории посмотрели на нашу группу с выражением, похожим на то, что было на лице Луки.

— Ой, брак сделал тебя скучным, да? — Лиам ухмыляется. — Я помню дни, когда о твоих подвигах с женщинами говорили на Северо-востоке, от Джерси до самого Бостона. Секс втроем был неспешной ночью в период твоего расцвета, по крайней мере, я так слышал.

— Теперь я женатый мужчина, — говорит Лука со смехом, немного расслабляясь. — Предан одной женщине, и все такое.

— И она настоящая женщина. — Лиам наклоняется, бросая взгляд в сторону Виктора. — Надеюсь, ты тоже заботишься об этой принцессе? Лука доверил тебе настоящее сокровище.

Я не пропускаю предупреждение в его голосе, и это напоминает мне о свадьбе, когда Лиам ясно дал мне понять, что не потерпит никакого плохого обращения со мной со стороны Виктора. Напряжение между Виктором и Лиамом ощутимо, когда глаза Виктора сужаются.

— Я думаю, что мой брак не твое дело, ирландец. Да? — Я слышу, как его акцент усиливается, когда он говорит, и, к моему абсолютному стыду, я чувствую, как моя кожа краснеет, по спине снова пробегает дрожь.

Я не хочу его, отчаянно думаю я и надеюсь, что никто другой не увидит румянец на моих щеках, а если и увидит, то объяснит это тем, насколько тепло в концертном зале.

Что, по общему признанию, не очень.

— Я не пытаюсь затеять драку, — говорит Лиам, добродушно поднимая руки. — Просто хочу убедиться, что Катерина в безопасности, вот и все. Мы все знаем, на что способна Братва.

Я чувствую, как рядом со мной нарастает гнев Виктора, и мое сердцебиение учащается в груди, нарастает тревога. Я бы хотела, чтобы он просто позволил мне прийти одной, с несчастным видом думаю я. Я хотела насладиться сегодняшним вечером, провести вечер на Манхэттене, посмотреть, как моя лучшая подруга играет на своем первом публичном выступлении, и попытаться насладиться моментом покоя и счастья. Виктор настоял на том, чтобы пойти с нами, и теперь я чувствую растущее напряжение между ним и Лиамом.

— Достаточно, — коротко говорит Лука, и я чувствую, как воздух выходит из меня, как проколотый воздушный шарик. — Мы здесь ради Софии, а не для того, чтобы драться. С Катериной все в порядке, я уверен?

Он переводит свой взгляд на меня, и я чувствую его тяжесть. Сейчас был бы момент высказаться, выразить любые свои страхи или несчастье, но мне нечего сказать. Вряд ли здесь подходящее место, и, кроме того, единственная жалоба, которую я смогла бы высказать, это то, что мне не нравится быть замужем за Виктором, что неудивительно. Он не причинил мне вреда, и мои опасения по поводу того, что он соучастник или ответственен за смерть своей жены, всего лишь опасения. У меня нет доказательств, нет реальной причины так думать.

— Я в порядке, — тихо говорю я. — Мы с Виктором привыкаем к семейной жизни.

— Я рад это слышать, — говорит Лиам, но я могу сказать, что он не совсем мне верит. Его голос напряжен, отражая напряженные плечи Виктора, но он откидывается на спинку стула, когда мигает свет и наше внимание переключается на сцену.

Мое сердце болит по другой причине, когда свет в зале тускнеет, а на сцене становится ярче, и я вижу, как София выходит, чтобы занять свое место с остальными музыкантами. Я слишком хорошо помню, как она думала, что брак с Лукой означает, что она больше никогда не будет играть, что та часть ее жизни, ради которой она так усердно работала, ушла навсегда. И это удивительно для всех. Жена высокопоставленного члена мафии, делающая что-то подобное, почти неслыханно. Но, несмотря на его твердую позицию по отношению ко всем остальным, ясно, что Лука сейчас безумно влюблен в Софию, что он отдал бы ей практически все, чтобы сделать ее счастливой. И я рада за нее, даже если я немного ревную.

Виктор не утруждает себя тем, чтобы держать меня за руку на протяжении всего концерта. Он сидит ...

Виктор не утруждает себя тем, чтобы держать меня за руку на протяжении всего концерта. Он сидит рядом со мной, как шомпол, его челюсть сжата, и я задаюсь вопросом, закончим ли мы ссорой сегодня вечером после того, как уйдем. Я не хочу. Но я знаю, что то, чего я хочу прямо сейчас, это то, чего я не должна никогда иметь. Я позволяю себе представить, всего на мгновение, что мы счастливы сегодня вечером. Что Виктор держит меня за руку, его мозоли теплые на моей коже, что мы собираемся посмеяться вместе позже вечером и выпить в каком-нибудь шикарном баре на Манхэттене, а затем целоваться на заднем сиденье машины по дороге домой, спотыкаясь, заходим в дом и, стараясь не разбудить девочек, направляемся в нашу спальню, срывая по пути одежду.

Это нелепая, даже детская фантазия. У нас с Виктором не такой брак, на самом деле, я не уверена, что поверила бы в это когда-нибудь, если бы не София и Лука. Ей повезло, говорю я себе, украдкой бросая взгляд на Виктора, пока звучит музыка, и моя грудь сжимается. У них все могло сложиться совсем по-другому. Лука не хотел жену или детей. Связь, которая у них была, которая превратила "бремя" в историю любви, была одной на миллион. У меня нет такого варианта. И воображать это, фантазировать об этом, будет только намного сложнее жить той жизнью, которая у меня есть на самом деле.

Я закрываю глаза, пытаясь погрузиться в музыку, позволить ей успокоить меня. Но я не могу забыть о Викторе рядом со мной, о его присутствии, о мужчине, за которым я теперь замужем и с которым буду лежать рядом сегодня вечером и каждую последующую ночь.

Я пыталась с Франко. Я пыталась быть счастливой, пыталась сделать наш брак настолько реальным, насколько это возможно. И разве Виктор не показал себя лучшим человеком, чем Франко, во многих отношениях? Даже если он из Братвы, он не причинил мне вреда. Он даже не угрожал мне по-настоящему, кроме напоминания о том, что может произойти, если контракт между семьями будет нарушен. Могло быть намного хуже.

Я знаю, насколько хуже это могло быть. И есть небольшая часть меня, которая думает, что я не должна так сильно бороться, чтобы сохранить как можно большую дистанцию между мной и Виктором.

КАТЕРИНА

— Ты должна прийти на афтепати, — говорит Лука, когда концерт заканчивается и снова зажигается свет. — Я знаю, София захочет, чтобы ты была там, Катерина. И, конечно, Виктор, ты тоже можешь прийти тоже.

— Я бы на это надеялся, поскольку сегодня вечером я с Катариной. — Голос Виктора все еще напряженный, хриплый, с акцентом, и я с трудом сглатываю, заставляя себя не смотреть на своего мужа. Я не знаю, чувствую ли я желание или отвращение прямо сейчас. Неспособность отличить одно от другого, один из самых запутанных моментов в моей жизни.

Афтепати в винном баре в центре города, и там большая часть оркестра. Когда мы входим, София находится среди них, все еще в черном бархатном платье, которое она надела для выступления, ее темные волосы зачесаны наверх, а глаза сияют чистым счастьем. В руке у нее стакан воды, и, разговаривая с миниатюрной симпатичной блондинкой, она нежно касается своего живота. Это такой приятный, автоматический жест, что у меня что-то внутри болит. Я легко могу представить, что это я. Я думаю об инъекции, которую Виктор должен будет сделать мне позже вечером, и о том, насколько проще было бы, если бы мы поступили как хочется ему, по крайней мере, в одном отношении. Что касается меня, я не знаю, насколько это было бы проще. Я не могу позволить другому мужчине причинить мне боль, который не может дать мне ничего, кроме долга и выгодных сделок. Даже если он не причиняет мне вреда напрямую, как это делал Франко.

— Ты была потрясающей! — С энтузиазмом говорю я Софии, когда она направляется к нам, крепко обнимая ее. — Я так рада, что смогла прийти и увидеть тебя сегодня вечером.

— Я тоже! — София обнимает меня в ответ, сжимая в объятиях, прежде чем сделать шаг назад. — Боже мой, Кэт, ты выглядишь чертовски аппетитно. Это платье было сшито для тебя. — Она бросает взгляд на Виктора, который молча стоит позади меня, прежде чем еще раз осмотреть платье. — И эти украшения. Ты выглядишь как настоящая принцесса.

Я не могу не вздрогнуть внутренне при этих словах, хотя знаю, что она хочет сказать это как комплимент.

— Они принадлежали моей матери, — тихо говорю я. — Я уверена, она была бы счастлива, что я нахожу повод надеть их.

— Я уверен, ты, должно быть, очень гордишься своей женой, — говорит Виктор Луке, игнорируя нас с Софией. — Она играет необычайно хорошо.

— Я да, и она играет потрясающе, — говорит Лука с улыбкой, протягивая руку к Софии и обнимая ее за талию. — Но ты можешь сказать ей это сам. В конце концов, это она так усердно работала, чтобы быть тут сегодня вечером.

Я удивленно смотрю на Луку, и даже у Софии на лице появляется проблеск изумления. Мужчины, принадлежащие к какой-либо криминальной семье, не известны как самые прогрессивные, и для Луки столь многозначительный намек на то, что Виктор должен обращаться к Софии, а не к нему, необычен. Я вижу, как Виктор напрягается от скрытого упрека, и у меня снова перехватывает дыхание. Последнее, чего я хочу, это чтобы здесь вспыхнул спор, и испортил вечер Софии. Но Виктор поворачивается к ней с приятной улыбкой на лице, хотя я все еще вижу жесткий блеск в его глазах.

— Ты сегодня играла исключительно хорошо, София. Решение Луки позволить тебе принять приглашение присоединиться к оркестру было обоснованным. Сегодняшний вечер и близко не был бы таким прекрасным без тебя как части струнных.

София улыбается, и я тоже вижу напряженность вокруг ее рта.

— Спасибо, — просто говорит она, и я вижу, что упоминание о том, что Лука позволяет ей играть, раздражает ее. Но она не может точно отрицать это, Лука был тем, кто дал ей разрешение. — Хотя это было скорее поощрение, чем разрешение, — добавляет она, и я смотрю на нее. Ее лицо бесстрашно, она явно не боится Виктора, и я чувствую внезапный прилив нежности к своей подруге. Я помню время, когда она была в ужасе от него, и от Луки, и от всех остальных членов семьи тоже, но она так сильно выросла с тех пор. Она действительно процветала в своем браке.

Я снова чувствую небольшой укол ревности и делаю все возможное, чтобы подавить его.

До конца вечеринки я тоже предпочитаю пить воду, не желая давать Виктору повод ругать меня. Он пьет водку, в то время как Лука потягивает красное вино. Они вдвоем обсуждают некоторые незначительные деловые вопросы, несколько поставок, характер которых они не разглашают, деловые поездки в будущем. Ничего особенно интересного или даже такого уж ужасного, я всегда знала, что мафия занимается оружием и изощренными наркотиками для вечеринок. Мой отец, Лука, и все остальные вряд ли безупречны, когда дело доходит до незаконного бизнеса. Это заставляет меня пожалеть, что я не знаю больше о том, чем на самом деле занимается Виктор. До меня доходили слухи о секс-торговле, о грязных вечеринках и торговле рабынями, но я не могу сопоставить это с тем, что я видела в Викторе. Я знаю, как легко могут распространяться слухи, за эти годы о моем отце ходило немало слухов. Хотя он успешно подавлял их, обычно с помощью насилия, которое быстро прекращало это и любые другие, которые могли возникнуть вскоре после этого. Но на самом деле я не знаю, чем занимается Виктор, и часть меня не хотела спрашивать.

Если я честна сама с собой, то это потому, что я боюсь, что кое-что из этого может быть правдой.

Немного за полночь, когда Виктор предлагает отправиться домой. Я снова обнимаю Софию, обещая вскоре договориться с ней о ланче. Я чувствую узел в животе, когда мы садимся в машину. Виктор очень молчалив рядом со мной, когда водитель въезжает в пробку.

— Честно говоря, я удивлен, что Лука позволил ей принять приглашение присоединиться, — говорит он, барабаня пальцами по бедру. — Но я полагаю, что после стольких усилий с ее стороны было лучше позволить ей избавиться от этого до рождения ребенка.

Я смотрю на него с удивлением.

— Ты думаешь, Лука заставит ее уволиться после рождения ребенка? Потому что она ничего подобного мне не говорила.

— Почему бы и нет? — Виктор бросает на меня взгляд. — У нее будет ребенок. Ее работа будет заключаться в том, чтобы быть матерью и женой, поддерживая своего мужа в его положении. Не…

— Не используя свои таланты? — Я свирепо смотрю на него. — Не наслаждаться плодами многолетней работы и учебы? Ребенок не занимает каждую секунду каждого дня. Моя мать больше ничем не занималась, и все же была няня, которая следила за тем, чтобы у нее было достаточно моего времени.

Виктор пожимает плечами.

— Это очень необычно, вот и все. Она явно обвела Луку вокруг пальца.

— Что ж, тогда ей повезло. — Я отворачиваюсь от него. — Ни одна девушка, рожденная в этой жизни, не ожидает, что у нее будет муж, которому не насрать на то, чего она хочет от своей собственной жизни.

Я чувствую, как Виктор слегка вздрагивает рядом со мной, вероятно, удивленный, услышав, как я ругаюсь. Это случается не часто. Но он ничего не говорит, и я чувствую, как пространство между нами становится холоднее, когда водитель возвращается к дому за городом. Всю дорогу, пока мы не возвращаемся в нашу спальню, царит тишина. Он закрывает за нами дверь, и я выдыхаю, что звучит очень громко в тесной, тусклой тишине спящего дома.

— Возможно, мне понадобится помощь с моим ожерельем, — говорю я наконец, ненавидя себя за то, что мне приходится спрашивать. Но застежка доставила мне неприятности, когда я надевала его этим вечером, и последнее, что я хочу сделать, это сломать ее.

— Конечно, — нейтрально говорит Виктор, подходя ко мне сзади и протягивая руку к застежке. Его пальцы касаются моего затылка, и я подавляю очередную дрожь, не желая, чтобы он видел.

Он делает паузу, его пальцы задерживаются там.

— Ты действительно несчастна, Катерина? — Его голос прорезает тишину, низкий и грубоватый, и я замираю, пораженная вопросом. Я не могу избавиться от ощущения, что это ловушка, которая делает меня еще более неуверенной в том, что сказать.

— Я родилась, зная, что брак не сделает меня счастливой, — осторожно говорю я. — Меня всегда воспитывали, зная, что все будет устроено. Я не ожидала сказки.

— Так почему это так сложно для тебя?

Я делаю паузу, очень тщательно подбирая следующие слова.

— Потому что я ожидала, что мой брак будет устроен с итальянцем. Человеком из мафии. Кто-то, кто, возможно, не любит меня, и кого я, возможно, не люблю, но кто-то, кто по крайней мере, был бы знаком. Кто знал бы мою семью, а я его. Кто не был моим врагом и врагом моей семьи.

— А я такой?

— Братва была нашими врагами на протяжении десятилетий. Ты знаешь же это, Виктор.

Он расстегивает застежку ожерелья, позволяя ему соскользнуть вниз. Я хватаю его в руку, отхожу от него к комоду, где стоит моя шкатулка с украшениями, и убираю его дольше, чем строго необходимо. Я не хочу оборачиваться и видеть его лицо, и в то же время я хочу.

— Мы не обязательно должны быть врагами. Ты и я. — Он подходит, чтобы встать ближе ко мне, позади меня, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание от его близости.

— Я думаю, пришло время для моей инъекции. Ты поможешь? — Я не в восторге от получения еще одного укола, который, надеюсь, скоро поможет мне выполнить то, чего требует от меня Виктор. Тем не менее, я также отчаянно хочу сменить тему.

Виктор вздыхает.

— Конечно.

Я медленно отодвигаю юбку своего платья в сторону, разрез раздвигается, обнажая одну ягодицу. Я слегка наклоняюсь, прислоняясь к комоду, прекрасно осознавая, что это гораздо сексуальнее, чем мои обычные цветастые или шелковые пижамные шорты, которые я надеваю в постель. Я чувствую, как мое сердце немного учащается в груди, когда Виктор приближается, и я еле сдерживаюсь, чтобы не ахнуть, когда его рука ложится мне на поясницу, отводя юбку в сторону.

Инъекция причиняет чертовски сильную боль. Так всегда бывает. Я стискиваю зубы, радуясь, что на этот раз кратковременная боль отвлекает меня от растущего напряжения в воздухе между мной и Виктором. Это обжигает, но это лучший ожог, чем румянец на моей коже от его прикосновений ко мне или жар в моей крови от воспоминаний о том единственном разе, когда мы сделали гораздо, гораздо больше.

Я ожидаю, что он отойдет, но он этого не делает. Его рука остается там, прижимаясь к шелковистому материалу моей юбки, и я чувствую, как его большой палец проводит по тому месту, где игла только что вонзилась в мою кожу. Моя кожа как будто горит там, где он прикасается ко мне. Всю ночь я чувствовала растущее напряжение между нами, прикосновения и взгляды, мурашки по спине и осознание того, насколько красив мой муж. Я бы хотела, чтобы нам никогда не приходилось спать вместе в нашу первую брачную ночь, потому что теперь я знаю, как это может быть хорошо, что могло бы быть еще лучше, если бы мы узнали друг друга, если бы я позволила ему делать то, что он хотел той ночью, и соблазнить меня. Притвориться, хотя бы ненадолго, что мы не принцесса мафии и Пахан. Два человека, которые должны быть врагами, но были вынуждены вступить в неудобный брак ради хрупкого мира.

Покой, который я не могу ощутить, потому что все во мне ощущается как суматоха, как мучение, как будто я никогда больше не буду чувствовать себя комфортно, безопасно и как дома. Я так отчаянно хочу забыть все, чему меня учили о том, каким был бы брак для меня, все, что я когда-либо знала о нем, все, что показал мне брак с Франко о том, как не доверять мужчинам, не возлагать на них надежды. Маленькая часть меня, которая все еще жаждет любви и счастья, несмотря на все это, хочет верить, что на этот раз все может быть по-другому. И это та часть меня, которая заставляет меня обернуться, зная, как мало пространства между моим телом и телом Виктора, зная, что, когда я повернусь, он будет почти касаться меня, прислонившись к комоду.

Моя юбка падает на место, когда я поворачиваюсь, его рука опускается на бок. Его лицо на расстоянии вытянутой руки от моего, его голубые глаза темнее, чем я видела их раньше, и я чувствую, как учащается сердцебиение, когда они припадают к моим губам.

Я могла бы позволить ему поцеловать меня. Один поцелуй, чтобы снова что-то почувствовать. Я до сих пор помню, какими были его губы в день нашей свадьбы, прохладными и твердыми, когда они касались моих. Сейчас они были бы другими. Вместо этого, может быть, более теплыми, полными желания. Тот поцелуй был предназначен для другого, для скрепления наших клятв. Каково было бы целоваться со страстью, если бы поцелуй был только для меня и него?

Виктор делает шаг вперед, приближаясь ко мне. Я отступаю, но мне некуда идти. Я чувствую, как ручка одного из ящиков упирается в поясницу моей обнаженной спины, металл холодит мою кожу, когда Виктор приближается ко мне, его твердое, мускулистое тело касается моего, когда он поднимает руку к моему лицу.

Его мозоли. Шероховатость его ладони. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Он прижимает эту ладонь к моей раскрасневшейся щеке, его большой палец касается моей скулы, и я вижу желание в каждой напряженной черточке его лица.

— Тебе придется попросить меня поцеловать тебя, принцесса, — шепчет он. — Я не позволю тебе обвинять меня в принуждении. Так что сначала поцелуй меня сама или попроси. — Его большой палец прижимается к моей скуле, и я знаю, что он чувствует, какая горячая у меня кожа. — Ты такая горячая. — Его пальцы скользят вниз по моей челюсти, большой палец прижимается к моим губам, надавливая на шов. Я чувствую внезапную пульсацию желания при мысли о том, что вместо этого его член там, головка прижата к моему рту. Франко любил, когда я сосала у него до нашей свадьбы, но после того, как он поиздевался надо мной, сказав, что я недостаточно хороша. Рассказывал мне, что другие девушки, которых он трахает, сосут у него лучше, я замкнулась в себе.

Каким-то образом, несмотря на всю жестокость, которой, я знаю, он, должно быть, обладает глубоко внутри, я знаю, что Виктор не сделал бы этого. Вместо этого он бы стонал, говорил мне, как это приятно, убеждал бы меня проникнуть глубже. Он был бы грубым, доминирующим, запихивал всю ту твердую толщину, которую я видела в нашу первую брачную ночь, мне в глотку, но он хвалил бы меня за это. От этой мысли по моей коже пробегает еще один прилив желания, и я чувствую, как влажный шелк моих трусиков прилипает ко мне. Я влажная, возбужденная, жаждущая его. И все, что мне нужно сделать, это попросить или поцеловать его первой. Одно слово, одно движение, и его рот окажется на моем. Я могу заставить его остановиться в любое время, в отличие от Франко. У меня есть эта власть над ним, власть угрожать пойти к Луке, чтобы разорвать все это на части.

Если я поцелую его, я не остановлюсь. Как бы мне ни хотелось это отрицать, я знаю, что это правда. Я жажду чего-нибудь, что заставило бы меня снова чувствовать, дало бы мне прилив сил, вырвало бы меня из скучной повседневной рутины, которая стала моей жизнью с тех пор, как я снова вышла замуж. Если я поцелую его, если я почувствую его руки на себе, я захочу продолжать. Я захочу почувствовать его руку у себя между бедер, его член, захочу, чтобы он заставил меня кончить снова, подарил мне несколько блаженных мгновений удовольствия.

— Катерина. — Затем он произносит мое имя, не прозвище, которое я так ненавижу, а мое настоящее имя, и я чувствую, как мое сердце трепещет в груди.

Не поддавайся на это. Будет гораздо больнее, когда я вспомню, что у желания большего, чем это есть, нет будущего.

Его руки опускаются на мою талию, цепляясь за тонкий красный шелк моего платья.

— Я не сказал тебе, как прекрасно ты выглядела сегодня вечером. Я должен был сказать.

— Все в порядке. — Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, слова срываются на шепот. — Мы договорились не притворяться.

— Мужчина не притворяется, говоря своей жене, какая она красивая. Особенно когда это правда.

Слова повисают в воздухе между нами. Просто поцелуй, думаю я, глядя на его губы, на расстоянии вдоха от моих. Просто поцелуй.

Я наклоняюсь вперед, моя рука тянется к его лицу. Я чувствую, как его щетина царапает мою ладонь, и мое сердце снова пропускает удар в груди, когда я вижу, как глаза Виктора закрываются от моего прикосновения, слышу его вздох, когда мои пальцы снова скользят в его волосы. Они мягкие на ощупь, и я понимаю, что потерялась, еще до того, как мое лицо приподнимается, когда его рот наклоняется к моему, и я чувствую горячее прикосновение его губ.

