Никки Джеймс За решеткой Серия: Хроники смертников (книга 1)

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Перевод: Rosland

Редактор: Eva

Обложка: Rosland

Оформление: Eva

Глава 1

Может, весь этот перевод был большой ошибкой. Сначала дом, потом непонятки с тем, с какого дня мне приступать к работе, теперь вечно растущая гора чувства вины из-за того, что я бросил свою маму в Мичигане. Чем больше она звонила, писала или оставляла сообщения, тем тяжелее и сильнее становилось это чувство вины. Я ей не отвечал.

Воротник черной футболки льнул к шее. Вопреки мурашкам на руках и постоянному стучанию зубов, пот стекал по спине и выступал каплями на висках. Мое тело превратилось в противоречивый комок нервов. Я опустил окно в своем джипе Вранглере, и резкий ветер растрепал мои волосы. Я вдыхал запахи свободы и перемен, впитывая предрассветную двадцатиградусную прохладу.

Техас. Я сбежал аж в Техас. Когда моя голова перестала кружиться, и тело получило небольшую передышку, позволяя мне подумать, я все еще не мог поверить, что бросил все и перетащил всю свою жизнь на другой конец страны.

Шоссе US-190 было относительно тихим в такой ранний час, и это меня спасало, потому что я уже пропустил вводную встречу с начальником тюрьмы и официально на 24 часа опоздал к началу работы. Я ехал с превышением скорости, свесив одну руку за окно, пока автомобиль быстро несся по дороге. Я решительно настроился приехать пораньше и спасти то, что еще оставалось от моей репутации. Не так я хотел начать новую жизнь.

На ладонях выступил пот, и они соскальзывали по рулю, сделавшись влажными. В животе кишели и порхали бабочки.

«Вдохнуть хорошее, выдохнуть плохое, — говорил я себе. — Вдохнуть. Выдохнуть. Здесь все будет иначе. Я об этом позабочусь».

Во-первых, погода мне уже нравилась. Солнце еще не поднялось, а я легко мог выйти на улицу без куртки. Огромный плюс. Дома считалось везением, если весной было хотя бы +15. Ночами температура все равно опускалась почти до нуля. Иней на ветровом стекле майским утром вовсе не был неслыханным. Но тут все иначе.

Тут рай.

Я опустил подбородок и позволил потоку воздуха из окна омывать меня.

Последние два месяца испытывали мою хрупкую решимость бесчисленными способами. Физически. Ментально. Эмоционально. И это еще до того, как я принял решение изменить свою жизнь и переехать на другой конец страны, чтобы работать в таком сложном отделении, с которым я еще не сталкивался. Не говоря уж об импульсивной покупке дома после нескольких коротких разговоров с риелтором и полудюжины не очень честных фото дома в интернете.

Не самое умное мое решение.

Так что я искал поводы для радости там, где их удавалось найти. А именно — в теплой техасской погоде.

Чем ближе я подъезжал к тюрьме Аллена Б. Полански, тем более скудным становился ландшафт. Редкие деревья усеивали горизонт слева от меня, их темные высокие силуэты едва виднелись на фоне неба цвета индиго. До рассвета оставалось сорок минут, первые признаки наступавшего дня виднелись в том, как небо меняло цвет на востоке.

От моего дома в Оналаске до тюрьмы было двадцать минут езды. Двадцать минут по почти голому пейзажу. Дорожные знаки по бокам шоссе предупреждали о том, как рискованно подбирать автостопщиков в такой близости к тюрьме строгого режима.

Не то чтобы побеги из тюрем случались так часто, но береженого Бог бережет. Предупреждения были оправданными. Хотя я не слышал, чтобы здесь происходило что-то громкое с тех пор, как Техасская Семерка сбежала из тюрьмы Джона Б. Конналли в 2000 году.

Это было почти двадцать лет назад. Тогда мне было двенадцать, и я понятия не имел, что в будущем стану работать тюремным надзирателем.

Поскольку в Оналаску я приехал вчера поздно вечером, это мой первый визит в тюрьму Полански. Я увидел вдалеке яркие прожекторы еще до того, как различил высокие заборы с колючей проволокой и неприступные бетонные стены моего нового рабочего места. Эти прожекторы палили как полуденное солнце. Никак нельзя было не заметить грозное здание на горизонте, и ничто не маскировало ужасы, происходившие в его стенах. Оно ясно и громко кричало о своем присутствии и предназначении всем, кто проезжал мимо. Вышки охраны выделялись как маяки, расставленные через определенные интервалы вокруг тюрьмы и обслуживаемые охранниками с автоматическими винтовками, которые готовы были при необходимости пустить оружие в дело.

Я заехал на большую парковку и нашел свободное место примерно в семи метрах от охраняемых ворот, где надо будет решить вопрос с пропуском, ибо я еще не получил служебный бейджик, униформу и другие атрибуты тюремного надзирателя.

Я выключил двигатель и взял рюкзак с небольшим количеством личных вещей, которые планировал хранить в шкафчике, а также со своим ланчем.

Я вышел из джипа и посмотрел на внушительное здание, которое как страж маячило в предрассветном сумраке. Оно было окутано тишиной и требовало наивысшего уважения. Ощущение надвигающейся опасности пульсировало на открытой земле. По словам моей мамы, для такой работы требовался особый склад характера, и она мечтала, чтобы я был не таким.

От зловещего холодка выступило еще больше мурашек, и волоски на руках встали дыбом. Я потер свою кожу, избавляясь от нервозности и подмечая сходства и различия со своим предыдущим местом работы.

Меня предупреждали, что перевод из тюрьмы общего режима в колонию строгого режима потребует адаптации. В то время предупреждения на меня не подействовали. Я решительно настроился на перемены, чего бы это ни стоило. Когда открылась вакансия надзирателя в камере смертников, ничто не могло меня отговорить. В то время мне казалось, что даже Техас расположен недостаточно далеко, чтобы убежать от моих проблем.

Я пересек парковку и подошел к охраняемым воротам и сторожке, где меня встретил офицер с обвисшими щеками и упитанным пузом. Кожа на его лице была рыхлая и с мелкими шрамами, скорее всего, от подросткового акне без лечения.

— Доброго денечка, — он склонил голову в кивке и посмотрел на меня. По взгляду было ясно, что он признал во мне работника, а не излишне нетерпеливого посетителя, заявившегося намного раньше разрешенного времени.

— Энсон Миллер. Новый сотрудник. Надзиратель. У меня назначена встреча с начальником тюрьмы Оберком в шесть.

Еще один взгляд, затем охранник взял рацию из плечевого кармана и доложил, запрашивая сопровождение. Снова прицепив рацию на место, он просунул большие пальцы в шлевки ремня и покачался на пятках, выкатив грудь и задрав подбородок.

— Новенький, да? Я Талли Уилкинсон. Куда они тебя сунут?

— Не знаю насчет блока, но в отсек смертников.

Он присвистнул и кивнул. Я не мог понять, то ли он впечатлен, то ли считал меня неудачником из-за того, что я нанялся на такую работу.

— Не удивлен. Сколько тут работаю, им вечно не хватало сотрудников.

— И давно это?

— Ой, да уже лет двадцать. Ни за что не полезу в отсек смертников, нет уж. Не знаю, у кого больше проблемы с башкой после нескольких лет за решеткой — у заключенных или у бедняг, которые их охраняют.

Обнадеживает. Я знал, что текучка среди надзирателей тюрьмы строгого режима была большой. Я был готов пойти на этот риск, учитывая, что после Инцидента, как мне это нравилось называть, было не так много вакансий для перевода.

— Кто-то же должен это делать.

— Тоже верно. Удачи тебе, парень. Не давай этим типам заморочить тебе голову.

— Спасибо, не дам.

Мы стояли в неловком молчании, пока я ждал сопровождающего, который отведет меня в кабинет начальника Оберка. На востоке небо становилось светлее, акварельный оттенок индиго сменялся синим, затем розовато-сапфировым. Рассвет был полон жизни и красоты, которая казалась неуместной на окраине тюрьмы строгого режима. Тут более уместными были бы грозовые облака или дождь, барабанивший по асфальту.

Я приподнял голову и закрыл глаза, наслаждаясь легким ветерком, обдувавшим мое лицо.

— Тут красиво. Не могу себе представить, каково тут летом. В моем родном городе только-только прекратились снегопады.

— Такая погода просто идеальна. Лето чаще всего пытается нас убить. Палящее солнце едва не поджаривает тебя на месте. А ты откуда, где столько снега?

— Переехал из Мичигана. Зима была одной из самых жутких, что я видел за многие годы. Морозы до костей пробирали. Снег шел до самой Пасхи. Когда я уехал, только-только начинало таять.

Вообще-то в день моего отъезда было +8. Прямо-таки жара.

Талли задрожал и покачал головой.

— Ха! Нет, спасибо. Такую погоду оставьте себе.

Шаги ботинок по асфальту привлекли мое внимание. Я повернулся и увидел охранника-афроамериканца средних лет, шагавшего по дорожке из тюрьмы. Он не спешил, это сразу было видно. У него была широкая грудь, а от хмурой гримасы складки на лице превращались в глубокие кратеры.

— Это Кларенс, — Талли хлопнул меня по плечу и показал рукой. — Кларенс, у нас тут еще один новичок. Зовут Энсон... — он покопался в воспоминаниях и помахал рукой, будто это поможет вспомнить фамилию.

— Миллер, — подсказал я.

— Точно. Энсон Миллер пришел на встречу с начальником тюрьмы.

— Приятно познакомиться, — я протянул руку для рукопожатия, но Кларенс уставился на нее жестким взглядом с каменным лицом. В его глазах виднелась тревожащая бездна.

Я убрал руку и натянуто улыбнулся, поправив рюкзак на плече и выпрямившись. Я постарался вложить в свою позу авторитет, чтобы показать, что я не тряпка. Я был ростом метр восемьдесят с лишним и в отличие от своих бывших коллег в исправительной колонии Айония (Ай-Макс сокращенно), все свободное время сжигал стресс в спортзале вместо того, чтобы пить в местном пабе.

— Сюда, — промямлил Кларенс.

Я не отставал от него, подстроившись под его неспешный шаг, пока мы направлялись к главному зданию. Прежде чем мы скрылись в стенах тюрьмы, я бросил последний взгляд на рассвет, пока меня не закрыли внутри с остальными.

Кларенс так и молчал, пока мы петляли по однообразным тусклым коридорам. Флуоресцентное освещение было резким и било по глазам на контрасте с некогда белыми бетонными стенами. Теперь они сделались тусклыми и безликими, словно высасывали жизнь из всех, кто по ним проходил.

Бряцанье ключей и лязг металла прервали мое разглядывание коридора. Кларенс завел меня в очередную секцию тюрьмы и вскоре остановился перед одной из немногих дверей, за которыми присутствовала жизнь. Маленькая табличка обозначала место нашего назначения. Там было написано «Пирсон Оберк, начальник тюрьмы».

— Он еще не пришел. Приходит каждый день в шесть. Жди здесь.

Кларенс толкнул дверь и мотнул подбородком, показывая мне заходить внутрь. Там был большой стол с металлическим каркасом, несколько стульев, сертификаты в рамках на стенах, а также умирающий папоротник в углу, которому, похоже, отчаянно был нужен полив и солнечный свет. Тут не было окон. Не было излишеств. Ничего, что развеяло бы суровую атмосферу, витавшую во всем учреждении. Это был функциональный офис, ничего более. В воздухе чувствовался запах кислого кофе и плесени.

Я поблагодарил Кларенса, который никак не отреагировал, затем зашел в кабинет. Бросив рюкзак на пол, я сел на край стула со стальным каркасом и подергал футболку на груди, проветриваясь. Из-за нервов я потел как свинья. Не помогало и то, что циркуляция воздуха в здании была дерьмовой, воздух казался застоявшимся и заглохшим.

Я недолго пробыл один, но этого оказалось достаточно, чтобы прошлое опять накатило, и я стал массировать невидимое больное место слева под ребрами. Это было напоминание, почему я разбил сердце своей матери и сбежал на другой конец страны, чтобы как можно быстрее свалить от всего.

Я опустил руку и размял пострадавший бок, гадая, было ли ощущение стянутой кожи реальным или воображаемым. Прежде чем я успел задрать футболку и осмотреть оставшийся шрам, дверь позади меня открылась.

Я вскочил на ноги и повернулся, чтобы поприветствовать своего нового начальника, но меня встретила непонимающая хмурая гримаса на обветренном лице. Слова застряли в горле.

— Вы кто?

Ни «здравствуйте», ни «привет», ни «где вы были вчера». Этот резкий вопрос нес в себе нотки раздражения, будто мне надо устыдиться из-за того, что я стал запинкой в распланированном дне этого мужчины.

Он был крепким и высоким, с широкими плечами, мощной талией, и носил костюм, который выглядел таким мятым, как в конце смены, а не в ее начале.

У Пирсона Оберка была кожа теплого коричневого оттенка, испещренная множеством шрамов и морщин, и коротко стриженые волосы, в которых было больше седины, чем изначального черного цвета. Глубокие морщины окружали его глаза и губы, говоря о суровой жизни человека, руководившего тюрьмой Полански.

Я протянул руку.

— Энсон Миллер. Перевелся сюда из Айонии в Мичигане. Прошу прощения, возникло недопонимание, и кажется, вы ждали меня еще вчера.

В отличие от Кларенса начальник хлопнул своей гигантской мозолистой лапой по моей руке и пожал ее так крепко, как я и ожидал от мужчины на его должности.

— Из Айонии?

— Да, сэр.

Он отпустил мою руку и втянул воздух сквозь зубы, разглядывая меня. Меж его бровей залегла глубокая складка.

— Садитесь. Честно говоря, тут такая свистопляска творилась в последнее время, что я вообще не в курсе, кто вы такой.

Я вернулся на свое место, а он обошел стол, сняв пиджак и бросив его на другой стул. Он снял с поясного ремня толстое кольцо с ключами, отпер верхний ящик шкафа для документов в углу и дернул его с таким скрежетом ржавого металла, от которого у меня заныли зубы.

— Как вас зовут, говорите?

— Энсон. Энсон Миллер, сэр.

Он просмотрел несколько папок, захлопнул ящик, затем открыл тот, что пониже, сопровождая это таким же скрежетом. Что бы он ни искал, этого там тоже не оказалось. Он помедлил с поисками, опираясь на открытый шкаф, и посмотрел на свой стол. Тот был завален бумагами, коричневыми папками, конвертами и несколькими грязными кружками от кофе.

Забросив шкаф с документами, он плюхнулся на стул и стал перебирать бумаги на столе, пока не нашел папку, которая его интересовала. Он выдернул ее, открыл и сощурился, просматривая содержимое и держа ее на расстоянии от лица. Он нахмурился еще сильнее.

— Вы опоздали. Вы должны были доложиться вчера.

— Да, сэр. Бумаги, которые дал мне начальник Икенс, утверждали, что я должен явиться сюда одиннадцатого числа, а не десятого. Прошу прощения, — я достал из рюкзака свои документы о переводе и передал ему.

Начальник тюрьмы Оберк взял их, перечитал и отдал обратно мне.

— Чертова бюрократия, да?

— Да, сэр.

Начальник тюрьмы Оберк провел рукой по лицу и облизал губы, и тут телефон на его столе зазвонил. Он откинулся на спинку стула, выглядя раздраженным, и схватил трубку с рычага.

— Что?

Он сжимал переносицу, слушая собеседника на другом конце линии.

— Когда это было? Ага... Где Рей? О. Ладно... Помощь нужна? — он шумно выдохнул. — Спущусь через несколько минут.

Он повесил трубку, но сразу же поднял ее и набрал несколько цифр. Когда на том конце ответили, он сказал:

— После планерки пришли сюда Рея; у меня тут новенький, но нет времени проводить с ним инструктаж.

Он швырнул трубку на рычаг и изучил меня взглядом.

— Реймонд Маккарти — заведующий 12 корпусом. Он выдаст вам униформу, ознакомит с ежедневной документацией, проведет экскурсию, приставит к блоку, перечислит наши правила и требования (а они покажутся совершенно иными по сравнению с тем, к чему вы привыкли) и наконец, он поставит вас в пару с другим надзирателем на несколько дней, пока не посчитает, что вы готовы к самостоятельным сменам. Если будут вопросы, задавайте ему. Он ваш непосредственный начальник. Все к нему, а не ко мне, если только в этом нет абсолютной необходимости. Ясно?

— Да, сэр.

Начальник тюрьмы Оберк оттолкнулся от своего стола, взял пиджак, просунул руки в рукава и стянул полы на своей широкой груди.

— Добро пожаловать в тюрьму Полански. А теперь прошу прощения, в блоке F назревает бунт, с которым мне надо разобраться.

С этими словами он ушел.

Я сидел неподвижно, стиснув зубы и напрягшись, и снова гадал, был ли этот перевод лучшим решением. Вспыльчивый нрав начальника тюрьмы можно списать на многие вещи, включая нехватку персонала, долгие рабочие часы или слишком тесный контакт с темной стороной жизни. Правда в том, что работа в подобном месте неизбежно высасывала искру из человека. Судя по свидетельствам на стене, начальник тюрьмы Оберк занимался этим почти столько же лет, сколько я прожил на свете.

На часах было почти шесть тридцать, когда меня нашел заведующий корпуса. Когда дверь открылась, я поднялся со своего места и оказался лицом к лицу с рыжим мужчиной лет сорока, одетым в пепельно-серую униформу с темно-синими полосками по бокам штанин и на плечах сверху. К толстому поясному ремню крепилась рация и несколько карманов с такими сокровищами как фонарик, наручники, ключи, износостойкие перчатки, аптечка, перцовый спрей и другие полезные инструменты, делавшие работу проще и безопаснее.

Многие считали, что тюремные надзиратели вооружены, но это не так. Меньше всего нам надо, чтобы какой-то отчаянный заключенный переборол кого-то из нас и отобрал оружие.

Бледные щеки Реймонда были густо усыпаны веснушками, а его сине-зеленые глаза блестели первой улыбкой, что я увидел с момента выхода из своего джипа.

— Я так понимаю, ты давно потерянный Энсон Миллер.

Его рукопожатие было таким же крепким, как его осанка. Он был немаленьким мужчиной, не уступавшим мне в росте, и униформа хорошо сидела на нем.

— Он самый. Путаница в документах. Прошу прощения за задержку.

— Ничего страшного. Я просто рад, что ты не дал деру еще до начала работы. Такое случалось.

Я вскинул бровь.

— Очень обнадеживает.

— Ай, все будет хорошо. Тут не так плохо, как говорят. Я Реймонд Маккарти, но все зовут меня Рей. Следуй за мной, и я отведу тебя в логово зверя.

Я подхватил рюкзак с пола, и мы пошли в другую часть учреждения, затем поднялись по двум лестничным пролетам на верхний этаж.

— Я выделю тебе шкафчик, выдам униформу и покажу, где мы проводим утренние планерки. Я также выдам тебе пароль для компьютеров, чтобы ты мог вносить свои ежедневные отчеты. Ты же раньше уже работал в тюрьме, верно?

— Да. Десять лет в Ай-макс в Мичигане.

— Общего режима?

— Ага.

— Тут тебя ждет совершенно другая история.

— На это и надеюсь.

— Плохой опыт? Я еще не успел прочесть твое досье.

— Да нормально, — я не хотел вдаваться в детали того, почему уволился из Айонии. В этом и смысле переезда. Начать с нуля, где никто не знает меня или секреты, которые должны оставаться скрытыми. Рей узнает необходимое из моего досье, но я верил, что это останется конфиденциальным. — Просто надо было сменить обстановку.

— Ладно. Ну, ты увидишь, что здесь все делается иначе. Ты раньше бывал в отсеке смертников?

— Нет, сам не бывал. Я немного почитал на эту тему, чтобы знать, чего ожидать, но информация разнится.

— Так и есть, — мы добрались до безликой металлической двери, и Рей отсканировал карту, после чего дверь зажужжала и щелкнула. Он открыл ее и прошел за мной внутрь. — Ты узнаешь, что отсек смертников в Техасе не похож на остальных. Мы крутые мудаки с самыми строгими правилами. Наши ребята получают мало привилегий. Что есть, то есть, это не изменишь. Правила диктуются сверху.

— Понял.

Мы вошли во что-то вроде комнаты для персонала, которая служила комнатой для совещаний и рабочим местом. Вдоль одной стены стояли шкафчики для личных вещей, длинные металлические столы, куча стульев вроде того, на котором я сидел в кабинете начальника тюрьмы, и ряд окон с массивными перекрещивающимися решетками, образующими ромбики. Окна выходили на огражденный забором двор, который в данный момент пустовал. На столе стоял старый кофе в кофейнике, тут имелся небольшой холодильник и еще несколько умирающих растений, которые поставили тут в провальной попытке сделать это место уютнее.

— Ты увидишь, что здесь везде камеры, — Рей показал на камеру в углу потолка. — После кое-какого дерьма в 2008-м мы получили финансирование для установки видеонаблюдения. В наших 19 корпусах установлено более тысячи камер. Не переживай из-за того, что за тобой все время следят. У нас нет персонала, который постоянно просматривал бы камеры 24/7, если только ты не работаешь в самых горячих и оживленных точках. Для этого надо слишком много трудочасов, но баксов не хватает. У нас есть маленькая команда, которая сосредоточена строго на шести проблемных местах. И все. Камеры здесь и в остальной тюрьме хранят видеосъемку за последние две недели, так что, если происходит инцидент, мы отматываем и проверяем записи. Если мы видим подозрительное поведение, то тоже можем проверить. Вот такие дела.

— Звучит хорошо. У нас в Ай-макс было нечто похожее.

Рей пересек комнату и повозился с замком одного из шкафчиков в нижнем углу, затем успешно распахнул его. Внутри оказалась высокая стопка униформ в пакетах, похожих на его собственную униформу.

— Иди выбери свой размер и возьми по две штуки всего. Если хочешь запасной комплект, придется доплатить. Сейчас дам тебе ремень.

Я покопался в стопках рубашек и брюк, пока не нашел два подходящих комплекта. Рей повозился с ремнем, который разложил на столе и проверил, что все кармашки содержат в себе необходимое. Он объяснил мне каждый предмет, и я внимательно слушал, хотя в Айонии мы носили при себе то же самое.

Рей кивнул на двери на противоположной стене.

— Уборные, душевые, раздевалки. У нас также есть спортзал для сотрудников на территории тюрьмы, если тебе такое надо. Могу показать попозже. Пока иди туда и переоденься. Я найду для тебя пароли, и мы быстренько ознакомимся с компами, а потом поведу тебя на экскурсию.

Не теряя времени, я переоделся, а когда я вышел, Рей уже подготовил для меня шкафчик. Я убрал свой ланч в холодильник для персонала, а остальные вещи сунул в свой новый шкафчик.

Рей усадил меня рядом с собой за один из многих компьютеров вдоль стены и показал, где найти бланки документов, которые могли мне понадобиться. Бланки ежедневных отчетов, бланки докладов об инцидентах и все такое. Это было схожим с моей предыдущей работой, так что у меня не возникало вопросов.

— Каждый день перед началом смены мы проводим массовое совещание, где ты узнаешь обо всех инцидентах в тюрьме вне зависимости от того, относятся они к твоей секции или нет. Когда ты встретишься с охранником, которого сменяешь, он детальнее расскажет о твоей секции и сообщит, были ли заметные проблемы с кем-то из твоих подопечных.

Как только я ознакомился с базовыми административными процедурами, Рей объявил, что пора спуститься в темницу.

Он повел меня обратно на основной уровень, и мы прошли по бесчисленным безжизненным коридорам, где посередине стен тянулась все та же темно-синяя зазубренная полоса. Она выделялась на фоне блеклого белесого цвета и привлекала мое внимание, пока мы шли. Она подскакивала и опускалась неровными линиями, и где-то эти изгибы были крупнее, а где-то меньше.

— 12 корпус будет твоим новым домом, — сказал Рей на ходу. — Там размещены все заключенные-смертники и те, кто приговорены к карцеру, то есть, к одиночному заключению. В 12 корпусе есть шесть блоков, и в каждом содержится по 84 камеры, разделенных на шесть секций. Каждая секция вмещает 14 камер. Два охранника работают в двух секциях. То есть, на смене ты с коллегой будешь отвечать за двадцать восемь подопечных.

— В данный момент у нас 287 мужчин в отсеке смертников и 46 в карцере. Мы держим их в отсеке Е, и если тебя еще не предупреждали, с этими мудаками надо быть осторожнее. Они не дадут тебе расслабиться.

— Серьезно? Я думал, все наоборот.

— Распространенное заблуждение. Хотя смертникам нечего терять, это они подают апелляции направо и налево. Судья не будет снисходителен к тому, кто чинит проблему. Большинство наших парней исправно подчиняются всем правилам. А те, кого посадили в карцер, плевать хотели на все.

Мы подошли к первой из многих дверей, открывавшимся по пропускам и отделявшим каждый коридор и секцию отсека. Рей остановился и положил руки на бедра, глядя за синюю решетку двери.

— Добро пожаловать в отсек смертников, друг мой. Прежде чем я проведу нас внутрь, позволь дать совет. Я работаю заведующим семь лет. До этого был таким же офицером, как ты. И если я что-то выучил за это время, так это то, что не надо вести себя на работе как мачо. Слышал выражение «на мед поймаешь больше мух, чем на уксус»? (прим. то же самое, что «ласковый теленок двух маток сосет» или «будь проще и люди к тебе потянутся») Это применяется и здесь. Судя по моему опыту, с этими парнями за решетками проще поладить, если проявить капельку понимания и доброты, а не кичиться властью и мышцами. Они тоже люди. Неважно, что они сделали, чтобы угодить сюда. Твоя работа — охранять их от самих себя и остальных. Конечно, ты можешь игнорировать меня и строить из себя крутого парня, но обещаю, что лучше тебе от этого не станет. Это не та же работа, что в тюрьме общего режима. Это непростое время. Это конец коридора.

Рей изучал меня, пока я переваривал его слова. Это казалось логичным и дало мне странное ощущение надежды, что это место работы подойдет мне лучше, чем предыдущее. Я посмотрел через первые решетки на длинный коридор за ними. Там продолжались те же белые стены, мимо которых мы шли ранее, а также та темно-синяя линия, которую я разглядывал. Вот только линия уже не была зазубренной и подскакивающей. Она сделалась прямой и тянулась горизонтально примерно на уровне пояса человека.

Я повернулся и посмотрел туда, откуда мы пришли, подмечая зазубренные неровные скачки синей линии позади нас. Нахмурившись, я опять посмотрел через решетки.

— Заметил, да? — сказал Рей.

— Скажи, что я ошибаюсь.

Рей усмехнулся и потер ладонью свои коротко стриженые рыжие волосы.

— Хотелось бы. Но я уверен, что государственный орган, выбравший такой дизайн, будет отрицать все до последнего.

Я подошел к стене и положил ладонь на последний скачок голубой линии, который был покороче остальных, а дальше линия возвращалась на тот уровень талии. Далее она тянулась ровно.

— Это кардиограмма, — сказал я. — И сердцебиение прекращается здесь. Это...

— Зловеще?

Я кивнул.

— Отвратительная шутка. Вообще не креативно и не смешно. Это ужасно.

— Согласен.

Мы еще минуту стояли и смотрели на синюю линию на стене. Нервные мурашки, которые я испытывал на парковке, вернулись, и я порадовался, что униформа была с длинными рукавами и скрывала волоски на руках, вставшие дыбом. Неважно, сколько бы человек ни работал в этой сфере, отсек смертников не оставлял равнодушным никого, даже меня, хотя я еще не побывал внутри.

— Идем?

Я подавил отвращение от голубой линии и подошел к Рею у решеток. Он передал по рации сигнал открыть дверь, и мы прошли через первые из множества решеток. Металл с лязгом захлопнулся за нас, создавая тревожную атмосферу финальной неизбежности.

Логово зверя, как выразился Рей. Зловещая аура этого места тяжелым бременем ложилась на мои плечи, пока мы проходили вперед. Я знал одно — что если в месте вроде 12 корпуса случалось какое-то дерьмо, то ты застревал здесь.

Глава 2

— Это секция А, — объявил Рей, когда мы дошли до первого длинного коридора камер. — Секции А и Б обозначены как «смертный дозор». Двадцать восемь камер, которые включают в себя этот ряд камер, те что прямо над ними, соседний коридор и тот, что над ним. Они редко бывают заполнены все разом. Смертный дозор...

Прежде чем Рей перешел к объяснению, я вклинился и договорил за него, пока мы смотрели на длинный ряд пронумерованных камер.

— Когда судья окружного суда подписывает распоряжение о приведении в исполнение приговора о смертной казни, заключенных переводят сюда на их последние недели.

— Верно. Это их последний дом перед тем, как их переведут в Хантсвилль или Дом Смерти, как мы его называем. В этих секциях охрана удвоена, и иногда ты тоже будешь дежурить тут, хотя большую часть времени я назначаю сюда добровольцев, потому что эта работа бывает тяжелой. Эти бедняги наиболее склонны совершить суицид любыми возможными способами. Их дни сочтены, дата назначена. Наша задача — проследить, чтобы этого не случилось. В основном они хотят покаяться и поговорить. Работая здесь, ты услышишь немало нелицеприятных вещей. Будь готов к этому.

Я обратил внимание на присутствовавших охранников. Они мельком встретились с нами взглядом, когда мы зашли на этаж, но были заняты своей рутиной и больше не обращали на нас внимания.

Рей хлопнул меня по плечу и направил к открытой стальной лестнице, ведущей на другой уровень.

— Пошли наверх. Мы переходим в отсек Б, чтобы ты примерно понимал, как мы тут устроены. Здесь одиночные камеры по 60 квадратных футов (прим. 5,5 кв. м). У заключенных есть узкое окно, длиной примерно 60 см и высотой 5 см. Это весь солнечный свет, который они получают. У них есть кровать с тонким матрасом и объединенный унитаз с раковиной. Ничего больше, помимо стандартного комбинезона. Все, что еще имеется у них в камерах, куплено в магазине для заключенных, и они заслуживают право сохранить эти вещи. Это может быть запасная одежда, продукты питания, принадлежности для рисования, вентиляторы, потому что тут пипец как жарко, книги и все такое. В отличие от других отсеков смертников мы не разрешаем телевизоры, но можно купить радиоприемник.

Мы добрались до верхнего уровня, и Рей повел меня по разным коридорам, пока мы не дошли до очередных решеток и не вошли в новый отсек.

— Дни в тюрьме Полански начинаются в 3:30 утра, когда подается завтрак. После того, как завтрак съеден и отдельным заключенным выданы лекарства, в которых они нуждаются, мужчины наводят порядок в камерах, а мы смотрим, кому сегодня полагается досуг и душ.

— Всем предоставляется такой вариант?

Мы остановились перед рядом камер, по обе стороны располагались белые стальные двери с узкими прямоугольными окошками (шириной не более 7 см) и укрепленные такими же решетками-ромбиками, которые я видел в помещении для персонала. На каждой двери черной краской был написан номер, чтобы отличать друг от друга эти двери-люки, куда ставились подносы с едой и куда заключенные выставляли руки для надевания наручников перед выходом куда-либо.

Рей повернулся ко мне.

— Неа. Привилегии душа и досуга зависят от того, на каком они сейчас уровне. У нас действует система трех уровней, основанная на хорошем поведении. На первом уровне они получают все лучшее, на что могут надеяться, — Рей загибал пальцы. — Они хранят свои вещи, каждые четырнадцать дней могут ходить в магазин для заключенных, имеют право на двухчасовой визит раз в неделю, а также два часа на душ и досуг пять дней в неделю.

— Понижение до второго или третьего уровня происходит тогда, когда надзиратель составляет отчет о плохом поведении. Когда такое случается, появляются ограничения. Они могут вернуться на первый уровень только через 90 дней хорошего поведения. На втором уровне заключенным не разрешается хранить личные вещи, их время на душ и досуг сокращается, в магазине можно купить только предметы личной гигиены, нельзя брать книги из библиотеки, а посещения разрешены только дважды в месяц. Третий уровень похож на второй, только еще меньше посещений (раз в месяц), меньше денег для магазина, и дольше ждать до возвращения на первый уровень. Никаких бонусов.

— Понял.

Пока Рей объяснял мне уровни, другой надзиратель прошел по длинному ряду камер. Мы остановились на верхнем уровне секции Б в отсеке Б. Мужчина колотил кулаком по каждой двери, заглядывая в окно каждой камеры, затем двигался дальше. Шум разносился и отражался эхом от потолка и стен.

— Шумоизоляцией у нас и не пахнет. Если двери надежно заперты, это еще не значит, что мы не слышим абсолютно все, что происходит в камерах. Если кто-нибудь пернет, мы услышим. Если кто-то громко срет, ну что тут сказать, наслаждайся, — Рей усмехнулся, когда я сморщился.

— Очаровательно.

— Некоторые парни жалуются на головные боли из-за шума, но к этому привыкаешь. В дневное время, когда все бодрствуют, еще хуже.

Я снова обратил внимание на офицера, проверявшего камеры. Прищурившись и всмотревшись в дверь Б17, офицер заколотил кулаком во второй раз.

— Рикки, подай признаки жизни, а то я весь день буду долбиться, — должно быть, он получил желаемый ответ, потому что перешел к следующей камере. — И ты иди нахер, приятель.

— Мы делаем проверку каждый час, — продолжал Рей, показывая на надзирателя. — Следим, чтобы все были живы и здоровы. Если заключенный спит, смотри за дыханием. Если они накрылись одеялом, и ты не можешь понять, живы они или нет, поступаешь так, как Хавьер, и требуешь ответа. Парни обычно реагируют нормально. Никто не хочет, чтобы команда запросила осмотр камеры. Это добром не кончается. Эй, Хавьер, — Рей позвал приземистого надзирателя, колотившего по камерам. — Познакомься с Энсоном, нашим новеньким.

Бросив проверку, мужчина, которого Рей назвал Хавьером, подошел ближе, расправив плечи и задрав подбородок — возможно, в попытках казаться крупнее. Хавьер был ростом от силы метр шестьдесят пять, но обладал телосложением полузащитника и уверенной походкой мужчины вдвое крупнее себя. Рубашка униформы натянулась на бицепсах, а бедра напоминали стволы деревьев. У него была красноватая кожа, коротко стриженые черные волосы, бородка, проницательные глаза и плоский нос. Я не мог определить его происхождение, но предположил, что в его венах течет и мексиканская, и индейская кровь.

— Это Хавьер Чэвис. Хави, это Энсон Миллер из Мичигана, примкнувший к нашей команде.

Хавьер пожал мою протянутую руку.

— Рад видеть в наших рядах. Значит, мне удастся хоть время от времени попадать домой? — спросил он у Рея с довольной улыбкой.

— Хрена с два. Я тебе личную камеру выделю.

— Да такими темпами давно пора, чувак. Не знаю, когда в последний раз видел солнце.

Мужчины усмехнулись, а потом Рей кивнул на ряд камер.

— Я проводил экскурсию для Энсона и объяснял основы. Подумал, что вы двое составите хорошую команду, пока он учится. Ты не против потренировать его пару дней?

— Само собой. Хочешь подключиться прямо сейчас? — спросил у меня Хавьер. — Я как раз заканчивал проверку, а потом собирался встретиться с Мэйсоном внизу, и мы поведем следующую группу в душевые.

— Я в деле.

Рей хлопнул Хавьера по плечу.

— Это один из моих лучших парней. Он тебе все покажет. Потом встретимся на обеде и обсудим нюансы графика и прочего. Вопросы есть?

— Неа. Звучит отлично, — я протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, что ввели в курс дела.

Пока Рей еще не ушел, Хавьер вклинился в разговор:

— Что там в блоке Е? Я слышал, у них прошлой ночью были проблемы. Опять?

Рей запрокинул голову к потолку и протяжно выдохнул.

— Да опять двадцать пять. Все уже под контролем. Вызвали Маркса и Энджело для подкрепления. Начальник тюрьмы сейчас там, разговаривает с ночной сменой. Все уже в порядке.

Хавьер кивнул, но казался не слишком обеспокоенным из-за случившегося. Словно проблемы, с которыми они столкнулись, были обыденными.

— Я сейчас направляюсь туда. Если вам двоим что-то понадобится, свяжитесь со мной по рации, — Рей зашагал обратно к стальной лестнице и спустился на первый уровень, стуча ботинками.

— Итак, Энсон Миллер из Мичигана. Что привело тебя в Техас и в камеру смертников?

— Надо было сменить обстановку.

— Чертовски долгий путь ты проделал, чтобы сменить обстановку.

Я пожал плечами и посмотрел на ряд камер вместо того, чтобы поддерживать зрительный контакт с любопытным коллегой. Я не хотел делиться прошлым с парнем, которого знаю пять минут.

— Все хорошо, приятель. У тебя имелись свои причины. Пошли, я сейчас познакомлю тебя с распорядком отсека смертников. Я уже наполовину сделал ежечасную проверку, так что давай закончим, а потом я расскажу основы душевых процедур, и перейдем к досугу.

— Эти ребята много времени проводят под открытым небом? — я показал на ряд дверей.

— Зависит от того, где они проводят досуг. Есть зал — камера шесть на девять метров со столом, унитазом и турником, а есть похожих размеров площадка под открытым небом с баскетбольной корзиной. Они выходят по одиночке. В отличие от других отсеков смертников нашим парням не разрешается проводить время с кем-либо. Строго в одиночестве. Полное отсутствие контактов.

— Понял.

Я последовал за Хавьером, когда он подошел к окошку 18 камеры. Он заглянул внутрь, затем жестом показал мне сделать то же самое. Мужчина за дверью сгорбился и делал что-то, чего я не видел. Он сидел спиной к двери и опустил голову.

— Это Дезмонд. Он всегда пишет.

— Письма семье?

— Нее, сочиняет истории. Говорит, что это помогает ему занять мозги. В магазине для заключенных он каждый раз покупает бумагу и быстро ее исписывает. Один раз дал мне почитать, — Хавьер поморщился и заговорил тише. — Писанина ученика начальных классов. Литературные навыки не ахти, но зато он занят и не чинит проблемы.

Мы отошли от двери Дезмонда и перешли к следующей.

— По сути в ходе ежечасных проверок мы убеждаемся, что все дышат. Нет необходимости поднимать шумиху, если нет повода.

— Как это было с Рикки, — я показал большим пальцем в сторону 17 камеры.

— Да, и этим я заслужил средний палец, но это типично. Парень свернулся под одеялом.

У 19 двери я заглянул первым, заметив мужчину, который лежал на кровати, задрав ноги на стену. Там тихонько играло радио, но я не разобрал мотив. Мое появление в окошке привлекло его внимание, и он повернул голову. Когда наши взгляды встретились, он помрачнел и крикнул.

— Опять белых мальчиков нанимаете, бл*ть? Кто бы мог подумать. Привет, белый пацан. Ты, наверное, дружок Рей-Рея, — его улыбка демонстрировала зубы и казалась почти садистской. Я не смутился. Он не был первым заключенным, который пытался обзывать меня или запугивать. Эта работа требовала невозмутимости.

— Это Джеффери, — сказал Хавьер, усмехнувшись.

— Зови меня Джефф, придурок.

— Ах да, виноват. Джефф. Временами у него рот не закрывается. Надо уметь не обращать внимания на это дерьмо. Ты новенький, ты белый, так что будешь его новой мишенью. Он тебе таких историй наплетет, что не поверишь. У него креативное воображение. Но все это чухня.

— Он психически нестабилен? — спросил я, пока мы проверяли 20 дверь. Вопрос был логичным. В тюрьме было немало людей, чье психическое здоровье находилось под вопросом. Часто их бросали за решетку вместо психушки, где они могли бы получить лечение.

— Да тут все немного нестабильны. Что поделаешь, когда столько времени проводишь за решетками. Нельзя же просидеть десять с лишним лет, проводя в камере по 22 часа в сутки так, чтобы это на тебя не повлияло.

— Верно.

— Но нет, у Джеффа нет никакого диагноза. Он обычный чудак в камере смертника. Сертифицированный социопат.

— Я все слышу.

— А ты и должен был слышать, Джеффери. Может, разденешься? Мы скоро поведем группу в душ. Может, я заберу тебя первым, если будешь готов.

Мы проверили следующую камеру (ее обитатель спал), затем подошли к последней камере в ряду, на двери которой значилась черная цифра 21. Хавьер заглянул внутрь и задержался дольше привычного. Когда он отстранился, мне стало любопытно.

Он покосился на меня и вскинул бровь.

— Тут Бишоп. Мы зовем его мрачным гигантом или безмолвным гигантом. Мало говорит, но почему-то кажется устрашающим. Большинству охранников некомфортно с ним. Почему-то сильный молчаливый тип внушает постоянные опасения. Никогда не знаешь, о чем он думает, и эти пронизывающие темные глаза смотрят прямо в душу.

— С болтунами никогда не приходится гадать, что творится у них в башке. Они сами тебе скажут. А с этим остается гадать.

Хавьер отошел в сторону, и я заглянул в окно камеры. Мужчина внутри казался непригодным для комнаты таких размеров. Даже пока он сидел на кровати в углу, я видел, что он намного выше меня. Почти два метра ростом, если бы меня попросили угадать.

Одна его нога была вытянута на кровати, вторую он опустил на пол. В руках у него была потрепанная книжка. Белая футболка резко контрастировала с темно-коричневой кожей. Он держал голову опущенной и читал.

Как такой здоровенный мужчина спал на такой крохотной кровати. Если он ляжет, то ноги наверняка свесятся с другого конца. Пусть у давно сидящего заключенного мышцы неизбежно атрофировались, у него они все равно были подтянутыми и очерченными. Подозреваю, что этот парень с умом использовал время досуга.

Я настолько отвлекся на габариты мужчины, которого Хавьер назвал Бишопом, что не сразу заметил другие детали его камеры, отличавшие его жилье от других заключенных. Каждый дюйм комнаты был покрыт рисунками. Не прилепленными рисунками, а угольными набросками, сделанными непосредственно на бетоне.

И они были невероятными.

— Иисусе, — прошептал я едва слышно. — Это он нарисовал?

— Все до единого. Когда он сделал это в первый раз, его заставили отмывать. Выписали предупреждение, и он 90 дней провел без привилегий на втором уровне. Как только он снова поднялся на первый, и ему вернули принадлежности для рисования, он сделал то же самое снова. Он начинает с той стены, которую мы не видим, так что когда он изрисует ее всю и переходит к следующей, проходит месяц или около того. Потом он снова попался. Та же история. Снова и снова. После пятого или шестого раза Рей доложил начальнику тюрьмы. Тот сказал забить. Он никому не вредит. Ну и вот результат.

— Вау.

— У чувака талант. Жаль, что он остается за решетками.

Сложно было различить все через зарешеченное окно, но от того, что я видел, перехватывало дух. Там были птицы и цветы, бабочки и деревья, дома с тротуарами и машинами, люди молодые и старые. Мир, которого у Бишопа больше не существовало.

Волоски на моей шее встали дыбом, и я перевел взгляд на мужчину на кровати. На меня смотрели абсолютно черные глаза. У Бишопа была бритая голова, квадратное лицо и полные губы. Но именно глубина его внимания выбила меня из колеи. «Пронизывающий» — это неподходящее слово для описания его взгляда. Он как будто смотрел в мою душу, и мое сердце забилось чаще, но я не мог понять, вызвано ли это страхом перед молчаливым гигантом или чем-то другим.

Я отстранился и выдохнул, чтобы скрыть свой дискомфорт, затем глянул туда, откуда мы пришли.

— Значит, дальше душ?

— Ага, дай мне секундочку, — Хавьер нажал кнопку на рации, закрепленной у его плеча, доложил о пересчете заключенных, затем переключился на другой канал и снова заговорил. — Мэйсон, ты свободен?

Рация потрещала, затем раздался голос.

— Иду.

Хавьер пошел обратно к 19 камере, где сидел парень по имени Джеффери. По опыту я знал, что не надо давать обещания заключенным, если ты не собирался их выполнять. Не сдержать слово — лучший способ потерять уважение. Так что я знал, что мы начнем душевые процедуры с него.

— Мы с Мэйсоном занимаемся секциями А и Б в этом блоке. В общей сложности двадцать восемь камер. Здесь четырнадцать. В этом коридоре и в соседнем. И четырнадцать внизу, с той же планировкой. Мы делим меж собой пересчет заключенных и по отдельности наблюдаем за камерами, но любые переводы заключенных обязательно осуществляются двумя надзирателями. Без исключений. Когда мы ведем этих ребят в душ, на досуг, на посещения, к барберу, куда угодно, мы делаем это вместе. Я позволю тебе понаблюдать первые пару раз.

Я кивнул, когда сзади меня раздались шаги по бетону. Мэйсон пришел от лестниц в дальнем конце ряда, и он улыбался. У него были светлые волосы, уложенные гелем, серебристо-голубые глаза и гладко выбритое лицо. Он был на несколько сантиметров ниже меня, от силы метр семьдесят семь ростом. Не особо мускулистый, но явно следящий за собой.

— Тренирую новичка, — сказал Хавьер, махнув в мою сторону.

Мэйсон протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями.

— Еще один белый. Джеффери будет в восторге. Я Мэйсон.

Я улыбнулся и крепко пожал его руку в ответ.

— Энсон Миллер. И да, он уже выразил свой восторг по этому поводу.

— Не сомневаюсь. Приятно познакомиться, Энсон. Я так понимаю, мы сегодня знакомим тебя с рутиной?

— Похоже на то. Я не совсем новенький, так что знаю основы, но в отсеке смертников впервые. Проработал десять лет в Ай-Макс в Мичигане.

— Хорошо. Значит, у тебя фундамент получше, чем у последнего новенького. Он продержался... сколько? Шесть, семь недель? — Мэйсон поднял глаза к потолку и посмотрел вправо, подсчитывая.

— Без малого семь недель, — сказал Хавьер.

— Точно. Ладно, итак... — Мэйсон хлопнул в ладоши и потер их друг о друга. — Кто первый?

— Я, если вы, девчули, закончили трепаться, — сказал Джеффери из-за двери.

Я усмехнулся, а Мэйсон заулыбался во все лицо.

— Ох, Джефф, приятель, ты сегодня позволишь двум белым мальчикам позаботиться о тебе?

— Выбора-то нет, да? Если я хочу помыться, мне придется страдать с вашими драными задницами и мексиканцем.

— Придется, — сказал ему Хавьер, затем повернулся ко мне. — Ладно, мы сейчас пройдемся по всей процедуре. Это не как с обычными заключенными, где ты открываешь дверь и позволяешь им самим идти в душ или на досуг. Каждый раз, когда заключенный покидает камеру, его раздевают и обыскивают, заковывают по рукам и ногам и доставляют в нужное место в сопровождении двух надзирателей. Каждый раз, когда заключенный возвращается в камеру, мы повторяем процесс в обратном порядке. Мы обыскиваем их перед уходом и возвращением и обязательно надеваем наручники.

Хавьер подошел к одному узкому окну, Мэйсон — к другому.

— И наш мальчик уже голенький и ждет нас, — сказал Мэйсон.

— Я же сказал, я первый, — заявил Джефф из-за двери.

— Обычно мы приказываем им раздеться. Джефф сэкономил нам время, — сказал Хавьер через плечо. — Ладно, Джефф, давай посмотрим на тебя, — Хавьер не отрывал взгляда от окна, продолжая объяснять. — Обычно они знают процедуру и не нуждаются в инструкциях. Им надо показать все свои складки, впадины и полости. Подмышки, задница, рот изнутри. Если что-то не рассмотрел, просишь повторить еще раз. И за этим наблюдают два надзирателя. Всегда.

Пока Хавьер объяснял, я посмотрел через его плечо, заметив, как Джеффери добровольно открыл рот, раздвинул пальцами щеки и пошевелил языком вверх-вниз. Затем он поднял руки, повернулся по кругу и дал нам хорошенько посмотреть на его задницу и заглянуть под болтающиеся яйца.

— Как только мы закончили, они надевают тоже осматриваемый тюремный комбинезон. Ладно, Джефф, показывай.

Мэйсон отпер замок на небольшом люке ниже уровня пояса и опустил дверцу.

Джеффери передал через люк свой комбинезон, и Хавьер, надев износостойкие перчатки, осмотрел одежду, пока Мэйсон следил, что Джеффери остается в центре камеры. Как только Хавьер убедился, что все чисто, он вернул его Джеффери через люк.

— Одевайся.

Мы втроем наблюдали, как Джеффери надевает осмотренный комбинезон. Как только он оделся, Мэйсон следил за Джеффом, а Хавьер повернулся ко мне и продолжил инструктировать.

— Теперь Джефф подойдет к люку, держа руки за спиной.

— Давай, Джефф. Покажи новенькому, какой ты профи, — сказал Мэйсон, снимая наручники со своего пояса.

— Джефф просунет руки через люк, — объяснил Хавьер, когда Джефф подчинился, — а Мэйсон наденет наручники.

Когда появилось две руки, Мэйсон быстро защелкнул наручники на обоих запястьях. Между ними было ограниченное пространство, и это существенно ограничивало свободу движений Джеффери.

— Встань в центре камеры, — сказал Мэйсон, закрыв и заперев люк, но не отводя глаз от окна.

— Теперь мы открываем дверь и выпускаем его из камеры, чтобы надеть кандалы на лодыжки.

Я сделал шаг назад и смотрел, как два надзирателя выводят Джеффа из камеры. Закрыв дверь, они поставили его лицом к стене и приказали поднимать ноги по очереди, пока они завершали процесс. Как только заключенный был закован по рукам и ногам (наручники на руках и запястьях соединялись меж собой цепочкой), Мэйсон взял его за одну руку, Хавьер за другую, и они повели его по коридору.

— А теперь мы отправляемся в душ.

Джеффери все это время улыбался сардонической улыбкой. Так он хотел выбить меня из колеи, но это не произвело никакого эффекта. Я привык к такому дерьму, и оно отскакивало от меня как горох от стенки.

— Не так уж плохо. Я могу с таким справиться, — сказал я, шагая за этими тремя по коридору.

Душевые состояли из закрытых бетонных кабинок примерно метр на полтора метра с такой же запирающейся дверью, как в камере. Процесс повторялся в обратном порядке. С лодыжек Джеффа сняли оковы и завели его в кабинку, где он выставил скованные руки через люк, чтобы Мэйсон снял наручники. Как только люк заперли, мы оставили его принимать душ.

— Обычно мы даем им 15-20 минут. Если мы отвлечемся, пока отводим других ребят на досуг или сопровождаем священника или медика, которых вызвали в отсек, то они могут пробыть в душе и дольше, — Хавьер повел нас в обратном направлении. — Теперь мы заполним другие душевые, а там уже можно будет выводить нижний уровень на досуг. Они помылись ранее, после завтрака. Мы стараемся поддерживать очередность. Иногда к некоторым парням приходят посетители. Тогда мы вызываем группу сопровождения. Раз ты работаешь в блоке, ты остаешься в блоке. Если заключенным надо уйти в медпункт или еще куда, вызываешь сопровождение. Если приходится использовать камеры досуга вне нашей зоны, то группа сопровождения доставляет их туда.

— Понял.

Мы вернулись в тот же ряд, и Хавьер с Мэйсоном снова и снова повторяли процесс отведения мужчин в душ, пока все кабинки не оказались заняты. Я тщательно следил со стороны, держась на расстоянии, но мысленно подмечая детали. Это отличалось от моей прежней работы. Намного больше мер безопасности, но ничего такого, с чем я не справился бы.

Осталось еще несколько мужчин, которые ждали своей очереди, но им придется повременить, пока не освободится душевая кабинка. Одним из этих мужчин был устрашающий гигант из Б21 по имени Бишоп.

После этого мы пошли на нижний уровень и отвели тех мужчин в камеры досуга. Все было организованным и точным. Никто из заключенных не чинил проблем, все подчинялись досмотру и надеванию наручников. Для них это была нормальная ежедневная рутина. Они привыкли. Если они хотели получить драгоценные часы вне камеры, они не чинили проблемы. Для большинства из них это было лучшее время дня.

Мы еще какое-то время поработали внизу, а потом Хавьер махнул и позвал меня с собой на второй уровень.

— Как думаешь, сможешь сделать трансфер со мной?

— Без проблем.

— Хорошо, мы оставим Мэйсона делать ежечасную перекличку, а сами пойдем отводить парней из душевых в камеры. Потом отведем последнюю партию и тоже сделаем пересчет на верхнем уровне.

Я пошел за Хавьером к закрытым душевым кабинкам, и он затарабанил по первой двери.

— Время вышло. Передай мне комбинезон и встань в центре кабинки для осмотра.

Он отпер люк и забрал комбинезон у мужчины внутри. Это был Саид из камеры Б16. Хавьер сказал мне надеть перчатки, затем передал мне комбинезон Саида. Я потряс его и проверил на предмет спрятанной контрабанды. Когда я убедился, что все чисто, мы несколько минут осматривали голого Саида через окошко. Хотя процесс был таким же, что и раньше, Хавьер инструктировал меня на каждом шагу.

Завершив досмотр Саида, я отдал ему комбинезон обратно через люк, и он оделся, затем повернулся и попятился к двери, просунув руки через люк, чтобы Хавьер надел наручники.

Все проходило гладко, и мы добавили кандалы на лодыжки, когда он вышел из кабинки. Затем мы без проблем отвели его обратно в камеру. Мы проделали тот же процесс с остальными помывшимися мужчинами и тоже отвели их в камеры. И только Джеффери заговорил с нами по дороге.

Пока мы с Хавьером держали его под руки и вели к камере, он одарил меня той же дьявольской улыбочкой и не отворачивался.

— А имя у тебя есть, белый мальчик?

Показывая, что меня не запугать, я ответил на его вопрос спокойно и без эмоций, которые он мог бы заметить и использовать против меня.

— Энсон. Планируешь чинить мне проблемы, Джефф?

— Нет, сэр. Я проблемы не устраиваю. Скажи ему, Хави. Я же один из хорошеньких.

Хавьер фыркнул.

— Когда тебе это выгодно.

— Да брось, чувак. Это несправедливо. Я веду себя хорошо.

— Да. По большей части. Давай, лицом к стене.

Джефф прижался лбом к стене, пока мы снимали оковы с его ног и отпирали камеру. Оказавшись внутри, он просунул скованные руки в слот, и Хавьер убрал наручники.

— Ладно, давай заведем остальных в душевые, сверимся с Мэйсоном и узнаем, как дела.

Дальше Хавьер направился к камере Б21, и по моей коже пробежало странное нервное чувство. Закрыв глаза, я все еще видел темный пронизывающий взгляд Бишопа. Мне казалось, будто его сосредоточенное внимание все еще пульсировало в моих костях. Пусть я и не признаюсь в этом вслух, этот мужчина выбил меня из колеи. От него как будто исходило доминирующее присутствие, невидимое в воздухе. Не это ли спугнуло последнего новенького? Он испугался Бишопа или этого места в целом? Все они оказались здесь не просто так. Я же не дурак.

Подавив нервное дерганье, я подошел ко второму окну рядом с Хавьером и посмотрел внутрь. Вот он. В той же позе, что и ранее. Сидит на кровати с опущенной головой. Ничто в этом положении не должно было запугивать, но все же запугивало.

Может, дело в понимании, что могло происходить в его голове. Откуда мне знать, что он не фантазирует о том, как выпустить мне кишки? Многие из этих ребят были социопатами. С него станется.

— Давай в этот раз ты будешь говорить. Я вмешаюсь, если ты что-нибудь пропустишь.

Я встретился взглядом с Хавьером и кивнул.

Я говорил себе, что это всего лишь очередные рабочие будни. Этот мужчина ничем не отличался от остальных.

Вот только что-то в глубине души говорило, что я ошибался.

Этот мужчина ни капельки не похож на остальных.

Глава 3

Я заколотил по двери, чтобы привлечь внимание Бишопа, и проигнорировал пот, собравшийся в подмышках.

Бишоп поднял голову, и те обсидиановые глаза как будто осязаемо устремились ко мне и вступили в почти физический контакт.

Я едва не поперхнулся от нервов и порадовался, что мой голос прозвучал авторитетно и скрыл мою реакцию.

— Пора в душ. Раздевайся и передавай свой комбинезон для осмотра.

Хавьер все утро использовал ровно те же фразы, и тем не менее, на этого гигантского мужчину они повлияли иначе. Все остальные заключенные повиновались без вопросов, им почти не терпелось на несколько минут размять ноги вне камеры. Бишоп не отреагировал. Он не пошевелился и не спрыгнул с койки, чтобы выполнить мой приказ. Вместо этого он продолжил сидеть, и его сосредоточенность на моем лице завораживала.

Он не моргал.

Он не шевелился.

В этих глазах таился целый мир загадок. Они смотрели ровно, приковывали внимание капелькой опасности на поверхности и немалым количеством уклончивости, скрывавшей истинную натуру Бишопа. Вызванные этим эмоции были противоречивыми, и я не мог решить, то ли Бишоп представлял собой опасность, то ли его неправильно понимали. Всегда безопаснее было склоняться в сторону осторожности. Эти мужчины являлись худшими жестокими преступниками.

— Пошевеливайся, Бишоп, — сказал Хавьер, когда этот пристальный взгляд не прекратился. — Не чини Энсону проблемы в его первый день на работе.

Взгляд Бишопа скользнул к Хавьеру в другом окошке. Казалось, он с полминуты обдумывал приказ, после чего его сфокусированное как лазер внимание вернулось ко мне. Не спеша, двигаясь медленно и размеренно, Бишоп закрыл книгу, которую читал, и положил ее на матрас. Он свесил ноги на пол и встал.

Я не ошибался. В этом мужчине с легкостью было два метра роста, и сама аура вокруг его огромного тела заставила меня попятиться на шаг вопреки стальной двери, разделявшей нас.

Взгляд Бишопа пронизывал меня, пока он подхватил что-то с пола и поднял, позволяя вещи свисать с его огромного кулака. Это был его комбинезон.

Хавьер отпер люк и открыл его, когда Бишоп пересек небольшое расстояние до двери. Пока он проталкивал туда материал, его внимание не отрывалось от моего лица. Я не отступлю. Я не дам ему ответа и не покажу, что он меня запугал. Несомненно, он этого и хотел. Заставить меня сомневаться в себе или внушить страх.

Я не сдавал позиций.

Хавьер схватил комбинезон, и пока он осматривал его, я продолжал следить за Бишопом, который отступил к центру камеры. Он закинул длинные руки за голову и стянул свою потрепанную белую футболку, бросив ее на кровать рядом с книгой. Затем он снял черные спортивные штаны и бросил их в ту же кучу. В последнюю очередь он снял нижнее белье.

Он стоял голышом, устрашающая обсидиановая статуя посреди камеры.

Все то время, что я работал тюремным надзирателем, нагота меня не смущала. Раздевать заключенных для обыска — это распространенная практика. Менее распространенная в Ай-Макс, но все равно не неслыханная. Это часть работы. Рутина. Нечто бесстрастное. Если работаешь в тюрьме, значит, ты как врач или медсестра время от времени видишь голые тела. И если видел одно, то как будто видел их всех. У них бывали разные размеры, формы и цвета. Но голый мужчина по сути — это голый мужчина. Ничего такого.

Бишоп не был просто голым мужчиной.

Мой язык прилип к небу, и я не мог больше выдерживать его взгляд, хотя ранее мысленно отчитал себя. Это уже слишком. Бишоп был высоким и подтянутым, очертания его тела напоминали, что он использовал ту штангу в комнате досуга и наверняка несколько раз за день опускался на пол, выполняя по сто с лишним отжиманий и качая пресс.

Его кожа была подтянутой и гладкой как сатин. На внутренней стороне левого предплечья виднелись следы шрама, но он был старым и побледнел с годами. Он был почти невидимым. Не считая черных волос в паху вокруг гениталий, его тело было лишено волосяного покрова. Темная карта совершенства, которую мои глаза непроизвольно изучали.

Невозможно было не заметить внушительный член Бишопа, который был длинным и толстым, вяло свисая между его бедер. Когда после этого затянувшегося и непрофессионального осмотра я поднял взгляд и отвел его в сторону, тепло прилило к моим щекам. Я переступил с ноги на ногу и сжал в кулаках ткань своих брюк, стараясь взять себя в руки.

— Руки вверх. Широко разведи пальцы, — прокаркал я, стараясь скрыть то, что меня выбило из колеи. — Медленно повернись по кругу.

Я чувствовал на себе жар взгляда Бишопа, пока он поворачивался и оказался лицом к стене. Мое сердце чуточку успокоилось, когда эти темные глаза больше не впивались в мою душу. Без дополнительной просьбы Бишоп продолжил процедуру досмотра, позволяя нам взглянуть на все части его огромного тела.

Когда он снова повернулся лицом, та нервозность вернулась. Я не отвернулся только потому, что такое не дозволялось. Мы убедились, что во рту у него ничего нет, затем Хавьер передал его комбинезон. Бишоп оделся, и пришла пора выпустить его.

Я снял наручники со своего пояса.

— Повернись и встань спиной к двери. Просунь руки в окошко.

Бишоп еще на долю секунды удерживал мой взгляд, затем подчинился. Как только его руки показались в окошке, я быстро застегнул наручники на его запястьях, но все равно заметил жар, исходивший от его кожи, и просто размер его пальцев и ладоней. Такие руки легко пересилят мужчину вроде меня, если я не буду осторожен, а пальцы достаточно длинны, чтобы обхватить хрупкую шею и без труда отнять жизнь.

Может, это уже случалось?

Я сглотнул ком в горле, когда Бишоп отошел обратно к центру камеры со скованными за спиной руками.

Худшее, что мог сделать тюремный надзиратель — это расслабиться или позволить воображению взять верх. Такого никогда не случалось прежде, и я оказался потрясен до такой степени, что едва ли мог это скрывать.

— Давай отпирай дверь, чтобы мы могли его выпустить, — сказал Хавьер.

Я выполнил все те шаги, что делали Хавьер и Мэйсон.

Бишоп вышел из камеры, пятясь, и мы прижали его лицом к стене. Он без проблем приподнял одну ногу, затем вторую, чтобы я надел ножные оковы.

Я взял его под правую руку, Хавьер под левую, и мы молча пошли к душевым. Всю дорогу я говорил себе не пугаться размером Бишопа. Я напоминал себе, что мы контролируем ситуацию, и преимущество на нашей стороне. Каждый шаг процедуры внедрен для нашей безопасности.

Ничего не случится. Но даже если случится, я обучен и подготовлен.

Всю дорогу я остро осознавал его вес и жар, исходивший от его тела, привносивший ко мне его уникальный запах. Все это время мое сердце бешено стучало.

Ничего не случилось.

Мы без проблем завели Бишопа в душевую кабинку, и как только люк снова оказался заперт, я встал и уставился на огромную стальную дверь в душевую кабинку. Я услышал, как внутри полилась вода, и увидел, как Бишоп снимает комбинезон. Я отошел, но как будто не мог заставить себя последовать за Хавьером, который уже ушел на несколько шагов вперед.

— Что такое, Миллер?

Я отбросил нервирующие ощущения и отвернулся от душевой. Нагнав Хавьера, я помедлил и обернулся.

— Что он сделал? За что его посадили сюда?

По большей части надзиратели не утруждали себя знаниями о том, за что этих мужчин посадили за решетку. Нам не вручали досье о преступлениях этих мужчин, потому что это не имело значения. Мы не присяжные и не судьи. Нам надо было знать одно — что они опасны, и надо быть осторожными.

Хавьер вскинул бровь и проследил за моим взглядом.

— Без понятия, если честно. Я не утруждался копать под него. Некоторые парни делятся своими историями, если спросишь, но не Бишоп. Он редко с кем-то говорит. В основном только с его бабушкой, когда она его навещает.

Я тоже раньше никогда не интересовался преступлениями своих подопечных. Мне никогда не было любопытно, и я всегда верил, что меньше знаешь, крепче спишь. Правда вызывала кошмары. Если у кого-то возникал интерес, то выяснить причину их ареста было довольно просто. Часто заключенные любили рассказывать свои истории вместе с тем, как их ошибочно осудили.

Они всегда были невиновными.

Если их послушать, то можно заподозрить, что наша система правосудия совершенно сломана с таким-то количеством ошибок.

— Все хорошо? — Хавьер уловил мою встревоженность.

Я расправил плечи и выпрямился, изо всех сил стараясь сбросить странные ощущения, вызванные присутствием Бишопа.

— Ага. Я в норме. Просто он... производит странное впечатление, понимаешь? Я не знаю, как это описать.

Хавьер усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

— Таков этот Бишоп. Его молчание действует на нервы. Это в какой-то момент случалось со всеми нами. Думаю, ему нравится заставлять всех нервничать. Ты привыкнешь. Говорю тебе, этот мужчина никогда не озвучивал угроз и не пытался нападать на надзирателей за все то время, что он здесь провел. Неприятности у него бывают только тогда, когда он отказывается подчиняться с вещами вроде рисунков на стенах или не уходит из комнаты посещений после визита его бабушки, и то такое случалось всего раз.

Я переварил это и попытался увязать с образом мужчины, которого я проводил в душевые.

— Давно он здесь сидит?

Хавьер присвистнул и покачал головой.

— Не знаю. Могу сказать, что больше десяти лет, поскольку он был здесь дольше, чем я, но я не знаю, насколько именно дольше.

Больше десяти лет — это само по себе целая жизнь. Мне хотелось задать вопросы вроде «Сколько ему лет?», «Как он ведет себя с бабушкой?», «Кто-нибудь еще навещает его?», «Он на всех так смотрит своими темными глазами, или только на новеньких, или только на меня одного?».

Но я знал, что не стоит лезть. Бишоп — всего лишь еще один заключенный. Он Б21. Чем больше я знаю, чем хуже мне будет. Лучше не будить спящую собаку и не беспокоиться из-за мужчины, чья манера держаться выбила меня из колеи впервые за всю мою карьеру. А в Ай-Максе я видел весьма жутких и откровенно ужасающих индивидов.

Я списал это на нервозность из-за первого дня на новом месте и последовал за Хавьером.

На протяжении остальной смены я не позволял себе заморачиваться из-за той тревожной реакции на Бишопа. Когда пришло время вернуть его в камеру, я оставался отстраненным и отказывался встречаться глазами с его пронизывающим взглядом. Как и заметил Хавьер, он был послушным и не поднимал шума.

Однако, как только он оказался в своей камере, а мы с Хавьером перешли к следующей задаче в списке дел, волоски на моей шее встали дыбом. Мне не нужно было смотреть, чтобы знать, что Бишоп наблюдает за мной через маленькое окошко в двери камеры.

Хавьер ознакомил меня со всеми стандартными ежедневными процедурами. Как вызывать команду для трансфера, когда заключенному надо выйти для посещения или встречи с адвокатом. Каков протокол для сопровождения священника или медсестры в отсеке. Как доставлять обеды, пересчитывать заключенных, докладывать об этом каждый час, и как в конце смены должным образом делать записи и документировать инциденты.

Рей поговорил со мной за обедом и объяснил, что мне предстоит еще один день поработать бок о бок с Хавьером, после чего меня внесут в расписание смен.

Это был полноценный рабочий день, и многое надо было переварить. Когда я добрался до своего джипа, было уже три часа дня, и жара стояла под тридцать градусов. После работы в изолированном здании с кондиционируемым воздухом было очень жарко. Пот стекал по моей спине и капал с висков, пока я возился с ключами и отпирал дверцу. Я не скучал по холодной погоде родного штата, но начинал гадать, каким же будет летом, если днем в мае уже так жарко.

Мне не терпелось попасть домой и надеть что-то попрохладнее.

Затем я вспомнил, что в новом доме меня ждет куча коробок. Прошлой ночью я приехал намного позже, чем ожидал, и разобрал вещи ровно настолько, чтобы найти простыню для матраса и одежду для работы. Вот и все.

Я ехал домой к катастрофе и сомневался, что у меня остались силы с этим разбираться.

Я позволил двигателю работать на холостом ходу и взял телефон, чтобы поискать, где тут можно купить пива. Я заметил еще два пропущенных от матери подряд, оба примерно в полдень. Сделав мысленную пометку позвонить ей, пока она не объявила меня пропавшим без вести, я настроил GPS на адрес алкогольного магазина и тронул джип с места.

Выехав с парковки, я напоследок глянул в зеркало заднего вида на высокие бетонные стены моего нового места работы. При свете дня здание выглядело менее устрашающим и зловещим, но я знал, что находилось за этими высокими заборами с колючей проволокой. Я виделся с мужчинами за охраняемыми дверьми и решетками. Я побывал в логове зверя, как выразился Рей.

Тюрьма Полански была устрашающей и зловещей. Солнечный свет и голубое небо, зеленые поля и пение птиц — это все иллюзия. Это рисовало красивую картинку, пытаясь замаскировать правду. Но я-то знал. По мере удаления от тюрьмы меня накрыло чувством облегчения. Отступило давление, которое прессовало мою грудь весь день, хотя я того как будто не замечал.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, надув щеки.

День был долгим. Не говоря уж о стрессе нескольких недель и месяцев перед переездом. Пора обустраивать новую жизнь.

Начинать с начала.

***

Стоя посреди гостиной в спортивных штанах и старой футболке, затерявшись среди дюжин коробок, я открыл пиво и пытался решить, с чего начать. Сотрудники компании, перевезшей вещи, выгрузили все в гостиную. Они опаздывали, и я не хотел оплачивать дополнительное время, в которое они могли бы рассортировать, что куда относится.

Кроме того, я вчера впервые вошел в этот дом и все равно не знал, что куда разложить и поставить.

Глядя на коробки, поставленные в три ряда у дальней стены, по шесть-семь штук в высоту, я обратил внимание на отсутствие нормальной отделки у оконных рам и облезшую краску. Паркет отчаянно нуждался в том, чтобы его отшлифовали и покрыли лаком, а плесневелый запах в воздухе говорил мне о том, что где-то расползается плесень.

Я напомнил себе, что этот дом — проект в процессе работы. В объявлении это значилось как «бюджетное начальное жилье с харизмой и характером». Приложенные фотографии слегка привирали. Характер и харизма — это вычурный способ сказать, что дом потрепанный и разваливается на куски. Ну, он хотя бы дешевый. Предыдущие владельцы согласились на первое же мое предложение, а я сильно занизил цену, так что не мог жаловаться.

Я вылакал половину пива и поставил на коробку с пометкой «Кухня». Я ни за что не успею разобрать достаточно вещей к ужину, чтобы приготовить еду, так что сегодня придется заказать что-то с доставкой. Я оставил коробки на прежнем месте и направился к стопке с пометкой «Спальня»,

Мне пришлось десять раз подняться по скрипучей деревянной лестнице, чтобы перенести все коробки. К тому времени, когда можно было приступить к сборке кровати, я уже весь вспотел и допивал третью бутылку пива. Сняв футболку, я взял две детали основания кровати и взвалил их на плечо, затем стал подниматься по лестнице. Далее последовал комод (без ящиков, а то неудобно) и два больших книжных шкафа, которые было бы намного проще передвинуть с чьей-то помощью. К сожалению, я никого не знал в городе и некому было позвонить. Так что я сделал все сам.

Еще через час моя кровать была собрана, комод заполнился одеждой, а несколько коробок с любимыми книгами в твердых переплетах были аккуратно расставлены в книжных шкафах. Это все, что я мог сделать за день. Мое тело протестовало против последних нескольких подъемов по лестницам, а желудок уже урчал.

Я заказал доставку пиццы и принял холодный душ, пока ее еще не доставили. Мои мышцы ныли, я ужасно устал. Мне нужно хорошо покушать, почитать хорошую книгу и лечь в постель, чтобы отоспаться перед работой завтра утром. Время было довольно позднее, и подъем в пять утра вовсе не радовал.

Я поел пиццу из коробки, не пытаясь найти тарелки в хаосе на первом этаже. И поскольку моя спальня была единственной хоть сколько-нибудь обустроенной комнатой, там я и ужинал, прямо посреди кровати. Единственным, кто мог жаловаться из-за крошек в постели, был я сам.

Устроившись рядом с коробкой пиццы, я листал потрепанную копию «1984» Джорджа Оруэлла. Я читал ее столько раз, что многие куски знал наизусть. Страницы кое-где истерлись и обтрепались. Корешок настолько погнулся, что сложно было прочесть название, но эта книга была любимой.

Я слишком вымотался, чтобы начинать новую книгу, так что взял старое и любимое, чтобы немного почитать за едой. Что-то настолько знакомое, чтобы не приходилось сильно размышлять.

Надо мной часто посмеивались из-за моей своеобразной коллекции книг. В отличие от многих людей у меня не было любимого жанра или автора, я просто читал все, что попадало мне в руки. Криминальная документалистика, ужасы, фэнтези, мистика, научная фантастика, историческая проза, классическая литература, поэзия — я обожал все.

Мы с мамой жили не при деньгах, так что моим лучшим источником развлечения в детстве были еженедельные поездки в местную библиотеку. Там я впервые познал настоящие приключения. Может, мы не могли позволить себе ездить в отпуск как другие семьи, но мне казалось, будто через художественную литературу я прожил тысячу жизней и посетил тысячу мест. По моему мнению, Дисней не мог тягаться с «Островом сокровищ».

Слопав третий кусок пиццы до самой корочки, я перевернул страницу, и тут телефон завибрировал на кровати возле меня. На экране появилось улыбающееся лицо моей матери.

— Черт, — я забыл перезвонить ей.

Я бросил корочку от пиццы в коробку и вытер масляные пальцы салфеткой, затем схватил телефон.

— Привет, мам.

— Ну, хорошо, что в этот раз ты решил ответить. Ибо после этого я позвонила бы шерифу и сообщила, что мой сын пропал. Я думала, ты умер где-нибудь в канаве на обочине дороги между Мичиганом и Техасом. Ты пытаешься наградить свою пожилую мать сердечным приступом?

От звуков ее голоса в моей груди расцвело тепло, и я улыбнулся.

— Нет. Прости. Вчера я добрался сюда очень поздно и не хотел будить тебя. А потом мне пришлось выйти на работу еще до шести утра. Когда ты звонила, я был на работе.

— А тремя днями ранее? Я не слышала от тебя новостей с тех пор, как ты отъехал от моего дома субботним утром. Хватило бы и смс-ки. Просто дал бы знать, что тебя не похитили и не убили. Ты же знаешь, что я волнуюсь.

— Прости. Все было так хаотично. У меня голова кругом идет.

Она вздохнула, и ее голос смягчился, когда она продолжила.

— Знаю. Хотела бы я, чтобы ты получше все обдумал, прежде чем вскакивать и бежать. Как ты? Как новый дом?

Я окинул взглядом спальню, подметив тусклые бежевые стены, отчаянно нуждавшиеся в покраске, а также толстый слой грязи на окне без штор, отчего стекло казалось мутным.

— Это... не совсем то, на что я надеялся. Дом. Над ним надо поработать, но я этим займусь. Это поможет мне занять себя после работы. Будет на чем сосредоточиться.

— А работа?

В ее голосе звучала настороженность. Ей не нравилось, что я устроился на вакансию в камере смертников, и неважно, что это было на другом конце страны.

— Неплохо. Больше охранных мер, о чем я и так догадался. Больше деталей и процедур при взаимодействии с заключенными, но ничего страшного. Думаю, здесь мне будет хорошо. Парень, который сегодня вводил меня в курс дела, был неплохим.

— Энсон...

— Мама, это безопасно. Я в порядке.

— Ты и про Ай-Макс так говорил, и посмотри, что случилось. Энсон, те мужчины сидели не в камере смертников.

— Это не одно и то же. Честное слово. Этим парням не дается свободы. Их всюду сопровождают в наручниках.

— Потому что они в десять раз опаснее.

— Мама, это моя работа. Мы это обсуждали. То, что случилось в Ай-Максе... Мне не повезло. Этого вообще не должно было случиться. Я выучил урок и двигаюсь дальше. Я не позволю этому помешать мне заниматься тем, что мне нравится.

На другом конце линии раздался тяжелый вздох.

— Я волнуюсь за тебя.

— Знаю, но я большой мальчик, и этим я зарабатываю себе на жизнь. Эти парни меня не пугают. Хоть смертники, хоть нет, я знаю, что делаю.

Перед моим мысленным взором промелькнули темные глаза Бишопа. И то, как они пронзали меня и проникали внутрь. Скорее всего, он пытался внушить страх, и это сработало, но я ни за что не скажу своей матери, что заключенный испугал меня в первый же день.

— Мне ненавистно то, как ты далеко. Я буду скучать по нашим субботним обедам.

— Знаю. Но мы можем придумать новую традицию. Как насчет субботних утренних разговоров или типа того? Я могу научить тебя пользоваться скайпом. Я буду приезжать как можно чаще, когда устроюсь на новом месте, ладно? Мне нужно было это сделать, мам. Мне надо было уехать.

— Знаю, — ее голос прозвучал слабо.

Мы всю жизнь жили вдвоем. Я никогда не знал своего отца. Он бросил нас задолго до моего рождения и не возвращался.

— Я позвоню тебе на этих выходных, ладно? На неделе я буду занят работой и распаковкой вещей. Я не хочу обещать позвонить и забывать об этом.

— В субботу будет нормально.

— Примерно в десять?

— Идеально.

— Люблю тебя, мам.

— Пожалуйста, будь осторожен.

— Буду.

— Я тоже люблю тебя.

Мы завершили вызов, и я прислонился головой к стене, закрыв глаза. Худшей частью моей кардинальной перемены в жизни было то, что мама осталась далеко. Никакие мольбы не уговорили ее переехать со мной. Мичиган был ее домом, и она хотела остаться там.

Закончив с ужином, я отнес коробку пиццы на кухню и сунул в холодильник. Затем запер дом, проверил все двери и окна. Вернувшись в постель, я полистал книгу, раздумывая, то ли мне хотелось еще почитать, то ли пора выключить свет. Я устал, но голова шла кругом от остаточных впечатлений этого дня.

Мои мысли вернулись к работе, и я гадал, что принесет завтрашний день. Я подумал о Джеффе и его сардонической улыбке, его легких подколах и расслабленной манере поведения. О том, как он дразнился и называл меня белым мальчиком. В его тоне слышался дух товарищества, будто он просто пытался подружиться. Это было таким расслабляющим.

И неправильным.

Он преступник. Большинство смертников сидело там за убийства с отягчающими обстоятельствами. И он тоже.

И Бишоп тоже.

Я не впервые задался вопросом, какое преступление совершил Бишоп. Что-то в нем брало меня за душу, и я не мог отбросить это чувство. Может, если я узнаю о нем побольше, то аура загадочности исчезнет, и это поможет мне успокоиться. Иногда знание — это сила. Даже если это знание показывало тебе злобную правду чьей-то натуры. Если я узнаю секреты Бишопа, то эти взгляды, которые он на меня бросал, обретут смысл. Может, они не будут так преследовать меня.

А может, станет только хуже.

Мой ноутбук был где-то в коробках внизу, так что я схватил телефон и уже печатал запрос в гугле, ища список заключенных в тюрьме Полански, но тут осознал, что делаю.

Мои пальцы замерли над экраном.

Слишком интересоваться судьбой заключенных — плохая идея. Это правило №1. Я это знал. Соблюдать профессиональную дистанцию. Некоторым надзирателям нравилось знать жутковатые истории заключенных, но я никогда не был из их числа. Зачем я делаю это теперь? Тяга узнать больше о Бишопе нервировала.

Вместо того чтобы проваливаться в кроличью нору, я отодвинул телефон и пошел в ванну, чтобы приготовиться ко сну.

— Довольно, — сказал я себе, выдавливая зубную пасту на щетку. — Пусть работа остается на работе.

Глава 4

Когда его руки показались из люка на сей раз, на них виднелись следы угля, и я знал, что он снова рисовал. Я надел наручники на его запястья, и его пальцы дернулись, будто он хотел сжать их в кулаки, но сдержался.

Почувствовав, что оба браслета наручников защелкнулись, он убрал руки и встал в центре камеры.

Хавьер предложил мне помогать со всеми перемещениями заключенных во второй мой рабочий день и назначил меня главным за все пересчеты, доклады и принятие решений, чтобы убедиться, что я могу работать сам. Здесь не было ничего сложного. Обязанности были простыми и понятными.

Время клонилось к полудню, и поскольку время от времени мне предстояло участвовать в сопроводительной команде, Хавьер предложил мне понаблюдать за ними, пока они выводили кое-кого из наших ребят для посещений, а также в помещения для досуга вне нашего отсека.

Отсек Б был заполнен по максимуму, так что мы часто использовали досуговые камеры других отсеков для наших заключенных. Отсеки Г и Д были не такими населенными. Когда тебя назначали в конкретный отсек (или блок, как его называли некоторые), ты не покидал этот отсек, так что Мэйсон и Хавьер были ограничены тем блоком, в который их назначили. Все внешние трансферы осуществляла отдельная команда надзирателей, приходившая по вызову и отводившая заключенных туда, куда им надо.

Сегодня нашими трансферами занимались Джин и Дуг, и я работал с ними, отводя заключенных в помещения досуга. Почти подошло время моего обеденного перерыва, и Бишоп был последним, кого надо было отвести на два часа во двор. Это всего лишь камера чуть покрупнее, на цементной площадке на улице. Полностью изолированная и не дающая доступа к другим людям.

Поскольку заключенный переходил на попечение команды сопровождения, эти надзиратели сами проводили обыск и надевали наручники, но раз я наблюдал за их работой, эта обязанность ложилась на мои плечи. Когда мы вывели Бишопа из камеры, рядом со мной был Джин, а не Хавьер.

Отперев стальную дверь его камеры, я позвал:

— Медленно пяться назад.

Его шаги были размеренными и неспешными. Когда он вышел за пределы камеры, я взял его за руку и направил к стене. Одну ладонь я держал между его лопаток, пока Джин запирал дверь.

Тепло кожи Бишопа просачивалось через его комбинезон, и я замечал, как его спина спокойно приподнималась и опадала от каждого вздоха... куда ровнее моего дыхания.

Сегодня мне лучше удавалось работать с Бишопом, но запуганность никуда не делась, и это раздражало меня, поскольку я никогда прежде не чувствовал себя так в присутствии заключенного. Если позволить им запугать тебя, это давало им власть, а я не хотел давать власть этому опасному мужчине.

Его утренний трансфер до душа и обратно был непримечательным, и я не позволял этому пронизывающему взгляду отвлечь меня.

Джин позаботился об оковах на ногах, пока я оставался в прежнем положении, прекрасно понимая, что Бишоп сильнее и мог бы оттолкнуть меня, если бы хотел. Он не сделает этого, потому что это не приведет ни к чему, кроме наказания за плохое поведение.

Надев оковы, мы с Джином повели его по коридору, а Дуг шел следом. Досуговые комнаты под открытым небом по сути представляли собой стальные клетки. Это вам не колония общего режима, где заключенных выпускали во двор. Это чистой воды изоляция. Под ногами не было травы или просторного поля, где можно погулять и размять ноги. Это была крохотная клетка шесть на девять метров, как ее и описал вчера Хавьер. Единственными удобствами были баскетбольная корзина, мяч и туалет.

У львов в зоопарке и то было больше свободы и меньше ограничений.

На двери клетки имелся схожий люк, так что когда мы убрали оковы с лодыжек Бишопа и завели его внутрь, он просунул в дыру руки, чтобы мы сняли наручники и с запястий.

— Вот и вся суть, — сказал Джин, передавая мне наручники, чтобы я прицепил их обратно к своему поясному ремню. — Мы оставим его здесь на два часа, потом уведем обратно. Теперь его охраняют эти парни, — Джин показал на пару надзирателей примерно в семи метрах от нас. — Они следят за здешними камерами досуга. После обеда мы покажем тебе комнату посещений и объясним процесс. Давай сейчас ты пойдешь обедать, а как закончишь, встретишься с нами?

— Звучит отлично. Спасибо.

Я пожал руки двум мужчинам, и они ушли по своим делам.

Дуг и Джин направились туда же, откуда мы пришли, потому что им предстояло отвести других заключенных на досуг в отдельных камерах. Я заметил двух надзирателей и помахал им. Похоже, они были заняты рассерженным заключенным через несколько камер от меня. Тот выражал недовольство только словами, и надзиратели не выказывали признаков тревоги или потребности в подмоге, так что я решил, что они справятся самостоятельно.

Я собирался пойти в противоположную сторону, к двери, которая вела в зону для персонала вне отсека смертников, но тут почувствовал на себе взгляд. Обжигающий, пронизывающий до глубины души взгляд. Мурашки пробежали по моей спине и до самого скальпа. Бишоп наблюдал за мной. Я чувствовал это, пока шел своей дорогой.

И я не ошибся. Две загадочные ониксовые радужки смотрели на меня. Бишоп стоял в центре камеры и одной здоровенной лапищей держал баскетбольный мяч. Я готов был поклясться, что его пальцы покрывали половину мяча. Я собирался отвернуться, не давать ему власти и контроля, которых он искал одним лишь взглядом, но тут он заговорил в первый раз. Его низкий баритон был шелковым, как жидкий мед, и содержал легкий намек на тягучий техасский акцент.

— Можно подкачать воздуха в мяч, босс? С таким не поиграешь, — он демонстративно попытался ударить мячом о пол, но тот плюхнулся на цемент и не отскочил обратно. В его боку образовалась вмятина, и сдувшийся мяч остался на прежнем месте.

Я не сразу сообразил, что он обращается ко мне, и пока что переваривал то, как его голос эхом пронзил меня до самых костей. Его голос звучал добрым и вовсе не таким, каким я себе его вообразил. Я ожидал, что голос Бишопа будет таким же угрожающим и доминирующим, как его манера держаться, но нет.

Я покосился на двух надзирателей, но те все еще были заняты.

— Они держат насос в подсобке вон там, — Бишоп толстым пальцем показал за меня. — Тебе не обязательно верить мне на слово, босс. Спроси у них, если не уверен. Они не будут возражать.

Я глянул на дверь позади меня, на надзирателей, затем на Бишопа. Его внимание ни на секунду не отрывалось от моего лица, и я еще секунду поизучал его глаза, затем кивнул.

— Конечно. Дай мне минутку.

Я не знал протокол на такие случаи. В тюрьме общего режима я много раз решал подобные проблемы во дворике, но тут другие правила. Я не мог попросить Бишопа передать мне мяч через люк или отдать ему насос. Во-первых, мяч тупо не пролезет через отверстие.

Два надзирателя увидели, что я иду к ним, и один поднял руку, чтобы успокоить спорящего заключенного в камере.

— Угомонись на одну бл*дскую минутку, Джерри, — затем он мотнул подбородком в мою сторону. — Эй, что такое?

Я показал большим пальцем через плечо.

— Мяч сдулся. Как я могу это исправить?

Надзиратель, к которому я обратился, вздохнул и покачал головой, снимая с ремня связку ключей.

— Клянусь бл*дским Богом, мы тут полдня только и делаем, что подкачиваем мячики.

Взгляд в соседнюю камеру подтвердил мне, что он не шутит. В углу камеры Джерри лежал мяч, в котором точно так же не было воздуха.

Надзиратель сунул ключи в мою руку и показал на ту же дверь, что и Бишоп.

— Там. Носик насоса проходит через решетки — еле-еле, но все же пролезает. Принеси его сюда, когда закончишь. Тебе нужен мяч, когда закончишь со своей истерикой, Джерри?

— Иди нах*й, — Джерри плюнул через решетку, и плевок приземлился в считанных сантиметров от моего ботинка.

— Видимо, сегодня Джерри будет играть со сдутым мячиком. Забудь, что я сказал, — надзиратель махнул мне и повернулся к своему коллеге.

Я не задерживался, чтобы задавать вопросы. Что бы они ни обсуждали с Джерри, это не мое дело, и парень явно из-за чего-то расстроен.

Я пошарил в подсобке, пока не нашел стандартный насос для велосипеда. В комнате были и другие мячи, но их состояние было ничем не лучше. Это было единственным источником развлечения и тренировок для этих мужчин, и можно было подумать, что финансирования хватило бы для замены оборудования в таком плохом состоянии, но я по опыту знал, что это не так. Управление Криминального Правосудия всегда утверждала, что на такие вещи не хватало денег, да и эти парни не заслуживали лучшего.

Я взял насос и пошел к камере Бишопа. Увидев меня, он подобрал мяч и подошел ко мне. Мы стояли близко. Только стальная решетка ромбиками разделяла нас. Он возвышался надо мной, его тень полностью заслоняла меня. От его тела исходил жар, и я готов был поклясться, что чувствовал это, но твердил себе, что это невозможно, и это лишь мое воображение.

Дырки в решетке были достаточно крупными, чтобы можно было просунуть один палец, но два уже не пролезут. Носик насоса едва-едва прошел. Мне пришлось подергать его из стороны в сторону и протолкнуть силой.

Ничего не говоря и не поднимая взгляд, я сумел просунуть носик в дырку и смотрел, как большая ладонь Бишопа поймала его с другой стороны. Пока он приставлял носик насоса к мячу, я не мог смотреть ему в глаза. Я сосредоточился на его руках.

Когда носик был вставлен на место, я принялся работать насосом, глядя, как надувается мяч. Мы оба молчали, но я и не глядя знал, что внимание Бишопа приковано не к мячу. Когда тот надулся полностью, я спросил:

— Ну как, хватит?

Бишоп не ответил. Я приподнял подбородок, медленно ища те глаза, что прошлой ночью преследовали меня во сне. Как я и подозревал, все его внимание было приковано ко мне.

— Тебе не надо бояться меня, босс, — эти простые слова прозвучали шепотом. Его тон был таким же низким и завораживающим, как и в первый раз.

И тревожащим, поскольку он видел меня насквозь. Он знал.

Я не хотел как-либо признавать свои страхи или дискомфорт, потому что это раздражало меня, так что я проигнорировал комментарий и показал на мяч и спросил еще раз:

— Ну как, хватит? — мои слова прозвучали тверже моего бешено стучащего сердца.

— Почти идеально.

Бишоп отсоединил насос и вытолкал его носик обратно за решетку. Я не знал, что сказать, и мне не нравилось, как он проницательно уловил мои беспокойные эмоции. Так что я выпрямился, расправил плечи и поднял подбородок, отказываясь давать беспокойству власть надо мной. Отказываясь показывать ему это.

— Наслаждайся своим досугом, — затем я кивнул и пошел убирать насос обратно.

Как только я заново запер подсобку и вернул ключи надзирателю Как-Его-Там (я так и не потрудился узнать его имя), я пошел в коридору, который вел к выходу из 12 корпуса. Не успел я дойти до порога, как Бишоп позвал:

— Эй, босс?

Мои ноги замерли на месте, и я сделал вдох перед тем, как повернуться к нему лицом. Со всем стоицизмом, который я только мог призвать, держа лицо лишенным выражения, я сказал:

— Да?

Бишоп приподнял мяч.

— Спасибо. Я ценю твою доброту, — затем он повернулся и стал отбивать мяч от пола, больше не наблюдая за мной и не препарируя мою душу этим тяжелым взглядом.

— Не за что, — пробормотал я себе под нос.

Прошло еще две-три минуты, и только потом я убедил свои ноги сдвинуться с места. Я смотрел, как Бишоп несколько раз забросил мяч в корзину и немного побегал по маленькой камере. Его тело двигалось плавно, как вода, каждое движение гладко переходило в следующее. Он был загадкой. И чем дольше я находился в его присутствии, тем более замысловатой становилась эта загадка.

***

Следующие недели прошли как в тумане за работой и обустройством в новом доме. Рей выдал мне расписание и сказал, что в какой-то момент я буду работать в команде сопровождения и в итоге буду охватывать все секции отсека Б. Он объяснил, что начальник тюрьмы пробует новую систему и хочет, чтобы надзиратели посменно работали в одном блоке, а не рассеивались по всему 12 корпусу. Он посчитал, что знание заключенных и их поведения может поспособствовать слаженной работе. Рей объяснил, что это эксперимент. Они применяли такое с января, и всем это нравилось.

Единственное исключение — это работа в отсеке Е. У всех в расписании бывали дни работы в Е. Это был единственный отсек без своего фиксированного персонала. Никому не нравилось работать с парнями в карцере. Они были жестокими и непредсказуемыми, и несправедливо было назначать какую-то группу надзирателей для постоянной работы в том отделении. Это неизбежно привело бы к выгоранию.

Я побывал во многих секциях отсека Б и познакомился со многими надзирателями. Они были достаточно дружелюбными, не считая одного-двух, чьи приветствия были менее искренними и заставили меня почувствовать себя чужаком.

Следующие несколько дней я работал в команде сопровождения с парнем по имени Эзра Аттербери. Пока что он сказал мне меньше десяти слов и расхаживал всюду с постоянной гримасой на лице и затаенной злобой внутри. Поначалу я думал, что это из-за того, что ему пришлось работать с новичком; потом я решил, что он сам по себе такой. Первоклассный засранец с извечной презрительной гримасой. Он вовсе не завоевал мое расположение.

Он обращался с заключенными грубее всех, что я видел. Мне не нравилось работать в паре с ним и оказаться виноватым за компанию, если возникнут проблемы.

Как новенький, я был ниже по иерархии, и потому Эзра управлял нашим днем, общаясь по рации и узнавая, где и когда мы должны быть. Мне везло, если он делился этой информацией со мной, но часто приходилось просто догонять его, когда он уходил без предупреждения.

— У нас тут запись к Сабелю из Б04 и Ндиайе в Б21, — сказал голос по рации и отключился.

Эзра нахмурился, нажав кнопку на своем устройстве, и ответил:

— Принято. Идем туда.

— Посещения? — спросил я, когда он зашагал вперед без объяснений.

— Ага.

Эзра не останавливался до самого отсека Б, снова зашагав без единого слова. Ноль объяснений о том, куда мы идем и что делаем. Он очень быстро начинал раздражать меня.

Когда я догнал его в Б, Эзра уже остановился перед камерой Б04 на основном уровне и говорил с патрулирующими надзирателями, уведомив их о посещении. Они тоже получили сообщение и знали, что мы придем.

Процесс по доставке Джона Сабеля из отсека Б до комнаты посещений был типичным. Все стандартно, начиная с обыска и заканчивая размещением его перед толстым плексигласовым стеклом, которое отделяло его от мужчины в костюме — видимо, это был его законный представитель.

Заключенным в отсеке смертников не полагались контактные визиты, то есть, от гостей их отделяла толстая пуленепробиваемая и звуконепроницаемая стена. Они говорили через специальные телефоны. Заключенные все время были в наручниках на руках и ногах, и цепочка приковывала их к крюку в полу под их стульями. Им разрешалось максимум два часа разговора. Визиты допускались раз в неделю при условии, что на них не наложено дисциплинарных ограничений.

Как только Джон Сабель оказался на месте, мы вернулись в отсек Б для следующего трансфера. Только оказавшись перед камерой Б21, я осознал, что это камера Бишопа. Я не узнал его фамилию, потому что никогда прежде не встречал ее упоминания.

Я не видел Бишопа со своего второго рабочего дня, но это не означало, что я перестал думать о нашем маленьком разговоре из-за баскетбольного мяча и о том, как он не забыл поблагодарить меня перед моим уходом.

Почему-то этот момент запомнился мне и изменил мое восприятие этого гиганта из Б21.

Эзра заколотил кулаком по двери камеры Бишопа и гаркнул:

— Посещение. Оторви задницу и раздевайся.

Я покосился на рычащего охранника, но прикусил язык и подавил желание сказать ему остыть. Я встал у второго окошка в камеру Бишопа и заглянул внутрь, приготовившись проводить осмотр. Бишоп читал — опять. Книжный червь во мне хотел узнать, какая литература интересовала мужчину вроде него. Но мы тут не поболтать пришли, и Эзра мне быстро напомнил об этом.

— Шевели задницей, Бишоп. Нет у нас времени торчать тут с тобой.

Бишоп поднял свое огромное тело на ноги и повернулся лицом к двери. Наши взгляды встретились и задержались на мгновение; мы словно обменялись безмолвным приветствием перед тем, как этот твердый взгляд, который я помнил со своей первой недели, скользнул к Эзре. Он сделался мрачным и угрожающим. По-своему пробирающим до костей.

Бишоп схватил с пола сложенный комбинезон и подошел к двери. Я открыл люк и принял одежду, быстро осмотрев ее изнутри и снаружи.

— Чисто.

Услышав мой вердикт, Бишоп снял одежду и подчинился приказам Эзры, пока тот руководил процедурой осмотра.

— Нагнись, бл*дь, и покажи сраку, засранец, — Эзра захихикал над своей идиотской шуткой, и я едва сдержался, чтобы не врезать ему кулаком.

Когда Бишоп натянул комбинезон, мы надели на него наручники (для посещений руки сковывались спереди, чтобы он мог пользоваться телефоном) и вывели из камеры. От меня не ускользнуло то, как Эзра приложил чуть больше силы, впечатав Бишопа головой в стену.

— Стой смирно, черт ты здоровенный. Все с тобой вечно медленно.

Я закусил щеку изнутри и надел оковы на лодыжки Бишопа. Затем Эзра дернул его за руку, и Бишоп охнул от неловкого рывка. Я не удивился бы, если бы хватка Эзры оставила на теле Бишопа синяки.

Но безмолвный гигант оставался бесстрастным, не возражая и не жалуясь на действия Эзры. Его взгляд больше не пронизывал нас обоих. Вместо этого он смотрел прямо вперед омертвевшим взглядом. Я невольно подумал, что это отсутствующее выражение тревожило сильнее всего остального, что я до сих пор подмечал за Бишопом. Он как будто отступил в себя, спрятался в какое-то темное глубокое место в своем сознании. Место, которое, как я себе вообразил, было полно кошмаров.

Он не сбивался с темпа, пока мы вели его к комнате для посещений. Всю дорогу Бишоп держал подбородок опущенным к груди. Мы посадили его на жесткий металлический стул у плексигласового окна и прикрепили цепочку к крюку на полу.

Эзра хлопнул меня по плечу и метнулся мимо меня.

— Надо отлить. Постой тут, а я узнаю, куда нам дальше, когда вернусь.

Я проводил его взглядом и покачал головой от нарастающего раздражения, вызванного этим типом.

— Я ему не очень нравлюсь.

Я повернулся и увидел, что Бишоп тоже провожает Эзру взглядом. То пустое выражение ушло, и на его месте проступила проникновенная тайна, все сильнее интриговавшая меня.

— Если честно, я сомневаюсь, что ему вообще кто-то нравится. Он несчастный мудак, и его обращение с тобой было несправедливым.

Бишоп не ответил. Он всматривался в мое лицо так, будто искал нечто под поверхностью. Что бы там ни было, должно быть, он нашел это, но стоило ему открыть рот, как движение за окошком привлекло наше внимание.

Миниатюрная афроамериканка с тугими кудряшками серебристого цвета шаркающими шагами подошла к окну. Она была сгорбленной, обе ее щуплые руки заметно дрожали, и одна из них сжимала трость, поддерживавшую ее равновесие. По виду я предположил, что ей было около 85 лет или старше.

На шее она носила красочный шелковый платок, а сама была одета в вязаный свитер поверх темно-синего платья в цветочек. Ее чулки сгрудились и перекрутились на коленях, а на ногах виднелись коричневые туфли на толстой подошве.

Подходя, она щурилась и всматривалась в стекло, а когда она встретилась взглядом с Бишопом, все ее лицо просияло как полуденное солнце.

По мужчине рядом со мной пронеслась осязаемая волна облегчения, и он подался вперед на стуле, потянувшись к трубке телефона и совершенно забыв про то, что собирался сказать мне.

Я дал ему уединение и отошел к двери. Эзра еще не вернулся, так что я наблюдал за разговором Бишопа с этой пожилой женщиной, которая, видимо, приходилась ему какой-то родственницей. Наверное, бабушкой, которую упоминал Хавьер.

Все повадки Бишопа полностью изменились. Его плечи расслабились, глаза заблестели, а на губах впервые с нашего знакомства заиграла тень улыбки. Резкие углы и агрессивная аура испарились. Передо мной оказался мужчина, которому как будто вообще не место в тюрьме. Невозможно было представлять Бишопа с окровавленными руками, пока я смотрел, как он говорит со старушкой.

Прислушавшись, я попытался разобрать слова Бишопа. Я знал, что это невоспитанно, но не мог остановиться. Его тон был мягким, нежным. Его слова напоминали тихое урчание, которое успокаивало и ласкало. Я не мог разобрать слова, но чувствовал силу в его речи. Кем бы ни была эта женщина, он очень ее любил.

Женщина по другую сторону стекла держала одну костлявую руку на окне, и Бишоп сделал то же самое. Его скованные руки гладили ее ладони через стекло, ища контакта, пока он удерживал трубку между плечом и ухом. Они воссоединились, если не считать семь сантиметров плексигласа между ними.

Глаза женщины блестели, губы шевелились, отвечая на слова Бишопа, но я не слышал ее речь. Бишоп кивнул, двигая пальцами по стеклу, будто хотел сжать ее крохотную ладошку и подержать. От этого сердце разрывалось на части.

— Ты не можешь пропускать плановые визиты, бабуль, — Бишоп слегка повысил голос, и я услышал эту фразу и беспокойство в ней. — Это же важно.

Женщина заговорила, склонив голову набок, и я мог представить, как она успокаивает гиганта и обещает, что она в порядке.

— Эй! — я подпрыгнул и обнаружил Эзру, который подкрался ко мне. — Мне сказали, что Сабель договорит со своим адвокатом минут через десять, так что мы можем подождать и скоро забрать его обратно. Я пойду за колой из автомата в комнате для персонала. Тебе что-то надо?

Я был в шоке от того, что он потрудился спросить.

— Не, ничего не нужно. Я тут побуду.

Он зашагал прочь еще до того, как я договорил. Да, Эзра определенно не был моим любимчиком, и я надеялся, что меня не слишком часто будут ставить в пару.

Я переключил внимание обратно на Бишопа и женщину, которую он назвал бабулей. Его голос снова понизился до неразборчивой громкости, но просто смотреть на них уже было по-своему озарением. Бабуля (видимо, так он называл свою бабушку), достала фотографии из маленького пластикового пакетика — я и не заметил, что она принесла их с собой. Меры безопасности здесь были строже, чем в Ай-Макс, так что я не удивился бы, узнав, что ее сумочка и другие личные вещи где-то хранились на протяжении ее визита.

Она стала прикладывать фотографии к окну, одну за другой. Из-за расстояния и угла, под которым я смотрел, я не мог разобрать, что там, но у Бишопа это вызвало сильную реакцию. Он дотрагивался до каждой фотографии через стекло. Огромные пальцы двигались по поверхности и прослеживали линии, которых я не видел. Она позволяла ему неспешно рассмотреть каждый снимок и только после этого показывала следующий. Процесс продолжался. Фотографий было, пожалуй, больше двадцати, и Бишоп каждую рассматривал как драгоценность.

Когда он разглядывал десятое или двенадцатое фото, я заметил одну-единственную слезу, скатившуюся по его щеке и упавшую с подбородка. Он не стер ее. Это была лишь первая из многих. Осматривая остальные фото, он так и плакал беззвучными слезами.

Когда он посмотрел на последнюю, женщина сложила их обратно в пластиковый пакетик и прижала дрожащие пальцы, запечатывая застежку сверху. Бишоп воспользовался этим моментом, чтобы вытереть глаза и щеки. Он шумно выдохнул, отбрасывая эмоции, вызванные фотографиями, но в процессе повернул голову и заметил, что я смотрю на него.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть уязвимость мужчины, которого я боялся в свою первую неделю здесь. Осужденные преступники редко давали кому-то увидеть в себе человека, ту неприкрытую часть себя, что они изо всех сил скрывали каждый день.

Если Бишоп был недоволен тем, что я увидел эти эмоции, то никак не выдал этого. Он с трудом сглотнул, расправил плечи и повернулся обратно к женщине за окном.

Я задержался слишком надолго и увидел нечто личное, что не имел права видеть. Чувствуя вину, камнем осевшую в нутре, я осмотрелся по сторонам, мечтая, чтобы Эзра поторопился, и мы перешли к другим своим обязанностям.

Глава 5

В пятницу перед моим выходным Хавьер застал меня, когда я уже доставал рюкзак из шкафчика в конце моей смены. Я не работал с ним после той первой недели месяц назад, и это разочаровывало, поскольку он был неплохим парнем, с которым я не прочь подружиться. Мы много раз виделись мельком, и это уже плюс.

— Эй, приятель, есть планы на выходные?

Я закинул рюкзак за плечо и захлопнул шкафчик, после чего запер замочек.

— Не особо. Думал приготовить что-нибудь на гриле и разобрать последние коробки. Если уж совсем вдохновлюсь, займусь покраской стен.

— Все еще разбираешь вещи?

Я усмехнулся.

— Ага. Самые нужные вещи уже разложил, а с остальное оставил на потом.

— Ну, если нужна помощь, я не против. Сомневаюсь, что умею обращаться с кисточкой, но могу попробовать. Я хотел пригласить тебя к себе попить пива, но если ты планируешь готовить на гриле, то я не откажусь ни от чего жареного. Пиво я могу и к тебе принести.

— Было бы здорово. Я буду рад компании. Но ты не обязан помогать с покраской, я не буду просить тебя о таком.

Мы обменялись номерами и вместе пошли на парковку.

— Ну так как дела? Все нормально? Работа нравится?

— По большей части да. Реальных проблем нет. Жалоб тоже нет. Ребята неплохие и помогают, — за исключением Эзры, но я решил не жаловаться на коллег, пока не узнаю их получше. Может, у Эзры просто выдалась дерьмовая неделя или какие-то проблемы в личной жизни. Я не хотел судить кого-то по первой встрече.

— Все ребята вполне неплохие. Есть некоторые... — Хавьер умолк и пожал плечами.

— Но ведь такие везде есть?

— Кто бы сомневался.

— Кто бы, да не я, — я показал на свой джип. — Значит, завтра вечером? В пять нормально?

— Идеально. Скинь свой адрес сообщением, и мы с холодным пивком будем у тебя.

Мы стукнули кулаками друг о друга, и Хавьер пошел к своему грузовику.

Дорога домой становилась знакомой, а значит, мне уже не надо было так много внимания уделять маршруту, и можно было подумать о моем дне, неделе и вообще о происходящем.

Поведение Эзры беспокоило меня во все дни, что я с ним работал. Я за годы работы встречал и других надзирателей, которые грубо обращались с заключенными, но это не означало, что я соглашался с таким, или что мне это нравилось. Мысли об Эзре быстро сменились мыслями о Бишопе и визите его бабули.

Я гадал, что это были за снимки. Такие, что заставили здоровяка плакать. Я гадал о том, что связывало его с этой женщиной. И наконец, уже не в первый раз я задался вопросом, что он совершил, чтобы оказаться в камере смертников.

Мой интерес и любопытство к этому мужчине начинали меня беспокоить.

Сколько бы я ни говорил себе, что не надо узнавать его историю, какая-то часть меня считала, что это стоит сделать. Сам того не планируя, я начал питать слабость к этому заключенному и уже не считал его грозным или запугивающим, а это огромная проблема. Мне надо напомнить себе, что он опасный преступник, и не позволять себе вестись на эту личину нежного, мягкого человека, проливавшего слезы за разговором с пожилой старушкой.

Некоторые надзиратели привязывались к заключенным или дружили с ними. Это всегда плохая идея, но иногда это становилось неизбежным, когда ты день и ночь проводил рядом с этими заключенными. Особенно если они цеплялись к тебе, болтали, делились прошлым. Их истинная природа пряталась за фальшивым фасадом, и большинству людей сложно было подавить в себе сочувствие. Я всегда считал, что мне хорошо удается отстраниться. По какой-то причине Бишоп пробрался ко мне под кожу, и это странно, потому что наше общение сводилось к минимуму. Но было в нем что-то.

Добравшись домой, я снял униформу и принял душ, пока старые трубы дребезжали и стонали в стенах. Угнетающая жара конца июня давала о себе знать, и центральный кондиционер в доме нихрена не справлялся. На этой неделе я решил, что надо вызвать мастера, чтоб взглянул на кондер. Первое время после переезда мне нравилась теплая погода, но жара набирала обороты намного быстрее, чем я ожидал. Намного быстрее, чем это бывало дома.

Надев спортивные шорты и футболку, я достал из холодильника ледяную банку кока-колы и отыскал свой ноутбук в гостиной. Плюхнувшись на диван, я посмотрел на беспорядок вокруг. Банки краски, кюветы и старые простыни выстроились вдоль стены у переднего окна, ожидая, когда я наберусь сил, чтобы освежить интерьер дома. Пока что я был слишком вымотанным, чтобы утруждать себя такими вещами. Я не ушел дальше покупки необходимых материалов.

Возле внутренней стены у кухонной двери все еще стояло несколько коробок. Шкаф-стенка по большей части пустовал, если не считать древней стереосистемы, которую я возил с собой еще со старших классов. Она же работала, так зачем от нее избавляться? Тут пока не было личных штрихов — ни фотографий на стенах, ни комнатных растений; освещение было скудным, эркерное окно без штор оставалось грязным.

Я решил, что на этих выходных приложу больше усилий.

Я включил телевизор для фонового шума и закинул ноги на старый шаткий журнальный столик, принадлежавший моим бабушке и дедушке. Я устроил ноутбук на коленях и включил его.

Выяснить причины, приведшие к аресту заключенного, было просто, если всего лишь поискать. Техасское Управление Криминального Правосудия имело сайт, где перечислялись все преступники, их преступления, дата ареста и дата прибытия в отсек смертников в Полански, а также список прошлых правонарушений, если таковые имелись. Там не приводились лишние детали, но получив нужные крупицы информации, можно без проблем нагуглить подробности.

Первым делом я открыл список мужчин, в настоящее время отбывавших срок в отсеке смертников Полански. Некоторые имена были знакомыми. Поскольку я работал только в отсеке Б, многих заключенных я не знал.

И пусть это не должно было удивить меня, но когда я нашел имя Бишопа в длинном списке и кликнул на него для подробной информации, слова на экране вызвали у меня мурашки. Там значилось:

Имя: Бишоп Ндиайе #787239

Предыдущий род занятий: неизвестно.

Предыдущие аресты: нападение с отягчающими обстоятельствами. Взлом с проникновением.

Описание инцидента: 13 апреля 2001 года убил свою бывшую девушку и ее пятилетнего сына.

Соответчик: Исайя Гордон

Раса и пол жертв: чернокожая женщина и чернокожий мужчина.

Долгое время я мог лишь смотреть на слова на экране. Я и до поиска знал, что преступление Бишопа наверняка будет включать в себя убийство (это само собой разумелось, раз он оказался в камере смертника), но факты, ясно изложенные на экране моего компьютера, просто не увязывались с реальностью. Как бы я ни пытался, я не мог представить его в роли убийцы.

Убил свою бывшую девушку и ее пятилетнего сына.

Мой желудок взбунтовался.

Согласно этим кратким сведениям, Бишопа также арестовали 13 апреля, в тот же день, когда произошел инцидент. Или он не бежал и не пытался скрыться, или добровольно сдался. Приговор ему не выносили четыре года, что типично для нашей медленной системы правосудия. Он оказался в отсеке смертников Полански только в 2005 году, а значит, он просидел в той камере 12 корпуса пятнадцать лет. Ему был 21 год в момент ареста и сорок лет в настоящий момент. Почти половина его жизни прошла за решеткой.

Я позволил себе переварить эту информацию.

Сложно было представить, что кто-то способен на такие зверства, а ведь я всю свою карьеру работал бок о бок с убийцами, насильниками и ворами. Мне потребовалось еще несколько минут, и только потом я нашел в себе силы записать нужные сведения и открыть новое окно поиска. Мои пальцы замерли над клавиатурой, и я задумался над тем, какие детали важны. Мне нужно знать больше? Хотел ли я знать больше? Разве этого недостаточно? Я получил ответы. Я должен закрыть ноутбук и уйти.

Я закрыл глаза и снова увидел хрупкую старушку, увидел слезы, катившиеся по темным щекам Бишопа. Вопреки пониманию, что это плохая идея, мои пальцы сами начали печатать, добавляя к поисковому запросу полное имя Бишопа, дату убийств и слово «Техас».

Я нажал клавишу Enter.

Это гарантированный способ убить мое необъяснимое сочувствие к нему. Я это знал, и именно это побудило меня сделать поисковый запрос. На экране тут же появились ссылки на статьи об ужасном происшествии, случившемся 13 апреля 2001 года. Заголовки кричали в духе «Мужчина безжалостно зарезал свою бывшую девушку и ее ребенка», «Припадок ярости бывшего бойфренда привел к двойному убийству» и «Нераскаявшийся убийца арестован на месте преступления».

Таких статей было несколько страниц. Я отставил кока-колу и вместо этого взял из холодильника пиво. Какой-то холодок пробирал меня до костей, и это вызывало дискомфорт. Мне надо было подвигаться, стряхнуть с себя ступор. Если я собирался прочесть какие-то из этих статей, то мне надо расслабиться и снова отгородиться стенами.

Выпив пива и посмотрев на длинный список статей на экране ноутбука, я почувствовал, что нервозность унялась и можно продолжать. Я кликнул на третью статью — «Нераскаявшийся убийца арестован на месте преступления». Тот факт, что Бишопа арестовали на месте преступления, показалось мне странным. Раз это посчитали убийством с отягчающими обстоятельствами (а так должно быть, раз он в камере смертника), то сложно поверить, что он сидел и ждал появления копов — если только его не поймали в момент убийства.

Статья была длинной и приводила фотографию молодого Бишопа с женщиной и ребенком, в убийстве которых его обвиняли. Если вкратце, то там рассказывалось, что полицию вывали после того, как соседка из квартиры сверху услышала спор мужчины и женщины. Соседка сказала, что там был громкий грохот, как будто кто-то опрокидывал мебель, и постоянный плач маленького сына женщины. Соседка также объяснила репортерам, что такое бывало часто, и она не впервые вызывала полицию по такому поводу.

Когда в тот день полиция прибыла на место, Бишопа нашли сидящим посреди разрушенной гостиной, а его жертвы лежали в луже крови на полу. Бишоп также был весь в их крови и держал нож, взятый из подставки для ножей на кухне. Женщина, 21-летняя Аянна Уильямс и ее сын, пятилетний Кеон Уильямс, были уже мертвы, когда полиция и скорая прибыли на место. Обоим были нанесены множественные ножевые ранения.

Статья утверждала, что Бишоп не сопротивлялся аресту и не разговаривал с властями о случившемся. Соседи утверждали, что когда его уводили с места преступления, он как будто пребывал в ступоре.

Еще несколько абзацев было посвящено интервью с соседкой сверху, которая объяснила, что полиция не раз приезжала в квартиру Аянны по жалобам на домашнее насилие, и что Бишоп регулярно наведывался к ней, словно не в силах отпустить их провалившиеся отношения.

Я закрыл эту статью, затем открыл следующую, и еще одну. Все рассказывали разные вариации одной и той же истории. Более поздние статьи описывали суд над Бишопом и то, что он отказался признавать вину. Судя по тому, что я прочитал, Бишопу нечем было подкрепить свои заявления. Улики говорили сами за себя. Он сжимал в руке орудие убийства, а соседка дала показания о продолжительном насилии и угрозах в адрес Аянны. Она утверждала, что много раз видел, как Бишоп срывался на нее и угрожал, что что-то сделает, если она не станет его слушаться. Соответчика Исайю нигде не упоминали, так что я не знал, кто он и как он вписывался в историю.

Через три часа изучения материалов я захлопнул ноутбук и плюхнулся на диван. Мои глаза щипало, голова раскалывалась. Я уставился в потолок и переваривал прочитанное. В моей голове мелькали образы крови и насилия, маленького мальчика и молодой женщины, чьи жизни оборвались слишком рано. Затем я увидел Бишопа, слезинку, скатывающуюся по его щеке, и ладонь, тщетно пытающуюся сжать руку хрупкой старушки через семь сантиметров плексигласа. Слова благодарности, произнесенные таким нежным и благодарным тоном, что я не мог представить, как он может повысить голос от злости. И всего лишь из-за того, что я подкачал воздух в баскетбольный мячик.

Я был дураком.

Судя по всем прочтенным мной статьям, дело было простым и понятным. Не было оснований полагать, что в убийствах виновен кто-то другой. Бишоп и Аянна встречались. Потом их отношения закончились. Он, похоже, не отпустил ее и продолжал преследовать каждый день. Прозвучали угрозы, и в итоге его терпение лопнуло. Два человека погибли.

Бишоп заколол их обоих ножом. Насмерть.

Я стиснул переносицу и зажмурился. Как бы там ни было, все это не укладывалось в моей голове. Сомнения оставались там, где их быть не должно. Ни одна статья не рассказывала историю с точки зрения Бишопа. Он не признал вину. Где же его изложение случившегося? Кто такой этот Исайя? Почему все это отсутствовало? Они так быстро осудили его, что это не попало в газеты? Идея о том, что убийцей мог быть кто-то другой, была настолько неправдоподобной, что они подняли это на смех в суде? Какова история Бишопа, и почему ее нигде не изложили?

Зарычав, я вскочил с дивана и схватил пустые пивные банки с журнального столика, которых там накопилось уже прилично.

— Какого хера с тобой не так? Это неважно.

Я стремительно влетел на кухню и принялся хлопать дверцами в поисках еды, потому что давно пропустил ужин. Мне не нравилось то, как Бишоп пробрался ко мне под кожу. Мне не стоило узнавать подробности его историю. Вместо отвращения и праведной ярости из-за его преступлений я чувствовал ярость. И ярость не из-за того, что он предположительно совершил.

— Не предположительно, — заорал я на самого себя. — Он убил двух человек. Двух. Бл*дских. Человек, — я ударял ладонью по столу, подчеркивая каждое слово. — Заколол их ножом насмерть. Иисусе, ты только послушай самого себя.

Вот только чтение статей не заставило мое сердце окаменеть в отношении Бишопа; это произвело противоположный эффект. Это пробудило сомнение. Сомнение, которому я отказывался уделять внимание или время. День, когда я усомнюсь в нашей системе правосудия, станет днем, когда мне придет пора уволиться со своей работы. Забыть, с какими людьми я имею дело каждый день — это немыслимо опасно. Все это должно немедленно прекратиться. Я три часа убеждал себя, будто Бишопа несправедливо осудили, потому что его преступления не вязались с личностью мужчины, которого я всего несколько раз видел за решеткой.

— Довольно. Он такой же монстр, как и остальные. Зарезал женщину и ребенка. Он не нежен и не добр, он опасен.

После такой вдохновляющей речи я сосредоточил все свое внимание на поисках ужина. Переезд на другой конец страны и новая работа сказывались на моем разуме и теле. Это самое простое объяснение. Как только я устроюсь на новом месте, это сострадательное помешательство уйдет.

Я открывал и закрывал шкафчики, посмотрел в холодильник, проверил кладовку. Ничто не казалось привлекательным. Живот скрутило узлами, аппетит, с которым я приехал домой, давно пропал. Я подумывал заняться покраской или разбором вещей, чтобы выпустить пар, но не мог сосредоточиться на этих задачах.

Вместо этого я надел одежду для бега и вышел на улицы. Час топота по тротуару лучше всего приводил мысли в порядок. Было жарко, но мне плевать. Я нагружал себя все сильнее, бежал быстро, изо всех сил, узнавая улицы моего нового городка.

К моменту возвращения домой я весь вспотел, моя грудь горела от утомления. Я снова принял душ и решил, что на сегодня хватит. Я забрался в постель с новой книгой, надеясь, что это отвлечение прогонит остаточные образы убийства и места преступления, созданные моим разумом. Мое тело устало, но мозг работал как всегда активно, и я боялся, что ночь будет непростой.

***

После ночи беспокойного сна я проснулся и решил немного заняться покраской гостиной до послеобеденного визита Хавьера. Если за выходные успею оклеить скотчем края, прокрасить кромки и нанести первый слой краски, то буду считать это успехом. Но сначала я хотел позаботиться о приготовлении пищи на вечер.

Первые два часа утра я посвятил поездке в продуктовый магазин, приготовлению салата и домашних котлет, чтобы пожарить их на гриле вечером. Как только все было готово, я переоделся в старую одежду, чтобы приступить к покраске гостиной.

Включив напольные вентиляторы на максимум и распахнув все окна на первом этаже, чтобы выпустить пары краски, я принялся оклеивать скотчем, а затем прокрашивать кромки вокруг окон и дверей краской пепельно-серого цвета, которую выбрал ранее.

Жара была удушающей, и к полудню я сбросил футболку. Каждый раз, когда я сходил со стремянки, чтобы передвинуться, покрывавший полы полиэтилен шуршал под ногами. Это был методичный процесс, требовавший немало сосредоточенности, и это позволяло моему разуму не возвращаться к исследованию, которое я затеял накануне. Мне меньше всего хотелось думать о Бишопе и его преступления.

Классический рок ревел из маленьких колонок моей стереосистемы, и я немного подпевал AC/DC за работой, не парясь из-за того, что не попадаю в ноты и путаю слова.

Я работал все утро и день, изредка останавливаясь, чтобы попить воды и затолкать в себя бутерброд с арахисовой пастой и бананом. Я давно потерял счет времени, так что когда я добавлял последние штрихи к первому слою краски на стене, и Хавьер крикнул в дом, я опешил от того, как поздно уже было.

— Эй? Тук-тук?

— Я здесь, — я провел испачканной в краске рукой по лбу и спрыгнул со стремянки, когда Хавьер вошел в комнату.

Он был одет в шорты карго и футболку, на голове виднелись солнцезащитные очки, и он нес упаковку пива. Я впервые видел его в такой повседневной одежде. Он присвистнул, оглядываясь по сторонам и любуясь новой краской.

— Неплохо. Ты знатно потрудился.

Я бросил валик в кювету и вытер руки о футболку, которую снял ранее, затем проверил время на телефоне.

— Да. Черт, серьезно уже пять?

— Да.

— Я потерял счет времени. Не хотел, чтобы ты пришел в бардак.

— Да ничего страшного. Тебе помочь?

— Да не, — я повернулся, оценивая проделанную работу. — Я на сегодня закончил. Хотел разделаться с первым слоем. Прокрашивание кромки заняло целую вечность. Даже не ожидал.

— Так всегда.

— Прости. Дай я приберусь и быстренько заскочу в душ. Кухня вон там. Не стесняйся закинуть пиво в холодильник. Я разведу гриль, как освобожусь. Заднее крыльцо в это время дня в тени, так что здорово будет посидеть на улице. Прости, что тут так жарко. Центральный кондиционер почти не работает, и я выключил его, чтобы открыть окна и проветрить помещение. Сейчас вернусь.

— Не спеши. Я и сам о себе позабочусь.

Хавьер понес пиво на кухню, и я услышал, как он убирает его в холодильник. Я быстро прибрался, оставив кисточки и валики отмокать, и свернул полиэтилен, чтобы использовать его для застилания в другой день. Затем поспешил наверх, чтобы быстренько принять души.

Быстро помывшись и переодевшись в чистые шорты и футболку, я немножко уложил волосы гелем и поспешил вниз. Хавьер включил музыку, и в доме слышались песни старых-добрых Led Zeppelin.

Я схватил пиво из холодильника и присоединился к нему на задней террасе, плюхнувшись на соседний садовый стул. Хавьер закинул ноги на перила, скрыв глаза за солнцезащитными очками. Он казался расслабленным, откинувшись на садовом стуле и глядя на синее небо.

Мой двор не был огромным, но он был уединенным и тихим, с высоким забором со всех сторон и несколькими красными дубами, дававшими тень от жаркого техасского солнца.

— Неплохое у тебя местечко.

Я фыркнул.

— Ты что, шел по дому с закрытыми глазами?

Лицо Хавьера расплылось в улыбке.

— Ну, тут надо поработать, но плоды твоего труда уже видны. И расположение удачное, — он махнул рукой на тихий дворик.

— Неплохо, учитывая, что я купил его вслепую. У этого дома есть потенциал.

— Вслепую?

— Ага. Риелтор показывал мне фотографии и отвечал на вопросы, но я не видел дом своими глазами до покупки. Не было времени мотаться туда-сюда, так что я пошел на этот риск.

— Думаю, ты не проиграл. Тут можно устроить джакузи. Сделать отличную большую террасу.

— Возможно, в будущем.

Мы умолкли, потягивая пиво и наслаждаясь спокойствием заднего двора. Я не так хорошо знал Хавьера, так что найти темы для разговора было непросто. Я не был каким-то отшельником и неплохо заводил друзей, но мне давненько не приходилось начинать сначала.

— Ты живешь поблизости? — спросил я, осознав, что не знаю, долго ли ему пришлось ехать ко мне.

— У меня маленький домик в Ливингстоне. Очень близко к работе. Я купил его в прошлом году вместе с девушкой. Неплохое жилье. Нам надо найти что-нибудь попросторнее, поскольку у этой женщины огромные планы на брак и дюжину детей в будущем.

Я усмехнулся и отпил пива, избегая зрительного контакта и боясь направления беседы и своего возможного ответа. Разговоры об отношениях неизбежно вели к признанию моей ориентации. Не то чтобы я не хотел делиться, но прошлый опыт сделал меня немного подозрительным.

— Давно вы вместе? — спросил я, временно отвлекая внимание от себя.

— Три года. Она медсестра в больнице Святого Люка. Милая девушка. Я очарован ей с того самого момента, как впервые увидел. И мама тоже ее полюбила, так что тут уж ничего не поделаешь, да?

— Похоже, твое будущее распланировано.

— Так и есть, — Хавьер усмехнулся и поднял пивную бутылку, чтобы чокнуться со мной. — Но я счастлив. Мелани — отличная девушка, — он поерзал и сел более прямо, положив локти на колени и глядя на газон. — Когда она узнала, что я сегодня иду к тебе в гости, и что ты здесь новенький, она сразу обрадовалась. Она — самопровозглашенная сводница. Я тебя предупредил. Я буду сдерживать ее, сколько смогу, но ее решительность возьмет верх. Она тебе уже в следующие выходные организует свидание вслепую, если ты дашь ей добро.

И вот он. Неизбежный поворот разговора, который вел к обсуждению моей личной жизни. Я посмеялся над его комментарием, хотя мое давление как будто подскочило. Выгадывая себе время, я допил пиво и встал, показывая на дом.

— Я пойду, возьму еще парочку. Хочешь сразу пожарить котлеты для бургеров? Проголодался?

— Я не прочь поесть, — Хавьер тоже встал. — Давай помогу.

Мы вместе пошли внутрь. Я передал Хавьеру новую бутылку пива, затем достал из холодильника котлеты и контейнеры с добавками к бургерам, которые приготовил утром, до покраски. Я также достал салат, соусы, а также пару тарелок и салфетки.

Хавьер помог вынести все на стол во дворе и прислонился к перилам, потягивая пиво, пока я разводил гриль. Я взвешивал плюсы и минусы того, чтобы сказать Хавьеру, что я гей. Если его девушка решит свести меня с кем-то, это должен быть парень, иначе я не заинтересован.

Я не скрывал свою ориентацию в прямом смысле слова, но все-таки меньше распространялся о личной жизни по сравнению с некоторыми людьми. Когда в Ай-Макс поползли слухи, что я гей, моя рабочая жизнь за одну ночь покатилась псу под хвост. Заключенные не горели желанием принимать такие вещи, особенно когда хотели что-то доказать другим заключенным. Они строили из себя мачо, делая все возможное, чтобы завоевать статус в их своеобразном сообществе. Если для этого требовалось преследовать и избивать надзирателей и других заключенных из-за их ориентации, расы, религии или телосложения, им было плевать.

— Ты в порядке, приятель?

Я вырвался из своих мыслей и осознал, что уставился на гриль, держа в руке щеточку для чистки и ничего не делая. Я моргнул и шумно выдохнул.

— Прости. Задумался.

Я почистил гриль и отложил щетку, после чего разложил котлеты над огнем. Закрыв крышку, я взял пиво и сел на садовый стул. Хавьер не уходил со своего места у перил, но я чувствовал, что его тяжелый и любопытствующий взгляд следит за мной.

Доверял ли я ему? Наврежу ли я самому себе, если открою рот? У меня не складывалось ощущения, что Хавьер плохой парень, и после инцидента дома я сто раз говорил себе, что не начну из-за этого скрывать свою ориентацию. Будет лучше, если о моей личной жизни не будут знать в тюрьме, но я имел право заводить друзей. И если мы с Хавьером шли к этому, то ему надо знать этот факт обо мне. И лучше раньше, чем позже. Я не собирался притворяться.

— С таким же успехом можешь сказать как есть, что бы там ни было, — Хавьер поднял солнцезащитные очки на голову и изучал меня.

Мясо шипело под крышкой гриля, нарушая тяжелое молчание, и в воздухе витал запах говядины с дымком. Птички чирикали на деревьях во дворе, и я знал — сейчас или никогда.

— Ладно. Значит, твоя девушка — сводница?

Он просиял, и его плечи расслабились.

— Это так. А что? Ты заинтересован? Она будет в восторге.

Я отпил пива, давая себе несколько секунд.

— Не знаю. Возможно. Я давно не ходил на свидания.

— Это не проблема. Опиши мне свой тип, и я все передам. Это убережет тебя от телефонного допроса, ибо поверь мне, она не постесняется устроить такое. Мы можем пойти на двойное свидание или типа того, чтобы избавиться от неловкого давления. Что скажешь?

— Эм... Ладно. Мой тип. Давай посмотрим. Мне нравятся высокие. Спортивные. Любящие читать. Умные.

— Что больше нравится — задница или грудь?

Из меня вырвался резкий смешок.

— Определенно задница.

— Блондинки, брюнетки, рыжие?

Я провел пальцами по волосам и подавил желание вскочить и проверить котлеты на гриле.

— Темные волосы, пожалуй. Но что самое важное, когда дело касается моего типа, ты должен знать, что я предпочитаю мужчин.

Между нами повисло долгое молчание, и я боялся посмотреть в глаза Хавьеру. Просто абсурдно, какую нервозность вызывал разговор о моей ориентации при заведении новых друзей. Люди бывали непредсказуемыми, и я сталкивался с немалым количеством предвзятых типов.

Я собирался открыть рот и сказать что-нибудь — да что угодно — но тут Хавьер заговорил.

— Ну, это несколько сужает круг претендентов, но я уверен, что она справится.

Не сомневаясь, что неправильно расслышал, я поднял подбородок и увидел усмешку на его лице.

— Что? — спросил Хавьер. — Раз мы на юге, ты решил, что все тут гомофобные придурки?

— Меня бы это не удивило.

— Я не такой. Но на твоем месте я бы не стал хвастаться этим на работе. В то место нанимают настоящих кусков дерьма. Их отношение к гомосексуальности оставляет желать лучшего, и это я говорю о других надзирателях. А если прознают ребята за решетками...

Я быстро замотал головой.

— Нет! Нет, я не собирался сообщать кому-либо там. Никогда. Неподходящее место. Плавали, знаем, и даже шрамы на память остались.

Взгляд Хавьера скользнул к моему боку и шраму, спрятанному под футболкой. Я инстинктивно потянулся к старой ране. Откуда он узнал об ее существовании?

— Вот что случилось? — когда я вопросительно вскинул бровь, он добавил: — Я видел, когда только пришел, и ты красил.

Точно, я был без футболки.

— Да, — я потер то место, хотя оно уже не болело. Привычка. Отголоски боли жили только в моей голове и тревожили меня без предупреждения. Я пошел проверить котлеты, держась спиной к Хавьеру. — В Ай-Максе на меня напали три заключенных. Набросились на меня разом. Я угодил в больницу, перенес операцию. Кто-то умудрился достать выкидной нож и пырнул меня. Задели почку. Доктор сказал, что мне еще повезло так легко отделаться.

— И это потому, что они узнали, что ты гей?

Я кивнул, двигая котлеты на гриле — просто чтобы заняться чем-то, а не потому, что их надо было подвигать.

— Несколько моих коллег знали. Мы были друзьями, так что ничего страшного. Я доверял им. Я заявил о своей ориентации в колледже, так что не особо скрывал. Но стоило лишь одному неподходящему человеку подслушать один разговор, и начались гонения. Сначала это были редкие реплики среди коллег. Грубые фразы. Обзывательства. Я не обращал внимания. Нельзя позволять, чтобы такое тебя задевало. Но скоро новости добрались и до заключенных. Когда среди них пошли шепотки, я знал, что у меня проблемы.

— Черт.

— Короче говоря, после месяца постоянных проблем я однажды работал во дворе. Я и еще несколько надзирателей. Пора было заходить обратно, мы собрали последних заключенных, подогнали отбившихся и завели внутрь. Моей обязанностью в тот день было провести последнюю проверку, и поскольку их еще заводили внутрь и пересчитывали, мы еще не знали, что трое парней отсутствовали. Такое случалось и раньше. Они иногда прятались на поле и думали, что смогут нас подкараулить. Это никогда ни к чему не приводило.

Я продолжал.

— Так вот, пока я обходил территорию двора, они выскочили из ниоткуда и повалили меня. Застали врасплох. У меня не было времени отреагировать. Они все хорошо спланировали, потому что надзиратели, с которыми я был в команде, находились за дверьми и пересчитывали заключенных. Они не видели случившегося, пока не стало слишком поздно. Это был один из тех сбоев в рутине, которые и не осознаешь, пока не случается что-то плохое. Я не должен был остаться один. Тем трем заключенным хватило времени, чтобы выбить из меня все дерьмо и дважды пырнуть меня ножом, и только потом их оттащили.

— Дважды?

Я повернул руку, показывая Хавьеру внутреннюю сторону, где среди темных волосков прятался длинный розовый шрам. Когда-то его удерживали шесть швов.

— Это рана от самообороны. Я заблокировал их первую попытку пырнуть меня, но не смог справиться с троими сразу. Все случилось так быстро, что я до сих пор толком не помню деталей. Я помню, что сопротивлялся, но они знатно поколотили меня, и я не мог собраться. Они... я помню, как они говорили весьма жестокие вещи о том, что я гей. Говорили, что убьют меня, потому что не желают видеть педиков на своей территории.

— Иисусе.

— Ага, — я покачал головой, пытаясь отбросить воспоминание. — Прости. Я ненавижу это слово. Мне даже не нравится повторять его. Так вот, какое-то время я пролежал в больнице. Ножевые ранения, одно из которых требовало операции, трещина в скуле, два подбитых глаза, сломанный нос, швы на губах, побитые ребра. Список травм был знатный. Какое-то время травмы удерживали меня в постели. Когда я смог вернуться к работе, начальник тюрьмы вызвал меня в офис и предложил перевестись. «Небезопасные условия работы», так он выразился. Его моя ориентация не смущала, но он боялся за мою жизнь и не мог обещать, что на меня не нападут снова. Сколько бы мер безопасности ни было введено...

— Может случиться что угодно, — закончил Хавьер. — Да, я такое видел. Как бы надежно ни были изолированы наши ребята в карцере, они славятся тем, что нападают на нас при возможности. А колония общего режима в этом плане еще хуже. Им дается больше свободы. Эти мудаки опасны.

— Да, и именно там я работал в Ай-Максе. В общем режиме.

— Поэтому ты согласился на перевод.

— Ага.

— Но почему в Техас? Должно же было найтись что-то поближе к дому.

— Нашлось, но инцидент на работе разворошил и другие сложности. Еще до ранения у меня имелись затяжные проблемы с бывшим. Иронично, но он ненавидел мою работу и говорил, что это слишком опасно. Хотел, чтобы я уволился. Я расстался с ним, но на протяжении нескольких месяцев он внезапно заявлялся и пытался убедить меня, что мы сможем все наладить. Все хорошо стихло. Я думал, что до него наконец-то дошло. Спустя восемь месяцев после расставания телефонные звонки и внезапные визиты почти сошли на нет.

— Затем он услышал о случившемся в тюрьме, и все началось сначала. Только в десять раз хуже. Каждый день он торчал в моей палате и ныл о моей работе и о том, как он предупреждал, что такое случится. Он любил меня, и может, вот теперь я его послушаю. В любом случае, я не мог оставаться там и опять иметь с ним дело. Так что когда начальник тюрьмы дал мне список мест, куда можно перевестись, я выбрал самое дальнее от дома. Мне было плевать, что это работа в отсеке для смертников. Мне надо было убраться подальше от людей, которые меня знали.

Я поднес бутылку пива к губам и обнаружил, что уже допил, сам того не осознавая. Хавьер забрал у меня пустую бутылку и всучил мне обратно лопаточку для котлет, потому что я в какой-то момент выпустил ее.

— Думаю, надо еще по пивку. Проверь котлеты, пока не сгорели, а я принесу нам по бутылке.

Котлеты были уже готовы. Я переложил их на тарелку и поставил на стол вместе с остальным ужином. Когда Хавьер вернулся, мы наложили еды себе на тарелки и уселись на садовые стулья, чтобы поесть. Мы долго наслаждались едой в тишине. Я не хотел вываливать все свое прошлое на Хавьера в первый же вечер общения вне работы; это само слетело с языка.

Хавьер доел свой бургер и отставил тарелку в сторону, затем поднял бутылку пива.

— За новые начала. Добро пожаловать в Техас, в Полански и в отсек смертников. Я постараюсь сдержать Мелани, пока ты не освоишься. Похоже, свидание вслепую — это последнее, что тебе сейчас нужно.

Я усмехнулся и чокнулся с ним бутылкой.

— Спасибо. Пожалуй, ты прав.

Следующие несколько часов мы потягивали пиво и беседовали, пока солнце садилось, а температура опускалась до терпимой. Мы обсуждали спорт — Хавьер пытался убедить меня, что переезд в Техас автоматически делал меня фанатом «Ковбоев», нравится мне это или нет. Мы поговорили о различиях жизни на севере и юге. Мы говорили о музыке, сериалах, фильма, книгах и будущих планах Хавьера с его девушкой. Мы также немного затронули тему семьи, но в итоге перешли на обсуждение работы, поскольку это было общей темой для нас обоих.

— Ты уже работал с Эзрой? — спросил Хавьер, сняв солнцезащитные очки и положив их в стороне. Солнце почти село, и они больше не были нужны.

— На этой неделе. Мы вместе сопровождали.

— И? — Хавьер выгнул бровь.

Я усмехнулся.

— Это вопрос с подвохом?

— Тот еще кадр, да?

— То есть, дело не только во мне?

— Вообще ни разу. На него больше всего жалоб. Просто чудо, что у него все еще есть работа. Не будь у нас такой нехватки персонала, думаю, Рей уже уволил бы его.

— Не стану врать, меня беспокоило то, как он обращается с заключенными.

— И ты новенький, так что он будет испытывать тебя и проверять, насколько сильно на тебя можно надавить перед тем, как ты возмутишься.

— Я и так едва не возмутился. Много раз. Этому парню повезло, что на него еще редко плюют.

Хавьер расхохотался в голос.

— Такое случалось. Если кто и вызовет у наших парней реакцию, так это Эзра.

— Этот тип меня бесит.

— Ты не один такой. Совет: вот ему точно не стоит говорить, что ты гей. Он превратит твою жизнь в ад. Если думаешь, что он с заключенными плохо обращается, то тебя ждет сюрприз.

— Принял к сведению. На работе я буду держать язык за зубами. Поверь мне. Никому не надо знать.

Мы погрузились в комфортное молчание; небо темнело, вдалеке начинали мелькать летучие мыши. Мои мысли вернулись к грядущей неделе. По графику у меня стояла первая смена в Е с парнями в карцере, и я был вовсе не в восторге. С момента моего устройства в эту тюрьму я слышал все больше историй о том блоке, и одна была хуже другой.

Я хотел спросить у Хавьера, чего ожидать, но тут он перебил меня:

— Я хотел попросить тебя кое о чем.

— Что такое?

— У меня на следующей неделе по графику ночные смены, а Мелани забронировала нам кое-что на вечер вторника и четверга, даже не сказав мне. Ты случайно не хочешь поменяться сменами на неделю? Я бы предложил только эти два дня, но перестраивать график сна будет очень тяжело.