Я не дышу, это все, что я могу сделать, чтобы не выгибаться навстречу его телу, не притягивать его ближе к своему. Его рот такой теплый и мягкий, как я себе представляла, а не твердый и напряженный, каким он был в день нашей свадьбы. Я слышу стон глубоко в его горле, когда его руки сжимаются на моей талии, чувствую тепло его языка, скользящего по моей нижней губе, и я хочу большего.

— Виктор — его имя срывается с моих губ прежде, чем я могу остановить себя. Я чувствую, как мое сердце бьется в горле, все в моей голове кричит мне остановиться, все в моем теле кричит мне продолжать. Его губы так приятны на моих, скольжение его языка, теплое и твердое, заставляет меня думать о том, каково это, раздвинуть ноги и позволить ему целовать меня вот так, ниже, чего Франко никогда не делал, чего я никогда не испытывала.

Его рука скользит вверх по моей талии, прижимается к ребрам. Я вдыхаю, а затем его рука скользит выше, его большой палец прижимается к вырезу моего платья, его ладонь потирает мой напрягшийся сосок, и в моей голове срабатывает сигнал тревоги.

Я должна остановить это. Я должна остановить это сейчас, или я не буду останавливать это вообще, и тогда у меня больше не будет защиты, больше не будет высоты. Больше не будет инъекций, не будет возможности держаться подальше от постели Виктора, не будет способа удержать его от желания этого ночь за ночью, пока я не попадусь в ловушку, которой так отчаянно пытаюсь избежать.

Прежде чем я смогу позволить этому продолжаться, я поднимаю руки и сильно упираюсь ими ему в грудь.

— Нет, — выдыхаю я, прерывая поцелуй, отворачивая лицо и молясь, чтобы он не выбрал этот момент, чтобы наклониться вперед и провести губами по чувствительной коже моего горла. — Нет, Виктор.

На мгновение он не двигается, и у меня возникает вспышка страха, воспоминание о моем браке с Франко, о том, как я говорю нет, а он смеется мне в лицо. Ты моя жена. Ты не можешь сказать мне нет. Страха достаточно, чтобы отодвинуть мое желание, остановить меня на полпути. Я толкаю сильнее, отталкивая его на шаг назад с явной силой, что само по себе впечатляет.

— Остановись, Виктор! — Мой голос повышается, а затем, к моему удивлению, Виктор делает несколько шагов назад, оказавшись между нами на расстоянии вытянутой руки, а затем еще больше, отступая к своей половине кровати.

— Хорошо. — Он все еще дышит тяжелее, чем обычно, и я вижу толстый бугорок его эрекции, прижимающийся к брюкам смокинга. — Я не собираюсь тебя принуждать.

Он выглядит таким красивым, таким убийственно сексуальным в этот момент, я закрываю глаза, и это все, что я могу сделать, чтобы не передумать, не последовать за ним и не толкнуть его обратно на кровать. Мысль о том, чтобы задрать шелковую юбку моего платья, оседлать его и ввести в себя его толстый член, заставляет меня чувствовать прилив силы, я могла бы получить это, если бы захотела. Его волосы растрепаны из-за моих пальцев, проводящих по ним, его губы покраснели от поцелуя, его глаза все еще полны горячей похоти, когда они снова исследуют мое тело, несмотря на его слова. Сегодня вечером у меня могло быть все, что я захочу. Но эта власть была бы мимолетной. И как только это было бы сделано, Виктор вернул бы себе всю власть в нашем браке.

Я разворачиваюсь на каблуках, отводя взгляд, и убегаю в ванную. В тот момент, когда я захлопываю за собой дверь, я прислоняюсь к ней спиной, закрывая глаза и желая, чтобы мое сердце перестало бешено колотиться.

Я не могу позволить этому случиться снова.

КАТЕРИНА

Я никогда не испытывала такого облегчения, просыпаясь в пустой постели на следующее утро. Прошлой ночью спать рядом с Виктором было мучительно. К тому времени, как я вернулась в спальню, он позаботился о том, чтобы выключить свет, вероятно, желая избегать меня так же сильно, как я хотела избегать его. Впервые я подумала о том, чтобы проигнорировать его четко сформулированные пожелания и пойти спать в комнату для гостей. Только мысль о его реакции и о том, как мало энергии у меня было, чтобы спорить из-за этого или разбираться с любыми сплетнями, которые могли возникнуть в результате, удержала меня от того, чтобы действительно это сделать. Вместо этого я свернулась калачиком на самом краю своей половины кровати и слушала тихое похрапывание Виктора, уставившись на дверцу шкафа, пока усталость наконец не овладела мной.

Сейчас, одеваясь, чтобы спуститься вниз, я рада, что мне, по крайней мере, не придется иметь с ним дело этим утром. Я надеваю джинсы и футболку, собираю волосы в высокий хвост и спускаюсь вниз позавтракать, стараясь не думать о том, как растягиваются мои дни, а заполнить их не чем. Ольга все еще не до конца доверила мне заботу об Анике и Елене, а они большую часть дня в школе. Часы кажутся пустыми, и, хотя я знаю, что мне следует пойти в спортзал или найти какое-нибудь другое хобби, чтобы заполнить их, но я не могу найти в себе желания.

Я думала, что почувствую себя лучше, как только похоронят Франко, и я смогу сама устраивать свою жизнь. Но сейчас я просто снова жду окончания ЭКО, если повезет, забеременею. Это, по крайней мере, даст мне какую-то цель. На чем-то сосредоточиться, что-то сделать.

Я почти не обращаю внимания ни на что вокруг, когда захожу в столовую, но в тот момент, когда я вхожу, что-то останавливает меня на полпути. Девушка стоит у каминной полки, медленно вытирая с нее пыль, и смотрит на весь мир так, словно совершенно не представляет, что она на самом деле делает. Она также не из тех, кого я когда-либо видела в доме раньше. Я бы ее запомнила: у девушки прекрасные светло-рыжие волосы, скорее рыжие, чем светлые на самом деле, которые в настоящее время заплетены в косу, из-под которой повсюду выбиваются пряди. Она так пристально смотрит на каминную полку, что не слышит, как я вхожу, пока я не прочищаю горло. Она поворачивается с таким виноватым видом, как будто она колола дерево, а не чистила его.

— Простите! — Щебечет она, ее глаза скользят по мне. — Я не слышала, как вы вошли, мисс…Мисс…миссис…

— Я миссис Андреева. — Это имя звучит странно на моем языке, я не уверена, называла ли я себя так раньше. Мне не показалось таким уж странным сменить свое имя с Росси на Бьянки. Это было еще одно хорошее итальянское имя, его слоги и ритм были приятно знакомыми. Но нет ничего знакомого в моей новой, более длинной фамилии. Такое ощущение, что она должна принадлежать какой-то другой женщине. Конечно, не мне.

— Значит, вы завтракаете здесь? — В ее голосе звучит мелодичный русский акцент, ее голос более мелодичный, чем у Ольги, что делает его красивее. — Я пойду, чтобы не беспокоить вас.

— Нет, подождите. — В тот момент, когда я говорю, она замирает на месте, как олень в свете фар. — Я должна знать персонал. Как вас зовут? Вы, должно быть, новенькая.

— Я. — Она наклоняет голову, глядя на меня из-под светлых ресниц. — Я Саша. Саша Федорова. Ваш муж недавно нанял меня… я новенькая. То есть новый персонал. Прошу прощения, если я что-то не так…

— Ты в порядке, — мягко говорю я ей. — Но я уверена, что у Ольги найдется для тебя занятие, если ты хочешь прекратить полировать эту полку.

— Конечно, мэм! — Она резко оборачивается ко всему, как будто действительно не знает, что делать, и выбегает из комнаты, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, якобы в поисках Ольги.

На первый взгляд в этом нет ничего действительно странного. На самом деле я понятия не имею, как ведется домашнее хозяйство Виктора, как работает наем персонала, как часто они привлекают кого-то нового. Я пробыла здесь недостаточно долго, чтобы по-настоящему разобраться в этом, и Виктор не особо много говорит со мной об управлении домом. Как и Ольга, которая, как я про себя думаю, не хочет, чтобы я брала на себя большую часть ее обязанностей, независимо от того, что я имела больше влияния в управлении делами технически, как жена Виктора. Меня это устраивало, потому что я была воспитана в хорошей итальянской семье, знала, как вести себя, разговаривать с итальянскими мужчинами и подчиняться им. Эти люди из мафии приходили на ужин и ожидали, что их обслужат. Я не знаю, как все это должно работать в семье Андреевых, а Ольга, похоже, не склонна меня учить. Но с Сашей что-то не так. Я не могу понять, в чем тут дело, и я действительно не знаю, что может быть не так, но это просто внутреннее ощущение, что что-то не совсем так.

Что, если Виктор держит ее здесь для себя? Что, если то, что она работает в штате, для него просто прикрытие, чтобы получить отдушину для удовольствия, поскольку я не буду заниматься с ним сексом? Мысль о том, что у него здесь может быть какая-то девушка, которую он принуждает спать с ним, вызывает у меня глубокую волну вины. Стал бы он делать это, если бы я трахнула его? Я понятия не имею, каковы представления Виктора о верности в браке, особенно о браке по расчету. Сделал бы он что-то подобное, даже если бы я была в его постели?

Остановись, твердо говорю я себе, заставляя себя откусить кусочек от своего завтрака, а затем еще один. Ты понятия не имеешь, происходит ли это вообще. Нет причин верить в это. Возможно, она просто нервничает из-за новой работы. Тем не менее, комок беспокойства остается у меня в животе на протяжении всего завтрака и до тех пор, пока Ольга не приходит ко мне, чтобы сказать, что Виктор хочет, чтобы я забрала девочек из школы до обеда и привела их к нему в офис.

— Зачем? — Я смотрю на нее с любопытством, и она пожимает плечами.

— Иногда ему нравится обедать с ними. Он уже позвонил в школу, чтобы сказать, что их забирают.

— И школу это устраивало?

Ольга ухмыляется.

— Никто не говорит Виктору Андрееву нет. Даже ты, — добавляет она с ноткой предупреждения в голосе.

Я чувствую небольшой прилив удовлетворения от этого, потому что факт в том, что я сказала ему нет, на самом деле, только прошлой ночью, и он отступил. Это заставляет меня задуматься, чувствует ли он ко мне что-то большее, чем просто долг, потому что все, что я слышу, говорит мне, что в Викторе есть сторона, которую я не вижу. О которой я не знаю. Я не знаю, пугает это или обнадеживает, что он явно пошел ради меня на уступки, на которые не пойдет ради других.

Незадолго до полудня я отправляюсь за Аникой и Еленой или, скорее, я сажусь на заднее сиденье машины, пока водитель везет меня за ними. Для меня в этом нет ничего необычного, водитель приезжал и забирал меня из моей частной католической школы, когда я была ребенком. Тем не менее, я не могу не задаться вопросом, каково было бы быть обычным ребенком, ехать в автобусе, или заехать за родителями, или забирать своего ребенка самостоятельно. Я никогда по-настоящему не стремилась к более обычной жизни, но иногда я думаю, что, должно быть, проще не иметь так много ограничений на то, что ты можешь и чего не можешь делать. Не иметь груза таких больших ожиданий. Чтобы иметь больше свободы. То, чего у меня на самом деле никогда не будет, и у Аники, и у Елены, и у моего пока еще не зачатого ребенка тоже не будет, независимо от того, как сильно я люблю их или их отец любит их.

Девочки обе улыбаются от уха до уха, когда садятся в машину, по крайней мере, до тех пор, пока Аника не замечает меня, и ее лицо вытягивается.

— Ты здесь? — Спрашивает она, ее голос внезапно срывается, и я поражаюсь, насколько она похожа на своего отца, когда он злится.

— Я рада, что она здесь, — говорит Елена, выпячивая нижнюю губу и свирепо глядя на свою старшую сестру. — Почему ты такая злая?

— Я не злая. — Аника упрямо смотрит в окно. — Ей просто здесь не место, вот и все. —

С этим трудно поспорить. Я действительно не чувствую, что мое место здесь.

— Знаешь, — мягко говорю я Анике, когда водитель отъезжает от тротуара, — это был не мой выбор. Твой отец выбрал меня, и я действительно не получила права голоса в этом.

К моему удивлению, Аника действительно смотрит на меня, ее лицо задумчивое.

— Ты могла бы сказать ему нет.

Я колеблюсь, не зная, как много сказать. Я не хочу быть причиной того, что кто-то из девочек по-другому думает о своем отце.

— Кое-кто, кому я не смогла отказать, попросил меня согласиться выйти замуж за твоего отца, — осторожно говорю я Анике. — Это очень сложно. Это было не так просто, как просто сказать нет.

Она морщит нос, глядя на меня.

— Это то место, где ты говоришь мне, что я пойму, когда вырасту?

Мне приходится подавить смех над этим.

— Нет, — мягко говорю я. — Это то, чего, я надеюсь, тебе никогда не придется понимать. Но я не знаю, каковы планы твоего отца на этот счет, когда ты станешь старше. И у тебя есть много времени, прежде чем тебе нужно будет подумать.

— Я бы не вышла замуж ни за кого, если бы меня заставляли. — Говорит Аника, вздергивая подбородок. — Я даже не хочу выходить замуж. Мальчики отвратительны.

Я с ней не спорю. Я далека от того, чтобы быть тем, кто говорит Анике, что, скорее всего, ее отец выдаст ее замуж за того, кто ему выгоден точно так же, как меня, потому что это было выгодно для обеих наших семей. Однажды, если это случится, я буду рядом с ней, чтобы утешить ее и помочь пережить это точно так же, как моя мать пыталась сделать для меня, когда я росла. Но сейчас я хочу позволить ей поверить, что выбор останется за ней.

Девочки выбираются из машины, когда она подъезжает к обочине у высотного здания, в котором, как я предполагаю, находятся офисы Виктора.

— Подожди меня, Аника, — кричу я, крепко держа Елену за руку, когда мы выскальзываем из двери, которую водитель придерживает для нас. Елена сжимает мою руку, и меня охватывает теплое чувство, напоминая мне, что все будет лучше, с заботой о девочках и когда у меня будет свой собственный ребенок. Я нужна им. Я буду нужна моему собственному ребенку. И это должно дать мне, по крайней мере, цель.

— Девочки! — Виктор встречает нас у лифта, когда он открывается на его этаже, с ослепительной улыбкой и все для них. Он бросает взгляд на меня, но быстро собирает Анику и Елену, говоря им, что он приготовил обед в конференц-зале, как только захватит что-то из своего офиса.

Я следую за ними, осматриваясь по мере того, как осматриваю свое окружение. Офис простой, с длинным столом у окна, на котором ничего нет, за исключением календаря и стопки файлов, а рядом с ним еще две коробки с файлами. Здесь есть кожаные кресла для сидения, книжная полка и барная тележка, но это вряд ли можно назвать уютным местом. Я понимаю, почему Виктор предпочитает сидеть дома, а не долгими ночами в офисе, когда у него есть такая возможность.

— Я вижу все! — Елена вырывается из моей руки, устремляясь к окну от пола до потолка, которое занимает заднюю часть комнаты. Я слышу шаги позади меня, как раз когда она отстраняется, и Виктор говорит:

— Алексей — как раз перед тем, как она стучит по коробкам с файлами рядом со столом, разбрасывая их повсюду. — Елена! — Виктор огрызается голосом, которого я никогда раньше у него не слышала. Но я не могу пошевелиться, потому что все, что я вижу, это файлы и бумаги, разбросанные по полу из-за неуклюжести Елены.

На первой странице каждого файла есть фотографии девушек с их данными, именами, ростом, возрастом, весом, а под ними я вижу цифры. Цифры. Прогнозируемые цены продажи. Мой желудок переворачивается, и я отступаю назад, чуть не сталкиваясь с Алексеем. Я вижу его ухмылку и протискиваюсь мимо него в коридор, не в силах дышать.

— Алексей, иди присмотри за моей женой, — слышу я голос Виктора издалека, в ушах звенит, как будто я слышу его из конца длинного туннеля. — Девочки! Сядьте, прямо сейчас, пока я тут разбираюсь. Не двигайтесь!

— Миссис Андреева? — Позади меня раздается голос Алексея, и я медленно выпрямляюсь, встречаясь с его бледно-голубыми глазами. Я вижу насмешливое выражение его лица, ухмылку на губах. Я могу сказать, что я ему не нравлюсь. Может быть, я ему не нравлюсь, потому что я итальянка, или потому, что он думает, что я недостаточно хороша для Виктора, или потому, что он ненавидел моего отца, кто знает? Я не знаю, и в данный момент меня это даже не особенно волнует.

— Я в порядке. — Я облизываю пересохшие губы, пытаясь показать, в порядке ли я, потому что на самом деле это не так. Но я не хочу, чтобы Алексей знал это, или Виктор тоже.

— Ты не знала, чем занимался твой муж, не так ли? — Его ухмылка становится шире. — Ты все это время была в неведении относительно мужчины, за которого вышла замуж.

— До меня доходили слухи. — Я выдавливаю слова изо рта, который словно набит ватой. — Я не знала, насколько они правдивы.

— Что ты собираешься теперь делать? Бежать обратно к Романо? — Насмешка в голосе Алексея очевидна. — Это тебе не поможет. Он знает, что делает Виктор. Он думал, что спасает Софию от этой участи, когда расстрелял гостиничный номер, чтобы вернуть ее домой.

Лука знает? Конечно, он знает, говорю я себе. Не будь глупой. Лиам, вероятно, тоже знает, мой отец, вероятно, знал, и любой другой, кто занимается бизнесом в нашем мире. Просто я была защищена от этого, изолирована, и я позволила себе поверить, что все это слухи. Что что-то настолько ужасное на самом деле не могло быть правдой.

Виктор выходит, жестом подзывая Алексея.

— Катерина, забери девочек на минутку, — говорит он так хладнокровно, как будто я вообще ничего не видела. — Мне нужно поговорить с Алексеем.

Мое сердце бешено колотится в груди, когда Аника и Елена выходят в коридор.

— Я буду с вами через минуту, — говорит Виктор, заходя с Алексеем в кабинет и закрывая дверь.

Я все еще чувствую, что не могу дышать. Как я могу сидеть здесь и обедать со своим мужем и его детьми, как будто все в порядке, как будто я только что не видела файлы других дочерей, которых Виктор продает тому, кто больше заплатит?

Я должна выбраться отсюда. Мне нужен воздух. Мне нужно что-то знакомое, где-нибудь, где я могу подумать хотя бы одну чертову минуту. Но я также не собираюсь оставлять Анику и Елену в коридоре или отправлять их обратно в офис, где, я уверена, Виктор и Алексей прямо сейчас разбираются с разбросанными файлами, где они могли бы увидеть правду о том, чем занимается их отец. Кто он есть на самом деле.

— Давайте, девочки, — говорю я авторитетно, впервые говорю как их мать. — Ваш отец занят. Пойдем. Мы увидимся с ним за ужином.

— Он сказал подождать. — Аника прищуривает глаза. — Мы должны остаться.

— Мы уходим. — Я не позволяю ей убрать руку. — Давай. Твой отец хочет, чтобы я позаботилась обо всем, когда он не в состоянии. Он сам так сказал. Предполагается, что я должна заботиться о вас двоих. Что я и делаю.

— Как насчет обеда? — Елена надувает губы, явно на грани слез. — Я голодна.

— Мы пообедаем. Все, что ты захочешь, — обещаю я.

— Даже хот-доги? — Аника оживляется при звуке этого, хотя позвоночник Аники выпрямлен, как шомпол, ее маленькие ноготки впиваются в мою руку в попытке все еще вырваться.

— Папа никогда не разрешает нам есть хот-доги.

— Значит будут хот-доги, — обещаю я. — Ну же пошли.

Аника все еще сопротивляется, но она ребенок, так что поторопить ее не так уж сложно. Мое сердце колотится где-то в горле, когда я веду обеих девочек к лифту, ожидая, что Виктор выйдет и крикнет мне вслед, спрашивая, куда, по-моему, мы направляемся. Я знаю, что позже он будет сердиться на меня, но я не могу заставить себя обращать на это внимание. Все, что я знаю, это то, что мне нужно убираться отсюда. Я не могу оставаться в этом здании больше ни секунды, мне кажется, что я сойду с ума. Я также не хочу пользоваться водителем Виктора. Он либо скажет мне, что я не могу уехать, либо откажется отвезти меня куда-либо, кроме как обратно в дом, ссылаясь на инструкции Виктора. Поэтому вместо этого я достаю свой телефон, вызывая Uber.

— Что ты делаешь? — Подозрительно спрашивает Аника. — Водитель прямо внизу.

— У нас будет приключение, — весело говорю я ей. — Ты любишь приключения, я это знаю. Совсем как та девушка из книги, которая исследовала сад. Мы собираемся весело провести день, прокатиться по городу, съесть хот-доги, и вы увидите очень старый дом. — Я уверена, что Елена, по крайней мере, будет очарована особняком моих родителей, а теперь и моим, недалеко от города. Аника — орешек покрепче, но ей это тоже может понравиться. У моих родителей был гораздо более старомодный стиль оформления, и у меня не было возможности обновить дом с тех пор, как они умерли.

— Главное, чтобы у нас были хот-доги, — настаивает Елена, теперь зацикленная на этом.

Мне удается вывести девочек из здания и подальше от того места, где ждет водитель, незаметно проскальзывая в Uber. Виктор, должно быть, все еще наверху, потому что мой телефон не зазвонил, и никто не пришел за нами. Но я выключаю свой телефон, на всякий случай. Мне нужно время подумать, а я не могу этого сделать, когда он пытается связаться со мной. Он хочет, чтобы я позаботилась о девочках, поэтому ему придется доверить мне это, хотя бы на один день.

Я стараюсь, чтобы девочки не видели, насколько я расстроена, и обед, оказывается, неплохо отвлекает. Елена живет в своем собственном счастливом мирке с нездоровой пищей, и даже Аника, кажется, несколько успокоилась от этого, вплоть до того момента, как Uber высаживает нас у моего старого дома.

— Мы должны пойти домой, — твердо говорит Аника. — Это не дом.

— Это мой старый дом, — говорю я ей, присаживаясь на корточки так, чтобы быть на уровне ее глаз. — Мне просто нужно забрать отсюда кое-какие вещи, вот и все, а потом мы вернемся. Хотела бы ты посмотреть сад? На заднем дворе есть красивый сад.

Аника прищуривает глаза, но я могу сказать, что она испытывает искушение.

— Хорошо, — наконец уступает она. — Покажи мне сад.