— Я с радостью поменяюсь, но к твоему сведению, я всю неделю в блоке Е.

Хавьер застонал и запрокинул голову, посмотрев на темное небо.

— Кто бы мог подумать.

— Уверен, кто-нибудь согласится поменяться с тобой.

— Вряд ли. Эти парни ненавидят ночные смены так же сильно, как работу в блоке Е, — он снова застонал и провел рукой по волосам.

Я посмеивался над его дилеммой.

— Ну, как я и сказал, можешь взять мои смены, а я с радостью отработаю твои.

— Ты не прочь работать ночью?

— Судя по слухам, которые до меня доходили, я предпочту ночные смены вместо того блока. Ты в каких секциях?

— А и Б. Те же камеры, с которыми мы работали в твою первую неделю. Ты получил золотую территорию, друг мой. Эта сделка определенно в твою пользу. Эти парни просто паиньки в сравнении с Е.

Я отказывался признавать тот укол боли в груди от осознания, что снова буду работать в отсеке Бишопа. Как бы я ни старался игнорировать мысли об его деле и преступлениях, они по кругу вертелись в моей голове, и я испытывал странное желание увидеть его, изучить, найти преступника за тем мягким фасадом, который он изобразил. Мой интерес к этому мужчине и его истории ни капли не ослаб. Я играл с огнем, но невольно хотел узнать больше.

— Значит, по рукам.

Хавьер протянул мне кулак, чтобы я ударил по нему.

— Я перед тобой в долгу, приятель.

— Да ерунда.

Я подумывал рассказать, что читал о деле Бишопа, спросить Хавьера, не сомневался ли он когда-нибудь в виновности заключенного, и что думал о некоторых мужчинах за решеткой. Но я знал, что эту тему лучше не поднимать. Он уже один раз сказал, что не склонен искать дополнительную информацию.

Вот только я тоже не был склонен к такому, пока не встретил Бишопа.

Глава 6

— Эй, белый мальчик. Иди сюда.

— Погоди, Джеффи. Надо доложить о пересчете и свериться с Дэвисом внизу. Дай мне пять минут.

Из камеры Б19 донесся раздраженный вздох, и я усмехнулся. Одна из вещей, которую я узнал, работая в этой секции — это нетерпеливость Джеффа и то, как он беззастенчиво чесал языком, выражая свое возмущение.

— Не называй меня Джеффи, чувак. Ненавижу такое дерьмо, бл*ть.

— Не называй меня белым мальчиком.

— Мудак, — но это оскорбление сопровождалось смехом, так что я знал, что Джефф просто треплет языком как обычно.

Я отстегнул рацию, направляясь к лестнице, ведущей вниз к следующему ряду.

— Энсон Миллер, табельный номер 26903, докладываю об отсеке Б, секции Б, рядах 1 и 2. Здесь все хорошо.

Последовал статический шум, затем ответ:

— Принято, 26903, спасибо.

Я сбежал вниз по стальной лестнице, топот моих ботинок разносился и отдавался эхом от бетонных стен. Джин Дэвис, мой напарник этой ночью, встретился со мной внизу лестницы. Он был невысоким азиатом лет сорока пяти. У него была заразительная улыбка (когда она все же проступала на лице) и устрашающая манера держаться по меркам того, кто ростом доходил мне до плеч. Ранее я встречался с ним один раз, когда знакомился с правилами сопровождения заключенных, но это первый раз, когда мы официально работали вместе. О нем у меня сложилось хорошее впечатление, в отличие от Эзры.

— Ты доложил о своем пересчете? — спросил он.

— Ага. Все тихо.

— Идеально. Крикни «отбой» ровно в одиннадцать и выруби выключатель на дальней стене. Практически у всех у них есть альтернативные источники света, и они ложатся позже. За это не полагается наказания, пока они соблюдают тишину. Ночные смены просты, приятель. В основном пересчеты каждый час и расхаживание туда-сюда, пока ноги не устанут. Не засыпай, ибо за такое сразу выпрут.

— Понял. Мы берем себе каждый по секции и встречаемся тут после пересчета, чтобы свериться?

— Я так работаю. Некоторые другие парни полночи болтают на лестнице, но если Рей такое засекает, он сердится.

— Справедливо.

— Но если возникнет проблема, кричи или доложи по радио. Такое случается, но редко. Честно говоря, нам досталась хорошая секция для ночных смен. Здесь мало что случается.

— Звучит отлично. Я позову, если будут проблемы, — я стукнул по металлическим перилам, заставив те лязгнуть. — Встретимся через час.

— Ладненько.

Мы оба разошлись в разные стороны. Я вернулся к камере Джеффа, потому что обещал выслушать его после того, как закончу с пересчетом. Глянув на часы, я увидел, что до отбоя еще двадцать пять минут, так что у меня предостаточно времени, чтобы выслушать его жалостливую историю, к чему бы она ни сводилась.

У Б19 я заглянул через одно из боковых окон и увидел, что Джефф сидит на кровати, задрав ноги и скрестив руки за головой.

— Что такое, Джефф? — позвал я, стукнув один раз.

Он вскочил и приблизился к двери камеры.

— Тебе надо раздать нам бланки для покупок в магазине для заключенных. Нам их сегодня не дали, а товары привезут завтра после обеда. Это несправедливо, чувак. Мы ничего не сделали, чтобы нас лишили права на покупки.

— О чем ты говоришь? Почему вы не получили бланки?

Возможность купить что-то в магазине для заключенных давалась каждые четырнадцать дней и была важной частью расписания этих ребят, если только они не получали наказания за плохое поведение. Они могли приобрести туалетные принадлежности, марки для писем, дополнительные продукты и всякие вещи, начиная от принадлежностей для рисования и заканчивая запасным нижним бельем. Накануне они получали бланки, ставили галочки напротив вещей, которые хотели купить (в рамках установленного бюджета), затем эти бланки собирались и обрабатывались.

— Мы их не получили, потому что днем работал Надзиратель Засранец, и он думает, что забывать про такое дерьмо — это типа весело. Он знает, что если бланки не заполнены, то мы в этот раз нихера не получим.

— Я узнаю насчет этого. А кто у нас Надзиратель Засранец? — у меня имелось предчувствие, но я не хотел гадать.

— Да брось, чувак. Засранец Аттербери. Он вечно пытается сделать нашу жизнь еще более адской, чем она уже есть.

Эзра Аттербери. И почему я не удивлен?

— Подожди, я узнаю, что можно сделать. Я не могу обещать, Джефф, так что не раскатывай губу. Но если он намеренно проигнорировал свои обязанности, я прослежу, чтобы начальство узнало.

Джефф коротко кивнул и вернулся на свою постель. Все его поведение выражало взбешенность, притом справедливую, если его лишили покупок безо всяких причин.

Я шумно выдохнул и решил сначала изучить этот вопрос на своем уровне и посмотреть, скажет ли кто-то еще то же самое.

Я остановился у Б20 и постучал по двери. Армандо, который уже лежал под одеялом, помахал мне рукой, думая, что я провожу проверку и не могу понять, жив он или нет.

— Не проверка, приятель. Ты сегодня получил бланк для покупок?

Он сбросил с себя одеяло и гневно посмотрел в окошко.

— Нет, бл*ть. Этот мудак их не раздал.

Я поднял руку в примирительном, успокаивающем жесте.

— Я займусь этим. Хотел узнать, это ограничено определенными людьми или всем рядом.

— Я свой не получил. Никто из нас не получил. Этому мудаку лучше надеяться, что завтра он не работает, иначе я его прибью.

— Ладно, успокойся и не чини себе проблемы. Я посмотрю, как это можно исправить. Погоди, ладно?

Армандо плюхнулся обратно под одеяло и пробормотал, кажется, ругательство на другом языке.

И вот отменный пример, почему не стоит бесить этих парней. У Эзры имелись яйца, но не было мозгов. Он напрашивался на проблемы.

Я глянул на следующую дверь. Б21. Камера Бишопа. Приблизившись, я заглянул через окошко перед тем, как привлечь его внимание. Он рисовал на стене таким маленьким кусочком угля, что тот едва держался в его огромной руке. Он заполнял пространство над его кроватью, кажется, портретом женщины. Мой угол обзора от окошка был не лучшим для рассматривания деталей, но это явно была та женщина, которую он называл бабулей. Мягкие кудри ее волос, болезненность и впалость ее щек, и то, как ее глаза засияли жизнью и любовью, когда она заметила Бишопа в окне.

Он был невероятным художником и прекрасно передал ее внешность.

Бишоп, должно быть, почувствовал мое присутствие. Когда я перевел взгляд с рисунка на его художника, те темные глаза не отрывались от меня. Если раньше я считал его внимание агрессивным и почти угрожающим, то теперь видел его в ином свете. Это все равно ощущалось так, будто он мог раздеть меня догола и посмотреть в мою душу, но уже по-другому. Он словно изучал меня, пытался понять, какое место я занимаю в иерархии тюремных надзирателей. Был ли я угрозой? Другом? Тем, кому можно доверять? Или врагом как Эзра?

— Ты передал ее красоту, — сказал я, не сводя с него глаз. — Просто ошеломительно.

Его внимание вернулось к рисунку. Он смотрел так напряженно, будто заглядывал сквозь бетонную стену в прошлое. Во время, когда он был с этой женщиной за пределами тюремной камеры. Едва заметная тоска скользнула по его лицу, и в глаза сверкнула искра. Скучание. Боль. Печаль.

Бишоп поджал губы и «проглотил» ком в горле таких размеров, что я увидел, как дернулся его кадык.

Было очевидно, что этот великан не собирался делиться или обсуждать его рисунки, так что я прочистил горло и спросил то, ради чего сюда пришел.

— В этом ряду жалуются, что сегодня не раздали бланки для покупок. Ты получил свой бланк?

Бишоп моргнул и еще пару секунд посмотрел на свой рисунок, затем опустил голову и искоса посмотрел на меня.

— Нет, не получил, босс. Никто из нас не получил бланк. Хотелось бы купить новые принадлежности для рисования, конечно, — он повозился с кусочком угля, перекатывая его между пальцами, и я видел, что ему не хватит еще на две недели. Ему повезет, если удастся растянуть хоть на день.

— Ладно. Я занимаюсь этим. Ничего не обещаю, но посмотрю, что можно сделать.

Он опустил подбородок в коротком кивке.

— Спасибо, босс, — затем он вернулся к своему портрету и погрузился в работу.

Я посмотрел на время и обнаружил, что уже без пяти одиннадцать. После отбоя я собирался свериться с Джином и посмотреть, что он предложит, а также спросить, получила ли бланки его группа внизу.

Я подождал пять минут и опустил рубильник, отключающий все потолочное освещение в рядах камер.

— Отбой, джентльмены, — крикнул я достаточно громко, чтобы все услышали.

В нескольких камерах включилось индивидуальное освещение, и бормотание голосов волной пронеслось по коридору. Убедившись, что все в порядке, я прошел во второй коридор со вторым рядом камер и сделал то же самое. Потом я направился к лестницам. Внизу я свистнул Джину, который подошел и вопросительно посмотрел на меня.

— Проблемы?

— И да, и нет. Все в порядке, но я получил жалобы о том, что им сегодня не раздали бланки для покупок. Похоже, это относится к обоим рядам наверху. Есть предложения? Они не очень-то довольны. Я пообещал узнать, что можно сделать.

Джин вздохнул и провел рукой по своим коротким черным волосам.

— Это не в первый раз, и я могу догадаться, кто виноват. Пусть они напишут свои запросы на любой бумаге, которая у них имеется. Возьми заявки и их айди-карточки и прикрепи на дверь. Мы отошлем их вместе с утренней почтой и объясним задержку. Это не должно вызвать проблем. Я проверю, задело ли это моих парней здесь.

— Спасибо, а что насчет ответственного надзирателя?

Джин поджал губы.

— Добавь это к своему отчету о смене. Рей читает их каждый день и позаботится об этом.

— Будет сделано. Спасибо.

— Нет проблем.

Мы направились в противоположные стороны. Поднявшись наверх, я прошелся по обоим рядам и сообщил парням, что они могут сделать, если хотели что-то купить.

— Ты мне нравишься, белый мальчик, — сказал Джефф, когда я постучал по его двери и сообщил ему вердикт.

— Ага, ага, это только сегодня.

Это вызвало больше возни, чем должно быть после отбоя, но я закрыл на это глаза. Через полчаса я провел рутинную проверку камер и доложил об этом. Снова встретившись с Джином (он сообщил, что на его рядах бланки были розданы), я вернулся, чтобы собрать бумаги и айди-карточки.

Каждая айди-карточка имела магнитную полосу, которая при считывании сообщала все данные заключенного, начиная от медицинских данных и классификации внутри тюрьмы и заканчивая финансовыми сведениями. Такие карточки использовались для покупок в магазине для заключенных, а деньги снимались напрямую с их счетов.

Я начал с дальнего конца ряда — с Б16, камеры Саида. Мужчина сохранял каменное лицо и не выражал никаких эмоций, когда я отпер люк, чтобы взять его список и айди-карточку. Мертвые глаза следили за каждым моим движением, но это не беспокоило меня, хотя должно было. Такого выражения я ожидал от заключенных. Глянув на Саида, я мог представить, что он ответственен за ужасные преступления вроде тех, о которых я читал на прошлых выходных.

Взяв в руку его заявку на товары, я запер люк и прицепил бумажку и айди-карточку снаружи двери. Перед уходом я напоследок заглянул в камеру Саида. Те же глазки-бусинки. То же отсутствующее выражение. Я не любил стереотипы, но у него был взгляд убийцы-психопата. Я бы не удивился, узнав, что он в этот самый момент мысленно расчленяет меня вопреки тому хорошему, что я делал для них в этот момент. А ведь мог бы и проигнорировать.

Я пошел к следующей камере, затем к следующей, повторяя процесс раз за разом, собирая бумажки и карточки. Десмонд, маниакально улыбающийся парень, соответствовал прозвищу, под которым я его запомнил. Он улыбался через толстое окно, весь дерганый и нервный, пока ждал, когда я открою его люк. Его глаза налились кровью, и я заметил, что его руки дрожали, заставляя трястись бумажку, которую он крепко сжимал. Все это поведение спровоцировало мой радар проблем. Вместо того чтобы задавать вопросы, я подметил все индикаторы наркотического кайфа и вздохнул, понимая, что мой отчет позднее придет к обыску в этом ряду.

— Ну ты мужик, Миллер. Я тебя прям очень уважаю, — сказал Джефф, когда я подошел к его камере.

— Ну, хоть в этот раз ты не перепутал мое имя.

— Они разберутся с этим засранцем?

— Не от меня зависит, но я упомяну это в отчете.

Я забрал листок Джеффа через слот, сложил вокруг его карточки и прицепил к двери. Как только люк был крепко заперт, я дважды стукнул по нему.

— Доброй ночи, Джеффи.

Он проворчал что-то про то, чтобы его не называли Джеффи, и я с улыбкой пошел дальше.

Армандо уже стоял наготове со списком и казался чуточку меньше взбешенным, чем раньше, когда я спрашивал об отсутствии бланков. Разобравшись с его камерой, я перешел в конец ряда, к камере Б21. Бишоп ждал со списком в руке. Он не заговорил и молча ждал, пока я отпирал люк. Его глаза неизменно наблюдали. Его огромная рука показалась в люк, как всегда испачканная черным углем, и от этого остались следы на бумаге, где он написал список покупок. Я провел пальцем по черному пятну, оставленному его отпечатком, и переключил внимание на окно.

Наши взгляды встретились и задержались. Его глаза были темными и внимательными. Когда он находился так близко, и нас разделял лишь метр с небольшим и окно, я мог рассмотреть его черты как никогда ясно. Резко очерченный подбородок, бархатная темная кожа, выделяющиеся губы и широкий нос. Но именно свирепое внимание каждый раз захватывало меня. Я не мог отвернуться. Застряв в колючей проволоке его взгляда, я искал того мужчину, про которого читал в интернете. Я изо всех сил рыл и рыл, пытаясь выкопать убийцу, прятавшегося за мягким великаном. Пытался найти того, кто зарезал беспомощную женщину и ребенка.

Но я не видел этого мужчину. Нигде за этими любопытными интенсивными глазами я не мог найти того, кто ответственен за такое преступление.

Я помедлил, держа бумажку и его карточку, и люк оставался открытым, пока мы стояли и смотрели друг на друга. Он словно приклеился ко мне так же, как я к нему, и я гадал, что он видел, когда смотрел на меня.

Сбросив невидимую нить, связывавшую нас воедино, я нарушил зрительный контакт и сделал шаг назад. Я запер люк и прицепил его бумаги к двери. Я неохотно снова заглянул в окошко, ожидая, что он ушел. Но Бишоп не сдвинулся с места.

Я мог бы уйти. Я мог бы продолжить выполнять свои обязанности и проигнорировать нашу странную связь, но по какой-то причине я открыл рот и заговорил достаточно тихо, чтобы другие мужчины меня не услышали.

— Она твоя бабушка?

Бишоп вздрогнул. Это было почти неуловимым, но я заметил. Его губы чуточку поджались, затем он один раз кивнул.

— Да. А еще она та, кто воспитала меня и моего брата, так что тебе бы лучше не говорить о ней ничего плохого, босс.

Я покачал головой, и мое сердце забилось чуть быстрее от его обороняющегося тона.

— Я бы никогда так не поступил.

— Она — самый лучший человек из всех, что я знаю.

— Похоже, вы близки.

Ничего. Никакого ответа.

— Она часто тебя навещает?

Бишоп казался колеблющимся, будто он не был уверен, что хотел отвечать или говорить со мной о таких личных вещах. Поколебавшись еще немного, он сказал:

— Каждую неделю со дня, когда меня посадили.

Я переварил этот факт, пошаркав ногами и зная, что стоит остановиться на этом и уйти. У меня на языке вертелось столько вопросов, и все же моя совесть орала мне забить на это. Где его брат? Он тоже навещал? Что его семья думала об его приговоре?

— Лучше не задавать вопросов. Я отсюда вижу, как они роятся у тебя в голове. Мудрый совет — будь осторожен, босс. Нам, парням по эту сторону решеток, не стоит доверять. Людям слишком легко скрыть свою истинную природу, и если ты слишком привяжешься или увлечешься, это ни к чему хорошему не приведет. Я видел такое. Мы не заслуживаем твоего сострадания.

— Я в это не верю. Вы все равно люди.

— Вот тут ты ошибаешься. Мы всего лишь монстры в клетках, ожидающие смерти.

Его комментарий заставил мое нутро содрогнуться, и я не знал, что сказать.

— Не заблудись в этом шторме отсека смертников, босс. Если позволишь ему завладеть тобой, то не выберешься отсюда живым. По крайней мере так, чтобы здесь все были дома, — Бишоп постучал себя по виску.

Он повернулся спиной и перекатывал уголек между пальцами, вернувшись к постели и встав на колени, чтобы присмотреться к портрету его бабули.

— Бишоп? — его тело замерло, и он склонил голову, не поворачиваясь, так что я продолжил. — Ты сказал, что люди скрывают свою истинную природу, и я тебе верю. Это не первая моя работа в тюрьме. Я это видел. Здешние парни постоянно носят маски. Они хотят, чтобы ты верил, будто они неспособны на преступления, упрятавшие их за решетку. Я это вижу. Я знаю. Но позволь мне сказать тебе кое-что еще, — я помедлил. Он не пошевелился, но я знал, что он слушает. — Можешь посмотреть на меня? Пожалуйста.

Бишоп повернул голову, и глаза цвета оникса, темные и бескрайние как открытый космос, остановились на мне. Поняв, что завладел всем его вниманием, и та странная нервирующая связь вновь воцарилась между нами, я продолжил.

— Душа человека не может лгать. Какую бы маску он ни носил, какую бы реальность он ни продвигал, это будет лишь на поверхности. Правда в глазах человека. Они — врата в твою душу. Если посмотреть достаточно внимательно и глубоко, то увидишь, что правда, а что нет. Увидишь их истинную природу. Увидишь правду. И ты не монстр, Бишоп Ндиайе.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Не всегда. Я совершал предостаточно ошибок, но никогда не чувствовал себя так уверенным в чем-либо, как сейчас. Может, это делает меня идиотом. Только ты знаешь наверняка.

Уголек выпал из руки Бишопа, и он слез с кровати, снова подойдя к окну. Он был выше меня на полголовы, и когда он остановился, мне пришлось задрать подбородок, чтобы поддерживать зрительный контакт.

— Ты знаешь, за что я здесь? — голос Бишопа прозвучал так тихо, что едва-едва выходил за пределы стальной двери.

— Да. Я искал о тебе информацию. Прочел каждую статью.

Он прижал огромную ладонь к окну толщиной семь сантиметров и наклонился, чтобы его лоб тоже прижался к стеклу.

— Тогда ты знаешь, что я за монстр.

От хриплых ноток в его голосе волоски на моей шее сзади встали дыбом. Я взглядом проследил очертания его огромной ладони, заметил бледный шрам, рассекавший ее посередине. Я поднял свою руку и положил поверх его ладони; нас разделяло только укрепленное стекло и решетки ромбиком. В своем воображении я представил, как тепло исходит от Бишопа и просачивается через окно в мою ладонь. Я подумал о том, каково было бы прикоснуться к нему. Я не боялся.

Я вновь поднял взгляд, изучая его лицо, темные бездны глаз, затем покачал головой.

— Я не верю. Монстры не плачут, — прошептал я.

Несколько долгих секунд мы оба не шевелились и не дышали. Затем меня накрыла волна эмоций и смятения, и момент был разрушен. Я опустил руку, сделал шаг назад и посмотрел в обе стороны, не оборачиваясь, я ушел, нуждаясь в облегчении... да в чем угодно от этого неожиданного обмена репликами.

На протяжении остатка смены я избегал разговоров со всеми, кто был заперт за решетками. Проводя почасовой пересчет, я заглядывал в окна ровно настолько, чтобы увидеть обитателя камеры и движение. Я порадовался, что к часу ночи большинство мужчин легло спать, так что мое напряжение немного унялось. Бишоп, однако, не спал до раннего утра. Он читал. Когда я проверял его камеру, он не поднимал головы от книги, и я был благодарен.

Он безо всяких сомнений каждый раз знал, что я там.

В половине четвертого подали завтрак, почту собрали в пять. Пропущенные бланки для покупок тоже забрали для обработки.

Я порадовался, когда в шесть моя смена закончилась. Мы с Джином встретились со сменными надзирателями и доложили о событиях ночи. Мои внутренности вибрировали, маленькие вспышки адреналина то и дело расходились по организму. Мне надо поспать и забыть весь этот разговор с Бишопом. Он нервировал меня всю ночь.

Когда наш доклад был окончен, я пошел в комнату для персонала, чтобы написать отчет о смене. Каким бы усталым и сонным я ни был, мой разум не знал покоя. Я планировал отправиться на долгую пробежку после возвращения домой. Затем рухну в постель и буду надеяться, что следующая ночь пройдет более гладко.

Мое главное правило оказалось разрушенным, и я не знал, как собраться после этого. Моей первой ошибкой стало изучение прошлой истории заключенного. Второй — то, что я поверил своему чутью, которое говорило, что я читаю ложь.

Я капитально облажался, и мне надо взять себя в руки, иначе я затеряюсь в этом шторме, как и предупреждал Бишоп.

Глава 7

Спал я дерьмово. Разговор с Бишопом раз за разом прокручивался в моей голове. Каждое слово. Каждый взгляд. Я видел это снова и снова. Я слышал тон его голоса, убежденность, когда он говорил мне, что он всего лишь монстр.

Но дело в той крохотной эмоции, проступившей на поверхности, когда он говорил о своей бабушке. В том, как он смотрел сквозь портрет, нарисованный на стене. В том, как он называл ее «бабуля».

Шторм уже бушевал всюду вокруг меня.

В шесть вечера я прекратил попытки заснуть. В глаза как будто песку насыпали, они были раздражены из-за нехватки сна. Я сбрызнул лицо водой и посмотрел на свое отражение. Темная двухдневная щетина покрывала мой подбородок и шею, и я провел по ней рукой, уговаривая себя побриться.

Мне также надо было постричься. Мои каштановые космы цвета грязной лужи отросли достаточно длинными, чтобы стали видны неуправляемые кудри, которых я всегда пытался избегать. Собрав в кучу последние остатки энергии, я постарался привести себя в порядок, чтобы не выглядеть таким бледным и обеспокоенным.

Сожрав полную миску сухих завтраков, я проверил телефон и увидел недавнее сообщение от Рея, который просил как можно скорее перезвонить ему. Не зная, в чем дело, я поставил миску в раковину и тыкнул на кнопку звонка.

— Энсон. Как дела?

— Неплохо. Только встал. Что-то случилось?

— Вообще-то, я хотел узнать, не сможешь ли ты сегодня приехать на пару часов пораньше. В твоей зоне не хватает рук, и там не помешает дополнительный персонал.

Не хватает рук? Я не представлял, что за проблемы у них возникли.

— В чем дело?

Я знал, что Эзра все еще работал в послеобеденную смену, и помнил вчерашние угрозы Армандо из-за того, что их лишили законных прав. Что-то случилось? Он сдержал угрозу прибить Эзру? Его комментарии упоминались в моем отчете, но я не воспринял их всерьез. Парень был расстроен, но я заверил его, что проблема решена, и потому не думал, что он что-то предпримет.

— Обыск, Миллер. Ты доложил о подозрениях на употребление наркотиков. Они приступили сегодня после обеда.

— Черт, — я провел рукой по волосам, испортив свои предыдущие попытки уложить их гелем. — Я и забыл про это.

— Обычное дело. Такое часто случается, но занимает большую часть дня и сбивает привычный рутинный график. Сможешь поработать несколько дополнительных часов?

— Да, без проблем. Когда я тебе нужен?

— Сможешь приехать к восьми?

Учитывая, что я ничем не был занят, это не вызывало проблем.

Поскольку я заступал на смену в нетипичное время, не было брифинга по 12 корпусу и не было доклада от другого надзирателя. Когда я заглянул в офис Рея, чтобы сообщить о прибытии, его там не оказалось. Поспрашивав, я узнал, что он помогает в отсеке Б. Туда я и направился.

Вскоре я увидел, что обыск в отсеке смертников сильно отличается от всего, с чем я сталкивался в прошлом. Заключенных перемещали из их камер в большое помещение в главном коридоре отсека смертников. И словно обыск с досмотром в камере или досуговом помещении был недостаточно унизительным, теперь заключенных просили раздеться в этом центральном помещении и сдать одежду для тщательного осмотра. Когда они раздевались и подвергались осмотру, у них брали образцы мочи — прямо там, в большом помещении, где нельзя смухлевать или играть в какие-то игры.

Пока два надзирателя занимались заключенным, двое других осматривали его камеру дюйм за дюймом, проверяя и конфискуя все, что им не разрешалось иметь. Это был тщательный и организованный процесс. У всех имелась своя работа и отведенное место.

Не зная, где я нужен, я нашел Рея, который следил за мужчинами, переворачивавшими вверх дном камеру Армандо.

— Вечер добрый, Рей. Где я тебе нужен?

— О, привет. Спасибо большое, что приехал. Некоторые из наших ребят пропустили обед. Почему бы тебе не помочь тут? Я дам Дугу хоть пятнадцать минут, чтобы перекусить. Знаю, это мало, но надо разобраться с этим.

— Нет проблем.

Я натянул свои износостойкие перчатки и вошел в камеру Армандо, а Рей крикнул через плечо, говоря Дугу отдохнуть пятнадцать минут. Увидеть камеру изнутри стало открытием. Воздух был более спертым и тяжелым, чем я ожидал, и к нему примешивались различные неприятные запахи, которых мы не чувствовали снаружи. Запах тела и немытый туалет. Логично, поскольку этих мужчины проводили двадцать два часа своего дня в маленькой комнате, где они ели, спали и срали.

На стенах росла плесень, над кроватью виднелись голые участки бетона, где краска давно облезла. Слой грязи и хлама был толстым. Надзиратель, которого я знал как Энджело, склонил голову в приветствии, стянул тонкий матрас с кровати и провел визуальный осмотр, изучая каждый дюйм.

— Ты когда-нибудь занимался подобным?

— В тюрьме общего режима в Ай-Максе. Здесь нет.

— В плане осмотра особых отличий нет, если не считать нескольких мелочей, — он вытащил матрас в коридор, и тогда я заметил аппарат в конце ряда. — Просвечивается рентгеном. Это несильно отличается от той фигни в аэропорту, когда проходишь проверку безопасности. Убедившись, что все чисто, мы кладем вещи обратно. Мы осматриваем каждый дюйм комнаты и ищем контрабанду. Относись к вещам уважительно. Вот и все. Мы не утруждаемся складывать все как было. Как только они вернутся в комнату, сами об этом позаботятся. Но если начнешь портить вещи, точно окажешься в чьем-нибудь черном списке, гарантирую.

Так что мы понемногу разбирали камеру Армандо. Осматривали его вещи и складывали кучками в центре камеры, чтобы ничего не пропустить. Когда мы убедились, что все чисто, Энджело доложился Рею.

— Ладно, дайте им знать, что Армандо можно заводить в камеру и переходить к следующему заключенному. Мне придется отойти ненадолго, в блоке Е проблемы, кто бы мог подумать, — Рей помахал нам, направляясь к лестнице. — Зовите, если понадоблюсь.

— Я дам им знать, что все готово к возвращению Армандо, — сказал я.

Энджело кивнул, вышел из камеры и прислонялся к стене, сняв перчатки и потирая лицо. Он выглядел так, будто у него был долгий день, и он отчаянно нуждался в передышке, и поэтому я не стал сообщать другой команде по рации.

Я услышал шум еще до того, как свернул за угол в главный коридор, где держали Армандо. Повышенные голоса разносились по воздуху.

— Ты бл*дский кусок дерьма. Богом клянусь, если однажды я доберусь до тебя, мелкий мудак, то шею тебе сверну.

— Остынь, Армандо. Ты не хочешь этого делать.

— Нет, хочу, бл*ть. Этому засранцу слишком многое сходит с рук, и меня уже тошнит от этого. Если никто не хочет с ним разобраться, тогда я сам это сделаю.

Последовала пауза. По воздуху разнесли шепотки, но они были слишком тихими, чтобы различить слова. Я прибавил шагу и свернул за угол. Клетка находилась прямо в центре коридора. Голый Армандо стоял лицом к лицу с наглым и высокомерным Эзрой, который ухмылялся во все тридцать два. Даже мне хотелось ему врезать. Их разделяли считанные сантиметры, и я не сомневался, что если бы Армандо не находился в запертой клетке, он бы сдержал слово.

Эзра держал руку на груди своего коллеги, сдерживая того и приглушенно говоря что-то Армандо. Коллеге, казалось, было неловко. Он держал в одной руке комбинезон Армандо, в другой — его обувь.

Армандо обнажил зубы в агрессивной гримасе, сверля взглядом Эзру.

— Что здесь происходит? — завопил я.

Отвлекающий фактор в лице меня нарушил напряженную атмосферу между ними, и все рвануло. Армандо бросился всем телом на стену клетки, умудрившись наметить смачный харчок через крохотные дырочки прямиком в лицо Эзры. Эзра схватил баллончик спрея со своего пояса и брызнул Армандо в лицо.

Я побежал.

Другой офицер схватил Эзру и оттащил назад, выкрикивая возражения.

Армандо заорал и грохнулся на колени, схватившись за лицо.

— Я вызову бл*дский КНЭР (прим. команда надзирателей экстренного реагирования), и они с тобой разберутся, — взревел Эзра. — Как тебе такое понравится, Армандо?

Эзра содрал рацию с плеча как раз в тот момент, когда я добрался до него. Я помог второму надзирателю удержать его и встал прямо перед ним.

— В чем, бл*ть, твоя проблема? Что ты творишь?

— Отвали от меня, новичок, — плевок Армандо стекал по щеке Эзры, и он чуть ли не светился от злости. Жгучие следы перцового спрея витали в воздухе, и у меня защипало глаза. Я вошел как раз в остаточное облако. Я не мог представить, что чувствовал Армандо.

— Почему ты его донимаешь? Просто чтоб побыть мудаком? Покичиться своей властью?

— Он угрожал мне. Тебя тут не было, так что отъе*ись.

— Да? А он угрожал тебе до или после того, как ты начал его провоцировать? — не дожидаясь ответа от Эзры, я переключил внимание на молчаливого надзирателя, удерживавшего руки Эзры за его спиной.

Мужчина не ответил словами — может, потому что для своих коллег Эзра представлял бОльшую угрозу, чем для заключенных — но он кивнул, подтверждая мои подозрения.

— Давай ты прогуляешься, остынешь и вернешься, когда приведешь мысли в порядок? — сказал я Эзре.

— Давай ты не будешь лезть не в свое дело? Этот тип угрожал мне, и я имею полное право вызвать КНЭР, чтобы о нем позаботились.

КНЭР представлял собой команду надзирателей экстренного реагирования из пяти человек. Их вызывали в случае тюремного бунта, выведения из камеры, массовых обысков, если заключенный не слушался, а также в случае нападения заключенного на охранника. Они приходили в полном защитном снаряжении, и их возглавлял командующий офицер.

— КНЭР не понадобится, если ты сдашь назад. Вы двое не ладите, и мы позаботимся об этом без тебя, — я показал на его коллегу, все еще не зная его имени. — Армандо? — позвал я хрипящего и скулящего мужчину позади меня.

— Что? — рявкнул он, едва сдерживая злость.

— Как ты относишься к тому, что Эзра уйдет, а я и...

— Филипп.

— Филипп позаботимся о твоей транспортировке обратно в камеру? Там все чисто.

— Избавьтесь от этого мудака, потому что если я до него доберусь...

— Не бросайся угрозами, приятель. Знаю, он тебя взбесил, но такими темпами ты навлечешь на себя большие проблемы. Сейчас я на твоей стороне и предлагаю тебе принять это.

— Я об этом доложу, — сказал Эзра едким, полным ярости тоном.

— Ага, я тоже, и Филипп тоже не в восторге от твоего поведения, так что не сомневаюсь, что от него тоже будет отчет.

Филипп ничего не сказал, но продолжал наблюдать, не отпуская руки Эзры. Я видел в его глазах отвращение и не нуждался в словесном подтверждении его взглядов.

— А теперь ты сам уйдешь и возьмешь перерыв, или мне надо вызвать Рея из блока Е? Обещаю тебе, он будет не в восторге.

Эзра вырвался из хватки Филиппа и выпрямился, пытаясь запугать меня, но я вторил его угрожающей позе и не отводил взгляда, пока он не развернулся и не унесся прочь.

— Бл*дский уе*ан, — проворчал Армандо.

Как только Эзра скрылся за ближайшими дверьми-решетками, я посмотрел на Армандо. Его кожа сделалась ярко-красной от раздражения, и он постоянно тер глаза. Я сомневался, что к этому моменту он хоть что-то мог видеть. Получить перцовым спреем в лицо — это просто ужасно.

— Его одежда осмотрена? — спросил я у Филиппа.

— Да, — он собрал вещи с места, где выронил их в ходе перепалки. — Эзра не позволял мне вернуть их.

Кто бы мог подумать.

— Мочу на анализ взяли?

— Да, его можно переводить.

— Ты готов к трансферу, Армандо.

— Да я ослеп, бл*ть. Проклятье, это дерьмо жжется.

— Не сомневаюсь. Вставай. Филипп отдаст тебе одежду. Как окажешься в камере, промой все большим количеством воды. В следующий раз не ведись и держи рот на замке. Он хотел сделать это и ждал, когда ты дашь ему повод.

Армандо щурился, глядя меня и снова скаля зубы.

— Да, но он...

— Никаких но. Знаю, он вел себя как мудак, но ты угрожал надзирателю. За это тебя могут наказать, и ты это знаешь. Я напишу честный отчет, и может, Рей проигнорирует твою роль в этом и разберется с Эзрой, но это не от меня зависит.

Армандо уступил и поднялся на ноги, используя стену клетки как опору. Филипп через люк вернул Армандо одежду, и мы подождали, пока он оденется. Он без проблем позволил надеть оковы на его руки и ноги, и пока мы с Филиппом вели его обратно к камере, он повернул голову и изучал меня щурящимися, налившимися кровью глазами.

— А ты ничего, Миллер. Вот бы все были такие, как ты.

Как только Армандо вернулся в камеру, Энджело вскинул бровь и понизил голос.

— Что случилось, бл*ть? За что в него брызнули спреем?

— Это Эзра, и он ушел на перерыв, если у него есть голова на плечах. Кто следующий?

Энджело показал на камеру Десмонда, виновника, чье поведение и внешность спровоцировали всю эту ситуацию. Дуг вернулся, и это хорошо, поскольку у нас опять оказалось на одного человека меньше. К сожалению, это означало, что больше никто не получит перерыв.

— Дай мне пять секунд. Я свяжусь с Реем по рации и сообщу о случившемся. На его месте я бы отпустил Эзру домой. Он сейчас слишком взвинчен, и его смена почти закончилась.

Рей был вовсе не в восторге и сообщил, что разберется в ситуации.

Остальной обыск прошел нормально, если не считать пакетика кокаина в камере Десмонда. Всегда поражало, как заключенные умудрялись доставать подобные вещи с такими строгими мерами безопасности. Десмонд получил наказание в виде понижения на 2 уровень на 90 дней. Его вещи конфисковали по протоколу и зафиксировали все в отчете.

Последний обыск был в Б21, у Бишопа. Все время я избегал зрительного контакта и придерживался профессионального поведения. Я не раз чувствовал на себе жар этих ониксовых глаз. Он не разговаривал и не спорил. Он как всегда был покладистым и сговорчивым.

Рей увел меня с этажа, чтобы написать отчет о ситуации с Эзрой, и только после одиннадцати часов я сменил Энджело. К тому времени мне казалось, будто я уже отработал полную смену. Я провел личный пересчет, поскольку я заступал на этаж. Большинство парней спало, не считая Армандо, который сидел на кровати, согнувшись пополам и прижимая пальцы к глазам, и Бишопа, который опять читал.

— Ты там в порядке, Армандо? — спросил я, помедлив у его окна при следующем обходе.

— Бл*дские глаза все еще горят.

— Ты их промыл?

— Да, я их промыл, — рявкнул он. — За идиота меня держишь?

— Просто спрашиваю.

Его злость не утихла, так что я оставил его в покое, не желая нарываться на злость заключенного.

Ночь выдалась тихой, и я порадовался этому. После пересчета в два часа ночи я поднимался обратно по стальной лестнице, сверившись с Джином, и тут услышал мягкий баритон Бишопа. Я замер и слушал. Его голос нес в себе больше благодаря тихому тону.

Слова были неразборчивыми, так что я приблизился к камере и прижал ухо к двери так, чтобы не было видно в окошко. Душераздирающие эмоции в его словах омыли меня.

— «И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой...»

— «Обольстительной Аннабель-Ли», — прошептал я.

Я закрыл глаза, тут же узнав стихотворение. Я одними губами повторял все следующие строчки, всем сердцем чувствуя печальные слова Эдгара Аллана По. И еще печальнее было слышать это от мужчины в камере.

Когда Бишоп умолк, я бездумно заговорил, повысив голос ровно настолько, чтобы он услышал.

— «Аннабель Ли», Эдгар Аллан По. Он в числе моих любимых, — я оттолкнулся от стены и встал так, чтобы меня было видно в окно. Бишоп наблюдал. — В старших классах нам поручили сделать независимый исследовательский проект по известному автору. Мне пришлось написать пять тысяч слов о нем и его работе. Это было мое первое знакомство с Эдгаром Алланом По. И больше я с ним уже не расставался. В его стихотворениях и историях есть нечто западающее в душу. Я не мог начитаться им. Заглатывал одно произведение за другим. Заучивал и запоминал. «Падение дома Ашеров», «Бочонок амонтильядо», «Ворон», «Черный кот». Все.

Бишоп закрыл маленькую книжку на коленях и помахал ею, показывая мне, затем положил обратно.

— Брал ее уже раз сто. Знаю наизусть.

— Тебе нравится читать, — это было утверждение, основанное на наблюдениях, а не вопрос.

— Тут больше и нечем заниматься. Легче сбежать в написанный мир, чем думать о будущем, которого у меня больше нет. Не у всех этих парней есть такая роскошь. Они не очень хорошо читают и не могут дисциплинировать себя, чтобы научиться.

— Но не ты.

— Нет. Не я. Бабуля научила меня читать еще в детстве. У нас было мало денег, и она говорила, что чтобы потеряться в книге, деньги не нужны. Библиотека...

— Была вратами в приключения, выходящие за пределы самого безумного воображения.

Бишоп склонил голову, и его лоб изумленно нахмурился.

— Моя мама говорила мне то же самое, — ответил я. — В детстве библиотека была мне вторым домом. Познакомила с возможностью сбежать от мира. Дала место, куда можно пойти, если реальность оказывалась слишком сложной.

— От чего тебе надо было сбегать, босс?

Я закусил щеку изнутри и глянул на ряд других камер. Я ни за что не собирался делиться тем, как в детстве запутался и пугался собственной ориентации, не знал, как я могу (и могу ли) вписаться в ряды других мальчиков моего возраста, когда мы так отличались.

Все было тихо посреди ночи. И пусть я не был готов ответить на его вопрос, я пока не хотел уходить.

— У тебя есть любимые? — спросил я вместо этого. — Вообще книги, не только у По. Любимые книги?

Бишоп приподнялся и сел на краю маленькой кровати, опустив ноги на пол. Он взял ту книгу, что читал, и посмотрел на обложку. Она явно видала лучшие дни.

— В основном мне нравятся старые произведения. Не то чтобы у нас был большой выбор. В здешней тюремной библиотеке около тысячи книг. Я их все читал по несколько раз. Не уверен, что у меня есть любимая. Все зависит от настроения. Несколько лет назад у меня была фаза Чарльза Диккенса. Тут доступны четыре произведения. «История двух городов», «Большие надежды», «Оливер Твист» и «Рождественская песнь в прозе». Я каждое читал по шесть раз. Пока не выучил каждое слово.

Он помедлил, погладив большим пальцем потрепанный сборник произведений По, после чего посмотрел мне в глаза.

— Иногда мне нравятся приключения в духе Марка Твена; в другие периоды я жажду более темных вещей вроде По, — он потряс книгой и положил ее обратно, затем пожал плечами.

— Я люблю Диккенса и заставлял маму читать мне «Приключения Гекльберри Финна» еще задолго до того, как сам научился читать. Отличный выбор.

На лице Бишопа загорелась искра интереса, и слегка приподнявшиеся уголки губ изогнулись в улыбке. Боже, я хотел увидеть эту улыбку... которая сама по себе была загадкой, которую я еще не готов был изучать.

— Что еще тебе нравится, босс?

Я прислонился к стальной двери, оставаясь в пределах видимости, и задумался. Я редко встречал того, кто хотел говорить со мной о книгах. Большинство моих друзей закатывало глаза от мысли, что иногда вечерами я предпочитал читать, а не ходить по клубам.

— Я помню, как в подростковом возрасте читал «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Когда мама узнала, то довольно сильно разозлилась. Она посчитала, что четырнадцатилетнему ребенку такое нельзя. Мне было все равно. Это заставило меня искать другие книги, которые она могла посчитать неприличными. Боже, я так много считал, что и сложно все упомнить.

— Старые книги. Расскажи мне про них.

Я пошарил в воспоминаниях.

— Ну не знаю. Я читал много Бронте, «Граф Монте-Кристо» Дюма был хорош, «Приключения Гулливера» Свифта, «Робинзон Крузо»...

— Дефо. Это я читал. Здесь есть.

— А Джорджа Оруэлла ты читал?

Бишоп покачал головой.

— Серьезно? «1984»? Слышал о ней?

— Не могу сказать, что слышал.

— Как жаль. Она сейчас — моя любимая. У меня бывают такие периоды, когда я раз за разом перечитываю какую-то книгу для успокоения. Особенно в стрессе. На протяжении последнего года это «1984». Отличная. Заставляет тебя думать.

— Это как я и Диккенс.

— Да, наверное.

— Почему ты испытываешь стресс?

Так небрежно заданный вопрос вбил в меня немного здравого смысла. Почему я общаюсь с заключенным на личные темы? Я выпрямился, потер шею сзади, снова окинул взглядом коридор, внезапно занервничав, будто за моим мечтательным разговором с Бишопом следили. Нет ничего плохого в том, чтобы поболтать с заключенным, но чувства, которые Бишоп будил во мне, выбивали меня из колеи.

Здесь никого не было. Не то чтобы я ожидал кого-то увидеть. Джин был внизу, занимался своими делами, а все мои подопечные давно видели девятый сон.

Вместо ответа я проверил время. Делать пересчет еще рано, и никаких других обязанностей у меня не было.

— Ты не обязан отвечать, босс. Не мое дело. Я не должен был спрашивать. Я так давно не говорил с кем-то, кто обращался бы со мной уважительно. Не то чтобы я заслуживаю уважения, пожалуй. Все же я здесь, и тому подобное.

Желание сбежать испарилось, и внутри зародилось раздражение. Я с ним не соглашался. Вспомнив, как Эзра обращался с Бишопом, я гадал, сколько раз за пятнадцать лет он сталкивался со схожим обращением. Сколько раз он был выше этого и стискивал зубы, сдерживая ответ?

Да, эти мужчины были худшими преступниками, но их всех судили и наказали за их преступления. Если они доживали последние дни за толстыми стальными дверьми, это не означало, что они больше не заслуживали уважения. Даже их казнь будет проводиться с уважением, когда придет их время.

Поскольку я уже был на полпути к безумию, когда дело касалось Бишопа, я остался на месте и снова комфортно прислонился к двери его камеры.

— Так откуда ты родом? Изначально.

Бишоп посмотрел на меня со своего места на краю кровати, словно вопрос удивил его не меньше, чем мое решение остаться и задать его. Он встал и подошел к другой стороне стального барьера, прислонившись к нему в такой же позе.

— Севернее Остина. Округ Уильямсон. Маленький город под названием Джорджтаун. Слышал о таком?

Я покачал головой.

— Я недавно переехал в штат, всего месяц назад. Я знаю Остин, но не то, что вокруг. Это далековато отсюда, да?

— Примерно три с половиной часа в дороге, плюс-минус.

— Оттуда твоя бабушка приезжает навестить тебя?

Бишоп помедлил, поджав губы так, что они побелели. Похоже, он, как и я, не хотел делиться личным.

— Да. Мой брат, Джален, возит ее каждую неделю.

— Он не заходит внутрь для визита?

— Нет, — то, как отрывисто он произнес это слово, предостерегло меня не задавать дальнейших вопросов.

— Она знает, что ты рисуешь?

Взгляд Бишопа скользну к портрету над кроватью.

— Да. Поэтому она приносит мне фотографии. Чтобы я мог запомнить и привнести в эту комнату немного жизни.

— Что на фотографиях?

— Дом. Места, в которые мы раньше ходили. Наш старый район. Ее сад. Иногда дом. Любое, что покажется ей важным на этой неделе. Она везде берет с собой камеру и накануне визита ко мне распечатывает снимки. В последнее время многое повторяется. Ее разум уже не тот, что прежде, и она забывает, что уже фотографировала новый дом культуры или уже три визита подряд показывала мне свой умирающий куст роз. Неважно. Она делает это с тех пор, как меня посадили. Говорит, что делает это для меня, но думаю, для нее это тоже способ справиться.

— Ты воссоздаешь эти снимки на стенах?

— Да. Некоторые из них. Более абстрактно, чтобы все вместить, но смысл в этом. Это дарит мне ощущение дома.

В его тоне звучали тоскливые нотки, и мое сердце сжалось. Его взгляд бродил по множеству угольных рисунков, мысли дрейфовали где-то далеко. Я не стал рушить момент и воспользовался этим шансом понаблюдать за ним. Его подбородок покрывала густая черная щетина, и я знал, что скоро этих ребят поведут к парикмахеру. В настоящее время в 12 корпусе не разрешались бороды. Дурацкие вечно меняющиеся правила.

Когда Бишоп поднял руки и потер старый шрам, рассекавший ладонь, я нахмурился. Я хорошо знал его тело. Я много раз видел его голым и, виновен по всем пунктам, запомнил его. Он был бесспорно привлекательным, и та тайная часть меня, неспособная игнорировать красивого мужчину, подмечала каждый изгиб, угол и отметину на коже.

У него было два шрама. Оба померкли и сделались почти невидимыми. Один на руке, второй на ладони. Мои собственные шрамы екнули в знак сочувствия, и мне захотелось потрогать их и вспомнить, что их вызвало.

— Что случилось? — спросил я, не сумев отвести взгляд от побледневшего шрама.

Бишоп замер. Его огромное тело напряглось, но он не ответил на мой вопрос.

Что-то не давало мне покоя, пока мы оба смотрели на его ладонь с отметиной. Словно маяк, который я не мог рассмотреть, словно идея, которую я не мог переварить... я щурился и дергал эту ниточку в своей голове, пытаясь вытащить на поверхность. Что бы ни маячило на окраинах моих воспоминаний, это было слишком туманным и искаженным.

Треск рации заставил мое сердце подскочить к горлу.

— Ищем 26903. Не хватает пересчета отсека Б, секции Б, ряд 1 и 2. Доложитесь, пожалуйста.

Я отпрянул назад, глянув на часы. Сколько времени прошло? Неужели уже так поздно? Я завозился с рацией и нажал на кнопку.

— Принято. Дайте секундочку. Почти закончил.

Взгляд Бишопа не отрывался от меня, наши глаза встретились. Задержались. Между нами что-то пронеслось, но у меня не было времени изучать или анализировать. Больше ничего не было сказано. Вмешательство вырвало нас из этого маленького дружелюбного пузыря, и я готов был напинать себе за то, что так затерялся в разговоре и забыл про свои обязанности.

Я пронесся по коридору, проверяя каждое окошко. Никто не пошевелился в то время, пока я говорил с Бишопом. Ряд был тихим и сонным. Скоро доставят завтрак, и мир внутри 12 корпуса снова оживет.

Мне казалось, будто в последний час я перенесся на иную грань существования. Там не было стальных дверей, замков и цепей, решеток или заборов с колючей проволокой. Были лишь мы двое и глубинное ощущение в груди, которое я не готов был признавать.

Спеша закончить пересчет, я знал, что никакая чистка не прогонит Бишопа из моего организма. За последний час он глубоко пустил корни. Дальше можно было двигаться только вперед и надеяться, что я избрал верный путь.

Глава 8

Вернувшись домой утром, я бухнулся на диван и уткнулся лицом в ладони, снова и снова прокручивая весь разговор с Бишопом. Каждая деталь застряла в моей голове вместе со всеми реакциями и интонациями его голоса. А также с крохотными намеками на эмоции на его лице, особенно когда он обсуждал свои любимые книги и говорил о своей бабушке.

У меня имелась сотня вопросов и столько же отговорок, чтобы их не озвучивать. Я впервые за свою карьеру привязался к заключенному и не знал, то ли быть в ужасе, то ли просто поддаться этому.

И еще эти запретные извивающиеся лозы чувств, растущие в моей груди. Я изо всех сил старался не смотреть на них в упор, потому что...

Мой телефон завибрировал на журнальном столике.

Вслепую потянувшись к нему, я поднял его над лицом и открыл сообщение. Моя кровь похолодела, когда я увидел, что это от Трэвиса, моего бывшего. От парня, с которым я расстался больше года назад, но он все никак не мог смириться, что между нами все кончено.

Трэвис: Ты переехал в Техас? Какого хрена? Почему я только что услышал об этом? Когда ты уехал? Почему не позвонил?

Телефон завибрировал в моих руках прежде, чем я успел переварить наплыв вопросов и решить, как ответить.

Трэвис: ОТСЕК СМЕРТНИКОВ? Тебя жизнь ничему не учит? С ума сошел?

Я отбросил телефон в сторону и услышал, как он свалился на пол, соскользнув с другого края столика. Стиснув переносицу, я постарался выровнять свое дыхание и отбросить тревоги прошлой жизни. Мои давно зажившие травмы заныли от вторжения Трэвиса в мой день. Видимо, и тысячи миль недостаточно.

Я стиснул свой бок, впиваясь пальцами в плоть над шрамом аж до спазма, и старый укол боли пульсировал в ритме моего сердцебиения. Я не мазохист, но время от времени нуждался в напоминании, зачем я сбежал.

Я скатился с дивана и пошел в спальню, чтобы переодеться в одежду для пробежки. Я мысленно слышал проповедующие предостережения Трэвиса о безопасности и статусе открытого гея в правоохранительной системе. Его постоянные мольбы найти другую работу, чтобы он мог спать спокойно, примкнули к общему хору.

Я больше не желал это слышать. Мы снова и снова обсуждали это столько раз, что меня уже тошнило. Я отказывался жить в пузыре уединения просто потому, что был геем.

Мне потребовалось пять миль размеренного бега, чтобы стереть тот голос из мыслей. Пять миль топота по тротуару, чтобы почувствовать себя хоть наполовину человеком. Добравшись домой, я вымотался и весь вспотел. Выходить на пробежку в полуденную техасскую жару было ужасной идеей.

На кухне я жадно напился воды и вытер лоб, после чего направился наверх в душ. Я долго стоял под ледяной водой, затем натянул боксеры и бухнулся в кровать.

Темные жалюзи блокировали большую часть солнечного света, так что я включил прикроватную лампу, нашарил книгу, оставленную на тумбочке и устроил ее на своей груди. Увидев заголовок, потрескавшуюся обложку и потрепанные страницы, я сразу вспомнил Бишопа и наш разговор о литературе.

«В здешней тюремной библиотеке около тысячи книг. Я их все читал по несколько раз».

Пятнадцать лет в отсеке смертников, почти двадцать лет за решетками. Что там еще делать? Тысячи книг надолго не хватит. Казалось, будто это много, но для человека вроде Бишопа это крошки. Едва ли достаточно, чтобы поддерживать его мозг активным. Безрассудное раздражение нарастало во мне, когда я думал об его жизни в заточении и суровых ограничениях.

«Он преступник. Убийца», — шептал мой мозг.

Но я в это больше не верил.

Пока я листал потрепанную копию своей нынешней любимой книги, в моей голове начала зарождаться идея. Не давая себе шанса усомниться или передумать, я поставил будильник на телефоне, чтобы не проспать слишком долго. Затем я выключил свет и пинком отбросил одеяло в конец кровати. Было слишком жарко, чтобы накрываться.

***

В моем маленьком городе не хватало букинистических магазинов. Я поискал в интернете и нашел несколько поблизости, но для этого надо было поехать в соседние маленькие города. В итоге я оказался в небольшом магазине под названием «Некогда Рассказанные Истории».

Умирающий вентилятор под потолком стонал и вращался с трудом, вообще не разгоняя спертый запах в магазине, состоявшем из одного помещения. Полки доходили до самого потолка, запах плесневелых книг густо витал в воздухе.

Я протискивался по проходам, перешагивал стопки книг, которые, похоже, лежали нетронутыми с начала времен, покрывшись паутиной и толстым слоем пыли. Пожилая женщина с седыми волосами и очками обслуживала древнюю кассу в передней части помещения. Вывеска на двери предупреждала покупателей, что тут принимают только наличные.

В рядах книг не существовало никакого порядка или логики. Нон-фикшн смешивался с художественной литературой, научная фантастика стояла рядом с книгами по самопомощи, кулинарные книги делили пространство на полках с пособиями, посвященными ремонту дома своими руками. И так далее. У меня имелась своя четкая система организации полок, и от такого хаоса мурашки шли по коже.

К счастью, в запасе было время бродить и выбирать покупки.

Через час я вышел оттуда с пакетиком книг в руках и улыбкой на лице. Ничто так не избавляло от стресса, как пребывание в окружении книг. Я никогда не мог уйти с пустыми руками.

Дома я разложил свои покупки на журнальном столике. Там было три для меня и пять для Бишопа. Я отказывался думать о приличности того, что собирался сделать. В своих поисках я нашел для него «1984» Джорджа Оруэлла, «Лавку древностей» и «Дэвида Копперфильда» Чарльза Диккенса, «О мышах и людях» Джона Стейнбека и «По ком звонит колокол» Эрнеста Хэмингуэя. Я не был уверен, читал ли он последние две книги, но поскольку это классика, решил рискнуть.

Я написал короткую записку на бумажке и приклеил ее изнутри к обложке «1984». Там говорилось: «Когда дочитаешь эту, надо будет обсудить». Я не стал подписывать свое имя и завернул все пять книг в коричневую бумагу. Спереди я написал адрес тюрьмы в соответствии с инструкциями, найденными в интернете, добавил идентификационный номер Бишопа и отсека в 12 корпусе, чтобы посылка попала к нужному заключенному. Я не потрудился указывать обратный адрес, чтобы ее не отследили до меня. Я знал, что посылку вскроют и тщательно осмотрят перед доставкой, так что анонимность меня устраивала.

***

Как только я прошел через двери-решетки и оказался в отсеке Б, в воздухе царило какое-то зловещее бремя, рябь напряжения. Не обычные ощущения, которые я испытывал при входе в 12 корпус, а нечто иное. Атмосфера изменилась, и я не знал, чем это вызвано. Брифинг несколько минут назад ничего не поднимал, так что я насторожился и колебался, когда встретился с Эзрой, чтобы сменить его на посту.

Даже он был более сдержанным, чем обычно. Может, Рей вынес ему предупреждение за его поведение вчера. Он заслуживал увольнения, но не я тут главный, и я знал, что только нехватка персонала спасает его ситуацию.

Когда я поднялся на второй уровень, он встретился со мной взглядом и подошел ближе. Черты его лица кривились в извечной ухмылке.

— Все то же самое дерьмо, Миллер. Не о чем докладывать, кроме того, что окружной судья приговорил нашего парнишку в девятнадцатой. Его перевели в А.

Я вздрогнул и пробежался взглядом по ряду камер. В девятнадцатой? Быстро покопавшись в памяти, я сообразил, что это камера Джеффа.

— Подожди, что случилось?

— Парнишка в девятнадцатой. Его поджарят. Конец. После обеда перевели в камеру смертника.

— Джеффери подписали ордер на казнь? Это ты хочешь сказать?

— Ты по-английски не понимаешь, что ли?

Я сжал кулаки и сделал вдох, чтобы не реагировать на оскорбительное поведение Эзры.

— Джеффери перевели в камеру смертника? Поясни это для меня.

— Да, — Эзра говорил медленно и проговаривал каждое слово, будто у меня проблемы со слухом или с мозгами. — Болтуна из девятнадцатой наконец-то заткнут навсегда.

— Ты засранец, ты это знаешь?

— Иди нах*й. Эти парни и подошвы моей не стоят. Они сами сделали свой выбор. Если хочешь знать мое мнение, их надо было поджарить сразу, как только судья признал их виновными.

— Иди домой, Эзра.

— С радостью.

Он протолкнулся мимо меня, пихнув в плечо, и с топотом спустился по стальной лестнице в конце коридора. Я закрыл глаза и наполнил легкие кислородом раз, другой, третий, затем вновь поднял веки и сосредоточился на своей работе.

Джеффери назначили дату казни. Джеффери перевели в отсек А, где смертники ждали казни. Его дни сочтены.

Моя голова мутилась и шла кругом от этой информации, но я прошел в конец ряда и машинально провел подсчет. У окошка Бишопа я встретился с темными глазами, смотревшими поверх книги. Сбившись с шагу, я задержался на минутку, затем кивнул в знак приветствия и ушел.

Джин встретился со мной внизу лестницы, сегодня серьезный и без улыбки.

— Слышал?

— Ага. Когда такое дерьмо случается, в воздухе всегда витает странная атмосфера, — объяснил Джин. — Иногда эти парни так долго живут здесь, что мы забываем о следующем шаге.

— Ты когда-нибудь работал в самом отсеке смертников?

— Несколько раз. Рей обычно просит добровольцев, но я сомневаюсь, что сейчас нам хватает персонала для такой роскоши. Сегодня выписали пятнадцать ордеров на казнь. Все ребята из других отсеков, кроме Джеффа. Не удивляйся, если на следующей неделе тебя поставят работать туда.

— Спасибо за предупреждение. Я еще не видел расписание.

— Рей сказал, что все будет готово перед его уходом. Проверь на обеде.

— Проверю.

Мы разошлись в разные стороны, и я без особого энтузиазма поднялся на верхний уровень. На мою грудь давило не столько сочувствие к Джеффери, сколько сама хрупкость жизни и то, как нас внезапно ткнули в это носом. Напоминание о том, что у всех у нас есть срок годности. Завтрашний день никому не гарантирован. Большинство этих ребят умрет от руки закона из-за решений, которые они приняли в прошлом, но я запросто мог попасть под машину и скончаться раньше их всех. Неожиданность смерти применялась ко всем нам.

Я задрожал и выбросил эти мрачные мысли из головы.

Из каждой камеры доносился тихий шум. Бормотание радио, шуршание, разговоры с самими собой... это было настолько нормальным в одиночных камерах, что уже не привлекало внимания. Сквозь размеренный шум я легко различил голос Бишопа. Он снова читал вслух. Я замедлил шаг, проходя мимо его двери, и прислушался.

Сегодня это была не лирическая поэзия, а строки из знакомой книги, которую я пока не мог припомнить. Я улыбнулся, наслаждаясь тем, как он изменял тон голоса, вкладывая эмоции в чтение.

Наступил отбой. Я проводил каждый почасовой пересчет и боролся с желанием задержаться у камеры Бишопа и послушать, как он читает. Я не раз говорил себе, что случившееся накануне могло привести к серьезным проблемам для меня. Нельзя допускать, чтобы такое повторилось.

К часу ночи большая часть заключенных в моем ряду спала, и установленное мною же правило испарилось.

Я держался вне поля зрения.

Нас как будто связывала невидимая нить. Когда нас окружила ночь, атмосфера изменилась, и я уже не помнил, почему так непреклонно решил держаться на расстоянии. Глубинное желание овладело моим телом, и я хотел узнать о нем больше.

Это была «Одиссея» Гомера. Вот что он читал. Мне понадобилось целых пять минут прислоняться к стене возле камеры, чтобы узнать историю. Я читал ее несколько раз много лет назад, так что книга казалась одновременно и знакомой, и нет. Эмоции, которые он вкладывал в каждое предложение, вызывали у меня желание перечитать это произведение.

— Тебе не надо прятаться от меня, босс. Я знаю, что ты там.

Я повернулся, плечом оттолкнувшись от стены и встав перед окошком, и улыбнулся, глядя в его камеру.

— Я наслаждался живой версией аудиокниги. Давно такого не слышал. Ты хорошо читаешь вслух. Мне это не удается. В школе я как можно сильнее наклонялся к парте, чтобы учитель меня не вызвал.

Бишоп закрыл книгу и встретился со мной у двери, говоря тихо.

— Это не так уж плохо. Иногда одиночество накатывает на меня. А чтение вслух помогает почувствовать себя не таким одиноким.

— Понимаю. Я не говорю, будто знаю, каково это, но понимаю, как это может помочь, — сегодня его внимание словно обладало гравитационной тягой. Оно привлекало меня, очаровывало, и на мгновение мы разделили мирное, безмолвное приветствие встретившихся взглядов и робких улыбок. — Ты сегодня поспал? Вчера я всю ночь не давал тебе заснуть.

Он пожал плечами и посмотрел на раму окна, водя пальцем по приподнятому краю стальной рамы.

— У меня нет никаких дел, кроме пятнадцати минут в душе и двух часов в досуговой комнате. Остальную часть дня я смотрю на эти четыре стены. Я сплю, когда устал, читаю, если не устал, рисую, если мне нужно заняться чем-то другим.

— Ты сегодня взял новые книги?

— Нее, нам разрешают обменивать их только раз в неделю. Сейчас у меня четыре.

Я кивнул и облизал губы, желая сказать что-нибудь, зацепиться за какую-нибудь тему для разговора. Если еще недавно мне не хотелось подходить к его камере, то теперь не желал уходить.

— Как прошел твой день сегодня, босс?

Испытав облегчение от того, что он сам дал мне повод задержаться на несколько минут, я почесал шею сзади и задумался.

— Ну, мои дни и ночи поменялись местами. Я пошел домой и пробежал примерно пять миль, чтобы вымотать себя. Не рекомендую тренироваться в техасскую жару, это точно. На несколько часов отрубился, сделал кое-какие дела, приготовил поесть и приехал на работу. Я веду скучную жизнь. Мало что рассказывать, — как только эти слова слетели с моих губ, я захотел забрать их обратно. Кто я такой, чтобы жаловаться на скучную или обыденную жизнь?

— Я точно скучаю по ощущению солнца на лице, — мое чувство вины сделалось еще сильнее. — Это окошко иногда дает мне проблески, но это не то же самое.

Пятисантиметровая прорезь в стене ничего ему не давала.

Как и досуговые камеры под открытым небом. Пусть формально они находились вне здания, это не означало, что заключенным доводилось насладиться травой и солнцем. Это были стальные клетки со сплошными крышками, размещенные на бетонном блоке, встроенном в часть 12 корпуса. Со всех сторон их окружала тюрьма, дававшая лишь тень. Даже там солнце было недосягаемым.

— Прости. Это заявление было бестактным.

— Даже не смей. Я сам спросил. Я больше не могу вести такую жизнь, но это не означает, что я не могу насладиться тем, что испытывают другие люди. Поэтому бабуля приносит мне те фотографии.

Я не ответил. Не знал, что сказать.

— Расскажи мне про свой ужин. Что в меню сегодня вечером? — он облизнул губы просто при мысли о хорошей еде. Не подумав, я проследил за его языком, восхищаясь блестящим следом, который тот оставил после себя. Мои внутренности заворочались.

Бишоп повернул голову, посмотрев на меня, и я резко отвел взгляд, пока меня не засекли с красноречивым выражением на лице.

— Курица. Эм... Курица на гриле, рис и брокколи на пару, — я прикусил губу, чтобы не добавить в конце «ничего особенного».

На лице Бишопа появилась тоскливая улыбка, и я задержал дыхание при виде ее.

— Я помню, что летом мой дедушка много чего жарил на гриле. Запах ни с чем не сравнится. Шипение мяса, когда его соки капали в огонь. Он научил меня правильно жарить стейк.

— Средняя прожарка?

— Не, почти полная.

Я покачал головой, и мы оба усмехнулись.

— Мне нравится, когда в середине идеальное количество розового мяса.

— Джален, мой брат, тоже такое любит. Или любил. Пожалуй, я больше не знаю. Я раньше дразнил его тем, что он наполовину вампир, потому что ему нравится, когда из мяса еще течет кровь. Он с плачем бежал к бабуле, и потом у меня были проблемы.

— У вас небольшая разница в возрасте?

Бишоп помедлил, и как раз когда я подумал, что он больше не будет говорить о брате, он пожал плечами.

— Он на шесть лет младше меня. Достаточно, чтобы быть мелким засранцем, когда мы были маленькими.

— Вы хорошо ладили?

В темных глазах Бишопа промелькнула тень, и его подбородок опустился вместе с хмурой гримасой.

— Этот паренек боготворил землю, по которой я ходил, но я никогда не обращал на него внимания, — Бишоп покачал головой и раздраженно выдохнул. — Черт, я все еще помню вкус этого мяса прямо с гриля. Ничто с этим не сравнится. Возможно, по такой еде я скучаю больше всего. Ну, и еще по чикагской пицце с пепперони и грибами из Pizza Hut. Бабуля заказывала ее в последний день каждого месяца, когда получала пенсию. Это единственный день месяца, когда мы с Джаленом точно ладили.

— Она угрожала не заказывать пиццу, если вы ссорились?

— О да, черт возьми, и это случалось не раз, пока мы не поняли, что она серьезно.

Это был странный разговор, и я не знал, как это переварить. Не то чтобы существовало будущее, где я мог пообещать Бишопу, что он снова попробует все это. Выражение сожаления к его ситуации казалось банальным. Шанс того, что Бишоп вновь попробует мясо на гриле или пиццу из Pizza Hut, были близки к нулю.

Даже если его приговор приведут в исполнение в Хантсвилле, последний прием пищи был вовсе не таким, как в фильме. Заключенные не могли заказать что угодно и получить это на серебряном блюде перед казнью. Последний прием пищи регулировался и ограничивался тесным бюджетом и узким меню шеф-повара.

Угрюмость просочилась и запятнала воздух между нами. Бишоп прочистил горло и показал на мои наручные часы.

— Тебе лучше не забывать про пересчет, босс. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.

— Точно, — я посмотрел на время, и до отчета оставалось пять минут. Не зная, как попрощаться (да и нужно ли это), я неловко помахал Бишопу, улыбнулся и побрел в конец ряда.

После этого я не вернулся. Колеблясь из-за правильного и неправильного в наших разговорах, я следующие несколько часов бродил и думал. Какое-то время спустя я оказался возле пустой камеры Джеффери, и нервная дрожь сотрясала мое нутро. Однажды и Бишопа могла настичь такая судьба. Он сидел в этом отсеке уже пятнадцать лет. Скоро ли придет его черед? Скоро ли я приду на работу и обнаружу, что его перевели в камеру для ожидания казни?

Через две камеры от меня раздался низкий ровный голос, скользнувший по моему позвоночнику и обвивший, словно теплое объятие в холодный день.

— Вытаскивай себя из этих мыслей, босс. Здесь нет ни одного, кто не заслуживал бы той судьбы, которую получил. Тебе лучше не жалеть никого из нас.

— Даже тебя? Ты заслуживаешь ту судьбу, которую получил?

Мое нутро сжалось, и я держался напряженно, отчаянно желая услышать, как он ответит отказом.

— Ты читал статьи про меня. Ты знаешь, за что меня посадили. Сам-то как думаешь?

Я подошел к его окну, рассердившись из-за уклончивого ответа. Он находился по другую сторону, возвышаясь надо мной на несколько дюймов, так что я поднял подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Я не об этом спросил. Да, я читал те статьи. Да, я знаю, за что тебя посадили, но ошиблись ли они? Ты совершил эти преступления? Ты хладнокровно убил беспомощную женщину и ее беззащитного ребенка? Это так?

В темных глубинах его глаз бушевало столько эмоций. Ярость, боль, стыд, вина, но превыше всего печаль. Глубинная волна печали, которую я даже не мог осмыслить. Почему, черт возьми?

Мы стояли, словно бросая друг другу вызов через стальную дверь, и ни один из нас не сдавал назад.

— Скажи мне, — прошептал я. — Ты их убил?

Бишоп слегка сдулся; его взгляд скользнул прочь и обратно ко мне. Печаль словно заставила его лицо обвиснуть.

— Неважно, делал я это или нет. Пятнадцать лет назад присяжные посчитали меня виновным. Вот и все. Я апеллировал до посинения, но впустую. В прошлом месяце они отказали выслушать мою новую петицию. Лишь вопрос времени, когда я последую за Джеффом. Когда они решают перестать слушать твои апелляции, это конец. Ты понимаешь? Моя судьба решена. Мой жизненный путь предопределен. Конец ближе с каждым днем. Правда уже не имеет значения. Я примирюсь с большим начальником наверху, когда настанет мой день, — он повесил голову, его плечи сгорбились. — Ты уж извини, босс. Я больше не хочу говорить.

Он повернулся спиной и побрел к кровати. Поражение заставляло его волочить ноги.

— Бишоп?

Он помедлил, но не повернулся.

— Мне это важно. Может, твой жизненный путь предопределен. Может, уже ничего не изменить, но это не означает, что твоя правда ничего не стоит.

Время на минуту замерло. Мне хотелось отпереть его камеру, заставить его повернуться и посмотреть на меня. Я хотел обхватить его лицо и умолять его излить свою раненую душу к моим ногам, но я не мог так поступить. Если Бишоп хотел унести правду в могилу, он так и сделает, а я ничего не смогу предпринять.

Я собирался уйти, но тут его голос донесся до моих ушей так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать.

— Я их не убивал. Я опоздал. Я всегда опаздывал. Аянна была... — он подавился следующим словом, покачал головой, затем поднял ладонь со шрамом, отрешенно массируя его. — Я любил ее, но это не было... если бы я только мог...

Он повернулся, его щеки побледнели, глаза сделались загнанными. Он видел не меня, а ужасную сцену из прошлого.

— Я не мог быть тем, в ком она нуждалась. Я хотел. Я пытался. Я не мог любить ее так, как она любила меня. Она ушла и... Я пытался ее защитить. Их обоих, — он покачал головой, и его взгляд заметался по маленькой камере. — Я не убивал их, но заслуживаю этого наказания, потому что мне надо было что-то сказать. Мне надо было сделать больше. Я знал, что у них проблемы. Я просто... — он снова умолк.

Внутренняя дрожь заставляла его тело трястись, а зубы — стучать. Он пытался казаться сильным, но терпел неудачу.

Мое сердце сжалось, и я не мог переварить волну эмоций, бушевавших во мне. Но я хотел дотронуться до него, утешить, обнять и сказать, что все будет хорошо.

Я сошел с ума? Возможно.

Наверняка.

Если бы Бишоп знал, что вызывает во мне такие чувства, он бы больше никогда не заговорил со мной.

Я поднял руку к окну и прижал ладонь к армированному стеклу. Это был маленький жест единения. Я предлагал быть рядом и встать на его сторону.

— Я верю тебе, — прошептал я.

Бишоп долго изучал меня, возможно, препарируя мою искренность... или бросая вызов.

Не сказав больше ни слова, он повернулся к своей кровати и лег лицом к стене.

Глава 9

Расписание на следующую неделю появилось только следующим утром, когда моя смена завершилась. Я ввел сменяющего меня надзирателя в курс дела касаемо ночи и сбежал в комнату для персонала как раз тогда, когда Рей выходил оттуда.

— Новое расписание опубликовано, если ты его искал.

— Спасибо.

Его ботинки скрипнули по полу, когда он развернулся и завладел моим вниманием.

— О, и я беру пару недель отпуска, пока лето не кончилось. Я составлю расписание на месяц вперед, поскольку за вами будет присматривать начальник тюрьмы. Просто хотел предупредить, что со следующей среды меня не будет.

— Ладно. Звучит здорово. Повеселись, куда бы ты ни собирался.

— Обязательно. Повезу жену и ребенка в горы, разобьем там лагерь. Уже не терпится ненадолго убраться отсюда.

— Ты это заслужил. Постарайся не думать о нас в свое отсутствие.

— О, я точно не буду.

Мы оба усмехнулись, и Рей пошел дальше, а я зашел в комнату для персонала.

Несколько парней из ночной смены находились у их шкафчиков, совершали медленные и методичные действия. Узнаваемая заторможенность в конце смены после долгих часов на этаже. Я схватил свой рюкзак из шкафчика, повесил на плечо, затем с лязгом захлопнул дверцу и повесил замочек. Перед тем как выбежать за дверь и направиться домой, я открыл следующее расписание на ближайшем компьютере и поискал свою фамилию. Отсек А. Джин оказался прав, на следующей неделе я буду работать с теми, кто ожидал казни. Это обещало быть запоминающимся опытом.

Я закрыл программу и направился к двери, раздумывая, что чувствую по этому поводу. Знание, что эти ребята буквально в шаге от смерти, делало работу в том отсеке более устрашающей. Я снова увижу Джеффа... в последний раз. Будет ли он называть меня белым мальчиком? Будет ли он дразниться, как свойственно его натуре? Или он утратил те повадки, что заставляли его подшучивать над надзирателями? У меня складывалось впечатление, что на следующей неделе он будет другим человеком. Которого я уже не узнаю.

Солнце уже встало и поджаривало город к тому времени, когда я добрался домой. Пот собрался под моей униформой, и я немедленно направился к холодильнику и прохладному пиву. Этим утром было слишком жарко для пробежки, несмотря на мои блуждающие мысли и тяжелую голову.

Я бухнулся на диван и закинул ноги повыше, снова и снова прокручивая в голове слова Бишопа.

«Я их не убивал. Я опоздал. Я всегда опаздывал».

Что это означало? Он был там, когда кто-то убил его бывшую девушку и ее ребенка? Он пришел позже? Но его нашли всего в крови, с оружием в руке. Как? Почему?

Я поставил ноутбук на колени и открыл дюжины и дюжины статей, которые читал ранее. Я старательно изучал их, рассматривая и перекручивая события так, чтобы увидеть все под другим углом, найти невиновность Бишопа и понять, как его могли по ошибке принять за убийцу. Все это не имело смысла. Его вина казалась такой очевидной, но репортеры и их мнение явно рисовали его в негативном свете. Где же правда во всем этом кровавом безобразии?

Я знал, что он невиновен. Я верил ему, каким бы идиотом это меня ни делало, но что такого случилось в тот день, чтобы он оказался в эпицентре столь ужасного места убийства? Что такого было в преступлении, что у присяжных не осталось сомнений? И почему он провел пятнадцать лет в камере смертника, если он невиновен?

Я говорил себе, что услышать его признание будет достаточно. Я буду знать правду и смогу двинуться дальше. Знание утихомирит то назойливое гадание, которое снова и снова тянуло меня к гиганту с мягкой манерой говорить.

Но в этом случае правда меня не освободила.

Я хотел... нет, я нуждался во всей истории. Какова правда Бишопа? Почему невиновный мужчина ожидал казни? Почему его адвокат не подавал апелляции?

Злость бурлила в моем нутре, пока я обдумывал ужасную вероятность, что Бишоп полжизни провел за решеткой безо всякой на то причины. Он умрет, как и Джефф, и довольно скоро, если апелляционные суды перестали к нему прислушиваться.

На меня накатила волна тошноты, так что я допил пиво и взял новую бутылку. Вся эта реальность вызывала у меня ощущение дурноты. То, что небольшой процент осужденных были невиновными, являлся общепризнанным фактом. Предостаточно людей умирало от рук нашей правоохранительной системы прежде, чем их успевали реабилитировать.

Попадал ли Бишоп в эту статистику? Умрет ли он так же, как другие невиновные до него?

Я оттолкнул ноутбук и откинулся на диван, сжимая бутылку пива и прокручивая все эти мысли в голове. Почему я так остро реагировал на этого мужчину и его историю? Почему я не мог просто забить и делать свою работу?

Я провел ладонью по лицу и застонал, все еще не в силах посмотреть в лицо правде, которую похоронил глубоко внутри. Правде, которая заставляла мое сердце биться чуточку чаще в присутствии Бишопа. Правде, которая так сильно текла по моим венам, когда он разговаривал тем низким баритоном или одаривал меня намеком на улыбку.

Я в полной заднице.

***

Тем вечером я прибыл на работу и машинально выполнял свои обязанности. Проводил пересчет как положено, докладывался, сверялся с Джином и не забыл отключить свет в установленное время отбоя. Я старался не задерживаться у камеры Бишопа, пока не убедился, что остальные мужчины поблизости спали. У меня было так много вопросов, но я хотел обеспечить некую приватность, когда буду их задавать.

Тем вечером в воздухе витала некая беспокойная энергия. Мужчины дольше бодрствовали, возились и ходили по своим камерам, словно пытаясь сжечь избыток энергии, накопленный за день. В полдвенадцатого ночи у Рикки в Б17 случился какой-то маниакальный эпизод, когда он орал и выкрикивал оскорбления в бетонную стену его камеры. Он несколько раз ударил кулаком по стальной двери, и я предупредил его, требуя успокоиться. К полуночи он унялся, ругаясь себе под нос, но все же утихомирившись.

Хуан в Б15 торчал у окна своей камеры и следил за мной; омертвевший взгляд его глаз нервировал. Всякий раз, когда я приближался к его краю коридора, он шевелил пальцами в окне, чтобы привлечь мое внимание, а потом бормотал на испанском что-то монотонное и в то же время угрожающее.

Учитывая всеобщее поведение, я даже гадал, не полнолуние ли сегодня.

К часу ночи все стало тише. Хуан прекратил попытки напугать меня и вернулся на кровать. Рикки вымотал себя своей истерикой и заснул, а Десмонд сгорбился над блокнотом и строчил бредовые истории, которые, по словам Хавьера, невозможно было читать.

Не все спали, но я не мог больше сдерживаться. Гора вопросов к Бишопу съедала меня изнутри после нашего вчерашнего разговора. Приближался мой ежечасный пересчет. После него я собирался узнать, готов ли этот мужчина поделиться своим прошлым.

Начав с дальнего конца ряда, я заглядывал в каждую камеру и стучал по окнам тех, кто спал так крепко, что нельзя было увидеть движение. Они привыкли к постоянным помехам и махали руками во сне, когда я стучал.

Бишоп не спал и лежал на постели с книгой. Когда я заглянул в его камеру, он встретился со мной взглядом, но сразу же опустил подбородок.

Направившись к лестнице, я встретился с Джином, и мы пятнадцать минут поболтали о всякой ерунде. Ночные смены были скучными, и мы оба радовались маленькой передышке каждый час.

— Я несколько раз работал в самом блоке смертников. Это тяжело. Когда идешь вечером домой, голова как будто в раздрае. Постарайся не принимать это близко к сердцу.

— Работу надо оставлять на работе.

— Вот именно. Не забывай, эти парни заслуживают того, что получили. Они все убийцы. Когда видишь их каждый день, слушаешь их разговоры и истории, это вызывает сочувствие, но это лишь иллюзия. Там, в настоящем мире, они животные. Безжалостные. Они заслуживают казни.

Насчет смертной казни существовало много мнений. Джин явно поддерживал эту меру наказания, и я уважал его взгляды. Не знаю, каких взглядов придерживался я сам, и мне не нравилось вступать в дебаты насчет правильного и неправильного, так что я держал рот на замке.

Когда Джин ушел на свои ряды, а я оказался обратно на втором уровне, тихий... и все же знакомый... звук разнесся по воздуху. Тяжелое дыхание. Сдавленное хрипение. Легко узнаваемый звук ладони, быстро движущейся по набухшей плоти. Я не в первый раз слышал, как мужчины дрочат в камерах.

В тюрьме не существовало приватности. Потребности возникали, и эти мужчины их удовлетворяли. Благопристойность давно вылетела в окно.

Но то, из какой камеры доносились эти звуки, заставило меня сбиться с шага. Я знал, что звуки доносятся из Б21.

Вся слюна в моем рту пересохла, сердце заколотилось сильнее, кровь зашумела и запульсировала в ушах. Я зажмурился и потянулся к стене для опоры, пытаясь похоронить прилив желания, овладевший моим организмом, когда я узнал этот сдавленный голос. Я не знал, что со мной не так.

Было ли это просто физическое влечение? Бишоп был привлекательным мужчиной, и мне надо было быть мертвым или слепым, чтобы не заметить. После расставания с Трэвисом прошло много времени, и после него был лишь один парень, который продержался со мной аж две недели. Не то чтобы я искал перепих на одну ночь или снова активно встречался, особенно после инцидента в Ай-Макс.

И работа — тюрьма — вовсе не то место, где я готов был столкнуться с сексуальной неудовлетворенностью.

Я стиснул переносицу и сказал себе спуститься обратно по лестнице, найти Джина и поболтать еще немножко. Проигнорировать тяжелые частые вздохи из камеры Бишопа.

Мое тело отказывалось слушать. Мои ноги сами чуточку двинулись вперед, пока я не оказался перед его дверью. Достаточно далеко, чтобы не быть увиденным, но все же достаточно близко, чтобы украдкой заглянуть в окошко.

Движение.

На кровати.

Подавив расцветающее желание, я шагнул ближе, подкрадываясь как ребенок к банке с печеньем посреди ночи. Отчаянно желая заветный приз. Желая грешно взглянуть одним глазком и сохранить этот образ в памяти.

Одеяло двигалось вместе с кулаком, пока он дрочил себе тайком. Одно колено он поднял, но оно лениво упало в сторону, придавая ему уязвимую позу, провоцировавшую мое воображение. Длинная протяженность его темного горла была выставлена напоказ, кадык смотрел в потолок. Я видел, как губы Бишопа приоткрылись, и еще больше немых стонов донеслось до моих ушей.

Его рука ускорилась.

Моя спина вспотела. Я шагнул ближе, мое дыхание сделалось таким же хаотичным, внутри все дрожало.

Я сжал в кулаке ткань брюк, подавляя желание дотронуться до себя и чувствуя бугор возбуждения в боксерах.

Затем это случилось. Спина Бишопа выгнулась над кроватью, рука замерла под одеялом, все огромное тело задрожало. Беззвучный крик удовольствия прокатился по воздуху. Он не издал ни звука, но я все слышал. В моем воображении он кричал мое имя, пока его семя жарко изливалось между нашими телами. Его низкий баритон проникал в мою душу, просачивался по моим венам. Я зажмурился, когда мой член запульсировал словно в ответ.

Я в заднице. В абсолютной и беспросветной заднице.

Спеша взять себя в руки и зная, что надо уйти, я открыл глаза и замер как вкопанный, когда темные ониксовые глаза уставились на меня. Мое сердце сжалось. Правда была написана на моем лице — да и разве могло быть иначе? Мои щеки покраснели от чувства вины, я отпрянул на шаг, не зная, что делать. Я попался. Только Бог знает, какие выводы Бишоп сделает из этой ситуации.

Это ощущалось как повторение ситуации в Ай-Максе, и мой старый шрам чесался и пульсировал. Если Бишоп узнает, что я гей, если он хоть на секунду подумает, что я смотрел, как он дрочит, и наслаждался этим, то я труп. Неважно, сколько бы мер безопасности ни окружало этих заключенных, они найдут способ. Сломанный нос, подбитые глаза и проткнутые почки будут наименьшей из моих проблем.

Мои мысли и эмоции перемешались как в блендере, и я спешно ушел, не зная, что в меня вселилось.

Может, это страх или чувство вины, но я готов был поклясться, что пронизывающий взгляд Бишопа проследил за мной.

Оглядываясь назад, мне надо было придумать остроумную реплику или комментарий, повести себя так, будто в этом нет ничего страшного, или изобразить отвращение. Это позволило бы мне не выглядеть виноватым или возбужденным. Но я запаниковал и испортил возможность.

А так у меня оставалось двадцать минут до очередного пересчета, и я знал, что мне опять придется оказаться у камеры Бишопа. Я надеялся, что оргазм меня усыпит.

Через небольшой промежуток времени я уже не мог ждать дольше, потому что надо было делать пересчет. Я приблизился к камере Бишопа с липкими ладонями и пересохшим ртом. Я заглянул в его окно и обнаружил, что его кровать пустует. Нахмурившись, я просканировал камеру и едва не выпрыгнул из собственной шкуры, когда он как призрак появился у стены возле двери, где он стоял вне поля зрения.

Я отшатнулся, но его хриплый голос пригвоздил мои ноги к полу.

— Стой.

Наши взгляды встретились, и я не мог прочесть его стоические черты. Он был сердитым? Смертоносным? Понимающим? Пожалуйста, пусть он будет понимающим. Пожалуйста, пусть он не поймет правду по этой маленькой ошибке.

Мой бок ныл, и я стиснул зубы, чтобы не схватиться за него и не помассировать старую рану.

— Иди сюда.

По мне пронесся холодок, и я сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Это было глупо. Он за решеткой. Между нами стальной барьер. «Уйди, — говорил я себе. — Доложи о пересчете и дорабатывай свою смену».

— Мне надо доложиться, — промямлил я так, будто он заслуживал объяснения. Будто это оправдывало мое грохочущее сердце.

Прежде чем я сумел развернуться и сбежать, он заговорил снова:

— Мне надо кое-что сказать тебе, и ты совершенно точно не захочешь, чтобы я повышал голос, и услышали другие. Это не займет много времени, а потом можешь убежать и сообщать о своем пересчете. Прячься от меня, если тебе так хочется.

Я сглотнул ком в горле и расправил плечи, шагнув вперед и надеясь, что воздух вокруг меня не пропах страхом. Столько лет работы в системе, и я никогда не боялся мужчин за решеткой. Мой несчастливый инцидент в Ай-Максе сказался на мне сильнее, чем я был готов признать. Трэвис с удовольствием ткнул бы меня носом в это, так?

У окошка Бишопа я замер и ждал, плавая в этих бассейнах многогранных черных бриллиантов, пока он изучал каждый дюйм моего лица. Не будь я так выбит из колеи, я бы цеплялся за их красоту. А так мне сложно было не отвернуться.

Бишоп понизил голос до шепота ровно настолько, чтобы было слышно через стальную дверь, и прислонился лбом к узкому окошку. Он смотрел на меня как огромная пантера, готовая к броску. Одни лишь его габариты и аура обездвиживали меня.

— Ты никому не обязан объяснять, что тебе нравится и не нравится. Ты понимаешь? От меня они этого не услышат. Я тебе обещаю. Если ты хоть на минуту подумал, будто я не знаю, что ты все время стоял там, ты ошибаешься, босс, — он помедлил, удерживая меня в тисках одними лишь словами. — Я костьми тебя чувствую всякий раз, когда ты рядом. Я знал. Я всегда знаю.

Я пошевелил губами, пытаясь выманить слова на поверхность, но ничего не пришло. В свете моей нерешительности Бишоп поднял ладонь и прижал ее к стеклу. Я инстинктивно сделал то же самое. Ладонь к ладони, за минусом семисантиметрового стекла.

— Мне жаль, — это единственное, что мне пришло в голову.

Уголок его губ дернулся.

— А мне нет.

Он согнул пальцы на стекле. То же движение он сделал тогда со своей бабушкой — будто он пытался сжать мою ладонь.

— Знаешь, раньше никто, кроме бабули, мне не верил. Даже Джален. Никто. Когда ты паршивый черный парень без родителей и с отсидкой в прошлом за причинение проблем, они считают тебя виновным еще до того, как ты попытаешься оправдаться. У меня не было шансов. Но ты...

— Я верю, что ты этого не делал.

Его глаза потеплели, взгляд задержался на мне. Мы разделили напряженный момент, влекомые друг к другу, и нить между нами тянула нас все ближе.

Какого хера происходит? Водоворот слов, мыслей и чувств затягивал меня. Я услышал его вчерашние фразы в новом свете. «Я не мог любить ее так, как она любила меня». Что это означало? Я искажал его слова и слышал то, что хотел слышать, или Бишоп пытался мне что-то сказать? Он знал, что я стоял рядом, пока он дрочил. Он позволил мне смотреть и...

— Энсон.

Мое имя на его губах, произнесенное этим низким баритоном с легкой техасской тягучестью, прогнало весь шторм прочь. В моей голове воцарилась тишина, и я наблюдал за ним. Ждал.

— Я же тебе говорил, — прошептал он, снова сгибая пальцы поверх моих и словно пожирая меня темным взглядом. — Тебе не нужно меня бояться. Я серьезно.

Я бездумно опустил лоб к стеклу, прижимаясь к нему, и закрыл глаза. Мы вместе дышали. Тишина между нами ощущалась как одеяло, скрывавшее нас от реальности и мира.

Я мог бы простоять бы так остаток ночи, но Бишоп, у которого было больше здравомыслия, чем у меня, заговорил.

— Тебе лучше доложить о пересчете, пока они не начали тебя искать.

— Ага, — я оттолкнулся от двери и выпрямился, глянув по ряду в обе стороны.

Когда я снова встретился взглядом с Бишопом, между нами что-то изменилось. Это было едва уловимым, но все же присутствовало. Уголок его губ приподнялся в улыбке, и он подмигнул перед тем, как вернуться в постель.

Да, я в заднице.

Каким-то образом я оказался заворожен прекрасным темным ангелом в камере смертника.

***

На той неделе нам больше не довелось поговорить. Следующая ночь превратилась в хаос. Парень в ряду Джина пытался повеситься на импровизированной веревке из простыни, пока никто не видел. Нам пришлось вызвать команду КНЭРа для вмешательства внутри камеры. Стычка была ожесточенной и нелицеприятной. Оказавшись внутри, мы поняли, что парень обдолбался до невозможности. Потребовалось применить перцовый спрей, и из-за этого нам тут же пришлось провести обыск во всем отсеке А/Б. Обыскали каждую камеру. Каждому заключенному пришлось пописать в баночку. Снова. Это затянулось на всю ночь, и Рею пришлось приехать почти сразу после полуночи, поскольку мы с Джином не могли справиться в одиночку, а в обязанности КНЭРа это не входило.

Из-за того, что вся эта суматоха затянулась на все утро, в итоге я отработал две смены подряд, и моя последняя ночная смена была отменена.

До работы в блоке смертников мне предстояло несколько выходных, и это означало, что в ближайшем будущем я не увижу Бишопа и не получу ответов на свои нескончаемые вопросы.

Из-за всего увиденного и узнанного за последние дни мне не сиделось на месте, и я был сбит с толку. Я сомневался во всем, что он сказал, и гадал, не переношу ли свои чувства, не искажаю ли его слова в то, что мне самому хотелось услышать.

Он был геем? Сочувствовал гей-сообществу? Поддерживал его? Он был натуралом? Бисексуалом?

И важно ли это?

Он все равно был неприкасаемым.

Никакое количество тоски и мечтаний это не изменит. Если допустить хоть легкую фантазию о свободе, это лишь ранит меня в конце.

Утром в понедельник я заехал на парковку одновременно с Хавьером. Он подождал у своего Доджа Рам, улыбаясь из-за солнцезащитных очков, пока я брал рюкзак с заднего сиденья джипа.

— Энсон, дружище. Как прошли твои ночные смены?

— Да как два пальца об асфальт. Не спрашивай меня, это же ты работал в Е. Спасибо еще раз, между прочим.

— Это я должен тебя благодарить. Это мне надо было поменяться.

— Верно, но мы оба знаем, что от этой сделки выиграл я.

Мы побрели к будке охраны и провели удостоверениями по считывателю, помахали Талли и прошли через ворота.

— Я слышал, Джеффи получил ордер, — Хавьер покачал головой. — Мы все знали, что это случится. Даже он сам.

— Я сегодня его увижу. Не уверен, что говорить мужчине, которого через несколько недель казнят.

Брови Хавьера взлетели вверх.

— Рей поставил тебя в блок смертников?

— Ага.

— А он сначала спросил?

— Неа. Просто увидел в расписании.

Хавьер присвистнул.

— Должно быть, людей совсем не хватает. Он всегда сначала берет добровольцев. Это дерьмо непростое. Сложнее лишь то, когда тебя ставят на трансфер в Хантсвилль, к месту казни.

— Давай будем надеяться, что мне такое не достанется. Есть советы?

— Конечно. Первое — слушай. Вот в этот момент по ним ударяет реальность. Этим парням хочется излить душу. Тебе не надо высказывать мнение или соглашаться с тем, что слетает с их языка. Просто слушай. Дай им выговориться.

Хавьер придержал для меня дверь, когда мы оказались у входа. Мы провели своими карточками, чтобы пройти через двери с ограниченным доступом и направились в зону для персонала.

— Будь готов к ужасным историям, друг мой. В этот момент большинство из этих парней честно рассказывает свое прошлое. Я могу пересчитать по пальцам одной руки тех парней, кто подавал апелляции после подписания ордера на казнь.

— И сколько их?

Он сделал ноль из большого и указательного пальцев.

— Ноль. Такое случалось прежде, но ни разу за те десять лет, что я здесь работаю.

— Похоже, не самое удачное место для смены на этой неделе.

— Не буду врать, я рад, что не угодил туда вместо тебя.

— А тебя куда поставили?

— На сопровождение с Энджело.

Я почти мечтал, чтобы у Хавьера было другое мнение о блоке смертников, потому что я бы сразу предложил поменяться. Это могло не предоставить возможности поговорить наедине с Бишопом, но я хотя бы увидел его на сопровождении.

После утреннего брифинга мы с Хавьером разошлись, договорившись попить пива на выходных.

В блоке смертников было в два раза больше персонала. Вдвое больше глаз, присматривающих за заключенными, означало меньше шансов, что они наделают глупостей. Эти ребята были близки к концу и предпочитали сами распрощаться с жизнью вместо того, чтобы оставлять это правосудию. К сожалению, такая роскошь не дозволялась, и нам приходилось следить, чтобы такого не произошло.

В блоке смертников жизнь заключенного обрастала новыми ограничениями, почти как на третьем уровне. Они не получали ничего дополнительного, им разрешалось минимум времени в душе, нельзя совершать покупки и выходить в досуговые камеры. Отныне и до самого конца существовали лишь четыре стены. Пересчет проводился каждые 15 минут вместо одного раза в час.

Поскольку обязанности по трансферам сокращались, и нас было так много на этаже, я понимал, что имел в виду Хавьер, когда сказал, что я буду слушать признания и истории. Пока священник тюрьмы Полански был занят с другими заключенными, некоторые мужчины обращались к нам, нуждаясь в разговоре. Другие неподвижно сидели в углах камер, погрузившись в мысли. Я мог лишь воображать, о чем они думали.

Джеффери был из их числа.

Я остановился у его окошка и осмотрел уязвимый силуэт мужчины, свернувшегося клубком и уткнувшегося лицом в поднятые колени. Я вовсе не желал слушать ужасные истории, но меня тянуло помочь этим мужчинам перед смертью перейти от страха к принятию.

— Эй, Джеффи. Хочешь поговорить?

На мгновение мне показалось, что он не ответит, но потом он пробормотал что-то в свои колени. Как бы звук ни разносился и ни отражался от бетонных стен, я едва не пропустил эти слова.

— Я же говорил не называть меня Джеффи, белый мальчик.

Я усмехнулся.

— Да, да. Готов поспорить, твоя мама в детстве называла тебя Джеффи.

— Нет.

Я видел, что уговоры его открыться будут походить на попытки выдрать зуб, но куда мне спешить?

— В Б без тебя было ужасно тихо.

— Лучше привыкай к этому.

Его упрямое молчание заставило меня пошаркать ногами.

— Брось, Джефф. Я протягиваю тебе руку. Знаю, что не могу вытащить тебя отсюда, но я готов послушать, и это уже больше, чем половина ребят по эту сторону решеток готова сделать. Поверь мне.

Снова молчание.

Я вздохнул, и мои плечи опустились.

— Ладно. Эту неделю я работаю здесь. Если передумаешь, окрикни меня.

Наступил четверг, четвертый день моей смены в блоке смертников, и только тогда Джефф сломался. Это должно было случиться. Парни в камерах вокруг него ломались, плакали, кричали, вопили, умоляли и просили, но он ничего такого не делал.

В четверг днем, когда я вернулся с обеденного перерыва, он ждал у окошка. Его глаза практически превратились в темные синяки, белки налились кровью. Готов поспорить, он мало спал с тех пор, как его перевели сюда.

— Миллер? — его голос надломился, но привлек мое внимание, когда я проходил мимо его камеры.

Я помедлил и подошел ближе.

— Как у тебя дела, Джефф?

— Почему ты так хорошо обращаешься со всеми нами? Я не понимаю. Ты разве не осознаешь, кто мы? Что мы сделали?

— Я знаю. Я не дурак.

— Так почему?

— Это не моя работа — осуждать вас или наказывать. Я здесь, чтобы обеспечить безопасность людей внутри тюрьмы и за ее пределами. Вот и все.

— Чувак, я застрелил пять человек в банке. В упор. В голову, — он сложил пальцы пистолетом и прицелился в меня через окно. Затем он нажал на курок и изобразил звук выстрела. На его лице не отразилось эмоций. — Вот так просто. Смотрел, как их мозги разлетаются по стене за ними. И знаешь, что?

Я напряг мышцы и удерживал твердый зрительный контакт, пусть мои внутренности и бушевали.

— Что?

— Я ничего не почувствовал, — он покачал головой и слегка усмехнулся. — Ничего, бл*ть.

— Почему ты это сделал?

— Я был взбешен. Мне отказали в кредите, и впереди ждало банкротство. Всем было плевать на меня и на то, что я увязал в долгах. Я всегда был чужаком. Работа была отстойная, босс — бл*дский мудак. Надо было и его застрелить, — от этой мысли Джефф улыбнулся, и эта зловещая садистская ухмылка выглядела еще хуже из-за усталого выражения в его глазах.

— Ты сожалеешь о своих действиях?

Джефф вынырнул из фантазии и окинул меня взглядом снисходительного любопытства.

— Мое раскаяние поможет тебе крепче спать по ночам, белый мальчик?

— Мне плевать, раскаешься ты или нет. Это был просто вопрос. Не я через несколько недель лягу на стальной стол, зная, что это конец. Это твои грехи, а не мои. В конце дня я ухожу домой. У меня есть свобода.

Он не ожидал, что я дам ему отпор, и тем самым я заслужил некое извращенное восхищение. Я не был уверен, что хочу этого.

— А ты ничего, Миллер. Я не боюсь умереть. Я знаю, что поступил неправильно, и тот факт, что я сижу здесь ночь за ночью и не ощущаю никакого сожаления, говорит мне о том, что меня не надо выпускать на свободу. Я та страшилка-бабайка. Обществу не нравятся парни вроде меня.

— У тебя много осознанности.

— У меня было много времени на раздумья. Я знаю, кто я. Я знаю, что я. Этот бл*дский мир с его моралью и правилами — это идиотизм. У меня нет времени на это дерьмо. Пусть все они сосут мой член.

— У тебя была возможность поговорить со священником?

— Нее, я не верю в Бога. Мне не надо, чтобы он молился за меня и бормотал все то дерьмо про спасение моей души. Нахер это дерьмо. Нет у меня души, а если есть, то она черная как полночь. Мне хочется, чтобы они побыстрее покончили с этим. Все это ожидание как заноза в заднице.

Я гадал, изменятся ли его взгляды относительно Бога. Давным-давно мой дед рассказывал мне истории про войну. Затем он рассказывал о своем отце и о том, как тот сражался в Первой Мировой Войне. Он говорил, что в траншее под бомбежкой нет атеистов. Каждый человек молится перед смертью. Каждый. Казалось справедливым, что когда на кону стоит твоя жизнь, всегда зарождается та неуверенность. Тот вопрос, а что если? Может, Джефф передумает, когда через несколько недель ляжет на холодный металлический стол, но я подозревал, что об этом узнает только он сам.

— Они правда заметили мое отсутствие в Б?

— Конечно. Эти парни не отличаются от тебя, Джефф. Это напомнило о реальности. В тот день всеобщее настроение изменилось. Не было никого, кто бы это не почувствовал.

Джефф прислонился спиной к двери камеры и тоскливо посмотрел на свою маленькую комнатушку.

— Хочешь поговорить, Джефф?

— Ага. Хочешь послушать?

— Конечно.

Так что мы болтали несколько часов. Мне приходилось прерываться, чтобы выполнить свои обязанности, но я возвращался к его камере и слушал, пока Джефф рассказывал о своем проблемном детстве, разрушенной семье, образовании и многочисленных провальных попытках завести друзей. Он много говорил об изоляции (той, которую он сотворил своими руками) и конечном падении, которое привело его в камеру смертника.

Будучи подростком, он узнавал в себе некоторое ощущение отстраненности, нехватку эмоциональной связи с миром и людьми вокруг. Неспособность сочувствовать, ощущение превосходства. Дети в школе называли его хладнокровным. Он не мог сохранить работу или держать язык за зубами. Но Джефф не был дураком и заметил свои социопатические тенденции задолго до того, как совершил серьезные преступления.

— Это было неизбежно, — говорил он мне. — Любопытствующая часть меня хотела заставить других людей страдать чисто для удовольствия и контроля. Чтобы купаться во власти, которую я имел над такими незначительными, низшими существами. Люди такие тупые, бл*ть, что просто чудо, как они выживают. Мне хотелось по приколу смотреть, как они умирают, понимаешь? Просто потому что я мог так сделать. Наблюдать, как они дрожат от страха, потому что наконец-то поняли, что я превыше них и могу прикончить их, не моргнув и глазом.

Хавьер был прав. Работать в блоке смертников было тяжело и напряженно. Я не раз думал о Бишопе, и меня тошнило при мысли, что его время истечет, и он однажды займет место Джеффа.

В конце смены того дня, когда Джеффери излил свою историю, я открыл новое расписание, которое Рей выложил перед тем, как уйти в отпуск.

За месяц у меня не было ни одной недели в ряду Бишопа, и ни одной смены по сопровождению. Это меня беспокоило.

Я пощелкал ручкой, найденной на столе, изучал график смен и думал. Тяга увидеть Бишопа была сильнее здравого смысла. Должен же быть способ. Хавьер один раз поменялся со мной сменами, может, и другие согласятся.

Ночные смены были обычно самыми нелюбимыми (после блока Е), и это идеальная возможность поговорить и узнать о нем больше. Мои смены не были тяжелыми. Если удастся поменяться неделями с теми, кто работал ночные смены в ряду Бишопа, то это даст мне время узнать его историю.

Я быстро окинул взглядом комнату для персонала и увидел Дуга, одного из парней, поставленных в ночную смену в блоке Бишопа через неделю.

— Эй, Дуг, приятель. Есть минутка?

Он вышел из туалета в спортивной одежде, и на шее болтались наушники. Я так понимаю, он собрался в спортзал.

— Да. Что такое?

— Не хочешь тут поменяться со мной неделей? — я показал на экран, показывая на его неделю ночных смен.

— Ты хочешь мои ночные? Серьезно?

— Да. Если ты не прочь поработать в В и Г.

— О да, черт возьми. Я ненавижу ночи. Я согласен на эту сделку.

— Спасибо. Я благодарен.

— Да нет проблем.

Пока он не ушел, я показал на фамилию Мэйсона.

— У тебя случайно нет номера Мэйсона, чтоб я мог связаться с ним?

Дуг похлопал по карманам спортивных штанов и нашел телефон.

— Да, вот, — он потыкал в экран и показал мне, чтобы я мог списать цифры.

Если договорюсь на пару недель, то об остальных позабочусь потом.

— Спасибо, приятель.

Глава 10

— Когда ты приедешь домой, чтобы навестить меня?

— Мам, сейчас лето, и я совсем недавно работаю здесь. Мне еще долго не причитается отпуск, и я последний, кому дадут выходной в то время года, когда всем хочется смотаться куда-нибудь на недельку.

Заглушив двигатель джипа, я окинул взглядом широкую парковку возле Полански. Даже после захода солнца жара была удушающей.

Мама вздохнула.

— Знаю. Я скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю.

Мы пропустили наш субботний созвон, потому что я провел тот день у Хавьера дома, помогая его девушке построить сад камней. Мелани была милой... и настойчивой, постоянно спрашивая, не хочу ли я сходить на двойное свидание с ее коллегой-медбратом.

Я тактично отказал и корчился под ее пристальным вниманием к бескрайнему веселью Хавьера.

— Трэвис звонил мне.

Мое внимание вернулось в настоящее.

— И ты сказала, что я переехал в Техас, чтобы работать в отсеке смертников, да? Мам, мне хотелось бы, чтобы ты перестала рассказывать ему о моей жизни.

— Он беспокоится о твоей безопасности. Как и я.

— С моей безопасностью все в порядке, и он мой бывший. Пожалуйста, перестань с ним дружить.

— Прости, — пауза. — Ты кого-нибудь встретил?

Она не имела в виду друзей или коллег, и я это понимал.

— Нет. Никого такого. Все еще обустраиваюсь. Я и не ищу в данный момент, — это ложь, потому что, закрывая глаза, я всякий раз видел 195 см великолепной темной кожи и лукавый намек на улыбку. — Мам, мне пора, а то я опоздаю на планерку.

— Ладно. Поговорим вновь в субботу?

— Да. Рассчитывай на это. На сей раз у меня нет планов.

— Люблю тебя, милый.

— И я тебя люблю, мам.

Предвкушая очередную встречу с Бишопом, я схватил рюкзак с заднего сиденья и направился внутрь.

На часах было ровно десять, когда я добрался до своей секции отсека Б и выслушал доклад от сменного надзирателя. В эту ночь я работал с парнем по имени Деррик, который недавно перевелся из тюрьмы общего режима. Он был крепким афроамериканским парнем ростом примерно 182 см, и с его молодыми блестящими глазами и бесшабашной натурой ему нельзя было дать больше двадцати лет. Отсек смертников еще не запустил в него свои когти.

— Хочешь разделиться на ночь? — предложил я, применяя философию Джина. — Мы можем сверяться друг с другом каждый час и связываться по рации, если будут проблемы.

— Конечно, приятель, круто. Ты хочешь наверх или вниз?

— Я возьму верх.

Мы разошлись в разные стороны, и я заставлял себя не спешить, пока поднимался по стальной лестнице на верхний уровень, отказываясь признавать участившееся сердцебиение или липкость ладоней. По стандартной практике я прошел по обоим рядам и переглянулся со всеми своими подопечными, чтобы они знали, кто работает этим вечером.

У Б21 я заглянул в окошко и не удивился, обнаружив, что Бишоп лежит на кровати, прислоняясь к стене с книгой в руках. Я стукнул по двери, привлекая его внимание. Взгляд Бишопа скользнул в мою сторону, и он дернулся от удивления, после чего его темные глаза просияли.

— Что ты тут делаешь, босс?

— Ну надо же как-то зарабатывать себе на жизнь. А ты все еще торчишь тут?

На его лице расцвела улыбка, и он опустил голову, когда я мельком увидел его белые зубы.

— А, ну знаешь. Идти-то некуда.

— Как прошла неделя? Не ввязывался в проблемы?

Улыбка не сходила с его лица, но ему сложно было посмотреть мне в глаза — такое случалось впервые. Он поерзал, зажал подмышкой книгу, которую читал, и подошел к окну. Только тогда он снова посмотрел мне в глаза.

— На прошлой неделе получил посылку. Какой-то загадочный, неизвестный отправитель прислал мне новые книги, вроде этой, к примеру, — он достал книгу из-под руки и помахал ею передо мной. «1984».

— Ну ты посмотри. Одна из моих любимых. Кто бы ни послал эти книги, он обладает хорошим вкусом в литературе, скажу без ложной скромности.

Блуждая взглядом по моему лицу и не теряя улыбки, Бишоп снова понизил голос.

— Спасибо, босс. Я даже не знаю, как выразить свою благодарность.

— Ты только что ее выразил. Не за что. Много уже прочел?

Он открыл заложенную страницу и показал мне.

— Только начал. Сначала прочел те две книги Диккенса. Не сумел удержаться. Я не знал, когда вновь увижу тебя, так что приберегал эту, чтобы она была свежее в памяти, и мы могли бы обсудить ее, как ты хотел.

— Я предвкушаю этот разговор.

— Я тоже.

Я глянул вдоль ряда камер и проверил время.

— Мне надо кое-что сделать, но попозже, если ты еще не уснешь, можем поболтать.

— Я бы с радостью.

— Я тоже.

Та связь вновь вернулась, крепко притягивая и привязывая нас друг к другу. Что бы за ней ни стояло, что бы это ни означало, я знал, что мне надо быть осторожным. Это неподходящее место для эмоций, чувств или привязанностей.

К этому моменту мужчины в этой секции знали меня. Их поддразнивания и презрительные реплики сократились по сравнению с первым днем. Я прошел по рядам, сделал пересчет, объявил отбой в положенное время и сверился с Дерриком внизу.

Все это время под моей кожей жила постоянная вибрация, манившая меня к камере Бишопа. Сопротивляться ей оказалось сложнее, чем я ожидал. Время уже клонилось к часу ночи, когда большинство мужчин заснуло, и мне показалось комфортным задержаться у его камеры.

Он ждал меня. Наше общение сделалось в разы комфортнее. Его улыбки давались легче, а в тех темных глазах блеснуло нечто живое, когда он заметил меня у своего окошка.

— Твоя бабушка приходила на прошлой неделе? — спросил я, чтобы завязать разговор. Я надеялся направить нас к его более личному прошлому и узнать, что случилось в ночь, когда его бывшая и ее сын были убиты.

— Как и на каждой неделе.

— Она принесла тебе новые фото?

— Несколько, — Бишоп наклонился поближе к двери и подался вперед, чтобы наш разговор был более приватным. — Мне кажется, ей становится хуже.

— Почему ты так решил?

— Она жалуется на визиты к врачу и таблетки больше, чем раньше. Когда я спрашиваю об этом, она отказывается это обсуждать.

— У нее есть кто-нибудь, кто заботится о ней или присматривает?

— Джален, я так понимаю. Надеюсь. О нем мы тоже не говорим.

Не впервые у меня сложилось ощущение, что между Бишопом и его братом сложились не лучшие отношения. Вопрос в том, настаивать ли на этой информации или позволить ей ускользнуть?

Бишоп видел меня насквозь.

— Давай. Я вижу эти вопросы, бурлящие в твоей голове. Скажи, что у тебя на уме, и прекрати молча кипеть.

— Ты имеешь право на приватность. Если у меня любопытный ум, это еще не означает, что ты обязан потакать.

— Я заперт в камере. Если я время от времени удостаиваюсь привилегии твоего общества, разве плохо будет поделиться кусочком себя?

И каждый день я жаждал больше и больше Бишопа. Если он отдавал лишь по крохотной крупице за раз, я возьму эти крупицы, соберу и буду смаковать.

— Ладно. Я клюну на наживку. Почему у меня складывается ощущение, что вы с Джаленом не ладите?

Бишоп кивнул, будто знал, что я спрошу об этом. Он окинул взглядом свою камеру и почесал подбородок. Сегодня он был гладко выбрит, так что я предположил, что в последние два дня их водили к барберу.

— Джален свидетельствовал против меня в суде. Они вызвали его по повестке и заставили дать показания, хоть он и был несовершеннолетним. Джален не знал всей истории и исказил реальность в то, что считал правдой. Он злился и не знал, как рьяно они на меня накинутся. Потом он пытался все исправить, когда меня только посадили сюда, но я не мог на него смотреть. Я отказывался видеться с ним, пока он не перестал приходить.

Я выслушал это и попытался переварить. Родной брат Бишопа свидетельствовал против него. Он частично ответственен за смертный приговор Бишопа? Как? Почему? Где во всем этом правда?

— Валяй. Спрашивай. Это съедало тебя изнутри с тех пор, как ты впервые стал расспрашивать меня.

Наши глаза встретились. Он не источал злости или обвинения, даже когда увидел мои сомнения на поверхности. Он ждал, оставаясь неизменно терпеливым.

— Что случилось в тот день? Я прочел так много статей, но не могу понять правду. Почему ты здесь, если ты их не убивал? Где виновник?

Бишоп продолжал изучать меня, черты его лица оставались неизменными.

— Могу я тебе доверять, босс?

Я вздрогнул.

— Конечно.

— Есть детали, которыми я не делился ни с кем. Ни с моим адвокатом, ни с моей бабулей. Я не хочу, чтобы об этом знал кто попало. Это может быть опасно для меня. Хотя у меня складывается ощущение, что ты можешь понять лучше, чем остальные.

— Ты можешь мне довериться.

Он провел большой ладонью по губам и прошелся в сторону от двери, будто собирался с мыслями. Вернувшись к окну, он прислонился лбом к стеклу и заговорил так тихо, что его голос едва доносился до меня.

— Мы с Аянной вместе учились в старших классах. Я познакомился с ней в девятом классе. Она была очень красивой, и многие мальчики хотели с ней встречаться, но она была застенчивой и отказывала им, когда они предлагали. Мы с ней привязались друг к другу, стали хорошими друзьями. В отличие от остальных парней я никогда не звал ее на свидание, но оказалось, что именно от меня она хотела такого приглашения. Она сказала мне об этом после того, как мы продружили почти год. Ну, мы так и поступили. Мы начали встречаться. Я никогда прежде не был в отношениях, и она мне вполне нравилась, но я быстро понял, что предпочитаю общаться и проводить время вместе. Когда она хотела поцелуев, прикосновений и всего остального между парочками, для меня это было неловко. Все равно что писать левой рукой, когда ты правша, или наоборот. Как бы я ни старался, я не мог сделать так, чтобы это казалось правильным. Я не мог наладить эти отношения.

Мое сердце грохотало, когда подтекст истории Бишопа стал очевидным. Я не ошибся. Если он говорил правду, Бишоп был геем.

— Я смущался, будучи уверенным, что я единственный пятнадцатилетний пацан, которому не нравится встречаться. Мне потребовалось немало времени, чтобы набраться храбрости и поделиться этим с ней. Поначалу она злилась. Думала, будто это означает, что она мне не нравится, но это вовсе не так. Она мне очень нравилась. Мы пошли каждый своей дорогой. Какое-то время не общались. Затем однажды холодной январской ночью Аянна пришла ко мне домой. Она плакала и выглядела не очень. Ее одежда пребывала в беспорядке. Помятая. Порванная. Ее красивый макияж стекал по щекам со слезами, на лице и руках были синяки.

— Я не хотел, чтобы бабуля увидела ее и начала задавать вопросы, так что отвел ее в свою комнату. Попытался успокоить, потому что она была в истерике. Короче говоря, парень из школы принудил ее. Он был старше. Из выпускного класса, как она сказала. Я так понимаю, они начали встречаться недавно, и он захотел большего, чем она готова была дать. Он устал ждать и просто взял это. Изнасиловал ее. Избил. Угрожал ей, если она кому-то расскажет о случившемся.

— Иисусе.

Бишоп, потерявшийся в своем прошлом, вновь сосредоточился на моем лице, сжимая челюсти.

— Да. Я даже не могу описать степень злости, которую испытал в тот день. Она была такой маленькой и дрожала в моих руках, пока я обнимал ее.

— Она сказала тебе, кто это сделал?

— Долго не говорила. Она провела ночь в моей комнате, прижималась ко мне и не отпускала всю ночь. У меня была куча проблем на следующий день, когда мой дедушка узнал об этом. Аянна пошла домой и соврала родителям насчет синяков и того, где она была в ту ночь, но тогда начались слухи. Джален знал, что она провела ночь со мной, и поскольку никто не видел, в каком состоянии она пришла в мою комнату, но он слышал, как она плакала и все такое, многие люди посчитали, что это я сделал с ней. Я навредил ей и оставил все эти отметины.

— Она же их поправила, так?

Бишоп пожал плечами, и тут взбурлила уже моя злость.

— Хочешь сказать, она позволила всем верить, будто это ты навредил ей?

— Она боялась парня, который это сделал. Мы оба знали правду, так что в то время я не переживал из-за этого. Посчитал, что дети такие дети, и со временем все уйдет. Они увидят, что мы дружим, и слухи улягутся.

— Но этого не случилось.

Бишоп не подтвердил и не опроверг мои слова, но ему и не надо было.

— Через пару месяцев она узнала, что беременна. И снова она заявилась ко мне домой в слезах, не зная, что делать. Боясь. Я так злился из-за того, что она не говорила мне, кто это сделал. Мы спорили, я начал орать. Бабули и дедули тогда не было дома, но Джален был там. Он пересказал в суде, что я говорил «Кто он? Когда я узнаю, я убью его, бл*ть». И еще «Держись от него подальше, поняла?»

— Черт.

— Ага. Это не пошло мне на пользу. Как и то, что она громко плакала и возражала, а Джален слышал это все, не зная, что происходит на самом деле. Спустя месяц она сказала мне, кто ответственен. После этого ее настороженность обрела смысл. Исайя Гордон был сыном местного техасского рейнджера. Его папа был капитаном и обладал немалой властью в обществе, не говоря уж об его связях по всему штату. Аянна знала, что если заговорит об этом, ей ни за что не поверят. Правоохранители склонны защищать своих, а рейнджер Гордон был выдающимся гражданином, участвующим во всяких местных благотворительных проектах. Его жена заседала в совете, а сын должен был пойти по его стопам.

— Мудак.

— Так что Аянна молчала. Умоляла меня тоже молчать. Люди долгое время думали, что ребенок от меня, потому что мы всегда были вместе. Это меня беспокоило, и я настаивал, чтобы она опровергла этот слух. Она сделала это, но имя Исайи опять не всплывало. Он об этом побеспокоился. И ударил ее несколько раз, чтобы она точно никому не сказала.

Моя голова шла кругом от этой новой информации. Они были детьми. Пятнадцать лет. Я не мог осмыслить те секреты, которые они держали в себе от страха. Этот засранец Исайя тоже знал, как манипулировать ее юным умом. Будь я на месте Бишопа, мне сложно было бы не среагировать, не предпринять что-то и не восстановить справедливость для нее. И все же я понимал, почему он этого не сделал.

— Тебе лучше сделать пересчет, босс. Мы уже давненько болтаем.

Я глянул на часы и не поверил времени.

— Черт, да, надо, — я встретился взглядом с Бишопом и не знал, что сказать.

— Иди. Я никуда не денусь.

Мне не хотелось уходить, я прижал ладонь к окну и задержался. Бишоп положил руку поверх моей. Это становилось нашей фишкой. Способом связаться, не прикасаясь.

— Я вернусь.

Груз тяжелой информации давил на мои плечи, пока я проверял каждую камеру. Хуан не спал и бормотал про себя, свернувшись калачиком на кровати, лицом к стене. Он не заметил, как я заглянул в его окно. Все остальные спали. Я передал отчет по рации и сбежал вниз по лестнице, чтобы встретиться с Дерриком.

— Ночи — отстой, — объявил он, увидев меня.

Я усмехнулся.

— Да, они довольно тихие по сравнению с дневными сменами. Надо быть благодарным.

— Я слышал, ты на той неделе работал в блоке смертников?

— Да.

— Каково это? — он скрестил руки и прислонился к стене неподалеку, выглядя слишком удобно устроившимся, будто приготовился долго болтать и убить время.

Мне меньше всего хотелось задерживаться. Бишоп разговорился, и мне надо узнать остаток его истории.

— Честно говоря, депрессивно.

— Люди говорят? Ты слышал их ужасные истории? Их признания?

Деррик слишком рвался впитать кошмары других людей, а я не готов был делиться.

— Я не вправе пересказывать, приятель. Прости.

Его плечи опустились, но он отшутился.

— Не беспокойся. Уверен, что скоро и мне доведется там поработать. Так откуда ты? Я слышал, ты не так давно перевелся откуда-то с севера?

Я посмотрел вверх по лестницам, затем обратно на Деррика.

— Знаешь, я бы с удовольствием поболтал, но как раз решал кое-какую проблему наверху, и мне типа надо вернуться.

— О, — Деррик выпрямился и глянул в сторону верхнего уровня. — Что-то случилось? Помощь нужна?

— Все хорошо. Ничего серьезного.

На лице Деррика отразилось разочарование, и он кивнул.

— Ладно. Ну, скоро увидимся.

— Ага.

Я подождал, пока он уйдет, затем направился обратно вверх, к камере Бишопа. Он сидел на краю кровати, листая книгу, которую я ему послал.

— Если ты предпочтешь почитать, я могу перестать донимать тебя.

Он приподнял подбородок, и на его лице отразилась улыбка.

— Почитать я могу в любое время, но мне нечасто выпадает удовольствие пообщаться с хорошим собеседником.

Он снова подошел к двери и глянул вдоль ряда, насколько ему позволяло окошко

— Остальные спят?

— По большей части. Хуан в дальнем конце не спит, но он нас не слышит.

Бишоп кивнул и облизнул губы. Его взгляд обратился внутрь, дрейфуя в прошлое.

— Ты уверен, что хочешь все это слышать, босс? Это не самая красивая история.

— Уверен.

Он кивнул и продолжал.

— Аянне пришлось непросто. Родители выгнали ее после рождения ребенка, ей не хватало денег, и она жила в дерьмовых квартирах, пытаясь заработать несколько баксов в местном супермаркете. У меня денег тоже не было, так что я не мог помочь. Когда стало слишком тяжело, она поступила так, как считала правильным для себя и ребенка, хотя я предупреждал не делать этого. Умолял не делать этого. Она пошла к Исайе, пригрозила сделать тест на отцовство и рассказать всем о ночи, когда он ее изнасиловал, если он не поможет ей и своему сыну.

— Почему у меня складывается ощущение, что это была плохая идея?

— Потому что так и было. Попытки шантажировать шантажиста обернулись против нее. Я так и говорил. Исайя не лучшим образом воспринял эти угрозы. Позвонив ему, она вернула его насилие в свою жизнь. Какое-то время он платил и помогал, но не просто так. Он поколачивал ее, награждал новыми синяками, и пусть она не признавалась, но я подозревал, что он снова и снова насиловал ее. После этого она уже не была прежней. В ее глазах вечно стояло то отсутствующее выражение.

— Она звонила мне, плачущая и напуганная. Она была важна для меня. Я не мог быть с ней в отношениях, но я любил ее, и происходившее разбивало мне сердце. Я чувствовал себя таким беспомощным. Я думал, что могу защитить ее. Мне надо было пойти в полицию, но я боялся почти не меньше ее самой.

Бишоп шумно выдохнул и потер ладонью бритую голову.

— Дошло до того, что я начал давать отпор. Она звонила мне, потому что он был там или направлялся туда, и я не мог терпеть. Мы с Исайей несколько раз сцеплялись. Мне не стыдно признать, что я заставил его почувствовать себя на ее месте. Знатно поколотил его. Но... папаша был рейнджером, и Исайя несколько раз засаживал меня за решетку.

— Тебя обвиняли в нападении с отягчающими. Я читал в твоем досье.

— Ага. В итоге отсидел пять месяцев. Должно быть два года, но мне только исполнилось восемнадцать, так что судья сжалился надо мной и урезал срок.

— Ты не рассказал им правду? Ты не сказал, почему напал на него?

Бишоп прищурился и наградил меня жестким взглядом.

— Еще как сказал, и как думаешь, кому они поверили? Черному парню без родителей, родом из бедного квартала, с репутацией распускающего руки, или же межрасовому парню, чей белый папа был техасским рейнджером, а мама заседала в совете?

Я поджал губы, потому что понимал, как работала наша система, и с какой несправедливостью люди вроде Бишопа имели дело каждый день из-за цвета кожи или нехватки денег на семейном банковском счету.

Когда я ничего не сказал, он добавил:

— Вот именно. Неважно, что я говорил. Пока я был за решеткой, у моего дедули нашли рак печени IV стадии, и он умер. Джален начал хулиганить в школе, а бабуля одна переживала потерю мужа. Все стало еще хуже, и когда я вышел, Аянна стала такой отстраненной и напуганной, что я не знал, как ей помочь. Я не мог быть с ней рядом так, как мне хотелось. Я по возможности навещал ее, говорил с ней по телефону. Она была на грани отчаяния. Я это видел. Она начала снова угрожать Исайе.

— Проклятье.

— Ему надоело, что она доит из него деньги и пользуется Кеоном против него. Исайя учился в колледже, изучал охрану правопорядка. Все в его жизни шло по плану, не считая того, что она его постоянно донимала.

— Однажды ночью Исайя заявился к Аянне домой, и они поссорились. Тогда он оставил на ее лице и руках особенно знатные синяки. Она сумела сбежать в ванную и позвонила мне. Я хотел вызвать копов. Я хотел, чтобы они пришли в ее квартиру и своими глазами увидели правду, но знал, что не мог бросить ее одну наедине с Исайей. Так что я сделал и то, и другое. Я позвонил в полицию и побежал со всех ног к ней. Она жила недалеко, и добравшись, я услышал внутри крики. Дверь была заперта, так что я вышиб ее до приезда копов. Я схватил Исайю, швырнул его в стену и знатно отделал, пока Аянна плакала в углу. Сломал ему нос. Выбил несколько зубов.

Частицы пазла встали на место.

— И тебя арестовали за взлом с проникновением.

— Ага. К тому же накидали еще обвинений за нападение. У меня уже была судимость, и возможности отвертеться не было. Никто не слушал. Это был билетик прямиком в тюрьму.

— Аянна не рассказала правду?

— Сначала пыталась, но она была в истерике. Забавно, как власти могут при желании исказить трактовку. После нападения она была не в лучшем психическом состоянии, и потому путала детали. Исайя вступился и сыграл героя, перекроив всю историю. Сказал, что это я оставил на Аянне те синяки.

— Хрень собачья.

— Это было слушание в духе «он сказал, она сказала». В итоге я остался виноватым. Мне выписали запретительный ордер, не разрешавший приближаться к ним обоим, и сказали больше не подходить к ней.

— А что Исайя? Как он объяснил, что находился там?

Бишоп рассмеялся, но в этом звуке не было веселья.

— Он сказал своему папочке, что Аянна — его новая девушка, а я — взбешенный и распускающий руки бывший, который не мог ее отпустить. Он сказал, что я хотел заполучить ее себе.

— И дай угадаю, Аянна это подтвердила.

— Синдром избиваемой женщины. Она слишком боялась бороться за меня и забрала свои прежние слова назад. Исайя с каждым днем становился все более агрессивным. Она боялась за свою жизнь.

Я знал, к чему идет эта история, и понимал, кто ответственен за те два убийства много лет назад. Мое нутро сжалось, пока я смотрел, как на лице Бишопа отражаются эмоции.

— Это он убил их, да?

Кадык Бишопа приподнялся и опустился от тяжелого глотка. Он несколько раз моргнул, затем кивнул.

— Я не смог его остановить. Я опоздал.

Он поднес кулак ко рту, и ему потребовалась минутка, чтобы вновь обрести возможность говорить.

— Бабуля внесла за меня залог. Мое дело еще не рассматривалось в суде, но мне не разрешалось приближаться к Аянне или Исайе. Однажды ночью она позвонила мне в истерике. Сказала, что даст Исайе решительный отпор, потому что ей надоело плясать под его дудку, и что он несправедливо обошелся со мной. Я уже слышал все это ранее. Она годами говорила мне одно и то же. Он ответственен за то, что наша дружба испортилась, из-за него я возвращался в тюрьму, так что я сказал, что не верю ей.

— Она лепетала извинения по телефону, говорила, что все исправит. Она сказала, что любит меня, и повесила трубку. Потом она позвонила ему и сказала, что честно расскажет правду и отправит его задницу в тюрьму. Как ты понимаешь, звонок не привел ни к чему хорошему. Я никогда не узнаю, почему она захотела сообщить ему об этом. Какими бы репликами они ни обменялись, это ее насторожило. Она сразу поняла, что совершила ошибку. Она знала, что он придет, но не знала, что делать. Может, они с Кеоном сбежали? Может, она позвонила копам в надежде, что они приедут вовремя? Нет. Она позвонила мне. Глупая женщина. Я сразу сказал ей позвонить копам и запереть дверь.

— Вот только он ворвался в ее квартиру, пока мы говорили по телефону. Я слышал лишь то, как он орет, а она кричит и плачет. Загрохотала мебель, она выронила телефон. Я слышал, как трубка упала на пол. Кеон звал маму, а потом последовал пронзительный визг, который я не могу описать. Это стало для меня последней каплей, — Бишоп покачал головой. — Я знал, что я освобожден под честное слово. Я знал, что мне нельзя приближаться к ней. Но... я побежал. Я побежал так быстро, бл*ть, потому что я знал... я знал. Но я оказался слишком медленным.

Одна слеза скатилась по его щеке, и он смахнул ее с нарастающей злостью.

— Я опоздал, черт возьми, а когда я добрался туда, он был... — нижняя губа Бишопа задрожала, и он грубо провел рукой по лицу. — Везде была кровь. На ковре, на мебели. Иисусе, это было ужасно. Он снова и снова продолжал вонзать в нее нож.

— Я вообще не думал о своей безопасности. Я бросился вперед и атаковал его. Мы дрались. В итоге я одержал верх и забрал нож, но он сбежал. После этого я разрывался. Мне гнаться за ним или позаботиться об Аянне? Думаю, я был в шоке, потому что весь мой мир перевернулся вверх дном. Аянна и Кеон не шевелились, и крови было так много. Так много, много. Малыш Кеон, он... я пытался их разбудить. Я пытался не дать Аянне истечь кровью. Говорил, что она не может умереть у меня на руках. Все мое тело тряслось и дрожало, я едва мог видеть. Я... знал, что уже слишком поздно. Я знал, что они оба умерли. И тогда я услышал сирены, — он ушел в себя, явно видя тот день в своем сознании. Он превратился в каменную статую, напряженную и старающуюся оставаться неподвижной, вот только он дрожал точно так же, как в описываемый день.

— Бишоп? — мой голос донесся сквозь дверь, но он не отвечал, не моргал. Он потерялся в том давнем моменте. Его засосало прошлое, полное ужасов. — Бишоп, посмотри на меня.

Он не мог. Я сомневался, что он слышал меня сквозь хаос бури в его голове. Он раскрыл руки и посмотрел на свои ладони. Левую рассекал старый шрам. Тогда я понял, как он его получил.

Рана от самообороны.

— Я даже не знал, что держал нож в тот момент, когда туда приехала полиция Остина. Они продолжали орать мне «Брось оружие. Брось оружие». Когда я увидел его в своей руке... Когда я понял, что увидела полиция, и как все выглядело, я знал.

Его огромные ладони тряслись, крупные слезы падали на них все чаще и чаще, пока этот гигантский сломанный мужчина разваливался на куски.

Я не думал о последствиях. Зная лишь то, что мне надо утешить Бишопа и оттащить его от обрыва, я повозился с ключами, пока не нашел тот, что отпирал люк на двери. Глянув в обе стороны, я открыл маленькую дверцу и запустил руку внутрь, взял ладонь Бишопа со шрамом и сжал изо всех сил, вливая в этот контакт как можно больше силы и сострадания. Это все, что я мог предложить, и этого было достаточно для увольнения, если я не буду осторожен.

Но мне было все равно.

Как только я установил контакт, Бишоп дернулся и резко втянул вдох. Он не отстранился, но долгую минуту смотрел на наши руки, после чего его пальцы сжались поверх моих. Прошла еще одна минута, и штормовой взгляд Бишопа встретился с моим.

— Ты не можешь так делать, босс. Не можешь...

— Заткнись и иди сюда, — я прислонился головой к стеклу, глазами умоляя его послушаться.

Он подчинился. Его лоб прислонился к моему через прохладное окно. Наши взгляды встретились. Наши души переплелись.

— Я тебе верю, слышишь? Я знаю, что ты пытался ей помочь. Я знаю, что ты не вредил ей или ее сыну, — я крепче сжал его ладонь. — Ты не один.

Он тоже стиснул мою руку покрепче, и мы долго просто смотрели друг на друга. Наши узы становились сильнее. Наша связь крепла.

Губы Бишопа шевелились, формулируя слова, но ничего не послышалось. Он зажмурился, открыл глаза и попытался снова. Его голос звучал так приглушенно и хрипло, что я силился расслышать.

— Я любил ее, но не был в нее влюблен.

— Знаю.

— Я... Девушки не нравятся мне в таком плане, ты понимаешь, что я говорю?

— Да. Мне тоже.

Его ладонь отчаянно цеплялась за мою, словно я был единственным, что давало ему силу признаться в самых глубинных и темных секретах.

— Я никому раньше не говорил.

— Ты хранишь мои секреты, я храню твои. По рукам?

— По рукам.

Глава 11

Стены давили со всех сторон, пока я сидел на диване, сжимая руками затылок. Я пробыл дома час и не знал, куда себя девать. Для пробежки слишком жарко, и я был слишком взвинчен, чтобы спать. В моем мозгу проносился миллион мыслей в минуту, и я был уверен, что если не буду держаться за голову, то она взорвется.

Учитывая ужасную историю Бишопа, его признания относительно ориентации, мои действия (открытие люка, чтобы дотронуться до него) и нашу растущую связь, я не знал, что делать. Со мной никогда прежде такого не случалось. Я был настолько не в своей тарелке, что утратил всякие ориентиры.

Мои мысли метались от невиновности Бишопа к моим крепнущим чувствам к нему, и я с ревом вскочил с дивана и принялся ходить туда-сюда по гостиной. Во что я ввязался, черт возьми? Почему я позволил этому настолько выйти из-под контроля? Мне не стоило читать статьи о нем. Не стоило задавать вопросы.

На кухне я постоял перед открытым холодильником, невидящим взглядом смотря на полки и вспоминая наш разговор. Я видел его слезы, снова чувствовал дрожь его рук, наплыв эмоций, хлынувший из него в меня. Мое сердце ныло, когда я вспомнил отчаяние, с которым он за меня держался.

Мне не стоило отпирать тот люк.

Мне не стоило прикасаться к нему вот так.

Раскаяние — забавная штука. Джефф его не чувствовал, и я тоже.

Захлопнув дверь холодильника, я еще немного походил туда-сюда, снова и снова проводя пальцами по волосам, пока те не встали дыбом. Мое сердце колотилось вдвое быстрее, и в какой-то момент я стиснул грудь, повелевая ему успокоиться.

Достав телефон из кармана брюк, я прислонился к столу и посмотрел на него, размышляя и решая, с кем можно поговорить, чтобы меня поняли. Я не из тех, кто обычно переваривает в одиночку. Единственный способ избавиться от тревоги — это выговориться. К сожалению, мой психотерапевт остался в Мичигане вместе с надеждами на то, что я забуду инцидент, приведший меня сюда.

Я мог бы позвонить маме. Она послушает. Она всегда слушает, несмотря ни на что, но она будет беспокоиться. Мне меньше всего хотелось говорить ей, что я влюбляюсь в мужчину из камеры смертника.

Мои друзья дома отдалились после инцидента. Я был напряженным и встревоженным. Злым. Я вываливал вину не на тех, на кого стоило, и из-за этого потерял друзей. Те немногие, что остались рядом, не связывались со мной после отъезда из штата. Справедливости ради, я тоже не связывался с ними из-за своего упрямого желания начать с чистого листа.

Оставался только Хавьер.

Поколебавшись, я положил телефон на стол и прислонился головой к раздвижным дверям, которые вели на задний двор. Там зарождался очередной жаркий летний день в Техасе. Высоко на деревьях чирикали птицы, голубое небо было ярким и безоблачным. Стекло под моим лбом было теплым, и я закрыл глаза, вспоминая ту связь, что мы с Бишопом делили через маленькое окошко его камеры.

Я сжал руки в кулаки, и мне хотелось ударить по чему-то, чтобы выпустить скопившуюся внутри энергию. Резко развернувшись, я сердито посмотрел на телефон и хрустнул костяшками пальцев. Думая. Думая.

Хавьер на работе. Даже если он тот, с кем можно поговорить, он сейчас недоступен.

Вот только я сойду с ума, если ничего не сделаю.

Не позволяя себе дальнейших размышлений, я схватил телефон со стола и напечатал ему сообщение.

Энсон: Встретимся на парковке во время твоего перерыва на обед?

Пот выступил на лбу, когда я нажал «отправить». Мои внутренности превратились в скомканный узел. Я бросил телефон, достал пиво из холодильника, открутил крышку и выпил половину залпом.

Мне все равно не удастся поспать.

Была половина двенадцатого, когда я свернул на парковку перед Полански. Я точно знал, что Хавьер с завидной регулярностью проверял телефон на обеде. Поскольку несколько лет назад в тюрьме установили устройства, блокирующие сотовую связь, для надзирателей вполне типично было выбегать на улицу, чтобы проверить сообщения или написать друзьям.

Для уединения я выбрал место в дальнем углу парковки, дальше всего от будки охраны и ворот. Поскольку солнце испепеляло землю, я оставил машину на холостом ходу, и кондиционер работал на максимум.

Хавьер показался вскоре, заметил меня и пересек парковку. Солнцезащитные очки прикрывали его глаза, и он шел ко мне с ослепительной улыбкой и всем возможным высокомерием. Он плюхнулся на сиденье рядом со мной и захлопнул дверь.

— Вашу ж мать, вот это жара, — он снял очки и вытер пот с переносицы, затем направил кондер на свое лицо. — Ты чего не спишь, черт возьми? Такими темпами у тебя будет дерьмовая ночь.

— Не думаю, что смог бы уснуть, даже если бы захотел.

Он не надел очки обратно и повернулся на сиденье боком, чтобы смотреть на меня. Когда рация на его плече затрещала, он ее отключил.

— Что-то случилось. Что именно? Я понял по твоему сообщению, что ты не в порядке.

Я повел языком по зубам и разглядывал машины на парковке, не зная, с чего начать и чем вообще можно делиться.

— Я влип по уши и не знаю, что делать.

— Влип по уши как именно?

Поколебавшись, я потер небритый подбородок, подергал коленом.

— Ты когда-нибудь работал с заключенным, зная, что он невиновен?