Ее тон немного требовательный для десятилетней девочки, но я с этим не борюсь. Последнее, что мне нужно, это чтобы она злилась на меня, что только усложнит все это. Я знаю, что Виктор будет в ярости, и узел страха неуклонно поселяется у меня в животе, напоминая мне, что это, вероятно, был плохой выбор. Но теперь уже слишком поздно. И я просто не могла смириться с возвращением к нему или в дом, который не является и, вероятно, никогда не будет казаться моим.

Анику временно успокаивает сад, который прекрасен, как всегда, несмотря на то, что я здесь больше не живу. Доверие, которое оставили мне мои родители, в котором я вряд ли нуждаюсь после моего нового брака, было направлено на содержание дома, пока я не смогу решить, что с ним делать. Моя мама любила розы, и они до сих пор растут повсюду, взбираясь по решеткам и цветя на кустах. Сад безукоризненно ухожен, и Аника бегает взад и вперед по мощеным дорожкам, указывая на названия цветов, которые она знает, и прося меня назвать те, которые ей неизвестны. Это самое большее, что она когда-либо открывала мне, и я чувствую теплый прилив счастья оттого, что это здесь, в саду моей матери, месте, которое всегда приносило мне столько счастья.

— У меня есть кое-что интересное для вас, девочки наверху, — говорю я им, когда Аника, наконец, начинает уставать от цветов. Елена явно устала, и мне нужно время для себя. У меня появляется идея, что я могу уложить Елену вздремнуть и попросить Анику присмотреть за ней, пока я придумаю какой-нибудь предлог, чтобы улизнуть, и для этого уже есть комната, идеально подходящая. Я начала работать над детской комнатой с того момента, как мы с Франко начали пробовать завести ребенка. Там уже есть комната с кушеткой и игрушками, с которыми, я уверена, любой из них будет рад поиграть.

Мне просто нужна минута, чтобы подумать в одиночестве. Чтобы решить, что делать дальше.

Аника не так довольна, как я себе представляла, но мне удается убедить ее устроиться с некоторыми куклами и присмотреть за ее сестрой, которая уже зевает и свернулась калачиком вокруг плюшевого мишки на кушетке.

— Я вернусь через несколько минут, — обещаю я ей. — Мне просто нужно поискать кое-какие вещи в моей старой комнате.

В тот момент, когда за мной закрывается дверь, я вздыхаю с облегчением. В комнате, моей комнате, я чувствую себя как дома, больше, чем когда-либо до того, как я уехала из-за моей свадьбы с Виктором. Она пахнет моими духами и знакомыми ароматами лавандовых саше, которыми я всегда пользовалась, моющем средством, которым я стирала простыни, свечами, которые я выбрала, с ароматом розы и меда, которые все еще стоят на моем прикроватном столике.

Внезапное чувство дома, безопасности переполняет меня вместе со всеми чувствами, которые я подавляла с тех пор, как вышла из здания, чувствами по поводу того, что я увидела в кабинете Виктора, горем и виной, страхом и отвращением. Я опускаюсь на край своей кровати, закрыв лицо руками.

Впервые с того первого дня в доме Виктора я начинаю плакать.

Здесь, где нет персонала, который мог бы подслушать, я позволяю себе разрыдаться, разражаясь громкими судорожными всхлипами, задыхаясь между каждым из них. Я вышла замуж за одного жестокого мужчину только для того, чтобы он умер и попасть прямиком в объятия другого, и теперь все мои страхи о том, что он мог сделать со своей первой женой, возвращаются, переполняя меня своей силой.

Могу ли я быть замужем за кем-то вроде него? Я не знаю, какой у меня есть выбор, на самом деле, я уверена, Алексей говорил правду, когда сказал, что Лука знает об этом. Это само по себе кажется ужасным. Но что поражает меня больше всего, прямо сейчас, это вопрос о том, как я могу привести в этот мир ребенка, особенно того, кто унаследует этот ужасный бизнес от своего отца. Я не могу понять, как человек, который любит своих дочерей так сильно, как Виктор, может продавать дочерей других мужчин, торговать человеческим мясом, а потом приходить домой и смотреть своим детям в глаза. Но еще ужаснее мысль о воспитании сына, который будет верить, что это нормально, что это его право по рождению, сына, который продолжит это ужасное ремесло.

Предательство кажется жестоким и болезненным. Ребенок, которого требует Виктор… я не вижу никакого выхода из этого, не вызвав кровопролития, которое затронет других детей, другие семьи, приведет к еще большим смертям и еще большему горю. Хорошего решения нет, и внезапно этот новый мир, в котором я вступила в брак, кажется мне еще более ужасным, чем тот, в котором я жила раньше.

Я сворачиваюсь в клубок на своей кровати, утыкаясь лицом в подушку и вдыхая знакомый аромат моей собственной постели, пока я плачу и рыдаю, желая исчезнуть, остаться в этой комнате навсегда, и никогда не возвращаться.

Я не собираюсь засыпать. Я даже не осознаю, что уже заснула, пока стук в дверь моей спальни не разбудил меня, посылая через меня вспышку чистого страха, когда я слышу, как Виктор выкрикивает мое имя с другой стороны, его голос полон такой злобной ярости, что я чувствую, что меня вот-вот вырвет.

В этот момент я понимаю, что облажалась.

И я понятия не имею, что будет дальше.

ВИКТОР

Я не могу вспомнить, когда в последний раз я был так зол. Абсолютная, раскаленная ярость, которую я испытываю в этот момент, превосходит то, что я чувствовал даже на складе, когда узнал, что предательские охранники сделали с удерживаемыми там женщинами. Это кажется другим, даже более личным, и что еще хуже, из-за того, кто виноват.

Катерина.

Моя жена.

Женщина, которую я выбрал, чтобы быть матерью моим дочерям, защищать их, заботиться о них. И она вытянула это дерьмо. Я так зол, что знаю, что не должен был стоять здесь прямо сейчас. У меня недостаточно контроля над своими эмоциями, чтобы удержаться от того, о чем я мог бы пожалеть позже, но в данный момент я настолько потерян, что мне все равно.

На одну ужасающую секунду я подумал, что она забрала моих детей и убежала с ними, увидев разбросанные по полу файлы. Я все время боялся, что для нее это будет слишком, вот почему я делал все возможное, чтобы скрыть это от нее как можно дольше. Но я не ожидал, что она заберет девочек с собой. Потерять жену было бы одно дело, но есть маленькая темная часть меня, которая думает, что я мог бы убить ее сам, если бы она попыталась убежать с моими детьми. Как бы то ни было, я собираюсь наказать ее за то, что она сделала. И я не собираюсь быть нежным или милосердным по этому поводу.

Но как бы сильно я ни колотил в дверь, она не отвечает.

— Я знаю, что ты там, — рычу я, ударяя кулаком по тяжелому дереву. — Тебе будет хуже, чем дольше ты будешь от меня прятаться.

Тишина, а затем я снова стучу в дверь.

— Катерина, ты можешь выйти сама, или я приду за тобой. Это твой выбор.

Я слышу то, что звучит как тихий, задыхающийся всхлип с другой стороны, но мне ее не жалко. Я делаю шаг назад, мое тело напрягается, когда я набрасываюсь, выбиваю дверную защелку, чувствуя, как во мне пульсирует ярость, ощущение абсолютной, тотальной потери контроля. Все, о чем я могу думать в этот момент, это выломать дверь, вытащить ее наружу и дать ей понять без тени сомнения, что то, что произошло сегодня, никогда, блядь, не повторится.

Катерина явно думает, что в этом браке у нее больше свободы, чем на самом деле. Но после сегодняшнего дня станет совершенно ясно, у кого власть. Кто главный. Если она считает, что я всего лишь собака Братвы, тогда я буду обращаться с ней как со своей сукой.

Дверь скрипит от первого удара, разлетается в щепки от второго. Третья открывает ее, отправляя в комнату и давая мне четкое представление о кровати и залитом слезами лице женщины на ней.

— Я говорил тебе, что приду сюда, чтобы забрать тебя, — рычу я, шагая к кровати и протягивая руку, чтобы схватить ее, даже когда она начинает извиваться назад, пытаясь оказаться вне досягаемости. Мне удается схватить ее за запястье, и я тяну ее вперед, таща через кровать, пока ее лицо белеет от страха. — Какого черта, по-твоему, ты делала, убегая вот так с моими детьми? — Я смотрю в ее темные глаза, широко раскрытые и испуганные, и я знаю, что пугаю ее так же сильно, как ее первый муж, может быть, даже больше. Но я не могу заставить себя беспокоиться прямо сейчас. Все, о чем я могу думать, это Аника и Елена, о том, что они, должно быть, подумали, когда Катерина привела их сюда, о том, что она могла бы им сказать.

Я даже не уверен, что она полностью понимает, что увидела. Но, должно быть, у нее появилась довольно хорошая идея, учитывая ее реакцию.

— Мне просто нужно было немного пространства! — Голос Катерины высокий, с придыханием, полный страха. — Я не хотела засыпать. Я бы вернулась, клянусь!

— Почему я должен тебе верить? — Я пристально смотрю на нее, чувствуя, как мое лицо краснеет от гнева. — Ты никому не потрудилась сказать, куда направляешься. Похоже ли это на то, что я должен тебе доверять? Кого-то, чьим словам я должен верить? — Я стискиваю зубы, чувствуя, как моя грудь вздымается, когда я пытаюсь отдышаться. — Пошла ты нахуй, Катерина. Ты вела себя так, как будто я был ниже тебя с того момента, как согласилась стать моей женой. Ты думаешь, я не что иное, как зверь? Не что иное, как русская собака? Тогда я покажу тебе, насколько жестокой может быть Братва с теми, кто переходит нам дорогу.

— Виктор, я… Катерина начинает говорить, но я хватаю ее за подбородок, притягивая к себе и заглядывая ей в глаза.

— Ты ничего не можешь сделать, чтобы избежать наказания сейчас, маленькая принцесса, — рычу я. — Но, возможно, ты можешь извлечь из этого урок.

— Что… что ты собираешься делать? — Голос Катерины тихий, едва слышен как шепот.

Мой низкий и смертоносный, почти издевательский. Темнее, чем я когда-либо слышал, как будто я обнаружил внутри себя дьявола, о существовании которого не подозревал.

— Подожди и увидишь.

Я хватаю ее за плечо, выворачивая так, что она опрокидывается на кровать, наклоняется над матрасом, прижимая ноги к ковру. Я сам наполовину забираюсь на матрас, упираясь коленом ей в спину, чтобы она не могла убежать, когда я хватаю ее джинсы и стаскиваю их вниз. Она все еще слишком тонкая, достаточно тонкая, чтобы я мог стянуть их, не расстегивая. Катерина издает протестующий вопль, когда я стягиваю с нее трусики вместе с ними, оставляя ее маленькую дерзкую попку обнаженной на прохладном воздухе спальни.

— Положи руки плашмя на кровать перед собой, — говорю я ей низким и угрожающим тоном. — И не двигай ими. Если ты это сделаешь, тебе будет хуже. Это твой последний шанс удержать меня от отправки тебя обратно к Луке. Если я это сделаю, я заставлю его пожалеть о том, что он вообще торговался со мной.

— Виктор, пожалуйста…

— Заткнись! — Я чувствую, что меня почти трясет от ярости. — Ты заставила меня задуматься, где мои дети, Катерина. Ты заставила меня бояться того, чего я так долго боялся, чтобы никогда не бояться. Ты играешь со мной в свою собственную игру с того дня, как мы поженились, но теперь это прекращается.

Я отступаю назад, расстегиваю ремень и вытаскиваю его из петель, и я слышу ее тихий всхлип страха при этом звуке. Но мне уже все равно.

— Я был слишком мягок с тобой, — рычу я, глядя вниз на ее бледное, дрожащее тело, ее пальцы, вцепившиеся в одеяло перед ней. — Я позволил тебе слишком много свободы, слишком много доверия и посмотри, к чему это привело. Я старался не быть таким жестоким у себя дома, каким мне часто приходится быть во внешнем мире. — Я сжимаю ремень в руке, ощущая теплую кожу на ладони. — Но теперь это меняется.

А затем я опускаю ремень на ее задницу, оставляя красный след, когда он касается ее лилейно-белой кожи. Ее крик пробуждает что-то во мне, что-то глубокое, темное и первобытное. За всю свою жизнь я очень редко исследовал эту сторону себя, редко даже позволял себе фантазировать об этом. Моя первая жена никогда бы не имела ни малейшего представления о подобных вещах. Я никогда бы так ее не наказал, никогда не чувствовал в этом необходимости. Временами она была избалованной и своевольной, но это раздражало не больше, чем что-либо еще.

Она никогда не доводила меня до этого. И она никогда не возбуждала во мне ничего подобного.

С первым вскриком Катерины, с первой красной отметиной на ее заднице мой член мгновенно становится эрегированным, твердым и пульсирующим, почти болезненным от внезапного прилива неистовой похоти, которую я испытываю, снова и снова проводя ремнем по ее заднице.

— Виктор, пожалуйста! — Она тянется назад, как будто хочет остановить меня, ее пальцы ног впиваются в ковер, когда она пытается выгнуться дугой, и я опускаю ремень на верхнюю часть ее бедер, закрепляя его там, где завтра она не сможет сесть.

— Положи руки обратно на кровать, — шиплю я, мой голос сдавлен гневом и похотью. Я никогда раньше не испытывал такого сложного прилива эмоций, ярость, желание, нужда и насилие, все это переплетается, пока я не чувствую, как от этого учащается мой пульс, отчего у меня почти кружится голова, когда я снова опускаю ремень. — Если ты снова попытаешься сбежать или пошевелишь руками, нам конец, Катерина. Я отправлю тебя обратно к Луке и уничтожу все, что ты, блядь, любишь.

— Ты уже это сделал — всхлипывает она, но ее руки возвращаются перед собой, пальцы растопыриваются и зарываются в одеяло, когда я снова набрасываю ремень на ее задницу. — Ты…эта жизнь… все это разрушило все, что я любила. Все, на что я надеялась. Вс…ах!

Она снова вскрикивает, и я чувствую, как мой член покачивается в штанах, когда я вижу, как ее бедра немного раздвигаются в ожидании следующего удара, а на их вершине виднеются пухлые розовые губки ее киски. И затем, как раз когда я собираюсь снова опустить ремень, я вижу нечто, что толкает меня на грань почти потери контроля, мой член пульсирует, пока я не начинаю думать, что могу кончить прямо здесь и сейчас от чистого эротизма этого, взывающего к самым темным уголкам моей натуры.

Она блядь чертовски мокрая.

Я вижу это, блестящее на ее коже, ее складки набухли и увлажнились от возбуждения. Она почти плачет в одеяло, ее раскрасневшаяся щека прижата к матрасу, но я вижу неоспоримое доказательство того, что это ее тоже заводит.

— Тебе, блядь, это нравится, не так ли, принцесса? — Напеваю я, мой голос все еще полон гнева, но теперь с насмешливой ноткой. — Ты утверждаешь, что не хочешь ложиться в мою постель, ты утверждаешь, что я делаю тебе больно, но твоя киска говорит мне совсем о другом. Ты истекаешь, как нуждающаяся шлюха после нескольких хороших поглаживаний. — Я наклоняюсь, поправляя свою болезненную эрекцию. — Ты жаждешь этого члена, даже если не хочешь в этом признаваться. Жаждешь этого толстого члена, который заставил тебя кончить в нашу брачную ночь вопреки твоему желанию. — Я снова опускаю ремень на ее задницу, и на этот раз ее тело дергается, бедра сжимаются вместе, когда она издает всхлип, почти стон.

Господи, если она продолжит в том же духе, я кончу на месте. Вид полуобнаженной Катерины, извивающейся на кровати, когда я ее шлепаю, ее покрасневшая задница и мокрая киска, а также звуки ее визгов и плача заставляют меня хотеть того, о чем я и не подозревал, чего я желал, жаждать темных и развратных действий с моей женой, которые я никогда бы не мог себе представить раньше.

Она разбудила во мне зверя, и я никогда не чувствовал себя таким голодным, как сейчас.

— Нет, — шепчет Катерина. — Я этого не хочу. Я не хочу!

— Либо твой рот, либо твоя киска лгут. — Я опускаю ремень снова, сильно, и она почти кричит, утыкаясь лицом в одеяло, чтобы приглушить звук. — И я думаю, я бы поспорил, что знаю, что именно.

— Виктор, пожалуйста!

— Ты продолжаешь говорить. — Я чувствую, как мой член пульсирует от звука кожи, снова соприкасающейся с плотью. — Ты израсходовала все мое терпение, Катерина. От меня больше нет пощады к тебе.

Я делаю шаг назад, мой член уже почти прорвал ширинку, мой кулак обернут вокруг сложенного ремня. Ее задница красная и пылающая, ее бедра сжаты вместе так, что я едва могу мельком увидеть эту сладкую, набухшую киску. Ее лица мне не видно, она зарыта в пуховое одеяло и приглушенно всхлипывает.

Наконец, она поднимает голову, поворачивая ко мне лицо с обвиняющим взглядом, когда видит мою эрекцию, толстый и напряженный выступ под тканью моих брюк.

— И что? — Спрашивает она, ее голос полон боли, но, несмотря на все это, по-прежнему дерзок. — Что ты собираешься теперь делать, Виктор? Заставишь меня трахать тебя? Возьмешь меня здесь, на кровати, пока твои дочери в нескольких комнатах от меня? Раздвинешь мои ноги и силой войдешь в меня?

Я ухмыляюсь.

— Во-первых, девочки уже отправились домой. Я попросила Алексея забрать их и отвезти обратно, пока я… ухаживаю за тобой. Но что касается твоих других вопросов, нет. — Я делаю шаг к ней и вижу, как она вздрагивает, ее бедра напрягаются в ожидании нового удара. Но я закончил ее шлепать… по крайней мере, на данный момент. — Я не собираюсь принуждать тебя, — продолжаю я, протягивая руку, чтобы коснуться ее бедра, кожа теплая в том месте, где я опустил на нее ремень. — Но ты поймешь ошибочность своего пути, и быстро, если хочешь сохранить сделку, заключенную Лукой. Я торговался за жену, а не за научный проект. — Моя рука скользит вверх, прижимаясь к твердой, мягкой плоти ее задницы, и, несмотря на нее саму и боль, которую она, должно быть, испытывает, я чувствую, как она выгибается вверх от моих прикосновений.

Она хочет меня. Она просто отказывается это признавать.

— Мы покончили с этим дерьмом в клинике, — твердо говорю я ей, мой голос низкий и грубый. — Я не возьму тебя сейчас, но ты скоро ляжешь в постель, желая и готовая выполнять свои обязанности в нашем браке. Ты будешь моей женой полностью или не будешь вообще, и если ты не можешь выполнить ту часть сделки, которая была заключена, тогда тебе нужно решить раз и навсегда, каково твое решение. Ты можешь вернуться к Луке, найти выход из положения, аннулировать брак. Но последствия этого будут на твоей совести и ни на чьей другой.

Я не жду ее ответа. Раздается тихий всхлип, ее тело подергивается под моими прикосновениями, как лошадь, укушенная мухой, и я отдергиваю руку. Я не буду принуждать ее, я отказываюсь пересекать эту границу. Если я останусь в комнате еще на мгновение с жаром ее только что отшлепанной задницы в моей руке и ее горячей, намокшей киской так близко, я знаю, что не смогу остановиться.

Итак, я разворачиваюсь на каблуках, все еще сжимая ремень в руке, и направляюсь к двери.

— Если ты вернешься домой, я буду знать, что твой выбор сделан, — мрачно говорю я ей, мой голос хриплый и не терпящий возражений.

По правде говоря, я не знаю, что она выберет. Но я знаю, что никогда ничего не хотел так чертовски сильно, как хочу ее в своей постели, обнаженную, мокрую и желающую, умоляющую меня трахнуть ее.

Это тоже не все, чего я хочу. Она что-то пробудила во мне, и я чувствую голод, который, если его не сдерживать, может свести меня с ума.

Я хочу сломать ее, владеть ею.

Я хочу сделать ее своей полностью.

КАТЕРИНА

Я лежу там, уткнувшись лицом в одеяла, кажется, еще долгое время после того, как Виктор покидает комнату. Я никогда не чувствовала себя такой униженной. Так стыдно блядь. Мне больно. Я боюсь. И я также ужасно, ужасно возбуждена, что делает мой стыд, еще более осязаемый.

— Что со мной не так? — Я издаю тихий вскрик, мой рот прижат к скомканному пуховому одеялу, пока я лежу там, моя задница красная и пульсирующая, а бедра липкие от возбуждения, которое Виктор заметил мельком и швырнул мне в лицо. Как это могло меня возбудить?

Меня никогда в жизни не шлепали, даже в детстве. То, что Виктор вот так швырнул меня поперек кровати, используя свой ремень снова и снова, пока я не почувствовала, что моя кожа вот-вот загорится, должно было вызвать не что иное, как самую унизительную боль. И это было. Но это также возбудило меня так, как я никогда раньше не испытывала.

— Что со мной не так? — Я спрашиваю снова, бормоча в пустоту, но, конечно, ответа нет. Я снова одна в доме, что должно быть облегчением, но это не так. Я не могу оставаться здесь вечно.

Мне нужно сделать выбор.

Сказать Луке, что я покончила со своим фиктивным браком по договоренности, или вернуться к нему и всему, что влечет за собой. Больше никаких процедур по ЭКО, никаких визитов к врачу, никаких инъекций. Просто Виктор делает все возможное, чтобы я забеременела старомодным способом, и я не сомневаюсь, что он будет пытаться делать это так часто, как только сможет.

Учитывая нашу первую брачную ночь и то, что произошло сегодня, я не сомневаюсь, что мне это понравится, как бы я ни старалась этого не делать. Виктор затянет меня в какую-то темную спираль, заставит мое тело хотеть того, чего оно не должно хотеть, втянет меня в свою развращенность вместе с ним.

Медленно, с трудом я поднимаюсь с кровати. Это не первый раз, когда мне приходится приходить в себя после пережитого насилия. Не в первый раз я прихожу в ужас от своего мужа, дрожа от страха, когда принимаю наказание за свои предполагаемые недостатки.

Но что-то в этот раз совсем по-другому.

Во-первых, я знаю, что в глубине души была неправа. Мне нужно было уйти от Виктора, но я также знаю, что мне не следовало брать девочек с собой. Я думаю, что какая-то маленькая часть меня хотела напугать его, заставить его почувствовать тот же страх, который, должно быть, испытывали отцы тех женщин, которых он продает, когда пропадали их дочери, но я также знаю, что было неправильно использовать Анику и Елену таким образом. Они невиновны во всем этом, они никогда не просили о том, чтобы родиться в этой жизни, или потерять свою мать, или получить новую от чреватого последствиями брака по расчету. Мне не следовало вовлекать их.