Поначалу Хавьер ничего не говорил. Затем поерзал на сиденье и помотал головой, словно неверно меня расслышал.

— О чем ты говоришь?

— Ну так работал?

— Говорю тебе, я не привязываюсь. Я не читаю статьи о них, и даже если какой-то жалкий придурок рассказывает мне истории, я оставляю все это позади, когда иду домой. Энсон, эти парни расскажут тебе все, что ты захочешь услышать. Ни один парень за этими бетонными стенами не признается, что виновен в преступлении, за которое его посадили. У нас тут дохера невиновных.

— Знаю, но некоторые из них правда невиновны. Статистика утверждает, что небольшой процент заключенных отбывает наказание за преступления, которых они не совершали. А еще один меньший процент умирает за эти преступления.

— Что, черт возьми, тебе наговорил Джефф?

Я покачал головой и посмотрел на горизонт.

— Не Джефф. Он был очень прямолинеен касательно своих преступлений. Он не утаивал и не вешал лапшу на уши. Он примирился со своей казнью.

— Тогда кто?

Одинокая птица парила на небе вдали, и размах ее крыльев был широким. Мои познания в орнитологии были ограниченными, так что я не знал, что это за птица, но наблюдал, как она кружит и резко опускается к полю, прежде чем скрыться из виду за Полански.

— Бишоп, — пробормотал я так тихо, будто часть меня хотела привлечь его поближе и защитить от радикальных мнений других людей.

И снова Хавьер выдержал долгую паузу перед тем, как заговорить.

— Он разговаривал с тобой? — в его тоне прозвучали нотки неверия. Бишоп ни с кем не говорил. Вот почему некоторые прозвали его Безмолвным Гигантом. Его секреты были надежно заперты под замком, и в прошлом никто не убедил его поделиться.

Пока не появился я.

— У нас было... несколько разговоров, — не в силах встретиться с аналитическим взглядом Хавьера, чтобы он не увидел правду в моих глазах, я переключил внимание на тюрьму. Полуденное солнце отражалось от заборов и окон вдалеке, как мерцающие бриллианты. — Я читал про него статьи. Прочел все, что мог найти. Он сказал мне...

— Он врет, если сказал, что не совершал этого.

— Не врет, — эти два слова прозвучали с такой уверенностью, что Хавьер дотронулся до моей руки, чтобы привлечь мое внимание к нему. На лице моего друга отразилось беспокойство.

— Что происходит? Ты не кажешься мне доверчивым типом.

Пусть никого вокруг и не было, я понизил голос, будто мой стыд и уязвимость могли разнестись вокруг.

— Мы много говорили. Узнавали друг друга. Он не тот, кем кажется, — сжав руки в кулаки на коленях, я пожал плечами. — Мы... у нас много общего, и его общество было...

— Иисусе, Энсон, ты что пытаешься мне сказать?

— Я говорю тебе, что верю ему. Его не должно быть здесь. Все, что я прочел. Все, что он мне рассказал. Ему не повезло. Он пытался помочь, — меня уже понесло, и я не сомневался, что Хавьер не может понять историю, о которой ничего не знал, но я не останавливался. — Аянна не вступилась за него. Он столько раз пытался ей помочь, она раз за разом позволяла ему брать на себя вину. Ты знаешь, как меня это злит? Да чтоб меня, он не должен сидеть здесь. Он добрый и нежный, и у него «старая душа», которая так и льется из него, если познакомиться с ним поближе. Он любит классическую литературу и...

Хавьер снова дернул меня за плечо, потому что я отвернулся, и посмотрел на меня в упор.

— То, что тебе надрали задницу в Ай-Макс, тебя ничему не научило? — прошипел он. — Тебе жить надоело? Если Бишоп догадается, что ты сохнешь по нему, он найдет способ выпотрошить тебя.

Вырвавшись из его хватки, я помрачнел.

— Я не говорил, что сохну по нему. И кто, бл*ть, употребляет выражение «сохнуть по кому-то»?

— Тебе и не надо было говорить. Ты сам себя послушай. Я умею читать между строк, и выражение твоего лица говорит обо всем. Что с тобой не так? Ты знаешь, что может случиться, если эти ребята узнают, что ты гей.

— Бишоп уже знает.

— Что? Ты ему сказал? С ума сошел? Ты не можешь доверять этим мужчинам, Энсон. Они опасны.

— Я доверяю ему. Он невиновен. Готов поспорить на свою жизнь. И... я практически уверен, что чувства не безответны.

Воздух буквально вибрировал, пока я ждал ответа Хавьера. Он плюхнулся обратно на свое сиденье и прижал пальцы к закрытым глазам, будто боролся с головной болью.

— Дерьмо, — прошептал он. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Ну, это хорошо описывало ситуацию.

Я позволил ему переварить все, пока смотрел в окно и раз за разом прокручивал в голове историю Бишопа. Ощущение его теплой кожи отпечаталось в моем мозгу. Его сильная хватка, держащаяся за меня так, будто от этого зависела его жизнь. Так тяжело было отпустить и запереть люк после этого. Еще сложнее — уйти и доработать смену.

Мы оба приняли тяготы того, что разделили, и между нами царило негласное понимание, что мне нужно время, чтобы переварить.

— Поэтому ты поменялся сменами на следующие пару недель?

— Да.

— Это привлечет внимание Рея.

— Рей в отъезде.

Хавьер протяжно выдохнул, и резкие нотки исчезли из его голоса.

— Ты же знаешь, что его последнюю апелляцию отклонили, верно? Бишопа скоро казнят. Его время стремительно утекает.

— Знаю.

— Энсон, ну что ты творишь?

Я поджал кубы и в сотый раз провел пальцами по волосам.

— Понятия не имею. Я в полной заднице.

— Ты же умный. Я знаю, что ты умный. Почему ты так уверен, что он невиновен? Он может утянуть тебя за собой. Со всей этой историей. Возможно, ты подверг себя большой опасности, сказав ему, что ты гей.

— Я почувствовал это здесь, — я похлопал по груди в области сердца. — Я знаю, что я прав. Знаю. Я ему доверяю.

— Я честно не знаю, что тебе сказать. Будь осторожен. Я серьезно

— Ты никому не скажешь?

— Шутишь? Нет, конечно.

— Спасибо.

— Что будешь делать?

— Я... пока не знаю.

Разговор с Хавьером не решил моих проблем, но снял огромное бремя с плеч и позволил расслабиться, когда я вернулся домой. Я сумел поспать несколько часов перед тем, как пришлось вставать и ехать на работу. Он прислал мне сообщение где-то после обеда. Простое «Не делай глупостей».

Я не ответил, потому что в данный момент не мог давать обещаний. Я уже переступил черту. Неважно, сколько бы я ни рассказал Хавьеру ранее, я ни за что не мог признаться в том, что нарушил протокол и открыл люк камеры Бишопа. Конечно, мы делали это несколько раз на дню. Чтобы надеть наручники для трансфера, передать бланки для покупок, предметы, запросы для библиотеки, книги, почту. Но все те разы записывались, и по возможности присутствовали два надзирателя.

Открывать люк, чтобы предложить утешение и разделить физический контакт — это перебор. Большой перебор. Эти мужчины жили по правилам, строго запрещавшим контакт. Даже посетителям не разрешалось дотрагиваться до их близких. Никаких исключений.

В первую половину своей смены я избегал находиться у камеры Бишопа, хотя чувствовал его внимание, манившее меня поближе всякий раз, когда я совершал пересчет.

Поскольку Деррик был общительным и новеньким в 12 корпусе, я часто включал его в разговор, отказываясь признать, что это чисто ради подавления чувства вины за прошлую ночь.

В половине второго ночи моя решительность стухла. Я доложил по рации о пересчете и покачнулся на ногах. Словно он почувствовал мою нерешительность, лицо Бишопа появилось в окне его камеры, и он посмотрел на меня. Столько тайн и невысказанных слов сочилось из его темного взгляда.

— Ты меня избегаешь, босс?

Я стоял через несколько камер от него и посмотрел в обе стороны, убеждаясь, что больше никто не стоит у окошек камер. Облизав губы, я приблизился размеренным шагом.

— Нет. Просто... перевариваю.

Он ничего не сказал, изучая меня тем пристальным взглядом. Я позволил ему, уже не смущаясь от его анализа, проникавшего в саму душу.

— Ты сам не свой.

— Среди прочего.

— Ты поспал, когда приехал домой?

— Нет. Не особо.

— Заметно. У тебя круги под глазами.

Я дотронулся до деликатной кожи в этом месте и нахмурился.

— Ты зол, босс? Кажется, будто ты на пределе. Напряжен.

— Немного.

— Почему же?

Я пожевал губу, хмуро глядя в пол и перекатывая гору информации в своей голове, чтобы определить точную причину моего раздражения.

— Она поступила так с тобой. Она отказалась заговорить или прикрыть твою спину, и тем не менее, ты первый, кому она звонила в трудный момент, и ты каждый раз бежал на помощь. Ты и раньше сидел из-за нее, — я поджал губы, когда в груди зародился рокот. Оказывается, зол сильнее, чем осознавал. — И все же ты защищаешь ее даже сейчас, — выплюнул я. — Почему?

Я не осознавал, насколько этот маленький кусочек информации беспокоил меня, пока Бишоп не спросил.

— Я годами искал виновных. Тоже проходил этап, когда я был зол. На нее. На свои решения. На жизнь за то, что мне не дали нормального шанса и так осудили, когда я всего лишь хотел помочь другу, — глубокая складка в центре лба Бишопа сделалась заметнее, пока он размышлял.

— Но ты миновал этот этап? Как?

— Пришлось. Что толку от злости? Это не изменит случившегося. Это не воскресит Аянну или Кеона. И это определенно не выпустит меня из этой камеры, — он для пущего эффекта хлопнул по стальной двери. — Я больше не виню ее. Аянна делала все возможное, чтобы защитить себя и сына. У нее самой хватало чувства вины за то, что случилось со мной. Видишь ли, я опустил хорошие дни, когда делился той историей. Рассказал тебе только самое сложное. Касающееся этого, — он взмахнул рукой, обводя жестом свою маленькую камеру. — Мы с Аянной были так близки, как только могут быть близки два человека без интима, понимаешь? Она всегда мечтала о большем. Я просто... Наверное, можно сказать, что она была мне как сестра. Вот ты бы разве не сделал все возможное, чтобы защитить свою сестру, даже если бы в итоге это укусило меня за задницу?

— Если бы у меня была сестра, то наверное, хотел бы.

— Она была жертвой. Я не злюсь на нее и не виню. Я никого не виню в том, что я оказался здесь.

— Неправда. Ты винишь себя. Я это вижу, — наши взгляды схлестнулись, и я увидел правду еще до того, как он это подтвердил.

— Каждый день, — он рассмеялся, но в этом звуке не было веселья. — Я почти двадцать лет играл в игру «а что, если» — еще до того, как меня заперли здесь. А что, если бы я сильнее постарался любить ее так, как она того хотела? Мы бы остались парой. Она бы никогда не встретила Исайю. А что, если бы я пошел в полицию в день, когда она сказала, что ее изнасиловали? А что, если бы я оказался быстрее в тот день, когда Исайя ее убил?

— Но «что, если» не меняет прошлое.

— Вот именно.

— Что случилось с Исайей? Когда тебя арестовали, ты сказал полиции правду. Ты не признал свою вину, я это читал. Его должны были вызвать в суд.

— Вызвали, но учитывая моего защитника от государства и его дорогого адвоката, статус рейнджера у его папочки, мои прошлые аресты и тот факт, что в то время я находился на условно-досрочном освобождении с ограничительным ордером, все улики указывали прямиком на меня. А все остальные улики? Все, что хоть как-то обличало Исайю? Такие вещи имеют гадкую привычку исчезать или не приниматься судом из-за процедурных ошибок. Они скрыли его причастность как можно лучше.

— А твои апелляции?

Бишоп вздохнул.

— Я не могу позволить себе дорогого адвоката. Те, которых назначают, вполсилы пытаются заставить судью прислушаться, но это не заставит людей передумать. В конечном счете, никто не готов очень усердно трудиться ради бедного черного мужчины, который выглядит скорее виновным, чем невиновным.

Я закрыл глаза и раздраженно покачал головой.

— Но не могли же они скрыть все. Что насчет его отпечатков на ноже. Его ДНК должна быть везде по той комнате. Кеон был его сыном, и это должно было всплыть. Соседи должны были что-то видеть. Почему не...

— Энсон, — мое редко используемое имя остановило меня как вкопанного. — Я с этим делом прошел огонь, воду и медные трубы, поверь мне. Если мне не удастся заполучить адвоката, которому на меня не плевать, то ничто не помешает мне последовать по стопам Джеффа.

— Но должен же...

Он поднял свою огромную ладонь, заставляя меня замолчать. Не сказав ни слова, он отступил глубже в свою камеру и покопался в куче вещей под кроватью. Вернувшись, он помахал мне папкой.

— Тут все по моему делу, включая бесчисленные апелляции, поданные за многие годы. Я изучил все от и до. Подметил все нестыковки. Мой адвокат подходил к делу с разных углов. Работает ли она усердно ради меня? Я так не думаю. Есть ли ей дело до моей жизни? Вряд ли. Думаю ли я, что некоторые вещи игнорируют или скрывают? Стопроцентно. Но люди не станут меня слушать, — он кивнул на люк. — Возьми, если хочешь. Сделай себе копию. Я даю свое разрешение. Прочитай. Это ответит на все твои вопросы. Вот увидишь.

Папка была толщиной больше пяти сантиметров, бумаги норовили вывалиться по краям. Листы были помятыми, обтрепавшимися и зачитанными до дыр. Сама папка была такой старой, что того и гляди развалится. Корешок треснул и обшарпался.

Это было заманчиво.

— Возьми, — повторил Бишоп. — Пусть лучше ты узнаешь ответы отсюда, чем будешь просить меня снова и снова переживать это. Мне нравится говорить с тобой, босс, но я бы предпочел говорить о книгах и курице гриль, если ты не возражаешь.

Не сводя взгляда с папки, я кивнул.

— Я возьму ее ближе к своему обеденному перерыву. Так я смогу убрать ее в рюкзак.

Бишоп прижал папку к груди и уже собирался повернуться спиной, но тут я нашел в себе силы вновь заговорить.

— И Бишоп?

Он ждал.

— Мне тоже нравится говорить с тобой.

Наградой мне стала легкая улыбка, а затем он повернулся к кровати и положил папку. Отчаянно желая удержаться за наш момент, я отбросил в сторону все вопросы об его деле и остался у окна, желая... нуждаясь... в большем.

— Расскажи о своей семье. О твоем квартале и этих рисунках на стенах. Пожалуйста?

Он не вернулся к окну, и на мою грудь давило сожаление. Вместо этого он опустился на кровать и оперся локтями на колени. Он оценивал меня взглядом, и та дразнящая улыбка вернулась.

— Я расскажу тебе про свою семью, если ты расскажешь о своей.

Стены приватности, которые я поддерживал вокруг себя в присутствии заключенных, не существовали с Бишопом. Я без раздумий ответил улыбкой.

— По рукам.

Небольшая часть меня встревожилась от того, как легко я согласился, с какой готовностью впускал его в свою душу, но я доверился чутью, а чутье говорило мне, что с Бишопом безопасно. Бишоп мне не навредит. Бишо был так же заинтересован и заворожен мной, как я — им.

— Что хочешь узнать в первую очередь? — спросил он.

— О твоей семье?

— Ладно, — он провел рукой по подбородку. — Меня и Джалена воспитывали бабушка и дедушка. Мне было шесть, когда родился Джален. Наша мать умерла меньше чем через неделю после рождения моего брата. Мы оба появились на свет через кесарево сечение, но после выписки она не берегла себя, как должна была — поднимала ребенка, носилась по дому и делала домашние дела, бегала по лестницам вверх-вниз.

— Я гулял с бабушкой, а она осталась дома с Джаленом. У нее разошлись швы, и она не сумела добраться до телефона, чтобы вызвать помощь. Бабуля привела меня домой только поздно вечером. Она нашла мою маму в ванной комнате. Ее внутренности вываливались из ее тела. Я сам этого не видел, но мне рассказали, когда я стал старше. Бабуля вызвала скорую, и они приехали, увезли маму в больницу. Она провела там несколько дней, но в итоге подхватила ужасную инфекцию и умерла.

— О Боже. Мне так жаль. Это ужасно. Я даже не знал, что такое может случиться.

— Я тоже. Я почти ее не помню. Только маленькие картинки в моей голове то тут, то там. Запах ее парфюма.

— Где был твой отец?

— Он был каким-то бродягой, бандитом и дилером наркотиков. Бабуле и дедуле он никогда не нравился, думаю. Он немного появлялся, когда я был маленьким, а Джален — еще младенцем, а потом однажды перестал приходить. Бабуля решила, что его убили или посадили. Он все равно не желал воспитывать двух мальчиков. С бабулей нам было лучше.

— Я не знал своего отца. Он смотался еще до моего рождения.

— А твоя мама?

— Она воспитывала меня сама. Давала все лучшее, насколько могла, и всегда любила меня безусловно. Даже когда... — я бегло глянул в обе стороны.

— Не говори этого, — предостерег Бишоп. — Никогда не знаешь, кто слушает.

— Она научила меня любить письменную речь.

— Бабуля меня тоже приучила.

— Я из Мичигана, — признался я, чувствуя спешное желание включить Бишопа в мой круг. — Вырос в городке под названием Гранд Рапидс. Переехал в Портленд, штат Мичиган, когда получил работу в Айонии. Маме это не понравилось, потому что ей хотелось, чтобы я был рядом, а Портленд почти в часе езды.

— И теперь ты в Техасе? Она явно не в восторге.

Я рассмеялся, слыша в мыслях ее обеспокоенный голос.

— Явно нет. Она ненавидит, что я убежал так далеко. Беспокоится. Ей не нравится, что я работаю в отсеке смертников. Да вообще ей не нравится, что я все еще работаю в тюрьмах.

Бишоп умолк, и я захлопнул рот, осознав, что сказал. Его глаза прищурились, и он склонил голову набок.

— В Айонии с тобой что-то случилось, — это не был вопрос. Он был умным и наблюдательным.

— Да. Я бы сказал, но лучше не оглашать детали здесь. У стен есть уши, — я вскинул бровь, умоляя его понять.

Он понял. Поднявшись с кровати, он подошел ближе, осматривая меня, насколько позволяло окошко, словно искал улики или ответы.

— Они навредили тебе? — спросил он приглушенно.

Вместо ответа я убедился, что на нас никто не смотрит, затем выдернул низ форменной рубашки из-за пояса и показал шрам на боку, все еще розовый и слегка выступающий. Затем расстегнул пуговку на манжете рубашки и закатал рукав настолько, чтобы показать отметину на предплечье. Единственные оставшиеся свидетельства нападения на меня.

— Провел несколько недель в больнице. Была операция, — я показал на рану на животе. — Мне небезопасно было возвращаться к работе там. Заключенные слишком много знали о моей личной жизни.

Губы Бишопа дернулись и поджались. Его темные глаза пылали, пока он смотрел на рану на моем животе. Я прикрыл ее, заправил рубашку и поправил униформу.

— Они хотели твоей смерти.

— Думаю, да, но они провалили свою миссию. Я не собирался давать им еще один шанс, это уж точно. Перевод был моим лучшим вариантом. Мне ненавистно было оставлять маму, но мне надо было уехать подальше.

Тяжелый вес повис между нами от намека на то, за что на меня напали. Гнев Бишопа витал на поверхности, на щеке подергивался мускул.

— Далеко ты продвинулся в книге? — перемена темы казалась лучшим вариантом. — Много сегодня читал?

Бишоп моргнул, и его недовольство испарилось от моего вопроса. Он глянул на кровать, где лежала книга, подаренная мной.

— Смакую, босс. Не торопи меня. Я скажу, когда дочитаю.

После этого атмосфера сделалась более легкой, и мы опять болтали о книгах, пока мне не пришла пора делать пересчет. Перед обеденным перерывом я забрал у Бишопа его папку, приняв ее через люк.

Я сунул ее под мышку, и когда пришел сменный надзиратель, я добродушно поболтал с ним, и он не заметил папку или не спросил про нее. Она благополучно отправилась в мой рюкзак до поры до времени.

Глава 12

Благодаря обмену сменами, я отработал две недели ночных смен в ряду Бишопа. Это означало две недели ночных бесед и общения, и я многое узнал о здоровяке в камере. Когда он дочитал «1984», мы всю ночь обсуждали сюжет и спорили о каждой детали в книге, пока не вымотались. У меня сложилось впечатление, что ему нравилось из принципа не соглашаться со мной, потому что я был пылким в отношении книг, и ему нравилось выводить меня из себя.

Сдержанность Бишопа ослабла, и он смеялся и болтал как никогда свободно. Я возвращал его доверие с утроенным рвением и делился с ним всякими вещами, которыми не делился ни с кем, даже с Трэвисом.

Я больше не стеснялся рассказывать Бишопу о мире за пределами тюрьмы. Почти двадцать лет за решетками (пятнадцать в отсеке смертников и еще несколько лет в колонии общего режима до вынесения приговора) принесли немало изменений, о которых он не знал, и он внимательно слушал, пока я говорил о технологических новшествах и политике. Ему нравилось, когда я упоминал знакомые места или вещи, которые он мог связать со своим прошлым. К примеру, фильмы или запах солнечного света роз, вкус жареной на углях кукурузы или ощущение капель дождя на лице, когда я однажды вечером приехал на работу в грозу.

Он впитывал, слушал и улыбался.

Каждый раз, когда я удостаивался его широкой белозубой улыбки, мое сердце пропускало удар, ныло и томилось.

Каждое утро я уходил, чувствуя себя все более и более привязанным к тому мужчине в камере Б21.

Отправляясь домой, я сосредотачивался на его деле вместо того, чтобы спать, выходить на пробежку, смотреть телик или слушать музыку. Я прочел каждую бумажку, вложенную в ту папку. Полицейские отчеты, письменные показания, апелляции, записанные свидетельства и весь процесс суда, изложенный стенографистом. Дойдя до конца, я стал перечитывать заново, ведя свои заметки и обдумывая каждое слово.

Ближе к концу второй недели я осознал, что не позаботился о том, чтобы снова обменяться ночными сменами. Открыв расписание на ноутбуке, я посмотрел, кого куда назначили, и позвонил одному из парней, который должен был работать ночную смену в ряду Бишопа.

— Прости, приятель, не могу.

— Не проблема, спасибо.

Со вторым офицером тоже не повезло. Он ответил прямым отказом. Посмотрев расписание, я проверил, кто стоял в утренних и послеобеденных сменах в той секции на следующей неделе. Это запасной вариант. Мое внимание привлекло имя Хавьера.

— Раз плюнуть.

Я послал Хавьеру сообщение, попросив позвонить мне в обеденный перерыв.

Мой телефон зазвонил ближе к часу. Я снова с головой ушел в изучение дела Бишопа и не осознавал, как поздно.

— Ты вообще спишь? — сказал Хавьер вместо приветствия.

— Отосплюсь после смерти. Хочу попросить об одолжении.

— Что такое?

— Можешь поменяться со мной сменами на следующей неделе?

Последовала пауза, и я представлял, как Хавьер мысленно представляет свое расписание на неделю.

— Поменяться хочешь? Да, почему бы и... Погоди минутку. Серьезно, бл*ть? Это его секция. Ты что творишь, чувак? У тебя будут проблемы.

— Зачем? Из-за чего? Какая разница?

— Энсон, — его голос понизился. — Что бы ты ни делал, прекрати. Ничего не получится. Он за решеткой, ты на свободе. Пойми ты это. Он в отсеке смертников. Это не изменится, брат. Его не выпустят. Это тебе не мелодрама и не мыльная опера. Вы не сможете уехать в закат к счастливой любви. Его казнят. Смирись с этим, пока не навлек на себя проблемы.

— Ты засранец, знаешь, да? Я не тешу себя иллюзиями. Я не идиот. Я знаю ставки. Я прошу тебя всего лишь поменяться со мной сменами. Позволь мне разобраться с этим. Это мое дело, а не твое.

Прошло целых тридцать секунд просто дыхания в трубку, затем:

— Он тебе реально нравится, да? Это не какое-то очарование или любопытство к его преступлениям. Он зацепил тебя, задел за живое.

Я не ответил. Да и как тут ответишь? Признаться даже самому себе в растущих чувствах к Бишопу было непросто. Сказать это вслух просто невозможно.

— Энсон? Слушай, я твой друг. Я волнуюсь, что это большая ошибка.

— Я читал материалы по его делу. Все. В моем сознании не осталось сомнений, что он невиновен. Это классический пример того, как раса, экономический статус и политика объединились и сработали против него. У него не было шанса. Его лучшая надежда — общественный защитник, а ты знаешь, как они работают и переживают за подопечных. У них слишком много работы за слишком мизерную зарплату. Им плевать. И ты прав, если ничего не изменится, он умрет, — я помедлил, позволяя переварить эту информацию, и прошептал: — И я не уверен, что это сделает со мной.

Хавьер ничего не говорил. Его ровные вдохи и выдохи были единственными звуками на линии.

— Ты можешь мне помочь? Просто... позволь мне провести время с ним. Не осуждай меня за это.

В телефоне раздался протяжный обреченный вздох.

— Это вызовет подозрения. Ты третью неделю подряд будешь работать в том блоке. Такие вещи замечают, — Хавьер помедлил. — Поменяйся с кем-нибудь из трансфера. Ты все равно его увидишь, но это не привлечет их внимание.

Об этом я не подумал. Сопровождение — не идеальный вариант, но лучше, чем ничего.

— Ладно, так и сделаю. Спасибо.

— И Энсон?

— Да.

— Мы с тобой собираемся на этих выходных. Пиво. Барбекю. Выходные для мальчиков. Чтоб немножко перестать думать об этом месте.

— Звучит здорово.

— Я серьезно.

— Знаю.

***

— Ты себе не представляешь, как я рад тебя видеть. Я забеспокоился, увидев расписание. До меня доходили слухи о том парне. Ты его знаешь? Он правда такой мудак, как говорят?

Деррик следовал за мной по пятам как брошенный щеночек, жаждущий внимания, пока мы проходили через зарешеченные двери к месту следующего трансфера. Надо было отвести к врачу парня, который оправлялся от серьезной пневмонии, едва не убившей его.

— Я с ним сталкивался, — с Эзрой. — Мне не нравится осуждать, но у него нестандартные методы, и он явно не в числе моих любимчиков.

— Ты такой дипломат. «У него нестандартные методы», — передразнил он и рассмеялся. — Так и скажи, что он мудак.

— Ладно, он мудак. Доволен?

Деррик хлопнул меня по плечу и хрюкнул. Я сумел убедить Эзру поменяться со мной его неделей в сопровождении. Альтернативой было меняться с Дерриком, что означало неделю работы с Эзрой. Я не был уверен, что переживу целую неделю такого дерьма, так что спорил с ним по телефону, пока не уговорил поменяться.

Деррик был неплохой компанией, но он разговорчивый и почти на десять лет моложе меня, так что я все утро страдал от его проблем с девушками и слушал истории про пьянки. А еще он оказался сплетником, как и половина других сотрудников тюрьмы.

— Я слышал, он уже висит на ниточке. Рей отстранит его, если он хоть чихнет в ту сторону. Ты слышал, что случилось при обыске несколько недель назад?

— Я там был.

— Да ладно! Ты видел, как на него плюнули? Я слышал, он брызнул спреем в того парня, и это не было оправданным.

— А что, на тебя никогда не плевали? — я выгнул бровь, широко улыбаясь, пока мы поднимались по лестнице на второй уровень в отсеке Г.

— Нет. Никогда. Я всего месяц проработал в колонии общего режима и перевелся сюда. Весной закончил колледж.

— Такой молоденький и зеленый.

— Это распространено? На тебя плевали?

— Столько раз, что и не сосчитать. Это как боевое крещение, если ты работаешь в тюрьме, друг мой. Вот погоди немножко.

— Бл*ть, это мерзко.

Мы пришли к камере для трансфера и встретились с ответственными надзирателями, после чего сверились с центром, чтобы получить добро на трансфер. Деррик провел заключенного через все стадии досмотра — ему нравился контроль, а мне было все равно.

Я проверил комбинезон мужчины, и как только все было готово, мы надели на него наручники и повели к лазарету.

Заключенный много раз кашлял, не разжимая губ, и его грудь сотрясали-таки приступы кашля, что даже я догадывался — пневмония вовсе не отступила, а ведь я далеко не доктор. Он выглядел бледным и вялым, несколько раз спотыкался в ножных оковах и замедлял нас.

— Ты нормально себя чувствуешь, приятель? — спросил я, когда нам пришлось помедлить, чтобы он справился с ожесточенным приступом кашля.

Он согнулся пополам, едва не выкашливая свои легкие, но нам приходилось сохранять бдительность, поскольку заключенные славились умением быстро напасть и использовать ситуацию себе на руку, если думали, что мы расслабились.

— Чувствую себя дерьмом. Может, если бы они не тянули так долго с лекарствами, мне бы не было так плохо.

Жалобы о болезнях заключенных нередко игнорировались. Многие притворялись, чтобы получить ненужный визит в лазарет. Чаще всего заключенному надо было находиться на пороге смерти, чтобы его услышали и отвели к доктору. Еще один изъян системы. Еще один пример дурного обращения с людьми за решетками.

Многие умирали из-за того, что их болезни вроде пневмонии или рака не лечили, хотя им можно было помочь.

Мы пошли дальше, довели пациента до доктора и стояли на страже, пока у скованного заключенного взяли несколько анализов и осмотрели. Ожидалось, что мы отведем его обратно в камеру после осмотра.

— Мне придется на какое-то время оставить его здесь, джентльмены. Ему нужна капельница с антибиотиками.

Мы помогли с трансфером в охраняемое крыло лазарета и приковали переведенного пациента к кровати. Его серый цвет кожи и впалые щеки не прибавляли его образу опасности, но даже с физическими признаками его ослабленного состояния мы сохраняли бдительность.

В лазарете имелась своя смена надзирателей, так что как только мужчина был перемещен и прикован, мы оставили его на их попечение.

Деррик доложил по рации о завершенном трансфере и нашем местоположении. Мы ждали возле лазарета, когда нам дадут новое задание.

— Где ты учился? В Мичигане, верно? Там хороший колледж?

— Да, неплохой. Ничего особенного.

— Там холодно, да? Зимой. Куча снега. Я никогда не был в Мичигане. Да нигде не был, если честно. В колледже познакомился с одной девушкой, она хотела путешествовать по свету. Сказала, что мне стоит поехать с ней. Почти поехал, но тогда мой диплом уже устарел бы, понимаешь? Мне она нравилась. Черт, в постели была такой горячей, — он усмехнулся и покачал головой, улыбаясь как дурак. — Ох, на какие жертвы только не пойдешь.

— Да уж, — а что еще я тут должен сказать, черт возьми?

— Ну да ладно, в море еще полно рыбы. Все равно пока не хочу связывать себя обязательствами. Хочу нагуляться. Наслаждаться любовью, — Деррик подвигал бедрами и поиграл бровями. — Я прав? Ты женат? Девушка есть?

— Нет. Ни того, ни другого.

— Лучше уж бродить свободным, да?

Рация на моем плече затрещала, и я поблагодарил Господа за вмешательство.

— Команда трансфера №1, у нас тут регистрируется поток посетителей. Мы бросим туда вас и третью команду как можно быстрее. Приведете своих подопечных, а потом можете уйти на обеденный перерыв. Мы повременим трансферы на досуг, пока вы не закончите.

— Принято. Куда нам надо в первую очередь?

— У меня тут заявки на секцию Б, камера Б21, и секцию В, камера Б40. Если вы позаботитесь об этих двоих, я распределю остальных.

Мое сердце подпрыгнуло, и я нажал кнопку рации без раздумий.

— Принято. Сначала приведем Б40. Потом Б21. Направляемся туда.

— Чувак, Б21 ближе, — хмуро сказал Деррик, как только я закончил отвечать.

— Неважно. Убьем время. Пошли.

Я ждал этого момента и не собирался его упускать.

К тому времени, когда мы перевели Б40 в помещение для посещений и вернулись в отсек Б, мои ладони стали липкими от предвкушения. Кожа так и вибрировала с каждым шагом в сторону камеры Бишопа. Как только мы вошли в нужный ряд, Хавьер встретился со мной взглядом. В его глазах пронеслось предупреждение «будь осторожен и не делай глупостей».

— У нас посетитель к Б21, Нди... — Деррик запнулся на фамилии Бишопа и бросил на меня отчаянный взгляд, надеясь, что я его спасу.

— Ндиайе.

— Да, вот как он сказал, — Деррик показал на меня большим пальцем через плечо.

Хавьер удерживал мой взгляд и поджал губы.

— Ага. Нам передали. Действуйте.

Деррик, вовсе не замечая напряжения, подошел к камере Бишопа и заколотил по стальной двери.

— Посещение. Готовься к трансферу.

Я разделил долгий безмолвный момент с Хавьером. Его беспокойство виднелось на поверхности, пока он поверх моего плеча косился на Деррика.

— Тебе лучше помочь ему.

— Ага.

На выходных мы долго говорили. Хавьер слушал и изо всех сил постарался понять. Я знал, что сомнения остались, но он принял все, чем я поделился, и прекратил попытки убедить меня отступить. Какие бы чувства к Бишопу ни росли во мне, они не были скрытыми. Хавьер все видел.

Когда дело касалось невиновности Бишопа, его не так легко было убедить, и он снова предупредил меня насчет слепого доверия.

Я присоединился к Деррику у окна и увидел Бишопа, когда тот снимал штаны. Только встав голышом посреди камеры, он заметил, что я смотрю. Наша связь пылала как никогда жарко. В его ониксовых глазах горело пламя, и мой живот напрягся, увидев его на всеобщем обозрении.

Прошли недели с тех пор, как я осуществлял его трансфер. Недели с тех пор, как я видел полированную красоту его высокого темного тела. Мой контроль соскользнул... да разве могло быть иначе? Слюна выступила во рту, пока я бродил взглядом по гладкой коричневой коже, лаская каждый дюйм его тела глазами.

Моя кровь кипела, кожу покалывало, и будь я ровесником Деррика, свидетельство моего желания выразилось бы в виде стальной эрекции под штанами. Но каким-то образом я не дал своему солдатику встать по стойке смирно.

Желание протянуть руку, прикоснуться ко всей этой красивой коже и изучить каждый его дюйм было всепоглощающим. Мои пальцы подергивались вдоль боков, сердце бешено стучало. Краем уха я слышал, как Деррик отдает инструкции Бишопу, и только тогда осознал, что Бишоп так же, как и я, застыл в трансе, наблюдая за моими реакциями.

Сила наших встретившихся взглядов была красноречивой, и я отвел глаза, не поворачивая головы. Если не возьму себя в руки, мои секреты всплывут на поверхность. Это будет катастрофой для нас обоих.

Деррик действовал за главного, как и все утро. Я заставил разум вернуться к работе, отказываясь замечать, каким длинным и тяжелым был член Бишопа, покоившийся вдоль его бедра. Мой мозг сотворил фантазии об интиме с этим мужчиной, о том, как наши обнаженные потные тела трутся друг о друга, как я трогаю его, удовлетворяю, позволяю ему вжать меня в постель и наполнить.

Я задрожал, у меня перехватило дыхание.

— Чувак, ты в порядке?

— Что?

— Ты в облаках витаешь. Я сказал тебе запереть люк и проверить его комбинезон.

— О. Точно. Прости.

Захлопнув ящик своего активного воображения, я сосредоточился на задаче. Неловкими пальцами нашел нужный ключ и сунул в скважину. Когда Бишоп передал свою одежду, наши пальцы вскользь соприкоснулись. Я поднял голову и заметил ответное предупреждение. «Я вижу твое желание, — говорило оно. — Я знаю, о чем ты думаешь».

Заставив себя сохранять контроль, я проверил его комбинезон и вернул.

— Чисто.

Бишоп оделся и по приказу просунул руки в люк. Я уже снял наручники с пояса, желая сам сковать его руки. Деррик явно удивился нашей перемене ролей, но подчинился, шагнув в сторону, пока я надевал наручники — для посещений руки оставались спереди. Вес внимания Бишопа просачивался в мои поры.

Перед тем как сделать шаг назад, я рискнул посмотреть ему в глаза. Он медленно моргнул, и это движение говорило больше чем слова.

За пределами камеры я положил ладонь между его лопаток, когда он повернулся лицом к спине, и надавил чуть сильнее обычного, пользуясь моментом, чтобы впитать ощущение его и силу под моей рукой. Проблески фантазий мелькали в моей голове. Я представлял, как схвачу его за подбородок и поверну к себе лицом, чтобы ощутить его вкус и провести языком по полной нижней губе. Я представлял, как удерживаю его у стены и вхожу в него, ощущая, как его тело капитулирует подо мной.

Я зажмурил глаза и затолкал свои желания под замок. Моя ладонь на спине Бишопа дернулась, и я самую чуточку двинул пальцами по его шее — крохотная ласка по его обнаженной коже. Дразнение.

Деррик позаботился о ножных оковах Бишопа и хлопнул меня по руке, когда все было готово. Туман, в котором я витал, придавал всему происходящему сходство со сном.

Когда мы развернулись, чтобы повести Бишопа по ряду, Хавьер поймал меня за рукав и наклонился поближе, прошептав на ухо:

— Тебе бы сбавить обороты.

Я оттолкнул его, проигнорировав предостережение, и мы пошли дальше. Деррик болтал так, будто Бишоп не шагал между нами двухметровой стеной, и меня несказанно беспокоило то, что он вел себя, будто Бишопа тут не было.

— Тебе нравится футбол, Миллер? Я большой фанат «Ковбойс». Жду не дождусь начала сезона. У меня хорошее предчувствие насчет этого года. Ковбои выиграют. Ты, наверное, фанат «Лайонс»?

— Честно говоря, не особо слежу за футболом. Если наткнусь на матч, то посмотрю, но в целом не слишком фанатею.

— Черт. Жалко. Я подумывал организовать ставки с парнями, работающими в отсеке смертников. Ты бы такое сделал? Присоединился? Думаю, тебе стоит. Может, я даже буду собирать гостей у себя дома на воскресные матчи, если мой сосед по комнате не будет возражать. Спрошу у него.

Деррик продолжал болтать, но я лишь мельком уделял внимание, пока ключ-картой открывал нам доступ к отдельным комнатам для посетителей.

Как только Бишопа усадили на стул перед окном я повернулся к Деррику и выпрямился в полный рост, выкатив грудь колесом и добавив нотки авторитета в свой тон. Рангом я был не выше его, но не хотел и не нуждался в том, чтобы он сомневался в моих приказах.

— Ладно. Мы тут закончили. Почему бы тебе не перекусить быстренько? Я сделаю то же самое, — это не было вопросом.

— О да. Умираю с голода. Где встретимся после?

— Свяжись со мной по рации.

— Без проблем. Ладно. Ты ешь в комнате для персонала? Можем пойти вместе.

— Мне сначала надо кое-что сделать, но через несколько минут, может, увидимся.

— О, ладно.

Он пошел к двери, ведущей из комнат для посещений, и я последовал за ним. Я подождал, пока он уйдет по коридору и скроется за углом, затем повернулся обратно к Бишопу. Он был все еще скован по рукам и ногам и прикован к полу, но на его лице играла кривая улыбка во весь рот.

— Что?

— У тебя очень грязные мыслишки, босс.

Я окинул взглядом комнату и подавил веселье.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ни на секунду не поверю. У тебя была явная реакция на то, о чем ты думал там. Я также почувствовал это, когда ты дотронулся до меня, — его улыбка развеялась, и на ее месте появился тоскливый взгляд. — Ты заставляешь меня желать вещей, которые я никогда не получу. Это пытка. Никто и никогда не смотрел на меня так, как ты.

Заставив себя оставаться на месте, я покачнулся, подавляя желание подойти к нему. Сократить расстояние. Дотронуться до него.

После того одного раза, когда Эзра оставил меня одного в комнате посещений, я узнал, что это против протокола. Если в помещении нет двух надзирателей, мы должны стоять вне досягаемости заключенного, хотя цепь и прикована к полу. Мы никогда не должны оставаться одни в комнате с заключенным из 12 блока.

Никогда.

Когда Деррик ушел, я должен был покинуть комнату. Запереть ее. Подождать снаружи, если уж пришлось задержаться. Но когда я находился рядом с Бишопом, все эти протоколы и правила превращались в неясную мешанину.

Мои ноги игнорировали его протесты. Мой разум бунтовал. Я подходил ближе, один размеренный шаг за другим, пока не оказался на таком расстоянии, что можно протянуть руку и дотронуться до него.

Голод расцвел в его глазах, пока он наблюдал за мной тем ровным взглядом. Он передвинул руки на колени, и цепи звякнули в тишине комнаты. Он был прямо передо мной. Рядом никого не было. Надо лишь протянуть руку и...

Бишоп поднял ладони (обе вместе, потому что у него не было выбора), и я среагировал без раздумий, испытывая лишь жгучее желание ощутить его теплую кожу на своей.

Наши пальцы вскользь соприкоснулись.

Мое сердце затрепетало от предвкушения.

Ладонь к ладони.

Никакого окна между нами.

Наш контакт был легким. Робким.

Опасным.

Наши пальцы инстинктивно переплелись, цепляясь и держась. Мы оба наблюдали друг за другом. Ни один не осмеливался заговорить.

Я шаркающим шагом подвинулся ближе. Наши колени соприкоснулись.

Движение по ту сторону окна застало нас врасплох, и я отпрянул так быстро, что едва не споткнулся о собственные ноги и не упал. Наша связь разрушилась, когда охранник завел в комнату стареющую бабушку Бишопа.

Мое помутнение сознания было недолгим, но имело бы серьезные последствия, если бы я попался.

Проблеск понимания отразился на лице Бишопа, когда я отступил к двери, вышел и запер ее за собой. Мое сердце колотилось о ребра. Следующие несколько минут я с закрытыми глазами прислонялся к стене. Хавьер прав. Я беспечен, и если не поумнею, то все рванет мне в лицо.

Я оттолкнулся от стены и подошел к окну, которое давало мне обзор на комнату посещений. Бишоп говорил с бабушкой, и та мирная доброта сочилась из него, пока он улыбался и общался.

Я знал, что надо сходить на обед, уйти, пока есть возможность, но мне совершенно не хотелось. Так что я стоял и смотрел, подмечая все его выражения лица и повадки. Он уделял бабушке безраздельное внимание, говоря, делясь и улыбаясь особенной улыбкой, которая принадлежала ей одной. Его любовь расходилась по комнате, прогоняя тьму тюрьмы и сияя чистотой, которую надо увидеть своими глазами, чтобы понять.

Когда он находился в данной комнате с этой женщиной, все его тревоги исчезали. Они как будто могли бы болтать где угодно. В беседке, в парке, в местной кофейне. Эти еженедельные визит давали Бишопу что-то, чего он ждал с нетерпением — капельку радости в несчастном существовании.

Я узнал об его отношениях с бабулей, о том, как она воспитывала его и брата. Я знал, что она важна в его жизни. Бишоп мало говорил о Джалене. Может, он и простил Аянну за все, что связано с его арестом, но он не простил брата.

До меня дошла одна мысль, и я осознал, что пожилая женщина навещала его не одна. Джален ждал на парковке или вернется через два часа.

Оставив Бишопа, я решил, что мне и правда надо кое-что сделать в свой часовой перерыв на обед.

Глава 13

Лицо Деррика просияло, когда я влетел в комнату для персонала. Он пинком выдвинул стул напротив себя и махнул мне.

— Не думал, что ты придешь. Садись. Мне не помешает компания.

— Я бы с радостью, но мне надо кое с кем встретиться. Это может не занять много времени, так что прибереги мне местечко.

Я схватил рюкзак, решив, что если не найду брата Бишопа на парковке, то пообедаю в своем джипе; слишком много молодого ума и энергии Деррика будет перебором.

Любопытство заставило меня шагать быстро. Адреналин курсировал по венам, пока я думал, что скажу Джалену, если найду его. Я не знал, зачем искал встречи с ним, только понимал, что испытываю внезапный порыв отыскать еще одну связь с Бишопом. Узнать больше.

На парковке я прикрыл глаза ладонью от полуденного солнца и осмотрел машины и грузовики в поисках автомобиля с кем-либо внутри. Я не знал, как выглядел Джален, но я не был стеснительным, так что даже если подойду не к тому человеку, это меня не смутит. Если он здесь, то я хотел его найти.

Пот собирался под моей плотной униформой и смачивал волосы на висках, пока я шел между рядов припаркованных автомобилей. Отдергивая ткань рубашки от тела и слегка обмахиваясь ей, я уже собирался сдаться, капитулировать перед летней жарой и пойти в местечко попрохладнее, но тут заметил движение на дальней стороне парковки у забора. Мужчина прислонялся к бордовому Понтиаку Гранд При с четырьмя дверцами.

Он стоял спиной ко мне, но его темная кожа и телосложение напоминали Бишопа. Его черные волосы были коротко подстрижены, плечи выглядели широкими. Приближаясь, я заметил, что на нем была угольно-серая майка, потрепанные джинсы Левайс и коричневые рабочие ботинки со стальными носками. Шнурки не были зашнурованы, просто засунуты за верх ботинок, будто ему было лень, или он слишком спешил.

Он опустил голову, уткнувшись в смартфон, и печатал большими пальцами обеих рук. Улыбка на его лице вторила улыбке Бишопа.

— Джален? — крикнул я, когда оказался в пределах слышимости.

Он дернулся и резко вскинул голову. Брови нахмурились, улыбка исчезла. Проступило непонимание.

— Да? Это я, — он глянул на ворота тюрьмы возле будки охраны, затем снова на меня. — Что-то случилось?

Он был более худым, чем его брат, но имел достаточно мышц, чтобы я предполагал, что его работа подразумевает интенсивный физический труд. Мы были примерно одного возраста, но он производил впечатление более молодого.

Я протянул руку и дружелюбно улыбнулся.

— Энсон Миллер.

Он пожал руку, но вопросительное выражение так и оставалось на лице.

— Джален Ндиайе, но вам это уже известно. Вам нужно, чтобы я зашел внутрь или что? Я говорил ей, что помогу с бумагами, но она не слушает.

Я предположил, что он говорит о своей бабушке, так что отмахнулся и сунул руки в карманы, стремясь к небрежности.

— Нет, все хорошо. Она сейчас на посещении. Я надзиратель. Охранник в секции вашего брата. Я подумал, что вы можете быть здесь.

Его тело напряглось, и он сунул телефон в карман, после чего скрестил руки на груди.

— Да? Ну вот он я. Чего вы хотели?

— Да. Я... Он упоминал вас несколько раз. Я подумал... — да понятия не имею, о чем я думал. — Может, мы могли бы поговорить.

Он тряхнул головой, будто я нес какой-то бред.

— Поговорить о чем?

— О вашем брате.

Если я думал, что пронизывающий взгляд Бишопа нервировал, то это ничто в сравнении со взглядом Джалена. Он склонил голову набок в той же манере, которую я столько раз замечал за Бишопом. Он нахмурился еще сильнее.

— Не уверен, что понимаю, зачем надзиратель, — он махнул рукой, указывая на мою униформу, — хочет обсудить моего брата. Если он сделал что-то не то или не подчиняется каким-то правилам, то я уверен, что на такой случай существуют протоколы, и они не включают выслеживание членов семьи на парковке. Я прав?

Моя спина напряглась, расслабленная поза сменилась более обороняющейся стойкой. Не то чтобы я ощущал какие-то враждебные намерения, но горечь буквально волнами исходила от Джалена. Когда кто-то оскорблялся, то инстинктивно хотелось насторожиться — слишком много лет стажа сформировали такую привычку.

— Бишоп не сделал ничего плохого. Я здесь как дру...

— Практически уверен, что два убийства с отягчающими обстоятельствами — это плохо, офицер, — он показал пальцами кавычки в воздухе, подчеркивая свой посыл. — Из-за этого он здесь, так?

— Вы правда верите, что он виновен в этих преступлениях?

Я ответил на его недрогнувший взгляд таким же твердым взглядом. Бросил ему вызов, пусть осмелится солгать мне в лицо. Это было мимолетным, но его щека дернулась, взгляд скользнул туда-сюда. Неважно, что утверждал Джален, правда была на виду.

— Неважно, что я думаю.

— Неправда. Это очень важно. Для него, — я махнул рукой на бетонное здание, вмещавшее его брата.

Джален ничего не сказал. Он закусил щеку изнутри, нахмурившись, и снова достал телефон, откровенно игнорируя меня и строча сообщения. Может, ему и было за тридцать, но с моей точки зрения он был каким-то наглым подростком.

— Ты хоть понимаешь, каково это — жить в камере смертника? — Джален не поднимал головы, но я продолжал, зная, что он прекрасно меня слышит. — Это непросто. Ты ограничен помещением, которое меньше ванной комнаты в домах большинства людей. Кровать, которую там предоставляют, не вмещает 195 см роста как у твоего брата. Матрас от силы пять сантиметров толщиной. Он сырой, плесневелый и горячий. Единственное окно — это крохотная щель под потолком, не дающая света. Ты ешь, срешь и спишь в этой комнате. Никаких удобств. Единственный момент, когда тебе разрешается выйти — это в душ и для отведенного времени досуга.

Он продолжал игнорировать меня, так что я рванулся к нему, выхватил телефон из его руки и бросил на крышу машины, чтобы он уделил внимание. Затем вплотную приблизил свое лицо к его лицу.

— Ты меня слушаешь?

Джален сердито посмотрел на меня, стиснув зубы и раздувая ноздри.

Как он мог не переживать об этом?

Я ткнул его пальцем в грудь, не в силах сдерживать свою ярость.

— Эти мужчины никуда не выходят без обыска голышом. У них не осталось достоинства. Уединения. Ничего. Они ходят из одной клетки в другую. Они едят, когда мы им скажем, спят, когда мы им скажем, дышат, когда мы им скажем. А теперь представь, каково жить так пятнадцать лет, и вообрази, что это невиновный мужчина, которого несправедливо осудили. Подумай об этом хоть пять бл*дских секунд, мелкий ты говнюк. Вспоминай об этом, когда возвращаешься домой, к еде на вынос, комфортной кроватке, телефону, телику и свободе. А твой брат гниет в камере. Он этого заслуживает?

Джален толкнул меня в грудь, и я отшатнулся на несколько шагов прежде, чем смог восстановить равновесие.

— Я его туда не сажал! В чем твоя проблема, бл*ть?

— Ты его семья, и тем не менее, ты его бросил. Ты дал показания против собственного брата? Как ты мог?

— У меня не было выбора! Меня вызвали по повестке. Меня заставили дать показания. Мне было шестнадцать, мать твою. Они задали мне вопросы, я на них ответил. Я не знал, что они добиваются смертного приговора. Я знал лишь то, что мой брат застрял в каком-то любовном треугольнике и постоянно дрался. Его девушка постоянно ходила в синяках, и он много на нее орал. Что еще я должен был подумать, черт возьми?

— Ты сказал суду, что он угрожал ее жизни.

— Потому что я своими ушами это слышал.

— Но были ли эти угрозы адресованы Аянне?

— Я не помню. Прошло почти двадцать лет.

— Подумай!

— Зачем ты это делаешь? Зачем ты здесь? Ты не адвокат. Ты хренов охранник. Какое тебе дело?

— Мне есть дело. Больше, чем тебе. Бишоп — друг, и в данный момент я единственный, кто у него есть, кроме вашей бабушки.

Злость ушла из тела Джалена, и он отвернулся, проводя ладонью по лицу, по бритой голове и глядя на тюрьму за высоким забором.

— Слушай, я пытался с ним помириться. Я пытался извиниться за то, что мои показания выставили его в плохом свете. Это не моя вина. Я был перепуганным подростком, который думал, что если я не буду сотрудничать, то меня затолкают в тюрьму вместе с ним. Они извратили все, что я сказал. Я это знаю. Я был там, но сколько бы раз я ни пытался это исправить, они меня пресекали. Его знатно подставили. Не думай, что я этого не знаю.

Джален развернулся и посмотрел на меня прищуренными глазами.

— Я не знаю, кто ты и какое тебе дело до моего брата, но приходить сюда и орать на меня ни черта не изменит. Я знаю, что он их не убивал, и я отдал бы что угодно, чтобы сказать это ему в лицо, но он отказывается видеться со мной.

— Может, я сумею убедить его передумать.

Джален изучал меня, и этот знакомый глубинный анализ словно обнажал мою душу.

— Кто ты ему? Откуда ты знаешь про его дело? Про меня? Почему ты так переживаешь за это, черт возьми?

— Я же сказал, я друг, — это не ложь. Джалену не нужно знать, что мои чувства выходили за рамки дружбы. — Мы много говорим. Он отдал мне материалы по его делу. Я все прочел. Я знаю все, что случилось в тот день и в годы до этого. Я верю, что твой брат невиновен, но мне страшно, — признался я.

Джален ждал. Слушал.

— Они отклонили его последнюю апелляцию, Джален. Ты понимаешь, что это означает?

Он облизнул губы, и его мысли словно обратились внутрь. Он кивнул.

— Значит, скоро назначат дату.

— Да.

— Не знаю, чего ты от меня тут хочешь. Ничто в моих показаниях не было ложью. Неважно, какова правда, скрывавшаяся за теми словами, что он сказал. Но он правда говорил эти вещи. Я не лжесвидетельствовал. Я его брат, и я ничего не могу сделать, чтобы заставить их посмотреть на его дело под другим углом.

— Знаю, но в том расследовании многие факты похоронили. Многие нюансы не были рассмотрены. Просто отброшены. Я никто, но даже я за километр вижу эти дыры. Ему нужен настоящий адвокат, а не один из этих дерьмовых неудачников, работающих за копейки и назначаемых судом, которые за него не борются. Его вообще никак не могли признать виновными в этих убийствах. Исайя не должен был отделаться так просто.

Джален рассмеялся, но в этом звуке не было веселья.

— И кто ж оплатит этого навороченного адвоката?

И вот он, барьер. Я не знал, как помочь Бишопу. Это вне моего понимания. На данном этапе мог помочь лишь опытный адвокат, имевший дело с серьезными преступниками и знающий, как найти лазейку или задать верные вопросы. Такой, который стоял бы на своем до последнего и противостоял несправедливости.

Но такие адвокаты не бывали государственными. Они работали на крупные фирмы и могли легко задрать цены в разы больше моего годового заработка.

— Говоришь, тебя зовут Энсон?

— Да. Энсон Миллер.

— Слушай, Энсон, система не работает ради мужчин вроде нас, — ему не нужно было уточнять, что он говорит про свою расу и социальный статус. — Система работает против нас, если ты вдруг не знал. Если бы я мог помочь своему брату, я бы помог. Пусть даже не ради него, а ради бабули. То, что он за решетками, убивает ее. Не знаю, догадывается ли Бишоп. Сколько я себя помню, она ест, спит и дышит ради него одного. Она постоянно говорит о нем, каждую неделю собирает для него фотографии, рассказывает своим подругам и докторам на осмотрах про своего внука, который скоро вернется домой. Она так и не приняла, что он там навсегда. Теперь ее память уже шалит. Каждый день она спрашивает у меня, не пора ли ехать к Бишопу. Сегодня они его отпустят, да? Каждый день мне приходится объяснять. Она плачет как в тот день, когда ему вынесли приговор. Знаешь, что это делает со мной? С ней? Он — весь ее мир, а я заботился о ней последние двадцать лет. Поверь мне, если бы я мог вытащить его оттуда, я бы это сделал.

— Прости. Я понятия не имел.

— Да, ты понятия не имел. Она больна. Деменция берет свое, и за последний год у нее появилось много проблем с сердцем. Повышенное давление и аритмия или типа того. Они назначили ей препараты, но заставить ее принимать таблетки — та еще головная боль.

Это убьет Бишопа, если он узнает.

— Она живет с тобой?

— Да. У нас нет денег на сиделку или пансионат. Мне приходится оставлять ее, когда работаю. А я работаю много. У меня есть друг, который остается у нас на несколько ночей в неделю и помогает, но в остальном она одна.

— Черт, — я пнул камешек и принялся расхаживать туда-сюда. Даже если у его семьи имелись бы деньги на хорошего адвоката, им нужно тратить их на другие вещи. — Я попробую найти кого-нибудь, кто возьмется за его дело. Кого-нибудь, кто знает, что делает.

— И как ты сделаешь это без денег? Или сам будешь платить за адвоката?

У меня тоже не имелось на это денег.

— Не знаю. Придумаю что-нибудь. Ты подумаешь о том, чтобы навестить брата?

— Он не хочет меня видеть.

— Что, если я уговорю его передумать? Ему нужна его семья. Ты. Если я не сумею остановить эту тенденцию, тогда он... близок к концу, — эти слова вызывали боль в груди. — Ты разве больше не хочешь видеть брата?

— Я подумаю об этом.

— Я это ценю, — я протянул руку для пожатия. Предложение перемирия, раз уж я набросился на него как бык.

Он принял это предложение, все время удерживая мой взгляд.

— Если уж на то пошло, я рад, что у него есть друг.

Джален взял телефон с крыши машины, а я выудил свой из кармана, чтобы посмотреть на время. Я опаздывал. Мой обед закончился пятнадцать минут назад. Почему Деррик со мной не связался?

Я помахал Джалену и направился обратно к воротам, отсканировав свою айди-карту и доставая рацию из кобуры.

— Ди, ты где?

Треск статического шума, затем голос Деррика.

— В комнате персонала. Жду тебя. Ты где?

— Уже иду.

В комнате персонала я нашел Деррика, болтавшего с Реем, и сразу понял, что попался.

Бледная кожа Рея покраснела от солнца, отчего его веснушки выделялись. Я не видел его с тех пор, как он вернулся из поездки, но похоже, он много времени проводил на солнце.

— Вот и он, — сказал Рей. Резкие нотки в его голосе говорили, что он вовсе не доволен моим опозданием.

— Прошу прощения, забыл про время.

— Идем со мной, Миллер. Я хотел поговорить кое о чем. Деррик, дай им знать, что ваша команда пока недоступна.

— Да, сэр.

Рей похлопал Деррика по плечу и махнул рукой в сторону двери, показывая мне идти первым. Не к добру. Тот охранник заметил нас с Бишопом, когда привел миссис Ндиайе в комнату для посещений? Волна чувства вины и нервозности омыла меня, но я последовал за Реем в его кабинет, надеясь, что это не что-то серьезное.

Кабинет Рея не слишком отличался от офиса начальника тюрьмы Оберка, только не было умирающего растения и покосившихся дипломов на стенах. Он сел за старенький стол со стальным корпусом и махнул мне садиться напротив.

— Как дела? — спросил он, подавшись вперед на скрипучем стуле и положив руки на стол. — Ты уже какое-то время проработал здесь. Нормально вливаешься в коллектив?

— Да, нет проблем. Я немного пободался с Эзрой, но вы в курсе.

— Да, большинство парней раз или два бодаются с ним. Он сам чинит себе проблемы. Как насчет травли? Эти парни беспокоят тебя?

— Что вы имеете в виду?

— Я читал твое личное дело.

Жар хлынул по моим венам. Я знал, что Айония послала информацию об инциденте дома, но надеялся, что у Рея руки не дойдут прочесть. Это означало, что он знал про нападение в Ай-Максе и причину, стоявшую за ним. Он знал, что я гей.

— Слушай, твои личные дела — это твои дела. Я здесь не для того, чтобы осуждать или говорить, что тебе делать со своей жизнью. Но я знаю, почему ты перевелся, и знаю, что произошло на твоем старом месте работы. Моя работа как твоего начальника — удостовериться, что здесь все хорошо. Мы не хотим повторения, и это непростая сфера работы для геев.

— Поверьте мне, я знаю. Я не раскрываю эти сведения о себе на работе. Только один парень здесь знает. Он друг.

— Значит, ты не сталкивался с травлей?

— Нет, сэр. У меня не возникало никаких проблем. Самая большая ошибка, которую я совершил дома — это то, что я открыто говорил о своей личной жизни. Я больше не повторю такого.

Рей изменил позу и сел более прямо, разведя руки и обхватив ими края стола.

— Энсон, я спрашиваю потому, что заметил за тобой частый обмен сменами. Я уехал и оставил расписание, а когда вернулся, то увидел, что ты не отработал ни единой смены, которую я тебе назначил. Я не ярый сторонник жесткого расписания и поощряю обмен сменами, если на то есть веские причины. Травля со стороны заключенных или персонала — это веская причина, но мне нужно знать о подобном, чтобы предпринять действия по пресечению этого или убедиться, что ты в безопасности, чтобы не повторились события в Айонии. Почему ты посчитал нужным переписать мое расписание?

Взяв себя в руки, чтобы не выдать правду, я постарался найти правдоподобный ответ.

— Наверное, я человек привычки. Весь этот переезд слегка выбил меня из колеи. Много нового надо принять и переварить одновременно. Работать повторяющуюся смену в знакомой локации помогает. Немного снимает стресс. Я не знал, что такое недопустимо. Приношу свои изменения. Я осознал, что мне комфортно работать ночную смену в той секции, так что поменялся с несколькими ребятами, чтобы так и продолжалось.

— А на этой неделе ты поменялся на сопровождение?

— Парни из ночной смены отказались поменяться. Сопровождение — это следующий наиболее комфортный вариант.

Я лгал Рею как идиот, но это лучшее, что я смог придумать без предупреждения. Это выставляло меня в дурном свете, давая ему основания сомневаться в моем психическом здоровье и в том, действительно ли я готов вернуться к работе после инцидента в Ай-Макс.

— Знаю, это личный вопрос, но я должен спросить. Ты по-прежнему посещаешь психолога? В твоем личном деле записано, что Айония компенсировала затраты на лечение и в том числе на психотерапию.

Они также оспаривали мое дело в суде, раз я уехал на другой конец страны, а трое ответственных мужчин получили обвинение в нападение за то, что сделали со мной.

— Я не посещал с тех пор, как уехал из Мичигана, но и не видел необходимости. Я думал, что со мной все хорошо.

Рей повернул ко мне распечатку расписания и постучал по моему имени, которое стояло в двух ночных сменах подряд, в одной и той же зоне. В сменах, которые не были моими.

— Это говорит мне об обратном. Это говорит мне, что тебе до сих пор немного некомфортно.

Я не знал, что на это сказать. Он прав. Факты указывали на то, что мне боязно работать в других зонах. Моя ложь это подкрепила.

— Вполне нормально нервничать при работе с этими парнями в 12 блоке. Их преступления говорят сами за себя. Ты сам лично столкнулся с насилием, которое может обрушиться на нас, если мы не будем осторожны. Я понимаю. Я не осуждаю тебя и не виню, но готов позвонить в Ай-Макс и договориться, чтобы они компенсировали твои затраты на психолога и здесь. Они не могут забыть о своем человеке просто потому, что он переехал куда-то.

— Я это ценю.

В глубине души я думал, что слишком рано прекратил сеансы, так что неплохо будет иметь возможность поговорить с кем-то. Кошмары прекратились, но неуемность и тревожность никуда не делись. Я каждый день выходил на пробежку и изматывал свое тело, чтобы можно было спать ночью и не думать.

— Ладно. Я позабочусь об этом. А тем временем, у тебя есть категоричные возражения против назначения в какие-либо зоны?

— Нет, сэр.

— Если это изменится, сообщи мне, — он оттолкнулся от стола и протянул мне руку.

Я встал и пожал его ладонь, ненавидя то противное сосущее ощущение в животе от понимания, что мое время с Бишопом теперь будет зависеть от воли случая.

Мой разговор с Джаленом громко звенел в ушах.

«Если я не сумею остановить эту тенденцию, тогда он... близок к концу».

«И кто ж оплатит этого навороченного адвоката?»

Чтоб мне провалиться, если я знал ответы или понимал, что делать. Мое сердце было зажато в тисках, и каждый день кто-то закручивал их еще теснее, и боль нарастала. Она становилась невыносимой.

Глава 14

На следующий день Хавьер сообщил мне, что Джеффери казнили. Его смерть рябью пронеслась по стенам отсека Б и оставила после себя зловещие отголоски. Все мужчины в камерах знали, что их судьба будет такой же. Однажды придет и их черед.

Той ночью мои кошмары вернулись с новой силой, но вместо заключенных, преследовавших меня по бесконечным коридорам заброшенной тюрьмы, я стоял и смотрел, как Бишопа ведут в камеру казни. Будучи безмолвным наблюдателем, я ничего не мог сделать в своем сне, пока они пристегивали его ремнями к столу из нержавеющей стали и ставили капельницу, инъекция которой оборвет его жизнь.

Я никогда лично не присутствовал на казни, так что не знал, совпадали ли мои сны с реальностью. Но чувства и эмоции были самыми настоящими. Я просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, в мозгу горели свежие образы докторов с иглами.

Каждую ночь.

Снова и снова.

На той неделе я мельком виделся с Бишопом, но ничто из этого не было приватным. Мы не могли разговаривать или обменяться чем-либо, кроме беглой улыбки.

В следующие три недели я работал в других рядах камер и ни с кем не пытался поменяться сменами, вняв предупреждениям Рея.

Мое исследование дела Бишопа не прекращалось. Я ознакомился с уголовным правом, и меня не раз ставили на место, когда я звонил первоклассным адвокатам и от лица Бишопа запрашивал бесплатные консультации. Один парень поднял меня на смех и выгнал из своего кабинета, когда я спросил, не согласится ли он на оплату только в случае успеха.

Однажды поздно ночью, когда мне не спалось, я вступил в какой-то чат и в привате поговорил со студенткой юридического факультета, которая была более прямолинейной и честной. Мы говорили «гипотетически», по ее предложению, так как она по закону еще не имела права консультировать меня по настоящему делу. Я объяснил ситуацию Бишопа (используя другое имя, чтобы защитить его личность), описал все нестыковки в его деле — по крайней мере, с точки зрения обывателя вроде меня.

Мой неопытный взгляд зацепился за уклонение от родительских прав на Кеона, за явно неполный сбор улик, игнорирование ран Бишопа, явно полученных при самообороне и требовавших лечения в больнице, а также свидетельства соседей, в которых было полно дыр. Наконец, в целом то ощущение, что адвокат Бишопа не боролась за него.

Студентка слушала и задавала свои вопросы. Когда я закончил излагать все, что знал, она сказала, что хороший адвокат без сомнения мог изменить ход этого «гипотетического» дела. По ее мнению, там предостаточно юридических ошибок и игнорирования улик, чтобы подать апелляцию, но придется умасливать, чтобы судья прислушался, поскольку даже работа херового адвоката, который ничего не делал для своего клиента, все равно считалась формальной консультацией.

Так что я вернулся на исходную. Лучший шанс для Бишопа — найти хорошего адвоката, который не побоится пойти против многих лет секретов и лжи. Такого, который готов вытащить на поверхность все ошибки предыдущего следствия, пролить свет на публичного защитника, которая игнорировала или скрывала улики, способные помочь Бишопу.

Идеально. Замечательно. Нет проблем.

Чтоб мне провалиться.

В первую неделю сентября мне предстояла смена в ряду Бишопа. Тем временем я пользовался почтовой системой. Я снова посетил магазин подержанных книг и купил Бишопу больше материалов для чтения — снова классика и несколько моих любимых произведений, хотя я не знал, читал ли их он. Отправляя книги, я приложил небольшое письмо, которое не выдавало мою личность команде, осматривавшей почту, но сообщило Бишопу, что я думаю о нем.

«Бишоп,

это мой способ свозить тебя в отпуск.

Вытащить тебя из той темной дыры хотя бы временно.

В мире ждет столько приключений. Возможно, однажды мы сможем отправиться к ним вместе.

Ты всегда в моих мыслях».

Моя смена стояла по расписанию после обеда. Я приехал пораньше и ходил туда-сюда по комнате для персонала, дожидаясь пересменки. Как только все завершилось, я не тратил времени впустую и отправился на этаж. Когда я добрался до места, Энджело ввел меня в курс утра, объяснив, кто все еще на досуге, посещениях, а также передал другую информацию, необходимую для моей смены.

Я работал с парнем по имени Сонни, которого ранее встречал несколько раз. Он был самым старшим надзирателем в команде и проработал в отсеке смертников двадцать лет. Я предполагал, что ему было около 55-60 лет. Скоро уже на пенсию. Некогда черные волосы сделались снежно-белыми, а брови напоминали мне Граучо Маркса (прим. американский актёр, комик. У него были очень большие, густые, кустистые брови). У него был веселый смех и привычка посасывать свои зубы в моменты раздумий. Я не возражал против работы с ним, но понимал, что ветеран с двадцатилетним стажем может быть ярым сторонником правил, так что надо было соблюдать осторожность.

Когда я прибыл, Бишоп был на досуге, так что я занялся осмотром и проверкой, необходимыми в начале смены. Камеру Джеффери занимал новый заключенный по имени Леон Кайзер. Он был смешанных кровей, худой как палка, и явный психопат, если верить словам Энджело.

Во время пересчета я увидел, почему он пришел к такому заключению. У Леона было холодное безэмоциональное выражение убийцы. Мертвые глаза с бесстрастным пустым взглядом. Зловещая неподвижность и спокойное поведение, создававшее ауру непредсказуемости. И что-то в его худой фигуре и осанке заставляло насторожиться.

Он всегда наблюдал.

Когда я отошел от его окошка, подавляя дрожь, Сонни усмехнулся от выражения на моем лице.

— Точная реакция, друг мой. Две недели назад я работал тут в ночную смену. Видел, как этот парень поймал на стене паука и сожрал. Вот ни капли не вру. Прямо с дергающимися лапками и все такое. А этот тип даже не дрогнул. И ты же знаешь, какие тут большие пауки.

— Меня должно это удивить, но не удивляет.

— У нас тут возвратный трансфер с досуга.

— Камера?

— Двадцать первая.

— Ясно. Работаем.

Я пошел в ту сторону и отпер камеру, чтобы она была готова к возвращению Бишопа. Все это время я надеялся, что мое рвение не было таким же очевидным на лице, как реакция на Леона.