Таким образом, в каком-то смысле, впервые я действительно заслужила то, что отмерил мой муж. Но также, Франко, наказывающий меня, никогда не оставлял меня. Франко никогда не шлепал меня. Он хватал меня, давал мне пощечины, швырял меня повсюду, бил кулаками в живот, заставлял меня лечь с ним в постель. Но ему никогда не приходило в голову шлепать меня. Если бы у него это было, я все равно не думаю, что это дало бы тот же результат. Виктор возбудил меня, потому что в глубине души меня возбуждает жестокая развращенность, в нем, то, что я больше всего презираю. Я в ужасе от своего мужа и испытываю влечение к нему одновременно. Это самая запутанная гребаная вещь, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться за всю свою жизнь. И теперь я должна решить, вернуться ли к Виктору и по-настоящему посмотреть правде в глаза, заключить с ним брак, невзирая на последствия и невзирая на мои собственные эмоциональные потрясения, или пойти к Луке и сказать ему, что хочу аннулировать брак.

У этого тоже будут последствия.

Кровавые.

Если я оставлю Виктора, он будет в ярости. Он без колебаний начнет войну с Лукой, даже с Лиамом, чтобы воскресить все старые обиды и всю старую ненависть. И это будет моя вина, потому что я не смогла смириться с тем, что значит быть замужем за Паханом, сделкой, на которую я согласилась. Я дала обеты, и даже если я не знала в полной мере, кем был мой муж, чем он занимался, я знала слухи. Истории. Я знала, что в нем были нехорошие стороны. Темные углы, ужасные грехи. Но нет ни одного человека, которого я когда-либо знала в этой жизни, у которого не было бы чего-то из этого, преследующего его. Конечно, мой отец был таким. Даже Лука такой.

Итак, что мне делать?

Как я могу простить Виктора за что-либо из этого? Лечь с ним в постель, быть ему женой, прожить свои дни с ним? Зная то, что я знаю, как я могу не обижаться на него за это, даже ненавидеть его? Но в то же время, как я могу уйти? И почему, черт возьми, я так сильно хочу его, даже после всего этого? Такое чувство, что он пробудил во мне какое-то желание, о котором я и не подозревала. Что-то темное и порочное, что заставляет меня задуматься, как я могла хотеть чего-то подобного, как будто это всегда было во мне где-то глубоко внутри, ожидая такого мужчину, как Виктор, брутального, красивого и доминирующего, который придет и разбудит это.

Я смотрю на дверь, где она была разбита в щепки, ручка и защелка сломаны, и я вспоминаю, что я почувствовала, когда услышала, как он выбивает ее ногой. Я была напугана больше, чем когда-либо за всю свою жизнь, но в то же время я почувствовала что-то вроде ужасающей похоти, которую я никогда не знала, что могу испытать. В тот момент я знала, что он придет за мной, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить его. Я не знала, что именно он планировал, но часть меня надеялась, что это вовлечет его и меня, заставит трахнуть его меня так же, как в нашу первую брачную ночь.

Я не должна хотеть его. Это заставляет меня чувствовать, как будто внутри меня что-то сломано, что-то, что заставляет меня жаждать того, чего я не должна, хотеть того, за что мне должно быть стыдно за себя. И мне глубоко стыдно за очень многие вещи. То, как он заставил меня реагировать в нашу брачную ночь, в ночь концерта, когда я позволила ему поцеловать себя и поцеловала его в ответ, то, как я справилась с ситуацией в его офисе, то, как я все еще чувствую пульсацию между ног каждый раз, когда переношу вес и чувствую жжение от отметин на моей заднице.

Такое чувство, что моя жизнь перевернулась с ног на голову с того дня, как я сказала Виктору “Да”. И с каждым проходящим днем кажется, что она все больше и больше выходит из-под контроля. Но я не вижу, что у меня есть какой-либо выбор, кроме как вернуться.

Пока я иду к сломанной двери, крошечная часть меня шепчет, что в глубине души я хочу вернуться. Что я хочу знать, как все это будет происходить до победного конца. От чего я не могу сейчас убежать.

Когда я возвращаюсь домой, Виктора нигде не видно. Я воспользовалась другим Uber, зная, что лучше не звонить и не пытаться заставить водителя приехать за мной. Я осталась на подъездной дорожке к дому, который теперь должен быть наполовину моим, но, вернувшись в свой собственный дом, я никогда не чувствовала себя менее принадлежащей мне в любом случае. Но, тем не менее, я здесь, и мне нужно извлечь из этого максимум пользы. Что бы это ни значило в настоящее время.

Ольга разговаривает с Сашей у подножия лестницы, когда я вхожу, и она бросает на меня такой уродливый взгляд, что я понимаю, Виктор, должно быть, рассказал ей, что случилось с Аникой и Еленой. Меня заливает волна стыда, и я отвожу взгляд, не в силах встретиться с ней взглядом. Я чувствую на себе нервный взгляд Саши, и я снова задаюсь вопросом, как она здесь оказалась. Какие планы у Виктора на нее.

Мне следовало пойти одной. Жаль, что я не сделала это. Мне невыносима мысль, что кто-то мог подумать, что я действительно причиню вред девочкам. Если и есть что-то хорошее во всем этом поганом браке, так это две мои падчерицы. Но я даже не знаю, как помочь с их воспитанием или защитить…когда их отец совершает такие ужасные вещи, не говоря уже о моем собственном ребенке.

Я иду в одну из гостевых комнат, чтобы прилечь, не заботясь о том, что думают все в доме. Если Виктор позволил моему падению своей благосклонности распространиться, рассказав Ольге о детях или, может быть, она сама об этом догадалась, тогда это больше не имеет значения. И, честно говоря, мне все равно. Что еще он может сделать со мной, чего еще не сделал? Я уверена, что в этом что-то есть. Но тот факт, что я лежу на животе, чтобы защитить свою больную задницу, заставляет меня чувствовать себя совсем по-другому.

Усталость переполняет меня, и я снова засыпаю.

* * *

Я точно не уверена, как долго я спала. Достаточно долго, чтобы на улице было темно, в доме тихо, во рту было липко и сухо, глаза опухли от обилия слез. Быстрый взгляд на мой телефон говорит мне, что уже почти полночь, задолго до того, как большая часть дома легла спать, включая Виктора.

Маленькая, мятежная часть меня хочет остаться сегодня вечером в комнате для гостей. Он собирается потребовать, чтобы я трахнула его, вероятно, скорее раньше, чем позже, поэтому моя первая мысль заключается в том, что он должен признать, что я на самом деле не обязана спать рядом с ним. Но я думаю, что дни, когда Виктор шел мне на уступки, закончились. И я не хочу повторения сегодняшнего наказания так скоро только потому, что я не хотела спать рядом с ним в постели.

Я медленно встаю с кровати, чувствуя себя скованной и медлительной, и иду в смежную ванную, чтобы плеснуть немного воды на лицо. Если повезет, он будет спать, когда я пойду в нашу комнату, и я не хочу будить его, заходя в ванную там.

Я испытываю шок, глядя в зеркало. Мое лицо бледнее обычного, глаза опухли и покраснели, а холодная вода на лице немного помогает, но не сильно. Почему тебя это вообще волнует? Спрашиваю я себя, бросая мочалку в корзину, проводя пальцами по волосам, чтобы они меньше походили на крысиное гнездо. Не то чтобы мне нужно было произвести на него впечатление. Он уже женился на мне и собирается трахнуть меня так или иначе. Покрасневшие глаза и спутанные волосы не разубедят его.

В доме темно, когда я выхожу в коридор, и я крадусь к нашей спальне, ступая тихо в попытке добраться туда, никого не разбудив, особенно Виктора. Мне удается почти бесшумно открыть дверь, и именно тогда я замечаю, что его прикроватная лампа все еще горит. Но это не единственное, что я вижу, и не то, что заставляет меня остановиться как вкопанную, мое сердце внезапно заколотилось в груди.

Виктор лежит на спине, без рубашки, его пижамные штаны расстегнуты, голова запрокинута, рука сжимает его толстый твердый член, лихорадочно поглаживая его, пока он стонет, низко и глубоко в горле от удовольствия.

Меня охватывает такой прилив возбуждения, какого я никогда не испытывала, когда я зачарованно смотрю на него. Я никогда раньше не видела мастурбирующего мужчину. Что-то в том, как Виктор выглядит в этот момент, его челюсть напряжена, мышцы шеи напряжены, спина слегка выгнута, предплечье сгибается, когда он сжимает свой толстый член, самая эротичная вещь, которую я когда-либо видела. Я стою в дверях, замерев, наблюдая, как он проводит большим пальцем по набухшей головке, блестящей от возбуждения, когда он проводит им по стволу, сжимая и замедляя движения, когда его рука обхватывает член, еще один стон удовольствия срывается с его губ.

Я не знаю, как долго я стою там, наблюдая, как он получает удовольствие, чувствуя неуклонно растущую влажность между моих бедер при виде этого. Это порно по своей интенсивности, наблюдать, как красивый мужчина на кровати ласкает себя все ближе и ближе к кульминации. Часть меня хочет присоединиться к нему, в то время как другая часть хочет убежать обратно в темную безопасность гостевой комнаты.

И пока я стою, застыв в нерешительности, Виктор открывает глаза.

Для него невозможно не заметить, что я стою там. Я стою посреди дверного проема и пялюсь. Жестокая улыбка кривит его губы, когда он прекращает поглаживать, удерживая свой твердый член, он дразнит головку большим пальцем и позволяет своему взгляду скользить по мне, в его глазах явно читается похоть.

— Иди сюда, — просто говорит он, в его голосе ясно слышен приказ. Я чувствую себя как во сне, когда иду к нему. Мое сердце колотится в груди, мою кожу покалывает от желания, которое ощущается почти как электрический разряд, мои глаза нервно перебегают с его лица на его твердый член. Я знаю, что должно произойти, или, во всяком случае, что-то из этого, но я все еще не могу понять, что я чувствую по этому поводу.

Все это есть в моей голове. Мое тело чувствует, как будто каждый нерв возбужден, моя кровь пульсирует в венах, мое сердце колотится так сильно, что я слышу, как оно стучит у меня в ушах. Я делаю еще один шаг к нему, и еще, пока, наконец, не оказываюсь в ногах кровати, ожидая распоряжений Виктора.

Он плавно встает, его пижамные штаны висят на худых бедрах, его член сам по себе выступает вперед, толстый, огромный и блестящий. Его пристальный взгляд безжалостно скользит по мне, останавливаясь на моей помятой одежде, и его губы кривятся, когда он смотрит на меня.

— Сними это, — говорит он, дотягиваясь до своего члена, чтобы снова лениво провести пальцами по стволу. — Все это. Разденься для меня, как ты это делала в нашу первую брачную ночь.

Тогда он взял меня, но я не смею спорить. Мои руки дрожат, когда я стягиваю футболку через голову, от страха или желания, или от какой-то комбинации того и другого, я не знаю. Я подозреваю, что последнее, но от этого не становится легче, когда я вижу, как он смотрит на мою грудь, его взгляд горит, когда я опускаюсь, чтобы расстегнуть джинсы.

Он не говорит ни слова, пока я не раздеваюсь догола, моя одежда сваливается кучей на пол, когда я впервые стою перед ним совершенно обнаженная. По крайней мере, в нашу первую брачную ночь у меня было нижнее белье, чтобы прикрыть меня, но сейчас ничего подобного нет. Я остро ощущаю свои соски, как они твердеют под его пристальным взглядом, несмотря на тепло в комнате, на вогнутый изгиб моего живота, на тот факт, что он может видеть мягкие волосы между моими бедрами, влажные от возбуждения, которое росло с того момента, как я открыла дверь.

Виктор подходит ближе ко мне, его глаза сужаются, когда он поднимает одну руку к моей груди, его палец очерчивает ее изгиб, обводя снизу и вокруг, вплоть до соска. Когда он зажимает его, я ахаю, я ничего не могу с собой поделать. Это посылает волну ощущений через меня, прямо вниз, между ног, мой клитор внезапно пульсирует от потребности, чтобы к нему тоже прикоснулись, может быть, даже ущипнули, определенно погладили так, как он сейчас поглаживает мой сосок, рисуя круги вокруг него кончиком пальца, пока мое дыхание не становится прерывистым, и я сдерживаю отчаянный, нуждающийся стон.

— Тебе это нравится, не так ли? — Его голос ласкает мою кожу, заставляет меня дрожать от потребности, которую я не хочу чувствовать. — А как насчет этого?

Его рука скользит от моей груди вниз по животу, и я задерживаю дыхание, когда понимаю, где он собирается прикоснуться ко мне дальше, именно там, где, как мне кажется, мне это нужно больше всего. Мои щеки уже горят, зная, какой влажной он собирается меня найти, скользкий жар, который покроет его пальцы, когда он погрузит их между моих складочек.

— Блядь…блядь… — Виктор ругается себе под нос, когда его пальцы скользят по моей горячей плоти, и на этот раз я не могу подавить стон. Он выскальзывает у меня изо рта, мои губы приоткрываются, когда я закрываю глаза, не в силах смотреть на него, когда он обводит мой клитор, его пальцы собирают мою влагу, когда он это делает. — Господи, ты чертовски мокрая. — Его ладонь прижимается ко мне, обхватывая мою киску, пока он поглаживает мой клитор, взад-вперед, а затем круговыми движениями, пока мои бедра не прижимаются к его руке, желая большего.

— Я хочу, чтобы это было сбрито до следующего раза. — Его голос снова резкий, режущий. Его пальцы движутся между моих складочек, его средний палец внезапно оказывается у моего входа, пронзая меня. Он вкачивает его в меня раз, другой, третий, когда я задыхаюсь, мои глаза закатываются от внезапного удовольствия от вторжения.

А затем, так же быстро, он отдергивает руку.

— Ты меня поняла? — Спрашивает он, поднося руку к губам. Он вдыхает, и я чувствую, как мое лицо горит, мой рот приоткрывается, когда он скользит пальцами между губ, слизывая мое возбуждение.

— Мм. — Он стонет. — Ты восхитительна на вкус, Катерина. — И затем, прежде чем я успеваю заговорить или пошевелиться, он делает шаг вперед, его твердый член касается моего голого живота, когда он хватает меня за волосы, запускает в них пальцы и сжимает в кулак пригоршню, откидывая мою голову назад.

Это почти неприятно натягивает кожу головы, но этого недостаточно, чтобы остановить новую волну возбуждения, захлестывающую меня, стекающую по бедрам, когда я прикусываю нижнюю губу, чтобы снова не застонать.

— В нашу первую брачную ночь я хотел попробовать твою сладкую киску, — рычит он, его лицо нависает над моим. — Я хотел заставить тебя кончить, доставить тебе удовольствие, сделать так, чтобы тебе было хорошо. Но ты отвергла все мои попытки сделать именно это. Итак, тогда мы собираемся сделать это по-другому.

Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, разгоряченному похотью.

— Пока ты не научишься вести себя прилично, быть мне хорошей женой, я не буду заставлять тебя кончать своим языком или пальцами. У тебя не будет оргазмов, моя прелестная маленькая невеста, если ты не будешь в ножнах на этом члене. — Виктор наклоняется, сжимается, его кулак прижат к моему животу. — Это единственный способ, которым ты можешь кончить, принцесса, пока не узнаешь свое место.

Я не могу придумать, что сказать. Даже когда он отпускает мои волосы, его рука ложится мне на плечо, и он нажимает вниз.

— Твой первый урок таков — встань на колени, принцесса мафии, и отсоси член мужчине, который теперь владеет тобой.

Я чувствую, что не могу дышать, одновременно напуганная и возбужденная, мои бедра становятся скользкими от этого, когда я начинаю опускаться на колени. Мне стыдно, и я возбуждена, мое тело жаждет его, даже когда мой разум кричит, что я не его принцесса, что я не принадлежу ему, что он не может заставить меня сделать что-либо из этого. Но правда в том, что он может, и это даже на самом деле не принуждение, если я хочу. Когда я опускаюсь на колени, член больше любого, который я брала в рот, в дюйме от моих губ, я хочу попробовать его на вкус, почувствовать его, уступить. Было бы намного проще уступить, позволить себе хотеть своего мужа. Перестать бороться с ним.

Будет гораздо больнее, когда ты станешь той, которую больше не хотят, если ты это сделаешь. Но я не могу думать об этом сейчас. Я чувствую, как он прижимает головку своего члена к моим губам. Не задумываясь, я высовываю язык, провожу им по гладкой плоти и ощущаю солоноватый привкус его собственного возбуждения.

— Еще, — рычит Виктор. — Открой рот, принцесса. Дай мне посмотреть, как ты сосешь член.

Я знаю, что я хороша в этом. Возможно, Франко вел себя со мной как придурок из-за этого после того, как мы поженились. Я до сих пор помню, как ему понравился минет, который я сделала ему на заднем сиденье лимузина после того, как он сделал мне предложение. И как бы я ни была зла на Виктора за то, как он обращался со мной ранее, я также хочу доставить ему удовольствие в этот момент.

Он большой, намного больше того, к чему я привыкла. Я чувствую, как мои губы растягиваются вокруг него, когда я беру его, дюйм за дюймом, своим языком, дразня нижнюю часть головки, а затем провожу языком по всей длине его ствола, борясь за то, чтобы взять каждый его дюйм. Рука Виктора снова запутывается в моих волосах, его лицо искажается от удовольствия, когда он наблюдает, как я скольжу губами по его члену, головка прижимается к задней стенке моего горла, когда он подталкивает меня вниз.

— Вот и все, моя принцесса, — стонет он. — Возьми его всего. Возьми этот гребаный член.

Когда я слышу, как он говорит это, у меня между бедер возникает еще один прилив возбуждения, и я задыхаюсь, соскальзывая на последние дюймы, его член полностью втискивается в мое горло, когда мои губы касаются его паха. Виктор стонет, его другая рука скользит вниз, чтобы обхватить свои яйца, приподнимая их так, что они касаются моего подбородка и нижней губы.

— Оближи меня, — приказывает он. — Пока твое горло набито этим грязным русским членом, который ты так ненавидишь.

Это Виктор, которого я сначала не увидела, грубиян, чудовище, человек, которого я боялась и ненавидела. Но теперь, когда он здесь, передо мной, вся осторожная его часть смыта приливом его ярости сегодня. Это возбуждает меня так же сильно, как и пугает. И я понятия не имею, что с этим делать. За исключением того, что сейчас нужно следовать его указаниям.

Мой язык высовывается, скользя по его яйцам, когда я задыхаюсь от члена в моем горле, и Виктор стонет, его бедра выдвигаются вперед и толкают его еще дальше вниз. На мгновение мне кажется, что я не могу дышать, что я задыхаюсь от его огромного, пульсирующего члена, что вот так я умру. И затем рука Виктора в моих волосах дергает мою голову назад, отрывая мой рот от него, теперь блестящим от моей слюны, когда я задыхаюсь, мои глаза слезятся, и я смотрю на него снизу вверх.

— Черт возьми, да, — рычит он, прижимая головку своего члена к моим губам. — Возьми его снова, принцесса. До конца, блядь.

Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного: стыда, унижения и возбуждения одновременно. С Франко я быстро перешла от желания к чистому отвращению. Его обращение со мной убило все влечение, которое я испытывала к нему. Но он никогда не смог бы доминировать надо мной так, как Виктор в этот момент. Он был глупым мальчиком, инфантильным в своих желаниях и поведении, но Виктор — мужчина. Жесткий, брутальный мужчина, и когда он смотрит на меня сверху вниз, голую, стоящую на коленях с моим ртом, полным его члена, мне хочется разрыдаться и умолять его трахнуть меня.

Эмоциональный всплеск от этого изматывает.

— Еще раз, — говорит Виктор, освобождаясь, и я снова задыхаюсь. — Сделай это еще раз, а потом я позволю тебе лечь на кровать, пока я буду трахать твою сладкую киску так, как она того заслуживает.

Моя киска сжимается при этом, напрягаясь до самого моего естества. Я беру его в рот и глотку еще раз, мой нос касается мягких волос у него в паху, мой язык облизывает его яйца, пробуя его теплый мускусный вкус, когда я давлюсь его членом, чувствуя, как он толкается в мое горло, а затем, когда я кончаю, задыхаясь, он хватает меня, поднимает на ноги и швыряет всем телом на кровать.

Я вздрагиваю, когда чувствую, как вышивка на пуховом одеяле царапает нежную плоть моей задницы. Виктор уже тянет меня вперед, перемещая так, что моя задница оказывается на краю кровати, его руки раздвигают мои бедра, чтобы он мог видеть меня, уязвимую и незащищенную.

Он скользит одним пальцем между моих складочек, прижимая его кончик к моему входу, а затем тянется вверх, так что мозолистый кончик пальца царапает мой клитор, заставляя меня задыхаться и стонать вопреки себе. Моя плоть кажется набухшей и горячей, жаждущей малейшего трения, и Виктор смеется, снова обводя мой клитор грубым кончиком пальца, и мои бедра дергаются под его прикосновением.

— Так возбуждена для мужчины, которого ты презираешь, — бормочет он слегка насмешливым тоном. — Такая влажная. Твоя киска жаждет меня, принцесса, и все же ты настаиваешь, что не хочешь меня. Однако, если бы я съел эту сладкую, горячую киску, ты бы через мгновение выкрикивала мое имя. — Он раздвигает мои складочки кончиками пальцев, глядя вниз. Я вспыхиваю от осознания того, насколько я обнажена, что он может видеть каждый дюйм, каждую внутреннюю щель моего тела, непристойно выставленную напоказ для его удовольствия. Я могу представить, как ощущался бы его язык, как он кружил бы им вокруг моего клитора, трогал меня пальцем, пока посасывал мою набухшую плоть, и я снова стону, звук заканчивается высоким и почти отчаянным хныканьем, мое тело почти дрожит от потребности в большем.

— Если ты хочешь кончить, сделай это на моем члене. — Он отдергивает руку, обхватывая ею свой твердый ствол. — Ты не заслужила права на оргазм только ради собственного удовольствия, Катерина.

Он похож на жестокого бога, когда нависает надо мной, стоя между моих бедер, когда его член прижимается между моих ног, головка упирается в мой вход. Я слишком влажная, чтобы оказывать ему сильное сопротивление, и я вскрикиваю, когда он проскальзывает внутрь меня, полнота даже этого толкает меня ближе к краю кульминации. Челюсть Виктора напряжена, его острое, красивое лицо напряжено от удовольствия, каждый дюйм его мускулистого тела напряжен и изгибается, когда он входит в меня, его член заполняет меня до предела, когда мое тело сжимается вокруг него. Он издает стон, который звучит почти болезненно, его руки сжимают мои бедра, пока он удерживается внутри меня, его член пульсирует.

Такое ощущение, что наша брачная ночь повторяется снова, я изо всех сил пытаюсь удержать свое уд ...

Такое ощущение, что наша брачная ночь повторяется снова, я изо всех сил пытаюсь удержать свое удовольствие, когда Виктор сжимает мои бедра и входит в меня, только на этот раз я полностью обнажена, каждый дюйм моего тела обнажен, когда его взгляд жадно обшаривает меня. Его движения не длинные и медленные, а быстрые и жесткие, он вонзается в меня почти сердито. Моя больная, покрытая синяками задница трется о вышитое пуховое одеяло снова и снова, пока в моих криках не смешиваются удовольствие и боль. Но даже это, кажется, только приближает меня к оргазму, пока я не начинаю задыхаться, заставляя себя оставить свои ноги раздвинутыми для него, а не обвитыми вокруг его бедер, как я так отчаянно хочу прямо сейчас.

— Это правильно. — Виктор смотрит на меня сверху вниз с жестоким удовлетворением в глазах, его губы изгибаются в горячей улыбке. — Кончай на мой член, Катерина. Ты знаешь, что хочешь. Это так чертовски приятно, не так ли? Возможно, ты хочешь ненавидеть меня, но тебе нравится, каково это, когда я трахаю тебя. Тебе нравится, как я наполняю тебя этим большим… гребаным… членом — Последние слова перемежаются его стонами, когда он каждый раз жестко входит в меня, опуская меня вниз при каждом ударе. Я вскрикиваю, мои руки сжимают одеяло, когда я чувствую, как удовольствие начинает разливаться по моему телу, мои бедра дрожат, кульминация приближается, хочу я этого или нет.

— Кончай на мой член, принцесса, — рычит он, и я не могу ничего сделать, кроме как подчиниться.

Я поворачиваю голову набок, моя рука поднимается, чтобы заглушить стон, который срывается с моих губ, крик удовольствия, почти всхлип, когда моя спина выгибается дугой, мое тело сотрясается от силы этого, я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он едва может толкаться, когда мои бедра двигаются вместе с ним, мое тело забывает, кто он, зачем я здесь, только желание, желание, желание. В тот момент, когда сила того, как крепко я его сжимаю, ослабевает, он снова начинает толкаться, сильнее, чем раньше, его лицо искажается от удовольствия, когда он входит в меня. Это подталкивает мой оргазм ко второму, меньшему, который проходит сквозь меня, пока я не остаюсь задыхающейся и дрожащей под ним.

А затем Виктор внезапно освобождается, оставляя меня чувствовать пустоту от его внезапного отсутствия, и я поднимаю взгляд, сбитая с толку. Замешательство длится всего мгновение, когда он поворачивает меня, используя свою хватку на моих бедрах, чтобы перевернуть так, чтобы я оказалась на животе, его ладони скользят по моей красной, воспаленной заднице.

Моя первая мысль заключается в том, что он собирается взять меня сзади, когда тянет меня назад, так что мои ноги ровно стоят на полу, его ладонь надавливает на мою поясницу так, что она выгибается дугой, моя задница приподнимается для него. Но затем я чувствую, как его пальцы скользят между моих ягодиц, исследуя то место, где у меня никогда раньше не было члена, и я поворачиваюсь, широко раскрыв глаза, чтобы посмотреть на него в шоке.

— Виктор, нет!

— Да. — Его голос груб, настолько полон похоти, что практически сочится ею. — Ты вернулась, Катерина. Больше никаких споров, никакой борьбы со мной. Я собираюсь взять тебя всеми способами, которыми муж имеет право брать свою жену, в том числе в эту твою узкую девственную дырочку. — Его палец прижимается ко мне там, посылая дрожь по телу, и он усмехается. — Ты здесь девственница, не так ли?

Я испытываю искушение солгать и сказать нет, что Франко трахнул меня в задницу, просто чтобы лишить его удовольствия быть первым. Но это означало бы, что он был бы менее нежен со мной, либо потому, что подумал бы, что мне это не нужно, либо назло. Мысль о том, что он засовывает свой массивный член в мою задницу без подготовки, заставляет меня содрогаться от страха.

— Ты научишься принимать мой член во все свои дырочки, куда мне заблагорассудится. — Пальцы Виктора погружаются между моих складочек, проникая сквозь возбуждение там, покрывая их моей влагой. — Ты научишься быть хорошей женой, моя маленькая принцесса, подчиняться моим желаниям. Ты проделала хорошую работу, отсосав мне ранее и приняв меня в свою тугую, влажную киску. Сейчас ты возьмешь меня в свою задницу, и, если я захочу, ты тоже кончишь с моим членом в своей заднице.

Я хочу сказать ему, что нет, я не буду, что я никогда бы не кончила от чего-то настолько отвратительного, но я чувствую, как пульсирует мой клитор, жаждущий, чтобы он прикоснулся к нему, его пальцы так близко. Я знаю, что даже если бы он заполнил мою задницу своим членом прямо сейчас, одним болезненным толчком, если бы он коснулся моего клитора, я, скорее всего, кончила бы снова, почти немедленно. Я чувствую, как будто каждый нерв в моем теле огрубел и уязвим, жаждет удовольствия, которое, я знаю, он может мне доставить.

— Ты хотела поиграть со мной в игры, принцесса, — бормочет Виктор, наклоняясь вперед так, что его рот оказывается близко к моему уху. Я слышу, как он позади меня поглаживает свой член, смазывая его моим собственным возбуждением. — Итак, мы будем играть в игры вместе. Я трахну тебя в задницу, и если ты не кончишь с набитым до отказа моим членом, то я не залью твою задницу своей спермой.

Я стону, а он смеется.

— Маленькая мафиозная шлюшка, — шепчет он и засовывает два пальца в мою киску, засовывая их туда и обратно, пока его рука снова не намокает. — Приготовься принять мой член в свою задницу.

Он прижимает головку своего члена к моему тугому отверстию, продвигаясь вперед, преодолевая сопротивление, и я вскрикиваю.

— Он слишком большой. — Я качаю головой, оглядываясь на него испуганными глазами. — Он не влезет, Виктор, остановись!

— О, еще как влезет. — Он морщится, его бедра опускаются, и я чувствую, как его кончик скользит внутрь.

Жгучая боль захлестывает меня, и я сдерживаю крик, когда он продвигается вперед еще на дюйм, а затем еще. Он скользкий и влажный, но недостаточно, и я выгибаю спину, пытаясь облегчить это, что угодно, лишь бы остановить жгучую боль.

— Расслабься, — процедил Виктор сквозь зубы. — Этот член так или иначе войдет в твою задницу, Катерина, так что расслабься, блядь.

Ему легко говорить. Я не знаю, как думать о боли, как делать что-то еще, кроме как сжимать одеяло в пальцах, мои глаза слезятся, когда Виктор по дюйму засовывается внутрь, растягивая меня до такой степени, что я уже не в состоянии это вынести.

— Хорошо. — Он стонет, тяжело дыша, когда внезапно перестает двигаться. — Он внутри. Господи, у тебя чертовски тугая задница. — Его рука гладит мою раскрасневшуюся попку, все еще покрасневшую и воспаленную после порки. — Я должен шлепать тебя по заднице каждый гребаный день, принцесса. Она выглядит так чертовски хорошо, красная, с моим членом, погруженным в нее.

Мне кажется, что я не могу дышать, а затем внезапно его рука скользит по моему бедру, проникая между ног, когда он начинает вонзаться. Это мучительно больно, но ощущение его пальцев, скользящих по моему клитору, дразнящих его, играющих с ним, настолько приятно, что это отвлекает от боли. На самом деле, настолько, что я чувствую, как удовольствие начинает нарастать, напрягая каждый мускул в моем теле, пока меня не начинает трясти. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг Виктора, его толчки замедляются, когда он пытается продолжать, его пальцы впиваются в мою задницу, когда он стонет.

— Запомни, принцесса, — бормочет он мне на ухо, его голос напряжен от удовольствия, — если ты не кончишь, я не наполню твою задницу.

О боже. Его рычащий русский акцент в моем ухе, говорящий монотонно, кончай, делает прямо противоположное. Его пальцы теперь потирают мой клитор быстрее, жестче. Я беспомощно стону, зная, что перехожу грань, что не могу остановиться, что собираюсь позорно кончить с членом в заднице. Я ничего не могу с этим поделать.

— Да, Катерина, кончай, мать твою, — рычит Виктор, чувствуя первую дрожь удовольствия по моему телу. Затем я чувствую, как его пальцы сильнее прижимаются к моему клитору, потирая, кружа и пощипывая, его член глубоко входит в мою задницу, и я теряю тот небольшой контроль, который у меня остался.

— Боже мой! — Я почти кричу, когда оргазм накрывает меня, моя спина выгибается дугой, насаживаясь спиной на его член, несмотря на боль. Я слышу рычание удовольствия Виктора, когда он начинает вколачиваться в мою задницу сильнее, трахая меня, в то время как мое тело изгибается от ощущения его пальцев на моем клиторе, не останавливаясь, продолжая тереть и тереть, пока я не начинаю думать, что мой собственный оргазм тоже никогда не прекратится. Я вцепляюсь в одеяло, откидывая голову назад, мои волосы каскадом рассыпаются по спине, и я слышу, как Виктор стонет от удовольствия, когда он снова с силой входит в меня. Его рука, наконец, оставляет мой клитор, его пальцы впиваются в мои бедра, когда он двигается еще глубже, издавая гортанный стон, который дает мне понять, что он тоже достиг предела своего контроля.

— Черт, я собираюсь наполнить твою задницу своей спермой, принцесса, — стонет он, слова захлебываются, когда я чувствую, как он начинает содрогаться, его член становится твердым как камень и еще больше набухает в узких пределах моей задницы. Я чувствую его горячий прилив, когда он начинает кончать, его бедра прижимаются ко мне, а его член пульсирует с каждым толчком его оргазма.

Ощущение этого пронизывает меня, и я наклоняю голову вперед, беспомощно постанывая, мое лицо раскраснелось от унижения, когда мой муж наполняет мою задницу своей спермой, покачиваясь на мне, наслаждаясь каждой последней каплей удовольствия, которое он извлек из меня.

Когда он, наконец, выскальзывает, Виктор шлепает своим наполовину твердым членом по моей заднице, издавая еще один стон.

— Черт, это было хорошо. — Он встает, и я отваливаюсь в сторону, глядя на него широко раскрытыми, измученными глазами, когда ощущения начинают исчезать, оставляя только смущение и гнев. — Я должен трахать тебя так чаще, жена.

— Я думала, смысл в том, чтобы я забеременела, — огрызаюсь я, сузив на него глаза. — Ты не можешь обрюхатить меня, кончив в мою задницу, Виктор. Или тебя не учили в школе птицам и пчелам? Очевидно, что это для твоего удовольствия, а не для того, чтобы получить от меня ребенка.

Виктор ухмыляется.

— Тогда раздвинь ноги, и я дам тебе еще одну порцию, когда ты, кажется, так сильно этого хочешь, если ты так жаждешь моей спермы. Через мгновение я снова смогу быть твердым.

— Я сомневаюсь в этом, старина. — Я бросаю на него сердитый взгляд, но он только смеется, его глаза холодны.

— Не настолько стар, чтобы не трахать свою любимую жену всю ночь напролет. На самом деле, мне еще нет и сорока. Но если ты мне не веришь, я был бы рад показать тебе и доказать, что ты неправа.

— Ты воспользовался мной.

— Ты вернулась в этот дом, зная, что это значит. Ты стояла в той двери, наблюдая, как я глажу свой член, и ты не убежала, когда я увидел тебя. Ты хотела этого, Катерина. Перестань притворяться, что ты не понимаешь. Это инфантильно, а я женился не на такой женщине. — Виктор качает головой, отворачиваясь. — Я иду в душ. Ты можешь воспользоваться им, когда я закончу, если не хочешь, чтобы я там тебя снова трахнул.

— Stronzo! — Выплевываю я на итальянском, когда он начинает уходить, что означает мудак.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь в ответ, но он только смеется, уходит в ванную и с грохотом захлопывает дверь. Я хочу последовать за ним, я отчаянно хочу принять душ после всех событий дня, но я не сомневаюсь, что он выполнит свою угрозу, если я это сделаю. Так что вместо этого я лежу на кровати, чувствуя боль в каждом дюйме своего тела, пытаясь смириться со всем, что произошло.

Я ненавижу его, думаю я про себя, зарываясь лицом в одеяла. И, может быть, это правда. Может быть, я действительно ненавижу его. Но я также хочу его, больше, чем когда-либо хотела какого-либо мужчину.

И я ненавижу это больше всего.

ВИКТОР

Никогда за все мои годы я не испытывал такого удовольствия, как впервые взять Катерину в задницу. Я далеко не неопытен, за эти годы у меня было много сексуального опыта, который можно назвать авантюрным, даже экзотическим. И все же, ни одно из этих удовольствий, какими бы восхитительными они ни были, не могло сравниться со сладкой упругостью ее задницы, сжатой вокруг меня, ее разгоряченной кожей под моими ладонями, тем, как ее тело извивалось, борясь с оргазмом, которого она не могла избежать. Не говоря уже об изысканном блаженстве наполнения ее задницы моей спермой.

Конечно, она была права, я не сделаю ей ребенка таким образом. Что означает, несмотря на все мои угрозы, я не планирую часто водить ее туда. Но прошлой ночью ничто не могло встать у меня на пути. Ничто.

Катерина вернулась домой. Это означает одно, хочет она принять это полностью или нет, она согласна быть моей женой во всех отношениях. Выполнять свою роль, не пытаясь торговаться дальше от своего имени. Это опьяняюще, наконец-то обрести над ней такую власть, особенно после того, как она так старалась скрыть это от меня. Сейчас я обладал ею так, как ни один другой мужчина никогда не обладал, и все, что это сделало, это заставило меня хотеть от нее большего.

Вот почему следующим вечером за ужином я говорю ей, что она поедет со мной в мою деловую поездку.

— Мы уезжаем завтра, — говорю я ей, накалывая вилкой маленькую жареную картошку. — Саша может помочь тебе упаковать вещи, если понадобится. Девушке нужно попрактиковаться выполнять работу по дому.

Я вижу, как лицо Катерины темнеет при упоминании Саши, но я игнорирую это. Я намеренно никогда не обращался к тому, как она оказалась здесь, и Катерина никогда не спрашивала, хотя я уверен, что после взрыва файлов в моем офисе у нее есть разумная идея. Это должно заставить ее относиться ко мне мягче, думать, что я спас одну из девочек от судьбы, которую Катерина считает столь презренной, но, похоже, это не возымело такого эффекта. Во всяком случае, я вижу, как она подозрительно переводит взгляд с нас двоих, когда Саша находится в комнате, что достаточно легко понять.

Она думает, что я привел сюда Сашу для собственного удовольствия, что не может быть дальше от истины. Что я нахожу забавным в этом, так это то, что, если она действительно хочет держаться подальше от моей постели, она должна быть рада, что ее место заняла другая женщина. Катерина сказала бы, что это аморально, о том, что Сашу похитили и заставили служить, но я знаю правду. Это о том простом факте, что в глубине души Катерина хочет меня. И она не может в этом признаться. Так или иначе, это приносит мне еще больше удовольствия от нашего совокупления. Смущать мою принцессу, трахать ее членом, который, по ее словам, вызывает у нее отвращение, заводит меня больше, чем я когда-либо думал. Она не может избежать этого, не сейчас. Она может верить, что она лучше меня, столько, сколько пожелает, как и любая другая гребаная итальянка в этом городе, но в конце вечера ей приходится раздвигать для меня ноги.

Она обязана это делать по контракту. И это чертовски заводит меня, как ничто другое.

— Что? — Катерина опускает вилку, глядя на меня с широким, шокированным выражением лица, которого я ожидал. — Что ты имеешь в виду, говоря, что я еду с тобой? Деловая поездка? Куда?

— Россия, — говорю я небрежно, нарезая мясо и наслаждаясь внезапным выражением ужаса на лице Катерины. — Я хочу, чтобы моя жена была со мной, вот что. Твоя работа, быть у меня под рукой, когда это необходимо, украшением для меня, которым я могу произвести впечатление на тех, кто лучше меня, и это именно то, что ты будешь делать.

— Я не хочу оставлять девочек здесь одних, — говорит Катерина, качая головой. — Ты хотел, чтобы я позаботилась о них, сняла часть давления с Ольги. Как я это сделаю, если буду с тобой в России?

Я чувствую, как мрачнеет выражение моего лица. Как она смеет думать о детях после того, что она сделала.

— Я думаю, ты сделала достаточно для девочек, — жестко говорю я, свирепо глядя на нее. — Ты можешь доказать, что умеешь быть женой лучше, чем матерью, если у тебя все получится. Пришло время тебе научиться соблюдать основную часть своих клятв, Катерина, или ты забыла об этом?

Ее щеки вспыхивают, выступающие скулы краснеют, и она опускает взгляд в свою тарелку. Девочки напротив нее очень молчаливы. На лице Аники легкая улыбка, но Елена выглядит несчастной.

— Я не хочу, чтобы Катерина уходила, — говорит она, роняя ложку на пол. — Я хочу, чтобы она осталась здесь и играла со мной в куклы.

— Я знаю, — говорю я ей мягко, со всем терпением, на какое только способен. — Но у меня есть вещи, для которых она мне тоже нужна. Она скоро вернется, я обещаю.

Елена поджимает губы.

— Клянешься на мизинцах?

Трудно сохранять невозмутимое выражение лица, но я как-то справляюсь.

— Клянусь, — подтверждаю я, и лицо Елены немного расслабляется.

— Ты должен оставить ее в России, — бормочет Аника. — Я не могу поверить, что она все еще здесь после того, как попыталась выкрасть нас.

При этих словах Катерина вскидывает голову, на ее лице появляется уязвленное выражение. На мгновение я подумываю о том, чтобы оставить все как есть, в конце концов, я верил в то же самое, когда Катерина отвезла девочек в свой бывший дом. Но упрямый отказ Аники принять Катерину никому не помогает. И, кроме того, какая-то небольшая часть меня возмущается при мысли о том, что Катерина выглядит такой несчастной, особенно из-за того, что я знаю, что это неправда.

— Она не пыталась украсть вас, — говорю я Анике, все еще заставляя свой тон быть терпеливым. — Она просто совершила ошибку и не сказала мне, прежде чем вернуться в свой старый дом, вот и все. Она хотела показать вам место, которое что-то значит для нее, и не больше.

Это не совсем правда, но я не могу объяснить Анике больше, не сказав ей того, что она слишком молода, чтобы слышать, и чего, я надеюсь, она никогда не узнает. Катерина смотрит на меня, ее лицо слегка шокировано, и я перевожу взгляд на нее.

— Спасибо, — произносит она одними губами, когда Аника опускает взгляд обратно в свою тарелку, угрюмо уставившись на свой ужин. На лице Катерины появляется легкая благодарная улыбка, и она согревает мое сердце способом, который я не совсем понимаю. Мне должно быть все равно, за последние дни она доставила мне больше неприятностей, чем мне приходилось иметь под собственной крышей за долгое время. Но она моя жена. И больше всего на свете я хочу мирного брака, если не счастливого.

— Я ожидаю, что ты соберешь вещи и будешь готова отправиться сегодня вечером, — коротко говорю я, игнорируя ее благодарность. — Самолет вылетает утром. Возьми с собой несколько платьев, подходящих для официальных мероприятий, украшения и так далее.

— Хорошо. — Взгляд Катерины возвращается к своей тарелке, и я издаю небольшой вздох облегчения от того, что она решила больше не спорить со мной по этому поводу. С этим, по крайней мере, можно справиться на вечер.

Она все еще собирает вещи, когда я поднимаюсь ко сну, складывает одежду в черный чемодан с монограммой, и я наблюдаю за ней мгновение, прежде чем она осознает, что я здесь.

— Я почти закончила, — натянуто говорит она, отводя взгляд. — Ты не сказал мне, как долго нас не будет.

— Всего на несколько дней, — говорю я ей успокаивающе. — Это быстрая поездка, Катерина. Я не пытаюсь держать тебя вдали от дома неделями или месяцами подряд. И это не наказание, насколько я знаю, ты так думаешь. Просто будет полезно взять жену с собой в эту конкретную поездку.

— Чтобы я могла быть трофеем на твоей руке. — Катерина хмурится. — Но это все, чем я когда-либо должна была быть, я полагаю. Трофей и племенная кобыла.

— Ты ожидала большего? — Вопрос, который я хочу задать, но не задаю. Я не уверен, что бы я сделал с этой информацией, даже если бы она сказала "да", что, если она хочет большего? Как бы я ей это дал? После своей первой жены я не уверен, что у меня осталась хоть какая-то любовь, кроме той, которую я дарю своим дочерям. Катерине, женщине, которую я выбрал, по крайней мере частично, из-за ее заниженных ожиданий, я не знаю, что я должен был дать ей.

— Нет, — коротко отвечает она, как будто прочла мои мысли, отворачиваясь. — Я знала, что не стоит ожидать большего.

Но это все еще причиняет боль. Я слышу слова, которые она не произносит, и это заставляет меня задуматься. Я никогда не думал, что у нас с Катериной такая связь, такая, которая позволяет слышать невысказанные слова, незаконченные предложения, предугадывать потребности другого человека. И все же я знаю, о чем она думает, так ясно, как если бы она написала это для меня черным по белому.

Она поднимает взгляд и видит, что я все еще стою там.

— Что ты делаешь? Думаешь о том, чтобы снова трахнуть меня?

Меня подмывает сказать ей да, встать и наклонить. Мысль о том, что я обладаю такой властью, заставляет мой член пульсировать, немного напрягаясь. Но идея выбить ее из игры, отказавшись участвовать в ней, более заманчива.

— Ложись спать как можно скорее, — говорю я ей, игнорируя вопрос и направляясь к кровати. — Самолет вылетает рано.

* * *

К моему удивлению, Катерина просыпается даже раньше меня, одевается и уже ест внизу, поставив сумки у двери.

— Ты сказал рано встать, — говорит она, пожимая плечами, когда видит удивление на моем лице, и возвращается к своей тарелке с овсянкой и фруктами. — И вот я здесь.

Я чувствую напряжение в воздухе между нами, когда мы заканчиваем завтракать и направляемся к машине, сумки уже загружены, а водитель готовится отвезти нас в ангар, где ждет мой самолет. Я уверен, что Катерина не в первый раз летает на частном самолете. Тем не менее, я ожидал увидеть некоторое удивление на ее лице, когда она заметила мой, даже если просто удивление от того, что у меня вообще есть такая роскошь. Но она просто садится в самолет, не говоря ни слова, молча занимает место, закутываясь в темно-клюквенный свитер, смотрит в окно с тем же ледяным молчанием, к которому я привык, когда мы куда-нибудь летим вместе.

— Не может быть, чтобы все было так плохо, не так ли? — Спрашиваю я с ноткой юмора в голосе, пытаясь поднять настроение. — Поездка в Россию?

— У меня явно не было выбора, — натянуто говорит Катерина. — Так что нет, я не особенно склонна радоваться этому.

Я хмурюсь.

— А если бы я дал тебе выбор?

— Я бы не поехала.