Когда поступило сообщение о том, что команда сопровождения входит в блок, я выпрямился и ждал, глянув вдоль по коридору, когда они показались из-за угла. Мэйсон и Джин вели Бишопа меж собой, направляя за предплечья. Опустив подбородок, он смотрел на свои шаркающие ноги, так что не сразу меня увидел. Оказавшись в считанных метрах от двери, он поднял голову и заметно вздрогнул от моего присутствия.

Они подвели его к камере и прижали к стене, чтобы убрать оковы с лодыжек. Все это время его горячий взгляд не отрывался от меня. Заперев его внутри, они открыли люк и сняли наручники запястий, затем заперли люк обратно и повернулись к Сонни, который стоял ближе.

— У нас еще один из этого ряда возвращается с досуга. Поступило сообщение, что Б16 получил право на более долгий визит в связи с приближающимся судом, к которому они с адвокатом готовятся, — объяснил Мэйсон.

— Хорошо. Дайте знать, когда придете, и мы будем готовы.

Мэйсон с Джином ушли, а Сонни посмотрел на часы.

— Ужин вот-вот доставят. Я подожду у дверей и принесу все сюда.

Ужин в блоке смертников проходил абсурдно рано. 15:30 дня. Это весомая причина, по которой большинство заключенных покупало дополнительную еду и перекусы. Приемы пищи не были сытными, и существовали долгие промежутки времени, в течение которых их не кормили. Например, двенадцать часов между ужином и завтраком.

Как только Сонни ушел, я повернулся и наткнулся на знакомый ониксовый взгляд из окошка Б21.

— Я сомневался, вернешься ли ты когда-нибудь в этот ряд.

Я приблизился и заговорил тихо, зная, что все бодрствуют и могут подслушивать.

— Расписание составляется рандомно, и мои частые визиты не остались незамеченными.

— У тебя были проблемы?

— Не, все нормально, — я глянул вдоль ряда камер в обе стороны. — Ты получил мою посылку?

Улыбка Бишопа сделалась шире.

— Получил. Ты меня балуешь, босс.

Если бы я только мог показать Бишопу, что на самом деле значило баловать кого-либо. Несколько подержанных книг едва ли считались за такое.

— Я хочу поговорить с тобой, но не уверен, как все вместить, чтобы не навлечь на себя проблемы. Я говорил с адвокатами, пытаясь найти кого-нибудь, кто готов взяться за дело при условии платы за результат. У тебя хорошие шансы. Ты никак не должен был просидеть здесь пятнадцать лет. Те апелляции, что подавала твой адвокат в прошлом, были дерьмовыми. Неудивительно, что они ни к чему не привели.

Бишоп покачал головой и облизнул губы, его глаза метались по моему лицу. Я знал, что вываливаю на него гору информации, но у меня не было времени деликатно подходить к вопросу. Мне надо было прыгнуть в омут с головой и надеяться, что он не разозлится из-за того, что я лезу куда не просят.

— Ты говорил с адвокатами? С чего бы тебе... я не могу позволить себе...

— Знаю. Пожалуйста, не обижайся. Я не могу сидеть в стороне и ничего не делать. Эта женщина, представляющая тебя в данный момент — кусок дерьма.

— Нэнси. Я знаю. У нее еще 101 дело на рассмотрении. Я меньшая из ее забот. Мои апелляции ни к чему не приводят, и она не видит смысла в том, чтобы тратить время и ресурсы на безнадежный случай.

— Надеюсь, что это твои слова, а не ее, потому что в противном случае мне есть, что ей сказать.

— Успокойся, босс. Это мои мысли.

— Ты недоволен, что я разговариваю с адвокатами.

Он взял долгую паузу на раздумья.

— Нет. Но мне ненавистно думать, что ты тратишь свое время на борьбу, которая ни к чему не приведет. У тебя есть своя жизнь. Не позволяй моей жизни утянуть тебя на дно. Я того не стою.

— Я с этим не согласен.

Лязг тележки с ужином разнесся по коридору. Чтобы прикрыть свою задницу, я хлопнул ладонью по двери камеры Бишопа и крикнул «Время ужина», когда Сонни показался из-за угла с тележкой, на которой стопкой стояли подносы с едой.

— Потом еще поговорим, — сказал я, стоя спиной к Сонни. — Я говорил с твоим братом несколько недель назад, пока твоя бабушка навещала тебя. Я хотел спросить у тебя кое-что о нем.

Бишоп нахмурился, но не стал расспрашивать, зная, что наше время вышло. Когда Сонни подвез тележку ближе, Бишоп отошел от двери, притворяясь обычным заключенным, ожидающим ужин.

Сонни взял поднос и протянул его, пока я проделывал рутинную процедуру выдачи ужина — отпирал люк и передавал поднос через отверстие. Бишоп взял его, кивнул в знак благодарности и вернулся к кровати, чтобы поужинать.

Позднее вечером мне удалось улучить минутку наедине с ним. Сонни ушел на обед, а парень, заменявший его на протяжении часа, болтал о всякой ерунде с заключенными на нижнем уровне. Я воспользовался этим шансом.

Бишоп отдыхал и читал одну из новых книг, которые я ему прислал. Я прищурился, пытаясь прочесть заголовок на обложке, и улыбнулся.

— Поверить не могу, что в здешней библиотеке нет «Повелителя мух». Я читал это в старших классах.

Внимание Бишопа метнулось к окну, и его щеки растянулись в улыбке.

— Я тоже. Помню, как меня поразило, что нам задали читать книгу с такими яркими описаниями насилия, — он закрыл книгу и посмотрел на обложку. — Конечно, это было до того, как я читал вещи намного хуже. Приятно перечитать эту. Столько времени прошло.

— Бишоп, почему ты не позволяешь Джалену навестить тебя? — нет смысла топтаться вокруг да около. У меня было мало времени. Как только вернется Сонни, наши шансы поговорить будут скудными.

Улыбка Бишопа исчезла, когда он отложил книгу и посмотрел на свои руки. Он не ответил.

— Его вызвали по повестке, ты это знаешь. Он не мог контролировать то, какие вопросы ему задали. Он был напуганным пацаном и сказал им чистую правду, даже зная, что это обличит тебя. Он знает, что ты невиновен. Почему ты не впускаешь его в свою жизнь, когда у тебя и так почти не осталось семьи?

Крупные плечи Бишопа поднялись и опустились с его вздохом. Глубокие складки на нахмуренном лбу никуда не делись.

— Я не могу это забыть, — он покачал головой. — Хочу, но не могу. Меня преследует то, как он рассказывал присяжным и суду, что я угрожал оборвать чью-то жизнь. Слыша то, как он бросает мои же слова мне в лицо, зная, как они искажались и заставляли меня выглядеть еще более виновным, я просто... — он умолк.

— Бишоп, ты же знаешь, что он не наврал. Да, все обставили иначе, и да, это использовали против тебя, но он же был еще ребенком.

— В том-то и дело. Он не врал. Я произнес те слова, и что если... Иногда я задаюсь вопросом... Может, я убил бы Исайю, если бы он никуда не делся? Я знаю, что в последующие месяцы мне этого хотелось. Может, я не лучше его или всех остальных в отсеке смертников. Если бы мне представился шанс, заставил бы я его заплатить за то, что он сделал с Аянной и Кеоном?

— Нет, ты бы этого не сделал, потому что ты лучше его. Ты не монстр. Ты не такой, как они.

— Как ты можешь быть так уверен? — он поднял взгляд ко мне, словно умоляя, упрашивая.

Я положил ладонь на грудь, поверх сердца, и похлопал по этому месту.

— Я чувствую это здесь. Я знаю.

Долгое время мы просто смотрели друг на друга. Бишоп с горой чувства вины, видной любому, у кого есть глаза, и я с постоянной ноющей болью в груди из-за мужчины по другую сторону запертой двери.

Бишоп встал с кровати и встретился со мной у окна. Он прислонился к стеклу, как много раз сделал раньше. Я хотел скопировать его позу, но риски были слишком высоки, так что вместо этого я оставил на стекле ладонь — устремляясь к нему, желая контакта.

— Мне хочется выйти из этой камеры хоть на день. Всего на один день, — прошептал он.

— И что бы ты сделал с этим днем?

Его пальцы задержались поверх моих, скользя по укрепленному стеклу и сгибаясь, словно пытаясь сжать мои.

— Я бы познал то, что между нами.

Мне тоже этого хотелось. Больше всего на свете. Откуда бы ни происходили эти чувства, их было невозможно игнорировать. Тяга к Бишопу была такой интенсивной, что я готов был снова и снова рисковать работой, чтобы быть рядом с ним.

— Я хочу прикоснуться к тебе, — признался он, и эти слова едва не затерялись из-за барьера между нами.

— Я тоже. Позволь мне бороться за тебя. Позволь мне попробовать найти кого-то, кто возьмется за твое дело. Кого-то получше. Я понятия не имею, что делаю, но я сделаю все возможное. Все, что потребуется.

Он усмехнулся и покачал головой, и при этом движении его лоб скользил по стеклу.

— Это безнадежная затея, босс. Мои дни сочтены. Нам нужно это принять. Нет такого судьи, который готов посмотреть в кривое зеркало и увидеть в нем правду.

— Есть. Я отказываюсь лечь и сдаться. Ты — не безнадежное дело. Я найду кого-нибудь. Пожалуйста, держись ради меня. Не надо пока что отказываться от борьбы.

Он не ответил, и моя кровь вскипела, потому что я знал — он уже покоряется судьбе. Покорился какое-то время назад. Я шарахнул ладонью по стеклу и заговорил сквозь стиснутые зубы.

— Борись вместе со мной, черт возьми. Ты получишь адвоката, который найдет что-то, что можно предоставить апелляционному суду. Дай мне время. Пожалуйста. Ты не хуже меня знаешь, что если не начнется рассмотрение дела, то они назначат дату. Бишоп...

Забив на приличия, я прислонился лбом к его лбу, и наши глаза встретились через несколько дюймов стекла.

— Пожалуйста, — произнес я одними губами. — Пожалуйста, не сдавайся.

Я не слышал его ответа, но когда его губы зашевелились, я понял.

— Ради тебя, — сказал он. — Я сделаю это ради тебя.

Я привлекал к себе внимание. Вокруг раздавалось бормотание, люди шуршали чем-то. Из других камер меня звали голоса. Зная, что мне надо отступить, иначе будут проблемы, я отошел от окна Бишопа и только потом понял, что так и не убедил его поговорить с братом. Эту проблему придется отложить на другой день.

Та неделя состояла из беглых моментов вместе и разговоров украдкой, пока никто не смотрел. Не то чтобы надзиратели никогда не говорили с заключенными, но сложно было сохранять разговоры нейтральными. Мы давно миновали этот этап. Когда мне хотелось наблюдать, как Бишоп создает искусство с помощью маленького комочка угля, я не мог. Когда накатывало желание спросить, как дела у его бабушки, я гасил его и уходил. Когда он читал вслух подаренные мною книги, я бы предпочел прислониться к стене у его двери и слушать.

Он был совсем рядом, и все же с каждым днем расстояние между нами становилось все больше.

На следующей неделе меня опять назначили в другую часть блока. Ночные смены в секции Г. У Хавьера были утренние смены в ряду Бишопа, но я знал, что нельзя просить его поменяться со мной. Поскольку мой режим сна был дерьмовым, я пригласил Хавьера к себе после его смены и предложил пожарить стейки на гриле, если он принесет пива. Он ухватился за эту возможность.

Дневной жар все еще был испепеляющим, но полуденная тень на моем заднем дворе давала хоть какое-то облегчение. Ветерок колыхал листья на деревьях и остужал пот на шее сзади, пока я разводил огонь и чистил гриль.

— Привет?

— На заднем дворе, — крикнул я через дверь-сетку.

Послышался легкий грохот, пока Хавьер убирал пиво в холодильник, затем он присоединился ко мне на террасе. Он предложил мне открытую бутылку, затем поднес свою ко рту и сделал несколько больших глотков. Задрав подбородок, он закрыл глаза и вздохнул.

— Ветерок приятный. Бл*ть, ну и жара.

— Надо было переодеться перед приездом.

Он все еще был в униформе, за минусом ремня с принадлежностями и рации.

— У меня есть кое-что в машине. Переоденусь. Дай сначала допью. Адский выдался денек.

— Что ты имеешь в виду?

Хавьер усмехнулся и плюхнулся на садовый стул, широко расставив ноги, сгорбившись и глядя на двор.

— Расслабься, твой мальчик всегда хорошо себя ведет. Ты это знаешь.

— Он не мой мальчик. И я не об этом спрашивал.

— Хрень собачья. Именно об этом. Я упоминаю тяжелый день, и твои плечи в панике взлетают к ушам, потому что ты знаешь, что я работаю в его ряду.

Я не потрудился отвечать, потому что он был прав и знал это. Сосредоточившись на пиве, я подкорректировал температуру на гриле и сел рядом с ним.

— Я имел в виду нового парня.

Я выпучил глаза и подался вперед.

— Иисусе, он такой жуткий фрик, да?

— Вот именно! Черт, он думал подловить меня, когда мы сегодня вели его в душ. Одной ногой обхватил ногу Маркса и сбил его с ног. Моя хватка на его руке была слабой, потому что я такого не ожидал, и он выскользнул из моих рук прежде, чем я его остановил. Этот Леон минимум трижды боднул Маркса в лицо, прежде чем я успел его оттащить. Я пригвоздил мудака к полу, а Маркс вызвал КНЭР.

— Вот дерьмо. Маркс в порядке?

— Расквасил ему нос, но кости не сломал. Синяки будут знатными, это точно.

— Что он пытается доказать, черт возьми?

— Понятия не имею. Для некоторых парней это демонстрация власти. Они делают это, чтобы доказать, что могут. У меня такое чувство, что этот ряд только что превратился из хорошего местечка в дерьмище.

— Супер.

Я вскочил к стейкам, оставив полупустую бутылку пива на подлокотнике садового стула.

— Ты иди переодевайся, а я брошу мясо на гриль.

Я вынес из дома приправленные специями стейки и положил их на горячий гриль, наслаждаясь шипением и легким запахом пряностей в воздухе. Пока Хавьер был внутри, я смотрел, как жарится мясо, и думал о Бишопе, сидящем в своей камере. Один. Всегда один.

Если ситуация не изменится, то у него никогда не будет такого вечера, где друзья-парни собираются, чтобы пожарить стейки и выпить пива. Все вещи, которые я делал на повседневной основе, теперь выделялись. Начиная с ветра, слегка трепавшего мои волосы, и заканчивая следом самолета на небе. Выбор того, что приготовить вечером на ужин, возможность закрыть дверь, когда идешь посрать, включить тупую комедию и поваляться на удобном диване, когда надо расслабиться.

Мне не приходилось стирать трусы в туалете или терпеть одинаковую температуру воды в душе. Ничто больше не оставалось незамеченным. Все стало роскошью, которой не было у Бишопа.

И это было ненавистно.

— Эй, помнишь того парня, с которым тебя хотела свести Мелани? Медбрата?

Я дернулся и развернулся, увидев, что Хавьер прислоняется к косяку, одетый в шорты карго и простую белую футболку, а его глаза скрыты солнцезащитными очками.

— Что насчет него?

— Почему бы тебе не сходить с ним на свидание? Узнаешь, какой он. Мелани может организовать. Видимо, он милый — ее слова, не мои.

— Нет, спасибо, — я переключил свое внимание на стейки.

— Энсон, эта твоя история с Бишопом, чем бы это ни было — это ненормально. Это ни к чему не приведет. Это увлечение. Думаю, тебе стоит забыть об этом.

— На этой неделе я встречаюсь с серьезным адвокатом. Синтия Бэллоуз. Она согласилась на консультацию. Если она посчитает, что у дела есть шанс, то может согласиться на оплату в случае успешного исхода. Видимо, невиновные граждане, отсидевшие в отсеке смертников более 12 лет как Бишоп, имеют право на огромную компенсацию, если их оправдают. Так что победа принесет ей большую выгоду. Она первая, кого мне удалось убедить хотя бы взглянуть на дело. Я встречаюсь с ней утром в четверг.

Хавьер вздохнул и вышел на террасу, открыв вторую бутылку пива и снова опустившись на свое сиденье.

— А если она ознакомится с делом и не возьмется за него.

— Не знаю. Я все еще работаю над этим.

— Энсон...

— Не надо. Я знаю, как это выглядит. Я знаю, как это все звучит, но в данный момент не могу сидеть и ничего не делать. Даже если не смогу все исправить. Даже если в итоге ему назначат дату и... я хочу знать, что я сделал все возможное.

— А если он виновен? По-настоящему. Что, если все это ложь ради тебя, и он заслуживает такой судьбы?

— Нет. Это не так.

— Энсон, ты не знаешь.

— Знаю! — рявкнул я, и все мои внутренности словно дрожали. — Знаю, ты думаешь, что я выжил из ума, но это не так. Ты когда-нибудь...? Черт, не знаю, как это описать. Ты когда-нибудь чувствовал себя так, будто потерялся, блуждаешь, не знаешь, куда утекает жизнь и в каком направлении тебе двигаться?

— Думаю, мы все испытывали такое в какой-то момент.

— Ну вот, Бишоп вывел меня из этого тумана. Между нами есть связь. Думаю, мы с ним связаны. Каким-то образом. Мое будущее впервые кажется ясным. Вот только в то же время оно болтается на ниточке. Если эта нить порвется, я потеряю не только его, но и то, что нам суждено было иметь. Я потеряю тот путь, по которому должен был пойти. То будущее, которое когда-то казалось невозможным.

Я глянул на Хавьера, чтобы оценить, понимает ли он. Мужчина поджимал губы, и как только наши глаза встретились, он хрюкнул, прыснув пивом по всей террасе и рассмеявшись.

— Прости. О боже мой, мне очень жаль, — он продолжал хохотать, вытирая рукой мокрую футболку и рот.

— Да иди ты нахер, — я невольно рассмеялся над ним, возмущенно скрестив руки на груди. — Мудак ты.

— Чувак, ты только что выплюнул такое глубокое романтическое дерьмо. Прям поэтично. Я не могу... — он продолжал ржать, не в силах сдержаться.

— Надеюсь, у тебя пиво в нос брызнуло.

— Мы связаны воедино. Я люблю его. Если он умрет, умру и я.

Я пнул Хавьера по ноге и переключил внимание на стейки, не переставая смеяться.

— Я не говорил, что люблю его. Боже, ты изображаешь меня таким сопливым и сентиментальным.

— Чувак, ты сам сделал себя таким сопливым и сентиментальным.

— Я сейчас сожгу твой стейк.

— Эй, приятель, не порти хорошую еду. Если я не буду дразнить тебя, то кто тогда будет? Ладно, у тебя прекрасные чувства к нашему угрюмому молчаливому гиганту. Каждому свое. Я не вижу, как это может закончиться хорошо.

Я тоже не видел, но не мог признаться в этом вслух.

— Не хочешь принести мне еще бутылку пива? — поинтересовался я.

Садовый стул скрипнул, когда Хавьер поднялся с него. Он хлопнул меня по плечу и на мгновение остановился рядом; мы оба смотрели, как жарится еда.

— Я знаю, что ты закрываешься и больше не хочешь об этом говорить. Делай то, что считаешь нужным. Я перестану отговаривать тебя, ладно?

— Я еще сделал салат с макаронами. Прихватишь его? И тарелки?

Хавьер вздохнул и сжал мое плечо, после чего направился в дом.

Глава 15

В четверг все пошло псу под хвост.

Я полтора часа ехал до Хьюстона, чтобы встретиться с Синтией Беллоуз в 08:30 утра. Я чувствовал себя ходячим мертвецом, когда свернул на парковку перед юридической фирмой «Беллоуз, МакНалли и Прайс». Мои ночные смены и постоянный недосып сказывались на мне.

Я приехал на несколько минут раньше, так что сидел в джипе и допивал кофе на вынос, который взял с собой в дорогу. Он был уже еле теплым, и меня передернуло, когда последний глоток оказался приправлен кофейной гущей. Сняв крышку, я сплюнул в стакан, попытался соскрести частицы с языка и сплюнул еще раз.

— Бл*ть. Испортили хороший кофе.

Перед выходом я посмотрел на себя в зеркало заднего вида, убеждаясь, что выгляжу не так устало, как чувствую себя. Темные синяки под глазами становились моей постоянной фишкой. Я поморгал несколько раз, похлопал себя по щекам, придавая коже нормальный оттенок, а заодно и будя себя.

Я достал телефон, убеждаясь, что он не зазвонит посреди встречи, и увидел сообщение от Хавьера. Он отправил его перед началом своей смены, а я и не заметил, потому что в спешке вылетел за дверь, чтобы не опоздать на встречу.

Хавьер: Когда эта неделя уже закончится, бл*ть? Клянусь, если тип из 19-й сегодня опять будет чинить проблемы, я возьму все отгулы, которые у меня накопились, и свалю отсюда нахер.

Я усмехнулся. И он еще меня называл королевой драмы. У меня не было времени отвечать. На часах было 08:25, так что я поставил телефон на беззвучный режим и сунул в карман. Взяв толстую папку с информацией, данную мне Бишопом, я направился внутрь.

Синтия Беллоуз оказалась высокой женщиной плюс-минус пятидесяти лет, с густой гривой каштановых кудрей, перемежавшихся приличным количеством седины. Сейчас ее волосы были завязаны в низкий узел на затылке. У нее были желто-зеленые глаза, которые ничего не упускали и как будто оценивали каждое мое движение, а также острый нос и заметно выступающие скулы. Она держалась как женщина, которая знает свою цену и никому не позволяет ею командовать.

Нечасто кто-то по эту сторону решеток запугивал меня, но от Синтии Беллоуз при первой встрече на мгновение побежали мурашки. Ее костюм был пошит на заказ и облегал ее фигуристое тело как перчатка. Ее помада была того же насыщенного бордового оттенка, что и блуза, а ее кабинет соответствовал офису человека с серьезной формой ОКР. Все лежало на своих местах, все аккуратно расставлено в идеальном порядке, начиная от дипломов на стене и заканчивая ручками в настольном органайзере.

— Мистер Миллер. Рада встрече с вами.

Ее рукопожатие было твердым и непоколебимым, голос — напряженным.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — я сел на стул перед ее столом и постарался выглядеть собранным и расслабленным.

Она глянула на свои часы, после чего переплела пальцы домиком и положила руки на стол, пронизывая меня интенсивным взглядом.

— У нас есть тридцать минут, после чего я должна бежать. Не нужно говорить о том, что мы уже обсудили по телефону. Насколько я понимаю, мы говорим о пятнадцатилетнем заключении в блоке смертников мистера...

— Ндиайе.

— Ндиайе, спасибо. Вы утверждаете, что есть признаки нарушения конституционных прав мистера Ндиайе, и что насколько вам известно, оправдательные улики или исчезли, или не были должным образом рассмотрены в суде. Это верно?

— Да? — я не знал, что считалось оправдательными уликами, но предполагал, что это связано с моим заявлением, что они скрыли улики, которые могли бы помочь Бишопу.

Махнув рукой, она показала мне передать документы. Она плюхнула папку на стол перед собой и открыла ее, пролистывая страницы по одной слишком быстро, чтобы нормально изучить факты.

Мои плечи сгорбились. Эта женщина всего лишь потакает мне. Она сейчас быстро взглянет, а потом откажет мне, как и остальные. Я так ничего и не добьюсь.

Она помедлила на мгновение и нахмурилась, пробегаясь взглядом по странице, затем продолжила, листая дальше и дальше. Не отрывая взгляда от стопки бумаг в папке, она сунула руку в верхний ящик стола, достала лист бумаги и подвинула его по столу в мою сторону.

— Это надо подписать.

Она опять перелистнула страницу. Прищурилась. Прочитала несколько абзацев, продолжила листать. Одну за другой. Листать, листать, листать.

Я взял бланк и просмотрел шапку. Согласие на разглашение информации.

— По закону мы можем сколько угодно говорить об этом деле, но если я возьмусь за него, то предпочту заранее получить разрешение, прежде чем подключать к делу внешние стороны. Если мне придется встретиться и обсудить вопросы с мистером Ндиайе, то эти разговоры будут защищены адвокатской тайной, и я не сумею разглашать информацию вам без наличия такого разрешения, — она показала на бланк.

— Я понимаю.

— Вы сумеете получить подпись?

— Это не должно стать проблемой.

— Ладно, — она закрыла папку, но положила сверху ладонь. — Мне предстоит изучить много информации. Скажите тезисно, на чем мне, по вашему мнению и по мнению мистера Ндиайе, стоит сосредоточить свое внимание.

Прежде чем я открыл рот для ответа, она подняла ладонь и остановила меня.

— Поясню, это не означает, что я соглашаюсь взяться за дело. Я добровольно выделяю свое личное время, чтобы ознакомиться с материалами. Если у нас будет крепкое и надежное основание для апелляции из-за возможного сокрытия улик или неправомерного поведения, и если я посчитаю, что апелляционный суд действительно может пересмотреть и отменить приговор, то я рассмотрю различные варианты оплаты, в том числе и частичная плата в случае успешного исхода дела. Но предупреждаю, что это весьма условно.

Я кивнул, подавшись вперед и усиленно стараясь не слишком обнадеживаться.

— Я понимаю.

— Давайте, — она снова посмотрела на часы. — Десять минут.

Ага, никакого давления.

Я изложил Синтии основные тезисы, подмеченные мной во время изучения дела Бишопа. Один нюанс, заставивший меня помедлить и усомниться — это явно неполная судебная экспертиза. В отчете патологоанатома упоминалось много вещей, которые я не понимал, но от его адвоката было мало уточняющих вопросов, которые могли бы прояснить причастность Бишопа. Почему эти моменты не рассмотрели? Почему натренированный профессионал не задал простые вопросы, всплывшие даже в моем мозгу непрофессионала? И та же история со свидетельствами соседей. Прокурор постарался выставить Бишопа виновным, но со стороны защиты опять-таки практически не было вопросов. Как будто эта женщина пожала плечами и выложила свои карты на стол, сдавшись без борьбы.

Все то время, что я говорил, Синти делала пометки в блокноте, и с моей точки зрения ее каракули были совершенно неразборчивыми. Она ни разу не перебивала меня и не задавала вопросов. Когда я закончил, она просмотрела свои заметки и положила ручку, оттолкнувшись от стола.

— Ладно. Я просмотрю то, что вы мне дали, и свяжусь с вами. Тем временем, подпишите разрешение и убедитесь, что мистер Ндиайе готов подробно обсудить все со мной. Если мы двинемся дальше, и ваши слова правдивы, то мне предстоит долгий процесс по выстраиванию дела, чтобы суд не отверг его сразу же. Они склонны поступать так со старыми делами, особенно если апелляции уже отвергались. Вижу, тут так и было. Это не играет на руку мистеру Ндиайе.

Ей изумительно удавалось одновременно внушать мне надежду и упаднический настрой. Я не знал, как воспринимать ее и что думать по этому поводу. Мы снова обменялись рукопожатием, и я последовал за ней в лобби.

— Мистер Миллер, я свяжусь с вами в скором времени, — затем, не сказав больше ни слова, она обменялась с секретарем несколькими приглушенными словами и скрылась в отдельном коридоре, держа спину прямой как прут и стуча каблуками. Скоро она исчезла из виду.

Я с минуту постоял в пустом лобби, где меня окружала тихая музыка, лившаяся из скрытых колонок в потолке и предлагавшая фальшивое утешение, которого я вовсе не чувствовал. Если Бишоп хоть отчасти чувствовал себя так, имея дело с легальной стороной вопроса, то я не представлял, как он оставался сильным все эти годы и не сошел с ума. Я был потерян. Приободрился, но в то же время погружался в отчаяние. Эта встреча была позитивной или негативной? Я понятия не имел.

На парковке я завел мотор джипа и подержал его на холостом ходу, дожидаясь, пока кондиционер вытянет из салона душную жару. Я вытер лоб подолом футболки, уже не переживая за свой внешний вид, затем достал телефон из кармана. Я пропустил два сообщения от Хавьера. Оба были отправлены на его 15-минутном перерыве.

Хавьер: Твой парень слетел с катушек так, как я никогда не видел. Тебе стоит пересмотреть идею этой влюбленности. Не шучу.

Хавьер: Когда я ушел на перерыв, четыре парня пытались его успокоить нахер. Если мне придется вызывать КНЭР и снова возиться с бумажной волокитой, я надеру тебе задницу.

Моя кровь превратилась в лед. Никакая техасская жара не могла меня согреть. Бишоп? И из-за него вызывать КНЭР? Четыре парня пытаются его успокоить? Какого черта там происходит?

Я нажал на вызов, хоть знал, что перерыв Хавьера давно закончился, и он далеко от телефона. Вызов сразу попал на голосовую почту.

— Бл*ть!

Мое сердце бешено билось. За несколько быстрых нажатий кнопок я нашел номер администрации тюрьмы и позвонил на него. Когда ответил оператор, я попросил, чтобы меня перевели на экстренный стационарный телефон в ряду Бишопа. Эти телефоны редко использовались и были установлены для конкретных целей. Мой случай к таковым не относился, и я знал, что за это мне может влететь.

Пока шли гудки, я тронул джип с места так, что шины завизжали. До тюрьмы ехать больше часа. Слишком долго, чтобы на что-то повлиять. Слишком далеко, чтобы успокоить Бишопа разговором и попытаться помочь прежде, чем будет применено слишком много силы.

Проклятье!

Кто-то, кто не был Хавьером, ответил после пятого гудка. Я не узнал голос по телефону, так что гаркнул:

— Позови Хавьера. Немедленно!

Возня, вопли, лязг и мат раздавались на линии фоновым шумом. Я знал эти звуки. Команда КНЭР проводила полноценное вторжение в камеру и нейтрализацию. Бишоп ревел так, как я никогда прежде не слышал, его голос срывался и охрип, будто он орал часами, и его голосовые связки уже отказывали.

— Что? — рявкнул Хавьер, перекрикивая хаос.

— Что происходит?

— Это кто, бл*ть?

— Энсон. Что происходит?

— Энсон? Какого хера... Ты не можешь звонить на эту линию! Что с тобой не так...

— Отвечай на чертов вопрос. Какого черта происходит? Почему он ведет себя так?

— Хотелось бы мне знать, бл*ть. Серьезно, я сейчас не могу говорить. Ты не слышишь, какое тут дерьмо творится? Дай мне взять все под контроль. Позвоню тебе попозже, если смогу. Больше не звони на эту линию, придурок. Хочешь, чтоб тебя уволили?

— Подожди...

Но он уже повесил трубку. Я бросил телефон на соседнее сиденье и вжал педаль газа в пол. Шоссе US-69 было заполнено активным трафиком, но я петлял с одной полосы на другую и подрезал людей, отказываясь сбрасывать скорость. Моя голова бурлила вопросами, на которых у меня не было ответов. Что происходит? Почему Бишоп слетел с катушек? Если вызвали КНЭР, дело плохо. Либо он попытался или угрожал попытаться совершить суицид, либо ввязался в ожесточенную стычку с надзирателями при трансфере. Ни то, ни другое не походило на Бишопа. Он не сделал бы такое без причины.

Час спустя я влетел на парковку у Полански, радуясь, что мне не выписали штраф за превышение скорости, и что мне удалось сократить время в дороге. Я выудил из бардачка свое удостоверение и побежал к воротам. Я был не в униформе, но в шкафчике лежала запасная. Чтобы присутствовать на этаже, нужно было надеть униформу, так что я сначала побежал в комнату для персонала и переоделся.

К тому моменту, когда я миновал вторые запираемые ворота в секцию Б, в воздухе витала зловещая тишина. В дневное время в 12 корпусе всегда стоял гомон, отдающийся эхом. Тихо никогда не бывало. Мужчины кричали, спорили, гремели чем-то. Подобная тишина в такое время суток встревожила меня. Это означало, что присутствие КНЭР вселило страх в соседние камеры, и мужчины притихли, чтобы не ввязаться в общий беспорядок.

Я трусцой пробежал расстояние до нижнего уровня, добрался до стальной лестницы в конце и поднялся по ней через две ступеньки за раз. Мои ботинки ударяли по ступеням, и топот, эхом отдававшийся от стен, сообщил всем, что кто-то идет.

В коридоре возле камеры Бишопа было четыре надзирателя. Среди них были Хавьер и Маркс, плюс два оставшихся парня из КНЭРа, все еще одетые в экипировку для подавления бунта и держащие в руках шлемы. Услышав мое приближение, группа развернулась.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил Хавьер, нахмурившись.

— Что случилось?

Хавьер отошел от группы и положил ладонь на мою грудь, оттесняя меня назад и в сторону от остальных.

— Какого хера? — прошипел он. — Ты не можешь заявляться сюда, когда ты не на смене. Ты чем думаешь, бл*ть?

Игнорируя его, я сердито смотрел вдаль по коридору, противясь руке, которая удерживала меня на месте.

— Дай мне его увидеть.

— Нет.

— Не говори мне «нет», бл*ть, — прорычал я. — Что они с ним сделали?

— Они нейтрализовали его, потому что он слетел с катушек, бл*ть. Он попытался покончить с собой, и когда команда добралась сюда, от успеха его отделяло уже вот столько, — Хавьер свел два пальца, практически прижав их друг к другу.

— Они били его? Навредили ему? Пустили в дело спрей?

— Им пришлось?

— Бл*ть, — прорычал я, оттолкнул Хавьера и хорошенько пнув противоположную стену. Затем еще разок, для гарантии.

— Мы уходим, приятель, — крикнул один из парней из КНЭРа. — Не забудьте подписать те бланки. Мы позаботимся об остальной бумажной работе и убедимся, что его вещи будут отданы на хранение.

— Спасибо, — Хавьер помахал им и подождал, пока они скроются из виду, после чего снова повернулся ко мне лицом.

— Ты не можешь здесь находиться. У тебя будет гора проблем, если кто-то узнает, зачем ты пришел.

— Я не уйду, пока не увижу его. Он не делает такое дерьмо. Должна быть причина.

— Она и была.

Я всмотрелся в лицо Хавьера, дожидаясь, когда он объяснит.

Вздохнув, он потер подбородок и поджал губы, после чего запустил руку в небольшую барсетку на ремне и достал лист бумаги. Тот был сложен, но было видно, что когда-то его скомкали.

Посмотрев на Маркса, Хавьер поколебался, затем толчком прижал бумагу к моей груди.

— Все это произошло сразу после раздачи почты. Вот почему.

Я развернул листок и по возможности расправил мятые участки. Мой взгляд сначала опустился к низу страницы, чтобы узнать, от кого это.

Джален.

Мое сердце подскочило к горлу, и я начал читать сверху.

«Бишоп,

знаю, я последний, с кем ты хочешь общаться, но некому больше передать эти новости. В понедельник, когда я привез бабулю домой после визита к тебе, она пошла в свою комнату, чтобы вздремнуть, как обычно. Долгие поездки в машине и визиты всегда утомляют ее.

Позднее, когда она не встала, я пошел ее проверить. Что-то было не так. Она была бессвязной и несобранной, и она не могла сказать мне, что не так, будто не могла выговорить слова. Я отвез ее в больницу, и там мне сказали, что у нее случился инсульт.

Не знаю, как сказать тебе, но бабуля скончалась утром вторника. Мне жаль. Я не хотел, чтобы ты сидел и ждал ее визита на следующей неделе, а она просто не пришла.

Я позабочусь об ее похоронах и прослежу, чтобы все было сделано надлежащим образом.

Джален».

Моя рука опустилась. Мои пальцы еле удерживали письмо, готовое упасть на пол. Все мое нутро онемело. Внешние звуки приглушились, биение моего же сердца дразнило меня.

— Бл*ть, — прошептал я скорее про себя, нежели Хавьеру. Затем вспышка ярости пробила туман, и я снова с силой пнул ботинком стену, комкая письмо в кулаке и продолжая пинать. — Бл*ть!

— Остынь, — Хавьер положил руку на мое плечо, но я сбросил ее и протаранил мимо него. Мне было плевать, что подумает Маркс. Если ему не нравилось увиденное, он мог уйти.

Маркс заметил мою ярость и решил уйти, скрывшись в коридоре и оставив мою неконтролируемую задницу на попечение Хавьера. Мудрый выбор.

У камеры Бишопа я заглянул в окошко. Крупный мужчина, чьи габариты и манера держаться были такими захватывающими и доминирующими, свернулся комочком на тонком матрасе, прижав ладони к глазам в самой уязвимой позе, что я у него видел.

Мое сердце разрывалось на куски. Единственная женщина, все эти годы помогавшая ему держаться на ногах, балансировавшая его и дававшая причины бороться, умерла. Никакие мои слова это не исправят. Зная его реакцию, хриплые крики, угрозы покончить с собой и даже попытки, я понимал.

Похоже, он спал. Время от времени его крупное тело вздрагивало как от всхлипа, будто он плакал, и его организм до сих пор не справился с остаточными спазмами. Его кожа местами покрылась пятнами, щеки под ладонями были влажными, комбинезон весь перекрутился и неправильно сидел на теле.

В его камере ничего не было. Ни книг, ни принадлежностей для рисования, ничего лишнего.

Его перевели на второй уровень, конфисковали все его вещи.

Я прислонился лбом к холодному укрепленному стеклу и смотрел на него, пока он спал. Желание протянуть руку и утешить его было почти невыносимым. Сейчас он как никогда нуждался в этом. Но его уединенное проживание не позволяло никаких личных прикосновений.

— Иди домой, Энсон. Ты ничего не можешь для него сделать.

Я знал, что Хавьер прав. Я не стал бы будить его. Не тогда, когда его мир разрушился. Может, хотя бы во сне он мог обрести умиротворение.

И все же я не мог заставить себя сдвинуться с места.

— Энсон? — Хавьер попробовал снова.

— Я знаю. Через минутку.

Он вздохнул, но оставил меня в покое.

Я испытал острый момент самоосознания, пока смотрел на Бишопа через окошко. Весь мой жизненный путь проигрывался в моей голове как старое кино, показывая мне каждое правильное и ошибочное решение, приведшее меня к данному моменту. Детство, когда меня воспитывала только мама, школьные годы, изначальное смятение из-за моей гомосексуальной ориентации. Гордость, пришедшая после того, как я решил, что не хочу ограничивать себя из-за мнений и суждений других людей относительно моей ориентации. Гордость, которая заставила меня заявить о своей ориентации на первом курсе колледжа. Первая работа, первая любовь, первый раз, когда мне растоптали сердце. Все ошибки, которые я совершил, и все то, что я попытался исправить.

Даже тот бардак в Ай-Макс, который отправил меня в Техас к Бишопу.

Такое чувство, что будто ведущие силы в моей жизни предначертали мне найти его. Предначертали отдать ему свое сердце, даже зная, что это не безопасное и не мудрое решение.

Такова природа жизни. Она непредсказуема и часто подкидывает сюрпризы, но мы плывем по течению, зная, что идем по этому пути не просто так, и каким-то образом понимая, что в итоге все сложится как надо.

Вот только с Бишопом не было никаких гарантий.

Я покинул 12 корпус, не сказав ни слова Хавьеру. По дороге к джипу я написал парню, работавшему ночные смены в той секции, и умолял его поменяться на одну ночь. Он согласился, и омывшее меня облегчение было осязаемым. Возможно, за этим будут последствия, но я разберусь с ними, когда и если они наступят.

***

Планерка перед сменой включала изложение инцидента с Бишопом — естественно, они ни разу не назвали его по имени. Он был идентификационным номером и номером камеры. Ничего не давало ему ни капли человечности.

Я скрежетал зубами, пока нам пересказывали и объясняли вмешательство КНЭРа, и я прикусил язык, когда они вообще не упомянули причину, по которой он так расстроился. Когда я сменял дневного надзирателя в своей секции, он сказал, что после инцидента Бишоп успокоился, но они пристально следили за ним, чтобы не было признаков желания навредить себе. Хоть камеру и опустошили, заключенные всегда находили способ покончить с собой, если им достаточно сильно этого хотелось. После обеда ему дали успокоительное, и с тех пор он отсыпался.

Дневная смена ушла. Остались мы с Дугом, ночная смена для секций А и Б.

— Я не уверен, что сегодня стоит разделяться. Похоже, за Б21 нужен особый присмотр.

— С ним все будет нормально. Если будут проблемы, я позову на помощь.

Я хотел побыть наедине с Бишопом. Когда он проснется, мне хотелось дать ему знать, что я рядом с ним в любом отношении, которое ему понадобится. Если Дуг будет присутствовать, это помешает.

— Ты уверен?

— Он в отрубе. Сомневаюсь, что он сегодня что-то сделает. Он будет отсыпаться, и если уж на то пошло, устроит веселье утренней смене, когда проснется.

— Ладно. Но давай сверяться почаще. Не геройствуй.

— Отлично. Не буду.

Мы стукнулись кулаками, и Дуг пошел вниз по лестницам, шаги его ботинок стихали по мере удаления.

Чтобы не отвлекаться, я сделал пересчет и проверил других мужчин, прежде чем сосредоточиться на Бишопе. Как и утром, он свернулся калачиком. Он лежал лицом к стене, и единственным признаком жизни было то, как его крупный торс размеренно поднимался и опускался под тонкой тюремной простыней.

Не в силах отвести глаза, я долго стоял у его окна, жалея, что нет возможности что-либо сделать. Не впервые я пытался поставить себя на место Бишопа. Будь я за решетками, в одиночной камере, я не уверен, что прожил бы так долго. Меня пугали мысли о том, что смерть бабушки может сделать с ним в долгосрочной перспективе. Джален официально стал единственным членом его семьи (насколько я знал), и я не был уверен, сумеют ли они когда-нибудь наладить отношения.

Бишоп проспал много часов.

Исполняя свои ночные обязанности, я как будто не мог сбросить окружавшее меня парализующее горе. Моя печаль и боль из-за того, что переживал Бишоп, затмевали мои мысли и высасывали из меня энергию. Мне требовалось вдвое больше времени на переваривание информации и реагирование, а это всегда плохо при работе на этаже.

Я ненавидел ограничения между нами. Я ненавидел то, что не мог поддержать его так, как мне хотелось. Больше всего я ненавидел барьеры между нами, лишавшие его базового человеческого контакта в момент, когда это нужнее всего.

Всю ночь я проверял его. И каждый раз он продолжал спать.

На часах было почти три часа, то есть, сорок пять минут до завтрака, когда я в миллионный раз прошел мимо его окошка и сбился с шага. Всю ночь он лежал одним и тем же неподвижным калачиком. Он находился в похожей позе, но теперь ладонь покоилась на бетонной стене у кровати, и пальцы накрывали нарисованный им портрет его бабушки.

Я помедлил, ожидая еще каких-то признаков, что он не спит.

Минуту спустя эти толстые пальцы шевельнулись, лаская холодный бетон так, как он сделал со смотровым окном в комнате для посещений. Одеяло дернулось от прерывистого вздоха, но я не видел лица, поскольку он накрылся почти полностью.

— Я здесь, — мой голос сорвался, и я знал, что эти два слова прозвучали слишком тихо, чтобы пробиться за дверь. Я попробовал еще раз. — Я здесь.

Его пальцы замерли. Последовала пауза. Он перекатился на спину и опустил одеяло ровно настолько, чтобы я увидел его лицо. Налитые кровью, опухшие глаза встретились с моими... опухшие и от плача, и от перцового спрея. Так много печали и боли смотрело на меня. Моя грудь ныла, меня тянуло к нему.

Я положил ладонь на окно, прислонился лбом к стеклу и лишь биением собственного сердца молил его оставаться сильным ради меня.

— Я здесь, — у меня не было других слов. Больше нечего предложить. «Мне жаль» — это недостаточно.

Мои глаза защипало, и я проглотил ком в горле, моля его присоединиться ко мне у окна, зная, что эта близость нужна ему не меньше, чем мне. Я был таким беспомощным. Бессильным. Терзающимся.

Бишоп накрыл лицо обеими руками и оставался на постели, его грудь поднималась и опускалась. Ему нужно было время. Я ждал. Собравшись с силами, он попытался встать, но остаточное действие седативных препаратов заставляло его дрожать, пока он старался найти опору.

Этот гигант, этот титан источал столько страданий и горя, что все это исходило наружу, и все вокруг невольно это ощущали.

У двери он грузно прислонился к стене. С огромным усилием он поднял дрожащую ладонь и прижал к моей на окне. Наши лбы соприкоснулись единственным возможным способом. Он закрыл глаза, и его подбородок задрожал, прежде чем он стиснул зубы, чтобы прекратить это.

— Я здесь, — повторил я. — Ты не один.

— Я больше так не могу, — горсть слов слетела с его губ сдавленным рыданием, после чего он снова усилием воли взял себя в руки. — Хватит с меня. Пусть теперь убивают меня. Назначьте мне чертову дату и избавьте меня от страданий.

— Прекрати. Ты обещал. Я не позволю тебе уйти без боя.

Он шарахнул кулаком по двери, и я отпрыгнул, пораженный его внезапной вспышкой злости. Он сделал это снова и взревел.

— Нет никакого боя, Энсон. Им плевать на меня. Всегда было плевать. Я уже мертв для них, и я был мертв с момента моего заключения. Мне никогда не победить, ты понимаешь? — он еще раз хлопнул ладонью по двери и отошел, расхаживая туда-сюда и вибрируя всем телом.

Я обернулся через плечо, зная, как далеко разнесется такой грохот.

— Успокойся, иначе им опять придется накачать тебя успокоительным. Хочешь, чтобы опять вызвали команду?

Он резко развернулся и пригвоздил меня безудержной мукой.

— Мне уже плевать. Пусть приходят и избивают меня до покорности, сколько хотят, а я буду бороться, чтобы было еще больнее. Пусть обливают меня спреем, пинают, накачивают любыми наркотиками, какие только найдут. Хватит с меня, ты слышишь? Хватит. Пусть лучше поскорее назначат мне дату, иначе я сделаю это сам.

Мне нужно, чтобы он понизил голос, иначе Дуг точно услышит и прибежит. Пока что вокруг меня было тихо. Из соседних камер несколько раз донеслось «Да заткнись ты, бл*ть».

Думая импульсивно, позволяя ноющей боли в груди победить здравый смысл, я отцепил ключи от ремня и вставил нужный в замок на люке. Бишоп снова расхаживал, слишком терзаясь и не слыша, что я делаю. Он тер ладонями голову и бормотал себе под нос.

Отперев люк, я позвал «Иди сюда», протянув одну руку в маленький проем.

Бишоп замер и посмотрел на предложенную ладонь, после чего наградил меня болезненным, смятенным взглядом.

— Босс, у тебя будут проблемы.

— Мне похер. Сюда иди, — я вложил в свой голос приказной тон и отказывался отступать.

Дыхание Бишопа участилось, когда он приблизился. Как только наши ладони соприкоснулись, из его груди вырвалось очередное рыдание. Он привалился к двери и заскулил, крепче сжимая мою руку. Слезы катились из его глаз и оставляли влажные дорожки на темных щеках.

Я цеплялся за него, лаская большим пальцем ладонь.

— Не сдавайся.

Мы изучали пальцы и ладони друг друга, смакуя даже такую связь и зная, что ничего другого может и не быть. Его руки всегда были теплее моих, чуть грубее на кончиках пальцев и сильнее.

— Это ни к чему не приведет. Только причинит тебе боль в итоге. Я не предназначен для этого мира, и мне недолго здесь осталось. Почему ты не можешь принять это, босс?

— Потому что не могу. И не приму. — «Потому что в моем сердце живут вещи, которые я не могу объяснить, и я отказываюсь оставить их без изучения». — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что все это кажется совершенно безнадежным. Ты любил ее, но я знаю, она не хотела бы, чтобы ты сдавался. Она верила, что ты невиновен. Она каждый день ждала твоего освобождения. Неужели ты просто ляжешь и покоришься, потому что она умерла?

При упоминании его бабушки еще больше слез стекло по лицу Бишопа к подбородку. Он взял мою руку обеими ладонями, и в этом чувствовалась его отчаянная жажда контакта. Он изучал каждый дюйм моей кожи, и его спешка все усиливалась, пока он прикасался ко мне, держал меня.

Бишоп опустился на колени и прижал мою ладонь к своему лицу. Угол наклона был неудобным, так что я присел на корточки так, чтобы все равно видеть в окошко, но иметь некоторую свободу действий. Ладонью я ощущал его влажную щеку и теплу кожу. Дотронулся до его губ кончиками пальцев. Они были потрескавшимися и пересохшими. До его носа. До одного глаза, потом до другого — его ресницы трепетали, когда я задевал их. Затем он наклонил голову и подтолкнул меня провести ладонью по его бритым волосам до затылка. Я запоминал это все.

Закончив свое «путешествие», я положил ладонь обратно на его щеку и приподнял его лицо так, чтобы он посмотрел в окошко.

— Не сдавайся. Позволь мне быть твоей силой. Позволь теперь уже мне быть твоей опорой.

Его ладонь поднялась и накрыла мою руку, сильнее прижимая к его лицу, держа ее там, будто он боялся, что я отпущу.

Мы больше не говорили. Он нуждался в этом утешении, а я отказывался отстраняться. Когда прошло еще какое-то время, Бишоп повернул лицо к моей руке и поцеловал в центр ладони. «Я с тобой», — говорил этот жест.

Я закрыл и запер люк без эксцессов. Бишоп сел на кровать, потому что ноги его уже не держали. Он смотрел на свой рисунок, затерявшись в мыслях.

— Я всегда с нетерпением ждал наших с ней встреч.

— Я знаю.

— Она по-своему поддерживала мою связь с внешним миром. Этими фотографиями. И ее историями.

— Что, если теперь приедет Джален? Ты с ним увидишься?

— Он не приедет.

— А если приедет?

— Не приедет.

Смысла спорить не было, так что я сменил тему.

— Сегодня я виделся с адвокатом. С хорошим. Она готова посмотреть на твое дело свежим взглядом и поискать основания для апелляции. Нормальной апелляции.

Он не ответил, его разум затерялся в прошлом, пока он продолжал изучать набросок на стене.

— Она может согласиться работать за гонорар в случае успеха, если дело окажется надежным.

— Зачем? Если меня отсюда выпустят, это не оплатит ее услуги.

— Если она добьется нового судебного процесса и выиграет его, реабилитировав тебя, то она также может выбить компенсацию. Ошибочное осуждение и заточение почти на двадцать лет дает тебе право на огромный иск. Тебе выплатят много денег, и она это знает. Вот так она и получит гонорар.

— Мне плевать на деньги, или компенсацию, или как ты там это называешь. Я хочу выбраться отсюда.

— Знаю, и возможно, она согласится бороться за тебя. Вытащить тебя. Если она победит, ты будешь свободен.

Бишоп опустил подбородок, перестав смотреть на рисунок, и повернулся лицом ко мне.

— Ты уж прости, босс, но я как-то не радуюсь.

— Я понимаю.

Я достал сложенный бланк согласия из кармана и снова прислушался к Дугу. Вот-вот начнут разносить завтрак, и я знал, что тогда наше время закончится.

Отперев люк, я подозвал Бишопа.

— Мне нужно, чтобы ты это подписал. Это позволит нам обсуждать тебя и твое дело. Она сказала, что если возьмется, то придет встретиться с тобой и все объяснит.

Он вернулся к двери, взял бумагу, просмотрел ее и кивнул.

— У меня больше нет ручки. Они все забрали.

Я нашел ручку на своем ремне и передал ее через дверь. Бишоп подписал бланк и вернул его. Закрыв и заперев люк, я убрал бланк обратно в карман.

— Я знаю, ты стараешься, босс. Я благодарен тебе. Немногие люди готовы пальцем о палец ударить ради кого-то вроде меня.

— Они не знают тебя так, как я.

Легкая улыбка приподняла уголки его рта, но почти так же быстро скрылась.

— Ты заставляешь меня мечтать о вещах, о которых я не имею права мечтать.

— У тебя есть все права мечтать о них. Я сделаю все возможное, чтобы воплотить те мечты в жизнь, но мне нужно, чтобы ты доверился мне и не сдавался.

— Я попробую.

Это лучшее, на что я мог рассчитывать. Я сверился со временем и вздохнул.

— Вот-вот принесут завтрак. Мне надо идти. Как думаешь, сможешь не ввязываться в проблемы?

Он кивнул и окинул взглядом свою пустую камеру.

— Я попробую.

— Хорошо. Я точно не знаю, когда снова тебя увижу. Это не моя смена, но я посмотрю, что можно сделать.

Глава 16

Пиво было кислым на вкус (и это точно отражало мое настроение), а музыка пульсировала в ритме с моей головной болью. Размеренные гулкие басы какой-то новомодной панк-группы, которую я никогда не слышал. Толпа посетителей в «Бочке» пятничным вечером была густой, и нам с Хавьером повезло занять последний свободный столик.

— Прекрати выглядеть таким страдающим, — он пихнул меня в руку, привлекая мое внимание. Я и не осознавал, что хмуро пялился в свое пиво.

— Я не страдаю. У меня болит голова, и это, — я помахал рукой в воздухе, имея в виду музыку, — не помогает.

Мы выбрали этот популярный гриль-бар в Ливингстоне, потому что Хавьер неделями нахваливал его. Мы оба работали в утреннюю смену, так что пришли сюда примерно в пять, надеясь поесть и уйти до того, как буйные студенты заявятся для порции пятничной выпивки.

— У тебя болит голова, потому что ты спишь.

— Знаю. Слишком много всего в голове вертится.

Хавьер потягивал пиво, косясь на меня с задумчивым выражением на лице.

— Что? — рявкнул я, когда он не продолжил сразу же.

— Да разговоры пошли.

— Какие разговоры?

— О тебе. О Бишопе.

— И что говорят?

— Что ты много времени проводишь у его камеры. Что вы много перешептываетесь.

Откуда они узнали? Я был осторожен и следил, чтобы рядом не было других надзирателей, пока мы с Бишопом вели свои долгие беседы.

— Заключенные болтают, знаешь же. Они слушают. Они видят. Они делятся. Ты не такой скрытный, как думаешь.

Я потягивал свое кислое пиво, отказываясь реагировать на его заявление.

— Слухи дойдут до Рея, и ты опять окажешься у него в кабинете, если не будешь осторожен.

— Меня это не волнует.

— А должно волновать. Может, они и не знают настоящей причины, по которой вы с ним так много говорите, но их подозрения могут направиться в совершенно иное русло, которое навредит тебе по-другому.

— В смысле? — я глянул в сторону бара, гадая, где наша еда и почему так долго.

— В прошлом у нас были надзиратели, которых заподозрили в помощи организации побега или контрабанде вещей, которые заключенным не положено иметь. И такое случалось в других местах. Ты понимаешь, как выглядят твои действия? Ты так волнуешься, как бы все не узнали, что ты гей, но ты игнорируешь другое впечатление, которое ты создаешь. Не менее негативное впечатление, позволь добавить. Такое, которое может оборвать карьеру.

— Это нелепо. Они видели, что мы говорим. Они нихрена не смогут доказать, потому что ничего такого нет.

Официантка с нагруженным подносом петляла через толпу, направляясь к нашему столику. Она поставила бургер и картошку фри для Хавьера, а также начос с топпингами для меня, затем поставила два свежих пива в центр столика.

Когда она ушла, я потратил минуту на то, чтобы рассыпать дополнительную порцию халапеньо по горке начос. Хавьер откусил от бургера и жевал, наблюдая за мной. Проглотив, он вытер рот салфеткой и откинулся на спинку.

— Так каков твой план?

Я взял кусочек говядины и сунул в рот.

— Пока не знаю. Работаю над этим.

Хавьер подался вперед, словно приготовился выпалить очередной залп навязчивых вопросов, но тут зазвонил мой телефон. Обрадовавшись помехе, я выудил телефон из кармана и посмотрел на экран. Это был звонок из фирмы Синтии Беллоуз. С нашей встречи прошла неделя, и я ждал этого звонка.

Я помахал телефоном перед Хавьером, вставая из-за нашего столика.

— Мне надо ответить. Сейчас вернусь.

Я вышел из заведения на более тихую улочку. Вечерний жар шлепнул меня по лицу как пощечина после слишком долгого пребывания в помещении с кондиционером.

Я провел пальцем по экрану, принимая вызов, и прошел к фонарю, подальше от любопытствующих взглядов посетителей ресторана.

— Алло?

— Да, мне нужно поговорить с Энсоном Миллером.

— Это я.

— Энсон, это Синтия Беллоуз.

— Рад слышать вас. Я надеялся, что вы скоро позвоните.

— Я просмотрела досье, которое вы мне принесли на Бишопа Ндиайе. Должна сказать, прочтенное меня поражает. Я откровенно ошеломлена, если это посчитали за полное изложение его следствия. Такое чувство, что тут отсутствует масса деталей, и это приводит к куче вопросов и спекуляций относительно определенных аспектов этого дела.

— Я чем-то могу помочь?

— Нет, — легко было представить женщину на другом конце линии. Ее прямолинейность и резкий тон вторили той персоне, с которой я встретился неделю назад. Она не тратила время впустую. — Мне нужно будет встретиться с мистером Ндиайе и обсудить упомянутые моменты, прежде чем я приму надлежащее решение.

— Хорошо.

— Вот в чем проблема. У меня есть, похоже, крепкое дело на основании ошибок следствия, если только данное вами досье не упускает кучу важной информации. А такое возможно. Вот мое предложение вам. Опираясь на прочтенное, я готова один раз встретиться с Бишопом, чтобы восполнить пробелы. Если я и дальше буду так уверена в исходе дела, то готова пойти на смешанную сделку.

— И что это подразумевает?

— Я запрошу аванс размером в десять тысяч долларов перед тем, как согласиться на дело. Знаю, это много. Обычно я прошу вдвое меньше. Однако выслушайте меня. Как только эти деньги будут истрачены (а уверяю вас, с таким делом это случится быстро), моя фирма возьмет на себя оплату всех остальных нужд при условии выплаты 25% гонорара в случае победы. Помните, нам предстоит несколько судов. Слушание дела об апелляции, полный пересмотр дела, а потом придется подавать гражданский иск, чтобы с него сняли судимость, и наконец, финальная цель — получение достойной компенсации за годы несправедливого заключения. В идеале, если все пойдет по плану, я бы рекомендовала еще подать иск против его прежнего адвоката. Это немаленькое дело, мистер Миллер. Мы говорим о потенциально огромной сумме денег, если судья изменит вердикт. 25% — это существенная скидка, ибо обычно я беру 40%. Если мы проиграем, то моя фирма покроет все расходы сверх аванса в десять тысяч.

Ох. Как бы это ни казалось мне хорошей сделкой, сумма оказалась намного крупнее, чем я ожидал. У меня не имелось в запасе десяти тысяч, и у Бишопа тоже. Джален тоже не казался мне таким человеком, у которого найдется подобная сумма, да даже если и так, маловероятно, что он поможет брату.

— Итак, позвольте убедиться, что я правильно понимаю, — я стиснул переносицу, унимая размеренную пульсацию в голове. — Еще до того, как вы рассмотрите эту потенциальную сделку, вам сначала надо встретиться с Бишопом?

— Верно. Я возьму на себя расходы на этот визит при условии, что вы серьезно настроены двигаться дальше. Для галочки, я бы и этого не делала, если бы не считала, что у нас хорошие шансы на успех.

— Я понимаю. Я настроен серьезно. Мне надо будет решить вопрос с авансом, но я найду деньги. Когда вы сможете с ним встретиться?

— Я свяжусь с нужными людьми и прослежу, чтобы меня включили в список для его посещений, а потом постараюсь приехать в следующие две недели.

— Вы получили согласие на разглашение информации, которое я прислал вам факсом?

— Получила. После визита к мистеру Ндиайе я снова свяжусь с вами, и будем действовать дальше.

— Ладно. Звучит здорово.

— И еще, примите к сведению. Такие процессы занимают много времени. Я чувствую, что вам не терпится действовать быстро. Но в подобных ситуациях так не бывает.

— Я понимаю.

— Я буду на связи.

Звонок оборвался, и я убрал телефон в карман, несколько минут невидящим взглядом смотря на дорогу и пытаясь переварить наш разговор. Я хотел надеяться, но сейчас это казалось слишком рискованным. Кроме того, если я не наскребу десять тысяч за пару недель, это ни к чему не приведет.

В какой-то отдаленной части своего мозга я понимал — я даже бровью не повел при мысли, что будь у меня такие деньги, я бы без сомнений использовал их, чтобы помочь Бишопу. Может, я сошел с ума, но я не мог игнорировать связь между нами.

Я без колебаний знал, что если завтра он исчезнет из моей жизни, я буду опустошен.

Вернувшись в ресторан, я обнаружил, что Хавьер с улыбкой на лице переписывается со своей девушкой. Перед ним лежала половина бургера, а кружка пива опустела. Я махнул официантке, чтобы принесла нам еще по одной, затем плюхнулся на сиденье напротив.

Он убрал телефон и приподнял брови.

— Все хорошо?

— Да. Это была та адвокат, с которой я встречался. Она может взяться за дело. Она встретится с ним в течение следующей недели или типа того, чтобы заполнить кое-какие пробелы перед принятием решения, но все прозвучало позитивно.

— Безвозмездно?

Я расхохотался.

— Нет. Ты шутишь? Адвокаты реально делают такое? Клянусь, это только в кино бывает. Она готова согласиться на смешанную сделку — аванс и гонорар в случае успешного исхода дела.

— Сколько?

— Двадцать пять процентов.

— Нет, я про аванс.

Я ковырял свои начос, оттягивая ответ.

— Не морочь мне мозги, выкладывай.

Официантка подошла и поставила на столик еще два пива. Моя предыдущая кружка была еще полной, так что мне предстояло наверстать. Я схватил кружку и сделал несколько больших глотков.

Когда я поставил пиво обратно, внимание Хавьера никуда не переключилось.

— Десять тысяч.

Тишина.

Хавьер моргнул, и его брови взлетели так высоко, что весь лоб сморщился.

— Повтори?

— Десять тысяч. И двадцать пять процентов потом.

— Надо было предложить переспать с ней. Урезать цену вдвое. Ты симпатичный чувак. Она могла и согласиться. Разве переспать с женщиной — это хуже, чем расстаться с десятью косарями?

— Что с тобой не так?

— Да это с тобой что не так? Ты подумываешь выложить такие деньги за услуги его адвоката?

— Может быть.

— Мне напомнить тебе...

— Нет, не надо. Я знаю, как все выглядит. И вообще, если допустить, что я сделаю это, и она вытащит его оттуда, и выбьет достойную компенсацию за отсиженные годы, то он может вернуть мне эти деньги.

— Если.

— Я бы не делал это, если бы не верил, что такое возможно.

— Энсон...

— Заткнись и ешь свой бургер. Я больше не хочу об этом говорить.

***

Только в первую неделю октября мне выпала смена в секции Бишопа. Прошло три недели с тех пор, как он получил от Джалена письмо о кончине бабушки, и две недели с тех пор, как я говорил с Синтией возле бара. Я ничего не слышал от ее фирмы и лишь предполагал, что она еще не навещала Бишопа.

Я работал послеобеденную смену с восторженно молодым Дерриком. Как я столько времени терпел его, сам не представляю. Один позитивный момент: им легко было манипулировать и командовать. Он вел себя так, будто я был выше его рангом, и бегал по моим поручениям так, будто потом я вознагражу его печеньками или почесыванием животика. Он был неплохим парнем, когда давал отдых своим легким и языку и не хвастался мне своими последними достижениями на амурном фронте.

К послеобеденной смене трансферы в душ уже закончились, но досуговое время еще продолжались. Несколько людей ушло на визиты, один находился в лазарете. Бишоп был ограничен своей камерой в наказание за его поведение — его время на душ и досуг сократили вдвое на следующие 90 дней. Мне не нужно было видеться с ним, чтобы знать, насколько он несчастен.

У нас оставалось полчаса до разноса ужина, так что мы сделали обход, доложили о пересчете и подтвердили трансфер возвращаемого заключенного.

Я остановился у камеры Бишопа, попросив Деррика сбегать вперед и открыть камеру внизу для заключенного, который возвращался с досуга. Бишоп лежал на кровати, заложив руки за голову и глядя в потолок.

— Еще не умер со скуки?

Он не пошевелился. Его взгляд оставался зафиксированным на месте.

— Тебе стоит как-нибудь попробовать. Через несколько дней ты убежден, что сходишь с ума. Начинаешь слышать всякое в голове. Поэтому я читаю. Это удерживает от наступления безумия.

— Прости. Это была плохая шутка.

Он наклонил подбородок вперед и покосился на меня в окошке.

— Ты на этой неделе работаешь здесь?

— Да. И в напарниках у меня сам Тигра. Должно быть весело, весело, весело, весело, весело! — последние слова я пропел так же, как мультяшный тигр всегда распевал свою песенку в «Винни Пухе».

Бишоп усмехнулся, но не встал, и его внимание вернулось к потолку.

— Адвокат еще не приезжала на встречу с тобой? — спросил я, понимая, что он не в настроении для развлечений.

— Неа. Мне сказали про нее. Запросили разрешение добавить ее в мой список для посещений, но сообщили, что она сможет навестить меня не раньше этой недели из-за моих ограничений.

Я не подумал об этом.

— У меня хорошее предчувствие на ее счет.

Он не ответил.

Деррик крикнул с нижнего уровня, зовя меня по имени.

— Мне надо бежать. Я буду заглядывать время от времени.

— Конечно, босс.

Я поколебался, прежде чем отойти от двери. Все его поведение изменилось. Он демонстрировал мало энергии или мотивации, и я был разочарован, что перспектива нового адвоката его не радует. Правда в том, что я не знал, каково это — три недели подряд таращиться в потолок, не имея никаких развлечений.

***

Раздача еды может пройти хорошо или же создать проблемы, если какой-то заключенный решит, что он сегодня в дерзком или мятежном настроении. Обычно неприятности бывали в отсеке Е или с ребятами в карцере, которым нравилось чинить проблемы, но всегда находилась паршивая овца, удивлявшая нас тогда, когда мы ожидали меньше всего.

Леон решительно настроился стать такой паршивой овцой. До меня доходило предостаточно слухов об этом парне, и все они не были приятными.

Деррик взял с тележки поднос с ужином для Леона и ждал, пока я открою люк. Прежде чем я отпер замок, Леон бросился вперед и впечатался всем телом в дверь, выглядывая через окошко как хищник, почуявший добычу.

Я не отступил назад и не доставил ему удовольствие знать, что он застал меня врасплох, хоть мое сердце и екнуло от внезапной атаки.

— Отвали нахер, Леон. Есть-то хочешь?

— Я сожру мясо прямо с твоих бл*дских костей, здоровяк. Валяй. Открывай люк, — он облизнул губы, его дикие и бешеные глаза сверкали в тусклом освещении камеры.

Я отказывался вестись на его насмешки.

— Отойди назад, иначе люк не откроется, и ты останешься голодным.

Он сделал прямо противоположное. Он прижался лицом к стеклу, стал лизать его, выпучил глаза на своем осунувшемся лице и уставился на меня с выражением чистого безумия.

— Видимо, он не голоден, — прокомментировал Деррик.

Леон снова бросился всем телом на дверь, не сводя с меня глаз.

— Я знаю про тебя, босссссс. Я слышу всякое, — он обеими руками схватился за голову и заорал: — Словно бл*дские личинки кишат в моем мозгу. Отвратительные. Ужасные. Гадские твари.

Я усилием воли подавил реакцию бурлящего страха от того, что Леон знал обо мне больше, чем хотелось бы.

— Он чокнутый. Что нам делать? — спросил Деррик.

Леон снова и снова колотил по укрепленному стеклу.

— Босс. Босс. Босссс. Нет! Нет! У тебя будут проблемы. Это. Ни. К чему. Не. Приведет! — последнее Леон проорал во всю глотку.

Затем он замер. Его глаза широко раскрылись, затерявшись в состоянии мании, но не отрывались от меня. Он понизил голос, зашептав:

— Но ты хочешь этого, не так ли? Не так ли, босс, босс, босс, босс. Ты открыл его. Ты открыл его. Открыл его. Открыл его. Открыл и потрогал! Я знаю, — он снова и снова хлопал себя по ушам, крича: — Я это слышал! Я это слышал!

Леон продолжал орать обрывистые, непостижимые слова, которые стопроцентно имели смысл для меня, но не для Деррика. Но его знание, каким бы истеричным и обличающим оно ни было, ничего не значило, когда произносилось загадочным шифром. Двойственность заставляла его выглядеть безумным.

Я хлопнул рукой по двери, заорав так же громко, чтобы перебить его безумные тирады.

— Заткнись, бл*ть, и отойди от двери, если хочешь есть. Это последнее предупреждение.

Леон закрыл рот. Его дерганый взгляд метался по моему лицу. С другими заключенными я бы посчитал это за признак употребления наркотиков, но к Леону это не применялось. Этому парню нужна была психбольница, а не тюремная камера. Я не доктор, но если бы меня спросили, я бы сказал, что этот парень официально безумен.

То сжимая, то раскрывая ладони, Леон попятился назад, и тик на шее заставлял его периодически дергать головой в сторону. Когда он отошел на безопасное расстояние, я понизил голос до нормального уровня и заговорил.

— А теперь я открою люк и передам тебе поднос. Если будет хоть одна проблема. Хоть одна. Я не буду колебаться и вызову КНЭР. Ты меня понял?

— Я знаю. Я знаю. Я знаю я знаю я знаю! Но у меня есть секрет. Я знаю!

Моя старая рана горела, и я противился желанию схватиться за свой бок. Его секрет был моим секретом и воплощением моих худших страхов. Парень вроде Леона был достаточно безумным, чтобы представлять собой угрозу. Я мог представить, как он даже без самодельного оружия разорвет мое горло зубами, если когда-нибудь одолеет меня.

Я выбросил этот образ из головы, мысленно задрожав.

Когда я потянулся к ключу, все еще болтавшемуся в замке, Деррик напрягся.

— Ты собираешься открыть?