— Видишь? А ты нужна мне здесь, со мной. Таким образом… выбора нет. — Я вздыхаю. — Все было бы намного проще, Катерина, если бы ты перестала так сильно возмущаться своим долгом передо мной.

— Я возмущена тем, что эта обязанность возложена на меня. — Она отказывается смотреть на меня. — Было достаточно плохо, когда ты был просто русским из Братвы, человеком, вся семья которого пропитана моей кровью и кровью тех, кто работал на меня. Но потом я узнаю, что ты мужчина, который покупает и продает женщин. И ты хочешь, чтобы я родила тебе сына, чтобы он занялся тем же бизнесом. — Ее голос слегка срывается в конце предложения, челюсть напрягается. — Так что да, я возмущена этим.

Ах. Вот оно. Я не думал о больших последствиях того, что Катерина узнает о моем бизнесе, и о том, как она отнесется к тому, чтобы дать возможность следующему поколению продолжать его.

— Я уважаю женщин, Катерина. Я всегда так делал. Я старался относиться к ним с добротой. Я люблю своих дочерей, я отношусь к Ольге и всему персоналу с уважением…

— И все же ты продаешь женщин в сексуальное рабство. Они этого не выбирают. Что насчет Саши? — Она наконец смотрит на меня, ее темные глаза полны боли. — Что она делает в нашем доме? Ей тоже предназначалось стать секс-рабыней? Или ты привел ее домой, чтобы она была твоей после того, как положишь ребенка мне в живот?

Я качаю головой.

— Нет, Катерина, — твердо говорю я ей. Я задавался вопросом, может ли она подумать такое, но надеялся, что нет. — Нет, не для этого, то есть, она меня не интересует.

— И, что она делает в доме?

Я вздохнул.

— Она была одной из женщин, выставленных на продажу. Девственница. Один из охранников изнасиловал ее. Вместо того, чтобы продать ее по более низкой цене и в менее желательном положении, я попытался загладить причиненное ей насилие, предоставив ей место в нашем доме, в штате, где ее разместят, накормят, о ней хорошо позаботятся и с ней будут хорошо обращаться.

— Но бесплатно. — Катерина пристально смотрит на меня. — Или ты позволишь ей уйти, если она решит, что больше не хочет на тебя работать?

Я делаю паузу.

— По правде говоря, — признаюсь я, — я не рассматривал это. Мои сотрудники редко увольняются… именно потому, что к ним хорошо относятся, Катерина. Но если бы она захотела, — я пожимаю плечами. — Она не рабыня, что бы ты там ни думала. Если бы она захотела уйти в другое место, я не вижу причин, почему я стал бы ее останавливать.

Катерина поджимает губы, но просто кивает, снова глядя в иллюминатор, когда самолет начинает выруливать на взлетно-посадочную полосу.

— Ты все еще видишь во мне злого человека. — Я качаю головой. — Все, что я только что сказал тебе, и все еще…

— Она бы вообще не оказалась в такой ситуации, если бы ты ее не похитил! — Катерина сердито смотрит на меня.

— Я застрелил человека, который надругался над ней. Он мертв. — Я стискиваю зубы, глядя Катерине прямо в глаза. — Я убил его в тот момент, когда она опознала в нем своего насильника и освободила себя. Чего еще ты хочешь?

— В первую очередь, тебе следует не похищать женщин, не желающих этого, и не продавать их.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

— Ты ничего не знаешь о темной стороне этого мира, Катерина. Ты родилась в этой жизни, но ты защищенная принцесса мафии, избалованная и изнеженная, воспитанная для того, чтобы согревать постель такого мужчины, как я. Никто никогда не рассказывал тебе о темных и порочных уголках мира, потому что тебе не нужно было знать. — Я прищуриваюсь, глядя на нее в ответ. — Саша была приемным ребенком, постепенно выбивающимся из системы. Они еще не исключили ее, но скоро должны были это сделать. Прошло уже несколько недель после ее восемнадцатилетия. Знаешь ли ты, что происходит с очень красивыми, очень бедными девственницами без семей в России?

Катерина ничего не говорит, но я вижу зарождающийся ужас в ее глазах.

— Кто-нибудь другой подобрал бы ее вскоре после того, как она вышла на улицу без гроша в кармане. Они бы продали ее в бордель или сами стали сутенерами. Накачали ее наркотиками, чтобы она могла трахаться с десятью, пятнадцатью мужчинами за ночь, по одному в каждую дырочку, пока она не выдохлась настолько, что они едва могли выжать из нее пенни. Когда она бы достигла той точки, когда никто больше не хотел ее трахать, они бы вывели ее на задний двор и пристрелили, как собаку или скаковую лошадь, которая изжила себя.

— И это лучше, чем то, что ты собирался с ней сделать, как? — Катерина все еще дерзка, но я вижу, что она колеблется.

— Саша была девственницей и необычайно красивой. Я договорился о продаже ее принцу маленькой ближневосточной страны, где она была бы частью его гарема, избалованная и лелеемая до конца своей жизни. Возможно, он обучил ее танцевать или, возможно, возвел в ранг одной из своих наложниц, чтобы она родила ему детей и пользовалась еще большей роскошью. Он был готов заплатить за нее миллионы. Он бы обращался с ней как с чем-то, что стоит миллионы. Она бы жила в роскоши до конца своей жизни, вместо того чтобы умереть в холодном русском переулке, где воняет мочой, а ее тело использовали бы черствые, грязные мужчины.

— И ты потерял миллионы из-за этого человека. — Голос Катерины очень тих. — Так почему ты ее не убил?

На мгновение я настолько ошеломлен, что все, что я могу сделать, это уставиться на нее. Я знал, что она считала меня жестоким, но я не знал, что это так глубоко. Что она будет думать обо мне такие ужасные вещи.

— Это была не ее вина, — говорю я Катерине, не в силах скрыть удивление в своем голосе. — Она не сделала ничего плохого. Я бы никогда не причинил вреда такой женщине. Я убил того, кто был ответствен за кражу у меня, и дал ей кое-что в качестве компенсации за то, что она потеряла.

— А если бы он не изнасиловал ее? — Тихо спрашивает Катерина. — Если бы вместо этого она соблазнила его, чтобы выбрать, кому отдать свою девственность? Что бы ты тогда с ними сделал?

Я стискиваю зубы от разочарования, испуская долгий вздох.

— Катерина, в нашем мире существуют наказания за нарушение правил. Ты это знаешь. Для тебя в этом нет ничего странного. Как ты думаешь, Лука повел бы себя иначе, если бы женщина украла у него? Это стоило ему денег и репутации?

— Он бы не стал ее убивать.

— Может быть, Лука и не стал бы, — признаю я. — Временами он слишком мягок для занимаемой им должности. Но твой отец? Он бы сделал. Черт возьми, он бы убил Софию, если бы она не согласилась выйти замуж за Луку. Просто чтобы уберечь ее от рук Братвы. Ты ненавидела своего отца?

— Нет, — тихо говорит Катерина, отводя взгляд. Я замечаю боль в ее глазах, и мне неприятно быть причиной этого. Но этому упорному нежеланию смотреть фактам в лицо нашей жизни должен быть положен конец. — Я любила своего отца. Но я знаю, что во многих отношениях он был злым человеком.

— Ты можешь простить его грехи и любить его, но не мои.

Катерина оглядывается на меня.

— Между нами никогда не было никаких разговоров о любви. — Ее руки сцеплены на коленях, и она смотрит на проплывающее небо, на облака, пухлые под нами. — Мне не нужно было ложиться в постель с моим отцом, Виктор. Мне не нужно было рожать ему сына, чтобы он продолжал те же зверства. Моя любовь к нему и моя ненависть к некоторым вещам, которые он делал, могли бы жить бок о бок. Но ты мой муж, Виктор. Это другое.

— А Франко? — Я копаю глубже, хотя знаю, что это как соль на рану. — После Аны? Софии? Смогла бы ты с этим жить? Родила бы ему детей?

— Я возненавидела Франко до того, как узнала обо всем этом, — тихо говорит Катерина. — Он причинил мне боль так, как, я знаю, ты не причинишь, Виктор, и я благодарна за это. Но ты не можешь ожидать, что я буду довольна всем этим. Ты не можешь ожидать, что я с радостью рожу тебе сына, зная, что ты научишь его эксплуатировать женщин, покупать и продавать их, отдавать их другим мужчинам, чтобы они выбирали, как сложится их жизнь.

— Твоя жизнь всегда определялась мужчинами, — подчеркиваю я. — И благодаря этому ты прожила щедрую, комфортную жизнь. Это все, что я делаю для этих женщин. Говорить, что твои удобства появились не из-за мужчин, которые предоставили их тебе, это ложь, Катерина, а утверждать, что этих женщин эксплуатируют, а тебя нет, лицемерно.

— Я знаю, что я такая же, — говорит Катерина, снова отводя взгляд. — И я знаю, что мне это пошло на пользу. На мгновение я подумала, что избавлюсь от этого после смерти Франко. Но потом ты потребовал моей руки, и я поняла, что это была глупая мечта о свободе.

— И что это за свобода? — Я качаю головой. — Ее могли бы дать деньги, которые оставил тебе твой отец, дом, который он тебе подарил, деньги, которые дал тебе твой покойный муж. Ничего из этого не было бы твоей собственной работой, Катерина. Ты не можешь этого изменить.

Она прикусывает нижнюю губу, отказываясь снова смотреть на меня.

Я глубоко вздыхаю, откидывая голову на спинку сиденья и закрывая глаза. Я не собирался с ней ссориться. Но ее упрямый отказ открыть глаза и признать, что ее жизнь не так уж сильно изменилась, что то, что я делаю, не черно-белое, расстраивает меня настолько, что я не в состоянии молчать.

Бывшая жена тоже не смогла с этим смириться. И, в конце концов, именно по этой причине она умерла. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с Катериной, как бы сильно она меня ни расстраивала. Каким бы трудным ни был наш брак с самого начала. Я надеюсь, что эта поездка может изменить ситуацию. Возможно, она сможет открыть глаза и увидеть некоторые истины, которые я пытаюсь ей объяснить. Но упрямо сжатая челюсть, даже после всего этого, говорит мне, что это будет нелегко.

По крайней мере, я никогда не уклонялся от сложных задач.

* * *

— У тебя есть квартира в Москве?

Это первый сюрприз, для нее, и я позволяю себе немного насладиться им, показывая ей квартиру, которую я снимаю здесь для деловых поездок. — Это не так роскошно, как наш дом в Нью-Йорке, но достаточно удобно.

— Она прекрасна, — говорит Катерина, когда мы заходим внутрь, оглядываясь широко раскрытыми глазами, и я с удовольствием улыбаюсь ее тону. Я сам нанял декоратора для этой квартиры. Она оформлена просто, в холодных тонах и наполнена растениями и деревянными светильниками, а также импортными коврами и мебелью, с обилием произведений искусства на стенах. В гостиной есть большие двери, которые ведут на балкон, и Катерина направляется прямо к ним, открывает их и выходит, чтобы полюбоваться видом на Москву.

Это напоминает мне ночь нашей свадьбы, когда я увидел ее на балконе нашего отеля. Тогда я волновался, что она прыгнет, и сейчас я чувствую небольшой укол страха, но я не думаю, что она бы это сделала, не передо мной. Все, чего я хочу, это найти какой-нибудь способ убедить ее, что у нас может быть нормальная, даже приятная совместная жизнь, что так не должно быть все время, когда мы двое постоянно сражаемся, всегда вцепляемся друг другу в глотки.

Я хочу, чтобы эта поездка показала ей лучшую сторону того, какой может быть наша жизнь.

* * *

Она выглядит настолько великолепно, насколько я мог надеяться, нарядившись для сегодняшнего гала-ужина. В Москве прохладнее, даже поздней весной, и Катерина одета в темно-зеленое бархатное платье с открытыми плечами и вырезом, красиво подчеркивающим ее грудь. Оно облегает ее талию и струятся по стройным бедрам, останавливаясь чуть выше черных туфель на каблуках, которые на ней надеты. В ее ушах, на шее и запястьях бриллианты, и я не могу удержаться, чтобы не наклониться, когда провожаю ее до машины, мой рот очень близко к ее уху.

— Сегодня вечером ты выглядела бы еще лучше, если бы была усыпана изумрудами.

— У меня их нет, — говорит Катерина, ее голос холодный и ровный, когда она бросает взгляд в мою сторону, проскальзывая в тусклый кожаный салон автомобиля.

— Возможно, мне придется дать тебе немного. — Подшучивание удивляет даже меня, после первой жены я сказал себе, что больше не буду баловать другую жену так, как баловал ее. Но что-то в том, что сегодня вечером Катерина выглядит такой красивой, ее волосы зачесаны наверх и заколоты золотыми булавками с жемчужными наконечниками, ее лицо такое милое, что я не могу не думать, что каждый присутствующий мужчина будет мне завидовать, вызывает у меня желание подарить ей то, чего у нее никогда раньше не было.

Нам могло бы быть хорошо вместе, если бы только она перестала бороться со мной. И сегодня вечером я хочу, чтобы она это увидела.

Торжественное мероприятие проводится в Кремле, и я вижу, как расширяются глаза Катерины, когда подъезжает машина. Она, кажется, немного ошеломлена великолепием этого, когда мы выходим из машины, и я улыбаюсь ей, беря ее за руку.

— Это сердце Москвы, — просто говорю я, когда мы начинаем подниматься по ступенькам.

Я нечасто прилетаю в Москву. Обычно я посылаю нескольких своих доверенных людей, Алексея или Михаила, заниматься отправками. Меня попросили приехать и лично проследить за этим. Это не обязательно необычный запрос. Продавцам иногда нравится, когда им напоминают, кому именно они продают. Особенно таким поставкам, как эта, в которых несколько очень ценных девушек.

То, что я здесь сегодня вечером, напоминает о том, как далеко продвинулась семья Андреевых. Было время, когда мой дедушка мог только мечтать оказаться в таком месте, как это, посещать торжественный прием с такой женщиной, как Катерина, рядом с ним. Она, как и все остальное, олицетворяет власть, которую создала наша семья. Когда-то давно семья Росси и другие члены итальянской мафии плевали в нас.

Теперь я потребовал их принцессу, и они отдали ее.

Сначала я задавался вопросом, как Катерина справится с гала-ужином. Она, конечно, не говорит по-русски, хотя большинство людей, с которыми она встретится сегодня вечером, говорят по-английски, а также на нескольких других языках. Но она более чем ясно показала мне свое отвращение к русским, и особенно к Братве. Интересно, сохранится ли ее упрямство, будет ли она злой и угрюмой, отказываясь играть ту роль, которая ей предназначена. Если это то, что произойдет, у меня не будет другого выбора, кроме как наказать ее. Мне досталась резвая кобылка, и, если мне придется сломить ее, именно это я и сделаю. Но я не хочу, чтобы сегодняшний вечер прошел так.

Однако Катерина меня удивляет. С того момента, как мы входим на переполненный гала-ужин, и я начинаю представлять ее деловым партнерам и их женам, некоторые из них любовницы, она очаровательна и приятна, ее рука покоится на сгибе моего локтя, когда она рассказывает о нашей недавней свадьбе, моем прекрасном доме, моих прекрасных дочерях. Услышав ее речь, вы бы никогда не узнали, что только этим утром она набросилась на меня в частном самолете, поджав губы и обиженная. В ее лице или голосе нет и следа этого, только идеальная, улыбающаяся жена, на которой, как я надеялся, я женился.

Она делает именно то, для чего была рождена, чему ее учили с детства. Это одновременно впечатляет и заводит меня… не в последнюю очередь потому, что в моменты между гостями я могу сказать, что она более чем немного напугана. Я хорошо разбираюсь в людях, и я замечаю, как ее взгляд скользит по комнате, выделяя людей, как быстро поджимаются ее губы, когда кто-то приближается к нам. На протяжении всего ужина она сохраняет невозмутимость, ведет светскую беседу между укусами и улыбается во время еды. Я уже достаточно ужинал с ней, чтобы знать, что то, как она ковыряется в еде, является признаком беспокойства, что весь этот вечер она на взводе. И все же, она играет свою роль в абсолютном совершенстве.

— Я бы хотел потанцевать со своей женой, — говорю я ей, когда оркестр начинает играть медленную песню, напоминающую ту, что играла для нашего первого танца на нашей свадьбе, хотя это не совсем то же самое. Катерина грациозно встает, ее рука в моей, и я веду ее к танцполу, ее теплая ладонь касается моей.

— Я надеюсь, ты доволен, — говорит она, ее взгляд холоден, когда моя рука скользит по ее талии, мои пальцы переплетаются с ее, и мы начинаем танцевать. Я остро осознаю, как мало пространства между нашими телами, как близко она ко мне, ощущаю аромат ее духов и ее волос, и я чувствую, как мой член начинает твердеть, мысли о том, что я хотел бы сделать с ней, когда мы вернемся вечером в квартиру, заполняют мою голову.

— Сегодня вечером ты была образцовой женой, — искренне говорю я ей, покачиваясь на танцполе. — Все, на что я мог надеяться, правда.

— Я бы не хотела, чтобы ты был разочарован. — Ее тон все еще резкий, но в нем есть что-то более мягкое, что-то, за что мне хочется зацепиться.

— Ты была создана для этого, Катерина, — говорю я ей, притягивая ее ближе, когда музыка усиливается. — Если бы ты только увидела мою сторону вещей, поверь мне, нам могло бы быть хорошо вместе. Это мог бы быть настоящий брак, равноправный, если бы ты не сопротивлялась мне так сильно. — Я делаю паузу, мой взгляд прикован к ее темным глазам, ее идеальному, нежному лицу. — Я хотел тебя, потому что ты была воспитана как принцесса мафии. Ты была рождена именно для этого: стоять на стороне такого человека, как я. Ты не запугана, не сломлена, ублюдком Франко. Однажды тебе суждено было возвыситься и стать чьей-то королевой.

— И ты вообразил себя королем? — Тон Катерины слегка насмешливый, но в нем больше поддразнивания, чем чего-либо другого. Я не слышу снисходительности, которая так часто звучала в нем. Я хватаюсь за это, надеясь, что она начинает смягчаться.

— Я король на своей территории, — говорю я ей с улыбкой, поворачивая ее, а затем притягивая обратно в свои объятия. Я слышу ее тихий вздох, когда ее тело касается моего, и мой член пульсирует, брюки от моего костюма слишком узкие и неудобные, чтобы вызвать эрекцию здесь. — Я хотел тебя, Катерина. Я хочу, чтобы ты была больше, чем племенная кобыла, как ты сказала, больше, чем именитая няня. Я хочу жену.

Даже когда слова слетают с моих губ, я не совсем уверен, откуда они берутся. Я говорил себе с точностью до наоборот, когда пошел на сделку с Лукой, и продолжал говорить себе это… что я хотел лишь мать для своих детей, наследника, и ничего больше. Не равную себе, не любовный союз, не партнера. Не женщину, от которой я не могу оторваться, которая сводит меня с ума от желания. Брак по расчету. Сделка, которую нужно заключить и поддерживать любыми необходимыми средствами.

Это не брак по страсти.

Я видел, чем это заканчивается.

Но как я могу назвать чувства, которые я испытываю к Катерине, то, как я желаю ее, то, как я желаю ее прямо сейчас, если не страстью? Я ничего так не хочу, как вывести ее из этой комнаты, вернуться в свою квартиру и раздеть догола еще до того, как мы доберемся до спальни, покрыть поцелуями ее бледную кожу и попробовать ее сладкую сердцевину, доставлять ей удовольствие снова и снова, пока я, наконец, не вонжусь в нее и не получу свое собственное удовольствие, пока мы оба не будем насыщены и измучены.

Я не хочу холодной постели или механического совокупления. Я хочу, чтобы Катерина со всем ее огнем и упрямством была привязана ко мне. Я не хочу отказывать ей в удовольствии и не хочу притворяться. Я хочу, чтобы мы вместе растворились в желании. И когда мы кончим, я тоже хочу, чтобы это было вместе. Я словно даю второй шанс на то, что, как я думал, я потерял навсегда. Непрошеные слова грозят слететь с моих губ, но я сдерживаю их. Здесь не место говорить что-то подобное или не время давать ей такую власть надо мной. Не раньше, чем я буду уверен в ней, не раньше, чем я буду уверен, что могу доверять ей в том, что она останется.

Я был настолько уязвим только с одной другой женщиной. Второй раз мне будет нелегко.

— Я знаю правду, — говорит Катерина, прерывая ход моих мыслей. — Ты не хотел меня. Ты хотел Софию, потому что она была наполовину русской, из-за родословной ее матери. Ты бы никогда больше не посмотрел на меня, если бы мог заполучить ее.

В ее тоне нет ревности, только своего рода смирение. Но она не могла ошибаться сильнее.

— Сначала так и было, — признаюсь я. — Но Катерина… — Я протягиваю руку, нежно приподнимая ее подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза. Я вложил всю искренность, на которую был способен, в свой голос, в свое выражение лица. — Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько это было неправильно. Теперь, когда у меня есть ты…

Глаза Катерины расширяются, совсем чуть-чуть, и я знаю, что не должен говорить то, что вертится у меня на языке дальше. Пока это слишком. Но я ничего не могу с собой поделать. Музыка звучит громко, ярко и интенсивно в красочном зале. Моя жена прекрасна, она в моих объятиях и танцует со мной, и на мгновение я переношусь в другое место, где слова, которые я должен сказать, никогда не могут быть неправильными.

— Я знаю, Катерина, что, выбрав тебя, я сделал идеальный выбор.

КАТЕРИНА

Я знаю, я не должна позволять ему увлечь меня. Виктор хороший собеседник, он всегда был таким. Он должен был быть таким, чтобы подняться так высоко. Даже такой человек, как он, не может править с помощью насилия в одиночку, как бы этого ни хотелось Братве. Ему нужна моя уступчивость, и, возможно, он решил сменить тактику, вместо этого завести роман со мной. Соблазнив меня, чтобы я могла доверится ему, хотеть его, может быть, даже любить его.

Это не сработает, говорю я себе. Но даже когда я так думаю, я знаю, что в какой-то степени это так. Как бы сильно я ни возмущалась тем, что меня всю жизнь считали мужским трофеем, я хороша в том, для чего меня воспитывали. Я хороша в разговоре, в развлечении, в том, чтобы гости чувствовали себя хорошо, в светской беседе. Я хорошо танцую, умею быть самой обаятельной женщиной в зале, владею всеми теми светскими манерами, которые прививались мне с юных лет. Может быть, это не самая прогрессивная вещь, но всем нам нравится быть в чем-то хорошими. У Софии есть ее скрипка…Я веду светскую беседу с набитыми до отказа членами криминальных семей.

Каждому нужна цель в жизни.

Я изо всех сил старалась подавить свое желание к Виктору. Но только прошлой ночью он распластал меня на кровати, заставляя кончать снова и снова, пока трахал меня всеми возможными способами. Только прошлой ночью он забрал то, что осталось от моей невинности, и заставил меня кричать от удовольствия, пока он это делал. Он хорош в постели. Слишком хорош, поэтому он может вызвать привыкание. Опьяняющий. Я уже жажду большего, и прикосновение его руки к моей талии и близость его тела, аромат его кожи и тепло, исходящее от него так близко, вызывают у меня желание умолять его отвести меня на крышу и снять с меня бархатное платье, провести языком по моему телу, умолять его лизать меня, пока я не кончу, а затем наполнить меня каждым дюймом своего члена.

Я хочу своего мужа. Желание этого не должно казаться таким уж неправильным. И все же каждой клеточкой моего тела я чувствую, что мое желание к Виктору греховно.

Когда он отводит меня обратно к столу, я допиваю свой бокал красного вина, а затем еще один. Гала-ужин кажется бесконечным, можно говорить с деловыми партнерами, их женами и любовницами, и легко определить, кто есть кто. Жены всегда немного более сдержанны, немного зажаты по краям, измотаны жизнью своих мужей. Любовницы ярче, блестяще, новее, как новенькие монетки, носят больше драгоценностей, разговаривают более оживленно. Они понятия не имеют, насколько они расходный материал, или, может быть, им просто все равно. Если, в конце концов, они получат драгоценности себе, почему их это должно волновать?

Они также меньше интересуются мной, смотрят на меня с плохо завуалированной ревностью, как будто у меня могут быть виды на мужчин, которых они поймали. Жены интересуются, как я устроилась в доме, насколько у меня все по-другому, как дела у Аники и Елены, думаю ли я, что, возможно, уже беременна. Последнее вызывает во мне волнение чего-то между страхом и волнением несмотря ни на что, я все еще хочу собственного ребенка. Даже зная, что унаследует мой сын, когда вырастет, маленькая часть меня хочет верить, что все будет хорошо, несмотря ни на что.

Хотя жены тоже ревностно кидают на меня взгляды, но меньше. Если уж на то пошло, они завидуют моей молодости, но никто из них не боится, что я вмешаюсь и заберу их мужей. Во всяком случае, я бы предположила, что они были бы рады отсрочке. Никто из них не выглядит счастливым в браке или влюбленным, и я вспоминаю то, что мне рассказывали о первой жене Виктора, о том, что это был брак по любви. Как это, должно быть, было необычно! Это заставляет меня еще больше задуматься о том, как она умерла. Но независимо от того, как часто затрагивается вопрос о доме или его дочерях, все старательно обходят тему первой жены Андреева. Это заставляет меня более чем немного бояться, пробуждая все те старые мрачные мысли о том, что мог сделать Виктор, как он мог быть связан с этим. Но по мере того, как ночь проходит, вино согревает мою кровь, а рука Виктора скользит к моему бедру, эти мрачные мысли ускользают, заменяясь чем-то другим.

Только когда мы оказываемся в машине, я не могу больше сдерживаться. И сразу становится ясно, что Виктор чувствует то же самое. В тот момент, когда двери закрываются, я поворачиваюсь к нему и вижу, как он в то же мгновение движется ко мне, сокращая пространство между нами, и тянется ко мне. Это похоже на сон, его рука на моей талии, в моих волосах, притягивающий мой рот к своему. У него острый вкус, как у водки, и я знаю, что у меня сладкий вкус, как у вина, и я говорю себе на сегодняшний вечер: только в этом месте… ты можешь вернуться к тому, что было раньше, когда ты вернешься домой. На одну ночь я хочу раствориться в удовольствии, представить, что я замужем за мужчиной, который может быть моим во всех отношениях, которому я могу стать женой и никогда не испытывать противоречий по этому поводу, никогда не чувствовать, что я совершаю грех, просто желая мужчину, которому я дала клятвы на всю жизнь.

Пока смерть не разлучит нас. Пройдет так много времени, так много дней, так много часов, так много ночей между настоящим моментом и тем, когда это исполнится. Это не должно быть целью, я слышала шутки раньше, и я не хочу, чтобы это было целью. Когда рот Виктора обрушивается на мой, а его рука сжимает мягкий бархат на моей талии, я больше всего на свете хочу любить своего мужа. Быть преданной ему. Чтобы не бояться и доверять ему.

Почему это так трудно найти?

— Катерина. — Он шепчет мое имя у моих губ, его рука скользит вниз, находит разрез на моей юбке, проскальзывает под него. Я чувствую его мозолистые пальцы на своем бедре и делаю пометку спросить его о них позже, о шероховатости его кожи, такой непохожей ни на одного мужчину, которого я когда-либо знала. Когда я поднимаю руку к его лицу, я чувствую легкий намек на щетину, царапающую мою ладонь, и как его кончики пальцев царапают внутреннюю поверхность моего бедра. Я притягиваю его рот обратно к своему для еще одного поцелуя, как раз в тот момент, когда его пальцы скользят вверх, нащупывая край моих шелковых трусиков.

— Ты мокрая для меня, принцесса? — Спрашивает он, теперь уже на английском, и я должна солгать ему, сказать нет, но сегодня я не хочу. Я хочу дать себе все, чего я желала, и ничего не утаивать.

Только сейчас. Только здесь. Только сегодня вечером.

— Да, — шепчу я, мои бедра выгибаются под его пальцами, желая его прикосновений, желая большего. — Да.

Он стонет, когда его пальцы скользят под мои трусики, чувствуя, что я говорю правду, какая я на самом деле влажная. Я сдерживаю стон, когда они обводят мой вход, скользя вверх по моим складкам к моему ноющему клитору, не желая, чтобы водитель слышал, чем мы здесь занимаемся. Когда он целует меня, я позволяю себе издать звук, который хотела, стон, переходящий в хныканье, заглушается, когда его пальцы надавливают на мой клитор. Я протягиваю руку, моя рука потирает твердый бугорок его члена, натягивающийся на его брюки.

— Скажи мне, что ты хочешь меня, Катерина, — стонет Виктор грубым голосом. — Скажи это вслух.

После всего, что он сделал, это кажется порочным, нечестивым, как будто слова исходят из самой темной части моей души. Но здесь, в темноте на заднем сиденье машины, я шепчу их вслух.

— Я хочу тебя.

Он издает звук глубоко в горле, что-то похожее на рычание, его пальцы проникают внутрь меня, когда он притягивает мой рот обратно к своему.

— Хорошо, — бормочет он, а затем его губы снова на моих, когда мои руки лихорадочно тянутся к его ширинке, дергая за пряжку, пуговицу и молнию, желая почувствовать его горячую, твердую плоть в своих руках. — Я тоже тебя хочу.

Что-то в этом признании в его грубом голосе с сильным акцентом сводит меня с ума. Я дотягиваюсь свободной рукой до его затылка, притягивая его к себе, прижимая его рот к моему. Моя рука проникает ему под брюки, пальцы обхватывают горячий, пульсирующий ствол, и Виктор стонет у моего рта, когда мой язык переплетается с его.

— Моя маленькая принцесса такая нетерпеливая. — Его пальцы проникают в меня, изгибаясь, надавливая на точку, о существовании которой я даже не подозревала. Я знаю, что он собирается заставить меня кончить, я чувствую, как от этого напрягается каждый мускул в моем теле, и я хочу этого. Я так сильно этого хочу.

Моя рука сжимается вокруг его члена, не столько поглаживая его, сколько удерживая, сжимая. Я чувствую, как большой палец Виктора касается моего клитора, трется, его пальцы входят в меня и надавливают на это незнакомое место, и я знаю, что не могу больше терпеть ни секунды.

— Я…я собираюсь… — выдыхаю я, откидывая голову назад, и чувствую, как сотрясаюсь в конвульсиях за мгновение до того, как он обрушивается на меня, из моего рта вырывается крик удовольствия, который я не могу подавить, как бы сильно я ни старалась.

— Правильно, маленькая принцесса, кончи для меня, — напевает Виктор, его пальцы все еще двигаются, доводя меня до оргазма, доставляя мне больше удовольствия, чем я думала, что это возможно. — Кончай на мои пальцы, это правильно. Отдай мне это. Черт возьми, да.

Кажется, это длится вечно, пробегая рябью по моему телу, моя киска сжимается вокруг его пальцев, когда он толкается, и я все еще чувствую его горячую твердость под своей рукой. Мне все еще кажется, что я парю во сне, когда оргазм начинает угасать, Виктор вытаскивает руку из-под моей юбки, слизывает меня со своих пальцев, а я опускаюсь на колени перед его сиденьем, мои руки скользят вверх по его бедрам, когда я тянусь к его члену.

— О черт, — стонет Виктор, его глаза расширяются, когда я обхватываю его рукой, поднося головку к губам. — Господи, да, Катерина, возьми его. Блядь.

Это не первый раз, когда я даю волю эмоциям в лимузине, криво усмехаюсь я, но не говорю этого вслух. Вместо этого я сосредотачиваюсь на нем, на том, какой он толстый, на блестящем кончике, уже скользком от его возбуждения, на том, как он пульсирует в моем кулаке, когда мои губы скользят по головке, мой язык кружит вокруг нее, пока Виктор не издает гортанный звук, который вряд ли даже можно назвать человеческим.

Сегодня вечером, выпив несколько бокалов вина, мне легче отдаться ему целиком, я более расслаблена и на этот раз беззастенчиво хочу этого. Я сосу и облизываю каждый дюйм его тела, погружаясь до самого основания, мышцы моего горла сжимаются вокруг него, когда я заглатываю его член, а рука Виктора перебирает мои волосы, его стоны вырываются из стиснутых зубов, когда его бедра неглубоко приподнимаются, желая большего.

Я задыхаюсь к тому времени, как выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, посасывая и облизывая головку, когда даю горлу передышку, а затем снова опускаюсь, вбирая в себя каждый дюйм его тела. Он тверже, чем я когда-либо чувствовала, его член набухший и напряженный, упирается в мои губы, когда я беру его снова и снова, моя рука, наконец, обхватывает основание, чтобы придать себе изящества на несколько дюймов, поглаживая его, пока я посасываю его твердый как камень ствол. Каждый стон пронзает меня вспышкой похоти, каждое его ругательство делает меня еще влажнее, пока его рука, наконец, не сжимается в моих волосах, и я слышу, как он бормочет:

— Черт, я сейчас кончу, о боже…

Я думала, что готова, но ничто не могло подготовить меня к его горячему порыву, его сперма заполняет мой рот быстрее, чем я могу проглотить, покрывая мой язык и горло, когда он проникает в мой рот, занимая каждый дюйм пространства, когда он стонет надо мной.

— Черт, как же это хорошо, — ворчит он, и я продолжаю сосать, желая большего, желая всего этого.

Он приятный на вкус, густой и солоноватый на кончике моего языка, и я проглатываю каждую каплю, глядя на его лицо и на то, как оно напрягается от удовольствия, когда он кончает, а его твердая рука на моем затылке. Когда последние капли спермы оказываются у меня на языке, и я чувствую, как его эрекция начинает ослабевать, он гладит мои волосы, его голова откидывается на спинку сиденья.

— Черт, у тебя невероятный рот, — стонет он. Когда я пододвигаюсь, чтобы снова сесть рядом с ним, он притягивает меня ближе, запускает пальцы в мои волосы и лениво целует меня, казалось бы, не заботясь о том, что всего минуту назад я глотала его сперму.

— Я не могу дождаться, когда трахну тебя, — шепчет он, его рука ласкает мою щеку. — Когда мы вернемся в квартиру, я собираюсь сорвать с тебя это платье и заставить тебя кончить снова, прежде чем мы доберемся до кровати.

Когда водитель подъезжает, мы едва успеваем выйти, подняться по ступенькам и войти в лофт, как руки Виктора снова оказываются на мне, прижимая меня спиной к двери, его рот твердый и горячий на моем, когда он проводит пальцами по моим волосам, шпильки с жемчужными наконечниками разлетаются во все стороны, и он распускает мои густые кудри, рассыпая их по плечам, когда его рот пожирает мой. Он прикусывает мою нижнюю губу, его язык смахивает жжение, всасывает его в рот, прежде чем его губы находят путь к моей челюсти, моему горлу, вплоть до ключицы, где он снова кусает и сосет, его рука все это время запутывается в моих волосах.

— На тебе слишком много одежды, — стонет он, его другая рука скользит вверх по моему бедру, задирая юбку. И затем, к моему абсолютному шоку, Виктор Андреев падает передо мной на колени, его рука сжимает мою юбку, когда он задирает бархат до талии, хватает мои шелковые трусики и стаскивает их с бедер. Я ахаю, когда он раздвигает мои ноги немного шире. Затем я впервые чувствую мужской рот между своих бедер, прижатый к моей киске, когда его язык высовывается, лаская мои складочки одним долгим облизыванием, от которого моя голова откидывается назад, и я задыхаюсь.

Он хватает мою юбку, удерживая ее выше талии, в то время как другой рукой раздвигает меня, раздвигая мои складки, чтобы его языку было легче проникнуть внутрь. Я снова ахаю, когда его язык скользит вверх по моему клитору, обводя его теплым, влажным жаром, от которого у меня почти кружится голова от удовольствия, а колени слабеют. Я не знаю, как я собираюсь встать, покачиваясь на пятках, когда я дрожу от ощущений, его язык делает круги вокруг моего клитора, щелкая, а затем снова кружит, останавливаясь, чтобы пробежаться по каждому дюйму моей киски долгими медленными облизываниями, которые, кажется, могут свести меня с ума от удовольствия. Это так чертовски приятно, лучше, чем я когда-либо себе представляла. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая его рот ближе к себе, как он делает, когда я сосу его, мои бедра наклоняются вперед к его лицу.

— Блядь… боже, да, это так чертовски приятно, — стону я, и Виктор издает звук, прижимаясь к моей разгоряченной плоти, звук, который почти удивляет. Я никогда раньше не говорила ничего подобного, никогда не сквернословила, и это тоже меня удивляет, новая волна возбуждения захлестывает меня от смелости этого.

Затем он тянется к моей ноге, перекидывает ее через плечо и закидывает мою юбку через голову, сжимает рукой мое бедро, поддерживая меня, когда начинает лизать с новым пылом. Кажется, он пытается найти каждое местечко, запоминая, что заставляет меня дергаться и что заставляет меня стонать, его пальцы скользят по внутренней стороне моего бедра с другой стороны и дразнят мой вход, погружаясь немного внутрь и вынимая обратно, когда он облизывает тугими кругами мой клитор, заводя меня все выше и выше, пока я не пойму, что должна быть близко.

Я хочу кончить, и я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось. Его язык мягкий, влажный и горячий, лучшее, что я когда-либо чувствовала, удовольствие настолько сильное, что я не могу представить, на что будет похож оргазм, когда он наступит. Мои бедра выгибаются вперед, прижимаясь к его лицу, желая большего, и Виктор дает мне это. Он ест мою киску так же, как целовал мой рот ранее, пожирая, с диким голодом, его язык повсюду. Ничто и никогда не было так приятно, и когда его пальцы проникают в меня, когда он снова обводит мой клитор, я издаю звук удовольствия, почти такой же гортанный, как тот, который он издал ранее, все мое тело содрогается на грани оргазма.

А затем, когда его пальцы скручиваются внутри меня, он засасывает мой клитор в рот, его язык прижимается к моей чувствительной плоти. Это все, что требуется. Я издаю звук, который почти похож на крик, моя рука сжимается в его волосах, когда я откидываю голову назад, цепляясь за него, пока он сжимает мое бедро, продолжая ласкать меня и посасывая мой клитор, пока оргазм накрывает меня волной за волной неописуемого блаженства. Я чувствую, как меня трясет, я дрожу, и где-то в середине этого я слышу, как выкрикиваю его имя, мои бедра все еще бьются о его лицо, пока я гоняюсь за каждой частичкой удовольствия, желая его еще больше, когда оно начинает угасать.

Когда Виктор медленно встает, выступ его эрекции снова упирается в переднюю часть брюк, на его лице появляется победоносная улыбка.

— Я обещал тебе, что заставлю тебя кончить до того, как мы ляжем в постель, — говорит он, его губы кривятся в довольной усмешке.

А затем он подхватывает меня на руки и несет прямо туда.

КАТЕРИНА

Когда я просыпаюсь на следующее утро от солнечных лучей, льющихся через окно, мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь.

Я в квартире моего мужа в Москве. В России. Я голая рядом с ним в постели, потому что позволила ему отвести меня туда прошлой ночью после того, как выпила слишком много вина на гала-ужине.

Я должна сожалеть об этом. Но я этого не делаю.

Все, что я помню, это хорошие вещи. Я помню, как Виктор швырнул меня на кровать и последовал за мной вниз, вытянув свое худое, мускулистое тело на длину моего, когда он закинул мои запястья за голову, пожирая мой рот. Я помню, что чувствовала свой вкус на его губах, когда он целовал меня, но это не вызвало у меня отвращения. Вместо этого все, что это сделало, это напомнило мне, как он заставил меня кончить этими губами всего несколько мгновений назад, бесстыдно впиваясь, когда он подарил мне наслаждение, о существовании которого я даже не подозревала. Я помню, как он лихорадочно расстегивал перед своих брюк, горячее прижатие его эрекции к моему бедру, то, как он прошептал:

— Я не могу больше ждать, принцесса, — прежде чем просунуть толстую головку своего члена между моими складками и войти в меня, сильно и глубоко.

Он трахал меня грубо, отчаянно, как будто боялся, что это может быть в последний раз. Я задалась вопросом, когда он погрузился в меня и держался там, прижимаясь бедрами к моим, наслаждался ли он тем фактом, что я сделала это добровольно? Или он предполагал, как и я, что, как только я забеременею от него, у него больше не будет повода трахнуть меня? При этой мысли я почувствовала укол чего-то, почти как потерю. Я знала, что не должна была хотеть его, не должна была добровольно участвовать во всем этом. Вместо того, чтобы отстраниться, я обвила руками его шею, ногами его бедра и прижалась к его телу.

Это было так чертовски приятно: мои соски касались его твердой груди, его толстый член скользил внутри меня, растягивая меня, наполняя меня до тех пор, пока я не смогла выдержать ни дюйма больше, его губы на моем рту и его руки в моих волосах. Он шептал что-то по-русски, чего я не могла понять, но это не имело значения, потому что хриплый его голос и густой жар его слов сказали мне все, что мне нужно было знать об их значении.

Впервые в своей жизни я почувствовала настоящую, необузданную страсть. Я узнала, каково это, хотеть кого-то физически так сильно, что отбрасываешь в сторону свои собственные идеалы и упрямство, и получаешь что-то взамен. То, что я почувствовала с Виктором прошлой ночью, не было похоже ни на что, что я испытывала раньше. Это не должно повториться, шепчет мой разум, когда я переворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и я чувствую, что мгновенно взбунтовалась.

Почему? Почему нет?

Потому что он русский. Он из братвы. Он продает женщин, как я могу когда-либо полюбить такого мужчину?

Я закрываю глаза, борясь с шепотом в моей голове. Он также мой муж, думаю я про себя. Я связана с ним навсегда. Неужели я обречена быть несчастной до конца своей жизни? Не должна ли я просто выскользнуть из этой комнаты прямо сейчас, найти ближайший мост и спрыгнуть с него, если это все, на что мне остается надеяться?

Я думаю о том, что он сказал мне прошлой ночью в самолете, о том, как здесь все по-другому, о том, что могло бы случиться с теми женщинами в противном случае. О том, как он сказал, что дает им шанс на лучшую жизнь, чем они могли бы иметь. Я не совсем уверена, что верю ему или что какая-то часть этого настолько альтруистична, как он пытается это представить. Конечно, он мог бы просто спасти их или дать им работу, что-то другое, чем превращать их в наложниц для богатых мужчин. Не то чтобы его семья не разбогатела на этом за эти годы. Трудно поверить, что это имеет какое-то отношение к тому, что лучше для них.

Но в то же время, если это объяснение верно…

Это не делает это нормальным, но делает ли это, все намного хуже всего, что делала моя семья, или Лука, или Макгрегоры? Ирландцы и итальянцы торгуют оружием, которое убивает невинных, разрывает семьи и разжигает войны. Мой отец управлял стрип-клубами и борделями, как прикрытием для наркоманских вечеринок. Вся моя жизнь была построена на вещах, которые являются незаконными и криминальными.

Виктор все еще спит, и я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, проводя пальцами по мягким темным волосам на его груди. Я вижу мягкое вкрапление седины тут и там сквозь темные волосы, и провожу по ним кончиками пальцев, пока он тихо не стонет и его глаза медленно не открываются.

— Доброе утро, принцесса, — говорит он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня. Солнечный свет падает на его лицо под углом, делая его мягче, чем обычно, и его лицо менее резкое и властное.

— Мне не нравится, когда ты меня так называешь.

Виктор переворачивается на бок, ухмыляясь.

— Тогда как мне тебя называть? Как тебя называют твои друзья?

— Мои друзья называют меня Кэт, — тихо говорю я. — Но я не думаю, что мы уже друзья, ты и я.

— Нет? — Он наклоняет голову. — Разве друзья так не делают?

Он протягивает руку, его палец скользит вниз по ложбинке между моими грудями. Он обводит кончиком пальца небольшую выпуклость одной из них, прослеживая ее до моего соска, который он слегка пощипывает.

— Никто из моих друзей никогда этого не делал.

— А как насчет этого? — Он перекатывает сосок между двумя пальцами, пока я не ахаю, и когда он наклоняется ближе ко мне, я чувствую, как его обнаженный член твердеет у моей ноги.

— Нет. — Я качаю головой, облизывая сухие губы.

Он сжимает мою грудь, наклоняясь, чтобы провести языком по другому соску, делая медленный круг.

— А так?

Я не могу говорить. Я чувствую нарастающую боль между ног, мой клитор пульсирует с каждым движением его языка и пощипыванием пальцев, как будто от моих сосков к вершине бедер проложена прямая линия. Я просто качаю головой, и Виктор сжимает губы вокруг моего соска, посасывая нежную плоть, в то время как его рука оставляет мою грудь, чтобы скользнуть вниз по животу, туда, где я влажная и жаждущая его.

Я ахаю, когда его пальцы касаются моего клитора, нежно потирая, дразня меня до еще более сильного состояния возбуждения. Он покусывает мою грудь, посасывая ее, пока его зубы царапают мой сосок, в то время как его пальцы надавливают на мой клитор, а затем внезапно он перекидывается через меня, раздвигая мои ноги коленом, когда его рот жестко опускается на мой.

— Мне нужно снова быть внутри тебя, — стонет Виктор, его губы касаются моих. — Я не могу ждать, мне нужно почувствовать тебя.

При этом меня охватывает трепет, когда я вижу, как мой немногословный, дисциплинированный муж теряет контроль, его член набухает и горит между моих бедер, когда он направляется между моих ног, его головка грубо раздвигает меня, когда он толкается внутрь. Он стонет от облегчения, когда первые дюймы его члена проскальзывают в меня, и мое тело сжимается вокруг него, желая большего. Виктор погружается полностью, его тугие, тяжелые яйца прижимаются ко мне, когда он покачивает бедрами, и я задыхаюсь от удовольствия, когда он обхватывает мое лицо ладонями и снова целует меня, прежде чем начать двигаться.