— Да. Ему озвучено предупреждение. Дело за ним. Расслабься, парень, между нами стальная дверь. Худшее, что может быть — его ужин окажется на нашей одежде.

— Супер.

Я открыл люк, взял предложенный поднос из рук Деррика и наполовину просунул его в проем, балансируя на небольшом выступе, который создавала опущенная дверь.

— Подойди и возьми свой поднос, Леон. Без шуточек.

Он ринулся вперед и выхватил поднос из проема с такой силой, что везде расплескал свой суп и едва не уронил напиток. Не мои проблемы. Как только поднос исчез, я запер люк и последовал за Дерриком, который быстро отошел подальше.

Тихое пение доносилось нам вслед из камеры Леона. Это был детсадовский стишок про трех слепых мышек, но изменил строки, чтобы подстроить их под отношения между Бишопом и мной. Мышек было двое, и он говорил об отрубании членов, а не хвостов, и поджаривании их на сковородке. Звучало это весьма тревожно, и это еще мягко сказано.

— Этот парень ненормальный, — Деррик не мог оторвать взгляда от камеры Леона. — Я слышал, он убил больше пятнадцати человек. Запирал их в подвале и калечил, пока те были еще живы. Мэйсон слышал, что он всегда пировал в день, когда убивал их. Ел своих жертв на ужин после того, как трахал их трупы.

— Не верь всему, что слышишь.

— Ты в это не веришь?

— Я не говорю, что он этого не совершал. Я говорю, что здешние люди любят приукрашивать истории. Это может быть не точным.

— Да ну нахер. Ты же его видел. Он легко такое сделал бы. Без проблем могу представить. Как думаешь, о чем он говорил? Он дразнил тебя, но в этом не было никакого смысла.

— Он просто треплет языком. У парня с головой не все в порядке, — это было моим единственным спасением. Если люди и слышали бред Леона, то это легко спишут со счетов, и это не причинит мне реального урона.

Я надеялся на это.

Что меня пугало, так это то, что Леон вообще знает про меня и Бишопа. Если он заподозрит, что я гей, или что Бишоп гей, то это могло привести к катастрофе.

— Ты в порядке? Болит что-то?

Я нахмурился, заметив, что неосознанно потираю бок.

— Старая рана. Ноет временами, — например, сейчас. Хотя остаточный дискомфорт был лишь в моей голове, это служило предупреждением и напоминало быть осторожнее.

Бишоп взял поднос, не сказав ни слова и не глянув в мою сторону. Его движения были вялыми, и пришлось словесно подтолкнуть его взять еду, пока мне не пришлось забрать поднос, оставляя его голодным.

Он был уже не тем мужчиной, которого я узнал когда-то.

Ужин завершился, мы собрали подносы и приняли остальных парней с досуга, визитов и прочего. Те мужчины ели холодную еду после возвращения. Наступал вечер, наши суматошные обязанности сходили на нет. Деррик пошел на обед, а подменявший его парень был не слишком общительным. Он вызвался подежурить в нижней половине и бросил меня наверху. Мне же лучше.

Я пошел к камере Бишопа.

Он был ровно там же, где и в момент моего заступления на смену. Лежал на спине, взгляд приклеен к потолку.

Он не мог читать. Не мог рисовать. Не мог слушать радио. Ничего. Он мог лишь лежать там.

Он отказывался реагировать на мое присутствие, но я ни на секунду не верил, что он не почувствовал, что я стою там. Он был слишком проницательным. Слишком остро осознающим.

Депрессия была распространенным симптомом среди заключенных. Мы постоянно видели такое вместе с другими разнообразными психическими проблемами, вызванными длительным заключением. До сего момента я не видел этих признаков у Бишопа. Сегодня же он был подавленным, безо всякой искры жизни.

Мне ненавистно было на это смотреть.

Ища что-нибудь, что угодно, что поможет оживить мужчину, которого я знал, я попытался вспомнить стихотворение или короткий рассказ, который мог бы пересказать по памяти. Будь у меня книга...

Я по привычке похлопал по карманам в поисках телефона. Он лежал в шкафчике. Черт.

Будь он при мне, я бы открыл читалку и нашел книгу, которую можно было бы почитать вслух. Я был ярым коллекционером книг в твердой обложке, но купил несколько электронных копий, которые могли бы пригодиться. Но конечно, тюремные правила не разрешали мне держать при себе телефон на смене. Раньше мне было плевать, но сегодня это вызвало раздражение.

Должно же быть хоть что-то. Сколько раз я читал и перечитывал отдельно взятые тексты? Затем меня озарило. Эдгар Аллан По. Мы с Бишопом оба питали страсть к его произведениям, и мне не нужна была помощь, чтобы прочитать по памяти одно из его более популярных стихотворений. Ворон. Я знал его наизусть.

Я восхищался мучимым мужчиной, к которому так привязался за последние месяцы, и прочистил горло.

— Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,

Над старинными томами я склонялся в полусне...

Что-то в поведении Бишопа изменилось. Он не отреагировал внешне, но я знал, что произвел ожидаемый эффект. Может, это напряжение мышц или застывшее лицо. Но этого стало меньше.

Я продолжал.

— Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,

— Будто кто-то постучался, — подхватил он, и его мягкий баритон разносился по воздуху, согревая мое сердце, — постучался в дверь ко мне.

Мы продолжали вместе, повторяя каждую строку и слово без остановок, ибо мы оба давно вложили это классическое стихотворение в наши сердца, впитали под свою кожу. Если один из нас спотыкался и забывал какой-то момент, то другой подхватывал, и мы продолжали. Мы хорошо работали вместе, но так было всегда.

С каждой строфой Бишоп оживал все сильнее.

К последней строфе он поднял голову с кровати, и мы закончили, глядя друг другу в глаза.

Как только последняя строка была произнесена, вокруг нас воцарилось молчание. Моя грудь сжалась от всех этих эмоций, бурливших в глазах и на лице Бишопа. Мне хотелось сказать столько всего, но не знал, как.

— Если ты пытаешься подбодрить меня, босс, может, стоило выбрать менее мрачное стихотворение?

— Тебе нравится По, и не все они мрачные, — я усмехнулся и насладился намеком на улыбку, которая на беглое мгновение подавила меланхолию Бишопа. Это уже что-то, лучше безжизненной души, готовой сдаться. — Кроме того, я кое-как вспомнил хоть что-то. Сколько бы я ни читал книги, я редко что-то запоминаю. А «Ворона» хорошо помню, — я постучал по виску и подмигнул.

— Я тоже, — Бишоп опустил голову и снова стал пялиться в потолок. Я его опять потеряю.

— Поговори со мной.

— Мне так одиноко, босс. Она больше никогда не придет меня навестить. Каждую неделю на протяжении двадцати лет я смаковал наши встречи. Это был единственный яркий момент в этой несчастной жизни. Но теперь этого не стало, и дыра в моем сердце сжирает меня заживо. Сколько еще лет мне терпеть? Не пойми неправильно, я слышу тебя, когда ты говоришь, что эта женщина-адвокат хороша в своем деле, но... я не могу найти в себе надежду. Уже нет. Я ем. Я молюсь. И я думаю. Вот и все.

Если бы я мог убедить Джалена приехать, может, это помогло бы, но Бишоп и слушать не хотел. Что я мог сделать? И тут до меня дошло. Это не решало проблему, но могло его приободрить. Только я не знал, разрешено такое или нет. Плюс его текущие ограничения мешали моему плану.

Я не собирался останавливаться из-за этого.

Как гласила старая поговорка, «Лучше просить прощения, чем разрешения».

Хавьер надерет мне задницу, это точно.

Глава 17

Я жадно выпил первую бутылку воды, бросил ее в мусорку, затем схватил из холодильника вторую и прислонился к кухонному шкафчику, чтобы выпить и ее тоже. Моя майка промокла и льнула к спине. По вискам стекали капельки пота. Я только что вернулся с часовой пробежки после работы и переводил дыхание, когда зазвонил мой телефон.

Я поставил воду на стол и выудил устройство из кармана шортов для бега. Было уже после пяти вечера, офисный рабочий день закончился, но это был номер адвоката. Синтии. Я смахнул влажные волосы со лба и ответил.

— Алло?

— Энсон Миллер?

— Да, — слишком вымотавшись, чтобы стоять, я выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него. — Как поживаете?

— У меня к вам вопрос, — я не удивился, что Синтия опустила любезности. — Я на этой неделе съездила к мистеру Ндиайе и собрала полное изложение событий, однако уже вернувшись в офис и просматривая свои заметки, я заметила кое-что особенное на бланке согласия на разглашение, который он подписал.

Ничего не понимая, я ждал, когда она продолжит.

— Вы в курсе, мистер Ндиайе правша или левша?

Я потер лицо ладонью и прищурился, обдумывая. Знал ли я? Его рисунки. Я много раз видел, как он рисовал. Я мысленно представил, как Бишоп углем рисует портрет бабушки на стене. Вспомнил те несколько раз, когда надевал на него наручники и видел черные следы на пальцах.

— Эм... левша. Он левша. Думаю.

— Это имеет большое значение. Мне нужно, чтобы вы были уверены. Мистер Ндиайе сейчас под строгими ограничениями (если честно, это не идет ему на пользу и вызывает у меня больше сомнений в том, стоит ли браться за его дело), и он не может принимать звонки, чтобы я спросила напрямую у него. Подумайте, мистер Миллер.

Я закрыл глаза и сжал переносицу. Он сидел на кровати лицом к стене. Он рисовал той рукой, что находилась подальше от меня. Левой.

— Я уверен. Он левша. А что?

— А на какой ладони шрам, предположительно полученный при самообороне?

— На той же. На левой.

— Идеально. У меня есть сильное предчувствие, что мы нашли свою точку опоры. Итак, вот условия. Просмотрев все и поговорив с мистером Ндиайе, я готова согласиться на ранее предложенную сделку. Десять тысяч сразу и двадцать пять процентов в случае успеха.

— Это означает, что вы считаете его невиновным и можете вытащить?

— Это означает, что у него есть крепкое дело для апелляции на основании ошибок следствия... которые предстоит доказать мне. В его предыдущем слушании слишком много серых зон. Например, криминалистический анализ неполный. То ли намеренно отсутствует информация, то ли анализ просто плохо провели, я не знаю, но хочу исследовать это и получить второе мнение. По какой-то причине полный отчет не был составлен, и я хочу знать, почему это ни у кого не вызвало вопросов. У меня есть подозрения.

— А именно?

Черт, если я собирался выложить десять тысяч долларов (не знаю, откуда), было бы здорово знать, в каком направлении работает эта женщина.

— Значит, суть этого дела может быть очень простой — знание, какую руку использовал нападавший, держа нож, а этого нет в отчете.

— Но это кажется слишком простым решением.

— Так и есть. И, скорее всего, все не будет так просто. В отношении ведущей руки есть много спорных моментов. Однако левши составляют небольшой процент населения. Вроде бы около 10%, но я говорю наобум. Если анализ докажет, что нож держал правша, обвинение скажет, что это необязательно исключает Бишопа. По моему мнению, исключает. Конечно, я видела спорные дела, где нападавший намеренно не использовал ведущую руку при совершении преступления, однако в данном случае вероятность такого близка к нулю. Однако упущение этого момента в отчете патологоанатома вызывает подозрения и дает апелляционному суду основания для пересмотра его дела. А еще факт отсутствия данной информации вызывает у меня скептицизм в отношении многих вещей. Сколько еще здесь отсутствующих или неверных нюансов, и почему его законный представитель не предприняла действий в этом отношении?

— Это все, что у вас есть?

— Господи, нет. У меня список из примерно восьми пунктов, которые я хочу изучить подробнее. Главная задача сейчас — сделать так, чтобы апелляцию приняли и дело отправилось на пересмотр, чтобы мы вернулись в суд. Чем больше я смогу раскопать для апелляционного суда, тем больше вероятность нового судебного процесса.

— И вы думаете, что вы можете получить одобрение апелляции, или пересмотр дела, или как это правильно называется?

— Да. Но опять-таки, это не случится за один день. Если мы хотим убедиться, что они пересмотрят изначальное решение суда и позволят начать новый процесс, мне надо предоставить конкретные улики. Например, факт опущения оправдывающих вещественных улик.

Я переваривал это все, прокручивая это все в голове, до сих пор не зная, где взять деньги, чтобы запустить процесс.

— Мы договорились, мистер Миллер?

— Договорились. Мне нужно время, чтобы собрать аванс. Ничего страшного?

— Все нормально. У меня сейчас много дел. Я поставлю дело мистера Ндиайе на паузу, и как только мы подпишем договор и перечислим аванс, начнем действовать.

— Спасибо. Я скоро свяжусь с вами. Обещаю.

Я повесил трубку и откинулся на спинку кухонного стула, запрокинув голову и застонав. Я смотрел на потолочный вентилятор, который мало охлаждал мое перегревшееся тело. Что мне делать, черт возьми?

На этой неделе я взял две дополнительные смены, что оставляло меня без выходного в ближайшее время. Мой лучший шанс (да вообще единственное, что приходило в голову) — это связаться с Джаленом и узнать, не будет ли он готов помочь. Если брат ему дорог, то может, мы вдвоем сумеем наскрести нужную сумму. Пять тысяч найти намного легче, чем десять.

Если он захлопнет дверь перед моим лицом, то придется довольствоваться планом Б... которого у меня в данный момент не было.

Я отбросил эти мысли в сторону и потащился наверх, чтобы принять холодный душ.

***

Прошло две недели, прежде чем я умудрился получить выходной, приехать в Джорджтаун и выследить Джалена. Две недели минимального контакта с Бишопом. Я работал не в его блоке, но взял дополнительную смену в сопровождении и утреннюю смену в его секции, так что мы улучили несколько мгновений. Далеко недостаточно.

С каждым днем он проваливался глубже и глубже. 90 дней на втором уровне — это долгий срок, где его ничего не развлекало, кроме собственного рушащегося разума, и поэтому я запланировал удивить его кое-чем. План я придумал пару недель назад. Будем надеяться, после визита к Джалену у меня будут хорошие новости, чтобы вызвать улыбку на лице Бишопа.

Джорджтаун мог похвастаться населением в 50 тысяч человек. Я проехал по историческому центру города, восхищаясь старыми зданиями. Я настроил GPS на найденный мною адрес Джалена Ндиайе. Пятичасовое солнце низко висело на небе — явное указание того, что время года сменилось, и осень в самом расцвете. С каждым днем мы теряли все больше светлого времени суток.

Через десять минут я остановился перед маленьким одноэтажным домом из светлого кирпича, с прилегающим гаражом с одной стороны и заросшим садом, который, похоже, какое-то время назад забросили. Тут была тропка, ведущая от тротуара к входной двери, и еще одна дорожка, ведущая на задний двор, огражденных почти двухметровым забором. На территории виднелось несколько редких деревьев, но они были недостаточно большими, чтобы предоставлять уединение или тень.

На подъездной дорожке стояла белая Тойота Такома. У нее отсутствовал задний откидной борт, на дверце с пассажирской стороны виднелась незавидная огромная вмятина. Возле нее стоял тот же бордовый Понтиак Гранд При, который я видел у тюрьмы Полански, когда разговаривал с Джаленом на парковке.

Я выбрался из джипа и осмотрел окрестности. Вот где вырос Бишоп? Дома стояли далеко друг от друга, ландшафт был скудным и заброшенным. Тут было мало новых домов. Все построены в 1950-1960-х, если предположить по виду, и пребывали в различной степени разрухи. Квартал был слегка потрепанным и грубоватым с виду по сравнению с районами, через которые я проезжал по дороге сюда, но это не походило на те места, которые я видел в Мичигане, когда был подростком. В каждом городе имелся район, где собирались люди с невысоким доходом — я знал это, потому что сам вырос в таком. Эти люди довольствовались имеющим и извлекали из этого максимум. Я подозревал, что это именно такой квартал.

Осмотрев дом Джалена, я выдохнул и вдохнул вновь, молясь, чтобы это не привело к катастрофе.

У входной двери я постучал сжатым кулаком, убеждаясь, что стук будет услышан, поскольку звонка не было.

Когда дверь распахнулась, я увидел незнакомого мужчину. Он был моложе Джалена, но близок к тридцати годам, если судить по внешности. У него была теплая улыбка, светло-коричневая кожа и пронизывающие зеленые глаза. Его черные волосы были уложены гелем, и он носил облегающие джинсы и красную футболку. Он был худым, но высоким. Его лицо выражало вопрос, пока он оглядывал меня.

— Здрасьте. Могу я чем-то помочь?

— Возможно. Я ищу Джалена Ндиайе. Он здесь живет?

— Да. Подождите, — он придержал дверь босой ногой и крикнул в дом. — Джей-бэй, к тебе пришли.

— Кто там?

— Не знаю. Тащи сюда свою жопку.

Мужчина повернулся обратно и осмотрел меня, после чего заметил мой джип на обочине.

— А имя у тебя есть?

— Энсон, — поскольку это казалось правильным, я протянул руку для рукопожатия.

— Дрейк. Приятно познакомиться. Откуда ты знаешь Джея?

— Не знаю. Хорошо, во всяком случае. Мы встречались один раз. Я надзиратель в тюрьме Полански.

— О. Точно. Он рассказывал мне про тебя, — что-то в его глазах изменилось. Появилось обдумывание, и то, как он окинул меня взглядом во второй раз, наводило на мысль, что Джален сам догадался, насколько мы с Бишопом близки, и рассказал все этому мужчине.

Насколько я понимал, никто не знал, что Бишоп — гей. Даже его семья. По его словам у меня сложилось впечатление, что даже Аянна не догадывалась об его ориентации. Он был молод, когда его арестовали — наверное, в том возрасте он и сам сомневался.

Джален вышел из другой комнаты и замер.

— Что ты здесь делаешь?

— Я надеялся, что мы сможем поговорить.

— О чем?

— О твоем брате.

— Сдается мне, мы уже исчерпали этот разговор.

— Ситуация изменилась. У тебя есть несколько минут?

— Конечно, есть, — Дрейк махнул мне заходить внутрь, но я не принял приглашение, поскольку Джален скрестил руки на груди и выглядел готовым вышвырнуть меня. Дрейк заметил его неохоту и закатил глаза — этот жест привлек мое внимание, ибо он сделал это так драматично, что это спровоцировало мой гей-радар. Не то чтобы натуралы не закатывали глаза от нетерпения, просто он сделал это так выразительно и при этом выставил одно бедро вбок, положив руки на бедра.

Джален это тоже заметил, и его челюсти сжались.

— Можешь дать нам минутку? — попросил он Дрейка.

— Конечно, — он скользнул мимо Джалена, скрывшись в доме, но потом крикнул. — Рис когда убирать?

— Да хоть сейчас, — Джален не встречался со мной взглядом. Прошло мгновение. Еще одно. — Он друг. Он помогает мне разобрать вещи бабули, — оправдывающиеся интонации в его голосе были слишком знакомыми.

— Я не спрашивал.

— Ну и пофиг. Чего тебе надо?

— Пригласишь меня, или будем разговаривать в прихожей?

— Мне и тут нормально.

— Ладно, — я и не ожидал легкого разговора. Я сунул руки в карманы. — Слушай, я соболезную твоей утрате.

— Спасибо.

— Твой брат не лучшим образом отреагировал на новости.

Бесстрастные глаза ждали, когда я продолжу, но мне казалось, что это притворство. Джален внутри страдал, но не хотел, чтобы я знал.

— У него был тяжелый период, — сказал я.

— Мило. Он не жил с ней и не заботился о ней последние двадцать лет, так что уж извини, что я не очень сочувствую тяжелому периоду моего брата.

— Она была для него такой же матерью, как и для тебя. Его сердце тоже разбито. В отличие от тебя, у него нет внешних развлечений. Она была всем.

— И что? Ты приехал сюда сказать мне, чтобы я навестил моего брата? Я думал, мы это обсуждали.

— Я не за этим здесь.

— Ну так выкладывай. Мой ужин остывает.

Дрейк высунул голову из-за угла, удивив нас обоих.

— Говори, Бэй, потом разогреем в микроволновке, — затем он сжал руку Джалена, и тот застыл как кол. Дрейк отступил, а Джален побледнел на три тона.

Я хотел сказать, что мне плевать на его ориентацию, но за годы я понял, что мужчины, тщательно скрывающие свою ориентацию, никогда не хотели привлекать внимание к своему секрету, и неважно, насколько все было прозрачно. Меньше всего они хотели, чтобы кто-то за пределами их крошечного пузыря реальности признал их ориентацию. Лучше притворяться, что не замечаешь очевидного.

Чтобы стереть неловкость, я переключился на свою истинную цель.

— Я нашел адвоката, готового представлять твоего брата. Она настоящий профи. Первоклассный специалист. Потрясающий процент успешных дел. Она уверена, что сможет добиться пересмотра его дела. Я не знаю всех умных терминов, но она говорила что-то про победу апелляции и демонстрацию некомпетентности его прежнего адвоката.

— Ладно. Молодец.

— Я сумел заключить с ней хорошую сделку, но...

— Начинается.

— Но мне нужна твоя помощь. Нам нужен аванс в десять тысяч, но на этом все. Все остальные расходы она возьмет на себя. В случае победы она возьмет гонорар из компенсации. В случае проигрыша расходы ложатся на ее фирму.

Джален расхохотался. Смех был сухим и саркастичным.

— Десять тысяч? И ты здесь потому, что думаешь, будто я могу помочь? Приятель, мы это обсуждали.

— Я знаю, но на кону жизнь твоего брата. Это лучший и, наверное, единственный шанс, чтобы он когда-нибудь вновь увидел жизнь вне камеры. Я не прошу у тебя всю сумму, я лишь спрашиваю, можешь ли ты добавить хоть сколько-то. Остальное я добуду сам. Возьму займ, если придется.

Если дело о нападении на меня в Мичигане дойдет до суда, то это поможет. Но мне сказали, что это будет еще не скоро.

Джален изучал меня. Я видел, что он хочет спросить, почему я так рвусь помочь его брату, но сдержался. Обсуждение моей связи с Бишопом потревожит его собственные комплексы, особенно если я намекну на завязывающиеся отношения. Он узнает, что я гей. Ему также придется принять ориентацию брата, но это приведет к слишком сильным внутренним мукам.

Так что он избегал этого вопроса.

— Джален, ты знаешь, что он невиновен. Ты сам сказал. Неужели справедливо позволять ему гнить в тюрьме, когда есть такой шанс помочь ему?

— Ты так говоришь, будто у меня есть секретная заначка, которую некуда потратить. Приятель, я работаю на стройке. Знаешь, как там платят? Я тебе скажу. Хреново там платят. Если бы этот дом уже не принадлежал семье, я бы не сумел тут остаться. Слава Богу за маленькие радости. Но скажу тебе так, после оплаты счетов, бензина и продуктов у меня остаются гроши. Все. Откуда мне взять деньги для моего брата?

— Джей-бэй? — Дрейк высунулся из-за угла и сочувственно улыбнулся мне. — А как же страховка?

Джален снова напрягся всем телом и не смотрел на своего друга.

— Ну да, и страховка на дом. Этому парню не нужно перечисление наших... моих... километровых расходов.

«Упс. Ты не хотел так оговориться, да, Джален?»

— Я не про то. Страховка жизни бабули. Помнишь?

Джален притих, скользнув взглядом в сторону и будто задумавшись, затем пробормотал:

— Я про это забыл.

— Половина ведь формально причитается Бишопу?

— Дрейк!

— Прости, просто пытаюсь помочь, — он дотронулся до пальцев Джалена и снова скрылся. Это должно было быть деликатным жестом, но от меня не скрылась их связь... или реакция Джалена. Бедный парень чуть ли не взмок. Бедного Дрейка ждет взбучка после моего ухода.

Потребовалась минута, но напряжение все же ушло из плеч Джалена, и он рискнул посмотреть мне в глаза.

— Он прав. Судя по всему, ее жизнь была застрахована. Я разбирался с кучей всякого дерьма — похороны, закрытие ее счетов и все такое. Подтягивал концы, — он провел ладонью по лицу, и я впервые увидел его измождение. — Я совсем забыл про страховку.

— И Бишопу формально полагается половина?

— Понятия не имею, раз он в тюрьме. Мне надо будет узнать. Мне сказали, что мне надо заполнить кучу бумаг для получения, но мне не удавалось выкроить минутку, чтобы съездить в страховую.

— Это помогло бы.

Джален прислонился к стене и сжал переносицу.

— К твоему сведению, я не думаю, что речь идет о больших деньгах. Бабуля и дедуля жили не намного лучше порога бедности. Они еле сводили концы с концами.

— Я найду вторую половину суммы, если ты поможешь.

Джален во второй раз посмотрел на меня с невысказанным вопросом, крутившимся на языке. Почему? Почему я так рвусь помочь его брату?

— Могу я дать тебе свой номер? — спросил я, снова перенаправляя разговор. — Можешь позвонить мне, когда узнаешь больше. Адвокат пока ждет, но чем быстрее мы сделаем это, тем лучше.

— Да. Ладно.

Он вытащил телефон, и мы обменялись номерами.

— Если... — Джален поколебался. — Если Бишопу ничего не причитается, поскольку он в тюрьме, я все равно дам тебе деньги. Бабуля хотела бы этого. Я не пытался быть засранцем, просто...

— Знаю. Я буду благодарен за любую помощь. И он тоже.

Джален пошаркал ногами, глянул в другую комнату, затем снова повернулся ко мне лицом.

— Ты сказал, дела у него не очень?

— Он в депрессии. Твое письмо было ударом под дых, и он среагировал не лучшим образом. Получил наказание за плохое поведение и девяноста дней ограничений. В сочетании с этим и скорбью он опускается на дно.

— Ты скоро его увидишь?

Я улыбнулся.

— Да. Я планирую навестить его завтра. Как подобает, в смысле, использую одно из его посещений, раз твоя бабушка больше не приедет.

Джален вскинул бровь.

— Тебе разрешается так делать?

— Понятия не имею. Но я все равно так поступлю. Я сделал несколько фото на телефон и распечатал. Мой район, дом, худо-бедно сляпанные обеды и все такое, — я усмехнулся. — Я знаю, ему всегда нравилось, когда она делилась с ним внешним миром. Я надеялся, что он вновь улыбнется.

То выражение вернулось. Джален потоптался на месте. Он знал правду, и это вызывало у него дискомфорт.

— У тебя есть минутка?

— Да.

Он поднял палец.

— Подожди. Сейчас вернусь.

Джален скрылся в доме. Мгновение спустя появился Дрейк с широкой улыбкой на лице.

— Значит, ты и Бишоп, да?

Я улыбнулся. Мне нравился этот парень.

— Думаю, мы должны изображать неведение.

Дрейк снова закатил глаза и отмахнулся.

— Ну дааааа.

— Значит, ты и Джей-бэй, да?

— Уверен, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ну конечно.

— Он тоже не очень справляется. Он пытается все скрыть, но потеря бабули тяжело по нему ударила.

— Готов поспорить. Похоже, она была изумительной женщиной.

— Так и было. Я буду напоминать ему про страховку. Он сейчас в полном завале, но я не дам ему тянуть резину.

— Я это ценю.

Дрейк подмигнул и ускользнул, когда мы услышали возвращение Джалена. Было очевидно, что Джален ему очень дорог.

Джален вернулся с коробкой от обуви. Выйдя в прихожую, он открыл крышку и изучил содержимое.

— Я нашел это в вещах бабули не так давно, — он вытащил стопку фотографий толщиной в пару сантиметров и поддержал коробку бедром, чтобы пролистать их. — Многие делал дедуля, когда мы были детьми и чуть старше. Тут есть даже фото мамы и наших школьных друзей, — он протянул снимки. — Возьми. Уверен, он будет рад это увидеть, но потом я бы хотел получить их обратно.

Я принял фотографии и посмотрел на несколько верхних. Мое сердце сжалось, представляя лицо Бишопа, когда он их увидит.

— Спасибо. Но может, тебе самому стоит взять их и показать ему. Навести его. Если он увидит это от своего брата, это будет значить больше.

В глазах Джалена промелькнула тень.

— Он не хочет меня видеть, — прошептал он. — Лучше ты возьми. Вы... похоже, вы близки.

— Близки, — согласился я, зная, что не сумею победить. — Пожалуйста, держи меня в курсе. Как только мы передадим аванс адвокату, она сумеет начать.

— Я разберусь.

Мы пожали друг другу руки, и я уехал.

Глава 18

— Положи ключи, телефон, ремень, монетную мелочь, бумажник, практически все в корзину и пройди через сканер, — Блэр, надзиратель, ответственный за посетителей, с усмешкой покачал головой. — Ты знаешь протокол, Миллер. Чего я вообще тебе рассказываю?

Широко улыбнувшись, я опустошил содержимое карманов и бросил все в пластиковую корзину, затем подождал, когда он махнет мне проходить через сканер.

На другой стороне он подтолкнул мне бумаги, и я заполнил всю необходимую информацию, чтобы пройти в комнату посещений.

Без знания Бишопа я добавил себя в свой список его посетителей и сказал им сообщить ему, что сегодня к нему пришел адвокат. Это должно было стать сюрпризом. Мне не терпелось увидеть выражение на его лице.

— Ты получил на это разрешение?

— А надо?

— Понятия не имею, приятель. Никогда не видел, чтобы надзиратель навещал заключенного, если только это не член семьи.

— Могу я их забрать? — я поднял пакетик со стопкой фотографий внутри.

Блэр взял их и осмотрел.

— Да, нет проблем, — он передал их обратно. — У тебя максимум час, поскольку он в списке с ограничениями.

— Понимаю.

— Иди в ту дверь. Ты все время должен оставаться сидящим, и используй телефонную трубку справа от тебя. Повышенные тона, крики или споры приведут к сокращению визита.

Я кивнул, когда Блэр открыл передо мной дверь. Странно было находиться по эту сторону. Комната была маленькой и душной. Вентиляция во всем здании была паршивой. Бишоп ждал по ту сторону плексигласового стекла, опустив голову и смотря на свои руки. Цепи сковывали его по запястьям. Его сопровождающие уже ушли.

Когда я вошел, это заставило его поднять голову, и он вздрогнул, широко раскрывая глаза, когда я подошел ближе и сел напротив. Я взял трубку со стены и жестом показал ему сделать то же самое. Он замер от шока и не шевелился.

Двумя руками он потянулся к трубке и зажал ее между ухом и плечом, наклонив голову так, чтобы удерживать трубку и оставить руки свободными.

— Босс?

— Я вот думаю, может, тебе стоит начать называть меня Энсоном.

— Что ты тут делаешь?

— Навещаю друга. Какие-то возражения?

— Нет, нет. Вовсе нет. Я удивлен.

— Хорошо. Так и задумывалось.

Он осмотрелся по сторонам, подмечая камеры, после чего повернулся обратно.

— То же, что и везде. Они записывают, но это никто не смотрит, если нет необходимости.

— Я знаю, но твое решение прийти сюда не может быть мудрым, босс. Они услышат об этом и захотят знать, что происходит. Откроют эти записи и просмотрят. Послушают.

— Я подумал об этом. Мне плевать. Мы же друзья, так? Нет правил, запрещающих мне быть твоим другом.

Мы оба знали, что тут нечто большее. Вопрос в том, насколько большее. Мы не обсуждали наши чувства и не могли сделать это без риска.

— Как у тебя дела? — спросил я.

— Тяжело. Одиноко. Как насчет тебя?

— Да нормально. Слишком много работаю, мало сплю, типичное течение моей жизни.

Уголки его губ приподнимались в улыбке. Мне это понравилось и захотелось большего.

— У меня есть, что тебе показать, — я похлопал по пакетику, который положил на столик перед окном. — Хочешь посмотреть?

Он покосился на стопку снимков.

— Что ты принес?

Я достал фотографии и повернул их так, чтобы они располагались лицом к нему.

— Не сердись, но я ездил к Джалену. Мне нужно было кое-что обсудить с ним. Касаемо адвоката. Так вот, он дал мне эти фото, чтобы показать тебе. Он подумал, что тебе понравится.

На лице Бишопа пронеслись смешанные эмоции, но любопытство победило, и он кивнул на стопку в моих руках.

— Покажи мне.

— Ладно, но тебе придется помочь мне, потому что я не знаю деталей и всей истории, как ты.

Я взял верхнее фото. На ней два брата сидели на невысокой каменной стене, окружавшей сад, изобиловавший красками. Было лето, на них обоих были надеты бежевые шорты на резинке и простые футболки. Оба широко улыбались тому, кто делал фото. Бишопу было около десяти, а Джален выглядел примерно на четыре годика.

Я развернул снимок и прижал к окну, как делала его бабушка на прошлых визитах.

Глаза Бишопа с минуту бродили по фотографии, губы приоткрылись, взгляд затерялся в прошлом.

— Это сад бабочек. Дедуля водил нас туда по выходным, когда мы были маленькими. Чтобы дать бабуле передышку от нас. За визит туда приходилось платить, а после он вел нас в огромный парк напротив. Там была изумительная горка с поворотами, — он поднял скованные руки и дотронулся до фото через плексиглас. — Мы были такими маленькими.

— Ты был миленьким ребенком.

Бишоп усмехнулся, но его взгляд не отрывался от фотографии.

— Я был задирой. Вечно шпынял Джалена. Он постоянно меня донимал. Вечно копировал меня, ходил за мной хвостиком. Это сводило меня с ума.

— Он восхищался своим старшим братом.

— Наверное. Не знаю, почему.

Я положил фотографию и взял вторую. Снова два мальчика, на сей раз их лица были разрисованы под Человека-паука. На них были надеты костюмы, а в руках они держали наволочки.

— Хэллоуин, — сказал Бишоп, и его глаза блестели. — На этом фото мне тринадцать. Я помню. Бабуля сказала, что если я хочу ходить по домам и просить «сласти или страсти», то я должен взять с собой брата. Джалену было семь. А если бы я отказался, то меня бы не пустили, потому что тринадцатилетние мальчики уже слишком взрослые для такого. Так что я согласился.

— И конечно, Джален захотел такой же костюм, как у тебя?

— Ага. Я весь вечер притворялся, будто он меня раздражает, но мы хорошо повеселились, если честно. Дом на углу раздавал большие шоколадные батончики. Мы были в таком восторге, что спрятались за соседской машиной и съели их до возвращения домой. Бабуля была бы в ужасе, если бы узнала. Она строго следила за нашим потреблением конфет. А дедуля забирал все самое хорошее, говорил нам, что это отравлено, и только он может это съесть, потому что у него иммунитет.

Я рассмеялся.

— И ты ему верил?

— Нет, черт возьми, но этот мужчина был тем еще сластеной и воришкой.

На следующем фото были два мальчика и пожилой мужчина. Они сидели на диване, Бишоп устроился слева от мужчины, а Джален сидел на коленях старика. На мальчиках были пижамы, а мужчина читал им сказку.

Глаза Бишопа смягчились, и он провел пальцем по трем людям на фото.

— Это мой дедуля. Он иногда читал нам перед сном, когда бабуле нужно было отдохнуть. В основном это были сказки доктора Сьюза, потому что их выбирал Джален, но когда бабуля укладывала Джалена, мы делили более взрослые книги и по очереди читали вслух.

Он постучал по стеклу поверх фотографии.

— Мне тут примерно двенадцать. Мы читали самые разные книги и выдумывали иллюстрации. Тогда я впервые прочел «Остров сокровищ».

— Моя мама тоже читала его со мной. Не каждый вечер, но иногда.

Мы просматривали фотографии по одной, и Бишоп все больше делился своим прошлым. Груз заточения покинул его, глаза блестели, он чаще улыбался. Серьезные интонации ушли из его голоса. Принести фотографии — это просто жест, но для него это значило целый мир. Это на время давало ему передышку. Позволяло быть свободным.

Временами я ловил себя на том, что восхищаюсь Бишопом, наслаждаюсь тоном его голоса и упускаю детали его историй. Он был завораживающим и привлекательным. Его улыбки так отвлекали. Это тянуло что-то в моей груди и согревало мою кровь.

Просмотрев три четверти фото, мы наткнулись на Бишопа-подростка, состоявшего как будто из одних рук и ног и сидевшего за столом для пикника, рядом с девушкой, чьи темные кудрявые волосы спадали ниже плеч. То, как она смотрела на него, не оставляло сомнений в том, кем была эта девочка-подросток.

— Это Аянна, — сказал Бишоп почти шепотом. На его лбу пролегла складка, и он убрал руки от стекла, словно почти боялся прикоснуться к ней.

— Она красивая, — это не ложь. Она правда была симпатичной.

— Это было до Кеона. До...

«До того, как ее изнасиловали», — подумал я, мысленно закончив предложение, когда он не смог. Это было до того, как жизнь Бишопа совершила драматичный поворот.

— Мы тогда встречались. Я пригласил ее на ужин. Бабуля сказала, что мне стоит так сделать, потому что так делают бойфренды. Мы сидели за этим самым столом для пикника, когда она впервые поцеловала меня. Не в тот день, в другой, но я едва не свалился со скамейки, когда это случилось. Не ожидал и удивленно отпрянул. Она так злилась, что я испортил наш первый поцелуй, — он усмехнулся, но этот звук был полон печали.

Чувствуя, что он не хочет задерживаться на воспоминаниях об Аянне, я пролистал несколько фото и отложил в сторону. Бишоп не возражал. Ему хватало тьмы в жизни. Настрой был легким и счастливым, и я хотел вернуться к этому.

Показав все фото, полученные от Джалена, я перешел к тем, что сделал сам. Они казались обыденными в сравнении с другими, и я уже собирался отложить их, но тут Бишоп спросил:

— А это что?

Тепло прилило к моей шее и ушам. Я поерзал на сиденье, поудобнее прижав трубку плечом и придумывая объяснение.

— Эм... эти сделал я. До визита к Джалену я подумал, что соберу фото своего района и обыденной жизни, как это делала твоя бабушка, и покажу тебе. Они дурацкие. Забудь.

— Можно мне их увидеть?

— О. Да. Ладно. Конечно.

Всего их было двенадцать. Я показывал их Бишопу по одной, объясняя каждую.

— Это мой дом. Когда я его купил, это место было настоящей дырой. Потрепанной, разваливающейся на куски. Я работаю над тем, чтобы привести его в приличный вид. Я покрасил стены, потрудился над кухней и ванной на втором этаже. Этому дому нужно еще много любви. Новые окна, полы, — семь фотографий давали ему своего рода экскурсию. Два снимка сделаны с улицы, остальные отражали интерьер. Фасад дома со стороны улицы, гостиная, кухня, прихожая, задний двор с барбекю, скрипучая лестница и...

— Это твоя спальня?

В моем животе заплясали бабочки.

— Да, — я не сказал ему, что прибрался, застелил кровать и проследил, чтобы на фото все выглядело аккуратно. Вот ведь невротик. И почему мне важно, что он подумает о моей спальне?

Его внимание было таким пристальным, что я подержал фото у стекла подольше, пока он изучал каждый дюйм. Один раз его язык показался наружу и облизал губы. Моя нервозность усиливалась с каждой секундой.

Сколько раз я представлял Бишопа в моей комнате, в моей постели? Сколько раз я дрочил, представляя, как он вжимает меня в матрас и берет сзади?

Его зрачки расширились сильнее, чем прежде, и я гадал, не думал ли он о тех же вещах. Образ того, как он мастурбировал, не покидал мой разум, и я не раз использовал это воспоминание, чтобы доставить себе наслаждение. Такого больше не повторялось, но я бы не расстроился, если бы снова наткнулся на такое.

— У тебя хороший книжный шкаф. Много книг.

— Да, — мой голос сорвался, и я прочистил горло. Книги. Мы сосредоточимся на книгах. Точно. Да. Это я могу.

— Давно их собираю.

— Я бы с удовольствием взглянул на твою библиотеку.

— Я бы с удовольствием тебе показал.

Он на мгновение задержался на фото, затем глянул на тот снимок, который я уже опустил.

— Ты в последнее время разводил гриль?

— Нет. Надо будет сделать в ближайшее время. Давно хочу хорошего стейка.

Бишоп снова облизнул губы, на сей раз так, будто ощущал вкусы.

— Когда сделаешь, расскажи мне об этом.

— Обязательно.

Между нами воцарилось молчание, пока я убирал фотографии обратно в пакетик. Наше время истекало, но я надеялся вернуться через пару недель для еще одного визита, где мы могли беспрерывно говорить и не так беспокоиться о других.

— Энсон?

Я отложил фото в сторону.

— Да?

— Куда я пойду? Что я буду делать? Ну типа... если меня правда выпустят отсюда, у меня больше нет места в мире. Мне там не место. Я не знаю, с чего начать. Или как начать.

Он впервые заговорил с надеждой на будущее. Я всмотрелся в его лицо и наклонился ближе к стеклу. Понимая, как высока вероятность, что запись нашего визита будут просматривать, я не хотел привлекать внимание к нашей глубинной связи. Как бы мне ни хотелось дотронуться до стекла, ища его пальцев на своих, я сдержался.

— Ты поедешь домой ко мне, если захочешь. Я буду рад принять тебя у себя. У меня есть свободная комната. Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе адаптироваться. Помогу найти работу, если захочешь, или свое жилье. Помогу встать на ноги.

Такое будущее ему тяжело было представить. Доказательство этого отчетливо виднелось на его лице. Он не мог вообразить, что такой день правда наступит. Мир, о котором я говорил, был иллюзией.

Он не ответил.

— Слушай, я не хотел вдаваться в формальности, но хочу, чтобы ты знал — Джален поможет мне заключить договор с адвокатом. Она хороша в своем деле, Бишоп. Возможно, для тебя это лишь фантазии, но если будет по-моему, то это станет реальностью. Вот увидишь. Верь. Я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя.

Бишоп нахмурился, переваривая мои слова.

— Что ты сказал Джалену? Про... тебя и меня.

— Что мы друзья. Какие бы предположения он ни сделал на основании этого, это всего лишь предположения.

Я не говорил Бишопу, что Джален наверняка подозревает, но также не сказал, что его брат сам скрывает свою ориентацию. Это уже между ними.

— Ты будешь скрывать, кто ты, когда выйдешь на свободу? — спросил я.

— Если выйду.

— Так будешь?

— Не знаю. Сложно представлять себе другую жизнь. Здесь не остается сомнений, что секреты спасут тебе жизнь. На свободе... все иначе. Мне нравится думать, что я позволил бы себе свободу на всех уровнях, где это будет возможно.

— Стоит это обдумать.

Но это все было слишком абстрактным для него; я видел это по глазам.

По двери позади меня постучали, и Блэр просунул голову.

— Время вышло. Прощайтесь.

В тот же момент со стороны Бишопа за ним пришли два надзирателя. Джин и Сонни. Мы получили ожидаемые странные взгляды, но они ничего не сказали.

Интимного прощания не было. Никаких слов про тоску, которые готовы были слететь с губ. Наш безмолвный обмен взглядами сказал все, что мы не могли произнести. Бишоп медленно моргнул, как я замечал за ним прежде, и это выражало привязанность. Я ответил тем же, давая знать, что я понимаю.

Я повесил трубку со своего конца. У Бишопа трубку забрали, и мужчины открепили его цепи от пола.

Затем его увели.

Было ли глупо надеяться? Может быть. Но у меня не было другого выбора. Я не собирался сдаваться.

***

— Ты не думал, что тебя заводит тот факт, что он недоступен? Тебе нравится секретная фантазия о том, чтобы трахнуть убийцу? А может, у тебя фетиш на то, когда тебя покоряют и заставляют терпеть пожелания жестокого парня. А может...

Я швырнул подушку в голову Хавьера, заткнув его и едва не заставив расплескать пиво. Он расхохотался.

— Заткнись и смотри игру. Он не убийца, и у меня нет фетишей, — я помедлил. — Этим я готов поделиться.

— О! Круто. Выкладывай.

— Нет, — я усмехнулся в свое пиво и сделал глоток.

Было воскресенье, и «Далласские Ковбои» играли против Филадельфии. Хавьер настоял, чтобы я пришел в гости посмотреть игру, поскольку у нас обоих был выходной. Мелани сидела на кухне с подругой с работы, потому что не любила футбол.

Уже наступил ноябрь. Погода сделалась холоднее... по крайней мере, так утверждал Хавьер. Как по мне, +18 — это роскошь. Дома в это время года вполне часто выпадал снег, так что техасская версия холодной погоды меня не смущала.

Джален дважды связывался со мной после моего визита и сказал, что заполнил все необходимые бумаги для получения выплаты по страховке его бабушки. Но потребуется время для соблюдения всех формальностей. Тюремное заключение Бишопа создавало осложнение, поэтому они разбирались с деталями. Я предложил приехать несколько раз и забрать бумаги, которые Бишопу нужно было подписать. Мы надеялись разобраться с этим к декабрю.

Так что ситуация с адвокатом пока стояла на паузе.

За это время я еще раз навестил Бишопа и отработал смену в его секции. Четыре раза я брал дополнительные смены, чтобы побыть рядом с ним. Пока никто ничего не говорил. Ходили слухи, я чувствовал на себе взгляды и сталкивался с несколькими разговорами, резко обрывавшимися, когда я входил в комнату для персонала.

Среди надзирателей назревали подозрения. Хавьер говорил, что не слышал ни слова про мою ориентацию. Пока что. Их спекуляции пока касались лишь моих мотивов. Но он каждый день предупреждал меня, что это скоро изменится. Стоит лишь кому-то одному предположить, что я гей, и все рванет.

Я играл с огнем. Поздней ночью, когда мне не спалось, мой бок ныл, напоминая мне, почему я изначально оставил прежнюю жизнь позади.

— Ребята, хотите закажу пиццу? — крикнула Мелани с кухни.

— Было бы здорово, куколка, — сказал Хавьер и спросил у меня: — Какую начинку ты предпочитаешь в пицце?

— Да я непривередлив.

— Это я уже понял, но это не отвечает на мой вопрос.

— У меня уже заканчиваются подушки, чтобы кидать в тебя.

— «Мясное трио» устроит?

— Да. Но без ананаса. Это уже ни в какие ворота.

Хавьер запрокинул голову и крикнул своей девушке:

— Мясное трио и с двойной порцией ананасов, детка.

Я запустил в него свой последний снаряд, но он ожидал этого и со смехом отбил атаку.

Мелани заглянула в гостиную.

— Фу, Энсон, ты серьезно? Ананасам не место на пицце.

— Никаких ананасов. Твой парень ведет себя как мудак.

— Хавьер, будь лапушкой. Крылышки тоже хотите?

— Да, пожалуйста, — хором ответили мы.

На следующие тридцать минут мы увлеклись игрой. Из меня еще не сделали фаната «Ковбоев», но Хавьер купил мне кепку и настоял, чтобы я надевал ее на каждую игру, что мы смотрели вместе.

Когда доставили пиццу, мы пошли на кухню, чтобы наполнить тарелки. Мелани передала нам салфетки. Когда Хавьер потянулся к кусочку, я остановил его руку.

— Секунду. Дай я сфоткаю, — я вытащил телефон и подготовил кадр, подвигая коробку крылышек, чтобы все влезло.

— Ты что делаешь? Ты же не из тех людей, которые выкладывают все приемы пищи в соцсети?

— Нет, — я усмехнулся. — Это кое-что другое.

Я не делился деталями визитов к Бишопу. Это было личным, а Хавьер раз за разом доказывал, что не понимает этого.

Мы снова уселись на диван и поедали пиццу и крылышки, пока шла игра. Уже в четвертом периоде мой телефон завибрировал от входящего сообщения. Я вытащил его и нахмурился. По венам пробежал холодок.

— Что такое?

— Рей хочет, чтобы я завтра пришел за полчаса до смены и поговорил с ним.

Хавьер покачал головой.

— Я же сказал, что это дерьмо укусит тебя за задницу.

— Нет правила, утверждающего, что я не могу навещать заключенного. Я проверил.

— Да, но твое поведение чертовски подозрительно. Люди переговариваются, и лишь Богу известно, что именно услышал Рей.

Я напечатал ответ, говоря, что буду в назначенное время, и снова убрал телефон в карман.

— Я разберусь.

— Чувак, он написал тебе в воскресенье. Скажу тебе так, он явно недоволен.

Сейчас я не мог об этом беспокоиться. Разберусь с этим завтра и буду надеяться, что не навлек на себя слишком много проблем.

Глава 19

Я сидел за столом в комнате для персонала, постукивая ногой и барабаня пальцами по своему бедру. Все внутри меня нервно тряслось. Сегодня утром Рей прислал сообщение и сказал подождать его здесь. На этой неделе я работал в смену после обеда и приехал раньше, чем он просил, чтобы взять себя в руки. Хреновая идея. Теперь я переживал еще сильнее, чем когда расхаживал туда-сюда по дому.

В своей голове я придумывал худшие сценарии, и реальность пугала меня. Могли ли меня отстранить? Уволить? Сделать официальный выговор? Я понятия не имел. Поднимут ли они записи моих прошлых смен, чтобы посмотреть, что я делал, пока работал в секции Бишопа? Они увидят те несколько раз, когда я открывал его люк лишь ради физического контакта и успокоения?

— Миллер, — голос Рея от двери застал меня врасплох, и я подскочил, одергивая униформу и готовясь к нашему разговору.

— Привет.

Он показал на дверь.

— Пошли.

Его лицо было непроницаемым. Я последовал за ним по лабиринту коридоров до его кабинета и сел, как только дверь за нами закрылась. Рей садиться не стал. Он пристроился на углу своего стола и вытянул ноги, скрещивая руки на груди.

— Ты знаешь, почему я попросил тебя прийти?

Мне изобразить неведение или сказать правду? Как много он знал или подозревал?

— У меня есть свои догадки.

— Не хочешь поделиться?

— Полагаю, это связано с моими повторяющимися визитами к заключенному.

— Верно. Есть два пути. Ты расскажешь мне все, что происходит, ничего не скрывая, или же я использую свою рабочую теорию и доказательства и буду действовать с опорой на это. Что выбираем?

Мой бок заныл. Запульсировал. Я потер старый шрам, не в силах сдержаться. Рей уже в курсе, что я гей. Я не знал, как сильно правда навредит моей карьере, но его предположения могли оказаться катастрофическими в сравнении с правдой.

— Энсон.

— Я расскажу сам.

— Хорошо. Приступай.

— Я…

С чего мне вообще начать?

— У меня завязалась дружба с Бишопом Ндиайе. Больше, чем дружба. У меня... сильные чувства к нему, и полагаю, что эти чувства взаимны. В те разы, что я работал в его ряду, мы общались и рассказывали о своей жизни. Мы сблизились.

— И он — причина, по которой ты менялся сменами несколько месяцев назад?

— Да, сэр.

— А визиты?

Я смотрел на свои руки и старался не ерзать.

— Потому что я перестал меняться сменами, как вы посоветовали, и мы мало виделись. Сейчас он на втором уровне ограничений, как вы знаете. Он в депрессии, и я подумал, что могу подбодрить его визитом. Его бабушка, единственная, кто приходил к нему помимо адвоката, скончалась. Ему одиноко, — я посмотрел на Рея. — Я нигде не видел упоминания, что надзирателям нельзя навещать заключенных.

Рей поджал губы.

— Ты ставишь меня в очень сложное положение. Я беспокоюсь о безопасности других моих надзирателей, о тебе и о том, что решения, принимаемые тобой при исполнении, могут исказиться из-за чувств к этому мужчине. Заключенному.

— Я не позволяю этому влиять на свою работу.

Это ложь. Такое случалось.

— И если я решу пересмотреть записи твоих смен в той секции, я увижу надзирателя, исполняющего свои обязательства без предвзятости и нарушения правил?

Черт. Он уже это сделал?

Моя задержка с ответом оказалась необходимым ему доказательством. Он кивнул, словно я признался в своих грехах, затем провел рукой по подбородку.

— Каковы твои дальнейшие намерения в отношении этого заключенного? Какова твоя конечная цель? К чему это идет, по-твоему? У него ведь не просто пожизненное, Энсон. Он в отсеке смертников.

— Знаю. За него борется новый адвокат, — ну, или будет бороться, когда мы с Джаленом найдем деньги. — Я верю, что он невиновен, и надеюсь, что она сможет исправить ситуацию и дать ему шанс в жизни.

— Ты же понимаешь, насколько это маловероятно? Люди не так-то часто выходят из камеры смертников.

— Знаю.

— Так откуда эта тяга к нему? Зачем? Разве в жизни не хватает других кандидатов? Я не гей, но точно знаю, что у тебя есть и другие варианты. Почему он?

— Не знаю. Мы похожи. Мы ладим. Разговаривать с ним легко и комфортно. Может, ничего другого никогда и не будет. Я соглашусь на то, что могу получить.

Рей оттолкнулся от стола и обошел его, сев на стул и закинув лодыжку на колено.

— Это подводит меня ко второму поводу для опасений. Среди моих надзирателей ходят слухи. Мне надо их как-то пресечь. Боюсь, они скоро придут к выводу, и твоя ориентация окажется в самом разгаре этого бардака, — он поднял ладонь в успокаивающем жесте. — Опять-таки, твоя личная жизнь — твое личное дело, и я не осуждаю тебя за выбор партнеров. Не мое это дело. Однако, как ты видел ранее, если такая информация всплывает в тюрьме строгого режима, это угрожает твоей безопасности. Мы можем быть какими угодно понимающими и инклюзивными. Я могу отчитывать надзирателей, которые будут иметь что-то против или начнут дискриминировать тебя, но я ни хрена не смогу сделать, если заключенный решит вырваться и побить тебя или вонзить тебе еще один нож в почку. У нас куча мер в безопасности, но и в Ай-Максе они тоже были, и ты знаешь исход.

— Знаю.

— Так что мне делать?

Я покачал головой. Я понятия не имел, поскольку любое решение сократит мое время с Бишопом, а мысль о разлуке с ним причиняла слишком сильную боль.

Рей опустил обе ноги на пол и подвинулся ближе к столу.

— У тебя больше не будет смен в его секции, и тебе самому запрещено брать смены в его секции. Я официально запрещаю тебе работать с ним, ты меня понял?

Мое сердце ухнуло в пятки.

— Так что пока ты и этот заключенный состоите в неком подобии каких бы то ни было отношений, я не могу позволить тебе работать с ним.

Я открыл рот, чтобы возразить, но Рей поднял палец, затыкая меня.

— Однако твое личное время — это твое личное время. Ты прав, нет правил, запрещающих тебе навещать заключенного. Так что ты вправе развивать какие угодно отношения в твое личное время. С точки зрения других надзирателей вы пока что друзья. Предлагаю соблюдать осторожность во время визитов. Слухи могут навредить твоему благополучию.

Я разрывался на куски. Отчасти я знал, что он дает мне поблажку, и все могло пойти намного хуже, но это ранило. Это причиняло боль в сердце и в глубине моей души.

— Я понимаю.

— И Энсон?

Я встретился с его ожесточенным взглядом.

— Если я когда-нибудь найду тебя в его секции или услышу об этом, будут дисциплинарные последствия.

— Да, сэр.

Меня отпустили, и я побрел в комнату для персонала, чувствуя, как нутро скручивает узлом. У Бишопа оставалось еще несколько недель до снятия ограничений. С декабря я мог навещать его раз в неделю по два часа. А до тех пор придется соблюдать ограничение — два сокращенных визита в месяц, всего по часу.

Поскольку Рей сказал, что мое время — это мое личное дело, я решил, что ничто не мешает мне чаще писать ему или посылать книги, когда он сможет их получать.

Я стану своего рода «тюремным супругом». Всем прекрасно известно, что некоторые женщины писали заключенным мужчинам и искали контакта с ними, поскольку их завораживала опасная сторона их характера. Они питали нездоровое увлечение или даже влюблялись в этих мужчин.

Вот кем я стал? Хавьер прав?

Вот только я знал, что Бишоп не опасен.

Он невиновен. Я готов был поспорить на свою жизнь.

***

Новые условия оказались не самыми ужасными. Наступил декабрь, с Бишопа сняли ограничения. Мы виделись еженедельно, я каждый раз приносил фотографии, как это раньше делала его бабушка. Мы болтали обо всем и ни о чем. Он чаще улыбался и делился тем, с каким нетерпением он ждал моего визита каждую неделю.

Хавьер докладывал, что в период между нашими визитами Бишопу также лучше. Хавьер был моими глазами внутри. Я не мог находиться в той секции, но он держал меня в курсе.

— Вчера мне написал твой брат. Что бы там ни творилось со страховкой, все решилось. Он организовал, чтобы твою долю денег перечислили на отдельный счет, а не к твоим тюремным активам. Если сделать так, то большую часть заберут. Джален — совладелец счета, и он решит вопрос с банком, чтобы аванс перечислили адвокату. Там оказалась полная сумма. Наверное, мне придется принести тебе бумаги или какое-то одобрение на снятие средств, но я об этом позабочусь.

Бишоп слушал, переваривая детали. Я держал его в курсе происходящего. Когда он возразил против того, чтобы я вносил половину аванса, мы спорили. Как оказалось, мне и не придется. Последние недели я откладывал деньги и набрал неплохую сумму, но теперь ее можно оставить как подушку безопасности.

— Так что будет, когда она получит деньги?

— Тогда она начнет готовить апелляцию. Все будет железобетонно. Она проследит, чтобы ее точно не отклонили.

Он кивнул.

— Ладно.

— Она сказала, что потребуется время. Будь терпелив.

— У меня в принципе нет ничего, кроме времени, босс, — я выгнул бровь, и он улыбнулся, поправившись: — Энсон.

Ему сложно было избавиться от этой привычки. Я поддразнивал его и поправлял, но по правде говоря, не возражал против прозвища. Это была наша фишка. Он не считал меня кем-то высокопоставленным или начальником для него, и это лишь ласковое обращение, прижившееся между нами.

— Как Джален? — спросил он, изучая свои ладони.

— Похоже, он приходит в себя. После смерти близкого о многом надо позаботиться.

— Он один? У него есть девушка или еще кто-то, на кого можно положиться?

Я закусил нижнюю губу, колеблясь.

— Его поддерживают. Было бы здорово, если бы у него была еще и семья.

Бишоп покачал головой, отвергая эту идею так же быстро, как я ее предложил. Каждый раз. Он был настроен непреклонно. Хотелось бы мне знать, почему. Эти два брата как никогда нуждались друг в друге, но оба не соглашались на контакт.

— Ты принес еще фотографии пиццы? — спросил Бишоп.

Я улыбнулся и открыл принесенный пакетик.

— В этот раз без пиццы, но я выходил вечером на пробежку, и весь город сиял рождественскими огнями, так что я сфотографировал это. Подумал, что ты бы хотел увидеть праздничное веселье.

Я показывал ему фотографии Рождества в маленьком городке Оналаска. Фонари, обернутые гирляндами, венки на входных дверях, витрины магазинов с великолепными зимними декорациями. В этом году я решил поставить елку в своем доме, чего никогда не делал, будучи холостым. Я сделал это для Бишопа, чтобы принести ему частицу Рождества и показать, какой может быть жизнь, если он выйдет на свободу.

Его глаза словно остекленели, пока я по одному прикладывал снимки к плексигласовому окну. Он дотрагивался до них, запоминал. Он говорил, что рисовал наброски на стенах, как делал это с фотографиями, которые приносила ему бабушка.

Закончив с дюжиной снимков, я положил их обратно в пакетик и посмотрел на Бишопа через окно. Наш магнетизм был как никогда силен. Тяге сложно было сопротивляться. Но пока нам надо быть осторожными. В комнате не было надзирателей, но они в любой момент могли заглянуть в окошко со стороны Бишопа. Это было уединение, но в то же время нет.

Бишоп положил ладонь на стекло и прошептал в трубку.

— Я хочу дотронуться до тебя. Я скучаю по этой связи.

Не в силах отказать ему, я накрыл его ладонь своей.

— Я тоже.

— Я думаю о тебе каждую ночь, когда закрываю глаза. Я перечитываю твои письма снова и снова. На них остался твой слабый запах. Ты это знал? Я выгляжу нелепо, потому что нюхаю их и закрываю глаза, притворяясь, что ты рядом. Притворяясь, что ты сидишь на постели рядом со мной.

В моем горле встал ком, глаза защипало.

— Ты бы хотел этого? Лежать в одной постели со мной?

— Больше всего на свете.

— Я тоже.

— Могу я кое в чем тебе признаться?

— Ты можешь сказать мне что угодно.

Он наклонился ближе к окну, хотя в нашей ситуации это не имело значения. Его голос оставался низким и тихим.

— Я мечтаю поцеловать тебя. Ощутить твой вкус. Лечь с тобой так, как это бывает между двумя мужчинами.

По моей коже побежали мурашки, я задрожал.

— Я тоже, — прокаркал я. — Все время.

— Если я никогда не выберусь отсюда, я хочу, чтобы ты знал — ты важен для меня. Ты изменил мою жизнь, и ты мне дорог. Очень дорог. У меня никогда не было возможности познать эти вещи, но если и был человек, с которым мне хотелось бы разделить такой опыт, то это ты.

Моя грудь заныла.

— Бишоп, ты выйдешь отсюда. Мы познаем все эти вещи, если тебе этого хочется. Я тоже этого хочу.

— Мы должны надеяться, верно, босс?

— Да. Мы должны надеяться.

***

Надежда оборвалась на неделе перед Рождеством.

Это было двадцатое декабря. На прошлой неделе я забрал у Джалена банковские документы и принес Бишопу на подпись. Джален передаст деньги адвокату до праздников... по крайней мере, так он обещал.

Все наконец-то двигалось вперед. Я был уверен, что дело Бишопа получит то внимание, которого оно заслуживает.

Я поговорил по телефону со своей матерью, которая была не в восторге от моего решения остаться в Техасе на праздники, и тут мой телефон снова зазвонил.

Лежа на кровати в одних лишь боксерах и старой футболке для сна, я хмуро посмотрел на номер Хавьера на экране, гадая, почему он звонит вместо того, чтобы написать сообщение. На этой неделе я работал в ночную смену, а у него была утренняя ротация. Он знал, что я старался отрубиться после пробежки, так что этот звонок посреди утра был странным.

— Что такое? Ты разве не на работе? — спросил я, проверив время на электронных часах у кровати. Было около десяти утра.

— У меня перерыв. Ты где?

— Дома. Что случилось? — интонации его голоса заставили меня занервничать.

— Сядь.

— Я в кровати. Какого черта?

Тишина буквально орала мне в ухо, и я выбрался из-под одеяла, встревожившись. Что-то не так.

— Энсон, я... не знаю, как это сказать.

— Да просто скажи. Какого хера? Ты меня пугаешь.

— Окружной судья подписал его ордер на казнь. Бишопу назначили дату и этим утром перевели в камеру для ожидания казни.

Все мое тело похолодело. Меня вот-вот стошнит. Паника прострелила вены, и все внешние звуки, помимо бешеного биения моего же сердца, исчезли. Я не мог найти слов.

— Энсон?

— Я тут. Этого не может быть. Ты шутишь. Скажи мне, что ты шутишь.

— Хотелось бы. Я подумал, что ты захочешь знать.

Я встал, но мой мир пошел кругом, и мне пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Этого не может быть. Только не сейчас, когда мы так близки к получению апелляции.

— Энсон. Дыши.

— Я... мне надо идти.

Хавьер запротестовал на фоне, но я сбросил вызов. Перед глазами все помутилось, в ушах звенело, пока я, спотыкаясь, брел по коридору в ванную. Я снова и снова брызгал холодной водой себе в лицо, пытаясь прогнать облако тревоги, разрастающееся во мне.

Это не сработало.

Я содрогнулся всем телом и ухватился за край шкафчика в ванной, сотрясаясь в конвульсиях. Мои глаза горели, и слезы покатились по щекам прежде, чем я успел их сдержать.

— Бл*ть. Этого не может быть. Это снова дурной сон. Это неправда. Проснись, — я зажмурился как можно крепче и изо всех сил постарался вытянуть себя из этого кошмара. — Проснись. Проснись. Проснись! — я шарахнул кулаком по шкафчику, и руку прострелило болью.

Это не дурной сон. Это правда происходило. Уже слишком поздно.

Я вылетел из ванной и едва не упал, взбегая по лестнице по две ступеньки за раз. Я не знал, что делать, но мне нужно было пошевеливаться. Я должен был подумать, но не мог. В моей голове царила каша, и дурные предчувствия из-за ситуации с Бишопом, которую я разгребал все эти месяцы, ошеломляли меня.

Я рухнул на кухонный пол и стиснул свою грудь.

«Думай».

Я вытащил телефон из кармана и дрожащими пальцами нашел номер Джалена. Нажав на «Вызов», я поднес телефон к уху и закрыл глаза, втягивая воздух и выдыхая его обратно в размеренном темпе, пока дожидался его ответа.

— Я работаю. Сейчас не лучшее время, — на линии слышался шум тяжелых машин и периодическое пищание оборудования, а голос Джалена пытался это все перекричать.

— Нам нужны деньги немедленно. Еще вчера. Тебе надо уйти с работы и забрать их. Я еду к тебе.

— Какого хера с тобой не так? Я работаю. Я сказал, что получу их до Рождества. Мое рабочее расписание — полная жопа. Я всю неделю работаю сверхурочно и только в четверг освобожусь достаточно рано, чтобы заскочить в банк.

— Деньги нужны сейчас! — проорал я.

Наполнив легкие воздухом, я постарался унять панику, зная, что злость не принесет мне результатов. Джален займет обороняющуюся позицию, и я не мог допустить, чтобы он бросил трубку.

— Джален, они перевели его. Судья подписал ордер на казнь. Они назначили ему дату, и эта дата будет примерно через месяц, плюс-минус. Ты меня понимаешь? Они его казнят.

Единственными звуками остался шум стройки на фоне. Джален долго не отвечал. Когда он заговорил, его голос сделался сиплым.

— Ты серьезно?

— Я не стал бы шутить с такими вещами. Я еду к твоему дому. Сдается мне, жизнь твоего брата стоит того, чтобы пропустить один день на работе. Забери деньги.

— Л-ладно, — в этот момент он показался намного моложе своих тридцати четырех лет. И напуганным. — Ладно, я сейчас поеду.

— Я буду у твоего дома примерно через три часа.

Я сбросил вызов и резко развернулся, обдумывая следующий шаг. Одежда. Мне надо одеться. Взбежав вверх по лестнице, я натянул джинсы и толстовку. В один карман я затолкал бумажник, во второй — телефон, затем сбежал обратно вниз и схватил ключи.

Все это время я слышал в голове голос Синтии, говоривший, что это будет медленный процесс. Что это требует времени.

У нас не было времени.

Я уже час находился в дороге, когда мой телефон зазвонил. Я принял вызов через блютуз, не проверяя, кто это.

— Да, — рявкнул я, не в силах скрыть напряжение в своем голосе.

— Ты где? — это оказался Хавьер.

— За рулем.

— Я у твоего дома.

— Зачем? Ты разве не должен быть на работе?

— Должен, но я отпросился пораньше, потому что мой лучший друг пребывает в полном раздрае, и я не хотел оставлять его одного, бл*дь. Так что где ты?

— Еду в Джорджтаун.

— Зачем?

— Потому что у Джалена есть аванс для адвоката, а мне надо забрать эти деньги и отвезти ей, чтобы она пошевеливала своей задницей и подала его бл*дскую апелляцию, пока он еще жив.

— Энсон.

— Нет! — я шарахнул кулаком по рулю, когда глаза снова защипало. — Не говори мне, что уже слишком поздно, бл*дь. Я не сдаюсь. И не говори мне, что я сошел с ума, потому что я немедленно сброшу этот бл*дский вызов.

— Энсон, сделай вдох.

Я попытался, но воздух застрял в горле, а перед глазами все размывалось от слез, которые я уже не мог сдерживать.

— Я рядом, дружище. Возьми себя в руки, а то попадешь в аварию.

— Я в норме.

— Нихрена. Что я могу сделать? Что угодно.

Я вытер глаза тыльной стороной ладони и стиснул зубы, глядя на ладони перед собой.

— Запроси смену в отсеке смертников. Скажи Рею, что поработаешь там. Ты знаешь, что он предпочитает ставить на те смены добровольцев.

— Ладно. Считай, что сделано. Хочешь, чтобы я передал Бишопу сообщение?

— Нет. Я хочу, чтобы ты отдал мне свои смены, когда получишь их.

— Энсон.

— Не все. Две или три, желательно в выходные, чтобы Рей не узнал до понедельника.

— Тебя уволят.

— Знаешь, что? Мне уже плевать. Я не член его семьи, так что мне не разрешат навестить его перед казнью. Если на этом все закончится, если я не сумею совершить бл*дское чудо, то ты прекрасно знаешь, что я сделаю все возможное, чтобы увидеть его и хотя бы попрощаться.

Хавьер ничего не сказал. Я знал, что он не согласен, но это моя жизнь и моя карьера. Не у него будут проблемы, а у меня.

— Хави, пожалуйста. Я тебя умоляю.

— Ладно. Ладно. Дай мне организовать это.

— Спасибо.

— Позвони, как приедешь домой.

— Позвоню.

Остальная часть поездки прошла как в тумане. Когда я притормозил у дома Джалена, мои руки ныли от того, какой мертвой хваткой я сжимал руль в последние пару часов. Я обзавелся внутренней дрожью, которую как будто не мог унять. Мои зубы стучали, если я не стискивал челюсти, и мне было холодно.

Машина Джалена стояла на подъездной дорожке, и передняя дверца открылась, когда я выскочил из джипа. Джален обнимал себя руками, выглядя как никогда бледным. Я надеялся, что Дрейк поблизости, ибо ему нужна опора.

— Ты их забрал?

Джален кивнул и выпрямил руки, протягивая помятый конверт.

— Она же сумеет это остановить, верно?

— Не знаю, — это правда, но от произнесения этого вслух меня тошнило. — Я прямо сейчас отвезу это в ее офис. Буду просить и умолять, сделаю что угодно, чтобы она что-то предприняла.

— К-когда? Когда они его казнят?

— Не знаю. Мой приятель позвонил и сказал мне, но я не интересовался деталями. Максимум через месяц. Не больше.

Джален кивнул и посмотрел на свои ноги, руками крепче обхватывая свое тело, и задрожал.

— Когда заключенного переводят в камеру для ожидания казни, ему разрешены визиты только от членов семьи. Это может быть твоим последним шансом, Джален.

Он поднял голову, его глаза налились кровью и переполнились печалью.

— Они не разрешат тебе навестить его?

— Нет.

— Но ты же работаешь там, верно? Ты можешь в любой момент подойти и поговорить с ним.

— Нет. Это не так устроено, — я ни за что не стал бы объяснять всю ситуацию.

— Я... я не знаю, сумею ли я приехать. Ну типа... что, если он откажется?

Я не мог гарантировать, что этого не случится. Бишоп был упрямым, когда дело касалось Джалена.

— Все, что ты можешь сделать — это попытаться.

— Не знаю. Может быть.

— Мне надо ехать, — я помахал конвертом и показал большим пальцем за плечо. — На носу праздники, и я не знаю, в каком режиме работает та адвокатская фирма, а туда еще ехать три часа.

— Ты будешь держать меня в курсе?

— Конечно.

Я был уже на полпути к джипу, когда Джален позвал:

— Энсон?

Я повернулся и увидел столько душевной боли, что в горле встал ком.

— Я не могу потерять их обоих. Знаю, мы с Бишопом не были близки, но он все равно мой брат.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

— Спасибо.

— Иди позвони Дрейку, — его глаза распахнулись шире. — Тебе сейчас нужен друг. Тебе не стоит оставаться одному.

***

Фирма «Беллоуз, МакНалли и Прайс» работала только до пяти. Я заехал на парковку без двадцати пять и влетел во входные двери, не скрывая ужаса и страха и надеясь, что Синтия здесь, а не в суде и не уехала домой.

Секретарь на ресепшене вздрогнула от моего неожиданного появления, и ее ладонь взлетела к груди.

— Ой божечки-кошечки. Вы напугали меня до чертиков. Могу я вам помочь?

— Синтия. Мне надо поговорить с ней. Она свободна? Это важно.

Женщина перелистнула страницу планера и просмотрела ее, после чего подняла взгляд.

— У вас назначено?

— Нет. Я надеялся получить минутку ее времени. Она работает над одним делом для меня. Или будет работать. Мне надо передать аванс и объяснить пару деталей.

— О, я могу помочь вам с этим, — она протянула руку, но я крепко вцепился в конверт.

— Я бы очень хотел поговорить с ней. Кое-что случилось, и это срочно. Чрезвычайная ситуация.

— Я могу записать вас на встречу с ней, если хотите? Однако из-за праздников она недоступна до января. Вас такое устроит?

— Нет. Будет слишком поздно. Мне нужно поговорить с ней. Она здесь? Мне нужно всего несколько минут.

Секретарь посмотрела по коридору в сторону офиса Синтии и поджала губы.

— Она здесь, но я не уверена, что...

— Можете спросить? Скажите, что пришел Энсон Миллер. У меня с собой аванс, но в деле произошло нечто срочное, о чем ей надо знать.

Секретарь поколебалась, но потянулась к телефону.

— Я передам.

Она нажала на кнопку и ждала.

— Извините, что беспокою. Я знаю, что вы сказали не соединять с вами, но у меня тут Энсон Миллер, и он весьма взволнован. Он говорит, что принес аванс, но также ему нужно сообщить вам что-то срочное о деле, и это не может ждать, — она замолчала и посмотрела на меня, слушая. — Ага... Да. Хорошо.

Она повесила трубку и жестом показала на коридор.

— Она сказала, что вы можете зайти.

Я сорвался с места как ужаленный, уже не в силах сдерживать свою нервную энергию. Мое бешено колотящееся сердце не унималось с тех пор, как я получил тот звонок от Хавьера утром. Пребывание в движении и активные действия — это единственное, что удерживало меня от срыва.

Синтия сидела за столом, водрузив на нос очки и изучая экран компьютера. Перед ней была разложена куча папок и бумаг.

— Мистер Миллер, — произнесла она, не поднимая взгляда.

— Спасибо, что согласились меня принять.

— Назначенные встречи — это лучший способ удостовериться, что у нас есть время поговорить. Я давно не слышала от вас новостей. Я посчитала, что вам больше не нужны мои услуги, — она опустила подбородок и посмотрела на меня поверх очков.

— Прошу прощения. Десять тысяч — немалые деньги для меня. Понадобилось время, чтобы их достать, — я положил конверт на ее стол и сел напротив. — Чек на десять тысяч. Но есть проблема.

Она снова сосредоточилась на своем компьютере, щурясь и печатая так, будто я не находился в разгаре кризиса. Мое колено нервно дергалось, и я едва не вскочил со стула, чтобы расхаживать туда-сюда, когда она сняла очки и повернулась на стуле лицом ко мне.

— Говорите. Покороче, пожалуйста. Я сейчас завалена делами и из-за праздников склонна отставать от графика. Напомните мне, что за дело.

Я вытер ладони о джинсы.

— Смертник. Бишоп Ндиайе. Обвинение в двух убийствах с отягчающими обстоятельствами. Вы сказали, что есть потенциальное...

— Сокрытие улик. Верно. Ладно, продолжайте.

— Они назначили ему дату. Если он не получит апелляционного слушания в ближайший месяц, его казнят.

Ресницы Синтии затрепетали от того, как она часто заморгала.

— Один месяц?

— Да. Я знаю...

— Невозможно.

— Нет! Этого не может быть. Пожалуйста.

Она уже отбрасывала идею, качая головой и глядя на меня так, будто я выжил из ума.

— Во-первых, это худшее время года, чтобы подгонять какое-либо дело. Во-вторых, я же сказала, чтобы гарантировать успешное принятие апелляции, мне надо подготовить железобетонное дело, а это означает сбор как можно большего количества улик, доказательств того, что в предыдущем судебном процессе куча дыр, и что наказание моему клиенту назначено не заслуженно. Я не могу сделать это за месяц. Да еще и под Рождество? Невозможно.

— Мы говорим о жизни человека. Я знаю, что прошу о многом. Я знаю, что вы заняты, и что я не имею права на это. Будь у нас время, я бы подождал, но времени нет. Он невиновен. Вы согласились с этим, когда прочли его дело. Как мы можем не попытаться и позволить невиновному человеку умереть? Прошу вас. Умоляю, — перед глазами все снова размылось, и я несколько раз моргнул, отказываясь расклеиваться перед этой женщиной.

— Спешка с апелляцией повышает риск того, что ее не рассмотрят и тем более не одобрят.

— А если ничего не делать, это означает его гарантированную смерть.

Она шумно выдохнула через нос, изучая мое лицо жестким взглядом.

— Слушайте, — продолжал я. — Десять тысяч — это больше, чем вам нужно для подготовки апелляции. Десять тысяч — это квота на полный повторный процесс с добавочным гонораром в случае успеха и прочее. Вы сами сказали мне, что этот аванс намного выше ваших обычных расценок. Если апелляцию не примут, если ему откажут, то вы не потеряете денег, потому что он умрет. Не будет больше шансов пересмотреть материалы и подать апелляцию еще раз. На этом все. Конец. Единственный шанс. Я знаю, что сейчас праздники, и вы завалены делами, но на кону стоит жизнь человека. Вы — его единственная надежда.

Она закрыла глаза и опустила голову, сжимая переносицу.

— Я посмотрю, что мне удастся сделать. Я составлю такую апелляцию, какую возможно подготовить за данный промежуток времени, но я не даю обещаний. Я работаю не так. Я тщательно собираю детали и удостоверяюсь, что в моих делах нет дыр. Вы даете мне очень мало времени. Я не знаю, сумею ли получить необходимые доказательства для такой апелляции, которую мне хотелось бы подать. У меня нет времени, чтобы запросить дополнительные сведения или расследовать кое-какие зацепки.

— Я знаю.

— И также нет гарантии, что я сумею заставить суд вообще взглянуть на дело в данный временной период. Обычно есть период ожидания в несколько месяцев, прежде чем апелляционный суд вообще рассмотрит вероятность моего дела. Теперь мы просим их поспешить. Они могут отказать. Вы сократили вероятность успеха вдвое, а то и больше.

— 50% вероятности — это лучше, чем ничего.

Она вздохнула.

— Я буду на связи. Мне нужна дата казни, чтобы я знала, сколько у меня есть времени.

— Я позвоню и сообщу. Мне нужно уточнить.

— Вам лучше скрестить пальцы, мистер Миллер. Вы просите меня сотворить чудо.

Договорившись с Синтией, я покинул ее офис, ничуть не успокоившись и ничуть не меньше переживая за Бишопа. Меня охватило онемение. Поездка домой прошла как в тумане. Больше всего мне хотелось увидеть его и заверить, что все будет хорошо.

Вот только я не знал, будет ли все хорошо. Противное сосущее ощущение в нутре говорило мне, что я потеряю Бишопа. Все, что было между нами, — это все, что мы когда-либо получим в этой жизни.

Глава 20

Хавьеру удалось заполучить две недели смен в блоке смертников. Одна неделя — полночные смены, включая Рождество, а на следующей неделе — послеобеденные смены. После минимум дюжины предупреждений и просьб передумать, он отдал мне три ночные смены в пятницу, субботу и воскресенье. Канун Рождества и Рождество выпадали на эти ночи, и это моя лучшая надежда обмануть Рея. Он взял больше выходных на праздники, чтобы побыть с семьей, так что когда он поймет, что я сделал, я уже проведу какое-то время с Бишопом.

Это будут мои единственные дни. Я не питал иллюзий. Эта выходка приведет к моему увольнению. Отстранению, если повезет, и Рей будет в благосклонном настроении.

Узел в моем животе не отпускал уже несколько дней, и направляясь на первую из тех ночных смен, я представлял собой потный и дрожащий комок нервов.

Новичок Деррик оказался одним из трех других охранников, работавших со мной. Двое других были из других юнитов, и я их не знал. Их звали Питер и Малкомб. Они взяли себе один ряд, а мы с Дерриком направились в другой.

— Хавьер хотел провести время со своей девушкой? Поэтому ты здесь? — спросил Деррик.

— Ага, — соврал я, сканируя камеры и не зная, какая из них содержала в себе Бишопа. Я знал лишь то, что он на этом уровне.

— Ладно, нет. Я соврал, — поскольку моя жизнь уже повернулась вверх тормашками и наизнанку, я отвел Деррика в сторонку и пригвоздил его суровым взглядом. — Слушай. Мне нужно кое-что тебе сказать, а тебе нужно согласиться с этим.

— Что такое, приятель?

Я прочистил горло и оглянулся по сторонам, убеждаясь, что поблизости нет других парней.

— Ты молод. Пожалуйста, скажи мне, что тебя воспитывали родители с либеральными взглядами.

Деррик нахмурился.

— Конечно. Они нормальные. А что?

— Я здесь не просто так, и меня тут быть не должно. Рей запретил мне работать с одним конкретным заключенным. Мне нужно, чтобы в следующие три ночи ты закрывал глаза. Ты можешь это сделать?

Деррик выпучил глаза.

— Чувак, ты же не собираешься организовать чей-то побег, нет?

Я отвесил ему подзатыльник.

— Иисусе, нет! Ты слишком много смотришь телик. Ты думаешь, такое вообще возможно?

— Нет. Только не с такой охраной. Тогда что? На что я закрываю глаза? Зачем тебе запретили? С кем тебе нельзя работать?

— Заключенный Бишоп Ндиайе. Ты знаешь, о ком я говорил?

— Здоровяк? Страшный такой мудак? Почти ничего не говорит, но смотрит на тебя безумными глазами? Да, я его знаю. Слышал, ты его навещал несколько раз. В чем дело? Ты знал его, когда он был на свободе?

— Нет, но мы друзья, — я поколебался. — Больше, чем друзья. Улавливаешь?

Деррик нахмурился, затем его брови взлетели на лоб.

— Чувак, ты гей? — прошипел он.

— Да, но лучше никому не знать об этом, потому что это опасно для меня, — я задрал форменную рубашку, показывая шрам. — Видишь это? В Мичигане, на прежнем месте моей работы, заключенные узнали. Они напали, выбили из меня все дерьмо и пырнули ножом. Меня могли убить. Они явно пытались это сделать.

— Твою ж мать.

— Так что ты никому не скажешь, понял?

Он закивал с сумасшедшей скоростью.

— Да, приятель. Я понимаю. Я не скажу. И к твоему сведению, я ничего не имею против геев. Никаких предубеждений.

— Хорошо. Спасибо.

Я не был идиотом. Деррик был сплетником, а это сочная сплетня. Он разболтает это в первую же минуту, когда представится возможность. Но я посчитал это неважным, потому что у меня оставалось три дня до тех пор, как Рей выпнет мою задницу за неповиновение приказам. Мне все равно будет закрыта дорога сюда.

— А теперь слушай. Бишоп здесь, в этом ряду. Они казнят его, и эти дни — все, что у меня есть. Тебе надо дать мне поблажку и повернуться спиной. Я не дурак и не буду открывать его камеру или типа того, но мне нужно поговорить с ним. Провести какое-то время у его камеры. Ты можешь закрыть на это глаза на три дня?

Взгляд Деррика скользнул по ряду.

— Этот большой мудак — гей?

— Деррик, сосредоточься. Ты можешь помочь приятелю?

Он хлопнул меня по плечу и слегка тряхнул.

— Все понял. Не волнуйся, друг мой. Делай, что должен, а я прикрою тебе спину.

— Спасибо. Ты хороший парень.

— Так как это работает? Он за решетками, ты снаружи. Я же не увижу, как ты переходишь к делу прямо у окошка и достаешь из штанов своего дружка, нет?

— Деррик...

— Прости. Это странно.

— Мы поговорим. Ничего больше, — сейчас не время доставать что-либо из штанов. Мне приходилось беспокоиться о вещах поважнее.

Разобравшись с первым делом, я прошелся по ряду камер, заглядывая в камеры, чтобы определить, кто внутри. Ордера на казнь всегда выписывались пачками. В этом блоке могло вообще не быть заключенных, а потом мы за ночь получали двадцать ордеров и заполняли все камеры.

Мое нутро бунтовало, когда я проходил мимо мужчин, доживавших последние дни своих жизней. Что бы они ни сделали, это время было для них страшным. Одиночество в камере. Нет никаких занятий, кроме как думать об утекающем времени и о том, за что тебя сюда посадили.

Я нашел Бишопа через две камеры от конца ряда. Как только мой взгляд упал на него, в животе все сжалось, а на глаза выступили слезы. Я не хотел, чтобы он видел меня таким, так что помедлил минутку, чтобы собраться, и только потом подошел к окну. Тень, отброшенная моим телом в его камеру, заставила его поднять голову. Он сидел на краю постели, погрузившись в мысли.

Наши глаза встретились, и от эмоций, хлынувших из него на поверхность, у меня едва не подкосились колени. Он встал, и от меня не укрылась дрожь, сотрясшая его крупное тело, когда он подошел к окну.

Без слов он прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза. Я сделал то же самое. Мы стояли, соединенные сквозь толстую панель укрепленного стекла.

— Ты не должен здесь находиться, — прошептал он мгновение спустя.

— Я не мог оставаться в стороне. Мне нужно было тебя увидеть.

— Тебя уволят.

— Мне все равно.

— Так не должно быть. Через месяц, когда меня не станет, ты об этом пожалеешь.

— Я никогда не пожалею об этом, — прошипел я, хлопнув ладонью по двери. — И я буду бороться до твоего последнего вздоха.

— Нет больше никакой борьбы, босс. Все кончено.

— Нет. Адвокат получила деньги. Она спешно готовит апелляцию. Это случится. Я должен в это верить. Ты не умрешь здесь, — в моем горле встал ком. — Я этого не допущу.

Бишоп открыл глаза и посмотрел на меня с такой тоской, с такой душевной болью.

— Тебе пора отпустить эту затею. Пора посмотреть правде в глаза, — он прижал ладонь к окну. — Ты сражался за меня так, как не сражался никто другой. Ты верил в меня тогда, когда я считал, что ни одна живая душа меня не слышит. Я не могу как следует поблагодарить тебя за то, что ты дал мне, но пора принять правду, Энсон. Все кончено.

Я накрыл его ладонь своей через стекло и затерялся в его темных глазах.

— Я не хочу спорить. Знай, что на твоей стороне есть люди, которые борются за тебя. Люди, которым не все равно, и которые знают, что ты не должен находиться здесь. У меня есть три дня в этом блоке. После этого я не вернусь, но ты даже на секунду не думай, что я перестал бороться.

Он будто пытался ухватить стекло, его пальцы искали контакта, который мы не могли получить.

— Спасибо тебе, — прошептал он.

Мы долгое время оставались так. У меня были обязанности, на которые я не мог забить, но отойти от его окна было так сложно.

— Мне страшно, — слова Бишопа прозвучали едва слышно. Лишь шепот, который того и гляди развеется в воздухе. — Я пятнадцать лет готовился к этому, но мне страшно, Энсон. Мне так страшно.

Его глаза блестели от непролитых слез, и мои тоже заслезились, ненавидя физический барьер между нами.

— Я знаю. Мне тоже.

— Отвлеки меня, босс. Пожалуйста. Я могу думать только об этом, а мне вообще больше не хочется думать.

Чувствуя боль в груди, я постарался оттолкнуть свои муки в сторону и дать то, о чем он просил, но мой разум опустел.

— О чем хочешь поговорить?

— О чем угодно. О книгах. О еде. О твоих планах на Рождество.

— Это и есть мои планы на Рождество. Я не поеду домой. Я останусь здесь, с тобой.

— Ни индейки, ни яблочного пирога?

Я усмехнулся, и первая слезинка скатилась по моей щеке.

— Никакого пирога. Может, сделаю себе бутерброд с нарезкой из индейки, но это максимум моих планов на ужин.

— Тебе нравится мазать горчицу на свой бутерброд?

— Немножко. И еще майонез.

— Как насчет томатов и листьев салата?

— И то, и другое. Может, еще поджарю бекон до хруста и добавлю его. Получится этакий праздничный рождественский бутерброд.

— Моя бабуля в праздники добавляла к майонезу клюквенный соус. Говорила, что это добавляет приятную изюминку.

— Никогда так не делал.

— Попробуй.

Я вздохнул и кивнул. Мы обсуждали бутерброды. Это было странно, но в то же время необходимо. Это было простым и безопасным отвлечением. Мы оба ухватились за такой обыденный разговор и плыли по течению. Альтернатива была немыслимой.

— Когда я был маленьким, моя мама делала горячие бутерброды с индейкой из остатков мяса после праздничного ужина. Бутерброды были открытыми. Куча индейки, начинки, которой ее фаршировали, и все это залить подливой. Думаю, это мне нравилось даже сильнее, чем сам ужин из индейки, но не говори ей, что я так сказал.

— Твой секрет в безопасности со мной.

Мы говорили о десертах и традициях. Мы рассказывали об особенных игрушках, которые дарили нам в детстве. Со временем наш разговор сошел на нет, и мы просто стояли, наблюдая друг за другом. Мне хотелось сказать миллион других вещей. Мне хотелось завязать еще сотню бессмысленных разговоров. Время было не на нашей стороне, и меня убивала мысль о том, что мы никогда не сумеем насладиться такими простыми удовольствиями или традициями как пара.

Спустя какое-то время я ушел, чтобы выполнить другие свои обязанности, поговорил с другими мужчинами, которым нужно было выговориться, но мои мысли и сердце всегда были с Бишопом.

Те три ночные смены прошли намного быстрее, чем мне хотелось бы.

В финальный вечер я не мог игнорировать тошноту в своем нутре. Я два дня толком не ел, зная, что это моя последняя встреча с Бишопом, если только Синтия не сотворит чудо.

Той ночью я принес с собой на этаж книгу. Карманное издание-покетбук, «1984», которое было со мной годами. С тех пор в моей коллекции появилась книга и в твердой обложке, но я так и не избавился от этой маленькой, потрепанной версии. Я сунул ее за ремень перед тем, как выйти из комнаты для персонала.

Вчера слова подвели нас, и я знал, что сегодня будет еще хуже. Так что я подготовился и принес нечто знакомое, что мы могли разделить. Эта книга была предметом многих наших дебатов, так что я надеялся, что Бишоп оценит возможность отвлечься.

Я не ошибся. Он прислонялся к двери своей камеры и слушал, пока я читал. Через какое-то время он попросил перепрыгнуть на его любимые куски, и я подчинился. Всю ночь я читал, а он слушал.

— Ты же меня не забудешь, нет? — спросил он после того, как Уинстон в истории объяснил, как люди в его мире переставали существовать. Во плоти и в разумах людей.

— Никогда.

— Как думаешь, у нас есть какие-то параллели с Уинстоном и Джулией?

Я посмотрел на книгу в руках, листая страницы и размышляя. Мы обсуждали это прежде. Много раз.

— В некотором роде. Как и им, нам не предоставили шанса свободно изучить то, что есть между нами, потому что общество посадило тебя туда, а я тут. Нам не разрешено быть вместе. И мы также украдкой получили запретные моменты, которые нам не положено было иметь.

Он нахмурился, и на его лбу залегла складка, пока он думал.

— Но мы не точно такие же.

— Не совсем.

— Я бы никогда тебя не предал.

Я улыбнулся и подвинул руку к окну, чтобы привлечь его внимание и заставить поднять взгляд. Когда он встретился со мной глазами, я сказал:

— А я бы никогда не предал тебя.

Он усмехнулся, но этот звук был переполнен печалью.

— Ты продолжишь читать?

— Конечно. С какого момента?

— Вернись к той части, где они прячутся. В первый раз, когда они встретились.

Я нашел то место и стал читать.

Когда на горизонте замаячил конец смены, я оставил Деррика делать пересчет и снова задержался у камеры Бишопа. Я пробыл тут половину ночи. Пора было прощаться, пока не началась пересменка, и я не упустил свою возможность.

Но я не знал, как попрощаться. Я не хотел даже думать о том, что все закончится сейчас. Я хотел цепляться за надежду.

Но если я ошибался, и это все, что у нас будет, мне нужно сделать это запоминающимся.

У его камеры я отпер его люк, пока Бишоп стоял по ту сторону и наблюдал. Ждал. Я опустил дверцу и протянул ладонь. Он взял мою руку, и я закрыл глаза от тепла его кожи, окружившего меня. Его хватка была крепкой и полной тревоги, которая струилась и по моим венам тоже. Мы соприкасались, водили пальцами по ладоням и запястьям. Мы сжимали и цеплялись друг за друга.

Бишоп рухнул на колени и прижал мою ладонь к щеке. Та была влажной от слез, и я гладил его по лицу, баюкал его голову в ладони, согревал, когда его губы прильнули к моей ладони.

Он поцеловал каждый палец, затем направил мое прикосновение по всему его лицу, голове, шее. Губам. Глазам. Носу. Я запоминал все. Это было так много, и в то же время недостаточно.

— Чувак, я не хочу мешать, но скоро сюда придет пересменка, — Деррик стоял слегка в стороне, переступая с ноги на ногу и не встречаясь со мной взглядом.

— Ладно. Спасибо.

— Прости. Я подумал, ты захочешь узнать.

Он отошел, и Бишоп встал. Наши лбы и взгляды встретились. Я не глядя закрыл люк, запер, затем накрыл своей ладонью его руку на стекле.

— Ничего еще не кончено, — прошептал я. — Я должен верить, что этот адвокат сумеет сотворить чудо.

— Спасибо... Энсон. За все.

— Держись. Мы увидимся снова... так или иначе.

Он поднес пальцы к своим губам, поцеловал их и снова прижал к окну. Я сделал то же самое, и мое сердце угрожало разорваться просто от боли и мук, которые оно испытывало.

— Прощай, — сказал я. — Пока что прощай.

— Пока что.

***

Я сидел в кабинете Рея, и тиканье часов на стене было единственным звуком между нами. Он просто сидел на своем офисном кресле, сложил пальцы домиком и постукивал ими по поджатым губам, хмуро глядя на меня.

Я мог бы попытаться оправдать свои действия, но смысла не было. В ту же минуту, когда я сказал Хавьеру взять смену в блоке смертников и поменяться со мной сменами, я принял последствия. Все, что я мог сделать, — это ждать ответа Рея и надеяться на лучшее.

Мое сердце как будто колотилось у самого горла с тех пор, как я покинул Бишопа ранним утром понедельника. Я не спал, и количество еды, поглощенное мною за выходные, было плачевно скудным. Сообщение Рея о том, что я должен как штык быть в его офисе в семь утра вторника, пришло через пять часов после моего ухода с работы. В полдень. Через несколько часов после того, как Рей узнал о моих поступках.

Так что мы сидели. Смотрели друг на друга. Часы размеренно напоминали об утекающем времени. Пока Бишоп ждал казни, которая подкрадывалась все ближе и ближе, эти упущенные минуты вонзались в мою грудь как нож.

— Что мне с тобой делать, черт возьми? — выплюнул Рей, хлопнув ладонью по столу и нахмурившись. — Ты намеренно пошел против моего приказа.

Я молчал.

— Мне стоит уволить твою задницу.

Он провел ладонью по голове и оттолкнул стул от стола, принимаясь расхаживать по кабинету.

— Что за абсолютно идиотский и тупой поступок. Что с тобой не так? Ты можешь хоть что-то сказать в свое оправдание?

— Нет, сэр.

— Ничего?

— Нет. Я не подчинился вашему приказу. Поступая так, я понимал, что вы не будете довольны.

— Да, черт подери, я недоволен. Ты чем думал, черт возьми?

— Я думал, что мужчине, который мне очень дорог, назначили дату казни, и поскольку я не являюсь членом семьи, я больше никогда его не увижу. Так что я сделал все возможное, чтобы попрощаться.

— То есть, ты не сожалеешь о своих действиях? Это ты хочешь сказать?

— Нет, сэр. Не сожалею.

Рей перестал расхаживать туда-сюда, наклонился над столом, опираясь на широко расставленные руки, и опустил лицо, чтобы пригвоздить меня гневным взглядом.

— Ты с ума сошел, Миллер? Ты думаешь, этот заключенный стоит того, чтобы потерять из-за него работу?

Я не мог посмотреть ему в глаза. Я смотрел в пространство между нами и скрежетал зубами.

— Вы любите свою жену, сэр?

Он помрачнел еще сильнее.

— Конечно, люблю. Какое это имеет отношение к происходящему, черт подери?

— Если бы вы были на моем месте, а она — на месте Бишопа, разве вы бы не нарушили все правила и не сделали все возможное, чтобы хотя бы попрощаться?

Когда он не ответил, я попытался прогнать бурю в своей голове и встретился с его гневным взглядом, выжидая.

Рей прищурился.

— Хочешь сказать, ты влюблен в этого мужчину?

Я подумал, переводя взгляд на свои руки и нервно возясь.

— Я не знаю, что я чувствую. Любовь — сложная штука, и честно говоря, у нас не было времени нормально изучить эти чувства. Я знаю, что он важен для меня. Я знаю, что у меня в груди все сжимается, когда я рядом с ним. Я знаю, что мысль об его смерти переполняет меня паникой и вызывает такое ощущение, будто меня сейчас стошнит. Я не знаю, люблю ли его, но я знаю, что мог бы полюбить его, будь у нас время. Но у нас не будет этого времени. Так что да, я нарушил кое-какие правила и пошел против ваших приказов. Я бы сделал это снова.

Рей тяжело вздохнул и бухнулся на стул. Он потер лицо обеими руками, после чего запрокинул голову к потолку.

— Ну и что, черт возьми, мне с этим делать?

— Делайте то, что посчитаете правильным, сэр. Я был готов к этому и приму последствия, какими бы они ни были.

Рей схватил папку со стола и открыл ее. Он пролистал страницы, пока не нашел то, что искал. Он поизучал что-то, затем бросил папку обратно и подался вперед.

— Ты отстранен до 19 января без сохранения зарплаты.

До даты казни Бишопа.

— Я не могу выпускать тебя на этаж, когда не доверяю тебе. Ты хороший надзиратель. Строгий и справедливый. Но твои суждения искажены из-за этого мужчины. Я не хочу тебя увольнять, но обещаю, что сделаю это без колебаний, если после твоего возвращения такое поведение продолжится.

— Я понимаю. Спасибо, сэр.

— Катись уже отсюда.

Я спешно убрался из его офиса и вернулся в комнату для персонала. Я забрал вещи из своего шкафчика, затолкав все запасное в рюкзак. Покинув здание, я написал Хавьеру сообщение, уведомив о результатах встречи с Реем.

На парковке я долго сидел в джипе, глядя на бетонные стены и высокие заборы с колючей проволокой, окружавшие тюрьму Полански. Он там. Одинокий. Напуганный.

Я чувствовал себя таким беспомощным. Никакое количество надоедания не подстегнет Синтию быстрее работать над апелляцией. Никакое количество надежды и загаданных желаний не прогонит этот кошмар.

Я подавил очередную волну паники и вытащил телефон. Затем набрал номер единственного человека, который поддерживал и любил меня несмотря ни на что.

— Привет, мам?

— Милый, что такое? Ты как будто сам не свой.

— Так и есть, мам. Мне страшно...

А потом я рассказал ей все.

Глава 21

В недели после Рождества время еле тащилось и в то же время стремительно неслось. Отстранение от работы дало мне слишком много свободного времени, и не мог же я все свое время занять пробежками и нервным расхаживанием по дому в ожидании новостей от Синтии.

Я воспользовался предложением Рея, озвученным ранее, пошел к местному психологу и чуть ли не словесным поносом выложил всю ситуацию на последнем визите. Она выделила мне два сеанса в неделю, пока я боролся с нарастающей тревожностью из-за казни Бишопа.

В то же время дни пролетали мимо, и время утекало быстрее, чем я осознавал. Слишком быстро. Я волновался, что мы не успеем подать апелляцию вовремя. Я волновался, что ее отклонят. Я волновался, что наступит девятнадцатое января, и мой мир будет разрушен.

Мы с Джаленом несколько раз говорили по телефону. У меня не было новостей, но наше обоюдное беспокойство о Бишопе позволило нам образовать дружескую связь. Я никогда не признавался, что мы с его братом не просто друзья, но Джален знал. Он также часто говорил о Дрейке, и думаю, он подозревал, что я тоже знаю его секрет, как бы тщательно он его ни скрывал.

Однако он был далек от готовности признаться в этом.

Он все равно отказывался навестить брата.

— Это признание поражения, — сказал он мне по телефону. — Если я поеду, то как будто объявлю его смерть неизбежной.

Мы спорили. Он стоял на своем.

Я ничего не мог поделать.

Четырнадцатого января, чуть позднее восьми утра, звонок телефона выдрал меня из кошмарных снов. Я проснулся, запутавшись в одеяле, дезориентированный и неспособный понять звук, который заполнил ранее тихую комнату.

Определив его источник, я поспешил ответить. Мгновенная паника едва не задушила меня, когда я увидел, что это звонят из адвокатской компании.

— Алло, — прокаркал я хриплым со сна голосом.

— Энсон Миллер?

— Он самый.

— Синтия Беллоуз, — мой позвоночник резко выпрямился, и я сел. — Я хотела сообщить, что я подала апелляцию. Они понимают срочность дела, поэтому оно будет поставлено вверх очереди и по возможности рассмотрено наперед остальных.

— И что вы думаете об этом?

Последовала пауза, и мои внутренности превратились в жидкость.

— Я сделала все, что могла. Я изложила весомые аргументы и сделала опору на фактор срочности, чтобы заручиться сочувствием. Я полагаюсь на свою репутацию и надеюсь, что это приведет нас к следующей фазе.

— Хорошо. Как скоро мы узнаем результат?

— Через два или три дня. Они мне позвонят, когда будут готовы выслушать апелляцию... если захотят ее выслушать, конечно. Сторона обвинения будет не в восторге от таких сроков. Они попытаются пресечь нас на основании того, что у них не было времени подготовиться.

Все выходило впритык. Три дня — это уже семнадцатое. Они будут готовить его к переводу в Хантсвилль, на место казни.

— А если они выслушают апелляцию, сколько времени уйдет на принятие решения?

— В данном случае мы попробуем уложиться в одну сессию и позволить судье решать. Максимум две сессии, при условии, что обвинение не попытается нам помешать.

— Ладно.

— Когда я узнаю, вы тоже узнаете, мистер Миллер.

— Спасибо вам. За все. Я понимаю, вы не обязаны это делать, но вы даже не представляете себе, как я это ценю.

— Поблагодарите меня, когда я выиграю апелляцию. Я буду на связи, — она повесила трубку, не прощаясь.

Синтия была той женщиной, которая ненавидит проигрывать, и это заметно. Взяться за дело без гарантированного результата ей было явно непросто. Она пребывала на взводе, как и я сам.

Я плюхнулся обратно на кровать и посмотрел в потолок. Мне надо позвонить Джалену и дать ему знать, но сначала мне было нужно, чтобы Хавьер передал сообщение Бишопу.

Я позвонил по его номеру.

— Я тебя ненавижу, — пробурчал приглушенный голос.

— Я тебя разбудил?

— Да.

— Апелляция подана. Они ускорили процесс, чтобы мы смогли получить ответы.

Хавьер молчал.

— Ты можешь ему сказать? — спросил я.

— Я ему скажу. Как у тебя дела?

— Не очень.

— Так и думал. Ты хоть ешь?

— Ага.

— Мелани сказала, что когда она видела тебя в последний раз, ты показался ей похудевшим. Она сказала, что ты врешь как дышишь и вешаешь мне лапшу на уши.

— Скажи Мелани, что я ценю ее заботу, но я в порядке. Когда у тебя смена?

— После обеда. Не волнуйся, я ему передам.

— Спасибо.

Молчание затянулось, но Хавьер слишком хорошо меня знал.

— Что еще мне ему передать?

— Эм... — я не мог излить душу через третье лицо. Это несправедливо. — Скажи ему, что он не один. Скажи ему... верить в надежду, потому что только это и есть сейчас у всех нас.

— Ты сопливый тюфяк.

— Иди нафиг. Передай ему сообщение.

— Передам. Почему бы тебе не приехать на завтрак? Похоже, тебе не помешает компания.

— Ага. Ладно. Спасибо. Во сколько?

— В десять. Ты меня не вытащишь из постели прямо сейчас.

Я улыбнулся, но получилось натужно.

— Ладно. В десять так в десять.

***

Я выблевал завтрак, а следом стакан воды, который выпил после первой рвоты, чтобы смыть неприятный привкус во рту. Моя утренняя пробежка продлилась два часа, потому что остановка означала мысли, а мысли означали парализующую тревогу, а тревога отправляла меня в туалет блевать.

Прошло три дня, и об апелляции Бишопа ничего не было слышно.

Ничего.

Лишь насилующее уши молчание.

Синтия сообщила, что ничего не может сделать со своей стороны, и надоедание на данном этапе будет бестактностью. Они знали о нашем дедлайне. Мы получим ответы тогда, когда они будут готовы их дать.

Сегодня было семнадцатое. Завтра Бишопа перевезут в Хантсвилль. Я молил и упрашивал Хавьера вызваться добровольцем на сопровождение, но он отказался.

— Это слишком. Я один раз делал это в прошлом и больше не могу, приятель. Особенно зная, что этот парень близок к одному из моих лучших друзей.

Я цеплялся за раковину в ванной и смотрел на темные круги под своими глазами. Прополоскав рот ополаскивателем для полости рта, я включил душ. Я поставил максимальную громкость вызовов на телефоне, решительно настроившись не пропустить звонок, затем встал под холодные струи.

Я дрожал и мылся, мечтая, чтобы это выгнало токсичный суп, струившийся по моим венам и делавший меня как будто больным. Этого не случилось.

Закончив, я натянул спортивные штаны и толстовку, потом забрался в кровать с телефоном. Я мог лишь смотреть на экран и ждать. Сон сморил меня. Я не удивился. Я неделями дерьмово спал. Кошмары преследовали меня всякий раз, когда я закрывал глаза, и просыпался я еще более уставшим, чем до сна.

Телефон разбудил меня вечером. Я резко подскочил, спеша ответить как можно быстрее. Мое нутро сжималось, сердце екало от того, что мог означать этот звонок. Я ответил, даже не посмотрев, кто звонит.

— Новости есть?

Хавьер.

Я бухнулся на подушку.

— Нет. Ничего.

— Мне жаль.

— Который час?

— Шесть. Ты спал? На слух звучишь дерьмово.

— Видимо, заснул. Прилег после обеда. Ты работаешь?

— Да, но я на перерыве. Подумал, что надо проведать тебя.

— Сегодня уже слишком поздно для новостей, да? Они не позвонят.

— Да. Я тоже так думаю.

— Черт. Завтра его перевезут.

Тишина.

— Я не знаю, что сказать, дружище. Это может случиться. Ты еще можешь получить новости. Я никогда не видел...

Мой телефон пиликнул, и я поперхнулся воздухом, выпалив:

— Черт, мне придется тебя сбросить. Параллельный вызов.

— Иди, иди. Может, это оно.

— Бл*дь.

— Дыши, и перезвони мне потом.

Я завершил вызов Хавьера и ткнул по экрану, принимая входящий вызов.

— Алло? — мой голос срывался.

— Энсон?

— Синтия? — мое сердце застряло в горле. — Вы получили новости? Они рассмотрят его апелляцию?

У нее имелись ответы, я это чувствовал.

— Уже рассмотрели, — она была слишком спокойной, слишком непроницаемой.

— Иисусе, скажите уже! — я не хотел орать, но мои нервы были ни к черту.

— Сегодня утром меня вызвали в суд. Заседание было долгим, и, как я и подозревала, обвинение разыграло против нас каждую карту, имевшуюся в их распоряжении. Они очень старались пресечь нас. Я зачитаю вам финальное решение Апелляционного Суда.

Я задержал дыхание, пока она читала.

— После пересмотра внушительного количества улик, представленных суду, мы считаем, что есть существенные сомнения в том, получил ли мистер Ндиайе справедливый и честный суд, как то предписывает Конституция. Следовательно, Апелляционный Суд рекомендует, чтобы дело мистера Ндиайе было возвращено обратно и рассмотрено заново.

Я не выдержал. Зарыдал. Недели в напряжении и беспокойстве завершились этими новостями, и я мог лишь плакать и благодарить ее.

— Впереди нас ждет немало работы, мистер Миллер, но теперь у нас есть время сделать ее подобающим образом. Как вы понимаете, они приняли апелляцию, но ясно дали понять, что мистер Ндиайе будет оставаться под стражей на протяжении судебного процесса.

— Я понимаю. Спасибо.

— Сделайте глубокий вдох, Энсон, — в ее голосе впервые послышалась улыбка.

Я вытер глаза и согнулся вперед, опустив голову между коленей.

— Спасибо. Спасибо вам большое. Вы себе не представляете. Спасибо.

— Мне сообщили, что моего клиента переводят в его прежнюю камеру. Предлагаю вам запланировать визит к нему. Уверена, вам обоим это надо.

Я никогда не упоминал характер наших с Бишопом отношений, но Синтия не была идиоткой.

Я еще раз поблагодарил ее и повесил трубку. Посидев несколько минут и переварив новости, я сделал несколько успокаивающих вдохов, чтобы прогнать муки, неделями отравлявшие мои внутренности. Вернулась надежда. Надежда, которую я почти отринул пять минут назад.

Я перезвонил Хавьеру и поделился новостями. Он сказал, что примерно в то же время они получили звонок с сообщением о том, что Бишопа переводят обратно в его камеру.

— Что теперь будет с тобой? — спросил Хавьер. — Рей такого не предвидел?

Это правда. Рей рассчитывал, что когда я вернусь к работе, Бишопа уже не будет.

— Наверное, узнаю по ходу.

— Может, хоть теперь ты сможешь нормально поспать, бл*ть?

— Боже, мне это надо.

— Знаю. Я пройду мимо его блока, когда доработаю смену. Хочешь, чтобы я ему что-либо передал?

— Скажи, что я при первой же возможности приеду навестить его.

— Считай, что уже сделано. Поздравляю, Энсон. Надеюсь, все сложится как надо.

Должно сложиться. Мы на верном пути. Новый судебный процесс с изумительным адвокатом — это то, что нужно Бишопу.

***

Рей перевел меня в отсек Д. Я не удивился. Но с переводом пришло последнее предупреждение. Я ограничивался этим отсеком, и никаких «но», «если» и «и». Если я попытаюсь выкинуть что-либо, меня уволят. Как и прежде, я был волен навещать Бишопа в свое личное время или общаться с ним через почту, но этим мои контакты с ним ограничивались.

Меня это устраивало. Он жив.

Судебный процесс еще не начался, и Синтия сообщила нам обоим, что это займет некоторое время. Такие вещи никогда не происходили быстро. Тем временем она выстраивала железобетонное дело, в процессе раскопав поражающее количество вещей, которые проигнорировали или скрыли в ходе первого суда на Бишопом, что вызывало серьезные сомнения в профпригодности его общественного защитника. Колоссальное количество улик указывало на возможное давление с противоположной стороны, и если это подтвердится, то его прежнего адвоката могут лишить лицензии и привлечь к уголовной ответственности.

Огромным открытием стал новый свидетель. Во время повторного опроса прежних свидетелей молодой 28-летний мужчина по имени Хенрик, сын соседей Аянны, предоставил новую информацию. На момент совершения преступления ему было восемь лет. Но он дружил с Кеоном, и они много играли в квартире Аянны. Будучи маленьким мальчиком, он много чего видел.

Мать Хенрика не разрешила своему маленькому сыну говорить с полицией в ходе расследования, но Хенрик помнил, что Исайя постоянно бывал в квартире Аянны. Он также помнил физическое насилие, потому что видел это своими глазами. Он рассказал, как боялся, когда Исайя приходил во время их с Кеоном игр, и Хенрик убегал домой и говорил об этом матери... женщине, которая ничего не сделала, чтобы помочь бедной Аянне. Хенрик не раз слышал, как Исайя угрожал заткнуть Аянну навсегда, если она не будет слушаться.

В то же время Хенрик помнил, что Бишоп тоже бывал в квартире, потому что Бишоп всегда говорил Аянне вызвать полицию, написать заявление на Исайю, и Хенрик соглашался с ним, не в силах понять своим маленьким восьмилетним мозгом, почему она не слушалась. Все боялись Исайю.

Свидетельские показания Хенрика могли оказаться жизненно важными в оправдании Бишопа. Хотя Синтия предупредила, что обвинение сделает все возможное, чтобы дискредитировать показания Хенрика, опираясь на его возраст в то время, когда все произошло.

Но это все же что-то.

Зима сменилась весной.

Весна сменилась летом.

Лето сменилось осенью, а мы все еще ждали.

Вновь наступила середина зимы, когда Бишопу назначили первое заседание суда. Начался процесс выбора присяжных и привлечение дополнительных профессионалов для анализа улик, поскольку Синтия больше не доверяла прежним заключениям и хотела, чтобы на все взглянули свежим взглядом.

В зале суда она была настоящей хищницей и буквально камня на камне не оставила. Я жалел всех, кто вставал на ее пути. Она была безжалостной и решительно настроенной. С каждым днем она нравилась все сильнее и сильнее.

Судебные заседания проходили медленно. Все двигалось с черепашьей скоростью. Они могли часами, даже днями обсуждать мельчайшие детали, но мне было все равно. Я по возможности брал выходные в нужные даты и приезжал на заседания, чтобы поддержать Бишопа и наблюдать за всем своими глазами.

Джален не приезжал. Отказывался. Он придумывал одну отговорку за другой, но правда в том, что его с Бишопом отношения изрядно пострадали. Пока они не поговорят по душам, между ними всегда будет оставаться напряжение.

Джален испытал облегчение, узнав, что его брату представился второй шанс, но его чувство вины никуда не делось и пятнало его готовность прояснить отношения. Когда я спросил Синтию, придется ли Джалену снова давать показания, она сказала, что это может понадобится для прояснения его заявления много лет назад.

Прохладным апрельским днем я сидел в задней части зала суда и слушал, как судебно-медицинский патологоанатом по имени доктор Монтгомери заново проходится по результатам вскрытия Аянны и Кеона, объясняя то, как, по его мнению, было использовано оружие убийства.

— Судя по углу нанесения ран, очевидно, что убийца был правшой или держал нож в правой руке, когда он или она наносили удары ножом по жертвам. Оружие — двадцатисантиметровый поварской нож, взятый из подставки на кухне жертвы. Это сходится с результатами моего исследования. Поварской нож — это нож с одной режущей кромкой, острый с одной стороны для нарезания и затупленный с другой. Как вы можете видеть здесь, — он показал на слайд. — Эти отметины явно демонстрируют данный паттерн. Одна сторона ножевых ранений выдает тупой конец лезвия, а другая выглядит более острой. Как видите, тупая сторона лезвия находилась сверху, и там наблюдается значительная травма от удара, и это говорит мне, что нападавший ударял сверху вниз при атаке на эту жертву, — доктор изобразил это движение для суда.

— Можно ли по этим ранам судить о росте нападавшего?

— Жертва, Аянна, имела рост 177 см. Судя по углу нанесения первых ран, полученных до ее падения, ее нападавший скорее всего был выше ее.

— Насколько выше?

— Сложно определить.

— Выше 184 см? Ниже? Можете прикинуть диапазон?

— Не выше 184 см. Если нападавший был выше, то угол нанесения ран был бы иным. Если только мужчина не присел или не споткнулся, и потому нападал не с высоты своего полного роста, но это не вяжется с моими находками.

— Спасибо. Прошу, продолжайте свой анализ.

Доктор Монтгомери сверился со своими заметками и поправил очки.

— Ладно. Размер ран, найденных на поверхности тела, полностью совпадает с глубиной проникновения лезвия, — он перелистнул слайд, и на экране показалась очередная жуткая фотография. — Здесь, здесь, здесь, здесь и здесь, — он показывал на разные раны на фотографии. — Ширина ран совпадает с максимальной шириной лезвия, и это говорит мне о том, что нападавший совершал удары в полную силу и без колебаний, убеждаясь, что оружие вошло настолько глубоко, насколько это возможно. Следы, заметные здесь, здесь и здесь, остались на месте, где рукоятка ножа вдавливалась в ее плоть, оставляя отметины. Полное проникновение лезвие. Сто процентов силы.

Синтия подняла палец, останавливая мужчину.

— Прошу прощения, я бы хотела вернуться на шаг назад. Вы сказали, что на жертве нет признаков того, что убийца колебался?

— Да, мэм.

— И насколько же вероятно, что нападавший, не используя свою ведущую руку, имел бы достаточно силы и выдержки, чтобы столько раз полностью вонзить нож в жертву, не оставляя следов, которые указывали бы на ослабевание ударов или неловкость?

Доктор Монтгомери сделал задумчивое лицо.

— Не сказал бы, что это невозможно, но явно маловероятно. Раны такой тяжести в таком количестве в итоге выдали бы признаки небрежности или слабости, если нападавший не использовал свою ведущую руку. Глубина проникновения лезвия была бы меньше, и присутствовали бы признаки неловкости в ударах, как вы и упомянули. Нападавший устал бы намного быстрее. Вы когда-нибудь пробовали писать не той рукой, есть, чистить зубы? Вот так и тут. Гипотетически это нельзя назвать невозможным, но, как я и сказал, чрезвычайно маловероятно, что это сделал левша. Учитывая, что это нападение и степень жестокости указывает на преступление, совершенное в порыве эмоций, то чтобы не использовать ведущую руку, нападавший должен был принять сознательное решение действовать вопреки тому, что кажется естественным. В пылу момента большинство людей не имеет возможности продумать нечто подобное.

— Спасибо. Продолжайте.

Обмен репликами все длился и длился, но я не слушал и сосредоточился на Бишопе.

Он был скован по рукам и ногам, и его посадили на небольшом расстоянии от Синтии. Возле него стояли четыре надзирателя из тюрьмы Полански, двоих из которых я узнал. Сонни и Мэйсон. Выражение лица Бишопа было непроницаемым, но внимательным. Он впитывал каждое слово и сидел прямо, словно постоянно ждал подвоха. Ждал, когда ложь вновь поглотит его с головой.

Этого не случилось.

Все, что озвучила Синтия, было непоколебимым. Каждый заданный ей вопрос был точным и хорошо продуманным. Когда прокурор попытался отбить преимущество, она нападала как гадюка, ударяя прежде, чем в сознании присяжных зародилось хоть зернышко сомнения. Все, что она озвучила, бросало тень сомнений на прежнего адвоката Бишопа и его судебный процесс. Слушая и видя это, нельзя было не испытывать ужас. Она была гением.

Зная, кем был Исайя и кем был его отец, я невольно гадал, вдруг они заплатили людям, чтобы те держали рты на замке в ходе первоначального расследования. Чтобы улики уводили от Исайи и указывали на Бишопа. Это звучало нелепо. Такое бывает только в фильмах, верно?

Но, может, это не так.

А может, в первый раз никто особо не боролся, потому что все верили, что истинный преступник арестован.

Когда Синтия вызвала патологоанатома, проводившего изначальное вскрытие, он весь позеленел и вспотел, не в силах дать нормального ответа на вопрос о том, почему в его заключении многолетней давности было полно дыр.

Может, Бишоп столько лет просидел в камере смертника, потому что у одного мужчины было достаточно власти и денег, чтобы защитить своего сына, и он воспользовался этим, чтобы посадить ни в чем не повинного мужчину.

Даже мысль об этом вызывала у меня тошноту.

В июне свои показания дал Хенрик, а также его мать и несколько других соседей, проживавших в то время в здании. Забавно, какими подробными оказались их воспоминания теперь, когда кто-то задавал нужные вопросы.

В день, когда под присягу вызвали Джалена, я через всю комнату ощущал напряжение, исходившее от Бишопа. Он не смотрел на своего брата. Опустив голову, Бишоп все это время смотрел на своего брата.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы ваш брат поднимал руку на Аянну?

— Нет, — Джален казался бледным в флуоресцентном освещении зала суда и не смотрел в глаза Синтии.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы он поднимал руку на Кеона?

— Нет.

— Кеон был сыном Бишопа?

Мы все знали, что это не так. Суд знал, что это не так. Тест на отцовство подтвердил, что Кеон был сыном Исайи.

— Нет.

— Вы можете описать отношения между Бишопом и Аянной?

— Они были близкими друзьями. В старших классах они какое-то время встречались, но потом расстались. Не знаю, почему, ведь они неплохо ладили. Она на какое-то время исчезла, а потом снова объявилась. Беременная. Она родила ребенка, и Бишоп постоянно с ними виделся. Она приходила на ужин. Он ей помогал. Она опиралась на него. Я думал, может, они решили свои разногласия, и он снова хотел с ней встречаться, но не говорил нам.

— Расскажите мне про тот случай, когда вы подслушали, якобы Бишоп сказал, что убьет ее.

— Он этого не говорил, — рявкнул Джален.

— Но это значится в ваших предыдущих показаниях.

— Это неправда. Бишоп никогда не говорил, что убьет ее. Они извратили мои слова. Однажды ночью она пришла к нам домой, и он украдкой провел ее в свою комнату. Я слышал, как она плакала, и как они разговаривали. Он все сильнее и сильнее злился. Затем совсем разбушевался и ударил кулаком по стене. Тогда-то я вышел в коридор, чтобы послушать. То, что я услышал, создавало впечатление, будто он узнал, что она изменяет или типа того. Он злился на другого парня и сказал, что когда узнает, кто он, то убьет его, — Джален съежился на сиденье, слыша свои слова, разнесшиеся по залу суда. Это снова выставляло Бишопа агрессивным. — Он бы никому не навредил. Я знаю своего брата. Аянна тогда провела ночь в нашем доме. Бабуля злилась, потому что он привел девушку в свою комнату, но она же не осталась бы, если бы он ей угрожал, верно?

Бишоп хмуро смотрел на свои руки, заламывая их на коленях. Он нервно притопывал одной ногой, на подбородке дергался мускул, и мне хотелось наорать на Джалена, чтобы тот заткнулся. Но Синтия и бровью не повела. Она хотела вытащить на поверхность всю правду. Даже те угрозы, что Бишоп озвучил в адрес Исайи.

— То есть, у вас сложилось впечатление, что ваш брат снова встречается с Аянной?

— Да, и что она изменила, — Джален пожал плечами. — Они могли снова сойтись. Я так предположил.

— Мой клиент утверждает, что Аянна в тот вечер пришла к нему в муках, потому что подверглась насилию. Она искала у него утешения, потому что была напугана. Возможно ли, что услышанное вами было вспышкой гнева в адрес ее насильника?

— Протестую. Наводящий вопрос.

Синтия подняла ладонь.

— Я отзываю вопрос, Ваша Честь, — она прошлась перед стойкой свидетеля, сосредоточившись на Джалене. — Вы видели Аянну следующим утром?

— Да.

— И как она выглядела?

— Плохо. Побитая.

— И как она вела себя с вашим братом?

Джален поерзал на сиденье.

— Она от него не отходила. Он все обнимал и обнимал ее, а она плакала. Она сказала, что не хочет возвращаться в школу, потому что боится.

Синтия чудесным образом представила свидетельские показания Джалена в совершенно ином свете, чем ранее. Даже перекрестный допрос обвинения получился так себе. Когда Джалену разрешили уйти, его взгляд задержался на брате, который так и не смотрел на него.

Поверженный, Джален повесил голову и вышел из зала суда.

***

На протяжении месяцев рассмотрения дела Бишопа в суде я продолжал свои еженедельные визиты в Полански.

— Ты выглядишь хорошо, — сказал я как-то утром понедельника в августе. — Ты не кажешься таким потрепанным, как несколько месяцев назад.

Он улыбнулся, и это зрелище согрело меня изнутри.

— Я никогда не испытывал такой надежды. Теперь все ощущается таким хорошим. Суд ощущается хорошим. Мне не кажется, что меня пинают всякий раз, когда я пытаюсь подняться на ноги.

— У меня тоже хорошее предчувствие. Мы уже приближаемся к финалу.

Он кивнул, перебирая пальцами.

— Я все еще не могу представить это, знаешь? Пребывание вне этой тюрьмы. Меня возят в зал суда, но я так скован в фургоне, и там нет окон и открытого пространства, что практически не могу представить, каково это — выйти на свободу.

— Ты все это увидишь. Куда хочешь пойти в первую очередь, когда тебя освободят?

Бишоп рассмеялся и покачал головой.

— Нее, я не хочу играть в эту игру. Это опасно.

— Ты суеверен?

— Нет, но это ощущается так, будто я испытываю судьбу. Не хочу так делать.

— Справедливо.

— Подожди. Может, всего один момент.

Я улыбнулся и наблюдал, как в его глазах сияет свет. Он на какое-то время пропадал, но теперь вернулся изумительным зрелищем.

— И что же?

— Это не поход куда-либо, но я бы с удовольствием съел стейк, пожаренный на гриле.

— Средняя прожарка с кровью, верно? — я подмигнул, дразня его и прекрасно зная его предпочтения.

— Энсон, не смей класть на мою тарелку полусырое мясо.

— Полная прожарка. Я помню.

— С картофельным салатом?

— А то. Хочешь, чтобы в салате были кусочки хрустящего бекона?

— Хочу.

— Еще я делаю отпадные овощные шашлычки, если хочешь.

— Черт. Это должно быть лучше того месива из консервированных овощей, которое дают нам здесь. Для галочки, я больше никогда не хочу есть молочную кукурузу (прим. это распространенный гарнир в США, для которого кукурузу варят в молоке, а потом превращают в пюре).

— Если выйдешь отсюда, обещаю, что больше никогда не накормлю тебя этим.

Мы умолкли, присмирев от темы нашей беседы, потому что еще многое было под вопросом в том, что касалось дела Бишопа. Судебный процесс хорошо продвигался, но могло случиться что угодно.

— Как у тебя дела с ремонтом? — спросил Бишоп, переводя наш разговор в более безопасное русло.

— Хорошо. Я закончил красить гостевую комнату, — я не говорил, что занялся гостевой комнатой из-за его потенциального освобождения. Я хотел, чтобы ему было где остановиться без необходимости ночевать в моей комнате. Я не знал, как скоро он будет готов перейти к интимным отношениям после своего освобождения. — Еще у меня установят новые окна. На следующей неделе. Мама приедет в гости на несколько дней, так что я хотел поставить их до ее приезда.

— Тебе надо будет сделать фотографии.

— Я всегда все фотографирую.

Глава 22

Второе октября стало днем, когда изменится моя жизнь. Она или начнется, или оборвется с вердиктом присяжных. Я приехал в зал суда пораньше. Хавьер пришел со мной, сунув руки в карманы брюк, пока я расхаживал туда-сюда перед бетонными лестницами у входа.

Ветерок был теплым, но я все равно дрожал. Морозец пробирал меня изнутри, и я был не в силах остановить дрожь, сотрясавшую тело.

— Дыши, приятель, а то в обморок грохнешься.

Я провел рукой по волосам, пытаясь найти ровный ритм дыхания, но терпя неудачу.

— Как я могу одновременно потеть и мерзнуть?

— Ты на нервах. Прекрати протирать дырку в асфальте и пошли внутрь.

Я посмотрел на тротуар под своими кедами, пиная мелкие камушки и стискивая зубы.

— Ладно. Ладно, давай сделаем это.

Когда я повернулся к лестницам, знакомое лицо привлекло мое внимание. Джален подходил к зданию суда с улицы, сгорбив плечи, и весь его язык тела кричал о душевных муках. Он выглядел так, будто сомневался, стоит ли ему тут находиться.

Я остановил Хавьера, тронув его за плечо.

— Погоди. Дай мне минутку.

Я приблизился к Джалену, который остановился, заметив меня.

— Я должен был прийти.

— Я рад, что ты пришел. Ты нужен Бишопу. Ты его семья.

Он пожал плечами, не ведясь на это.

— Возможно, он будет вечно ненавидеть меня, но я хотел быть здесь и поддержать его.

Я показал на входные двери.

— Пошли. Можешь сесть с нами. Дрейк здесь?

Джален вздрогнул и нахмурился, быстро помотав головой, будто я задал идиотский вопрос. Конечно, он не разрешил ему прийти. Люди могли увидеть и что-то заподозрить.

Мы вошли в зал суда, услышав гомон людей вокруг, стоявших и ждавших начала слушания. Это были всевозможные репортеры, заинтересовавшиеся делом Бишопа за последние месяцы, так что я не удивился, увидев целую толпу людей, ожидавших вердикта. Его дело подняло шумиху. Не так часто заключенный из камеры смертников получает шанс на оправдание и признание невиновным.

Бишопа еще не было, но я поглядывал на дверь, через которую его приведут, и ждал.

Хавьер представился Джалену и завязал с ним разговор. Я был слишком отвлечен, чтобы уделять внимание.

Через десять минут привели Бишопа — его руки были скованы перед телом, ноги тоже в оковах, которые соединялись цепью с наручниками. Он всматривался в толпу, пока не нашел меня. Наши взгляды встретились, и я видел обеспокоенные складки на его лбу. Я кивнул, ободряя его, хотя сам нес столько же тревоги на своих плечах.

Сегодня в числе сопровождающих был Деррик, Джин и два незнакомых мне парня. Сопровождение за территорию тюрьмы всегда требовало двойной команды. Странно, но Деррик не разболтал сплетни о моей ориентации направо и налево. За это я стал уважать его намного сильнее.

Деррик встретился со мной взглядом и подмигнул, расплывшись в улыбке. Я тоже выдавил из себя улыбку и отвернулся.

Еще через несколько минут все в помещении заняли свои места, и вошел судья. Нужно было решить кое-какие формальности, а потом судья спросил у присяжных, вынесли ли они вердикт. Председатель присяжных встал и обратился к суду.

— Мы вынесли вердикт, Ваша Честь.

— Давайте его заслушаем.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Весь воздух словно высосало из моих легких. Я нервно возился, глядя на мужчину, который держал в руках жизнь Бишопа. Чувствуя головокружение, тошноту и пронизывающий холод, я ждал.

— Каков вердикт присяжных относительно обвинения мистера Бишопа Ндиайе в убийстве двадцатиоднолетней Аянны Уильямс 13 апреля 2001 года?

— Присяжные считают его невиновным.

Воздух вырвался из моих легких шумным выдохом, и я привалился к Джалену, вцепившись в его руку. Мои глаза переполнились слезами, и я едва расслышал вторую часть.

— Каков вердикт присяжных относительно обвинения мистера Бишопа Ндиайе в убийстве пятилетнего Кеона Уильямса 13 апреля 2001 года?

— Присяжные считают его невиновным.

Комната взорвалась хаосом. Судья призвал к порядку и завершил слушание несколькими короткими фразами. Всюду раздавались аплодисменты и перешептывание. Джален повернулся ко мне, и я стиснул его в крепком объятии, которое длилось и длилось. Хавьер похлопал меня по спине и прошептал на ухо поздравления.

Но мне нужно было увидеть Бишопа. Смахнув слезы с глаз, я одернул рубашку и попытался рассмотреть его сквозь внезапную толчею тел. Не раздумывая и не заботясь ни о чем, я протолкнулся в проход и пробрался сквозь толпу вперед. Синтия оказалась окружена и принимала поздравления от людей, которых она, наверное, знала. Я осматривался по сторонам, но не видел Бишопа.

— Они увели его, чтобы толпа не окружила его, — сказала Синтия, поймав меня за руку.

С ослепительной улыбкой она протянула мне ладонь для рукопожатия, но я отбросил ту в сторону и сгреб ее в крепкое объятие.

— Вы лучшая. Я даже не знаю, как вас отблагодарить.

Она похлопала меня по спине, но не отстранилась. Она крепко прижала меня к себе и прошептала на ухо.

— Ранее сегодня утром я пообщалась с Нэнси Петти, предыдущим представителем Бишопа. Эта женщина в панике, потому что знает, что я дискредитировала ее данным процессом. Я сообщила ей, что будет подан гражданский иск из-за ее недобросовестного исполнения обязательств. Она готова сделать заявление. Полагаю, она пытается получить поблажку, ибо знает, что поступила неправильно и вот-вот потеряет свою лицензию. Она утверждает, что у нее есть ценная информация относительно Исайи и его отца, Терри Гордона. Ничего еще не закончилось, Энсон. Передайте Бишопу, что дело Аянны вновь будет открыто, и справедливость так или иначе восторжествует.

Мое сердце сжалось, и я крепче стиснул Синтию, когда на глаза навернулось еще больше слез. Не существовало слов, способных выразить мою благодарность.

— Я ему передам. Спасибо вам большое.

Синтия отстранилась из моих объятий и сжала мои плечи, на ее лице сияла редкая улыбка.

— Один шаг пройден, но впереди еще так много. Теперь мы восстановим доброе имя Бишопа и будем бороться за компенсацию. Двадцать лет в тюрьме безо всякой причины? Они за это заплатят, я об этом позабочусь, — она похлопала меня по груди и пригладила мою помявшуюся рубашку. — Но хватит на сегодня. Идите туда, и вам сообщат, где он.

Я сжал ее ладони своими.

— Спасибо вам. От всего сердца.

— Всегда пожалуйста, Энсон. А теперь идите.

Я побежал. За дверью оказался длинный коридор, и я растерянно смотрел на множество дверей. Все они были закрытыми.

Когда Деррик вышел из комнаты в конце коридора, я прибавил шагу.

— Сюда, любовничек.

Я ворвался в двери и резко остановился. Вот он. Свободный. Больше никакой тюрьмы. Никаких ограничений. Никаких плексигласовых барьеров.

— Снимите с него цепи, бл*ть, — гаркнул я, заметив, что оковы оставались на месте.

При звуках моего голоса Бишоп повернулся, и его глаза засияли улыбкой.

— Пока нельзя, — сказал один из незнакомых надзирателей. — Все должно быть оформлено. Нам нужны подписанные бумаги и подтверждение, чтобы сделать это. Он вернется в Полански, но уверяю вас, все будет сделано.

— Все нормально, босс. Еще несколько дней или часов.

— Ничего не нормально. Оставьте нас, — рявкнул я.

Тот же мужчина собирался запротестовать, но вмешался Деррик.

— Брюс, он надзиратель, как и мы. Дай ему поблажку. Мы будем прямо за дверью, — сообщил мне Деррик.

Они ушли, и когда дверь позади меня закрылась со щелчком, я заставил свои ноги шагать вперед. Он здесь. Передо мной. Во плоти.

Момент был таким колоссальным и ошеломляющим, что мы оба не шевелились.

— Ты это сделал, босс. Я свободный человек, — Бишоп покачал головой. — Не думал, что доживу до этого дня, — на его глаза навернулись слезы, и одна слезинка скатилась, прочертив дорожку по лицу.

Я поднял руку, поймал ее большим пальцем, затем накрыл его щеку ладонью. Взгляд Бишопа бродил по моему лицу, но когда он потянулся ко мне, оковы его остановили.

— Проклятье. Я хочу прикоснуться к тебе.

Чувствуя, как что-то в груди екнуло, я притянул его к себе, обхватил обеими руками и обнял так крепко, как только мог. Уткнувшись лицом в его шею, я вдохнул, втягивая его запах в легкие и дрожа от реальности случившегося.

Бишоп прислонился ко мне, не имея возможности обнять в ответ, но принимая это объятие и упиваясь им.

Мы долго стояли так, впитывая друг друга, не в силах пошевелиться, не в силах оторваться друг от друга теперь, когда мы наконец-то оказались рядом.

Спустя какое-то время я чуть отстранился и обхватил его лицо ладонями. Бишоп был намного выше меня, но наклонился и прислонился своим лбом к моему. Безо всякого окна. Плоть к плоти.

— Босс?

— Энсон.

Он усмехнулся и поправился.

— Энсон?

— Да?

— Я никогда прежде не целовал мужчину, но больше года умирал от желания поцеловать тебя.

Мне не нужно было другого разрешения. Я слегка запрокинул голову и нашел его губы своими, скользнув легким как перышко касанием, а потом придвинулся ближе и поцеловал уже крепче.

Его дыхание прервалось, и Бишоп прижался ко мне, ахнув, когда я скользнул языком по его губам. Они в мгновение ока приоткрылись, и поцелуй углубился.

Такими темпами мое сердце угрожало взорваться. Я жаждал этого момента. Мечтал, молился и надеялся на это бессчетное количество раз. Это невероятно.

Наши слезы смешивались, и все же мы не могли оторваться. Это было таким новым и необходимым.

Когда мы прервались, чтобы глотнуть воздуха, то оба не шевелились. Бишоп буквально вибрировал в моих руках, его дыхание было частым и затрудненным.

— Ты как? — спросил я.

— Нервничаю. Радуюсь. Боюсь.

— И ты свободен.

— И я свободен. Боже, как бы мне хотелось, чтобы бабуля дожила до этого дня.

— Она бы так тобой гордилась.

В дверь постучали, так что я сделал шаг назад и вытер губы, будто поцелуй Бишопа задержался там и был виден всем. Он улыбнулся и создал между нами побольше расстояния.

— Да? — крикнул я.

Деррик просунул голову в дверь, но посмотрел на Бишопа.

— Тут кое-кто еще хочет тебя увидеть.

Бишоп сдвинул брови, но кивнул и покосился на меня.

Я знал, кто это, но кажется, Бишоп не догадывался.

Минуту спустя в двери вошел Джален. Его взгляд нашел Бишопа, и он остановился, как только их глаза встретились.

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как Бишоп напрягся, но промолчал.

— Поздравляю, — сказал Джален. — Знаю, ты не хочешь меня видеть, и я не буду лезть в твою жизнь, но я хотел сказать, как я за тебя рад. Ты можешь мне не верить, но я всегда знал, что ты невиновен.

Когда Джален замолчал, тишина как будто просочилась со всех сторон. Наблюдать за этим противостоянием было почти болезненно.

Джален сдался первым и опустил подбородок.

— Я пойду. У Энсона есть мой номер, если ты когда-нибудь захочешь поговорить.

Он попятился, но прежде чем дверь закрылась, Бишоп шагнул вперед.

— Джален?

Когда Джален повернулся, в его глазах читалось отчаяние. Он до сих пор был тем маленьким мальчиком, который больше всего хотел, чтобы старший брат его любил.

— Спасибо, — произнес Бишоп. — Энсон рассказывал мне про твою помощь. Я ценю это намного сильнее, чем ты думаешь.

Печальная улыбка появилась и исчезла на лице Джалена, затем он кивнул и ушел.

Деррик собирался вернуться в комнату, но я бросил на него умоляющий взгляд, просивший дать нам еще минутку.

Когда мы снова остались одни, я взял Бишопа за руки, водя большими пальцами по наручникам, сковывавшим их.

— Теперь у тебя впереди вся жизнь. Я хотел сказать тебе, что с моей стороны нет никакого давления. Тебе со многим предстоит справиться, и непросто будет вдобавок разбираться с нашими отношениями. Но я приготовил гостевую комнату, и она твоя, если ты захочешь пожить у меня. Синтии все еще предстоит борьба за какую-то компенсацию для тебя, но ты не бездомный, и у тебя есть друг.

Бишоп сжал мои ладони.

— Больше, чем друг. Я долго ждал возможности изучить то, что между нами, и теперь я могу это сделать.

Я улыбнулся.

— Можешь.

— Ты поцелуешь меня еще раз, босс?

— Ты перестанешь называть меня так и начнешь использовать мое имя?

Его радость была просто ослепительной.

— Энсон, пожалуйста, поцелуй меня еще раз?

— А ты попробуй меня остановить.

На сей раз мы сблизились с большей уверенностью. Наше дыхание смешивалось, языки изучали эту новую связь, сердца бились в унисон.

Это было начало совершенно новой жизни для Бишопа. И для меня.

Я не питал иллюзий, что это будет легко. Двадцать лет заключения приводили к серьезным последствиям. Я это понимал, но мы разберемся.

Он больше не будет жить жизнью заключенного. Теперь Бишоп стал невиновным и свободным человеком.

Пришла пора выйти на свободу и вновь увидеть мир.

Продолжение следует…

Читайте вторую книгу, «На свободе», чтобы увидеть, как Бишоп и Энсон будут строить свои новые отношения. Это будет непросто. Бишопу придется намного тяжелее, чем они оба ожидали, когда он будет адаптироваться к жизни вне тюрьмы Полански и камеры смертника.