— Мне нравится трахать тебя вот так, — стонет он, скользя к кончику, а затем снова входя в меня. — Мне нравится трахать тебя, зная, что ты все еще полна моей спермы с прошлой ночи. Что я собираюсь снова наполнить тебя, трахать тебя, пока ты не возьмешь все до последней капли… ах! — Виктор издает глубокий стон удовольствия, когда я чувствую, как сжимаюсь вокруг него, мое тело реагирует на его голос, бормочущий мне эти грязные вещи.

Он откидывается назад, разводя мои бедра в стороны, чтобы видеть, как он входит в меня, как каждый длинный, твердый дюйм исчезает во мне снова и снова.

— Ты чувствуешь это? — Стонет он, протягивая руку, чтобы раздвинуть мои складки, чтобы он мог лучше рассмотреть мой набухший клитор, видимый ему и жаждущий, чтобы он прикоснулся к нему. — Почувствуй, как твою маленькую тугую киску трахает этот толстый член…

Виктор никогда так не разговаривает в своей повседневной жизни. Это делает это как-то грязнее, еще более возбуждающим, и я стону, когда он снова входит в меня, мой клитор пульсирует от желания.

— Пожалуйста, — шепчу я, мои бедра выгибаются, когда он медленно трахает меня, заставляя чувствовать каждый дюйм, когда он вводит в меня свой член. — Пожалуйста, заставь меня кончить, Виктор…

— Правильно, принцесса. Умоляй об этом. — Он проводит пальцем по моему клитору, и я вскрикиваю, выгибая спину. — Ты кончаешь, когда я тебе говорю.

Я киваю, затаив дыхание, уносимая волной желания.

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Ты кончаешь, когда это делаю я. — Он тяжело дышит, трахая меня сильнее по мере нарастания удовольствия. — Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, пока я наполняю тебя своей спермой…блядь! Блядь!

Я чувствую, как он вздрагивает, и я знаю, что он близко. Почему-то этим утром при свете дня все кажется грязнее, чем прошлой ночью.

— Поиграй с собой, принцесса, — бормочет он. — Поиграй со своим сладеньким клитором, пока я не кончу.

Затем он сжимает мои бедра обеими руками, входя в меня долгими жесткими толчками, и я колеблюсь. Я никогда раньше не прикасалась к себе в присутствии мужчины, но бледно-голубые глаза Виктора впиваются в мои, полные горячей потребности.

— Прикоснись к себе, или ты не кончишь, принцесса, — хрипло стонет Виктор, и я осторожно опускаю руку, просовывая пальцы между своих складочек, чтобы прикоснуться к своему нуждающемуся, ноющему клитору.

В тот момент, когда мои пальцы касаются его, почти невозможно удержаться от того, чтобы не кончить. Вид моего красивого мужа, склонившегося надо мной, его мышцы, напрягающиеся в утреннем свете, когда он входит в меня, ощущение этой толстой длины, растягивающей меня, аромат его кожи и звук его стонов, все это усиливает мое возбуждение, пока я не чувствую, что в любой момент могу разлететься вдребезги.

— Не кончай, — повторяет он, затаив дыхание. — Я накажу тебя, если ты кончишь до того, как я начну.

Это скорее обещание, чем угроза. Я чувствую, как мое лицо краснеет при воспоминании о том, как его ремень опускался по моей заднице, о его жжении, о том, как я все равно стала мокрой для него. Часть меня хочет этого снова, почувствовать ту горячую вспышку боли, за которой последует странное удовольствие, которое я никогда не ожидала испытать. Но я все равно сдерживаюсь, кончиками пальцев осторожно дразня свой клитор, когда он ускоряется. Его движения становятся более беспорядочными с каждым толчком.

— Правильно, трогай себя вот так. О, черт… — Виктор громко стонет, и я чувствую, как он поднимается внутри меня, сильно толкаясь, когда он содрогается. — Я собираюсь, блядь, кончить, да, три свой маленький клитор, блядь, я кончаю, блядь…

Он стонет на последнем слове, и я прижимаю пальцы вниз, неистово потирая, когда чувствую первый горячий прилив его спермы внутри меня, его член набухает и пульсирует, когда мой оргазм накрывает меня мгновенно, в тот момент, когда я перестаю сдерживаться. Я чувствую, как сильно сжимаюсь вокруг него, моя спина выгибается дугой, а другой рукой я хватаюсь за одеяло, когда вскрикиваю, все мое тело содрогается в конвульсиях от чистого удовольствия от этого.

Виктор снова толкается, и я чувствую, как немного его спермы выскальзывает наружу, стекая вниз, когда он глубже входит в меня, его член все еще пульсирует, когда я содрогаюсь вокруг него.

— О боже, — стону я, когда он сжимает мои бедра, прижимаясь ко мне, в то время как я продолжаю прикасаться к себе, желая получить все удовольствие, которое он может мне доставить, пока он выгибается вперед, его лицо напрягается в последних судорогах кульминации.

Он падает вперед на руки, тяжело дыша, прежде чем перекатиться на бок. Я чувствую себя почти опустошенной без него и начинаю вставать, думая, что пойду приму душ, но Виктор протягивает руку, останавливая меня.

— Подожди минутку, — говорит он, протягивая руку, чтобы притянуть меня обратно к себе. — Я хочу вот так полежать с тобой минутку.

Это не было частью сделки, натянуто думаю я. Обнимашки не были частью этого. Но его руки кажутся теплыми и сильными, они тянут меня обратно вниз, чтобы я легла рядом с ним, когда солнечный свет струится по хрустящим белым простыням. Я заставляю себя немного расслабиться, но это трудно. Его сперма стекает по моим бедрам, и это все еще не кажется таким интимным, как сейчас, когда мускулистая рука Виктора прижимает меня к своей груди, слегка потный мускус его кожи и легкий аромат его одеколона с прошлой ночи наполняют мои ноздри.

Это опаснее, чем хороший секс. Чувство, что я могла бы быть в безопасности в объятиях этого мужчины, что я могла бы найти любовь. Я помню прошлую ночь держась под его руку, очаровывая толпу, ведя светскую беседу, плывя по торжеству, я всегда была рождена для этого, и я знаю, что из нас могла бы получиться хорошая пара, если бы я позволила нам. Если бы я перестала бороться с ним, перестала злиться, что меня отдали врагу, и попыталась наладить с ним жизнь. Может быть, не сказку, а что-то другое.

Партнерство.

Это пугает меня чуть ли не больше, чем альтернатива. Виктор сказал, что это не то, чего он хочет. Но то, как он меня сейчас держит, говорит мне о другом. И я знаю, что в какой-то момент, если я собираюсь остаться, эта война между нами должна закончиться.

ВИКТОР

Я задавался вопросом, было ли правильным выбором то, что я запланировал на сегодня. Но после вчерашнего вечера и того, что произошло между нами этим утром, я не колеблюсь.

Вчера вечером Катерина была воплощением идеальной жены. Она была красивой, элегантной, вежливой, с хорошей речью, всем, о чем я мог когда-либо мечтать. Она очаровала мужчин и была дружелюбна с женщинами, и я с нетерпением жду сегодняшнего вечера и второго гала-ужина, на котором мы будем присутствовать. Не в последнюю очередь потому, что я надеюсь на повторение того, что было после.

Я не ожидал, что моя жена накинется на меня, захмелевшая от вина и нетерпеливая, но я не жаловался. Я, конечно, тоже не был таким этим утром, когда проснулся от ее взгляда, лениво скользящего по мне и ее обнаженному телу рядом с моим, и понял, что должен снова овладеть ею.

Секс с Катериной был попеременно потрясающим, приводящим в бешенство, долгожданным и более страстным, чем я мог ожидать. Мне кажется, что ее тело создано для меня каждый раз, когда я проскальзываю в нее, там горячо, туго и влажно для меня, а ее нежная красота никогда не перестает возбуждать меня. Я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось после того, как она забеременеет от меня. Я не хочу, чтобы она перестала приходить в мою постель после того, как выполнит мое самое основное требование.

Я хочу обладать ею во всех отношениях, полностью, до тех пор, пока я жив.

Я хочу свою жену.

Это же не грех?

Часть меня все еще боится подходить к ней слишком близко. Позволить себе испытывать к ней что-либо, даже вожделение. Воспоминания о том, что произошло с первой женой, все еще слишком свежи. Вот почему я принял решение о сегодняшнем дне и о том, что нужно увидеть Катерине.

Мне нужно знать, что она справится с этим, прежде чем я позволю этому идти дальше.

Мы вместе принимаем душ, не торопясь. Моя встреча назначена на вторую половину дня, и я наслаждаюсь временем с Катериной теперь, когда отношения между нами немного оттаяли. Я не совсем уверен, что изменилось, но я не горю желанием изучать это слишком пристально. Вместо этого я наслаждаюсь покоем и простым удовольствием от того, что мы с женой принимаем душ по утрам.

Я трахал ее дважды за последние несколько часов, и все же я не могу удержаться от того, чтобы не потянуться за мылом и мочалкой, повернув ее спиной к себе, когда я провожу ими по ее гладкому телу. Она на мгновение напрягается, а затем расслабляется в моих объятиях, и я опускаю руку ниже, смывая следы своей спермы с ее бедер. Но я на этом не останавливаюсь. Я поднимаю мочалку выше, позволяя текстурированной ткани скользить между ее складками, по ее клитору. Когда я чувствую, как она содрогается от удовольствия, я опускаю ткань, потирая ее клитор быстрыми, тугими круговыми движениями, прежде чем ввести в нее пальцы, чувствуя жар ее возбуждения и ее киску, все еще полную моей спермы с прошлой ночи и этого утра.

Ее голова откидывается на мое плечо, и мой член твердеет у ее задницы, когда я трогаю ее пальцами, намереваясь заставить ее кончить снова.

— Кончай на мои пальцы, принцесса, — шепчу я ей на ухо, и она всхлипывает, прижимаясь ко мне, когда ее бедра начинают дрожать.

Боже, мне нравится ощущение, как ее киска сжимается вокруг моих пальцев или члена, когда она кончает. Она всегда зажимает меня, как тисками, сжимая так, как будто она никогда не хочет меня отпускать, как будто она хочет выдоить все до последней капли спермы из моего члена. Я чувствую, как она содрогается рядом со мной, когда она вскрикивает, ее задница выгибается назад и прижимается ко мне, и я обнимаю другой рукой ее за талию, прижимая ее к стене, когда я хватаю свой член и жестко вонзаю его в нее.

Прошло много лет с тех пор, как я трахал женщину столько раз за такой короткий промежуток времени, но каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Катериной, мой член словно становится твердым, как скала. Я не могу вспомнить, когда в последний раз меня так заводила женщина, но я не собираюсь с этим бороться. Я бы предпочел поддаться этому, почувствовать, как каждый дюйм моего члена окутывает ее влажное тепло, когда я трахаю ее до очередного оргазма.

Это не занимает много времени. Я вонзился в нее как раз в тот момент, когда она кончала в первый раз, заменив свои пальцы своим членом. Мгновение спустя я чувствую, как она начинает дрожать от очередного оргазма, ее голова откидывается назад, когда она выгибается мне навстречу, ее великолепная, дерзкая задница прижимается ко мне, когда я трахаю ее так, словно это последний раз, когда я когда-либо буду внутри женщины.

В моей работе никогда нельзя быть уверенным.

— Блядь! — Я громко ругаюсь, когда чувствую, что снова начинаю кончать, мой член почти болезненно тверд, когда я изливаюсь в нее, горячий поток моей спермы смешал боль и удовольствие после того, как я кончал так много раз с прошлой ночи. Она ощущается так чертовски хорошо, горячая и тугая. Я погружаюсь в нее снова и снова, ощущая, как ее влажная киска скользит по моему сверхчувствительному стволу и кончику, посылая волны экстаза вплоть до пальцев ног.

Голова Катерины наклоняется вперед, когда я выхожу из нее, и я вижу, как она тихо дышит. На мгновение возникает напряжение, когда она выпрямляется, не глядя на меня, а затем наклоняется, поднимая мочалку с пола душевой. Одного вида того, как она вот так наклоняется, почти достаточно, чтобы у меня снова встал, я чувствую пульсацию в моем увядающем члене, но четыре раза, это слишком много.

— Ну, я была чиста, — говорит она со смехом, — но, думаю, мне это снова понадобится.

Я оставляю ее в ванной, пока одеваюсь, и слышу, как она собирается. Когда она выходит, ее волосы завиты и блестят вокруг лица. Она одета в клюквенно-красное платье-футляр, сшитое из чего-то похожего на легкую, почти летнюю шерсть, которая облегает ее, подчеркивая формы ее стройного тела. Она переступает с ноги на ногу, не совсем глядя на меня, а затем, когда она поднимает взгляд, улыбка на ее лице холодная и собранная.

— Я готова, если ты готов, — говорит она.

Я чувствую, что она начинает пугаться, отдаляться после того, что произошло со вчерашнего вечера. Это последнее, чего я хочу, и это снова заставляет меня усомниться, принял ли я сегодня правильное решение. Но все, что я могу сделать, это подтолкнуть ее вперед, поэтому я хватаю легкое пальто и киваю в сторону двери.

— Пошли.

По дороге Катерина ведет себя тихо, но не выглядит сердитой. Я могу только догадываться, о чем она думает, и это похоже на проигрышную игру, поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на предстоящей встрече и на том, как отреагирует Катерина.

Она выглядит слегка смущенной, когда мы подъезжаем к частному аэропорту и машина останавливается на летном поле. Я беру ее за руку, когда она выходит, и она смотрит на меня, нахмурившись.

— Что происходит?

Я киваю в сторону самолета, когда открывается дверь и опускается трап.

— Я хотел, чтобы ты увидела. То, что я сказал тебе вчера, что с женщинами обращаются хорошо, что я добр к ним, что я даю им шанс на что-то лучшее, чего у них могло бы быть в противном случае, я хотел, чтобы ты увидела это сама. Чтобы мы могли двигаться вперед вместе.

Катерина абсолютно безмолвна. Я вижу, как двое моих бригадиров выходят из самолета, а затем девушки начинают спускаться по трапу, дрожа и притихнув. Ни одна из них не говорит, их подталкивают к ожидающим фургонам бригадиры и мужчины более низкого уровня, ожидающие их у фургона, и я беру Катерину за локоть, разворачивая ее так, чтобы она могла видеть внутренности фургонов.

— Они удобные. Видишь? Никаких клеток, никаких наручников, никакой жестокости. Эти девушки, все десять из них будут проданы здесь. У них уже есть покупатели, богатые люди, которые платят за них сотни тысяч, если не миллионы. Их приведут в порядок и оденут, а затем они встретят своего нового…

— … владельца. — Катерина прерывает меня, поворачиваясь ко мне лицом. На ее лице застыл ужас, она побледнела, и в этот момент я понимаю, что это ничему не помогло. Скорее всего, это сделало все намного хуже.

— Я хотел, чтобы ты увидела, что это лучше для них…

— Быть проданным никому не может быть лучше! — Катерина качает головой, пятясь назад. — Я должна была знать лучше. В конце концов, я была почти продана тебе. Почему ты должен думать иначе о ком-то еще?

Она делает несколько шагов назад к машине.

— Катерина… — Я начинаю произносить ее имя, но она яростно качает головой.

— Я буду делать то, что мне нужно, пока мы не вернемся домой, — натянуто говорит она. — И я буду делать то, что должна, чтобы сохранить мир в доме, о котором ты договаривался. Но я не буду делать ничего из этого добровольно. И я больше никогда, черт возьми, не буду хотеть тебя, Виктор Андреев, никогда.

Она разворачивается, чуть не спотыкаясь, и мчится обратно к машине, хлопая дверью. Я хочу последовать за ней, но к этому побуждению примешивается горячее, злое чувство разочарования из-за ее неспособности понять, ее настойчивости в том, что это намного хуже, чем то, что делала ее собственная семья.

И мне нужно пойти на встречу и заняться продажами.

Мой отец научил меня, что бизнес всегда должен быть на первом месте, и я хорошо усвоил этот урок. Здесь я разберусь с тем, чем должен.

А с моей упрямой итальянской женой я разберусь позже.

КАТЕРИНА

В итоге Виктор отправил машину обратно домой, в ней была только я. Я не знаю, как он вернется, но меня это не волнует. Я трясусь всю дорогу до квартиры, мои руки сцеплены на коленях так, что костяшки пальцев белеют. Я знаю, что он собирается сказать позже. Что это необходимое зло. Что это то, чем всегда занималась его семья. Что он делает что-то “лучшее” для этих девочек. Интересно, что бы сказала Саша по этому поводу, если бы считала, что ее жизнь была лучше или хуже до того, как ее похитили, чтобы продать в наложницы какому-нибудь богатому мужчине. Чувствует ли она себя счастливее сейчас, работая у нас дома, или она жалеет, что ее вообще забрали.

Я не могу ничего из этого согласовать.

Последнее, чего я хочу, это пойти с ним сегодня вечером на еще один бал, танцевать, вести светскую беседу, притворяться, что меня волнует все, что там говорят. Часть меня почти скучает по Франко, по крайней мере, по нему прежнему, до того, как я по-настоящему узнала его, не было никаких сомнений в том, что он был эгоистичным и высокомерным, мудаком во всех отношениях. С Виктором это сбивает с толку. Он хороший отец дома, щедрый в постели и уважительный ко мне во многих отношениях. Он мог бы быть хорошим мужем, если бы не тот факт, что он покупает и продает женщин… продает в сексуальное рабство.

Я не могу с этим смириться, как бы я ни старалась. Я просто не могу.

Я прислоняюсь спиной к двери квартиры, закрываю глаза и пытаюсь дышать. Я чувствую отвращение к себе за то, что когда-либо думала, что все могло быть по-другому, за то, что хотела его, за то, что представляла настоящий брак. Я в ужасе от того, что я только что увидела, лица этих девушек запечатлелись в моей памяти, и я ничего так не хочу, как вернуться домой.

Но на самом деле у меня даже больше нет дома.

Я срываю с вешалки свое платье для сегодняшнего гала-ужина и направляюсь в ванную. Раздеваясь, чтобы надеть темно-синее шелковое платье, я прижимаю руку к животу, все еще такому плоскому, что он почти впалый. Я думаю о том, сколько раз мы с Виктором трахались со вчерашнего вечера, сколько раз я поощряла это, и меня тошнит.

Что, если я уже беременна?

Сама мысль об этом ужасает. Представить, что мой сын стоит там, где сегодня был Виктор, и смотрит, как похищенные женщины выходят из самолета, ужасно. Я не знаю, как я собираюсь это сделать. Как я вообще собираюсь подарить ему сына, зная, что он будет воспитан в такой жизни, что его заставят думать, что это нормально. Даже желательно.

Я сжимаю платье в кулаке, пытаясь подумать. Пытаюсь придумать выход, но ничего не получается. У меня нет возможности сбежать, не нарушив того, что Лука так тщательно пытался организовать. И, кроме того, мысль о расставании с Аникой и Еленой причиняет боль. Они не мои, но я все равно начинаю их любить и хочу быть рядом с ними. Продолжать заботиться о Елене, быть хорошей матерью Анике, надеюсь, до тех пор, пока она однажды не придет в себя. Быть светом в темном мире, в котором они родились.

Я хочу остаться хотя бы ради них, но мне невыносима мысль о том, чтобы привести в эту жизнь еще одного невинного ребенка. Я в ужасе от того, как легко Виктор снова меня обманул, даже после того, как на днях увидела правду в его офисе. Это заставляет меня задуматься, узнала ли об этом и его первая жена, если она вдруг не смогла с этим справиться, и Виктор удалил ее с радаров, потому что она не могла примириться с мужчиной, за которого вышла замуж.

Я решаю, здесь и сейчас, когда надеваю платье и снова прижимаю руку к своему плоскому животу, что я не подарю Виктору сына, которого он так отчаянно хочет. Я найду способ достать какое-нибудь средство экстренной контрацепции, как только мы завтра будем дома, и я найду способ начать принимать таблетки. Все, что угодно, лишь бы помешать ему вырастить сына, который унаследует его ужасную империю. Лгать моему мужу и препятствовать тому, чтобы у нас были общие дети, может быть грехом. Тем не менее, я думаю, что появление еще одного ребенка в этой семье было бы гораздо большим грехом.

Я почти закончила закалывать волосы, когда раздается стук в парадную дверь, сначала твердый, а затем более настойчивый. Почему Виктор стучит? У него есть ключ от его собственного дома. Интересно, пришел ли это один из его бригадиров, чтобы сказать мне, что он вернется домой поздно. Может быть, он пришли сказать мне, что он вообще не пойдет на гала-ужин сегодня вечером.

Мне не могло так повезти.

— Минутку! — Я воткнула последнюю заколку с жемчужным наконечником в волосы, отчаянно пытаясь не думать о том, как они рассыпались по полу прошлой ночью, когда Виктор зарылся руками в мои волосы, стягивая их вокруг моего лица и неистово целуя меня. Я выхожу из ванной и направляюсь к тяжелой входной двери, открываю ее только для того, чтобы увидеть высокого бледного мужчину с ярко-голубыми глазами и двух мускулистых мужчин позади него.

Я их не узнаю, но я никого здесь не знаю. Я некоторое время смотрю на них, прежде чем так авторитетно, как только умею, приподнимаю бровь, глядя прямо на мужчину перед собой.

— Ну? Что Виктор послал вас сказать мне?

— Ничего, — говорит мужчина с ухмылкой.

Мое сердце замирает.

— Ну, его здесь нет, но если вы назовете мне свое имя, я могу сказать ему…

— Мы здесь не из-за него. — Прежде чем я успеваю захлопнуть дверь у него перед носом, бледный мужчина делает шаг вперед, распахивая дверь, в то время как двое мужчин покрупнее протискиваются мимо него. — Хватай ее.

— Что? Нет! Мой муж будет… — Я вскрикиваю, когда один из мужчин зажимает мне рот рукой, и я пытаюсь укусить его, но без особого эффекта. Другой хватает мои запястья, мои руки, связывает их за спиной пластиковыми наручниками, в то время как бледный мужчина приближается ко мне с поднятой рукой.

С абсолютным, леденящим душу ужасом я вижу, что в его руке шприц, на кончике иглы капельки жидкости. Я пытаюсь закричать снова, но рука, закрывающая мне рот, слишком тяжелая, и все, что я вижу, это как она опускается на меня, пока я брыкаюсь и извиваюсь. Последнее, что я слышу, когда игла вонзается в мою шею и мир начинает вращаться, это голос бледного мужчины с акцентом, звенящий у меня в ушах.

— Мы здесь из-за тебя, Катерина.

Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks